Обложка Нетопырь

Нетопырь

Вадим Васс

0% прочитано
Стандартный
Вадим Васс

Нетопырь

Глава 1. Пищевая цепочка

Дождь в Грязеве не пах небом.

Он пах бензином, старой кровью, которая забилась в трещины асфальта ещё в девяностые, и кислым хлебом с местного комбината — единственного, что работало в этом районе без выходных. В переулке за круглосуточной аптекой горела одна лампа. Натриевая. Оранжевая. Как глаз дохлой собаки, который забыли закрыть.

Лена Мишина, двадцать два года, студентка-медичка, возвращалась с ночной смены в приёмном покое. Она выбрала короткий путь через дворы — не потому что была смелой, а потому что устала. За смену — четыре инфаркта, один ножевой в живот и бомж, которого привезли с отморожением пальцев. Она мечтала о душе. И о сигарете. И о тишине.

Тишина кончилась, когда из-за ржавого гаража-ракушки вышли трое.

Она даже не успела испугаться по-настоящему. Страх пришёл позже — когда её ударили ладонью по лицу, не сильно, проверочно, и она упала прямо на битое стекло. Пальто задралось, колготки с треском разошлись по шву.

Один из них — самый крупный, спортик с бычьей шеей и татуировками на костяшках пальцев — повалил её на землю и процедил сквозь зубы:

— Не рыпайся, сука. Будет быстро.

Он врал. Он не собирался делать это быстро. Она догадалась по его пальцам — они не рвали, не дёргали. Они расстёгивали её пальто и трогали грудь с той же неторопливостью, с какой алкоголик разворачивает закуску перед долгожданной попойкой.

Она закричала. Крик ушёл в дождь и растворился. Ночь была длинная, а переулок — глухой. В Грязеве на крики не оборачивались. Здесь даже бездомные собаки не лаяли — просто уходили глубже в подвалы, поджимая хвосты.

Тощий, с ножом, приставил лезвие к её горлу — не глубоко, только чтобы она чувствовала холод. Его вторая рука крепко держала Лену за кисть.

— Красивая, — сказал он. — Жалко портить. Поэтому не дёргайся, и мы тебя даже не порежем. Сильно. Хех.

И в этот момент первый бандит умер.

Смерть пришла из ниоткуда.

Звук был негромкий — глухой удар, с каким мокрое полотенце бросают на бетон. На лицо Лены брызнуло горячим. Мордоворот замер. Его глаза, только что смотревшие на неё в упор — в десяти сантиметрах, не больше, — вдруг остекленели. Из уголка рта потекла слюна, смешанная с кровью.

Лена не сразу поняла, что случилось. Спортик рухнул прямо на неё — всей тушей, придавив к асфальту так, что из лёгких вышибло воздух. От него пахло перегаром, дешёвым табаком и кровью, которая хлынула из пробитого черепа. Горячие капли затекали Лене за шиворот и по щеке, она не могла отодвинуться, не могла даже дёрнуться — только смотрела.

Прямо перед её глазами, из затылка бандита торчала летучая мышь. Стальная. Хищно изогнутая. С зазубринами на крыльях. С неё капало тёмное, и капли падали на асфальт с тихим звуком, как будто шёл дождь внутри дождя.

Лена зажмурилась. Открыла глаза. Летучая мышь не исчезла. Это был не сон и не галлюцинация. Это была смерть. Самая настоящая.

Второй, смуглый — тот, что держал её за левую руку, — отпустил запястье. Лена услышала, как он вскочил. Услышала его дыхание — хриплое, испуганное. Он что-то крикнул, но слов было не разобрать.

Лена лежала, придавленная телом спортика, и видела лишь кусок неба и ботинки смуглого. Чёрные, лакированные, с тупыми носами.

С неба упала тьма.

Она спикировала бесшумно — чёрный крест на фоне серых туч. Крылья были расправлены, и в последний момент, за секунду до удара, они сложились за спиной с механическим лязгом. Существо врезалось во второго бандита обеими ногами в грудь.

Звук был такой, будто бросили мешок с сырым мясом. Хруст костей, чавканье внутренностей — и тишина. Смуглый даже не вскрикнул. Просто исчез из поля зрения, размазанный по бетону, как дерьмо под камазовским протектором.

Лена зажмурилась.

Третий, тощий заорал. Она слышала каждое слово.

— Бля-а-адь! Кто ты?! Кто ты такой?!

Лена попыталась повернуть голову, но мёртвый бандит был слишком тяжёлым. Она видела только асфальт, лужу, которая становилась всё чернее, и существо, похожее на летучую мышь. Зато она слышала всё.

— Не подходи! — голос тощего сорвался на визг. — Не подходи, сука! У меня нож! Я тебя...

Он не договорил. Раздался резкий пневматический хлопок — такой, с каким вылетает пробка из бутылки. Потом влажный чавкающий звук, и крик. Не злой, не угрожающий — удивлённый. Так кричат, когда боль ещё не дошла до мозга, но тело уже поняло: что-то вошло внутрь.

Лена услышала, как бандит упал. Не рухнул, как первый, не был раздавлен, как второй, — а именно упал, цепляясь пальцами за асфальт. Потом раздался скрежет. Что-то тащили по асфальту. Что-то тяжёлое, волочащееся, скребущее ногтями.

— Не-е-ет! — заорал бандит. — Не-е-е-ет!

Тень подтягивала его к себе. Гарпун. Она поняла это по звуку натянутого троса — тонкому, звенящему, как гитарная струна перед тем, как лопнуть.

Лена не видела существо, но чувствовала, как гаснет свет фонаря, заслонённый огромной фигурой. Слышала приближающийся скрежет троса. Тень стояла около нее, притащив с собой третьего бандита, насаженного на гарпун, как рыба на крючок. Она слышала, как тот хрипит где-то позади, в луже.

Потом Тень наклонилась. Не к ней — к трупу. Лена услышала влажный, чавкающий звук. Он выдернул летучую мышь из черепа спортика. Одним движением, без усилия, как выдёргивают топор из бревна. С металлическим щелчком она исчезла где-то на поясе.

Существо схватило труп за шиворот — одной рукой — и отшвырнуло в сторону.

Сто двадцать килограммов мёртвого мяса отлетело к стене аптеки, как пустая коробка. Ударилось о кирпичи с глухим стуком и сползло на асфальт. Лена вдруг ощутила холод — там, где только что давила туша, теперь был воздух и дождь. Она попыталась встать — ладони скользили по асфальту, липкие от чужой крови.

Она подняла глаза.

Монстр стоял над ней — огромный, чёрный, с красными точками вместо зрачков. Мрак, принявший форму человека. Или не человека. Лена не знала. В одной руке Существо держало трос, уходящий к третьему бандиту. Вторую опустило к бедру. Металлический щелчок — такой, с каким раскладывается антенна старого радио. Из крепления на поясе выдвинулась дубинка. Телескопическая, стальная. Загудела низким электрическим гулом, как трансформаторная будка.

Красные точки повернулись к бандиту.

— Смотри на неё. Она тебя запомнит на всю жизнь.

Голос был низкий, металлический. Без интонаций. Тощий заскулил, из его бедра торчал гарпун.

Лена попятилась. Колени дрожали, ладони скользили по мокрому асфальту. Она попыталась встать.

— А ты никуда не уходи.

Красные точки упёрлись в её лицо. Она замерла. Ноги перестали слушаться.

Существо повернулось к бандиту. Взяло его за волосы, приподняло голову и развернуло лицом к Лене. Затем ухватилось за крюк, торчащий из бедра, и рвануло вверх — без замаха, одним движением. Мясо чавкнуло. Бандит взвыл. Лебёдка с жужжанием смотала трос, крюк встал в гнездо с металлическим щелчком.

Дубинка в его руке тихо гудела.

— Дай руку.

Тощий не двигался. Только скулил и прижимал руку к груди.

Существо наклонилось и коснулось дубинкой его плеча — легко, почти нежно. Раздался треск. Бандита выгнуло дугой, изо рта вырвался короткий вскрик, и он рухнул обратно на асфальт, дёргаясь всем телом.

— Дай руку. Я не люблю повторять.

Тощий заплакал. Но руку протянул. Дрожащие пальцы легли на мокрый асфальт.

— Хорошо, — сказал металлический голос. — А теперь посмотри на неё.

Тощий поднял глаза на Лену. В них было всё сразу: боль, ужас, мольба, непонимание. Лена смотрела в ответ и не могла отвести взгляд.

— Вот твой приз, — сказало Существо. — Ты хотел её. Ты уже держал её в руках. Но пришёл я. Каково тебе быть проигравшим?

Бандит всхлипнул. Существо продолжало.

— Вы были сильнее. Вас было трое. Она уже была вашей. А теперь ты лежишь на асфальте и скулишь, как пёс. Почему?

— Ты хотел её лапать этими руками, — произнёс металлический голос. — Теперь они тебе не понадобятся.

Дубинка опустилась. Не замах — короткое, точное касание. Пальцы тощего хрустнули все разом, как пересохший хворост под сапогом. Он взвыл.

Дубинка поднялась и опустилась снова. На этот раз — на запястье. Хруст был громче, с влажным отзвуком. Предплечье. Локоть. Ключица.

Лена видела, как дубинка поднимается и опускается, и каждый раз — новый хруст, новый крик. Пока тощий не затих — просто лежал и хрипел, пуская пузыри из разбитого рта.

Существо выпрямилось. Убрало дубинку в крепление на бедре. Наклонилось, взяло бандита за волосы и приподняло его голову.

— Жить будешь, — сказал металлический голос. – И помнить.

Он опустил голову бандита в лужу. Медленно. Как будто клал вещь на место. Лицо ушло под воду. Бандит сопел. Вода стала розовой, потом красной. Пузыри поднимались на поверхность и лопались.

Лена сидела на асфальте, прижимая к груди испачканное пальто, и смотрела на человека в чёрном костюме. На его руки в крови. На его шлем, похожий на морду зверя. На красные точки, которые горели тускло, почти лениво.

Он протянул ей руку.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

Лена смотрела на металлические пальцы и не двигалась. Только что этими же руками он ломал кости. Страх сидел в ней глубже, чем благодарность. Гораздо глубже.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал металлический голос.

Она не поверила. Но руку взяла.

Хватка была жёсткой, но не болезненной. Он поднял её легко, как пушинку, и поставил на ноги. На мгновение они оказались лицом к лицу — настолько близко, что она увидела то, чего не замечала раньше.

В свете натриевой лампы шлем перестал быть просто мордой зверя. Она разглядела стыки пластин, матовое покрытие, красные точки зрачков. А под шлемом — подбородок. И губы. Человеческие. Плотно сжатые, но живые. Уголки губ были видны, и в них не было ни злобы, ни ярости. Только спокойствие. Такое, какое бывает у хирурга перед операцией.

Это было страшнее, чем если бы он скалился. Гораздо страшнее.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он. — Здесь небезопасно.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Крылья за спиной вдруг разошлись и снова сложились — резко, с механическим лязгом. Лена вздрогнула. Она не понимала, что это было: демонстрация силы, нервный тик механизма или что-то ещё. Но спрашивать не стала. Она пошла за ним. Не потому что доверяла. Потому что боялась остаться одна в этом переулке ещё больше, чем идти с ним.

Машина ждала в проулке за хлебозаводом.

Лена не разбиралась в машинах. Её подруги — те, что охотились за редкими в Грязеве богатыми женихами, — спорили до хрипоты о Бэхах и Мерседесах, но для неё это был просто шум. Она запомнила только одно: Audi, кажется, с четырьмя кольцами. Всё остальное сливалось в сплошной поток колёс и фар.

То, что стояло в проулке, не было похоже ни на что из рассказов подруг. Ни колец, ни звёзд, ни прочей атрибутики. Чёрная, матовая, без единой эмблемы — не машина, а бронированная капсула на колёсах. Скорее военная техника, чем гражданский автомобиль. Двигатель урчал низко, утробно, как большой сытый зверь. Фары не горели.

Лена замедлила шаг.

— Садись, — сказал он.

Дверь мягко ушла вверх. Из салона пахнуло теплом, кожей и чем-то сладковатым, почти приторным — как в больничном морге, когда привозят свежего. Внутри горел красный аварийный диод.

Она села. Он — следом. Дверь опустилась, отсекая дождь. И только тогда Лена заметила: водительское кресло было пустым. Машина тронулась сама.

— Кто ведёт? — спросила она шёпотом.

— Никто, — сказал он.

В салоне было тепло. И очень тихо. Только урчание двигателя, едва слышное. Машина тронулась плавно, как поезд. Лена смотрела на пустое водительское кресло и пыталась осознать. Беспилотник. Если у него есть крылья, то есть и беспилотник. Это даже не удивляло. Адреналин схлынул. Она начала дрожать.

Он снял шлем.

Медленно. Сначала ослабил замки, потом стянул его и положил на соседнее сиденье.

Затем так же неторопливо стянул зубами застёжку на запястье и снял левую перчатку, потом правую. Броня на пальцах была матово-чёрной, а под ней — обычная мужская ладонь, тёплая и сухая.

В красном свете она увидела лицо.

Мужское. Взрослое. Жёсткое. Черты знакомые — слишком знакомые, чтобы быть правдой. Она видела это лицо в новостях, на билбордах, на обложках журналов. Борис Зимин. Глава «Зимин-Холдинга». Меценат. Филантроп. Человек, который построил половину города и скупил вторую.

— Господи... — прошептала она.

Он смотрел на неё. Его глаза — тёмные, почти чёрные, с тяжёлыми веками — не улыбались. Но и не были злыми. Он смотрел на неё так, как смотрят на что-то интересное. Как на экспонат. Как на бабочку под стеклом.

— Вы — это он?.. Это всё... вы?..

— Я, — сказал он просто.

И улыбнулся. Не губами. Чем-то внутри. Она не поняла, как прочитала эту улыбку, но прочитала. Это была улыбка сытости. Сытости, которая ещё не наступила, но уже близко.

— Я никому не скажу, — быстро заговорила Лена. — Я понимаю. Вы... вы скрываетесь. Вы помогаете людям. Я никому. Клянусь.

— Конечно, — сказал он. — Но помощь не бывает бесплатной.

Его рука легла ей на затылок. Ладонь была тёплой, почти ласковой. Он гладил её по голове, как ребёнка. Как котёнка. А потом пальцы сжались — не сильно, но властно. Так не гладят. Так держат.

— Ты умная девочка. Сдавала биологию. Значит, знаешь про пищевые цепочки.

Он надавил на плечо, и Лена соскользнула с сиденья на колени, лицом к его бёдрам. Пространства между сиденьями хватило ровно на то, чтобы стоять на четвереньках, упираясь ладонями в коврик.

– Внизу — корм. Бомжи, алкаши, работяги с инфарктами. Ты видишь их каждую смену. И ты — одна из них.

— Нет... пожалуйста... не это...

— Именно это, — отрезал он.

Машина набрала скорость.

Дождь барабанил по крыше. Молния на его тяжелых брюках с плотными накладками резко, зло зазвенела, уходя вниз.

Его член — в полумраке он показался ей неестественно большим, орудийным — возник прямо перед её лицом. Запах мужского тела, резкий, с примесью пота, ударил в ноздри.

— Открой рот.

Она сжала губы. Тогда его пальцы на затылке нажали на какие-то точки — не сильно, но точно, — и челюсть разжалась сама от резкой вспышки боли. Этого хватило. Он вошёл.

Вкус был солёный, кожаный, живой. Лена замычала, пытаясь отстраниться, но его рука на затылке превратилась в капкан. Он не толкался глубоко — пока. Он просто держал его у неё во рту, давая прочувствовать свою беспомощность. Свободной рукой он убрал прядь волос с её лица — почти нежно.

— Смотри в глаза, — приказал он. — Вот так. Умница.

И начал двигаться. Медленно, ритмично. Входя до середины и выходя, он не пытался пробить горло — он хотел другого. Он хотел видеть её слёзы, её расширенные зрачки в красном свете, её растянутые вокруг него губы. Унижение, а не травма. Сломанная психика, а не сломанная челюсть.

– Над травой — скотина. Мелкие чиновники, бизнесмены, менты, которые думают, что они хищники, потому что жрут. Но они просто травоядные.

Он вышел почти полностью и скользнул обратно — медленно, давая прочувствовать. Голос оставался ровным, лекторским.

– А скотину жрут настоящие хищники. Те, у кого зубы. Бандиты, политиканы — любой, кто берёт силой. Они не просят. Берут.

Он чуть ускорился. Её скулы сводило, по подбородку текла слюна, смешанная со слезами.

— Но даже хищник — не вершина. Потому что есть тот, кто стоит над схваткой. Тот, кто создает правила. Тот, кто решает, кого наградить, а кого — в лужу мордой. И с него никто не спрашивает.

Он надавил сильнее, и член скользнул глубже, почти до горла. Рвотный рефлекс сжал ей глотку, она закашлялась, захлёбываясь. Он тут же вышел, оставляя влажную дорожку на её щеке, и посмотрел сверху вниз — изучающе, как на лабораторный образец.

— Ты не способна что-то чувствовать, кроме рефлексов.

Он вытер большим пальцем слезу с её щеки и слизнул влагу с пальца.

— Продолжай. Покажи, как ты умеешь благодарить.

Она не сопротивлялась. Страх и шок сломали волю. Она подчинилась. Он откинулся на сиденье и выдохнул — сыто, довольно, — по-хозяйски поглаживая её по голове, как котёнка.

— Вот так. Хорошая девочка. Быстро усвоила своё место.

Он наблюдал за процессом с минуту, а потом резко поднял за волосы и бросил на сиденье. Лена упала на спину, пальто распахнулось. Одна его рука легла на горло — не сжимать, контролировать. Большой палец лёг на яремную впадину, чувствуя пульс. Как у птицы. Как у мыши.

Вторая рука скользнула по бедру, туда, где порванные колготки открывали голую кожу. Пальцы двигались медленно, огладили бедро, поднялись выше, к резинке трусиков — простых, хлопковых, белых, — и замерли.

— Сегодня я тебя вырвал из пасти хищников. Сегодня твоя смерть отменяется. Взамен ты утоляешь мой голод. Всё честно. Пищевая цепочка. Биология.

Рывок. Ткань лопнула с влажным треском. Обрывок остался в его пальцах. Он поднёс его к лицу и вдохнул — демонстративно, глубоко, чтобы она видела.

— Это моё. Заслуженно.

Отбросил тряпицу в темноту. Лена упёрлась ладонями в его грудь — бесполезно, как в бетонную стену. Он поймал оба запястья одной рукой и зафиксировал над головой, прижав к спинке сиденья. Она оказалась распятой — колени разведены, пальто распахнуто, блузка наполовину выдрана.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она зажмурилась. Он сжал запястья до боли в суставах, и она открыла глаза. В красном полумраке его лицо казалось маской. Тяжёлые веки, тонкий шрам над левой бровью, и улыбка. Сытая, предвкушающая.

Борис вошёл в неё одним движением — не резким, но неумолимым. Она вскрикнула. Он замер внутри, давая прочувствовать каждый миллиметр. Там было сухо, только страх и холод с улицы, но он не ждал. Начал двигаться — медленно, вращая бёдрами, выходя почти полностью и возвращаясь глубже. Её тело отвечало помимо воли: сначала болью, потом — влажным, предательским чавканьем.

— Больно? — спросил он голосом врача.

— Да...

— Хорошо. Запомни эту боль. Это твоя плата за то, что тебя не съели хищники.

Он ускорился. Ритм стал механическим, как у сервоприводов его крыльев. Её затылок бился о подголовник. Красный свет мерцал в такт движению. В какой-то момент он отпустил её руки, чтобы взять за подбородок, заставить смотреть в глаза. Её ладони упали, она вцепилась в его плечи, царапая ногтями композитную броню.

— Хочешь, чтобы я остановился? — спросил он.

Она кивнула, задыхаясь.

— А вот это враньё. Потому что твоё тело уже осознало своё место в цепочке. Оно откликается. Оно принимает хозяина.

Он качнул бёдрами так, что внутри неё что-то сжалось, и по позвоночнику пробежала непрошеная, животная волна удовольствия. Мышцы спазмировались. Он почувствовал это и издал низкий горловой звук — почти мурлыканье.

— Вот так. Видишь? Даже трава тянется к солнцу. А твоё солнце — я.

Он сменил угол, и каждое движение било в одну точку — ту самую, о которой она знала из учебников, но никогда не испытывала вот так, против воли. Тело предало её окончательно. Она не кричала — стонала, сжимая бёдра вокруг его талии, и ненавидела себя за каждый стон.

Он наклонился и поцеловал её в висок — нежно, почти целомудренно, — не прекращая жёстких, глубоких толчков.

— Это не твоя вина. Это естественная физиологическая реакция на присутствие высшего. Не сопротивляйся.

И он кончил. Не ускоряясь, не ломая ритм — замер глубоко внутри и издал долгий выдох, почти стон. Она почувствовала, как он пульсирует в ней, как растекается горячая влага, и её тело ответило последней судорогой — слепым, белым, пустым оргазмом. Спазм выжал из неё сдавленный крик, который тут же утонул в звукоизоляции салона.

Несколько секунд тишины. Только дыхание. Два дыхания — одно спокойное, второе рваное, с подвываниями.

Он вышел из неё, не пряча взгляда. Лена осталась лежать, раскинув ноги, в разорванном пальто, с разводами крови и спермы на внутренней стороне бёдер. В красном свете это выглядело почти эстетично. Он деловито застегнул штаны, поправил ремень. Затем взял её за подбородок, повернул лицо к себе.

— Ты не скажешь никому, — произнёс он всё тем же низким, интимным голосом. — Не потому что боишься. А потому что стыдно. Стыдно, что ты кончила. Стыдно, что твоё тело поняло иерархию раньше, чем твой мозг. Я знаю. Я всегда знаю.

Она молчала.

Борис надел перчатки — снова подцепив зубами фиксатор, — потом шлем. Красные точки ожили. Салон наполнился механическим шипением сервоприводов.

— Маршрут завершён, — произнёс механический голос из динамиков. — Конечная остановка: Кораблестроителей, семнадцать. Квартира сто двенадцать. Хорошей ночи, Елена.

Лена лежала на сиденье, не в силах пошевелиться. Слова автопилота дошли до неё с задержкой — как звук проходит через воду. Кораблестроителей. Семнадцать. Её адрес. Она не называла его. Она вообще ничего не говорила — ни когда садилась в машину, ни когда сидела на коленях с членом во рту. Она только мычала, плакала и просила перестать.

Откуда он знает?

Машина плавно остановилась. Дверь ушла вверх. В салон ворвался дождь — холодный, пахнущий бензином и мокрым бетоном. За пеленой угадывались серые контуры её панельной девятиэтажки. Её дом.

Борис не дал ей додумать. Он взял её за шкирку и толкнул наружу. Лена выпала на мокрый асфальт, ударившись коленями и ладонями. Дверь закрылась сразу же, отсекая красный свет салона. Машина тронулась беззвучно и через секунду растворилась в дожде.

Лена осталась стоять на четвереньках у подъезда. Двор был пуст. Только дождь и редкие автомобили вдали. Она попыталась встать — ноги не держали. Тогда она просто села на асфальт, привалившись спиной к холодной стене, и подтянула колени к груди. Грязное окровавленное пальто не грело.

Глава 2. В логове

Борис откинулся на сиденье. В салоне пахло кожей, озоном от разряда дубинки и — совсем чуть-чуть — женским страхом. Этот запах он любил больше всего. Не пот, не духи, а именно страх. Тонкий, острый, как скальпель.

Трое оказались никем. Пустышки с ножами. Мясо, возомнившее себя хищниками. Иерархия подтверждена эмпирически: он — высшая особь, единственная на этом участке. Девочка — другое дело. Её организм считал присутствие высшего быстрее, чем разум успел выставить блок. Самка попыталась приспособиться, обслужить. Инстинкт. Чистая биология.

Он был удовлетворён полностью. Не то что с моделями из «Грязев-Моделс» — те раздвигали ноги, едва заслышав его фамилию. Там не было охоты. Там были контракты, игра и искусственная покорность. А здесь, в машине, пахло настоящим. Дождём, сексом и страхом. Хорошая ночь.

Его бронекапсула мягко глотала километры. Автопилот вёл машину по маршруту, который прокладывала «Сова 2.0», — не кратчайшему, а самому слепому. Ни одного поста ДПС. Ни одного экипажа. Ни одной случайной встречи.

Машина пересекла вторую кольцевую автодорогу — невидимую границу между Серой и Зелёной зонами.

Серая осталась позади. Панельные девятиэтажки с погасшими окнами, ржавые гаражи, пивные, где ещё гудели редкие голоса. Здесь жили те, кого Зимин не считал за полноценных особей. Через месяц, когда «Грязмаш» встанет окончательно, иерархия в Серой зоне изменится. Появятся новые хищники. Настоящие голодные.

Зелёная встретила чистотой и тишиной. Широкие улицы, фонари через каждые десять метров, отремонтированные фасады. Здесь жили свои. Директора заводов, которые ещё работали. Топ-менеджеры «Зимин-Пром-Строя» — те, кто осваивал городской бюджет через тендеры и знал, сколько тел покоится в фундаментах новых ЖК. Руководители «Зимин-Инвеста», загнавшие половину Серой зоны в кредитную кабалу. Главы его транспортных, сырьевых и информационных активов. Те, кого Зимин лично поднял из грязи и кому в любой момент мог напомнить, откуда они вышли.

Зелёная зона охранялась частной службой безопасности холдинга — никаких муниципальных патрулей. Камеры «Безопасного города» висели на каждом столбе, но именно здесь они были самыми бесполезными.

Нейросеть «Сова 2.0» работала беззвучно. Именно она считала данные с телефона Лены Мишиной и проложила маршрут до её дома.

Сейчас «Сова» сканировала маршрут в реальном времени.

Она видела все камеры на пути следования и по очереди отправляла им циклический стоп-кадр. Если бы кто-то сейчас сидел в диспетчерской УВД, он увидел бы, как одно изображение за другим застывает на пять секунд, а потом догоняет реальность. Но никто не сидел. Ночной диспетчер пил чай и смотрел порно с телефона.

Машина свернула с освещённого проспекта в тихий переулок, опоясывающий особняк Зиминых с тыльной стороны. Глухой кирпичный забор. Ржавый контейнер для мусора. Разбитый фонарь, который не горел никогда. Если бы случайный прохожий забрёл сюда — что само по себе было немыслимо в Зелёной зоне, где чужаков вычисляли за минуту, — он не увидел бы ничего интересного. Тупик. Лужа. Тишина.

Под колёсами бронекапсулы асфальт был не совсем асфальтом. Это была бетонная плита, замаскированная под дорожное покрытие. Трещины, выбоины, даже искусственная лужа с вечной водой — всё было фальшивым. Плита весила пятнадцать тонн и управлялась гидравликой, спрятанной в подземной шахте.

Гидравлика сработала бесшумно. Плита вместе с машиной и лужей на ней ушла вниз — медленно, плавно. Секунда — и проулок снова стал тупиком. Фонарь не горел. Вода в луже даже не пошла рябью.

В бетонной шахте зажёгся красный свет. Плита встала в пазы с глухим стуком. Наверху она была дорогой, здесь — потолком. Капсула скатилась по пандусу в основной отсек бункера. Вентиляция загудела, выравнивая давление.

В красном полумраке, у верстака, Афанасий чистил пистолет.

Он не обернулся на звук въезжающей машины — узнал её по дыханию гидравлики. За десять лет в этом бункере он выучил каждый звук: как шуршит пандус, как шипит вентиляция, как щёлкают замки брони, когда хозяин возвращается с охоты.

Бронекапсула замерла в центре бункера. Двигатель стих. Борис вышел — матово-чёрный силуэт в красном свете, влажный от дождя и чужой крови. Шлем он снял ещё в машине и теперь держал под мышкой, как мотоциклетный. Лицо было спокойным, почти расслабленным.

— Как погулял? — спросил Афанасий, не поднимая головы. Шомпол ходил в стволе с тихим металлическим шорохом. Перед ним на промасленной ветоши лежал разобранный ПМ: рамка, затвор, возвратная пружина, ствол, магазин — всё разложено в строгом порядке, как хирургические инструменты.

— Трое, — сказал Борис. — Двое в ноль. Третий — в минус, но дышит. Насильники. Мой город стал чище.

— Что с жертвой? — спросил Афанасий, не глядя.

Он отложил шомпол, взял ветошь, протёр ствол изнутри. Затем осмотрел его на свет — не осталось ли масла. Ствол был чистый, матово-серый. Он отложил его и взялся за рамку.

— Отвёз домой, — тихо сказал Борис.

Он отстегнул пояс со снаряжением и положил на верстак — тяжело, с металлическим лязгом. Гарпунная лебёдка, четыре метательных когтя в подсумках, телескопическая электродубинка в креплении. Вся сталь в крови и чём-то ещё.

— В целости? — Афанасий вставил ствол в рамку, накинул возвратную пружину, передёрнул затвор — привычным движением, не глядя. Затвор встал на место с сухим щелчком.

— Разумеется, — сухо ответил Борис.

Афанасий отложил собранный ПМ и поднялся. Подошёл к верстаку, взял дубинку, осмотрел под лампой. На конце — запёкшаяся кровь и что-то похожее на фрагмент ногтя.

— Это не её, — тихо сказал Борис. — Я взял своё. По согласию. — Его голос дрогнул, будто у школьника, что оправдывается перед строгим отцом. — Она отблагодарила за спасение, и всё.

Афанасий замер. Положил дубинку. Развернулся к Борису всем корпусом — тяжело, как разворачивается башня старого танка.

— Маску не снимал, надеюсь?

— Она будет молчать...

— Борис! — Афанасий впервые повысил голос. — Мы же говорили об этом. Я не хочу закапывать молодых девок в лесу, которые начнут трепать языком. Я насмотрелся в девяностые этого.

Он помолчал. Потом взял метательный коготь с верстака, поднёс к лампе. Зазубрина.

— Зачем снял маску? Ты же знаешь, чем рискуешь.

— Я велел «Сове» следить за ней. — Борис говорил всё тише. — Мне нужно это.

— Иначе что? У тебя не встанет член?

Повисла тишина — долгая, вязкая, как красный свет. Борис опустился на стул у верстака. Закрыл лицо рукой. Плечи дрогнули — раз, другой. Он не хотел, чтобы Афанасий увидел его таким, и молчал. Просто сидел, закрыв лицо, как маленький мальчик, который разбил вазу и не знает, как объяснить, зачем он это сделал.

Афанасий смотрел на него минуту. Потом отложил коготь, подошёл и сел рядом — не вплотную, но на расстоянии вытянутой руки.

— Всё нормально. — Его голос стал тише, мягче. — Всё нормально, сынок.

Он положил руку Борису на плечо. Тяжёлую, сухую, в въевшейся смазке.

— Ты не сломан. Ты просто другой. Я понял это ещё тогда, когда тебе было восемь. Ты стоял над телами родителей и не плакал. Ты не плакал тогда — поплачь сейчас.

Борис не ответил. Но плечи перестали дрожать.

Афанасий убрал руку, встал и вернулся к верстаку. Взял коготь, зажал в тиски, включил алмазный круг. Тишина наполнилась высоким воем инструмента.

И пока круг снимал микроны с вольфрамовой кромки, Афанасий вдруг вспомнил другую ночь. Другого мальчишку, которого тошнило после первого боя.

Кунар, 1985-й.

В разведгруппе из восьми человек он был единственным офицером. Остальные — пацаны. Срочники. Двое из них даже не брились.

После короткого огневого контакта мальчик с позывным Чиж сидел на корточках у глинобитного дувала и блевал в пыль. Рядом лежал убитый душман. Первый в его жизни убитый. Чиж не целился — он просто выпустил очередь на шорох и попал. Худая фигура в чалме лежала неестественно вывернувшись, из простреленной шеи толчками выходила кровь.

Афанасий подошёл и сел рядом. Не близко, но на расстоянии вытянутой руки. Рука легла Чижу на плечо. Тяжёлая, в песке и мазуте. Чиж вздрогнул, но не обернулся — просто продолжал смотреть на убитого, часто и рвано дыша. Афанасий молчал минуту. Потом сказал негромко, ровно, без всякой интонации:

— Всё нормально. Всё нормально, сынок. Завалил и завалил. Ты не сломан. Ты просто первый раз.

Чиж всхлипнул. Афанасий так и сидел рядом, пока пацан не вытер рот рукавом и не встал. Потом кивнул на тело:

— Запомни его лицо. Потому что теперь он всегда будет с тобой. И когда станет тяжело, просто скажи себе: я не сломан. Я здесь, а он нет.

Он поднялся и пошёл вдоль дувала, не оборачиваясь. Чиж посмотрел на убитого ещё раз, потом взял автомат и двинулся за Афанасием.

Сейчас, спустя тридцать пять лет, старик стоял у верстака и слушал вой алмазного круга. В тисках был зажат карбид вольфрамовый метательный коготь.

— Я не сломан, — произнёс Борис в пустоту за его спиной.

Афанасий не обернулся. Только чуть плотнее сжал рукоять тисков. Затем выключил станок.

Алмазный круг стих. Он снял коготь с тисков, провёл подушечкой пальца по кромке — чисто, без зазубрин. Отложил его к остальным, вытер руки ветошью и повернулся к Борису.

— Завтра в девять важная встреча, — сказал он. — Мэр, начальник УВД, главред. Повестка — «Грязмаш», мигранты, медийка. Ты нужен свежим.

Борис сидел на стуле, откинувшись к стене. Глаза закрыты. Лицо всё ещё влажное.

— Пусть секретарша перенесёт на одиннадцать, — сказал он, не открывая глаз. — Подождут.

Афанасий кивнул. Он не спорил с такими распоряжениями. Если хозяин сказал «подождут» — значит, подождут.

— Иди отдыхай, — добавил он. — Костюм бросай прямо здесь, я сам разберу.

Борис поднялся. Снял тяжёлую сбрую передового экспериментального боевого комплекта «Стрикс». Молча. Дошёл до лестницы, ведущей из бункера в особняк, и стал подниматься — медленно, тяжело, как человек, который только что сбросил с плеч броню, но ещё чувствует её вес.

Спальня Бориса была огромной, почти пустой. Кровать, тумбочка, встроенный шкаф, панорамное окно, задёрнутое плотными шторами. Никаких картин, никаких фотографий. Только белые стены и тишина.

Он проснулся без будильника — в восемь ноль-ноль. Встал. Накинул халат. Спустился в цокольный этаж, где располагался тренировочный зал.

Зал был звукоизолирован и освещён холодным белым светом. По кругу стояли пять манекенов — не боксёрские груши, а полноростовые антропоморфные тренажёры на гидравлических платформах. Каждый имитировал противника: скорость, траекторию удара, сопротивление корпуса. Разработка «АрмТеха». Серийный образец для спецподразделений. У Бориса — пятый уровень сложности, максимальный.

Он встал в центр круга. Манекены ожили — плавно, бесшумно. Первый пошёл слева, целясь в голову. Борис ушёл вниз, пробил в корпус, тут же развернулся к второму. Серия — локоть, колено, прямой в голову. Третий манекен атаковал с двух рук, Борис блокировал, контратаковал. Четвёртый. Пятый.

Он двигался без музыки, без эмоций. Только дыхание — ровное, размеренное. Через десять минут последний манекен дрогнул, дёрнулся и замер с вывернутым плечевым шарниром — гидравлика не выдержала серии прямых ударов. На дисплее загорелся красный индикатор: «Неисправность спарринг-дрона №4».

Борис вытер лицо полотенцем и нажал кнопку селектора.

— Афанасий, манекен номер четыре сдох. Закажи новый привод.

— Понял, — раздалось из динамика.

Борис поднялся в ванную. Душ. Горячая вода смыла пот. Потом — холодная, на минуту, чтобы сосуды сузились, а мысли прояснились. Он вышел, вытерся, встал перед зеркалом.

На полке — ровный ряд баночек. Очищающая маска. Увлажняющий крем. Сыворотка для век. Борис наносил всё это методично, не пропуская ни одного этапа. Лицо — его главный актив. Днём оно должно выглядеть безупречно. Никаких следов бессонной ночи. Никаких теней под глазами. Только холодная уверенность человека, которому принадлежит город.

Он нанёс маску тонким слоем, избегая области вокруг глаз. Застыл перед зеркалом. Белое лицо без выражения. Как гипсовая маска. Как второй шлем.

Через пятнадцать минут он смыл состав, промокнул лицо полотенцем и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел Борис Зимин. Миллиардер. Филантроп. Хозяин Грязева.

Он улыбнулся. Отражение улыбнулось в ответ.

Борис опоздал на двадцать минут, никто не возмутился. Мэр — грузный, потный, с одышкой — отложил телефон, на котором резался в пасьянс. Начальник УВД — седой, подтянутый, с лицом человека, который давно не различает закон и приказ, — выпрямился в кресле. Главред «Грязев-ТВ» — лысый, в очках, нервный — поправил галстук. Юрист холдинга — молодой, холёный, с дипломом Лондонской школы экономики — открыл ноутбук.

Они ждали двадцать минут. Если бы потребовалось, ждали бы и два часа.

Борис сел во главе стола. Белая рубашка, рукава закатаны до локтя, запонки — серебро без гравировки. Лицо свежее, без единой тени под глазами. Никаких следов ночной охоты. Только лёгкий запах дорогого крема для век.

Перед ним лежали три папки: красная, синяя, чёрная.

— Начнём, — сказал он.

Юрист, сидевший слева, потянулся к красной.

— Разрешите, Борис Тимофеевич. «Грязмаш». Тракторный завод. Решение арбитража получено. Предприятие признано банкротом. Оборудование частично реализовано, частично — на лом. Земельный участок переведён в категорию жилой застройки. Проект ЖК «Зимин-Палас» утверждён. Первая очередь — через восемь месяцев.

— Первая очередь, — уточнил Борис, — это два корпуса из шести. Сдадим — заселим, дальше будем строить на деньги дольщиков. Что с рабочими?

— Тысяча двести человек. Уведомлены. Задолженность по зарплате — три месяца, — начал юрист. — По закону о банкротстве...

— Короче, — перебил Борис.

— Выплаты не предусмотрены. Активов хватит только на судебные издержки и залоговых кредиторов. До рабочих очередь не дойдёт.

Борис кивнул.

— У проходной митингуют, — добавил начальник УВД. — Человек сто. Пока тихо, но сегодня может полыхнуть.

— Так не дайте полыхнуть, — сказал Борис. — У вас есть ОМОН. Без жертв. Просто дубинки и автозаки. Зачинщиков — в ИВС на трое суток. Этого хватит.

— Понял.

Борис перевёл взгляд на главреда.

— А вы подадите это так: Борис Тимофеевич Зимин боролся за завод до последнего. Инвестировал, искал рынки сбыта. Не окупилось. Трактора больше не нужны. Нужны рабочие руки на стройке. Так что уволенные пусть не митингуют, а идут на стройплощадку «Зимин-Палас». Там как раз нужны люди.

Главред закивал, делая пометки в блокноте.

Борис открыл синюю папку.

— Миграция, господин Дюмин?

Мэр вздрогнул, услышав свою фамилию.

— Квоты подписаны, Борис Тимофеевич. Пять тысяч. Узбекистан, Таджикистан, Киргизия. Первый эшелон — через две недели.

— Где селим?

— Общежития бывшего «Грязмаша». Они на балансе холдинга.

— Это где? — спросил Борис, хотя знал ответ. Ему нужно было, чтобы услышали остальные.

— В Красной зоне. За третьим кольцом, у реки.

— Отлично. Охрана?

Начальник УВД кашлянул.

— Патрулирование усилим, но в Красную зону без ОМОНа соваться — сами понимаете. Там и сейчас неспокойно. А с пятью тысячами мигрантов будет ещё...

— Евгений Алексеевич, — перебил Борис. Голос стал тише, но жёстче. — Вы что так распереживались? Ваша дочь гуляет ночами по красной зоне? Мигранты обходятся нам на двадцать пять процентов дешевле местных. Благодаря им поддерживается низкий спрос на рабочую силу, что выгодно для всего бизнеса города. Ваша задача — делать так, чтобы они работали, а не резали местных. Ловите, сажайте, депортируйте. Это лучше, нежели ваши сотрудники окончательно обрастут жиром от безделья.

Начальник УВД замялся и кивнул.

— Теперь медийка, — сказал Борис, поворачиваясь к главреду.

Главред поправил очки.

— Борис Тимофеевич, в городе множатся слухи. О линчевателе. В соцсетях его называют Нетопырём. Пишут, что он убивает бандитов, что полиция бездействует, а он — народный мститель. Стоит ли нам об этом писать?

— Пишите.

— В каком ключе?

— В положительном. Формируйте образ героя. Пусть даже его нет — город должен верить, что есть кто-то, кто наведёт порядок, пока полиция бессильна. Пусть лучше люди верят в Нетопыря, чем требуют отставки начальника УВД.

— Понял, — сказал главред. — А про инцидент у аптеки? Сегодня ночью двое убитых, один в коме.

— Как возмездие. Не убийство. Возмездие. Пусть обыватель гордится, что в его городе появился такой персонаж.

Борис закрыл синюю папку и открыл чёрную. В ней лежал один лист. Он пробежал его глазами, и его взгляд задержался на одной из фамилий.

— Гордин Андрей, — прочитал он вслух. — Кто это?

— Задержан на митинге, — ответил начальник УВД. — Организатор. Бывший наладчик «Грязмаша».

— Гордин Дмитрий... — Борис перевёл взгляд ниже. — Капитан уголовного розыска. Родственник?

— Брат.

— Значит, вот как. — Он отложил лист. — За обоими присмотреть. Капитан Го́рдин — принципиальный мент, судя по сводкам. Редкий зверь для наших мест. Узнайте, где слабое место. У каждого есть дочь, жена, долги. Найдите.

— Уже работаем.

Борис закрыл папку и обвёл взглядом присутствующих.

— Все свободны. Федор Леонидович, задержитесь.

Трое вышли. Мэр остался. Он сидел, перебирая пальцами, и потел.

— Ты нервничаешь, — сказал Борис. — Зря. Всё под контролем. Митинги подавят. Мигранты заедут. ЖК построят. Твоя задача — не дёргаться и не слать панических докладов в Москву. В Москве свои проблемы, им не до Грязева. И мы сделаем так, чтобы им и дальше было не до него. Твоя дочь, кстати, поступила в МГИМО?

— Нет пока...

— Поступит. Я договорился. Твой сын получит должность в «Зимин-Инвесте». Не клерком — руководителем. С окладом и перспективой. — Борис сделал паузу и посмотрел мэру прямо в глаза. — Просто делай свою работу. И помни: Москва — далеко. А я — здесь.

Мэр кивнул, проглотил комок и вышел.

Борис остался один. Он подошёл к панорамному окну и посмотрел на город. Серый, мокрый, лежащий под ним, как раскрытая карта.

Ближе всего, сразу за первым кольцом, темнел остов «Грязмаша» — мёртвые цеха, ржавые трубы, пустые проходные. Через восемь месяцев здесь встанут стеклянные корпуса «Зимин-Паласа», и Зелёная зона шагнёт ещё на квартал вперёд.

Дальше, к второму кольцу, тянулась Серая зона — панельные девятиэтажки, пустые дворы. Люди там либо спали после ночной смены, либо не видели смысла просыпаться.

За вторым кольцом, в Красной зоне, дымили трубы ТЭЦ. Там, среди промки и общаг, прятались островки частного сектора — сады, финские домики, гаражи. Место, где каждая община жила по своим законам. Ни одной камеры.

Через месяц мигранты заселятся в общаги Грязмаша. Пять тысяч. Четырем тысячам просто физически не хватит работы на стройке. Они столкнутся с местными — такими же безработными и потерявшими надежду.

И котёл закипит. Из него полезут настоящие хищники: отчаянные, голодные, злые. Вот тогда и начнётся охота.

Глава 3. Излом

Утро у проходной «Грязмаша» было под стать городу — серое, промозглое, с низким небом, обещавшим то ли дождь, то ли мокрый снег. Заводские корпуса молчали. Стёкла в окнах заводоуправления были целы, но свет не горел. Ржавые ворота цехов заперты. Над проходной висела выцветшая табличка: «Грязмаш. Основан в 1934 году». Ниже кто-то приписал красным баллончиком: «Убит в 2020-м».

Андрей Гордин стоял на перевёрнутом ящике из-под болванок. Сорок пять лет. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта. Кончики пальцев в несмываемой технической грязи наладчика с двадцатилетним стажем. Старая куртка нараспашку — ему было жарко от злости. Перед ним колыхалась толпа в полторы сотни человек. Заводчане в потёртых пуховиках и вязаных шапках, несколько пенсионеров с советскими орденами на лацканах. Плакаты: «ВЕРНИТЕ ЗАВОД», «ЗИМИН — ВОР», «МЫ НЕ БЫДЛО». Последний — коряво, красной краской на обрывке обоев.

— Они сказали: Нерентабельно! — кричал Андрей, и голос его срывался на хрип. — А кто его таким сделал? Этот завод восемьдесят пять лет кормил город! Он поднял арматурный, поднял АрмТех, он дал работу нашим отцам и дедам! Зимин-Инвест закредитовывал завод и жирел! Мы пахали, а они только выжимали соки — ни одного нового станка с девяносто второго года! А теперь, когда трактора семидесятых стали не нужны агрохолдингам, когда старые линии не выдают ни скорости, ни качества, — нас списывают в утиль?! Двадцать лет я здесь! И я должен сыну сказать, что его отец — мусор?

Толпа загудела. Кто-то свистнул. Кто-то поднял плакат выше.

В полусотне метров, под козырьком бывшей заводской аптеки, стояла Виктория Вельская. Блондинка, но не натуральная — цвет слишком ровный, слишком пепельный. Ресницы наращённые, губы тронуты филлером — не чрезмерно, но заметно. Ногти — длинные, миндалевидные, бледно-розовые. Ухоженная. Она недотягивала до дамочек из «Грязев-моделс», которых Зимин выписывал на приёмы и в сауну. Тем природа дала идеальные пропорции, а ей — амбиции. Виктории было около тридцати, но выглядела она моложе — спасибо косметологу и отсутствию детей.

Она стояла, сунув одну руку в карман длинного тренча, а второй сжимая диктофон. Рядом топтался оператор — парень в мятом пуховике, с камерой на плече. Уши у него покраснели от холода, он переминался с ноги на ногу.

Виктория скользнула взглядом по толпе и коротко бросила:

— Снимай лица. Крупно. Вон того, на ящике. Общий не бери.

— Понял, — буркнул оператор, поднимая камеру.

Андрей на ящике снова взмахнул рукой. Виктория подалась вперёд.

— Сейчас, лови момент! Лицо, руки, эмоции. И плакаты — «Зимин — вор», и вон того быдлана. Крупно плакат, потом лицо.

Она поднесла диктофон ближе к губам и заговорила в него — негромко, но чётко, репетируя закадр:

— Группа радикально настроенных лиц устроила несанкционированную акцию у проходной тракторного завода. Организатор — бывший наладчик Андрей Гордин — призывал толпу к противоправным действиям...

Она говорила, и голос её звучал ровно, почти ласково. Вéльская. С ударением на первый слог. Однажды в Москве какой-то идиот переспросил: «Вельскáя?» — и она до сих пор помнила, с каким наслаждением процедила в ответ: «Вéльская. Мои предки были знатных кровей, а не землепашцы». Насчёт предков она, конечно, точно не знала, но кого это волнует? Главное — интонация.

Виктория плотнее запахнула тренч. Холодно. Но ничего. Сейчас приедет ОМОН, и тогда начнётся мясо. Главное, чтобы этот придурок рядом снял все как надо — не то, как бойцы ломают руки слесарям, а то, как слесари бросаются на омоновцев. Пара удачных кадров, монтаж за час — и сюжет готов. Главред будет доволен. А если главред доволен, значит, доволен и Зимин.

Она мысленно уже прокручивала репортаж: «Провокаторы напали на полицейских: эксклюзивные кадры с места событий». И в конце: Виктория Вéльская. Может, Зимин лично посмотрит эфир и оценит её работу. А если оценит — кто знает, куда это может привести. В Москву? Или в его постель? Она была готова к обоим вариантам.

Автобусы подошли со стороны второго кольца — два ПАЗа с зарешеченными окнами и один крытый «Урал» для перевозки личного состава. Следом, переваливаясь на ухабах, ползли три автозака. Человек на тридцать, самых буйных. Остальных разгонят.

ОМОН выгружался молча. Серые бушлаты, каски, щиты, дубинки. Построение в две шеренги. Командир — немолодой капитан с седыми усами — обходил строй, проверял экипировку.

Семён Малкин стоял во второй шеренге и высматривал в толпе отца. Ростом он едва дотягивал до ста семидесяти — минимальный порог, из-за которого его чуть не забраковали при поступлении. Выручила срочка во внутренних войсках. Нос картошкой, короткий ёжик русых волос, тонкая шея над воротником бушлата. Он был похож на призывника, которому выдали не ту форму, — слишком худой, слишком молодой, слишком взволнованный для человека, который через пять минут пойдёт в толпу дубинкой.

Сердце колотилось где-то в горле. Отец у него принципиальный. Если сказал «пойду» — значит, пошёл.

— Лёх, — тихо позвал он, не поворачивая головы.

— Чего? — сосед справа, крепкий парень с равнодушным лицом, даже не взглянул на него.

— Там батя мой.

— И чё? Чего он сюда пришёл?

— Не твоего ума дело. — Семён сглотнул. — Ударишь его — я тебе потом сам морду набью.

Лёха хмыкнул.

— Да пошёл ты. Ростом и весом не вышел мне морду бить. Вон, у Кости проси, чтоб не трогал.

Семён повернулся налево.

— Кость.

— М?

— Батя там мой. Увидишь такого, в серой кепке, с орденом...

— Да понял я, понял. — Костя поправил каску. — Только если он на меня с кулаками полезет, я его всё равно упакую.

— Малкин! — рявкнул командир. — Разговорчики в строю! Ещё слово — и неделя дежурств по казарме.

— Виноват, — отозвался Семён.

Он вытянулся по стойке смирно и уставился прямо перед собой. Глаза искали в толпе знакомое лицо. Где-то там, в море пуховиков и вязаных шапок, стоял его отец. И через пять минут Семён должен был идти на него щитом.

Командир взял громкоговоритель и шагнул вперёд. Голос его, усиленный динамиком, разнёсся над площадью — металлический, без интонаций:

— Граждане! Ваша акция незаконна. В соответствии с федеральным законодательством, требую немедленно прекратить противоправные действия и покинуть площадь. В случае неповиновения будут применены специальные средства.

Толпа загудела громче. Андрей Гордин что-то крикнул в ответ — слов было не разобрать.

Командир опустил громкоговоритель и повернулся к строю.

— Значит, так, мужики, — сказал он, без громкоговорителя, почти буднично. — Это вам не ультрас. Это работяги и пенсионеры. Организм у них — дерьмо. Трупы на площади не нужны. Стариков не бить вообще. С остальными — без фанатизма. Пара ударов, чтобы упал, и достаточно. Зачинщиков выдёргиваем и пакуем. Для этого группа захвата: Ковалёв, Синицын, Рахимов — вы без щитов, ваша задача точечно брать горлопанов и тащить в автозаки. Вопросы?

Вопросов не было.

— Первая шеренга — щиты! Вторая — дубинки! Группа захвата — наготове! Пошли.

Строй качнулся и двинулся вперёд — медленно, неумолимо. Щиты сомкнулись с глухим стуком. Семён Малкин, сжимая дубинку, шагнул вместе со всеми и снова попытался найти взглядом отца среди взревевших заводчан.

Первая шеренга врезалась в толпу, как тупой нож в мясо – с усилием. Щиты сомкнулись, принимая на себя волну тел. Крики, мат, давка. Кого-то сбили с ног сразу — свои же, в давке, даже не заметили.

Вторая шеренга работала дубинками — коротко, без замаха. По ногам. По корпусам. Командир велел без фанатизма, и они старались. Но когда на тебя прет сотня озлобленных мужиков, «без фанатизма» быстро превращается в «как получится».

Семён Малкин двигался вместе со строем и искал отца. Сердце колотилось не от страха — от стыда. Стыдно было идти с дубинкой на своих.

Отец нашёлся в третьем ряду. Серая кепка, орден на лацкане старого пальто.

Стоял и смотрел. Не кричал, не лез вперёд, не прятался. А сын всё шёл и шёл на него.

— Лёх, Кость, — выдавил Семён, не поворачивая головы. — Батя там. В серой кепке. Не бейте его.

Лёха хмыкнул, но кивнул. Костя молча поправил каску. Семён перехватил дубинку поудобнее и шагнул вперёд, стараясь держаться левее — туда, где не было отца. Их взгляды встретились на секунду. Семён ждал проклятий. Или хотя бы презрения. Но отец просто развернулся и ушёл вглубь толпы, не оглядываясь. Это было хуже.

— Малкин, не тормози! — рявкнул кто-то сзади.

Он вскинул дубинку и двинулся дальше.

Андрей Гордин видел, как ОМОН выдвигается. Видел, как первая шеренга давит щитами, как вторая молотит дубинками поверх плеч. Он знал: сейчас пойдут за ним. Но не слез. Наоборот — крикнул громче, вскинул руку, провоцируя. Пусть видят. Пусть знают, что он не боится.

Когда щиты подошли вплотную к ящику, трое без щитов рванули из-за строя — резко, одним броском. Один схватил Андрея за ногу, дёрнул на себя. Андрей потерял равновесие и рухнул на плечи толпы. Второй поймал его за шиворот и стащил вниз, за линию щитов. Третий уже ждал с дубинкой. Удар под дых — короткий, без замаха. Воздух вышел с хрипом. Андрей упал на колени.

— В машину его.

Его протащили сквозь строй и швырнули в кузов ближайшего автозака. Дверь захлопнулась. Андрей ударился спиной о железную стенку и сполз на пол. Рука висела плетью.

Толпа, потеряв лидера, начала рассыпаться.

Виктория Вельская стояла в полусотне метров, под козырьком аптеки, и командовала оператором, который топтался ближе к толпе с камерой на плече.

— Снимай! Крупно! Лицо!

Оператор поймал в видоискатель Андрея: разбитая губа, разорванная куртка, безумные глаза. Идеальный кадр. Виктория поднесла диктофон к губам и заговорила — негромко, но чётко, репетируя закадр:

— Группа провокаторов численностью около двадцати человек устроила несанкционированную акцию у проходной тракторного завода. Организатор — бывший наладчик Андрей Гордин — оказал сопротивление при задержании...

Краем глаза она заметила, как один из омоновцев замахнулся дубинкой на пожилого рабочего. Оператор машинально перевёл камеру.

— Не это! — зашипела она. — Куда ты снимаешь?! Вернись на Гордина. Где он?

— Уже в автозаке.

— Жаль. Ладно, снимай общий. Пустую площадь. И плакаты на асфальте. Крупно. Чтобы было видно — они бежали.

Она убрала диктофон в карман и поправила волосы. Ветер трепал пепельные пряди. Холодно. Но внутри было тепло — от удачного материала. Этот сюжет будет бомбой. Главред будет доволен. А если главред доволен — значит, доволен и Зимин. Вéльская. С ударением на первый слог. Пусть запомнят.

Площадь пустела. Последние митингующие разбегались дворами. На асфальте остались перевёрнутые плакаты, потерянная вязаная шапка, несколько луж — не то воды, не то крови. Автозаки загружались задержанными. Первый, с Гординым внутри, уже разворачивался в сторону ИВС.

Семён Малкин стоял у автобуса и смотрел на площадь. Каску он снял. Лицо было бледным, на лбу выступил пот, несмотря на холод. Он достал сигарету, закурил. Руки дрожали. Он думал об отце. О том, как тот развернулся и ушёл. Не закричал, не проклял. Просто ушёл. И от этого было хуже, чем если бы он ударил.

— Малкин, в машину! — крикнул командир.

Семён затушил сигарету о подошву и залез в автобус. Сел у окна. За стеклом проплывала пустая площадь, перевёрнутые плакаты, мелкая морось. Грязев жил дальше.

Автобус высадил личный состав у ворот базы. Перекличка, сдача снаряжения, душ, бумажная волокита. Семён отбыл смену до конца. Переоделся в гражданку и мог поехать куда угодно, но поехал домой. Мать всегда его ждала, а отец... Сегодня могло быть иначе.

Дверь открыла мать. Всплеснула руками, засуетилась:

— Сёмочка, проходи. Я ужин разогрела. Голодный небось.

Отец сидел на кухне. Не за столом — у окна, на табурете, сложив руки на коленях. Когда Семён вошёл, он поднял голову и посмотрел на сына. Долго. Молча. Семён снял ботинки и хотел пройти к столу.

— Не садись, — сказал отец.

— Толя... — начала мать.

— Я сказал: не садись. — Он не повысил голос, но мать замолчала сразу.

Семён замер в дверях кухни. Отец смотрел на него в упор. Лицо серое, щетина трёхдневная, под глазами мешки. Но взгляд ясный, острый. — Ты сегодня пошёл на своих. С дубинкой.

— Я не бил тебя, — тихо сказал Семён. — Я специально ушёл левее. Я тебя видел и не пошёл в твою сторону.

— Не пошёл. — Отец кивнул, будто соглашаясь. — А остальные пошли. И ты стоял с ними в одном строю. Дядю Юру сегодня зашивали. Два часа в больнице. Голову проломили. Ты и твои архаровцы.

— Мне приказали. Я служу.

Отец поднялся. Два шага — и он стоял перед Семёном, ниже его на полголовы, но Семён вдруг почувствовал себя маленьким.

— Служишь, — повторил отец. — А если бы тебе приказали стрелять? Ты бы выстрелил?

— Там не было оружия.

— Я спрашиваю: ты бы выстрелил?

Повисла тишина. Мать стояла у плиты, прижав ладони к щекам. Семён молчал. Потому что ответа у него не было. Вернее, был, но не тот, который хотел услышать отец.

Отец понял. Кивнул. Отошёл обратно к окну.

— Ты здесь больше не живёшь. Собирай вещи.

Мать бросилась к нему:

— Толя, он же наш сын! Ты что, с ума сошёл?!

— Наш сын сегодня пошёл на меня с дубинкой. Если для тебя это ничего не значит, иди в комнату и не мешай.

— Толя!

— Иди в комнату.

Мать заплакала — тихо, беззвучно, закрыв лицо фартуком. Семён стоял и смотрел в пол. Он думал, что скажет что-то важное. Что объяснит. Но слов не было. Только пустота. Такая же, как на площади, когда отец развернулся и ушёл в толпу.

— Я пойду, — сказал Семён.

Он развернулся и вышел в прихожую. Снял с вешалки запасную куртку — старую, отцовскую, которую носил последние три года. Подумал секунду — и оставил. Взял свою. Надел ботинки.

Мать выбежала в коридор, схватила его за руку:

— Не уходи. Он остынет. Я поговорю с ним. Он остынет...

— Не остынет. — Семён осторожно высвободил руку. — Ты же его знаешь.

Он поцеловал мать в висок и вышел на лестничную клетку. Дверь закрылась с тихим щелчком.

До казармы он ехал в пустом троллейбусе. За окном проплывали панельные многоэтажки Серой зоны, ржавые гаражи, тёмные витрины. Он думал о том, что скажет завтра командиру. Что попросится на казарменное положение. Что комната в общаге лучше, чем ничего. И что мать будет плакать ещё неделю. А отец — нет. Отец уже всё решил.

Задержанных на митинге оформили. Большинство — под обязательство о явке. Они разошлись по домам ещё до темноты. Андрея Гордина оставили в ИВС до выяснения.

По факту — на трое суток. Как и приказал Зимин.

Здание УВД на севере Серой зоны, у второго кольца, жило своей обычной жизнью. На третьем этаже, в кабинете уголовного розыска, брат Андрея, капитан Дмитрий Гордин сидел за столом и смотрел в монитор. Ему было тридцать восемь. Коротко стриженные русые волосы, седина только на висках — побелели года три назад, после развода. Лицо худое, с глубокими складками у рта — такие появляются у тех, кто много курит и редко улыбается. Под глазами тени. Взгляд тяжёлый, цепкий — он смотрел на людей так, будто сразу знал, за что их брать. Одет не по форме: тёмная водолазка, джинсы, ботинки. Пиджак висел на спинке стула. На поясе — кобура с ПМ. Он не снимал её даже в кабинете.

Четвёртый час он перебирал материалы дела о жестокой драке у аптеки. Дело было гнилое. Двое в морге, третий в коме. Никаких свидетелей. Никаких зацепок, кроме имён потерпевших — все трое местные, с криминальным прошлым. Начальство хотело закрыть его по-быстрому. Списали бы на разборки, и дело в архив. Глухарь. Но Дмитрий упёрся. Его ментовское чутьё подсказывало: что-то не так.

Он открыл запись с камеры наблюдения. Камера висела над входом в аптеку и захватывала кусок переулка — пять метров грязного асфальта, мусорный бак, край арки. На видео трое бандитов появились в кадре без десяти два ночи: спортивный, тощий и смуглый. Дмитрий знал их лица — теперь это были фотографии из морга и реанимации. На видео они просто прошли мимо аптеки и скрылись за аркой. Обычный шаг, никакой агрессии. Через полчаса, согласно отчёту, все трое уже лежали в лужах собственной крови. Убийство в камеру не попало — арка была дальше, в слепой зоне.

Он перематывал запись снова и снова. Арка. Шаги. Тишина. Дождь. Мусорный бак. Час ночи. Половина второго. Два. Половина третьего. Ничего. Переулок был пуст. Только дождь и мусорный бак.

Дмитрий потёр глаза. Он уже собирался закрыть файл, когда заметил кошку.

Бездомная серая кошка сидела у мусорного бака — в левом нижнем углу кадра. Она встала, потянулась и неторопливо ушла вправо, за пределы экрана. Он проводил её взглядом и забыл. Через несколько минут кошка появилась снова — в том же месте, в той же позе. И снова ушла вправо. Идентично. Дмитрий нахмурился. Он перемотал запись назад. Кошка сидела у бака. Вставала. Потягивалась. Уходила вправо. Он перемотал обратно на пять минут. Та же кошка. Тот же бак. Та же поза.

— Да ну нахуй, — выдохнул он.

Он открыл видео во втором окне, перемотал на пять минут вперёд. Запустил оба фрагмента одновременно. На левом экране серая кошка сидела у бака и вылизывала лапу. На правом — серая кошка сидела у бака и вылизывала лапу. Встали. Потянулись. Ушли вправо. Абсолютно синхронно. Кадр в кадр.

Дмитрий остановил оба плеера, сделал скриншот левого, скриншот правого, открыл в редакторе, наложил слои. Совпадало всё: пиксель в пиксель. Кусок записи был зациклен.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Колесов. Саша был молодой, всего второй год в угрозе. В руке он мял какую-то папку.

— Дмитрий Петрович, тут дело по краже в «Магните», я хотел посоветоваться...

— Иди сюда, — перебил его Дмитрий. — Смотри.

Дмитрий запустил оба окна.

Саша перевёл взгляд с экрана на Дмитрия и обратно.

— Ну кошка ходит. Это чё?

— На время посмотри. Тут и там.

— 1:52 и 1:57.

— А кошечка одна и та же. Либо мы живём в матрице, либо запись заменили. По времени совпадает с моментом драки.

Саша помолчал, пытаясь осознать.

— Это что же, кто-то влез в камеру? Прямо во время преступления?

— Выходит, так.

— Но это же... как? Кто так может?

— Вот это я и хочу узнать, — сказал Дмитрий.

В дверь постучали. Вошёл дежурный сержант.

— Гордин, там твоего брата замели. На митинге. В «обезьяннике» сейчас, с переломом.

Дмитрий молча кивнул. Потушил сигарету. Сохранил скриншоты в отдельную папку. Встал. Надел пиджак.

— Потом разберёмся, — бросил он Саше.

И пошёл в подвал. Мысль о двух одинаковых кошках всё ещё крутилась в голове. Но сейчас важнее был брат.

Дмитрий спустился в подвал.

Лестница уходила вниз от основного коридора УВД — бетонные ступени, вытертые тысячами сапог, запах сырости и хлорки. Лампы под потолком гудели низко, на одной частоте с вентиляцией. Он миновал пост дежурного — сержанта Петренко, который знал Гордина ещё с тех времён, когда тот был лейтенантом, а Петренко — просто Васей из патрульных.

— К брату? — спросил Петренко, не поднимая головы от журнала.

— К брату.

— Не положено. Ты в курсе.

— Я на пять минут.

Петренко посмотрел на него. Потом на журнал. Потом снова на него. Вздохнул, отпер дверь.

— Если что — я тебя не видел.

Камера была на троих, но соседей не было. Андрей сидел на нарах, прижимая к груди сломанную руку. Лицо в синяках, под глазом — отёк. Он не встал при появлении брата. Только поднял голову и посмотрел исподлобья. Андрей не звонил, не приезжал, не звал на дни рождения. Для него Дмитрий был не братом, а винтиком в карательной машине Зимина. И сейчас, судя по взгляду, ничего не изменилось.

— Явился всё-таки.

Дмитрий остановился у решётки. Взялся за прутья.

— Рука как?

— Сломана. Или вывихнута. Не разберу. Врача не дают.

Дмитрий обернулся к коридору.

— Петренко! Медика ему. Сейчас.

Сержант не ответил, но Дмитрий услышал, как тот поднял трубку внутреннего телефона. Он повернулся обратно к брату.

— Сейчас пришлют.

— Ну-ну, — хмыкнул Андрей, но без злобы. Просто устало.

Повисла пауза. В камере было холодно, пахло хлоркой и застарелым табаком. Дмитрий смотрел на брата и думал, что они похожи — та же складка у рта, тот же упрямый подбородок. Только Андрей был старше на семь лет и тяжелее на два десятка килограммов. И сейчас он выглядел не как старший брат, а как загнанный в угол медведь.

— Как Светлана? — спросил Дмитрий.

— Плакала. Говорила, чтоб я не ввязывался в это.

— А сын?

— Нормально. В девятый пошёл. В техникум будет поступать на следующий год. — Андрей чуть оживился, но голос остался ровным, почти без интонаций. — В «АрмТех» зиминский мечтает устроиться. Может, и хорошо, что с моей репутацией теперь его туда не возьмут.

— Перспективное предприятие. Военные разработки. Помощь армии. — Дмитрий помолчал. — Закрой глаза, что предприятие Зимина, парню подняться надо.

— А ты закрыл, смотрю. Уже наверное и не помнишь, как это семейство тебя переехало? Забыл расследование против его чоповцев, что патрулируют Зелёную зону и избивают всех, кто без пропуска? Забыл, что Валентина была их собственностью незадолго до тебя?

Он осёкся. Понял, что ступил на тонкий лёд. Дмитрий молчал. Лицо его не изменилось — только пальцы, сжимавшие прутья решётки, побелели.

— Ты же её простил, — тихо сказал Андрей.

— Я и не злился. — Дмитрий говорил ровно, почти без интонаций. — Просто жить не смог.

— С дочкой часто видитесь? — спросил Андрей тише.

— Нечасто. — Дмитрий отпустил прутья и отступил на шаг. — До Стерлитамака путь неблизкий. Варя звонит сама каждые выходные.

— Ей уж шестнадцать. Сейчас пойдут женихи толпами свататься — и забудет имя твоё.

— Не забудет. — Дмитрий достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил. — Она хорошая девочка. Как мама.

Андрей издал короткий смешок — невесёлый.

— Ну да. Нашёл с кем сравнить.

— Грязев по Валентине проехался.

— И Зимины. — Андрей подался вперёд, и в его голосе зазвенела та же злость, что и на митинге. — Ты этого будто не видишь. Возишься с алкашами, которые друг друга режут по пьяни, а главное мимо тебя проходит. Зимины нам всем жизнь испортили. Хорошо, что старшего давно черви сожрали. «Грязев-моделс» — их агентство. Они двадцать пять лет отправляют грязевских девок зарабатывать для них валюту в Европы и Дубаи. И жену твою бывшую...

— Валентину туда никто насильно не загонял. — Голос Дмитрия стал жёстче, он перебил Андрея, не дав тому договорить.

Андрей смотрел на брата долго. Потом откинулся к стене и закрыл глаза.

— Ладно. Как скажешь.

Он замолчал. В камере стало тихо, только где-то капала вода и гудела вентиляция. Андрей сидел неподвижно, прижимая к груди сломанную руку, и смотрел в стену. Дмитрий заметил, как тяжело и медленно тот думает, будто решает уравнение. Андрей поднял глаза на брата — и в них было что-то новое. Не злость. Не усталость. Спокойствие человека, который всё для себя решил.

— Митинг ничего не дал. Ты знаешь, как нас разогнали? Как собак. Я думал, нас услышат. Бесполезно. — Он помолчал. — Теперь мы сделаем по-другому.

Дмитрий напрягся.

— Что значит «по-другому»?

— Не бери в голову.

— Андрей.

— Я сказал: не бери в голову. — Андрей откинулся к стене и закрыл глаза. — Иди, брат. Тебе здесь не место.

Дмитрий постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел из камеры. В коридоре он остановился, привалился плечом к холодной бетонной стене. Лицо брата — разбитое, упрямое, обречённое — засело в памяти как заноза. И слова: «Теперь мы сделаем по-другому».

Он не знал, что именно задумал Андрей. Но он знал: это кончится плохо. И он ничего не сможет сделать. Как и тогда, в 2017.

Дмитрий выпрямился, повертел сигарету в пальцах и сунул обратно в пачку. Потом поднялся по лестнице на второй этаж. В кабинете его ждал монитор с зацикленной кошкой.

Он сел, достал сигарету, закурил и закрыл глаза. Слова Андрея всё ещё стояли в ушах: «Ты же её простил».

2017 год.

Утро в участке начиналось как обычно — пропуск, лестница, кабинет. Дело против чоповцев из Зелёной зоны лежало на столе, и Дмитрий знал его наизусть. Трое охранников избивали мужика, зашедшего из Серой зоны без пропуска. Отрабатывали удары. Мужик умер в больнице. Один из чоповцев — Сергей Молодцов, сын командира отряда, лично преданного семье Зиминых. Дело было крепкое: свидетели, записи камер, заключение эксперта. Дмитрий готовил передачу следователю. Ему уже намекали, что дело лучше отдать добровольно — Свиридову, человеку Лобова. Он упёрся. Принципиальный.

В коридоре было слишком тихо. Двое патрульных уткнулись в телефоны и переглядывались. Когда Дмитрий проходил мимо, один хмыкнул, второй отвернулся.

Телефон зазвонил в одиннадцать. Валентина. Голос чужой, мёртвый:

— Дима, открой телеграм. Там... про меня. Я сейчас не могу говорить. Просто посмотри.

Он открыл. Пост блогера-эмигранта с аудиторией в сотни тысяч. Фотографии Валентины — молодой, совсем девчонки. Кадры из порно. Анкеты из эскорт-агентств: Европа, Дубай, Будапешт. Цены, услуги, отзывы. И видео — кружок-селфи из кровати. Бородатый блогер лежал на белых подушках, довольно улыбаясь в камеру одними губами, картавил с особым смаком, будто специально выпячивая дефект:

— Жена капитана полиции из Грязева полирует огромные набалдашники африканцам на яхте, а потом отдаётся им полностью во все дырочки. Хорошо ли эти шоколадные жеребцы подготовили валюхины отверстия к замужеству? Сможет ли её короткохуйный муж-мент Димка удовлетворить так же? Думаю, вопросы риторические.

Дмитрий смотрел. Не мог не смотреть. Там была Валентина — та, кого он знал как скромную студентку, мать его дочери. Она делала то, о чём он не мог даже подумать. С другими мужчинами. На камеру.

Он выключил телефон. Руки не дрожали. Внутри был вакуум.

В дверь постучали — дежурный сержант.

— Гордин, к начальнику. Срочно.

Лобов сидел за столом и не смотрел в глаза.

— Дело по чоповцам передано Свиридову. Ты отстранён от оперативной работы.

— Надолго?

— Пока не уладишь семейные обстоятельства. Ты сейчас не можешь работать, капитан. Остынешь, разберёшься — вернёшься.

Это звучало почти по-отечески. Почти. Дмитрий знал, что Серёжа Молодцов — сын командира ЧОПа, бывшего сослуживца старшего Зимина. И знал, что решение принял не Лобов.

Он вышел из кабинета. В коридоре — лица. Кто-то отворачивался, кто-то усмехался открыто. Мир рушился, а они просто смотрели.

Он оставил «Ладу» на стоянке у УВД и пошёл домой пешком. Боялся сесть за руль. Боялся, что руки, которые сейчас не дрожали, дрогнут на повороте, и он уйдёт в столб. Брел через Серую зону. Дождь. Он пытался сложить два плюс два. Валентина — эскорт? Порно? Эмираты? Он думал, что до знакомства с ним она была просто студентка. Заочница, сдавала сессии. Он помнил, как встретил её — ей было двадцать, она стояла на автобусной остановке с учебником по бухучёту. Через полгода поженились. Ещё через год родилась Варя. Четырнадцать лет он не знал. Ничего.

Варя уже была дома — пришла из школы в слезах. Одноклассники прислали ссылку. Телефон валялся на полу.

— Пап, это правда? Про маму?

Он опустился перед ней на колено, взял за плечи, посмотрел в глаза.

— Это ложь. Просто кто-то хочет сделать папе больно. Монтаж. Понимаешь? Я сейчас поговорю с мамой, а ты иди к себе. Всё будет хорошо.

Она кивнула, но в глазах уже поселилось что-то взрослое. Дмитрий закрыл дверь в её комнату и пошёл на кухню.

Валентина сидела за столом. Не плакала. Просто сидела, сложив руки перед собой, как на допросе.

— Рассказывай, — сказал он.

Она рассказала. В шестнадцать пришла в «Грязев-моделс» — сначала просто показы мод. Потом её отвели к Григорян. Светлана Григорян — управляющая, женщина с лицом школьной завучки и повадками надзирательницы. Та садилась напротив, смотрела в глаза и объясняла: девочка, у тебя есть товар, и ты можешь его продать. Кому-то доставался кнут, кому-то пряник. Валентине — пряник. Она была красивая, спокойная, не истерила. Её начали вывозить на закрытые вечеринки. «Обслужишь партнёра Зиминых», — говорила Григорян, и это не было просьбой.

Потом были нефтяные шейхи в Дубае. Эскорт по Европе. Где-то в промежутке — съёмки в Будапеште. В двадцать лет она вернулась в Грязев, пришла к Григорян и сказала: «Я всё. Хочу уйти». Та посмотрела на неё, прикинула — молодая, но уже не первой свежести, — и назвала сумму отступных. Валентина заплатила и поступила на бухгалтера. Отца не знала, у матери денег не было. Только так она могла выбраться.

Дмитрий слушал молча.

— Ты почему... сразу не могла всё сказать?

— Ты бы не стал со мной встречаться.

— Четырнадцать лет лжи.

— Прости.

Он встал. Подошёл к окну. За стеклом дождь мыл серые панельки.

— Я сниму квартиру на пару дней. Мне нужно подумать.

Он не мог оставаться. Не потому что ненавидел Валентину. А потому что боялся себя. Боялся, что напьётся и сорвётся. Ударит. Сделает то, что делали те, кого он сажал.

Однушка на окраине Серой зоны. Матрас на полу, стол, стул, пепельница. Он снял её на сутки, купил две бутылки водки и выпил обе. Одну за другой. Без закуски. Пил, чтобы не думать. Чтобы не видеть перед глазами эти кадры. Чтобы не хотеть ударить её. Чтобы не хотеть убить того блогера.

Утром он похмелился пивом, принял душ и вернулся домой. Трезвый. Выбритый.

Валентина стояла в коридоре. Он подошёл к ней молча и обнял.

— Мы всё выдержим, — сказал он. — Ты, я, Варя. Втроём против всего этого города. Да хоть против всего мира.

— Я не хочу, — тихо ответила она. — Давай лучше уедем.

— Нам дали по морде. Гордины не бегут поджав хвост.

Они пытались. Ради Вари. Полгода. Он часто спал на диване в гостиной. Валентина молчала. Он молчал. Варя ходила между ними, как между минами. Секс случался всё реже. Былых прикосновений не было. Разговоры — только бытовые: «купи хлеб», «оплати квитанцию», «Варю из школы забрать».

Однажды вечером он сидел на кухне и смотрел, как она моет посуду — спина, плечи, знакомый изгиб шеи. И поймал себя на мысли, что больше не чувствует ничего. Ни злости. Ни любви. Ни жалости. Пустота.

— Я больше не могу, — сказал он.

Она не обернулась. Только кивнула.

Квартиру продали через месяц. Дмитрий отдал все деньги Валентине — на жильё в Стерлитамаке, где жила её сестра. Себе оставил только старую «Ладу», переехал в съёмную однушку на окраине.

Валентина забрала Варю и уехала. Дмитрий остался в Грязеве. В пустой квартире. С пустотой внутри.

Он открыл глаза. За окном шёл дождь. На мониторе застыли две одинаковые кошки.

Воспоминания ушли обратно в тот ящик, где он держал их последние три года. Крышка захлопнулась неплотно.

В подвале сидел брат. Со сломанной рукой, с тяжёлыми мыслями. И не хотел его видеть.

Глава 4. Депутатский запрос

Банкетный зал особняка купался в тёплом, приглушённом свете. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от закусок: чёрная икра во льду, тонко нарезанный балык, канапе с сёмгой, устрицы на серебряных подносах, тарталетки с фуа-гра. Гости почти не притрагивались к еде. Они пили. Шампанское «Cristal», премиальную водку, настоящий английский виски — не ту отраву, что продавали в алкомаркетах Грязева на каждом углу. Воздух был пропитан дорогими духами, сигарным дымом и негромким, вязким, как хороший табак, гулом голосов.

В зале собралось около тридцати человек — вся грязевская элита. Мэр Дюмин, грузный и потный, нервно теребил бокал с минеральной водой. Начальник УВД Лобов, подтянутый и седой, пил водку в углу, не сводя цепкого взгляда с гостей. Главред суетился у стола, пытаясь вставить шутку в разговор Карлика и Григорян, но его никто не слушал.

Девушки Григорян — четыре высокие брюнетки в чёрных платьях — скользили между гостями с подносами. У них были одинаковые причёски, одинаковые улыбки и одинаковый пустой взгляд. Они не разговаривали. Они подавали шампанское и исчезали, как тени.

Остап Коблов по кличке Карлик — владелец клуба «Шайба», негласный хозяин всей грязевской ночной жизни, грузный мужчина с тяжёлым взглядом из-под набрякших век — говорил Светлане Григорян:

— Твои девочки сегодня особенно хороши. Вон та, с шампанским. Новая?

Григорян, женщина за пятьдесят с лицом школьной завучки, поправила брошь-паука на лацкане тёмно-синего брючного костюма.

— Не для тебя, Остап. У неё другой профиль. Депутата обслуживать будет, — ответила она, кивнув в сторону высокого мужчины с дорогими часами, стоявшего у камина с Борисом.

Это и был депутат областной думы, Костромин Глеб Ильич — председатель комитета по промышленной политике и бюджету. Человек с обширными связями в Москве, бывший федеральный чиновник из Минпромторга. Он слушал Бориса, слегка наклонив голову.

— Контракт по «АрмТеху» практически утверждён, Борис Тимофеевич, — говорил он, поправляя очки. — Федеральная программа по импортозамещению в ОПК открывает большие возможности. Ваши композиты и сервоприводы — именно то, что нужно.

— Я ценю вашу поддержку, Глеб Ильич, — ответил Борис, и его улыбка была искренней, но взгляд оставался холодным, анализирующим. Он знал, что Костромин просто делает бизнес, но его политическая крыша была необходима.

Борис сделал знак музыкантам, и струнный квартет смолк. Он поднял бокал.

— Господа, прошу внимания. Я рад приветствовать вас в моём доме. Мы переживаем непростые, но многообещающие времена. «Грязмаш» уходит в историю, чтобы уступить место «Зимин-Паласу» — новому символу нашего города. «АрмТех» выходит на принципиально новый уровень оборонных заказов. Это значит, что Грязев ждут инвестиции, новые рабочие места и процветание.

Он сделал паузу, обводя глазами присутствующих. Его взгляд задержался на Карлике, который плотоядно улыбался, на Лобове, который уже оценивал одну из официанток, на Григорян, чьё лицо было непроницаемо.

— Город меняется, — продолжил Борис. — И я хочу, чтобы каждый в этом зале был частью этих перемен. Мы — те, кто держит этот город в своих руках. И мы должны держать его крепко. За Грязев. За нас.

Гости подняли бокалы. Костромин одобрительно кивнул. Борис сделал глоток, поставил бокал на поднос и, слегка улыбнувшись Григорян, направился к выходу на террасу, чтобы подышать. В тот же момент Виктория Вельская, стоявшая у дальней стены, взяла у пробегавшей мимо официантки два бокала шампанского и последовала за ним.

С террасы открывался вид на город. Снаружи тянуло холодом, но Борис стоял без пиджака, опершись на балюстраду, и смотрел на россыпь далёких огней. Где-то там, внизу, жил своей жизнью Грязев. Здесь, наверху, в Зелёной, было тихо. Только ветер и далёкий гул ТЭЦ.

Стук каблуков за спиной.

— Борис Тимофеевич.

Он не обернулся. Узнал голос — профессиональный, с дикторской выправкой, тот самый, что комментировал митинг.

— Вы прошли с Главредом? — спросил он, не поворачиваясь.

— Да. — Она встала рядом, протянула ему бокал шампанского. — Исаев сказал — будет приём, будете вы. Я напросилась с ним. Ради встречи с вами. Давно хотела поговорить лично.

Борис взял бокал, но пить не стал. Шампанское он не любил. Слишком сладкое. Слишком праздничное. Он повернулся к ней. Вельская. Блондинка ненатуральная. Дорогое платье, дорогие духи — навязчивые, как она сама. Он вспомнил её сюжет о митинге: крупные планы, истерика Гордина, перевёрнутые плакаты. Профессионально. Снимала то, что нужно.

— Ваш сюжет о митинге был хорош, — сказал он. — Вы оказали услугу городу.

— Город Грязев — дыра, Борис Тимофеевич. Заводы, промзоны. Сморода воняет так, что тошнит. Ни достопримечательностей, ни повода сюда приехать. А вы перестраиваете его. Медленно, но верно. Я хочу, чтобы о Грязеве заговорила вся страна. И у меня есть идея, как заявить о нём громче, чем это сделают любые пресс-релизы.

Она выдержала паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник подался вперёд. Борис не подался.

— Нетопырь, — сказала она.

Он не моргнул.

— Мы можем создать медийный образ. Герой, которого нет нигде в мире, кроме Грязева. Это привлечёт внимание, инвестиции, туристов.

Борис посмотрел на неё — на этот раз с интересом. Не на женщину. На инструмент. Она не знала, что Нетопырь стоит перед ней. Она думала, что продаёт идею. На самом деле просила разрешения копать под него же. Забавно.

— Грязев любит тишину, Виктория, — сказал он. — Но вам сложно отказать. Пишите.

Она улыбнулась — широко, открыто. Как человек, который только что поставил всё на чёрное и выиграл.

— Спасибо, Борис Тимофеевич. — Она улыбнулась и вдруг покачнулась, схватившись за его рукав...

Он посмотрел на неё сверху вниз. Игра. Дешёвая, но эффектная. Она хотела наверх. Он тоже был не против.

— Вам стоит прилечь. Наверху есть комната для гостей. Идёмте, я провожу.

Она оперлась на его руку — не сильно, ровно столько, чтобы чувствовать тепло. Он повёл её через зал, мимо Карлика, который проводил их масляным взглядом, мимо Григорян, чьё лицо осталось непроницаемым. Лестница. Второй этаж. Коридор. Дверь спальни.

Он открыл дверь и пропустил её вперёд. Она вошла, всё ещё играя пьяную. Он закрыл дверь за собой и повернул ключ.

— Располагайтесь, — сказал он. — Чувствуйте себя как дома.

Виктория села на край кровати и медленно, очень медленно сняла туфлю. Она больше не шаталась. Игра закончилась. Начиналось другое.

Она встала и, не отводя от него взгляда, потянула вниз молнию на спине. Чёрное платье скользнуло вниз, обнажив плечи, грудь, бёдра — она перешагнула через него и осталась в одном белье. Потом, так же медленно, избавилась и от него. Встала перед ним голая — давая оценить.

Опустилась на колени. Руки легли на ремень его брюк.

Борис смотрел на неё сверху вниз. Позволил ей расстегнуть пряжку и стянуть вниз тёмную ткань вместе с трусами. В её руки лёг член. Даже вялый, он был неестественно большим.

Виктория на секунду замерла, но справилась. Взяла его в рот — умело, профессионально. Тёплый скользкий язык заработал по всей длине, губы сомкнулись плотно, горло расслабилось, принимая глубже. Она знала, как это делается. Знала ритм, знала давление, знала, когда добавить стон, а когда — взгляд снизу вверх.

Но он всё равно оставался вялым.

Виктория старалась минуту, две. Она сменила темп, добавила руки, попробовала глубже. Ничего. Борис смотрел на неё сверху вниз с холодным интересом. Ему не было скучно — ему было никак. Это тело, этот рот, эти стоны — всё это было у него сотни раз. Товар массового спроса. Потребительский секс. Пресно. Член не реагировал.

Он отстранил её голову, протянул руку к прикроватной тумбе и нажал кнопку селектора.

— Приведи Цербера, — коротко бросил он.

Динамик молчал секунду. Потом раздался голос Афанасия:

— Понял. Две минуты.

Виктория замерла. В её глазах мелькнул страх, но она быстро подавила его. Она слышала слухи об особняке Зимина. О странных вечеринках. О девушках, которые возвращались оттуда с пустыми глазами. Но она думала, что это просто слухи.

Афанасий появился через две минуты. Он держал на коротком поводке крупного добермана — чёрного, с блестящей шерстью и умными, настороженными глазами. Пёс был обучен. Он не лаял, не рвался с поводка. Он ждал команды.

— Оставь, — сказал Борис.

Афанасий молча привязал поводок к ножке кровати и вышел, не взглянув на Викторию. Её для него не существовало. Она была очередной.

— Ложись на кровать, — приказал Борис. — На живот.

Виктория колебалась секунду. Потом подчинилась. Легла лицом в подушку, чувствуя, как матрас проминается под тяжестью добермана. Пёс принюхался — она ощутила холодный влажный нос на своих ягодицах, горячее дыхание на коже. Он заскулил тихо, нетерпеливо. Она сжала зубы. Она понимала: это проверка. Или цена за вход. Или и то, и другое.

— Поверни голову, — сказал Борис.

Она повернула. На стене, прямо напротив кровати, висело большое зеркало в тяжёлой раме. Она увидела себя: растрёпанные пепельные волосы, обнажённое тело на чёрном шёлке. И чёрного пса, который устраивался сверху.

Она инстинктивно зажмурилась.

Борис перехватил её подбородок, заставил снова открыть глаза и смотреть прямо в зеркало. Пальцы сжали челюсть — не больно, но властно.

— Открой глаза. Смотри не на меня. Смотри в зеркало. Видишь себя? Вот эту женщину. Запомни её. Это ты. Не кто-то другой. Не фантазия. Ты. Сейчас.

Она открыла глаза. Из зеркала на неё смотрела Виктория Вельская. Голая. С псом на спине.

Борис отпустил её подбородок и сел в кресло напротив кровати. Расстегнул ширинку, начал мастурбировать — медленно, механически. Член оставался вялым. Он смотрел на отражение в зеркале.

Пёс взял своё. Виктория вскрикнула — коротко, сдавленно. Она попыталась уткнуться лицом в подушку, спрятаться от зеркала, но Борис остановил её:

— Нет. Продолжай смотреть. Взгляни, как красиво. Чёрный пёс. Белая женщина. Контраст. Как на гравюре.

Она зарыдала — без слёз, горлом. Но глаз не закрыла. Борис продолжал мастурбировать, глядя на отражение.

— Знаешь, кто ты сейчас? Ты — сука. В прямом смысле. И это не оскорбление — это констатация. Ты пришла сюда на случку. Получи своё. Смотри. Запоминай. Это твоё место в иерархии.

Пёс двигался ритмично, вбивая её в матрас. Виктория смотрела в зеркало и видела, как её тело принимает зверя. Её пальцы сжали простыню. Она стала имитировать удовольствие — профессионально, на автомате. Стонала в такт движениям пса. Она знала: мужчинам нравится, когда женщина стонет. Даже если это ложь. Особенно если это ложь.

Борис услышал её стоны. Увидел, как в зеркале она выгибается навстречу псу, как её губы приоткрываются в фальшивом экстазе. И что-то в этом зрелище — в абсолютном унижении, в животной простоте происходящего — наконец сработало. Он почувствовал, как кровь прилила к паху. Член начал подниматься.

Он подошёл к кровати. Взял Викторию за волосы и повернул её голову к себе. Вторая рука всё ещё сжимала эрегированный член. Пёс продолжал.

— Открой рот.

Она открыла. Он вошёл — глубоко, без подготовки. Её горло сжалось в рвотном рефлексе, но она справилась. Пёс двигался сзади, он — спереди. Ритм был рваный, нечеловеческий. Два проникновения. Два зверя.

— Смотри в зеркало, — приказал он, не вынимая члена из её рта. — Я хочу, чтобы ты видела своё лицо в этот момент.

Она скосила глаза к зеркалу. В отражении женщина с приоткрытым ртом и членом во рту принимала пса. Это была она. Не кто-то другой. Не фантазия. Она.

Борис кончил первым — быстро, почти без предупреждения. Он вышел из её рта и вытер член о её щёку. Пёс закончил следом, с тихим рычанием.

Виктория осталась лежать на кровати. Она не плакала. Она смотрела в зеркало и считала про себя. Раз. Два. Три. Она думала о том, что это было не поражение. Это было вложение.

Борис застегнул штаны, подошёл к двери и обернулся.

— Умеешь работать, — сказал он. — Я договорюсь с главредом. Ты получишь свою рубрику. Отныне Нетопырь — твоё личное поле. Все материалы по нему в городе — твои.

Он вышел. Пёс спрыгнул с кровати и улёгся у двери, ожидая хозяина. Виктория осталась одна. Она медленно села, поправила волосы и снова посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела Вéльская. С ударением на первый слог. Она улыбнулась — одними губами.

Борис спустился в зал. Гости ещё не разъезжались — вечер был в разгаре, и по плану оставалось часа два. Струнный квартет снова играл, прислуга меняла бокалы, Карлик что-то втолковывал Лобову у бара. Григорян стояла у лестницы — она, видимо, только что спустилась и теперь ждала кого-то.

Спустя полчаса спустился Костромин — поправляя ворот рубашки, чуть расслабленный, довольный. Следом за ним, на две ступеньки позади, шла брюнетка в чёрном платье. Она больше не держала поднос с шампанским. Теперь она держалась за перила и смотрела в пол — профессионально, без эмоций.

Костромин заметил Бориса и шагнул к нему.

— Борис Тимофеевич! Вынужден откланяться. Завтра с утра заседание комитета, нужно быть в области. Вечер был прекрасный.

— Понимаю, Глеб Ильич. — Борис перевёл взгляд на девушку. — Вижу, Светлана познакомила вас с очаровательной спутницей.

— Да, — Костромин чуть улыбнулся. — Очень милая особа.

Григорян подошла и взяла девушку за локоть — жест был собственнический, почти материнский.

— Глеб Ильич, я заберу её, с вашего разрешения.

Костромин приподнял бровь, но спорить не стал. Девушка не подняла глаз. Григорян развернула её и повела к служебной двери — та послушно зашагала рядом, всё так же глядя в пол. Дверь закрылась за ними.

– Давайте провожу, – сказал Борис.

Они двинулись к выходу. Костромин шёл не спеша, с достоинством человека, который привык, что его ждут. В холле им подали пальто — депутату длинное, кашемировое, Борису — попроще, он не стал одеваться, просто перекинул через руку.

— Хорошее пальто, — заметил Костромин, проведя ладонью по рукаву. — Итальянское?

— Кашемир, — сказал Борис. — Брал в Милане. У них там один старик шьёт вручную, говорит, что помнит ещё Муссолини.

— Врёт небось.

— Конечно, врёт. Но пальто хорошее.

— Это главное. — Костромин одёрнул воротник. — У меня тоже кашемир. Жена выбирала. Говорит, цвет под глаза.

— Под глаза — это важно.

— Жена так считает.

Они вышли на крыльцо. Ночь была холодной, ветер гнал по асфальту сухие листья. У крыльца стоял чёрный Chevrolet Tahoe — массивный, без мигалок, но с номерами областной администрации. Водитель — он же охранник, крепкий мужчина в тёмном костюме — стоял у открытой задней двери.

— Я рад, что мы наконец встретились лично, — сказал Костромин, задерживаясь на ступеньках. — Обычно всё через помощников, через телефон. А такие вопросы, как «АрмТех», лучше решать глаза в глаза.

— Согласен. — Борис поправил пальто на руке. — Контракт практически ваш, Глеб Ильич. Я ценю вашу поддержку.

— Взаимно, Борис Тимофеевич. — Костромин понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Федеральная программа по импортозамещению — это серьёзный козырь. Ваши композиты и сервоприводы ложатся в неё идеально. Через неделю подпишем. И, кстати, вопрос с землёй под «Зимин-Палас» — мой комитет тоже не будет возражать. Городу нужно развитие.

— Городу нужно развитие, — эхом повторил Борис.

Они спустились к машине. Водитель вытянулся, готовый закрыть дверь. Костромин пожал Борису руку — крепко, по-мужски.

— Ещё увидимся.

— Непременно.

Депутат сел в Tahoe. Водитель закрыл дверь, обошёл машину и сел за руль. Чёрный внедорожник мягко тронулся, выехал за ворота и растворился в темноте.

Борис постоял на крыльце ещё минуту. Ветер трепал ворот рубашки. Он думал о том, что Костромин — полезный человек. Связи в Москве, доступ к федеральным программам, комитет по бюджету. Если с ним что-то случится, найти замену будет трудно. Но не невозможно. В конце концов, все заменимы.

В салоне Tahoe было тепло и тихо. Пахло дорогой кожей и едва уловимо — коньяком, хотя Костромин не пил. Может, водитель позволял себе по глотку перед сменой. А может, просто казалось.

Костромин откинулся на заднем сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Хороший вечер. Полезный. Зимин — хищник, но хищник умный, а с умными приятно иметь дело. Контракт по «АрмТеху» практически в кармане. Земля под «Зимин-Палас» — тоже. Жена написала: «Как всё прошло?» Он ответил: «Хорошо. Выезжаю». И убрал телефон в карман пальто.

Tahoe мягко катил по Зелёной зоне. За окнами проплывали особняки, фонари, стерильные улицы без единой души. Костромин любил этот момент — когда дела сделаны, можно расслабиться и просто смотреть на огни.

Водитель — он же охранник, Вадим — молчал. Хороший парень. Два года работал, ни разу не подвёл. Бывший спецназ, кажется, или что-то такое. Костромин не вдавался в подробности. Главное — чтобы человек знал своё дело.

Машина пересекла первое кольцо. Здесь Зелёная зона кончалась резко, как обрезанная, — сразу за кольцом начинался пустырь, а за ним темнели корпуса бывшего «Грязмаша». Ржавые ворота, битый кирпич, ни одного фонаря. Костромин поёжился. От таких мест у него всегда холодок по спине. Слишком мрачно. Слишком похоже на девяностые.

Впереди, метрах в ста, стоял КамАЗ. Без габаритов, без аварийки. Просто стоял поперёк дороги, перегородив две трети проезда. Рядом топтались трое — рабочие, судя по одежде. У одного в руках был лом, у другого — монтировка. Третий просто стоял.

Вадим сбросил скорость.

— Что там? — спросил Костромин, не отрываясь от телефона.

— КамАЗ какой-то. Строители, похоже. Чинятся.

— Зиминские?

— Ну а чьи ещё. Тут стройка его.

Костромин вздохнул и убрал телефон.

— Набрал Зимин чурок бестолковых, вечно у них бардак. Ну крикни на них.

Вадим приспустил стекло, высунулся и рявкнул в темноту:

— Ты, блядь, чего тут встал?! Дорогу перегородил, дебил! А ну убрал эту хуету с дороги!

Один из рабочих — тот, что с монтировкой, — тут же засуетился, закивал, прижал руку к груди. Жест был подобострастный, униженный. Он что-то забормотал — издалека не разобрать, но тон был извиняющийся. Мол, простите, сейчас всё уберём.

Вадим повернулся к Костромину:

— Говорит, сейчас отгонят. Минуту.

— Вот и пусть отгоняют. — Костромин снова потянулся к телефону. — Вечно у них то одно, то другое. Техника старая, люди бестолковые. А ты посмотри по сторонам, на всякий случай.

— Да смотрю. Пусто. Одни эти работяги.

Костромин кивнул и открыл переписку с женой. Подумал, что надо бы купить ей что-нибудь. Может, браслет. Или серьги. Она любит серьги.

Вадим тем временем снова повернулся к дороге. Рабочий с монтировкой всё ещё извинялся, кланялся, разводил руками. Двое других пытались завести КамАЗ — стартер жужжал, но мотор не схватывал.

И тут Вадим заметил, что в боковом зеркале что-то мелькнуло. Слева, из слепой зоны, из придорожной канавы — он не успел ничего понять, как к виску прижался холодный ствол.

— Оружие есть? — спросил голос, низкий и спокойный. Русский.

Вадим замер. Рука дёрнулась было к кобуре, но замерла на полпути. Стекло было открыто. Ствол был у виска. Тот, кто держал его, не шутил.

— Есть, — сказал он. — В кобуре.

— Аккуратно. Двумя пальцами. Вынул. Сдал.

Вадим медленно, очень медленно, расстегнул кобуру, вытащил пистолет — свой ПМ, старый, проверенный — и протянул в окно. Чья-то рука взяла его. Ствол от виска не убрался.

— Теперь заглуши мотор. Руки на руль. Не дёргайся.

Вадим выполнил. Двигатель стих. В салоне стало тихо. Слишком тихо. Только ветер свистел в приоткрытое окно.

Костромин оторвался от телефона. Он не сразу понял, что происходит. А когда понял — рука с телефоном опустилась на колено. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно. Почти.

— Вадим?

Водитель не ответил. Он смотрел прямо перед собой, сжимая руль обеими руками. На лбу выступил пот.

Задняя дверца со стороны Костромина открылась. В салон заглянул человек — тот самый, что извинялся с монтировкой. Монтировки в его руках не было. Вместо неё на депутата смотрели два чёрных отверстия обреза — без всякого подобострастия.

— Костромин? — спросил он. — Депутат облдумы?

– Д-да...

Человек наклонился ближе:

— Выходи. Только без резких движений. Если хочешь остаться живым.

Глава 5. Трапеза

Афанасий отвёл Цербера в вольер.

Пёс был спокоен — сытый, размятый, довольный. Он потрудился и теперь ждал награды. Афанасий бросил в миску добрый кусок сырого мяса — Цербер никогда не отказывался от добавки, даже когда был сыт. Доберман благодарно ткнулся мокрым носом в ладонь и принялся за еду.

Афанасий задержался у вольера. Смотрел, как зверь жрёт, и думал о том, что Цербер — хороший пёс. Верный. Дисциплинированный. Он не виноват в том, для чего его используют. Он просто выполняет команды. Как и сам Афанасий. Только Афанасий — не пёс. Он человек. И он понимает, что делает. Понимает, кому служит. И каждую ночь, глядя в потолок, пытается убедить себя, что мальчик просто немного болен. Что это — последствия психологической травмы. Что он, Афанасий, помогает сыну боевого товарища. Что всё в порядке.

Цербер оторвался от мяса и посмотрел на него — внимательно, с пониманием. Афанасий усмехнулся.

— Ешь. Всё нормально.

В гарнитуре ожил динамик. Голос «Совы» — ровный, бесстрастный, без единой человеческой интонации:

— Афанасий Александрович, пройдите в ситуационный центр. Зафиксирована нештатная ситуация. Требуется ваше присутствие.

Афанасий насторожился. Он знал этот тон. «Сова» никогда не вызывала его просто так. Если она говорила «нештатная ситуация», это означало, что что-то пошло серьёзно не по плану. Он вытер руки ветошью и направился в бункер.

Ситуационный центр — защищённая рубка в дальнем конце бункера, скрытая за фальшстеной, — был залит холодным синим светом мониторов. «Сова» работала в полную мощность. На центральном экране висела карта города, подсвеченная красными маркерами. Афанасий сел за пульт и пробежался глазами по сводке.

Tahoe замер на границе Серой зоны. GPS-трекер показывал, что машина стоит на месте уже пятнадцать минут. Двигатель заглушен. «Сова» зафиксировала угрозу оружием через микрофон телефона водителя. Запись длилась недолго — резкий голос, звук открываемой дверцы, шуршание. Затем тишина. Устройство осталось активно. Потом — сдавленное мычание: водителя связали и бросили в кювет. Судя по GPS депутатского телефона, Костромина переместили в сторону стройплощадки «Зимин-Палас».

Маркеры мигали красным. Афанасий не вмешивался — «Сова» работала по протоколу. Он ждал, когда картина сложится полностью.

На одном из вспомогательных экранов побежали строки: «Исходящий трафик. Видеофайл. Адресаты: федеральные телеграм-каналы, блогеры-миллионники. «Сова» мгновенно заблокировала сим-карту, а заодно и все остальные телефоны в радиусе пятидесяти метров от стройплощадки. По протоколу.

Афанасий откинулся в кресле и потёр переносицу. Он знал, что блокировка — только первый шаг. Теперь «Сова» будет анализировать.

Нейросеть собрала данные: GPS-трекеров, номеров телефонов, попавших в зону отключения. Исключила двоих дежурных рабочих стройки — их телефоны так же замолчали, значит, они были связаны, скорее всего, там же, где и Костромин. Пробила владельцев оставшихся пяти номеров по базе УВД и соцсетям. На мониторы один за другим выплыли профили: Андрей Гордин, организатор митинга неделю назад; двое ветеранов второй чеченской; один ветеран Донбасса 2014 года; и ещё один — Чистов Георгий, срочная служба, Афганистан.

Афанасий прочитал фамилию. Губы его дрогнули.

— Чистов... Жора. Чиж, — произнёс он одними губами, не в силах отвести взгляд от экрана.

«Сова» выдала предварительный аналитический отчёт: группа из пяти человек, захват депутата, попытка медийного слива. Уровень угрозы: критический.

Афанасий замер. Только пальцы, лежавшие на пульте, медленно сжались в кулак.

Он нажал кнопку селектора.

— Борис Тимофеевич. У нас ЧП. Спуститесь в центр.

Борис был в зале — гости ещё не разошлись, но вечер был скомкан. Виктория Вельская, приведя себя в порядок, уже уехала. Карлик дремал в кресле. Лобов допивал последнюю рюмку. Борис извинился перед оставшимися, сослался на срочный звонок из Москвы и спустился в бункер через три минуты. Увидев красные маркеры на карте, он не задал ни одного вопроса. Просто встал за спиной Афанасия.

— Докладывай.

Афанасий вывел на главный экран фотографии и послужные списки.

— Тахо блокирован. Водитель в кювете. Костромин — на стройплощадке. Они попытались разослать видео, но «Сова» блокировала. Установлено пять человек. Андрей Гордин, бунтарь с митинга, и четверо ветеранов горячих точек. — Он сделал паузу. — Среди них Чистов Георгий. Мой.

Борис посмотрел на фотографию Чистова — старую, с военного билета, снятую тридцать пять лет назад. Потом на Афанасия.

— Твой?

— С моей разведгруппы. — Афанасий не отвёл взгляда. — Хороший боец. Лучший стрелок.

— Был, — сказал Борис. Он повернулся к мониторам, изучая расклад. — Что с требованиями?

Афанасий вывел на экран видеофайл, скачанный с телефона того самого, кто пытался его разослать. Андрей Гордин, уставший, но с твёрдым голосом, зачитывал текст: «Мы, рабочие тракторного завода "Грязмаш", уволенные без компенсаций и выходных пособий, захватили депутата областной думы Глеба Костромина. Мы не бандиты. Мы не террористы. Мы — люди, у которых украли будущее. Наши требования: немедленное погашение задолженности по заработной плате перед всеми работниками "Грязмаша"; компенсация морального вреда в размере трёхсот тысяч рублей каждому уволенному; выплата пяти миллионов рублей каждому участнику захвата для обеспечения проживания за границей; предоставление чартерного рейса для эвакуации всех участников захвата и их семей в страну, не имеющую договора об экстрадиции с Российской Федерацией. В случае невыполнения требований в течение двадцати четырёх часов заложник будет казнён».

Борис выслушал запись до конца.

— Они хотят, чтобы их убили. И чтобы об этом узнали.

Он встал и направился к выходу из центра.

— Готовь костюм. Они сейчас в замешательстве из-за блокировок сим-карт. Пока сообразят, что к чему, я уже буду там.

Афанасий молча поднялся и пошёл к оружейной.

Территория бывшего «Грязмаша» была погружена во тьму. Старые цеха ещё не снесли — их ржавые корпуса темнели вдоль разбитой дороги. С краю, откуда начиналась территория завода, на них наступал бетонный остов — два этажа будущего жилого комплекса. Башенный кран замер над котлованом. Ветер трепал полиэтиленовую плёнку на арматуре.

Андрей Гордин стоял у окна второго этажа недостроенного корпуса «Зимин-Палас» и смотрел на пустую дорогу. Телефон в его руке показывал «Нет сети» уже десять минут. «Шахтёр» матерился в углу, перезагружая смартфон. Чеченцы молча проверяли оружие. Чиж сидел на перевёрнутом ящике и курил, уставившись в стену. Карабин лежал у него на коленях.

— Может, связи тут просто нет, — сказал Саня, один из чеченцев. — Стройка же. Сваи, бетон. Экранирует.

— Есть связь, — не оборачиваясь, ответил Андрей. — Когда мы дежурных вязали, у них телефоны звонили.

— И у нас была, — добавил «Шахтёр», снова перезагружая смартфон. — Полный сигнал. Я ещё подумал: «Ну всё, сейчас пойдёт».

В помещении повисла тишина. Слышно было, как ветер свистит в пустых проёмах окон. Костромину было холодно, он дрожал в своём кашемировом пальто. Рабочие сидели тихо, связанные в строительном контейнере.

— Глушат, — сказал Чиж, выпуская дым. — Профессионально. Всех разом. Я знал, что у них аппаратура серьёзная. Но чтоб такая…

— Это ФСБ, — тихо произнёс Малыш, ветеран второй чеченской. Он весил сто двадцать кило, и даже его шёпот был низким, как гул трансформаторной будки.

— Только у них могут быть такие возможности, — подхватил Саня и кивнул в сторону Костромина. — С Москвы, наверное, за ним следят.

— Значит, «Альфа» скоро будет здесь, — спокойно произнёс Чиж, не отрывая взгляда от стены. — Наверняка вылетели уже на вертолёте. Дроны, снайперы, тепловизоры. Готовы принять бой, мужики?

Андрей усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая.

— Немного не так я себе всё представлял. Хотелось, чтобы нас услышали, пока мы живы.

Чиж хмыкнул. «Шахтёр» перестал мучить телефон и отложил его в сторону. Чеченцы переглянулись.

— Ничего, — Андрей убрал телефон в карман. — Видео мы записали. Если не уйдёт сейчас — уйдёт позже. Главное, что мы сказали.

Костромин сидел в углу с кляпом во рту и больше не дёргался. Только смотрел на своих похитителей расширенными от ужаса глазами. За окном по-прежнему было тихо, лишь где-то на нижних этажах ветер гонял обрывки плёнки, оставленной строителями.

Андрей кивнул Чижу, и тот вынул кляп у депутата. Костромин закашлялся, облизал пересохшие губы. Он выглядел жалко: дорогое пальто испачкано, волосы растрёпаны, на лбу испарина, несмотря на холод. Андрей достал телефон, включил запись и положил на бетонный выступ перед собой — красная точка пульсировала.

— Глеб Ильич, — начал он, присаживаясь перед депутатом на корточки. — Мы не бандиты. Мы не будем вас пытать. Но вы нам расскажете, как всё работало. Схема с банкротством. Откаты. Кто в Москве крышевал. Кто сколько получал.

— Вы не понимаете... — прохрипел Костромин. — Это не я решал. Я просто...

— Просто подписывал? — перебил Чиж. Он стоял у окна, опираясь на карабин. — Просто возил контракты? Просто получал процент?

— Это бизнес, — выдавил депутат. — Обычный бизнес. Зимин предложил условия, я обеспечил поддержку в комитете. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторил Андрей. — Тысяча двести человек без работы. Это ничего личного?

— Я не...

— Сколько? — резко спросил Чиж. — Сколько Зимин вам заплатил за «АрмТех»?

Костромин замолчал. Он переводил взгляд с Андрея на Чижа и обратно, пытаясь понять, кто из них опаснее. Потом сдался.

— Пять процентов от госконтракта. Через прокладки. Это стандартная практика, вы не понимаете...

— Мы понимаем, — сказал Андрей. — Мы всё понимаем. А теперь расскажите про землю. Про «Зимин-Палас». Кто ещё в доле?

Костромин обречённо вздохнул и начал говорить. Схемы, фамилии, цифры — всё то, что Андрей и так приблизительно знал, но хотел услышать из первых уст. Для записи. Для истории.

— Малыш, наверх, — негромко приказал Чиж. — Смотри подходы. Часто не высовывайся.

Малыш кивнул, подтащил строительную лестницу и полез, не задавая вопросов, почему Чиж отправил карабкаться именно его, огромного великана. Лестница жалобно скрипела под его весом, но выдержала. Выбравшись на техническую плиту, он отдышался, осмотрелся. Сверху стройка была как на ладони: внедорожник рядом с КамАЗом, башенный кран, дорога, уходящая к Серой зоне, цеха «Грязмаша». Ни движения, ни огней. Он отошёл на середину плиты и замер, вслушиваясь в ночь. Снизу, через бетонное перекрытие, доносился приглушённый голос Костромина — депутат обречённо каялся, перечислял фамилии, проценты, схемы. Малыш не вслушивался в слова. Он слушал тишину. И тишина ему не нравилась.

Он стоял так минут десять, когда позади, метрах в пяти, раздался негромкий лязг. Решётка вентиляционной шахты отпала и глухо ударилась о бетон. Малыш начал разворачиваться — быстро для своих ста двадцати кило, — но не успел. Чёрная фигура прыгнула ему на спину.

Стальные руки сомкнулись на горле. Нетопырь знал этот захват. Он отрабатывал его годами — сначала на бездомных, потом на молодых крепких парнях, потом на группах вооружённых хулиганов. Движение было отточенным: рывок вверх и в сторону, и шейные позвонки ломаются, как сухая ветка.

Но Малыш не сломался.

Он напряг шею — мышцы вздулись, как канаты, и сервоприводы костюма, рассчитанные на сопротивление обычного человека, взвыли от перегрузки. Усилители не справлялись. Малыш перехватил руки Нетопыря, рванул в стороны и швырнул нападавшего через себя.

Нетопырь пролетел три метра и врезался в штабель строительных блоков. Бетонная крошка брызнула во все стороны. Он попытался встать, но Малыш уже надвигался. ПМ охранника блеснул в его руке — и тут же отлетел в сторону, выбитый метательным когтем.

Малыш даже не замедлился. Он подскочил с неожиданной для своего веса скоростью и нанёс удар — тяжёлый, как кувалда. Кулак врезался в шлем. Композитное забрало автоматически опустилось на рот, закрывая единственное уязвимое место. Второй удар. Третий. Костяшки разбились в кровь, но Малыш не останавливался. Он бил молча — он вообще был молчаливым, этот здоровяк, и даже в бою не тратил слов.

Нетопырь попытался перекатиться, но Малыш поймал его, сгрёб в охапку и сжал. Не ударил — обхватил обеими руками и начал давить. Броня затрещала. Рёбра под композитными пластинами сжались так, что стало невозможно вдохнуть. Усилители костюма взвыли на предельной мощности, но рук Малыша разжать не могли — это была не техника, это была чистая сила, помноженная на двадцать лет работы с железом.

В глазах Нетопыря потемнело. Он нащупал на бедре гарпун, что висел в креплении. Выдернул его, развернул, прижал остриём к животу Малыша. Тот смотрел на чёрную морду шлема в упор — и в его взгляде не было страха. Только холодное, спокойное понимание. Он знал, что сейчас произойдёт.

— Мужики... — пробасил он, и это было последнее слово.

Нетопырь нажал спуск. Гарпун вылетел с пневматическим хлопком и пронзил тело насквозь. Кровь хлынула на бетонное перекрытие. Малыш разжал руки и рухнул на спину, глядя в серое небо невидящими глазами.

Пневмопистолет в чёрной руке дёрнулся — лебёдка внутри взвыла, сматывая трос. Крюк вырвался из мёртвой плоти и с влажным стуком встал в гнездо.

Нетопырь успел встать на ноги за секунду до того, как на перекрытие выскочили Чиж и Саня. Он не стал ждать — выстрелил гарпуном в башенный кран, и трос унёс его вверх, в темноту. Чиж вскинул «Сайгу», но было поздно. Только где-то наверху затихал лязг сервоприводов.

Саня первым увидел Малыша. Тот раскинул руки, в животе зияла рваная рана. Кровь хлестала — Малыш лежал в ней. Такой же огромный, но уже мёртвый.

— Сука... — выдохнул Саня. — Сука, сука, сука...

— Снайпер! Уходим вниз, — резко сказал Чиж. — Быстро. Не стой на открытке.

Он дёрнул Саню за плечо. Они скатились по лестнице обратно на второй этаж, пригибаясь, прячась за бетонные колонны. Шахтёр уже сидел на корточках у дальней стены, сжимая вертикалку обеими руками. Андрей стоял у простенка, прижимая к стене перепуганного Костромина. В руке у него был ТТ.

— Что там? — спросил Андрей.

— Малыша убили, — бросил Чиж. Он встал у окна, спиной к простенку, и осторожно выглянул наружу — лишь на секунду, одним глазом. — Не высовывайтесь. Снайпер.

— Снайпер? — Саня сидел на корточках, привалившись спиной к бетонной колонне. Обрез лежал на коленях. — Какой, блядь, снайпер? Ты видел, что с Малышом сделали? Это не пуля. Это...

— Я видел, — оборвал его Чиж. Он отвёл взгляд от окна и прижался спиной к стене. — Крупный калибр. Двенадцать и семь.

Саня сжал обрез. Пальцы побелели.

— «Альфа» это. Их снайперы с двенадцать и семь работают, в ростовую кладут с двух километров.

— «Альфа» за двадцать минут не прилетает, — тихо сказал Чиж. — Даже если они сидели в вертолётах с заведёнными двигателями — им нужно время на выдвижение, на разведку, на постановку задачи. Это не «Альфа». Им не нужен Костромин.

— А кто тогда?! — Саня почти кричал. — Кто, Чиж?!

Чиж помолчал. Шахтёр, сидевший у дальней стены в старой выцветшей камуфляжной куртке, нервно тёр ладонь о колено.

— Чоповцы Зимина может.

— Эти придурки-спортики? — Саня скривился. — Да там половина не служила. Они в сортире друг друга имеют, а не с двенадцать-семь работают. Если только Зимин набрал спецов...

Он осёкся. Чиж смотрел на него и ждал.

— А если это он? — негромко произнёс Шахтёр. Все повернулись к нему. Он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку перед собой. — Ну, Нетопырь.

В помещении повисла тишина. Слышно было только, как Костромин часто и рвано дышит, забившись в угол. Саня переводил взгляд с Шахтёра на Чижа и обратно, ожидая, что кто-то рассмеётся. Но никто не смеялся. И Андрей, стоявший у стены, тоже не смеялся. Он медленно опустил телефон, который всё ещё держал в руке, и перевёл взгляд на тёмный потолок.

— Нетопырь, — повторил Саня. — Который городской призрак. Тот самый, о котором бабы на рынке трындят. Который, блядь, летает.

— Кем бы он ни был, он не переживает, что мы теперь грохнем Костромина, — негромко сказал Андрей и кивнул на депутата. — Он здесь не чтоб вытащить этого гаврика. Так заложников не спасают.

Чиж медленно кивнул.

— Может, это киллер, который вёл депутата. А мы ему карты спутали. И теперь он нас провоцирует закончить его работу.

Шахтёр вытер лоб рукавом.

— Так дадим ему самому закончить. Высунем это тело в окно, и посмотрим, что будет. А сами пока отсидимся здесь. Потом заляжем на дно. Операция провалена, это очевидно.

Костромин забился в истерике. Он попытался что-то сказать сквозь кляп — получилось только мычание. Глаза его были расширены от ужаса. Он смотрел на Шахтёра, потом на Андрея, потом снова на Шахтёра.

— Это убийство, — спокойно сказал Чиж. — Мы не убиваем гражданских. Даже таких засранцев.

Андрей опустил ТТ.

— Костромин останется здесь. Живым. Это не обсуждается.

Шахтёр сплюнул на бетон, но спорить не стал. Саня привалился спиной к колонне и закрыл глаза. Чиж снова выглянул в окно — на секунду, не больше. Тьма снаружи была неподвижна.

Они просидели так с минуту — вжимаясь в колонны, вслушиваясь в темноту, ожидая штурма, громкоговорителей, чего угодно. Тишина давила хуже любого звука. А потом в дальнем углу что-то стукнуло.

Звук был металлический, глухой — будто уронили банку с краской. Шахтёр повернул голову первым. С верхнего пролёта, подпрыгивая на бетонных неровностях, катился небольшой цилиндр. Он остановился у основания колонны, за которой прятался Саня, и зашипел.

— Граната! — рявкнул Чиж.

Взрыва не последовало. Из цилиндра повалил густой белёсый газ. Едкий, химический — он моментально заполнил помещение, обжигая глаза и горло. Саня закашлялся, схватился за лицо. Шахтёр упал на четвереньки, пытаясь уползти к лестнице. Костромин, всё ещё связанный, забился в истерике, захлёбываясь кашлем.

— Наружу! — прохрипел Андрей, зажимая рот рукавом. — Все на лестницу!

Чиж схватил Костромина за шиворот и поволок к выходу. Саня, полуослепший, спотыкаясь, рванулся к оконному проёму за глотком воздуха. Он высунулся наружу — на секунду, только чтобы вдохнуть.

И увидел, как из тьмы, с башенного крана, на него летит стальная летучая мышь.

Коготь вошёл ему в левую ключицу — с хрустом, пробив куртку, мышцу, раздробив кость. Саня пошатнулся, вцепился правой рукой в подоконник, чтобы не упасть. Кровь хлынула по груди, заливая рубашку и ремень обреза. Левая рука повисла плетью — перебиты сухожилия.

Но правая ещё работала.

— Сверху! На кране! — прохрипел он, вскидывая обрез одной рукой, и выстрелил вверх, в темноту. Дробь осыпала стрелу крана, несколько дробин ударили в броню Нетопыря — тот покачнулся, но удержался. Саня выстрелил ещё раз — уже вслепую, теряя сознание, — и рухнул на колени.

— Вижу цель! — заорал Чиж.

Он бросил Костромина и вскинул «Сайгу». Приклад упёрся в плечо, ствол лёг на оконный проём — туда, куда указал выстрел Сани. Нетопырь висел на тросе, раскачиваясь. Чиж видел его — чёрный силуэт на фоне серого неба, две красные точки вместо глаз.

Он нажал на спуск, отправляя свинцовые подарки.

«Сайга» лаяла одиночными — методично, без пауз. Чиж посылал одну пулю за другой, выбивая искры из наплечника, из грудной пластины, из шлема. Одна пуля чиркнула по сочленению крыла. Вторая вошла в плечо — броня треснула, но держала. Третья ударила в бедро.

В этот момент сбоку грохнула вертикалка — Шахтёр, ещё кашляя и отплёвываясь от газа, вскинул ружьё и выстрелил в чёрную фигуру. Дробь ударила в спину, в крылья, в сочленения брони. Нетопырь на секунду замер, а затем резко спикировал, расправив крылья, вниз, поднимая бетонную пыль.

— Попал! — заорал Шахтёр. — Я попал!

Он бросился к краю площадки, туда, где приземлилось чёрное тело. Теперь там валил густой дым, заволакивая пространство. Цель ранена и пытается прикрыться дымом. Если атаковать сейчас – не уйдёт.

— Не высовывайся! — крикнул Чиж, но Шахтёр уже не слушал.

Он бежал вперёд, перезаряжая вертикалку и думая одно: «Добить чёрную фигуру, распластанную на бетоне. Пока не встал».

Место падения скрыл дым. Подскочив к нему, Шахтёр замер на секунду, вскинул ружьё. Ничего не видно — только клубящаяся серая мгла. Хлопок. Из дыма вылетело острое.

Крюк пробил ему грудную клетку — вошёл под рёбра, разрывая лёгкое. Шахтёр даже не вскрикнул — только выдохнул, коротко и страшно, и изо рта его выплеснулась кровь. Лебёдка дёрнула тело вперёд, в дым. Его протащило по бетону, сдирая кожу и одежду, затянуло в серую пелену. Он ещё пытался цепляться за бетон скрюченными пальцами, ломая ногти, оставляя на бетоне кровавые полосы.

Дым поглотил его. Донёсся хруст шейных позвонков. И тишина.

Чиж замер. Он смотрел в дым, сжимая пустую «Сайгу». Магазин был расстрелян. Он быстро вставил свежий, достав его из кармана куртки.

Дым на краю площадки медленно оседал. Цель не выходила — ждала, когда противник истратит нервы или боеприпасы. Ничего, подумал Чиж, духи были хитрее в Афгане. В духов потустороннего мира он не верил. Этот — не в сандалиях, а в новомодной броне, но и его убить можно. Законы физики никто не отменял.

Он вскинул «Сайгу» и открыл беглый огонь. Пуля за пулей уходили в серую мглу, заставляя тварь оставаться в укрытии.

— Андрей! — крикнул он, не оборачиваясь. — Бери депутата и тащи к Tahoe!

Андрей рванул к Костромину, схватил его за шиворот и поволок к лестнице. Костромин спотыкался, мычал сквозь кляп, цеплялся связанными ногами за ступени. Андрей рывком поднимал его и толкал дальше.

Чиж расстрелял магазин до конца. Затвор встал на задержку. Он потянулся за свежим — и в этот момент из дыма вылетел гарпун. Крюк ударил в балку над головой, трос натянулся, и Нетопырь взмыл на второй этаж. Чиж увидел его вблизи: не демон, не призрак – так он и думал. На чёрной матовой броне виднелись следы его пуль. Сервоприводы на суставах, две красные точки вместо глаз. Человек в костюме. Очень дорогом костюме.

Бронированная фигура приземлилась прямо за его спиной — между ним и лестницей, отрезая путь к отступлению.

Чиж не стал заряжать карабин. Времени не было. Он перехватил «Сайгу» за ствол и встал в стойку. Ему было пятьдесят четыре. Седина на висках, морщины у глаз — следы многолетней работы с металлом и бессонных ночей. Глаза человека, который видел войну и знал, что такое смерть. Двигался он не как старик — как мужик, привыкший полагаться на силу, а не на скорость.

Нетопырь не спешил. Медленно обошёл его, оценивая. Красные точки горели тускло, почти лениво.

Чиж атаковал первым. Приклад ударил в шлем — Нетопырь пошатнулся. Ещё удар — в плечо, в сочленение брони. Третий — стволом в рёбра. Чиж бил точно и тяжело, вкладывая весь вес, целясь в уязвимые места.

Нетопырь принимал удары — будто нарочно. Словно изучал. А потом Чиж почувствовал, как его удар не достиг цели. Чёрная фигура сместилась — плавно, неуловимо, — и короткий тычок ногой ударил его в корпус, отбросив на колонну. Сервоприводы усилили удар, превратив ногу в гидравлический поршень. Чиж ударился спиной о бетон, но устоял.

Он снова пошёл вперёд. Приклад обрушился на наплечник, потом на грудную пластину. Чиж попытался подсечь ноги — броня была слишком прочна. Нетопырь блокировал удар и ответил прямым в грудь. Чиж хрустнул рёбрами, но не упал.

Андрей, оставив Костромина, выскочил на площадку. Он услышал, как Чиж бьётся один, и понял: ещё минута — и друг умрёт. Он не смог уйти. Он вскинул ТТ и выстрелил. Пуля попала Нетопырю в плечо — броня держала.

Тот повернул голову на звук. Мгновение — и метательный коготь вылетел из его руки, ударив по ТТ. Пистолет отлетел в темноту.

Чиж использовал этот миг — бросился на врага из последних сил, пытаясь повалить его. Нетопырь устоял, сервоприводы зафиксировали равновесие. Он перешёл в контратаку. Серия быстрых ударов руками и ногами — мощь, усиленная сервоприводами, ломала защиту Чижа, как сухие ветки. Удар в грудь. В голову. В колено.

Андрей схватил с пола кусок арматуры и бросился на помощь. Нетопырь, не оборачиваясь, ударил ногой назад — попал точно в живот. Андрей отлетел к стене, скорчился, хватая ртом воздух.

Чиж, тем временем, упал на колени. Серия чудовищных ударов лишила его физической возможности сражаться, хотя морально он был готов продолжать. Изо рта потекла кровь. Он поднял взгляд на Нетопыря. Тот стоял над ним, занеся руку для последнего удара. Чиж смотрел прямо в красные точки. Не просил пощады. Просто ждал.

Усиленная сервоприводом рука обрушилась на висок. Чиж рухнул на бетон. Глаза его застыли, глядя в потолок. Крови почти не было — смерть наступила мгновенно.

Андрей лежал у стены, пытаясь привести дыхание в норму. Живот горел от удара. Арматура валялась рядом.

Нетопырь постоял над телом Чижа еще секунду — не как победитель, а как оценщик. Затем медленно повернулся к Андрею.

Тот пытался встать, но удар в живот скрутил его пополам — он судорожно хватал ртом воздух, лёжа на боку, прижимая руки к животу. Арматура валялась рядом.

Нетопырь наклонился, взял его за шиворот и поднял, как тряпичную куклу. Андрей не сопротивлялся — сил не было. Нетопырь развернул его лицом к себе, прижал спиной к колонне. Пневмопистолет упёрся в бедро. Выстрел. Крюк гарпуна пробил плоть, разрывая мышцы, и вышел с другой стороны. Андрей закричал — коротко, сдавленно.

Нетопырь перекинул пневмопистолет с тросом через балку над головой и запустил лебёдку. Трос натянулся, Андрея рвануло вверх. Через секунду он висел вниз головой, раскачиваясь. Кровь закапала на бетон — сначала редкими каплями, потом чаще. Он был ещё в сознании. Глаза открыты, дыхание рваное.

Человек в броне стоял напротив. Его красная подсветка глаз неожиданно погасла. Медленно, сперва ослабив замки, он снял шлем.

Андрей увидел лицо Бориса Зимина. Спокойное, с лёгкой улыбкой.

— Сука... — прохрипел Андрей. — Это ты.

— Я, — сказал Борис. — Ты хотел, чтобы город услышал тебя. Город услышит. Легенду о том, как таинственный герой в маске спас заложников от террористов.

Он поднял с пола метательный коготь, острый как бритва. Коснулся тупой гранью щек и горла Андрея. Тот поморщился.

— Всё, что вы записали, уже удалено с ваших телефонов. — Борис хлопнул Андрея по карману с гаджетом внутри — Дистанционно. Мной. Каково тебе умирать, осознавая, что своей бесполезной смертью вы сослужили мне службу?

На его лице проступило что-то вроде довольной улыбки. Затем он провёл лезвием когтя вдоль живота Андрея — глубоко, но не смертельно. Кожа разошлась, мышцы разошлись, внутренности блеснули в тусклом свете. Андрей закричал. Крик был долгий, многослойный — боль, ужас, ярость.

Борис выждал, пока крик стихнет и перейдёт в хрип.

— Полиция уже едет, — сказал он. — Этот участок твоего брата. Ему понравится. Будет любоваться, как тебя распотрошили. Как дичь.

Борис надел шлем. Красные точки ожили. Он нажал реверс на спуске пневмопистолета. Зацепы гарпуна сложились, крюк вышел из раны с влажным чавканьем. Андрей рухнул на бетон, даже не вскрикнув — только выдохнул, коротко и страшно. Кровь растеклась лужей. Лебёдка с жужжанием смотала трос, гарпун встал в гнездо.

Нетопырь подошёл к телу Сани, тот привалился к стене, вырвал коготь из его ключицы, убрал в подсумок и шагнул в темноту окна. Крылья развернулись за спиной. Через секунду он исчез.

Андрей лежал на бетоне и смотрел в потолок. Глаза уже затуманивались, но он держался. Держался из последних сил, обнимая свои внутренности в луже крови.

Через семь минут, на вызов о стрельбе на стройке, в здание ворвался ОМОН. Дмитрий Гордин проскочил с ними, оттолкнув двоих бойцов, будто чувствуя неладное, побежал туда, где на бетоне лежало тело. Он замер перед братом, не в силах прикоснуться к его вспоротому животу.

— Медика сюда, быстро! — крикнул он, обернувшись к бойцам. Кто-то из омоновцев уже вызывал врачей по рации.

— Кто? — голос Дмитрия дрогнул. Он опустился на колени рядом с Андреем. — Кто это сделал, брат?

Андрей ещё дышал. Глаза открыты, губы шевелились.

— Зимин... — кровь запузырилась на его губах. — Это... Нетопырь... Зимин...

Он замолчал. Глаза застыли, уставившись в потолок.

Дмитрий Гордин стоял над телом брата, по щекам текли слёзы, но он не рыдал. Он смотрел на вспоротый живот, на дыру в бедре, на мёртвые глаза.

Семён Малкин вместе с остальными бойцами прочёсывал стройку. Он ужасался: трупы повсюду. Огромный Малыш на верхнем ярусе, Шахтёр с неестественно вывернутой шеей, Чиж с разбитой головой. Кто-то из бойцов обнаружил на лестнице перепуганного Костромина — тот сидел, вжавшись в ступени, и трясся, не в силах вымолвить ни слова. Двое рабочих нашлись в цоколе, в строительном контейнере, связанные, но живые.

Семён проходил мимо окна, когда заметил лежащего Саню. Тот не подавал признаков жизни — бледный, в луже собственной крови, с рваной раной в ключице. Малкин наклонился, машинально проверил пульс — и вздрогнул. Слабый, нитевидный, но пульс был.

— Медика! — заорал Семён. — Ещё одного медика сюда! Этот живой!

Подбежал врач с сумкой, склонился над Саней, начал распаковывать бинты. Семён отошёл на шаг и оглядел помещение. Повсюду кровь, тела, запах смерти и сгоревшего пороха. Он не знал, кто здесь сражался и за что. Но он знал, что запомнит это надолго.

Дмитрий Гордин всё ещё был рядом с телом брата. Слёзы высохли. Взгляд стал холодным, как бетон под ногами.

— Зимин, — повторил он одними губами слова уже умершего брата — Нетопырь.

Он поднял голову и посмотрел в темноту за окном.

Семён Малкин подошёл к нему сзади и тихо спросил:

— Дмитрий Петрович, что это было? Вы знаете, кто так может?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала гуще. Дмитрий не двигался, не дышал, не моргал. Секунды растянулись. Малкин уже открыл рот, чтобы повторить вопрос или извиниться и уйти — он ещё не решил, — но тут Дмитрий произнёс в темноту, не Семёну, себе.

— Знаю.

Глава 6. Зависимость

Борис проснулся в полдень.

Он по привычке нажал кнопку селектора на прикроватной тумбе.

— Афанасий. Завтрак.

Тишина.

Он нажал ещё раз. И ещё. Потом вспомнил как Афанасий исподлобья спросил о Чиже, когда снимал с него броню со следами пуль. «Чиж стрелял?» — спросил он тогда. Борис ответил не сразу. Он смотрел в стену, и голос его звучал отстранённо, будто он говорил не с Афанасием, а с самим собой.

— Старик умер в бою, как мужик. Я дал ему подраться перед смертью. Он не ныл, не молил о пощаде.

— Я же тебе говорил — он мой боец, мой товарищ, — Афанасий говорил тихо, но побелевшие костяшки пальцев выдавали его. — Почему ты просто не спас Костромина? Зачем было это сафари?

— Афанасий, остынь. Это было тридцать пять лет назад. Ваши пути разошлись с тех пор. Ты со мной вершишь дела, а он — работяга, винтик. Его жизнь всё равно была бесполезным дерьмом.

Афанасий замер. Броня, которую он держал в руках, с лязгом упала на бетон. На секунду Борис увидел не старого служаку, а того самого офицера спецназа ГРУ, который тридцать пять лет назад вытаскивал из боя раненых и убивал без колебаний. Взгляд у него был тяжёлый, как штык.

— Чиж — дерьмо? — переспросил он медленно. — Чиж, я, твой отец, Федя Молодцов и другие ребята защищали эту страну, когда тебя ещё в проекте не было.

— Да, дерьмо твой Чиж. И ты, и Федя. – Борис сорвался на крик. – Все вы дерьмо, кроме моего отца, который сам себя сделал. Бери пример со своего Феди, кстати. Он служил отцу, теперь мне — и не вякнул ни разу.

Лицо его перекосилось, как у озлобленного подростка.

— А ты — если будешь бухтеть, я тебя просто уволю! — Сказав это, он вдруг осёкся. Закрыл глаза. Сделал глубокий, почти театральный вдох. Когда заговорил снова, голос звучал почти спокойно. — Пожалуйста, прекрати. Была чертовски хорошая охота, а ты портишь всё настроение.

— Охота была, говоришь? Уволишь? — Афанасий горько усмехнулся. — Да я сам уйду. Хватит. Обещание твоему отцу я выполнил сполна.

— Давай, пиздуй, — Борис отмахнулся, как от мухи. — Небось много бабок на счёте накопил. Хватит на домик в деревне. Может, найдёшь старуху какую.

Афанасий посмотрел на него долгим взглядом. В нём не было ни ненависти, ни обиды — только пустота. Он расстегнул кобуру, положил ПМ на верстак и вышел, не сказав больше ни слова.

– И скажи спасибо моему покойному отцу, что забрал тебя из-под Саратова, когда ты там спивался после армии, — бросил он в спину Афанасию.

Борис остался один.

Воспоминание схлынуло.

Он лежал на кровати в спальне особняка — не раздеваясь, в пропотевшей рубашке. Во рту стоял металлический привкус. Голова гудела, как после контузии. Он попытался вспомнить, какой сегодня день — и не смог. Пятница? Среда? Понедельник? Неделя после ссоры выпала из памяти, как выпадают зубы — медленно, с кровью, один за другим.

Он повернул голову. На прикроватной тумбочке стоял пустой шприц и блистер с ампулами. «Арес-7» — экспериментальный боевой стимулятор, разработка «АрмТеха», забракованная военной комиссией. Побочные эффекты: неконтролируемая агрессия, мания величия, длительный отходняк с суицидальными мыслями. Армия отказалась. Борис — нет.

Первый укол он сделал в ту же ночь, когда ушёл Афанасий.

Раньше Борис тоже употреблял. Перед каждой охотой — два, иногда три кубика, чтобы рефлексы стали быстрее, а мир — проще. Он прятал шприцы и ампулы, чтобы старик не видел. Афанасий служил ему живым укором — единственным человеком, перед которым приходилось держать лицо. Теперь укора не стало. И прятаться было не перед кем.

Второй укол — через сутки. Третий — через двенадцать часов. Дальше он не считал.

Первые часы после укола он был богом. Мир становился чётким, как схемы на мониторе «Совы». Тело — лёгким, как после хорошей тренировки. Мысли — ясными, как никогда. Он мог всё. Он был всем. А потом наступал отходняк.

Борис сел на кровати. Руки дрожали. В висках стучало. Он смотрел на пустую ампулу и пытался вспомнить, что делал вчера. Позавчера. Три дня назад. Пустота. Только обрывки — кровь на костяшках, осколки зеркала в ванной, чей-то крик. Чей? Его собственный?

Он никогда не пил для себя. Только для дела. Алкоголь и табак были слабостью, а он не имел права на слабость. Ему нужно было средство, которое даёт контроль, а не забирает его. «Арес» давал. Так ему казалось поначалу. А потом препарат забирал всё, включая разум.

Борис медленно поднялся с кровати, подошёл к окну. Моросил дождь. Особняк молчал. Служанки, видимо, не приходили уже несколько дней — он сам велел им не появляться. Или не велел? Он не помнил.

Он постоял так минуту. Потом развернулся и, шатаясь, пошёл к лестнице, ведущей в бункер. Ему нужно было увидеть костюм. Ему нужно было понять, что он ещё существует. Что он ещё Нетопырь.

Борис спустился. Красный свет горел, как всегда. Броня стояла на манекене — грязная, в засохшей крови, со следами пуль и дроби. Когти валялись на верстаке, покрытые пылью. Пневмопистолет с гарпуном — на столе, не разряженный. Убежище выглядело так, будто его хозяин ушёл и не вернулся.

Он стоял в пустом бункере, глядя на грязную броню. Тишина была такой плотной, что звенело в ушах. «Сова» молчала — Борис сам приказал ей замолчать несколько дней назад, когда очередной виток ярости сменился отходняком и тошнотой. Или ему это приснилось? Он не помнил.

Борис развернулся и пошёл наверх, в спальню. Там, на тумбочке, лежал блистер. Осталось три ампулы. Три дня царства. Три дня ада.

Он взял одну. Потом положил обратно. Не сейчас. Сначала — привести себя в порядок. Понять, какой сегодня день. Понять, жив ли он ещё или уже нет.

Борис подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Запущенное лицо, щетина, глаза, обведённые чернотой. Грязная рубашка. Дрожащие руки. Он не узнавал себя.

Завтра он начнёт всё заново. А сегодня — последняя ампула. Или нет. Он ещё не решил.

Динамик ожил сам. Голос «Совы» — ровный, бесстрастный:

— Борис Тимофеевич, зафиксирована аномалия по объекту «Мишина». Покупка экспресс-теста на беременность. Зафиксирована задержка менструального цикла на шесть дней. Выявлено изменение потребительской корзины и поисковых запросов, характерное для первого триместра. Запись к гинекологу в городской поликлинике №2 на завтра. Вероятность беременности — девяносто два процента.

Борис замер. Рука, тянувшаяся к ампуле, остановилась. Он стоял неподвижно, глядя в зеркало на своё осунувшееся лицо. На щетину. На дрожащие пальцы. Потом медленно опустил руку.

Он не улыбнулся. Он не верил. Этого не могло быть.

Он знал свой диагноз с девятнадцати лет. Полный чек-ап репродуктивной функции, который он прошёл по настоянию отца невесты — губернатора области. Свадьба с его дочерью уже обсуждалась на семейных советах. Союз двух династий — деньги и власть. Но анализы показали патологию: естественное зачатие практически исключено. Морфология сперматозоидов нарушена, подвижность ниже критического порога. Врачи разводили руками: «Только ЭКО, Борис Тимофеевич, и то без гарантий».

Впрочем, свадьба расстроилась не из-за этого. Она расстроилась из-за кошки. Вечно мяукающая тварь, которую губернаторская дочка таскала с собой повсюду, однажды ночью разбудила Бориса в четвёртый раз за неделю. Он встал, открыл балкон, взял кошку за шкирку и выбросил с двенадцатого этажа. Утром он сказал, что она выпрыгнула сама. Дочь губернатора не поверила. Она кричала, рыдала, швырялась вещами. Борис смотрел на неё с холодным интересом и думал, что если её истерика — это плата за тишину, то тишина того стоила.

Да и хуй с ней. Через два года её отца посадили за мошенничество в особо крупном размере — восемь лет строгого режима. Династия развалилась, не успев толком начаться. Борис тогда подумал, что судьба отвела его от неудачного брака.

С тех пор прошло десять лет. Он перетрахал сотню девок: модели, журналистки, стюардессы, дочери чиновников и жёны конкурентов. Кончал внутрь каждой. Ни одной беременности. Ни одного сбоя. Он не считал это проклятием — наоборот. Это было доказательством.

Он не был тупиковой ветвью. Он был новой ступенью. Высшей особью. Самки homo sapiens просто не способны принять его семя — слишком примитивны, слишком слабы, слишком обычны. Их тела отторгали его генетический материал, как иммунная система отторгает инородное тело. Это была не патология. Это была эволюция.

И вот теперь «Сова» сообщает ему, что Лена Мишина — обычная студентка-медичка, которую он изнасиловал и выбросил на асфальт, — носит его ребёнка.

Он сжал кулаки, и дрожь на секунду унялась.

— Повтори, — приказал он.

Голос прозвучал хрипло, но «Сова» поняла.

Она повторила сводку — сухо, бесстрастно, перечисляя всё те же косвенные улики. Борис слушал, глядя в стену. В висках стучало. Потом перебил:

— Это не мой.

Пауза. «Сова» молчала, ожидая уточнения.

— Ребёнок, — сказал Борис. — Он не мой. У неё был кто-то ещё. Проверь.

— Запрос принят. Анализирую данные объекта «Мишина». — Короткая пауза, в динамике что-то тихо щёлкнуло. — Последний зафиксированный сексуальный контакт до инцидента в «Капсуле» — два месяца назад. С бывшим партнёром, Романом Красновым, однокурсником. Отношения прекращены за полтора месяца до инцидента. С тех пор — ни одного контакта. Хотите детализацию?

Борис молчал. Два месяца. Два месяца — и никого. Только он, в ту ночь, в «Капсуле». Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Как такое возможно? Простая девка из Серой зоны. Нищая. Дочь каких-то ничтожеств, которые всю жизнь горбатились на грязевских заводах. Таких, как она, тысячи. Десятки тысяч. Они рождаются, работают, рожают, умирают — и никто не помнит их имён. А эта — эта оказалась способна принять его семя. Его, Бориса Зимина. Высшую особь. Новую ступень эволюции.

Он вспомнил её в «Капсуле». Как она дрожала. Как пыталась отстраниться. А потом — как приспособилась. Как её тело ответило помимо воли. Тогда он подумал: инстинкт. Животный механизм выживания. Самка подчиняется, чтобы не быть убитой. Но теперь...

Теперь он видел это иначе. Она не приспособилась. Она узнала своего самца. Её тело не просто подчинилось — оно откликнулось. На генетическом уровне. На эволюционном. Она почувствовала его превосходство и приняла его. Она — альфа-самка. Его альфа-самка. Единственная из всех. Единственная, чьё тело не отторгло его семя, а приняло. Его и ничья больше.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а нервный тик.

— Детализацию, — приказал он.

«Сова» послушно вывела на экран данные. Фото Роман Краснов. Двадцать два года. Однокурсник Мишиной. Отношения продолжительностью восемь месяцев. Интимный характер — подтверждён. Частота контактов — два-три раза в неделю. Последний зафиксированный контакт — тринадцатое сентября. Далее следовали детали: их переписка, совместные фотографии, маршруты перемещений. «Сова» зачитывала фрагменты сообщений — бытовые, нежные, интимные. «Рома, я скучаю». «Лен, давай завтра у меня». «У нас был бесподобный секс». Обсуждение планов на выходные.

Он представил себе этого парня. Романа. Рому. Того, кто трогал её. Того, кто оставлял свои грязные следы на её коже. Того, чьи пальцы сжимали её грудь, чей язык касался её губ, чей член входил в неё два-три раза в неделю на протяжении восьми месяцев. Того, кому она писала «я скучаю». Того, кто был с ней до него. Этот щенок пользовал альфа-самку, не понимая, кто перед ним. Не осознавая, что трогает существо, предназначенное для высшего.

Он представил, как зажмёт голову этого Краснова в тиски. Медленно. По миллиметру. Как треснет височная кость. Как хлынет кровь из ушей. Как парень закричит — но никто не услышит. А потом Борис вырвет ему язык. И скормит ему же. И заставит жевать. И будет смотреть, как он давится собственной плотью, пока не захлебнётся.

Тик. Ещё один.

Нет. Этого мало. Слишком быстро. Слишком просто. Нужно что-то более... изощрённое. Что-то, что займёт дни. Что-то, что позволит ему наблюдать, как гаснет надежда в глазах этой падали. Как он проходит все стадии — отрицание, ярость, торг, мольбу, смирение. А потом — когда он уже поверит, что смерть близка и что смерть — это избавление, — Зимин подарит ему жизнь. Исковерканную, жалкую, растительную. Жизнь, которая будет длиться годами, и каждый день будет напоминать о том, что он посмел тронуть чужую самку.

— Прекратить, — сказал Борис.

«Сова» замолчала.

Он встал и подошёл к окну. Дождь за стеклом всё так же моросил, но уже со снегом. В остальном ничего не изменилось.

Он должен связаться с Мишиной. Но как? Борис Зимин или Нетопырь? Если он явится к ней в костюме — она испугается. Теперь она носит его ребёнка. Его потомство. Стресс может повредить. Он поймал себя на этой мысли и замер. Он, Борис Зимин, беспокоится о том, как его появление повлияет на чьё-то состояние?

Он попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал что-то подобное. И не вспомнил. Это было новое чувство. Непривычное, как одежда с чужого плеча. Но оно было. Он не мог его игнорировать.

С другой стороны, Нетопырь неуязвим. На него нельзя подать в суд, нельзя привязать к алиментному счётчику, нельзя выставить домашним тираном в прессе. Журналисты. Слухи. Сплетни. Нетопыря этим не пронять.

Вдруг она захочет избавиться от ребёнка? Нужно будет её запугать или похитить. Нетопырь справится с этим куда лучше.

Он положил блистеры и шприцы в металлическую коробку, защёлкнул замок и задвинул её под кровать. Хватит. Сегодня нужно возвращаться в дело. И принять определяющее решение в жизни. С этими мыслями Борис пошёл на первый этаж, на кухню, выпить чистой воды.

На девятом этаже панельной девятиэтажки по адресу Кораблестроителей, семнадцать было холодно — отопление дали две недели назад, но батареи едва грели, и Лена куталась в плед. За окном ветер гнул голые ветки, дождь вперемешку со снегом хлестал по стёклам.

Лена лежала на диване и смотрела вечерний выпуск новостей. По «Грязев-ТВ» шёл специальный репортаж Виктории Вельской о захвате заложников на стройплощадке «Зимин-Палас». Событие, которое было инфоповодом уже целую неделю не только в Грязеве.

«Трагедия, которая могла обернуться катастрофой для всего города, — говорила Вельская, стоя на фоне недостроенного корпуса. — Группа вооружённых лиц захватила депутата областной думы Глеба Костромина и удерживала его в заложниках, требуя выкуп и угрожая расправой. Но той ночью в Грязеве нашёлся герой».

На экране появилась размытая фотография — тёмный силуэт на фоне башенного крана. Лена замерла. Она знала этот силуэт. Она знала, кто это. Она знала, что он делает — не со слов Вельской и не по версии Костромина. Она знала по-настоящему.

«Таинственный человек в маске, которого горожане уже окрестили Нетопырём, в одиночку обезвредил террористов и спас заложников».

Вельская говорила ровно, профессионально. Ни слова о том, что террористы — это уволенные рабочие «Грязмаша». Только про героя в маске. Только про спасённого депутата. Костромин появился в кадре — помятый, но живой. Он давал интервью, и голос его дрожал ровно настолько, чтобы вызвать сочувствие. «Они угрожали убить меня и мою семью, — говорил он. — Они требовали выкуп, угрожали расправой и членовредительством, говорили, что отрежут яйца. Они контуженные на всю голову после своих горячих точек. Если бы не этот человек... я не знаю, что было бы».

«Эксперты отмечают, что четверо из пяти нападавших — ветераны локальных конфликтов, — продолжала Вельская. — Они среди нас. Вчерашние защитники могут легко превратиться в безжалостных террористов. Придя с войны, им уже всё равно, кого убивать. Пятый — Андрей Гордин, брат капитана уголовного розыска Дмитрия Гордина. Мы сейчас попытаемся взять у него интервью».

Камера перевелась на оцепленную стройплощадку. Оттуда, мимо бойцов ОМОНа, шёл Дмитрий Гордин. Лицо — серое, осунувшееся. Глаза — как две пробоины. Вельская сунулась к нему с микрофоном.

— Дмитрий, вы всю жизнь были на страже закона. Каково вам теперь осознавать, что ваш ликвидированный брат — террорист?

Дмитрий остановился. Посмотрел на неё. Секунду. Две. На лице его проступило выражение, которое Лена сразу узнала — так смотрят люди, которые хотят послать собеседника на хуй, но ещё не решили, стоит ли. Потом он взял микрофон. Вельская опешила: она ожидала, что Гордин промолчит, отмахнётся, либо скажет «все вопросы в пресс-службу УВД».

— Слушай сюда, линчеватель. — Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Или как тебя там называют. Нетопырь. Ты убил моего брата. На моём участке. Я тебя найду и закрою. Если дёрнешься – сдохнешь при задержании.

Он отдал микрофон и пошёл дальше, не оборачиваясь. Вельская проводила его взглядом, потом повернулась к оператору:

— Вот такие у нас сотрудники полиции. По-моему, это оправдание терроризма...

Лена смотрела на удаляющуюся фигуру Гордина. Он только что приговорил себя — и, кажется, знал это. И всё равно сказал.

Она выключила телевизор. Комната погрузилась в темноту. За окном ветер швырял в стекло ледяную крупу — дождь со снегом не утихал.

Лена лежала в темноте и смотрела в потолок. Ветераны — террористы. Герой в маске. Всё это было ложью — огромной, многослойной, как грязевская грязь. И в центре этой лжи сидел Борис Зимин. Человек, который изнасиловал её. Человек, чей ребёнок сейчас рос внутри неё.

А что, если выйти на него? У него деньги, власть, связи. Вдруг он захочет помочь? Признает ребёнка, обеспечит, даст денег — столько, что ей всю жизнь можно будет не работать. Она представила эту картину и тут же отбросила. Он заставит её сделать аборт. Или просто убьёт. Или сделает что-то похуже.

Она вспомнила третьего бандита в переулке — того, что хрипел в луже с переломанными пальцами. Для неё, для этого мента из выпуска новостей, для любого, кто встанет на пути у Зимина — найдётся что-то пострашнее смерти.

Завтра она пойдёт в консультацию. Завтра она просто прервёт беременность. Медикаментозно. Срок небольшой, всё пройдёт быстро. Никакого Зимина. Никакого стресса. Никакого ребёнка от чудовища. Она закроет эту историю и попытается забыть. Получится ли? Она не знала. Но попробует.

С этими мыслями Лена заснула.

В комнате стало жарко — батареи наконец прогрелись, — и она скинула плед, оставшись в одной футболке, которая задралась во сне, обнажив бледную небольшую грудь. Лена спала в кромешной темноте, только оранжевый отблеск фонаря с улицы чуть падал на её молодое тело.

На балконе стоял Нетопырь.

Он приземлился бесшумно — крылья сложились, сервоприводы затихли. Красные точки зрачков погасли, остался только силуэт — чёрный, неподвижный, как гаргулья на карнизе. Он смотрел на неё через стекло. Просто смотрел. Она дышала ровно, глубоко. Во сне она не боялась. Во сне она была просто женщиной. Его женщиной.

Он поднял руку и активировал прибор ночного видения. Картинка стала зелёной, резкой. Он видел её лицо. Её шею. Её грудь, едва прикрытую тканью. Её бёдра — голые, беззащитные. Её живот — пока плоский, но внутри уже зрела жизнь. Его жизнь.

Он не собирался контактировать. Он пришёл проверить. Убедиться, что с ней всё в порядке. Что она одна. Что она спит. Что она не сделала глупость. Он не собирался...

Член встал резко. Сам. Без «Ареса», без крови, без чужого страха — впервые за последние недели. Борис стоял и смотрел на Лену — спящую, беззащитную, — и чувствовал, как твердеет внизу. Он не стал сдерживаться. Он расстегнул броню, приспустил штаны и взял член в руку. Движения были медленными, почти ленивыми. Он смотрел на неё — на её живот, на её бёдра, на её грудь. Он думал о том, что она — его альфа-самка, которая носит его потомство. Он представил, как войдёт в неё. Как она вскрикнет — от страха, от боли, от наслаждения. Как её тело примет его снова.

Рука задвигалась быстрее. Он перестал контролировать ритм. Дыхание стало частым, рваным. Он прижался шлемом к стеклу. Он хотел видеть её. Каждую деталь. Забрало глухо ударилось о стекло. Раз. Второй. Третий. В такт движениям его руки. Он уже не думал о тишине — он думал только о частях её тела.

Лена проснулась от стука.

Она открыла глаза и увидела чёрную тень за стеклом. Красные точки вспыхнули. Она взвизгнула — коротко, пронзительно, — и отшатнулась к спинке дивана, вцепившись в плед.

Этот звук — её ужас, её беззащитность, её живот, который она инстинктивно прикрыла руками, — стал последней каплей.

Он выстрелил спермой. Прямо на стекло, на свою руку, на броню. Красные точки на секунду погасли и снова вспыхнули. Он тяжело дышал.

Лена смотрела на черный силуэт, не в силах отвести взгляд. Она видела всё.

Нетопырь заправил член в штаны — быстро, почти стыдливо. Застегнул броню. Развернулся, расправил крылья и спикировал вниз, в темноту. Через секунду балкон был пуст.

Лена осталась на диване. Она смотрела на стекло, по которому медленно сползало что-то мутное. Потом закрыла лицо руками и зарыдала. Кошмар продолжался.

Глава 7. Семья

Лена проснулась от звонка.

Телефон вибрировал на тумбочке, елозил по дереву, как живой. Она открыла глаза и уставилась на экран — номер незнакомый. Восемь утра. Лена не спала до четырёх. Наверное, с работы, на которую она не пошла. Или из деканата.

Лена взяла трубку. Поднесла к уху. Молчание. Только дыхание — медленное, ровное. Не как у человека, который волнуется. Как у человека, который ждёт.

— Алло, — сказала она.

Тишина.

— Кто это?

Дыхание. Вдох. Выдох. Лена слышала его так же ясно, как если бы он стоял рядом. Узнала. Не голос — ритм. Она слышала этот ритм раньше. В «Капсуле». Когда он сидел рядом и смотрел, как она дрожит.

— Что тебе нужно? — голос Лены дал трещину.

Собеседник молчал.

— Зачем ты звонишь?! — она почти кричала. — Ты уже всё сделал! Ты сломал меня! Ты изнасиловал меня! Ты забрался ко мне на балкон и... и... — она задохнулась, слёзы хлынули сами. — Чего ты ещё хочешь? Просто скажи! Скажи хоть что-нибудь!

Тишина. Дыхание. Вдох. Выдох. И гудки.

Лена отшвырнула телефон и зарылась лицом в подушку. Кричала в ткань — без слов, горлом, как раненое животное. Потом затихла. В наступившей тишине телефон снова зазвонил. Она не взяла трубку. Звонок повторился. И ещё раз. И ещё. Лена лежала и считала. Пять звонков. Потом тишина.

Она села, вытерла лицо ладонью и покосилась на балконную дверь. Стекло было всё ещё мутным от его следа — она не выходила наружу. Казалось, что там, за стеклом, всё ещё стоит он — чёрный силуэт с красными точками вместо глаз.

Лена сидела на диване, смотрела на телефон и ждала. Чего — она сама не знала.

На другом конце трубки бункер в тонул в красном полумраке. После ухода Афанасия здесь стало заметно холоднее — старик всегда следил за температурой и влажностью, а теперь климат-контроль работал на автомате.

Борис сидел в кресле перед главным монитором, прямой как штырь. Он не спал всю ночь, но был бодр и одет с иголочки: тёмно-серая рубашка, запонки с чёрным ониксом, брюки со стрелками. Никакой небрежности.

Служанки вернулись ещё вчера. Он смутно помнил, как выгонял их пять дней назад — кажется, запустил в одну графином. Теперь они снова скользили по особняку бесшумными тенями, готовили, убирали, не задавая вопросов. Он заплатил каждой тройной оклад за месяц вперёд.

В бункер они не спускались — сюда вход был закрыт для всех, кроме него. И Афанасия. Теперь старик ушёл и в убежище царил холостяцкий беспорядок.

На столике стоял стакан воды. Никаких ампул. Никаких шприцов. На экране перед Борисом висела карта Грязева, а в углу — увеличенный план Кораблестроителей, семнадцать. «Сова» пятый раз безуспешно пыталась дозвониться. Он не злился. Охота — это терпение. Он откинулся в кресле, как большой сытый зверь, способный часами лежать в засаде, не шевелясь, не моргая, просто ожидая, когда добыча сама выйдет на него.

— Прекрати. Позвони через пятнадцать минут с номера ЖКХ. Пусть подумает, что трубу прорвало.

Он закрыл глаза. Мысли потекли сами — медленные, вязкие, как грязь. Семья. Странное слово. Для большинства — ячейка общества, совместные ужины и ссоры из-за немытой посуды. Для него — нечто иное. Зимины — это порода. Это линия, которая не должна прерваться. Отец строил империю. Он, Борис, её укрепил. А теперь придёт наследник. Борис не допустит Лену до своих дел, до своих финансов — слишком рискованно. Она женщина, а женщинам нельзя доверять то, что строилось три с лишним десятилетия. Он даже обойдётся без штампа в паспорте — это для учёта спаривания быдла. В живой природе как-то обходятся без печатей. Волки не ходят в загсы. Орлы не подписывают брачных контрактов. Скоро, совсем скоро он будет со своей парой. Со своей альфа-самкой. Она родит ему сына. Или дочь — он ещё не решил, что лучше. Может быть, обоих. Может быть, целый выводок.

— Сова, — сказал он негромко. — Покажи фото. Моих родителей.

На мониторе, заслонив карту Грязева, возникло изображение. Тимофей и Маргарита Зимины. Отец — высокий, с тяжёлым подбородком и железным взглядом. Мать — светловолосая, с мягкой улыбкой. Они были идеальны.

Он помнил их взгляды. Взгляды хищников, признавших равенство.

Борис смотрел на фото минуту, две. Лицо его не менялось. Только пальцы чуть сжались на подлокотниках. Он закрыл глаза. И ноябрь 1998 года прыгнул на него из темноты.

Воздух в тот день пах прелой листвой, мокрой землёй и дымом — где-то за забором особняка жгли мусор. Восьмилетний Боря сидел на корточках у живой изгороди, за которой начинался сад, и держал в руке садовый секатор. Перед ним, прижатый к земле его же коленом, лежал облезлый серый кот. Животное хрипело и дёргалось, но вырваться не могло — Боря держал крепко, по-взрослому, с какой-то неестественной для ребёнка уверенностью.

— Это не твоя территория, гадина, — приговаривал он, методично отсекая коту ухо. Лезвие было туповато, и на то, чтобы перекусить хрящ, ушло несколько секунд. Кровь брызнула на опавшие листья, кот заорал дурным, утробным голосом, но Боря даже не поморщился. — Зачем ты её метил? Здесь тебе не помойка.

К этому конкретному коту он не испытывал ненависти. Вообще ничего не испытывал. Только холодное, почти научное любопытство. Кошки были для него ошибкой эволюции. Существа, оторвавшиеся от корней, забывшие своё предназначение. В лесах и полях, среди мышей и крыс, из них, может быть, и вышло бы что-то толковое. Но в городе они превратились в паразитов. Плодились в подвалах, орали по ночам, метили чужие территории, как будто имели на это право. Маленький Боря мечтал собрать их всех — всех до единой — и отправить обратно в леса. Пусть доказывают своё право на жизнь. Пусть попробуют.

Кот дёрнулся в последний раз и затих. Боря отбросил секатор и вытер руки о штаны. Он не чувствовал ни раскаяния, ни удовлетворения. Просто констатировал факт: ещё один паразит устранён.

С собаками было иначе. Он не назвал бы это любовью или привязанностью. Скорее — холодным уважением к эффективному опасному существу. Ему нравились только те, кого выводили для дела: ротвейлеры, доберманы, овчарки. Способные по команде разорвать цель на части. С такими у людей был честный уговор: еда и кров в обмен на службу. Никаких сантиментов. Никакой лжи.

— Борис!

Голос отца, сильный и властный, разорвал тишину сада, как выстрел. Тимофей Зимин стоял на крыльце особняка — высокий, в расстёгнутой рубашке, с неизменной сигарой в зубах. Он не выглядел разгневанным. Скорее — раздражённым. Как человек, которого отвлекли от важных дел по пустяку.

— Что ты там возишься? Мы тебя ищем повсюду. Забыл? Сегодня едем на концерт.

Боря поднялся, отряхнул колени и, не оглядываясь на мёртвого кота, пошёл к дому. Отец не спросил, чем он занимался. Ему было неинтересно. У него были дела. У него всегда были дела.

В особняке уже суетились служанки. Две молодые женщины в форменных платьях — одна собирала Боре костюм, вторая пыталась пригладить ему волосы влажной расчёской. Он вырывался, порыкивал на них, как щенок, которому надевают ошейник. Одна из них — та, что помоложе, лет двадцати трёх, — попыталась удержать его за плечо, и он, не задумываясь, хлопнул её по заднице. Звонко, с оттяжкой. Женщина охнула, отшатнулась, но ничего не сказала. Что она могла сказать? Ей было двадцать три, ему — восемь. Но он был Зимин. А она — никто.

Боря понял это раньше, чем научился читать. Служанки в особняке менялись часто. Отец не держал их долго — и дело было не в лени и не в воровстве. Однажды, когда Боре было семь, он приболел. Афанасий привёз его из школы раньше времени и оставил в гостиной, велев ждать врача. Но Боря не хотел ждать. Он бродил по дому, разглядывая знакомые коридоры под новым углом — больной, скучающий, любопытный. И в подсобке, за кухней, услышал странный ритмичный звук. Стиральная машина работала на отжиме – ходила ходуном, и на этом фоне раздавались другие звуки. Влажные шлепки. Сдавленный женский стон. Мужское дыхание.

Дверь была приоткрыта. Всего на ладонь. Но ему хватило. Он стоял в коридоре, в двух метрах от щели, и смотрел.

Отец трахал служанку прямо на стиральной машине. Она лежала животом на вибрирующей крышке, задрав форменное платье до поясницы, вцепившись пальцами в край. Лицо её было искажено — не болью, а чем-то другим. Чем-то, что Боря тогда не мог назвать, но инстинктивно распознал.

Подчинение. Абсолютное, животное подчинение. Тимофей держал её за бёдра, двигался резко, без нежности, и его лицо было спокойным, почти скучающим. Как у человека, который делает привычную работу. Он кончил молча, вышел из неё, одёрнул брюки. И только тогда, повернувшись к двери, увидел сына.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то — не страх, не стыд. Досада. Как у игрока, которого застукали за шулерством. Боря попятился, развернулся и хотел было скрыться в коридоре, но отец уже нагнал его. Опустился перед ним на корточки, положил тяжёлую руку на плечо.

— Боря, слушай меня сюда. — Он отпустил плечо, одёрнул манжету, и только потом договорил: — Это наш маленький секрет. Ты ведь никому не расскажешь? Особенно маме.

Боря покачал головой. Он и не собирался.

— Молодец. Завтра у тебя будет новая Nintendo. Шестьдесят четвёртая, как ты и хотел. И куча картриджей. Какие хочешь?

— Все.

— Будут все.

Отец ушёл, а Боря ещё минуту стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь подсобки. Служанка не плакала. Она поправляла платье, приглаживала волосы, приводила себя в порядок — тихо, по-деловому, будто ничего особенного не произошло. Боря слышал, как она одёрнула подол, как щёлкнула застёжка, как она тихо, почти беззвучно, вздохнула — не от боли, а от усталости. Или от облегчения, что всё кончилось. Она знала своё место.

Выйдя, она увидела Борю и сделала вид, что ничего не случилось. Поправила волосы, улыбнулась и присела перед ним на корточки — как любая женщина, привыкшая возиться с детьми.

— А ты чего не в школе? — Она поправила ему воротник. — Заболел, смотрю? Иди-ка в постель, пока врач не приехал.

Борис не осуждал отца. Наоборот — он понял то, что не мог сформулировать словами. Таково их место. Этих женщин. Они здесь, чтобы убирать, готовить и подставлять свои тела, если хозяину это нужно. Иерархия, где каждый знает, кто он.

Отец ничего не нарушил. Он просто использовал то, что принадлежало ему по праву. Боря принял это знание спокойно, как принимают правила настольной игры.

И когда через год та служанка исчезла, а на её месте появилась другая — моложе, с такой же подобострастной улыбкой, — он даже не заметил разницы. Они все были на одно лицо. И у всех было одно и то же место.

Бронированный внедорожник Зиминых летел по вечерним грязевским улицам. Сто двадцать в час, не меньше. «Гелендваген» 1995 года, чёрный, как совесть его владельца. Фёдор Молодцов периодически держал руль левой рукой, правая то ложилась на кобуру под мышкой, то на гудок. Он сигналил, не переставая, и машины послушно убирались в средний ряд, освобождая крайний левый. В Грязеве знали: если чёрный «Гелендваген» летит по третьей полосе — значит, Зимин едет. Лучше не мешать.

Афанасий сидел на переднем пассажирском. На коленях у него лежал АКСУ с откидным прикладом. Он смотрел на дорогу, на серые панельки, на первый мокрый снег, на толпу у автобусной остановки, и ему что-то не нравилось. Чутьё, выручавшее его в Афгане, с самого утра зудело под коркой — как старый шрам ноет к непогоде. Что-то было не так. Что именно — он ещё не понял. Но спина уже вспотела, а пальцы сами сжали цевьё.

— Федь, поставь мигалку, — сказал он негромко. — Меня уже тошнит от твоих гудков.

Фёдор хмыкнул, но руку к приборной панели протянул. Через несколько секунд на крыше «Гелендвагена» завращалась синяя вспышка, и машины впереди стали расступаться быстрее.

На заднем сиденье Тимофей Зимин сидел, откинувшись на кожаную спинку. Слева от него — Маргарита, в вечернем платье, с бриллиантами в ушах. Справа — восьмилетний Боря, в костюме, при галстуке. Он смотрел в окно на проплывающие мимо панельные девятиэтажки, на серое небо, на грязь под колёсами. И вдруг заметил толпу на остановке. Человек тридцать, не меньше. Стояли, вжав головы в плечи, кутались в пальто и ждали автобуса. А автобуса не было.

Боря поморщился.

— Почему эти люди тут стоят? — спросил он, не отрываясь от окна. — Погода ужасная.

Тимофей повернул голову, посмотрел на толпу, потом на сына. В его голосе прорезалась странная, почти отеческая интонация. Не та, что у других отцов. Особенная. Зиминская.

— Наша семья вырвала себе право на нормальную жизнь в Грязеве, — сказал он. — Сейчас у города проблемы, как и во всей стране. Три месяца назад грохнул дефолт. Ты знаешь, что такое дефолт?

Боря покачал головой.

— Это когда деньги, которые были вчера, сегодня превращаются в фантики. Люди, неспособные брать, остались без средств к существованию. — Он кивнул на толпу за окном. — Я скупил весь общественный транспорт за копейки. Включая муниципальный. И сократил рейсы, чтобы увеличить рентабельность. Машин у этих людей нет. Или нет денег заправить. Вот они и стоят.

Боря выслушал и переварил.

— А если они начнут возмущаться?

Тимофей усмехнулся и показал кулак. Не сжатый — просто показал сыну, чтобы тот видел.

— Не начнут. Я держу этот город вот здесь. Видишь?

Боря кивнул. Он видел.

— Через несколько лет в центре Грязева будет стоять башня. Символ нашей силы, — произнёс Тимофей, и голос его звучал не громче мотора, но твёрже. — Тридцать этажей стекла и стали, как в Америке. Как в «Крепком Орешке». Помнишь, мы смотрели с тобой?

— Ага, — Боря подался вперёд, глаза загорелись.

— Вот такая же. Только наша. И носить она будет нашу фамилию. Я назову её «Зимин-Плаза». Когда-нибудь, когда ты вырастешь, ты будешь там работать. И смотреть на этот город как хозяин. Понимаешь, сынок?

Боря снова кивнул. Он понимал. «Крепкий Орешек» был его любимым фильмом – там было много убийств и сцена, где Уиллис вытаскивает стекло из босых ног. Боря увидел эту Башню — не за окном, а в голове. Стеклянную, уходящую в серое ноябрьское небо. И себя в ней. На верхнем этаже. Как хозяина.

Он снова кивнул отцу. Он всё понимал.

Тимофей положил руку Боре на плечо — тяжело, по-мужски, не как ребёнку, а как будущему партнёру. Боря запомнил эту тяжесть. Запомнил навсегда.

«Гелендваген» подлетел к ДК. Фары выхватили из темноты облезлые колонны, афиши с анонсом московского концерта, мокрые ступени. Афанасий и Фёдор вышли первыми. Молодцов обошёл машину по часовой стрелке, Афанасий — против. Оба держали оружие наготове — не вскинутым, но и не спрятанным. Сканировали периметр. Окна. Крыши. Припаркованные машины. Ничего подозрительного.

— Чисто, — бросил Афанасий.

Фёдор кивнул, открыл заднюю дверь. Тимофей вышел первым. Под рукой у него, в кобуре под пиджаком, лежал Стечкин. Маргарита следом, держа Борю за руку. Они двинулись к ступеням. Ветер трепал полы пальто. Снег вперемешку с дождём хлестал по лицу. Боря поднял голову и посмотрел на колонны ДК — огромные, серые, подсвеченные оранжевым светом фонарей.

Концерт был скучный. Заезжие московские артисты играли что-то классическое — не то Чайковский, не то Рахманинов, Боря не разбирался. Он сидел между родителями, в костюме, при галстуке, и считал минуты. Мать слушала с закрытыми глазами, иногда сжимая его ладонь. Отец сидел прямо, как на совещании, и смотрел на сцену с выражением человека, который думает о чём-то другом.

Боря тоже думал о другом. О секции плавания, на которую он не пошел из-за этого концерта. О видеоиграх, фильмах, кошках. О том, как он вырастет и станет главным. Тогда уж наведёт порядок. Из огромной башни он будет смотреть на город сверху. С тридцатого этажа точно видно каждого. И каждый будет знать, что за ним следит он, Борис Зимин.

Когда заиграли финальные аккорды, Боря уже почти спал.

Семейство вышло из ДК в половине одиннадцатого. Первыми — Афанасий и Фёдор. Двери распахнулись, впустив ночной холод и запах мокрого снега. Ступени вели вниз, к площади, где ждал чёрный «Гелендваген». Над входом и колоннами горела подсветка.

Афанасий спустился на три ступени и остановился. Что-то было не так. Он не услышал — почувствовал. Шестым чувством, тем самым, что выручало его в Кунаре. Он уже открыл рот сказать Феде, чтоб был начеку, когда из-за памятника Ленину вылетели три «девятки».

Они шли без фар, в полной темноте, и выскочили на площадь так стремительно, будто материализовались из воздуха. Первая подлетела правым бортом к лестнице, и ещё до того, как колёса перестали крутиться, из заднего окна и с пассажирского сиденья высунулись стволы. Автоматы. Калашниковы.

Огонь открыли сразу, без предупреждения, без команды. Пули хлестнули по ступеням, как ледяной дождь. Мраморная крошка брызнула во все стороны. Витрина со старой афишей разлетелась вдребезги. Люди, выходившие из ДК, падали один за другим — кто-то молча, кто-то с криком. Женщина с белыми лилиями упала на ступени, и цветы рассыпались по мрамору, тут же пропитываясь кровью. Мужчина в пальто, раненный в спину, прополз несколько метров и затих. Девушка в вечернем платье визжала, прижимая ладони к окровавленному плечу. Всё смешалось в один сплошной, нечеловеческий вой.

— Ложись! — заорал Афанасий, но было поздно.

Маргарита вскрикнула. Пуля попала ей в шею — неглубоко, по касательной, но кровь хлынула сразу, заливая норковую шубу, бриллианты, лицо Бори. Она пошатнулась, схватилась за горло и начала оседать на ступени. Фёдор бросился к ней, подхватил, потащил под прикрытие колонны справа от входа. Осколки мрамора сыпались ему на спину. Он тащил её, пригибаясь, чувствуя, как тёплая кровь течёт по его рукам, и матерился сквозь зубы.

Афанасий сгрёб Борю в охапку и рванул за колонну слева. Мальчик не кричал. Он вцепился в штанину Афанасия и смотрел перед собой широко открытыми глазами: на ступени, на мать, которую тащил Фёдор, на отца.

Тимофей Зимин не прятался. Он выхватил Стечкин из кобуры и короткой перебежкой занял позицию за дальней правой колонной. Лицо его было каменным, но глаза горели. Он не собирался бежать. Он собирался убивать.

Афанасий выглянул из-за колонны. Оценил обстановку. Три машины. Девять стволов. Огонь не прекращался ни на секунду — бандиты поливали фасад длинными очередями, не экономя патроны. Афанасий вскинул АКСУ и открыл ответный огонь. Короткими, злыми очередями — как он делал это в Афгане, когда враг был рядом и нужно было не дать ему поднять голову. По боковым стёклам, по тем, кто внутри. Замыкающая «девятка» задрожала, изрешечённая свинцом, и затихла. Из неё уже не стреляли. Трое внутри превратились в мёртвый груз. Боря держался за штанину Афанасия и не отрываясь смотрел снизу вверх, как тот убивает людей.

Тимофей работал укрываясь за колонной справа. Стечкин бил одиночными — не так быстро, но точно. Один из стрелков с первого авто, рывком попытавшийся обойти с фланга, получил пулю в голову. Киллер сделал последний широкий шаг, и, вскинув руки как в фигурном катании, упал навзничь. Кровь брызнула на тротуар. Тимофей даже не посмотрел на него — уже переводил прицел на следующего.

Фёдор, прижимая Риту к земле, стрелял из АПС — часто, зло, не думая о прицеле. Справа его крыл Тимофей, слева Афанасий, всё как в Афганистане. Одна из пуль Федора нашла шею бандита, и тот рухнул на асфальт, заливая его кровью.

Киллеры не бежали. В их задачу не входило отмагазиниться и свалить. Их задачей было убить Зиминых. Всех. Из средней «девятки» выскочил водитель. В руках у него был не автомат. «Шмель». Реактивный огнемёт. Он пригнулся за машиной и начал готовить выстрел.

Афанасий выругался. Магазин опустел. Он прижал Борю к колонне.

— Сиди здесь. Не высовывайся. Что бы ни случилось — сиди.

Боря не ответил. Он просто смотрел на Афанасия. Тот выскочил из-за укрытия и побежал вверх по ступеням, к открытым воротам ДК, на бегу перезаряжая АКСУ — привычным движением, не глядя, потому что времени было в обрез.

Пули зашлепали рядом — по мрамору, по бронзе, по стеклу. Одна прошла в сантиметре от плеча, другая чиркнула по бедру — неглубоко, но больно. Афанасий на мгновение привлёк весь огонь на себя и чудом не был сражен. Он добежал до ворот, нырнул за косяк и открыл огонь.

Огнеметчик развернулся. Он целился уже не в Зиминых — в Афанасия. Тот достал его короткой очередью. Пули попали в грудь и шею. Киллер начал заваливаться назад, но прежде чем он испустил дух, палец успел нажать на спуск. «Шмель» выплюнул термобарический заряд. Выстрел со свистом влетел в ворота ДК и разорвался внутри.

Мир стал оранжевым. Взрывная волна выбила витрины, стеклянные двери, окна второго этажа. Вестибюль ДК превратился в горящий ад: пламя охватило шторы, мебель, ковровые дорожки, тех, кто прятался внутри. Крики — нечеловеческие, ультразвуковые — смешались с гулом огня и звоном падающего стекла. Афанасия выбросило на ступени, как тряпичную куклу. Он ударился спиной о мрамор, перекатился через голову и замер лицом вниз. Сознание погасло.

Фёдор и Тимофей остались вдвоём против трех автоматов. Фёдор, прижав простреленное предплечье к колонне, продолжал огрызаться из Стечкина здоровой рукой. Бандиты отвечали ему тем же. Пули свистели рядом с головой, вгрызались в мрамор, рикошетили. Один из киллеров схватился за живот, согнулся пополам и рухнул лицом в асфальт. Главарь группы киллеров, засевший за ларьком, выпустил в Фёдора весь магазин. Одна из пуль попала тому в плечо. Фёдор упал на спину, раскинув руки. Глаза его были открыты, но он едва дышал.

Рядом с ним, у колонны, лежала Маргарита. Её дыхание было рваным, горло залито кровью. Она повернула голову к Тимофею. Их взгляды встретились. Она попыталась что-то сказать, но не смогла — только губы дрогнули. Тимофей смотрел на неё секунду. Одну. А потом его глаза изменились. Из каменных они стали чёрными.

Он рванул, преодолев расстояние между колоннами за секунду, пули прошли мимо, Тимофей нагнулся к Федору, взял его АПС и магазины. Заряжая Тимофей смотрел Маргарите прямо в глаза, в которых угасала жизнь. Теперь у него было два ствола. Оба он поставил на автоматический огонь. Он был готов к броску, как хищный разъярённый зверь. Боря, прижимавшийся к мрамору, навсегда запомнил, как его родители смотрят друг на друга.

Один из двух уцелевших киллеров решил повторить подвиг товарища, рванул во фланг вдоль тротуара, где уже валялся его кореш с дыркой в голове. Он приблизился к правой колонне и уже вскидывал автомат, чтобы поставить точку на Зиминых.

Тимофей встал и пошёл навстречу. Не прячась. Не пригибаясь. Мимо полыхающего входа в ДК, мимо колонн, изъеденных попаданиями пуль, по стеклу, по трупам. Не меняя направления как поезд, стреляя с двух рук. Пули пронзая холодный осенний воздух нашли тело. Бандит успел дать очередь в ответ, затем упал на колени и на бок. Тимофей пошатнулся от попадания, но продолжил идти вперёд. Он перешагнул через тело киллера, даже не взглянув на труп, пара Стечкиных дымила стволами и была готова продолжать, как и Тимофей, по пиджаку которого обильно полилась кровь.

Яростное желание ликвидировать всех, кто покусился на жизнь его семьи затмило ему разум, затмило боль. Тимофей не сразу понял что ранен, и что прямо сейчас находится на прицеле у главаря группы, того что прятался за ларьком. Еще одна пуля попала в Тимофея, на этот раз по ключицу — его атлетичное тело пошатнулось. Следующая — в бедро. Он упал на одно колено, поднялся развернулся и пошел прямо на противника.

Главарь в ужасе бросил пустой автомат возле ларька и спотыкаясь побежал к ближайшей «девятке». Запрыгнул за руль. Руки тряслись. Машину не глушили. Он включил первую и уже нажал на тапку. Двигатель заревел. Киллер поднял глаза и увидел Тимофея. Тот стоял прямо перед капотом. Окровавленный. С двумя пистолетами в обеих руках. Лицо — маска ярости.

Тимофей поднял оба ствола и выпустил всё, что осталось в магазинах, в лобовое. Стекло покрылось паутиной. Киллер дёрнулся раз, другой, третий и затих вместе с заглохшей «девяткой». Тимофей опустил руки. Пистолеты выпали на асфальт. Он постоял секунду, покачнулся и рухнул на колени, прислонившись спиной к решётке радиатора.

ДК имени Ленина горел. На ступенях лежал с десяток тел. Маргарита больше не дышала. Фёдор хрипел за колонной. Афанасий приходил в себя на ступенях. Тимофей видел всё это, но уже не чувствовал. Он чувствовал только, как жизнь вытекает из него вместе с кровью. Он смотрел на сына. Боря сидел за колонной и смотрел на него.

Афанасий пришёл в себя от тишины. В ушах звенело. Перед глазами плыло. Ступени были залиты кровью и усеяны гильзами. Вокруг мертвые или раненые. Гражданские. Киллеры. Маргарита. Тимофей. Фёдор.

Афанасий нашёл мутнеющим взглядом АКСУ, подобрал его и пополз на четвереньках, по мраморной крошке и битому стеклу к Боре. Мальчик сидел за колонной, как и было приказано. Он не плакал.

Афанасий обхватил его, прижал к себе, сканируя периметр на предмет новых угроз. Угроз не было. Боря сидел неподвижно, уткнувшись в Афанасия. Он впервые в жизни понял, что такое гибель людей. Не в боевиках. Это было не страшно. Это было... пусто. И эта пустота уже начинала заполняться чем-то холодным. Чем-то, что он пока не мог назвать. Но это что-то останется с ним навсегда.

Тимофей поднял руку — тяжело, неимоверным усилием, он был еще жив. Афанасий шатаясь подошёл к нему. Тимофей взял его за плечо, притянул к себе и прошептал:

— Обещай мне. Захуярь всех, кто это сделал... И не дай пацану сгнить. Ты сможешь.

Афанасий кивнул. Он ничего не говорил. Он просто сжал руку Тимофея. Тот перевёл взгляд на Борю. Мальчик подошёл сам — тихо, как во сне, и встал рядом. Отец смотрел на него. На его бледное лицо, на широко открытые глаза, на галстук, заляпанный чьей-то кровью.

— Ты ранен, сынок?

Борис помотал головой. Тимофей видел в нём будущее. Своё продолжение.

— Не надо ссать...

Он хотел ещё что-то сказать, но не смог. Только губы дрогнули. Афанасий не дал ему упасть — поймал, придержал за плечи. Всё было кончено. Тимофей замер, откинувшись на тёплый металл. Умер несломленным, не дрогнувшим. Как хозяин. Как Зимин.

Борис открыл глаза.

На мониторе всё ещё висела карта Грязева, подсвеченная красными маркерами. В углу — план Кораблестроителей, семнадцать. Рядом, отдельным окном, — фотография родителей. Тимофей и Маргарита Зимины. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом закрыл окно. Семья — это не прошлое. Семья — это будущее.

— Борис Тимофеевич, — подала голос Сова. — Прошло пятнадцать минут. Набираю с номера «ЖКХ».

— Давай.

Он выпрямился в кресле. Пальцы спокойно лежали на подлокотниках. На столике стоял стакан воды.

Лена вздрогнула, когда телефон снова зазвонил. На экране высветилось: «ЖКХ». Она колебалась секунду, потом поднесла трубку к уху, ожидая услышать голос диспетчера.

— Елена Мишина, — прозвучал в трубке низкий, спокойный голос. — Это Борис Зимин. Нам надо поговорить.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге