Невеста Носит Чёрное
Глава 56. Никого нет дома
— Как тебе этот? — спросил Угрюм с нескрываемой гордостью в голосе, будто он сам владел этим огромным, спрятавшимся за высоким каменным забором особняком или же принял участие в его постройке. — Подойдёт?
— Вроде ничего такой.
— Тогда пойдём.
— Мы что, не полезем через забор?
— Зачем же развлекать народ? Для этого есть чёрный ход для прислуги.
— Какой народ?
Лена оглядела совершенно пустую улочку. Ни новых патрульных, ни случайных прохожих — ни души не было в этом ухоженном, чистеньком уголке Славиграда.
Красный Холмец не принадлежал столице; он жил своей собственной, спокойной и стерильной жизнью.
Не воняло ни перегнившими отбросами, ни несъедобной похлёбкой — совершенно одинаковым варевом, по вечерам булькавшем в помятом котелке на каждом без исключения очаге Старого города. Вместо этого ветер обдувал лицо сладкой свежестью — точно кто-то вытащил пробку из стеклянной бутылочки с банными ароматами и распылил драгоценный порошок прямо в воздух.
Где-то неподалёку тихонько журчала вода. Мелодично квакали лягушки. Трещали сверчки — не оглушительным грохотом, какой Лена привыкла слышать в родных Оранских землях, а робким, приличным потрескиванием законопослушных насекомых, которым, очевидно, не дозволялось нарушать сон почтенных горожан.
Груши, яблони, персики и абрикосы, самая обычная красная рябина и рябина чёрная, с антрацитово-угольными ягодками на пухлых кистях, росли не в садах богатеев, а за оградами, прямо на обочине до блеска подметённой улицы.
Никто не обрывал всю эту красоту с деревьев; ветви клонились под тяжестью бесполезного урожая.
Лена вспомнила, как она, скрепя сердце и скрипя зубами, отдала одну из последних монеток за несвежее яблоко с подсохшим трупиком червяка в сердцевине. Тут же с веток свисали совершенно бесплатные завтраки, обеды и ужины. Но на Красном Холмце никто не бедствовал настолько, чтобы покушаться на ничейные плоды.
Должно быть, тут и вовсе никто не бедствовал. Покуда в их краях люди мечтали попасть в Вечнозелёные сады хотя бы после смерти, местный народец уже блаженствовал на самых настоящих небесах.
Лена неожиданно почувствовала злую радость, влившую новые силы в её усталое тело. Сейчас она покажет местным толстобокам, что такое настоящая жизнь!
Она подула на кончики пальцев: они загорелись невидимым огнём с такой силой, что Лена даже побоялась ненароком поджечь собственное платье.
— Что с тобой? — спросил Угрюм, от которого ничего нельзя было скрыть. — Поломала пальцы? Это нехорошо… Может, тогда в другой раз?..
— Хватит болтовни! Пойдём уже!
В дальнем конце улицы послышались шаги. Гулко и лениво залаяла собака. Лена заторопилась за Угрюмом — он как будто бы точно знал, куда идти. Ступая быстро, но беззвучно, он нырнул в реденькие кусты и свернул за угол.
Он и вправду знал, что делает. В сплошной мраморной стене виднелась небольшая калитка, по всей видимости, запертая изнутри на засов. Угрюм, сдавленно хекнув, подтянулся и перевесился через дверцу.
Лена прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться — до того потешно выглядел его зад, туго обтянутый новёхонькими кожаными штанами. Она подавила невольное желание шлёпнуть его по ягодице — ей стало до смерти интересно, как он отреагирует на подобную шутку. Но здравый смысл подсказывал, что, вытворив такое, она переступит невидимую черту, за которой Угрюм осмелится уже не только на неловкие поцелуйчики; в другой раз он потребует большего, и у Лены не будет ни малейшего повода протестовать и сопротивляться.
«Так уж ли это плохо?..» — едва успела подумать она, когда калитка беззвучно отворилась.
— Давай, шустренько, — шепнул Угрюм, который и не подозревал, что творилось в Лениной дурной голове. — Только не шуми. Должна быть охрана, но…
Он осёкся и умолк.
Никакой охраны и в помине не было. Никто не прогуливался по аккуратно посыпанным песком садовым дорожкам. Никто не дремал у дверей особняка, никого не видно было рядом с маленьким домиком у главных ворот.
Лена предположила, что домик вполне мог быть сторожкой. Уж больно много окон было проделано в стенах, а в дверном проёме не имелось двери. Но сейчас в узких окнах без ставень не горел свет и, как она ни вглядывалась в чёрные прорези, не смогла обнаружить ни малейшего движения. Была пуста и собачья будка, пристроенная к стене будки человеческой. Только миска — здоровенная, как банный таз, миска — и оборванная верёвка толщиной с канат указывали на то, что когда-то там жила собака.
— Странно. Очень странно.
— Думаешь? — весело хихикнула Лена. — Ведь так даже лучше!
— Так-то оно так, но… — он не стал продолжать свою мысль. — Ладно. Посмотрим, что внутри. Сними сапоги.
Лена послушно сдёрнула грязные сапожки. Угрюм последовал её примеру.
— Тут должно быть заперто. Давай покажу, как пользоваться отмычкой.
Угрюм порылся в кармане и вытащил связку гнутых железок, весьма отдалённо напоминавших ключи — скорее, похожих на шпильки для волос или какие-то другие женские причиндалы для наведения красоты, в которых Лена разбиралась так же мало, как и в отмычках.
— Смотри внимательно. Потом сама попробуешь. Прежде всего…
Подбирая нужную закорючку из связки, Угрюм облокотился о дверь, которая внезапно поддалась, и он, не успев даже охнуть, ввалился вовнутрь.
— Не заперто! — довольно сказала Лена. — Всё как по маслу!
Она аккуратно переступила плоский порожек.
Угрюм возился в темноте на полу, где-то под её ногами, и она почувствовала, как он трогает её голые ступни. Горячие пальцы тронули её щиколотку. Помедлив, скользнули вверх — по лодыжке, а потом и ещё выше. То ли Лена настолько исхудала, то ли Угрюмовы ладони были такими большими, но он без труда обхватил её ногу под самым коленом.
— Щекотно, — строго сказала Лена, и он убрал руку.
Наконец Угрюм поднялся во весь рост. В темноте Лена видела, как блестят его глаза — огромные кошачьи глаза, в которых совершенно невозможно было хоть что-то прочесть.
— За мной. Не отставай.
Они пошли по тёмному коридору, и Лена, конечно же, вспомнила, как она ходила в бордель. Там была точно такая же темнота, в которой таилось страшное, непонятное, неизвестное, и ей нужно было идти вперёд и ничего не бояться. Теперь и в самом деле было совсем не страшно: ведь она больше не была одна. Но на всякий случай Лена ускорилась — только ради того, чтобы носом уткнуться в Угрюмову спину, внезапно оказавшуюся ближе, чем она рассчитывала.
— Ты чего встал? — зашипела она. — Что там? Я ничего не вижу!
— В людской никого нет, — пробормотал Угрюм. — Вообще никого нет.
— А чей это дом? — запоздало догадалась поинтересоваться Лена. — Кто тут вообще должен быть?
— Градоначальника. Не считая стражи, на этой половине должно быть семеро. Ключница, три горничные, кухарка, поломойка. Ещё мальчишка на побегушках. Куда же все делись?
— Куда же все делись? — эхом повторила она. — А кто такой градоначальник?
— Самый богатый индюк в столице.
— Так пойдём же пощиплем золотые пёрышки!
Угрюм ещё немного постоял, о чём-то размышляя, потом двинулся дальше. Он прекрасно ориентировался в градоначальническом доме — даже не споткнулся о первую ступеньку невидимой лестницы. Лена же запнулась о холодный гладкий камень, но умудрилась не упасть и даже не запищать от боли, немедленно запульсировавшей в ушибленном пальце.
Лестница кончилась, и Лена почувствовала под подошвами необычайно пушистый ковёр, мягкий, как чесаная овечья шёрстка.
— Давай украдём ковёр! — яростно зашептала она. — Ты только погляди, какой славный ковёр! Я буду на нём спать!
Угрюм хмыкнул.
Лена вела пальцами по стене. Стена тоже была не простой, а покрытой каким-то необычным, скользким и даже как будто влажным на ощупь материалом — вроде шёлка, но пупырчатого. Иногда под руку ей попадалось что-то твёрдое и угластое — должно быть, картинные рамы.
До чего же богачи любят развешивать по дому всякую мазню! Лена нарочно толкнула одну из рам. С неприятным свистящим звуком деревяшка царапнула шёлковую стену.
— Ш-ш-ш! — шикнул на неё Угрюм, но не особенно серьёзно; он словно наконец поверил, что в самом богатом особняке Славиграда по какой-то загадочной причине не осталось ни единой живой души.
«Как такое может быть? — задумалась Лена. — Скорее всего, они тоже испугались слухов и уехали куда подальше… Например, в Окраинные земли. Наверняка такая большая шишка владеет хорошим наделом в Окраинных землях — и даже не одним. Батюшка всегда говорил, что если бы и у нас был такой чернозём, и такая прекрасная погода, то мы никогда бы не остались без урожая. Никогда бы Оранеска не пришлось обивать чужие пороги с протянутой рукой. Неужели и вправду отцу пришлось?.. Выходит, что он был здесь — в этом самом доме. Может, даже поднимался по этой же самой лестнице, и…»
Угрюм снова остановился, но в этот раз Лена успела притормозить. Её глаза уже привыкли к темноте, и темнота перестала быть непроглядной, а превратилась в серый полумрак, в котором она почти без труда различала и силуэт Угрюма, и смутные абрисы окружающих предметов — в основном низеньких бестолковых столиков и стульев с круглыми спинками, шеренгой выставленных у левой стены словно взамен отсутствовавшей стражи. В правой стене виднелась прорезь двери; между мохнатым ковровым ворсом и дверным полотном пробивался бледный свет луны.
— Её комната.
— Чья?
Вместо того чтобы ответить, Угрюм приложил ухо к двери, прислушался.
— Должна спать как убитая. Баре всегда спят мёртвым сном. — Угрюм обнажил зубы в кривой ухмылке. — Нет совести — нет кошмаров.
— А бедные баре? — спросила Лена. — Что насчёт нас?
Он снова не ответил — нажал плечом на дверь, и дверь послушно отворилась.
Глава 57. Царица в мехах
В спальне тоже никого не было. Хозяйка, которая должна была сладко посапывать в ворохе шёлковых простыней, куда-то испарилась. Она оставила после себя ужасный беспорядок.
— Ого, — сказала Лена, оглядывая разбросанные повсюду богатства: меха и атлас, туфельки и платья, баночки и склянки, бумаги, монеты и украшения. — Должно быть, эта самая «она» очень спешила. Гляди-ка! Дурёха забыла золотишко.
Она наклонилась и подобрала с пола тускло сиявшие жёлтым цепочки, спутанные в узел.
— Взять, что ли?
— Не спеши, — посоветовал Угрюм. — Всего не унесёшь. Никогда не набивай карманы, не подумав.
— Ладно. — Лена послушно разжала пальцы, и цепочки с тихим звоном упали на такой же пушистый, как и в коридоре, ковёр.
Угрюм направился к туалетному столику, из которого чья-то нетерпеливая рука выдернула все до единого выдвижные ящички. Они валялись на полу, и в них что-то заманчиво блестело; встав на колени, Ленин спутник принялся изучать содержимое.
Лену охватил азарт. Ей непременно захотелось найти что-нибудь по-настоящему ценное. Может быть, настолько дорогое, что, продав одну-единственную цацку, она сможет зажить нормальной жизнью.
Подумать только — всего лишь один из многих браслетов с ручки избалованной барышни мог обеспечить Лене годы беззаботного существования. В какой-нибудь деревеньке… маленьком городишке… или даже вольной столичной слободе, где соседям нет никакого дела до таких, как она.
Отчего-то Лене совсем не хотелось покидать негостеприимный Славиград — по крайней мере, пока она вдоволь не налюбуется на все его чудеса и соблазны. Ведь она ещё ничего не видела, кроме самых грязных углов Старого города.
Так дело не пойдёт! Не зря она сбила ноги в кровь, добираясь сюда из дальней глуши. Оранеска просто так не сдаются!
Угрюм уже сортировал добычу на две кучки, отделяя нужное от бесполезного. А она теряла время!
Мысленно дав себе хорошего пинка, Лена вцепилась в первое попавшееся под руку — тяжёлое, усыпанное бантами, медальонами и каменьями платье. Поковыряла огромный жёлтый самоцвет, намертво вшитый в бархатный воротник. Камень слишком плотно сидел в своём гнезде, и она отбросила платье в сторону. Схватила следующее — но на нём вообще не было никаких украшений. Платья ни на что не годились.
Тогда Лена взялась за шубку: очаровательную лисью шубку, пушистую и в то же время тонкую, почти невесомую. С восторгом она дёрнула за воротник, сделанный из целикового лисьего хвоста, скрученного в кольцо. Какова красота!
У матушки тоже была лисья шуба. Но рыжий мех на подоле заплатами чередовался с обыкновенным собачьим, а воротник и вовсе был тряпочным, набитым ватой. Как бы обрадовалась Анна Оранеска, если бы дочь преподнесла ей эдакий подарок!
— Можно я возьму шубу? — спросила Лена, даже не надеясь на положительный ответ.
— Конечно, нет! — отрезал Угрюм, сосредоточенно перебиравший кольца и брошки. — Если хочешь — примерь, но положи обратно. Это же ручной работы вещь, единственная в своём роде. Весь город знает владелицу.
Лена тоже была лично знакома с хозяйкой чудесной шубы, хотя о том не догадывалась. Откуда ей было знать, что шуба принадлежала Мари Цвет? Иначе она бы и пальцем не притронулась к проклятому меху.
Но Лена не знала. Потому торопливо накинула шубу на плечи и бросилась к зеркалу, ничуть уже не удивляясь тому, что оно было из чистейшего прозрачного стекла, в котором она отразилась без малейшего искажения — ровно такой, какой была.
Лена разочарованно скривилась. Шуба совсем ей не шла. В зеркале отражалась самая обычная оборванка. Растрёпа в чужих обносках, поверх которых натянуты были другие обноски, пусть гораздо лучше и гораздо красивее — и всё равно с чужого плеча.
Чёрные косы лежали на рыжем меху, как полосы грязи. Устыдившись, Лена мотнула головой и перебросила волосы так, чтобы их не видно было в зеркале. Повернулась боком, потом, недовольная увиденным, — снова передом.
Лисьи меха струились по плечам, облегали тонкую талию, однако не скрывали ни отчаянной Лениной худобы, ни её новой, жалкой и некрасивой повадки круглить плечи и втягивать шею так, чтобы казаться меньше ростом. К тому же шуба была больше, чем нужно, и от этого Лена казалась совсем угловатой и плоской, больше всего похожей на мальчишку, который решил подурачиться, примеряя женский наряд.
— Как наиграешься с тряпьём, выбери что-нибудь, что легко продать, — продолжал Угрюм. — Ювелир даст хорошую цену за вещь, в которой много ценного металла, но не станет рисковать со всякими штучками-дрючками, сделанными на заказ… Кстати, где твои царские рубины?
— Где надо.
— Не доверяешь, значит? Очень умно. Надо же! Я и не ожидал, что ты догадаешься припрятать…
Он обернулся — да так и замер, глядя на неё со странным выражением на лице, которое Лена определила как нечто среднее между изумлением и восхищением.
И чем тут восхищаться?! Смутившись, она запахнула полу шубки.
— Царица! — громко прошептал Угрюм. — Вылитая царица — как есть…
Лена глупо хихикнула и отступила от зеркала.
С восторженным ужасом она наблюдала, как Угрюм опустился на четвереньки и, путаясь в платьях и юбках, не отрывая от неё сияющих больным блеском глаз, пополз к ней.
— Что ты делаешь? Ты чего? — беспомощно залепетала она, когда он оказался у её ног.
Горячие губы коснулись её босых ног. Мокрый язык скользнул, пересчитывая пальчики, и устремился вверх, по подъёму ступни. Зубы царапнули косточку лодыжки.
Сверху вниз Лена изумлённо смотрела на его большую круглую голову, склонившуюся к её ногам. Спутанные пшеничные кудри серебрились белым в свете луны.
Она моргнула, и копна кудрей исчезла под подолом её юбки. Лена ощутила, как Угрюмово дыхание поднимается всё выше и выше — горячит щиколотки, дует на разбитые колени, обжигает кожу бёдер. Она попыталась оттолкнуть его, но Угрюм без труда протиснулся между её дрожавшими ногами. Он что-то бормотал, но она не могла разобрать, что именно; его ладонь нащупала её руку, и их пальцы переплелись, путаясь в мягком лисьем меху.
— Не надо, — сказала Лена предостерегающе и тут же задумалась — а почему, собственно, не надо?
И тут же забыла, о чём думала, когда вторая ладонь пробралась под тонкую ткань её исподнего, туда, куда было нельзя — совсем-совсем, никак нельзя.
— Не надо! — забыв об осторожности, крикнула она.
Знакомый жар вспыхнул на кончиках пальцев. Лена протянула руки к Угрюмовой голове, бугрившейся под юбкой, и приготовилась ударить его всей своей накопленной злостью, перемешанной с отчаянным желанием и самым простым отчаянием — ничего было нельзя, всё было неправильно, всё было не так, и всего этого ей и хотелось, и ничуточки не хотелось, — когда за стеной залаяла собака и чей-то голос, хриплый и страшный, сдавленно крикнул:
— На помощь! Помогите!
Угрюм вздрогнул, дёрнулся, отпрянул от Лены. Тяжело дыша, он смотрел на неё, а она смотрела на него, и они оба не знали, что сказать.
— Тут есть кто-нибудь? Спасите! Умоляю!
Угрюм поднялся с колен. Лена оправила юбку.
— Пойдём, посмотрим, что там творится.
— Может, лучше сбежим? Страшно, — пискнула Лена. — Мы же воры… Нас тут вовсе не должно быть! Страшно, Угрюм!
— Ничего не бойся, когда ты со мной.
Они пошли на голос.
Глава 58. Градоначальник Прокофий Цвет
— Не смотри, — второй раз за вечер приказал Угрюм, но на этот раз Лена не послушалась.
Она смотрела — и не верила своим глазам.
Ей даже не было страшно. Удивление оказалось сильнее страха. Вообще-то при виде открывшегося ей зрелища любой обычный человек запаниковал бы и сбежал прочь, вопя от ужаса. Но Лена уже повидала некоторые виды.
И, конечно же, рядом был Угрюм. Не то чтобы она на все сто доверяла этому его «ничего не бойся», но всё-таки с ним было как-то поспокойнее.
В богатой постели лежал сильно бородатый мужчина. Растительность на его голове была необычайно обильной; соломенные патлы птичьим гнездом обвивались вокруг бледного восковой бледностью лица. Крупное, разбухшее туловище перерезалось красным, по-царски шикарным покрывалом — как раз таким, какое недавно примечталось Лене. Она даже подметила вышитый серебром на красном бархате герб. Вместо медвежьей виверны на гербе дыбился маленький рогатый зверёк — то ли барсук, то ли бобёр.
— Это барсук или бобёр? — спросила Лена, нарочно глядя на Угрюма, чтобы лишний раз не смотреть на несчастного бородача; всё-таки зрелище было до тошноты отвратительным.
— Эк вас угораздило, господин Цвет, — сказал Угрюм, который побледнел ещё сильнее самого градоначальника. — Кажется, помогать вам будет без толку.
— Помогите, — упрямо повторил Прокофий Цвет. — Помогите же!
Он забил толстыми руками по пуховой перине. Жир на его брюхе затрясся, будто холодец. Верхняя, нетронутая половина Прокофия мучительно медленно поползла к краю постели. Изуродованные ноги потянулись следом. Пропитанная бурой кровью простыня, присохшая к дочиста обглоданным костям, неприятно захрустела.
— Вы же сейчас упадёте.
— Помогите. Помогите.
До Лены докатилась волна вони — тяжёлая, сладкая. Она поморщилась.
— Лена, — шепнул Угрюм.
— А? — встрепенулась она.
— Ты же жена некроманта. Повидала небось живых мертвяков?
— Было дело, — с неохотой сказала Лена.
Не в силах перебороть самое гаденькое из всех человеческих любопытств — любопытство праздного зеваки, наблюдающего за чужими несчастьями, — она снова вытаращилась на градоначальника. Тот, извиваясь, как перерубленный лопатой червяк, почти уже добрался до края, и Лене отчего-то хотелось поглядеть, как он сверзится с кровати на пол — и что будет делать дальше.
Было совершенно ясно, что никакой угрозы Прокофий Цвет из себя больше не представлял. Не встанет же он на голые кости? Они никак не выдержат веса грузного тела, пусть даже от этого тела и осталась ровно половина. Да и как он собирается двигать этими бесполезными обглодками? Мышц-то на них почти и не осталось.
— Тогда объясни — как такое возможно? — снова яростно зашептал Угрюм. — Кадавры… они же… совсем безмозглые, так? Даже говорить не умеют, только слушаются хозяина. Верно? Верно ведь?
Он не выдержал и начертил в воздухе знак, отгоняющий зло. На Прокофия защитный символ никак не подействовал — он продолжал ползти.
— Говорить они умеют, — возразила Лена. — Но вот ума у них и вправду с гулькин нос. Они только повторяют за Повелителем, — подумав, она добавила: — Ещё они знают правила этикета. Здрасьте-пожалста-добро пожаловать.
— Тогда как… как?! Жив он быть не может… С такими ранами не живут. Но ведь у него даже глаза нормальные. — Угрюм продемонстрировал некоторую осведомлённость в некромантском ремесле. — Не белые.
— Откуда мне знать? — разозлилась она. — У меня от Ниагу только фамилия. Он меня ничему не учил.
— Наверное, у него нашлись дела поважнее, — нервно хихикнул Угрюм, который уже начал понемногу приходить в себя. — С такой-то красавицей…
— Заткнись! — рявкнула Лена. — Как ты смеешь?! Замолкни!
Угрюм раскрыл рот, чтобы отмочить очередную дурацкую шуточку, и в этот самый момент градоначальник Цвет наконец достиг желаемого; нормальная часть его шмякнулась на паркет, а кости бывших ног сперва взметнулись в воздух, а потом с сухим бряканьем сложились на лохматую голову Прокофия.
— Святые духи, помилуйте! — заорал Угрюм, попятившись.
Лена зажала рот ладонями и истерически захихикала. Это было так забавно, так смешно — просто животик надорвёшь. Умора!
Но когда она попыталась рассмеяться, из горла её вместо смеха вырвался жалобный скулёж. В этом скулеже, исходившем словно не от неё, а от кого-то другого, она расслышала низкое, глухое, страшное утробное рычание.
Рассудок её дал трещину и разделился надвое (прямо как мертвяк на полу спальни, ха-ха!), и пока легкомысленная и глупая половина Лены дивилась, что она умеет рычать как самый настоящий дикий зверь, умная половина Лениного разума уже поняла, что это рычала вовсе не она сама. Звук шёл извне. Откуда-то сзади.
Лена медленно обернулась.
В дверном проёме, расставив в стороны мощные лапы и сгорбив готовое к прыжку тело, стоял огромный чёрный мастиф. Перепачканная красно-бурым брыластая морда ощерилась в недоброй ухмылке. На клык, как на вертел, был насажен недоеденный кусочек мяса — и Лену моментально озарило, что это было за мясо и что случилось с бедным Прокофием Цветом, пока он сладенько сопел в своей богатой постели.
— А как же он ничего не почувствовал? — глупо спросила она, и Угрюм обернулся сперва на неё, а потом, проследив за её остекленелым взглядом, — на собаку.
— Помогите! — заверещал градоначальник.
Прокофия забила крупная дрожь. Обнажённые кости застучали в такт. Лицо растянулось в гримасе смертного ужаса. Глаза выпучились так, что едва не выпали из глазниц. Вместе с Леной и Угрюмом он уставился на мастифа. Угасающее сознание Лены тут же подсказало: страх мертвеца превосходил страх живых. Ведь Прокофий Цвет не понаслышке был знаком с клыками собственного питомца.
— Помогите! На помощь! Молю! — визжал Прокофий.
— Беги, Лена! Беги! — кричал Угрюм.
Остальное разбилось на мелкие осколки.
Справа мелькнуло чёрное. В центре колыхалось белое, бесформенное. Сквозь оконную раму в комнату вплывала сырная луна, дробясь и распадаясь на съедобные куски.
К Лениным ногам, едва не вонзившись в её голую ступню, припрыгал нож. Она успела разглядеть каждый узор на костяной рукоятке; гравировка складывалась в аккуратную косичку и заканчивалась цветочным венком, оплетавшим гарду. Лена наклонилась и подобрала нож. Поискала глазами Угрюма, но не нашла. Где-то вдали барахталась куча-мала: чёрная шерсть и разноцветные лоскуты одежды смешались в бешеный клубок, и клубок вопил во всю глотку:
— Беги, дура!
— Сам дурак, — оскорбилась Лена.
Она сжала костяную рукоять, выставила перед собой острое лезвие и побежала — вон из страшной спальни, по тёмному коридору, вниз по мраморной лестнице.
Глава 59. Паранойя
Митрий возвращался в таверну. Он старался держаться боковых улочек и не попадать в грязные круги света, разлитые фонарями по булыжникам мостовой. В одной руке он держал длинный, кое-как увязанный мешок, который то и дело бил его под колено. Другая рука сжимала скальпель, спрятанный в кармане; Ниагу был не уверен, что успеет отбиться — ведь враги непременно нападут со спины, — но так ему было спокойнее. Гораздо, гораздо спокойнее.
Лезвие скальпеля уже прорезало подкладку и грозило воткнуться в его собственный бок, но Митрий не обращал на эту мелочь никакого внимания. Его голова была занята другими, более важными вещами.
Прежде всего, он волновался за собственную шкуру. Это было ничуть не стыдно. Очень логично. И более чем естественно. Кто же ещё позаботится о нём, если не он сам?
Особенно теперь, когда он стал персоной нон грата в этом огромном, уродливом городе, которым, судя по всему, заправлял не кто иной, как бесов бумагомарака Осип. Архивная крыса. Бестолковый толстяк. Жалкая свинья!
Ручка скальпеля грелась в ладони. Митрий представлял, как лезвие входит в мясистую грудь головы Управы. Обнажает жёлтый жир, хрупкие рёбра и грязно-серое, скукоженное, меньше детского кулачка сердце, в котором не нашлось места ни храбрости, ни чести.
Некромант никак не мог простить Осипу унижение, через которое ему пришлось пройти в управских стенах. Да и не собирался прощать. Такое не прощают.
Но что поделать? Наверное, не только в самой столице — во всём Великом царстве Горском некромант Митрий Ниагу отныне был лицом нежелательным и опасным. Может быть, на его имя уже был выписан арестный лист; он ничего об этом не знал. И не хотел знать. Проще всего было предположить, что его уже искали, — и действовать соответственно.
Как действовать соответственно, Митрий тоже не знал. Он привык считать, что золото решает все проблемы. Однако только сейчас он понял, что прежде никаких проблем у него и не было.
Была только работа. Были книги в его библиотеке — и редкие вылазки в поисках новых. Были молчаливые слуги. Были болтливые, но в общем-то не причинявшие никаких особенных хлопот женщины. И, конечно же, был Кирилл.
Старый добрый Кирилл! Уж приятель-то знал, как справиться с любой трудностью. Митрий даже не задавал лишних вопросов — к чему, скажите на милость, ему нужно было бы впутываться в эту бесконечную, совершенно бессмысленную суету сует? Кирилл заботился о безопасности, Кирилл имел дело с заказчиками и банкирами, Кирилл являлся ко двору и отчитывался перед короной. Кирилл то, Кирилл это; старый друг успевал всегда и везде, и ни разу Митрий не замечал, чтобы все эти заботы требовали от Кирилла и малейшего усилия. Всё делалось легко и как бы само собою.
Должно быть, настало время запоздалых озарений: вдобавок ко всему прочему Митрий осознал, как много он делегировал своему подставному, игрушечному Ниагу и как беспомощен оказался настоящий некромант, когда Кирилл вдруг исчез. Как в воду канул. А ведь Митрий нуждался в нём больше, чем когда-либо!
Вернувшись из Управского дома в свой особнячок, Митрий немедленно отпустил прислугу. Говорливая женщина и раньше действовала ему на нервы; теперь же она и вовсе приводила Митрия в самое настоящее бешенство. Он не мог переносить и мысли о том, что в одном с ним доме находился живой человек — который, помимо прочего, мог даже читать его личную корреспонденцию. И доносить — тому же Осипу.
Митрий не знал, умела ли служанка читать, но решил лишний раз не рисковать. Вместе с ней он прогнал дворового мальчишку. Сторожу тоже велел уйти. Всё равно старик был бесполезен. В столичном доме некроманта охранять было нечего — кроме, разумеется, него самого. И в этом тщедушный старикан, дремавший в саду и не просыпавшийся даже от самого громкого шума, никак не мог Митрию помочь.
Ниагу заперся в опустевшей кухне, смахнул овощные очистики со стола, разложил письменные приборы на липкой столешнице. Сквозь тонкую бумагу немедленно проступили зловещие багровые пятна; до того, как он вышвырнул несчастную тётку прочь, служанка возилась со свекольником и не успела прибраться. Красные капли живо напомнили Митрию о его первом глупом письме, которое и послужило причиной его бедственного положения. Он утёр покрывшийся испариной лоб и отложил перо.
Всё равно он не знал, что писать. Бес и демон! Он не знал ничего, кроме своего ремесла.
Сперва он придумал, что может просить о содействии у своих старых заказчиков. Некоторых из них он знал по именам. Конечно же, не всех — только тех, кого особенно часто упоминал Кирилл. Некоторые из историй оседали в памяти Митрия — против его воли.
Например, Ставрог. Тот держал в пригороде Славиграда что-то вроде бойцовского клуба. Такое было запрещено, но Ставрог был достаточно богат, чтобы не заботиться о подобной чепухе. Митрий поставлял ему отборных мертвецов — только для того, чтобы чьи-то сыновья, которые были слишком трусливы, чтобы служить в армии, истыкивали несчастных мечами и кинжалами, будто подушечки для булавок. Митрию было жаль своей работы. Но в конечном итоге это мало чем отличалось от старых времён. Тогда у некромантов не было никакой другой цели, кроме производства ходячего мяса для войны.
Да и чем же, скажите, пожалуйста, он занимался сейчас? Всё то же самое. Только большой войны как будто бы и не было. Так, несерьёзные, но никогда не прекращающиеся стычки в приграничье. Делишки, на которых Повелитель мёртвых и скопил своё состояние.
Ещё Митрий помнил семейку Кирсановых. Вдовец и трое сыновей. Митрий воображал этих гадких людишек кем-то навроде вырожденцев с Красной Селёдки. Какими они могли ещё быть? Кирсановы выписывали только свежайшие трупы молодых, красивых девушек. Заказы поступали гораздо чаще, чем мог износиться хороший кадавр.
Митрий подумывал отказать им, но Кирилл возражал, и переубедить друга не представлялось возможным. Кирилл-то знал толк в делах. Всё что-то повторял про деловую репутацию и прибыль. В конце концов некромант пожимал плечами и брался за инструменты. Ему-то какое дело?
Из чистого любопытства он раз спросил Кирилла:
— Не проще ли купить живые души? Дешевле обойдётся.
— Даже для крестьян приходит Юрьев день. А мертвяк жаловаться не может.
Что Митрий мог написать подобным людям? Какие слова подобрать? Да и о чём просить? Ссудить золота, пообещав рассчитаться с долгами сразу же, как он сможет без опаски вернуться домой в деревню? Допустим. А на что тратить деньги?
Может, воспользоваться их связями? Нанятыми сыщиками? Службой охраны, которая без труда и иголку в стоге сена разыщет? Митрий слышал, что столичные господа непременно имели личную охранку. Ему-то подобное не требовалось; он обходился мертвецами и защитными амулетами.
Он писал и зачёркивал, комкал бумагу, писал снова. Зачёркивал снова. Всё это было так непривычно! Так унизительно! Бессмысленно! Молить о помощи у незнакомцев. Подбирать слова для тупиц с костяными головами.
Митрию даже не приходила на ум кощунственная мысль, что некоторые из этих тупиц могли быть получше приспособлены к жизни, чем он сам. Тупицы — и всё тут; так он рассуждал и обрывал свои заносчивые рассуждения, не доходя хоть до каких-то выводов. Его трясло от отвращения к самому себе.
И где же бесы носят этого проклятого Кирилла?! Он бы избавил Митрия от этой муки.
Окончательно рассердившись, Митрий смахнул чернильницу на пол. Чернила забрызгали одежду, и он в который раз обрадовался, что носит чёрное.
Он собрал кое-какие пожитки, уместившиеся в один короб на колёсиках, купленный на заказ у странствующего купца. Соскрёб с крышки именную гравировку. Немного подумав, извлёк из короба кошель с монетами и сунул в карман — так надёжнее. Запер двери своего собственного домика, ставшего вдруг таким неуютным и опасным, выбросил ключ в канаву.
Повелитель смерти поселился в первом попавшемся постоялом дворе под названием «Свиная закорючка». Он попался на эту самую закорючку, как рыба попадается на рыбацкий крючок; Лена то и дело толковала о своих поросятах, и странным образом Митрий понял, что в этом месте он будет чувствовать себя немного лучше, чем в любом другом подобном.
В тёмной комнатке со скрипучей кроватью — простыни поменяли только после того, как он устроил самый настоящий разнос владельцу! — Митрий немного успокоился. Укрывшись в мнимой безопасности ничейных стен, он мог теперь подумать о том, что делать дальше.
Вместо этого он думал о Лене.
Жена была повсюду. Выходя из таверны, он то и дело натыкался на её наклеенное на заборы и двери лицо — тот самый, выполненный по его описанию портрет. Митрий считал, что вышло неплохо. Очень даже похоже. Хотя угольный рисунок и не передавал Лениной живости. Недоставало каких-то совсем крохотных деталей, из-за которых нарисованная Лена казалась проще и скучнее, чем настоящая.
Ну и пусть! Теперь он, конечно же, жалел, что не сообразил исказить Ленину внешность. Запаниковав, он сделал по-настоящему хорошую работу, описывая управскому художнику госпожу Ниагу. Нужно было соврать; тогда у Митрия осталось бы больше шансов разыскать Лену раньше Осипова сброда.
А разыскать её нужно было как можно скорее! Лена была в опасности.
В каждом кабаке, в каждой чайной, в каждой городской забегаловке только и говорили, что о новой чуме. Впрочем, люди не называли чуму чумой. Только Митрий знал истинную природу событий — и то только то, что касалось последствий. Он не знал, как чума распространялась, не знал и того, как остановить напасть. Всё зависело от точной формулы заклятия — и Митрий понятия не имел, как это самое заклятие было прочитано. С уверенностью он мог сказать лишь одно: мастер, прочитавший формулу, почти наверняка не уступал ему по силе. А теперь и вовсе превосходил — ведь от силы почти ничего не осталось.
Сплетни, как и чума, распространялись неудержимо. Да никто и не пытался их остановить. Людям только дай почесать языками…
Очевидцев было немного, непосредственных участников — и того меньше. Народ шептался о пропавших и вернувшихся домой мёртвыми. О жёнах, не узнающих мужей. О ребятишках, пытавшихся сосать материнскую грудь холодными как лёд ртами и давившихся грудным молоком. И прочее, и прочее.
Некоторые истории были такими гадкими, что Митрий и слушать не хотел. Он с трудом удерживался, чтобы не зажать уши руками, когда за соседним столом какой-нибудь немытый Ивашка начинал бормотать о бродячих трупах. Митрия охватывала ярость. Ивашка даже не знал слова «кадавр»! Кто дал ему право с таким умным видом рассуждать о том, в чём он ничуточки не смыслит?!
Но некромант испытывал и другие чувства. Червячок вины ввинчивался в его мозг, как в переспелое яблоко.
«Это не я, — убеждал себя Митрий. — Это воры».
Кроме вины, был ещё страх. И страх за Лену был сильнее страха за себя самого.
Митрий отчего-то твёрдо верил, что чума из проклятой книжки обойдёт его стороной. А если и коснётся… Что ж. Он всё же кое-что ещё умеет.
В уме он держал заклятия, которые — теоретически — могли излечить от смертельной болезни. Но оставалось лишь молиться святым душезаступникам, чтобы никогда не пришлось проверить действенность формул на собственной шкуре.
А ведь у Лены не было Митриевой непробиваемой шкуры! У неё была совсем тонкая кожа — нежная, как заморский шёлк. Ниагу всё думал и думал об этой тоненькой Лениной кожуре, и в конце концов в его абсурднейших сновидениях жена начала представляться некроманту пушистым персиком, катавшимся где-то неподалёку по грязной столичной мостовой. Митрий просыпался в поту, едва сдерживая крик: ему стало так боязно за персик-Лену, что он наконец пересилил себя и принялся действовать.
Он решил создать свою собственную шпионскую сеть. Причём такую, какая не зависела бы от живых людей — таких глупых и ненадёжных. Митрий очень кстати припомнил, как совсем недавно читал безымянный (и весьма бестолковый) труд о воскрешении скотины. Короткая формула засела в его голове, и он решил ею воспользоваться.
Вот как вышло так, что благородный — по праву, а не по рождению — Митрий Ниагу провёл ночь, лазая по канавам Славиграда и собирая в мешок трупики птиц, бродячих собак и бездомных кошек.
Всю эту живность он собирался воскресить и выпустить обратно на улицы. Живые или мёртвые, кошки могут незаметно проникнуть в любой уголок. Птицы станут обозревать город с воздуха. Насчёт собак Митрий имел некоторые сомнения, но после кратких размышлений подобрал трупик некрупной дворняги и сунул в свой подмокший, вонючий мешок. Так, на всякий случай.
Скаредный хозяин не оставил внизу зажжённой свечи, и Митрий поднялся по ступенькам в кромешной темноте. Опостылевший мешок путался в ногах, и некромант едва не сверзился с лестницы — между прочим, с самой верхней ступеньки.
Голос Лены в его голове прошептал:
«Какая нелепая случилась бы гибель! Ха!» — и сам он не удержался от глупого смешка.
Не желая разбудить соседей-постояльцев, Митрий мягко толкнул дверь и на цыпочках, точно вор, вошёл в свою комнату.
В ноздри ударил знакомый запах, перекрывший даже смрад, исходивший от мёртвых зверушек. Ниагу на секунду вдруг поверил, что вернулся в свою собственную мастерскую. Сейчас он возьмётся за скальпель — да вот же он, прямо у него в кармане! — и произведёт первый разрез, с которого следует начинать любое вскрытие. Сейчас…
Митрий тряхнул головой, и морок спал.
— Кто здесь? — спросил он, не рассчитывая на ответ.
Незнакомый голос просипел:
— Угадай-ка, дорогуша.
Глава 60. Никто меня не любит
Митрий вынул скальпель из кармана и двинулся вперёд, хотя все инстинкты кричали ему, что нужно бежать, а позорно дрожавшие ноги отказывались сгибаться в коленях. Теперь-то он мог разглядеть замерший напротив распахнутого настежь окна силуэт. Незнакомец, замотанный в плащ, не шевелился; лёгкая занавесь вспучилась на ветру и фатой легла ему на плечи.
— Кто здесь? — повторил Ниагу голосом, дрожавшим так же жалко, как и его поджилки.
— Не узнаёшь, господин некромант?
— Не узнаю.
Он заставил себя сделать ещё один шаг. На полпути остановился — так, чтобы от пришельца его по-прежнему отделяла постель.
Даже если бы захотел, он не мог подойти ближе: запах разложения был таким плотным, что, кажется, загущал воздух. Безусловно, Митрий был знаком с вонью гниющего мяса, но ни при каких условиях он не стал бы работать с настолько испорченным трупом.
— О-о-о! — разочарованно протянул незнакомец. — А сколько красивых слов о любви было сказано. Получается, это всё было неправдой?
— Отчего же? Это с какой стороны посмотреть…
Митрий тянул время, отчаянно пытаясь понять, что общего могло быть у него и у этого незнакомого мужчины — судя по голосу, заядлого курильщика. Колёсики мыслей отчаянно вращались у него в мозгу, но зубчики механизма никак не желали сцепляться, и шестерёнки скользили впустую, не производя никакой полезной работы.
— С какой стороны ни посмотри — всё враньё, так ведь, дорогуша? Люди говорят, что истинную любовь узнаёшь в любом обличье. Так что же с тобой не так?
— Со мной всё так, — вяло запротестовал Ниагу.
— Так скажи, — фигура отлипла от окна и подалась вперёд. — Скажи моё имя! Скажи, что рад встрече! Несмотря ни на что! Ну же!
Огромное, ужасное безразличие сковало вдруг Митрия по рукам и ногам. Пальцы ослабли, и скальпель упал на пол.
Он всё понял. Это была Лена; вот отчего незнакомка — вовсе не незнакомец! — говорила все эти странные вещи. Она умерла и явилась за ним, чтобы забрать законного мужа с собой в могилу. Смерть изменила её голос и придала храбрости, вложив в мёртвый рот слова любви, которые он ни за что не услышал бы от неё, будь она живой. Слова, которые уже не имели никакого значения — по ту сторону это всё было уже совершенно неважно. Слишком поздно.
И всё же…
— Лена!
Выйдя из ступора, Ниагу бросился к ней и потянулся, чтобы коснуться дорогого мёртвого лица, когда неожиданной силы пощёчина отбросила его назад. В глазах вспыхнули и закружились яркие жёлтые звёздочки. Он едва устоял на ногах.
Потирая щёку, Митрий торопливо забормотал:
— Ну это я заслужил. Даже не знаю, стоит ли просить прощения — ведь ты всё равно не простишь. Но ты должна знать, что…
— Какая ещё Лена?! — зашипела фигура. — Ах ты! Ты! Негодяй! Сволочь! Двуличная гадина! И это после всего того, что мы… что я…
Совершенно растерянный Митрий приготовился защищаться, хоть и знал, что это было бесполезно. Любой кадавр превосходил живого человека: и мускульной мощью, и почти полной нечувствительностью к боли. Без подходящего оружия остановить его (её?) у Митрия не было ни единого шанса.
«Зачем оружие? Я же некромант!» — вдруг опомнился он.
Формула деанимирующего заклятия сама прыгнула на язык, и Митрий громко зашептал:
— Relinque servitium et redi ad mortem! — Он махнул рукой, направляя поток магии, которой почти не чувствовал. — Et redi ad mortem!
Противница как будто бы сникла и опустила голову. Ниагу обрадовался — силы ещё не совсем покинули его! — и уже более уверенно повторил:
— Оставь служение и вернись к смерти!
— Не пойму, о чём ты. Никогда я никому не служила, ясно, сладенький? Тебе уж и подавно!
— Ох.
— Как это гнусно с твоей стороны — принимать мою помощь за услугу! Бескорыстную, между прочим, помощь!
— Да что ты такое несёшь?! — разозлился наконец Митрий. — Что ты такое? Покажи себя!
— Провались ты в Геенну! До чего же тупой! Идиот! Бессовестный! Предатель!
Плюясь ругательствами, фигура зашелестела платьем. Раздался едва слышный треск, точно переломилась сухая ветка, и маленький огонёк затлел в ладони незнакомки.
— Как ты это сделала? — не к месту заинтересовался Митрий. — Это что — спички?! Где ты их раздобыла? Я читал о них в альманахе «Наука и изобретения», но их почти невозможно достать…
Не удостаивая Ниагу ответом, незнакомка поднесла огонь к лицу, и некромант осёкся на полуслове: даже этого тусклого отблеска пламени было достаточно, чтобы узнать Мари.
— Как ты меня нашла? — тут же выпалил он.
— Кто ищет — тот всегда найдёт. Думал, в столице можно спрятаться от тех, кому она принадлежит? Глупышка.
— Там, на столике, свеча, — не зная, что ещё сказать, выдавил Ниагу.
Мари подожгла фитилёк. Села в продавленное кресло у окна. Повернула лицо так, чтобы жёлтый огонёк свечи осветил её полностью, ничего не утаивая.
— Нравится?
Митрий молчал.
— Ну что же ты притих? Соври, как ты врал всегда. Скажи, что нравится.
— Нравится, — послушно повторил он.
Она не потрудилась нацепить парик. Слипшиеся в сосульки волосы свисали на серые щёки. Один глаз был хороший, живой. Второй по-рыбьи выпучился из-под вывернутых век и удивлённо таращился вниз, словно Мари пыталась разглядеть кусочек еды, нечаянно упавший ей в вырез платья за обедом. Верхняя губа была в порядке, а нижняя треснула ровно посередине. Из трещины сочилось желтовато-зелёное.
Угадав, куда он смотрел, Мари высунула бледно-голубой язык и облизнула губы.
— Что, опять течёт?
— Ага.
— Вот беда! А платочек я дома забыла.
Она аккуратно промокнула рот рукавом.
— Так лучше?
— Лучше, — сказал Митрий, удивляясь, что его голос звучал почти нормально. — Гораздо лучше.
— Вот такая вот напасть, — весело прощебетала Мари. — А тут… Гляди-ка! Ещё хуже!
Она вдруг подскочила — он вздрогнул и отшатнулся — и змеёй вывернулась из незастёгнутого толком платья. Митрий сцепил челюсти, чтобы не закричать.
Одно дело — кромсать тела чужие и незнакомые, к которым у него не было никаких сантиментов и с которыми не было связано никаких воспоминаний. И совсем другое — видеть тронутую тлением плоть, которую он целовал и ласкал, когда она ещё была живой и… неиспорченной.
Митрий почувствовал себя покрытым таким слоем грязи, какой нельзя смыть ни горячей водой, ни мыльной пеной.
— Вот тут, знаешь, всё раздулось, и я решила… Ну… — Мари провела ребром ладони по животу, показывая, что она с собой сотворила. — А потом зашила. Конечно, не такая искусная работа, как твоя. — Она робко улыбнулась. — Но всё же лучше, чем ходить пузырём. Кто бы мог подумать, что во мне столько требухи… Еле обратно затолкала.
— Ты чокнутая, — сказал Митрий. — Сумасшедшая.
— Я, конечно, не такая худышка, как твоя так называемая жена, но не влезть в собственное платье — это уж совсем никуда не годится, — возмутилась Мари. — Да и что ещё я могла поделать?
— Отыскать меня? Написать? Послать кого-нибудь? Я мог бы помочь, — осторожно проговорил некромант.
Митрию было отлично известно, что формулы, возвращавшей мёртвое к жизни, не существовало и существовать никак не могло. Он мог помочь иначе — и он не думал, что Мари такая помощь понравилась бы.
— Я не могла. Не могла. Не могла! — плаксиво воскликнула она.
— Отчего же?
— Как бы я пришла к тебе такая? Ну, вот такая? Ты никогда бы меня больше не захотел!
Покорёженный глаз грустно глядел на то, что осталось от былой красоты. Здоровый глаз с мольбой уставился на Митрия. Должно быть, Мари ожидала, что он станет протестовать и отрицать очевидное, но вместо этого он неожиданно для самого себя хихикнул — жалким, почти истерическим смешком.
О чём только думают эти женщины! Даже смерть ничего не меняет.
— Ничего смешного, — просипела Мари новым гнилым голосом. — Я думала, ты меня и вправду любил. Тогда ещё это было важно.
— А теперь?
— А теперь — нет. — Она опустилась в кресло, нисколько не стесняясь своей уродливой наготы. — Теперь мне всё понятно. Яснее ясного. Ты никогда… Ах, впрочем, какая разница.
— Тогда зачем ты здесь?
— Теперь уж всё равно! Помоги мне! Ты же можешь — я знаю! — Она снова поднялась из кресла, и Митрий невольно подумал, что никогда больше не сядет на это осквернённое трупом сиденье. — Я так хочу жить — больше, чем когда-либо! Ах, как глупо было жаловаться на всю эту чепуху — всё это и выеденного яйца не стоило! Пускай батюшка терпеть меня не мог, пускай никто никогда не любил — всё равно хочу жить! Катитесь все в Геенну! Нет мне до вас никакого дела! — Она пошла на Митрия, а он не мог сдвинуться с места и только смотрел, как она неуклонно надвигается, заслоняя нормальный мир своим колышущимся страшным телом; раздутый живот с косой верёвкой шрама от каждого её шага вздрагивал, как холодец. — Хочу дышать! Хочу слышать, как бьётся моё сердце!
— А батюшка что? — беспомощно спросил Митрий. — Он знает?
— Это он меня и заразил, наверное, — равнодушно сказала Мари. — Знаешь, он так кричал. Всё время кричал. Все наши слуги сбежали в первый же день. Должно быть, все теперь всё знают. Какой стыд. Но ты ведь всё исправишь. Исправишь же?
Она опустилась перед Митрием на колени. Её лицо скрылось в тени, и он мог бы даже вообразить, что с ней всё было в порядке, если бы не тошнотворная вонь, от которой слезились глаза.
— Наверное, я могу… Нужно только подробнее изучить вопрос… Нужно время, — зачастил Митрий, стараясь дышать через рот. — Нужна книга, но ведь никто не знает, куда исчез бесов фолиант…
— Я знаю, — сказала Мари. — Слуги-то сбежали, а вот охранка осталась. Потом и они ушли, но я им заплатила. Хорошо заплатила. Для чего нам теперь золото? — Она горько вздохнула. — А ведь Кирилл и папеньку предупреждал, только папенька не желал слушать. Кирилл сказал: случись что — это будет твоя вина. Так и вышло. Кирилл меня никогда не обманывал.
Она вцепилась в его штаны и дёрнула; Митрий схватился за ремень и потянул, не давая ей сделать то, что она — чокнутая мёртвая баба! — совершенно явно намеревалась сделать.
— Где же? Где книга?
Он тянул ткань вверх, а она тянула вниз, и всё происходящее было настолько безумным, что вышло за границы постижимого, и Митрий перестал вообще думать об этом и сосредоточился только на том, что говорила Мари:
— Мурат Сташко продавал неизвестный том на чёрном рынке, но покупателя не нашлось. Я сделаю всё, только помоги мне. Цену он заломил просто-таки бешеную. Разве нам было плохо вместе? Отцовы люди уверяли, что книга осталась у продавца. Ну дай мне поиграть с твоей штучкой. Тебе знакомо имя Мурат Сташко? Он травник, ведьмак, лекарь без царской лицензии. Ну дай же, сладенький!
— Отпусти! Перестань! Где найти этого Мурата?
— Не скажу! Пойдём туда вместе! Вылечи меня! Не отпущу! Это моё! — заверещала Мари.
В стену швырнули чем-то тяжёлым, и сосед-постоялец выругался совершенно неприличными словами, каждое из которых можно было разобрать безо всякого труда. Митрий, запаниковав — ведь если он слышал соседа, то и сосед мог слышать их, — оттолкнул Мари, но она не ослабила хватки. Штанина лопнула по шву, и вместе с ней лопнуло Митриево терпение; что было сил он пнул Мари в грудь, и его едва не стошнило от липкого, чавкающего звука, с которым сломались её рёбра. Мари упала на спину.
— Ты что творишь? — Она неверяще уставилась на него снизу вверх, широко раскрыв здоровый глаз. — Ты мне кости переломал, скотина.
Не на шутку перепугавшись, Митрий плюхнулся на колени рядом с Мари. Сжал её холодные руки в ладонях. Очень осторожно дотронулся до вмятины на грудине, оставленной его сапогом. Преодолевая гадливость, погладил.
— Я всё исправлю, клянусь, — проникновенно сказал он. — Только отведи меня туда. Конечно же, мы пойдём вместе. Всё будет хорошо.
Она молчала и не двигалась.
— Хорошо, хорошо, вот так. Накинь-ка что-нибудь, а то… — Митрий хотел сказать «замёрзнешь», но вовремя осёкся.
Он стянул с постели покрывало и набросил на Мари, которая как будто успокоилась. По крайней мере, она больше не пыталась сделать ничего гадкого. Просто смирно лежала на полу, глядя мимо Митрия куда-то в потолок. Её изуродованное лицо приобрело отсутствующее и немного печальное выражение.
— Ты знаешь, каково это — совсем не спать? — тихо спросила она.
— Нет, — сказал Митрий. — Но очень хочу знать. Расскажи мне всё-всё, ладно? С самого начала.
Глава 61. Ночная прогулка
— Когда я была маленькая, папенька купил мне обезьянку.
— Это зачем же? Давай, одевайся.
— Затем, что мне захотелось обезьянку, — пробормотала Мари, просовывая неуклюжие руки в рукава Митриевой рубахи. — Я видела такую у шарманщика. Он крутил ручку, а обезьяна танцевала. Ещё она предсказывала судьбу.
— Как это? Дай я сам застегну.
— В обмен на мелкую монету обезьяна давала тебе фантик, а на фантике было написано твоё будущее. Мне выпала долгая счастливая жизнь. Получается, шарманщик всё наврал?
— Это мы ещё посмотрим, — рассеянно ответил Ниагу; пуговица никак не желала проталкиваться в прорезь. — С чего бы ему врать?
— Ну ведь как же? — Мари грустно взглянула на него. — Я ведь умерла. Как та обезьяна.
— Так что же с ней случилось?
Митрий предпочёл бы говорить о чём угодно, только бы не пришлось уверять Мари, что у неё остался шанс на хоть какое-то будущее — счастливое или нет.
«Должно быть, мозг уже сильно повреждён, — с неожиданно острой жалостью подумал он. — Обезьяна, шарманщик… Похоже на бред. Может, и про книгу она сболтнула просто так. Впрочем, посмотрим».
— Нянечка сказала отцу, что я была в восторге от зверька. Он не стал разбираться — просто купил её для меня, точно так же, как покупал кукол. Всех, без разбору. Ты знаешь, у меня было их так много, что я даже не могла выбрать любимую. И, конечно же, я не давала куклам имён — они были просто болванки в нарядных платьицах. Прямо как я, да?
— Глупая шутка.
— А это и не шутка. Разве тебе смешно? Мне вот не до смеху.
— Теперь штаны. Ну-ка вставай.
— Да встаю я, встаю. Не так грубо!
— Извини. Я только хотел помочь.
— Спасибо, дорогуша.
— Так что там с этой демоновой обезьяной?
— Ах. Она умерла. Я не знала, чем её кормить. Потому давала ей то же, что ела я сама. Сдобные булки и хлеб. Суп и кашу. Конфеты. Я ведь хотела, как лучше! Даже нарядила свою новую подружку в кукольное платье — из настоящего шёлка! А она всё равно околела. Представляешь, я проснулась, а она уже была совсем холодная… Нет, ты представляешь?
— Прекрасно представляю.
— Вот и я так же.
— Мне жаль, Мари. Мне и вправду очень жаль.
— Это всё из-за тебя, так ведь? Мне Кирилл сказал…
— А где он сам? — спросил Митрий, стараясь не выдавать волнения.
— Понятия не имею. Я ещё была жи… в порядке, когда он заскочил к нам на ужин. Без приглашения — ну и наглость! Впрочем, папенька его принял. А потом они заперлись в кабинете и целый час толковали о твоей этой проклятой книжонке. Я всё подслушала, разумеется.
— И куда же он делся потом?
— Почём мне знать? — раздражённо бросила Мари.
Она пыталась застегнуть ремень, но никак не могла справиться с этой простой задачей — пальцы отказывались гнуться как положено. Митрий потянулся, чтобы помочь, но Мари шлёпнула его по рукам.
От этого касания, совершенно привычного касания мёртвой холодной плоти, некромант поёжился, и по его спине пробежал целый табун неприятных мурашек. В его голове живая, цветущая Мари никак не желала совмещаться с подгнившим кадавром, стоявшим прямо перед его глазами, неловко облачавшимся в его собственные одежды, будто они только что вместе принимали ванну, и подруга решила позаимствовать его бельё.
Он вспомнил их последнюю встречу, и его замутило.
— Это всё из-за тебя, — убеждённо повторила Мари, справившись наконец с пряжкой. — И из-за твоей жёнушки. Вы оба сгорите в Геенне за то, что вы натворили.
— Она ни в чём не виновата.
В его голосе недоставало уверенности.
Мари покосилась на него единственным здоровым глазом. На её изуродованном лице без труда читался сарказм.
— Ну конечно же. Непогрешимый Митрий Ниагу и его святая супруга. Кто бы сомневался…
Митрий стиснул зубы, чтобы не нагрубить в ответ, и только прошипел:
— Возьми плащ. И капюшон накинь. Будет нехорошо, если тебя увидят.
Он ожидал от неё очередной обвиняющей тирады — мол, раньше ты меня не стыдился, раньше я была красавицей, а вот теперь, погляди-ка, во что я превратилась теперь, и всё по твоей вине, — но она молча натянула плащ и надвинула капюшон до самого подбородка.
Перед тем как уйти, Митрий задул огарок свечи, скомкал горячий воск и прилепил комок на подоконник — так, чтобы окно оставалось открытым и вонь выветрилась бы до его возвращения.
Он рассчитывал вернуться обратно. Желательно в одиночестве. Как избавиться от Мари, Ниагу ещё не придумал, но рассчитывал сообразить по пути.
— Спускайся вниз и жди меня во дворе. Только тихо.
Она вышла. Некромант подобрал с пола скальпель и бережно спрятал в дырявом кармане.
Напряжённо прислушиваясь, Митрий спустился по лестнице. Было ещё слишком рано — должно быть, что-то около четырёх часов утра. Из-за тонких как бумага стен доносились только обычные ночные звуки, какие можно услышать на любом постоялом дворе, от самой забулдыжной ночлежки до лучшей городской таверны: сопение и храп беззаботных постояльцев, которым не нужно было скрываться от властей или же, скажем, иметь дело с мёртвой любовницей.
Как же Митрий им завидовал! Людишки не знали собственного счастья. Может быть, некоторые из них даже считали себя неудачниками и горемыками: какой-нибудь клерк, который не привёл в порядок счётные бумаги и видел во сне грядущую головомойку от строгого начальства.
«Мне бы твою печаль». Ниагу отчаянно завидовал гипотетическому писарю.
Как он и велел, мёртвая любовница ждала его внизу. Маленькая чёрная фигурка, завёрнутая в его собственный плащ, доходивший Мари до пят, должна была вызывать жалость. Или хотя бы простое сочувствие, какое любой нормальный человек испытывал к беспомощным младенцам, инвалидам, крошечным зверушкам и безвременно почившим мертвецам. Но Митрий не ощутил ничего, кроме раздражения.
И ещё — стыда. Как мог он испугаться этой пигалицы? Даже обладая посмертной силой, она ничего не могла ему сделать; теперь, когда ночной мрак рассеивался под слабым рассветным свечением, излучавшимся словно не с небес, а отовсюду разом, Митрию стало это совершенно очевидно.
«Трус! Маленький трусишка!» — хихикнула Лена в его голове.
— Заткнись, — привычно отмахнулся Митрий.
— Что? Я ничего не говорила.
— Я не тебе.
— Ты что же, сам с собою беседуешь? Какая интересная привычка.
— Ты знаешь, куда идти? Где там твой этот ведьмак обитает?
— Конечно, знаю. Каждому известно, где Аптекарская слобода.
— А мне вот неизвестно. Веди.
Прихрамывая на обе ноги разом, Мари заковыляла вверх по улице. Митрий последовал за ней.
Сперва он волновался, что кто-нибудь их увидит, но потом перестал. Мари сворачивала то вправо, то влево, безошибочно ориентируясь в столичном лабиринте, будто опытный лоцман в путанице морских островов. Всё, что ему оставалось, — это не терять проводницу из виду. Ну и, конечно же, перебирать ногами, чтобы поспевать за ней. Это было совсем несложно; бедной Мари их прогулка явно давалась с трудом, и Митрий снова почувствовал что-то вроде стыда за то, что ему, живому, идти было просто и легко.
Мерный ритм шагов нагонял на него сонливость — в конце концов, этой странной ночью ему не удалось поспать. Кажется, он задремал на ходу. Пустые улочки вдруг ожили; там и сям замелькали серые тени, которые Митрий сперва принял за плод его воображения. Но даже для его фантазии это было как будто чересчур.
Он видел карликов — или, может быть, несуразно толстых детишек, копошившихся в сточной канаве. Они выуживали из воды грязные, липкие сгустки и складывали всю эту мерзость в большую плетёную корзину. Он видел застрявшего между заборными досками худосочного верзилу; тот не делал никаких попыток выбраться, только плевался и мотал головой, как лошадь. Высокий старик в плаще волок за собой мальчишку. Ребёнок хныкал, упирался, но — деваться было некуда — семенил за стариком, озираясь по сторонам. Две дурно одетые барышни сидели на траве и пускали игрушечный кораблик в стоявшие перед ними миски, до краёв наполненные водой. Проходя мимо, Митрий безразлично наблюдал, как в воде отражается рассветное солнце и как трепещет белый уголок тряпичного паруса, когда одна из барышень, наклонившись к своей игрушке, усердно дует в посудину, изображая ветер.
Он заметил и безголового мертвяка, который стоял у двери и не решался войти в дом. Мертвяк то шагал на первую ступеньку крыльца, то спускался обратно. Даже за неимением головы, которую он мог бы вжать в плечи, вся его поза выражала робкую нерешительность. Наверное, он знал, что в доме ему будут не рады.
«Это я? Это я сделал?» — в который раз задался вопросом Митрий и снова не смог найти ответа.
Он решил не думать об этом, но было невозможно не думать, и он всё равно думал. Ниагу даже не знал, был ли мертвяк на самом деле или только привиделся ему в полудрёме. Некромант взглянул на Мари — видела ли она товарища по несчастью? — но та, не оборачиваясь, прошла мимо, и он с облегчением вздохнул. Должно быть, просто сонные бредни.
Наконец они добрались до Аптекарской слободы — так гласил уличный знак с аккуратными трафаретными буквами. Знак был настоящий. Митрий даже потрогал его рукой, чтобы убедиться, что это не очередное видение.
Впрочем, видения исчезли, и улицы снова опустели — и только для того, чтобы на них ступили настоящие, живые люди. Стайка мальчишек-трубочистов обогнула их странную парочку по широкой дуге. Другие мальчишки, нисколько не чище трубочистов, пытались вытолкать с обочины тележку, утопшую правым колесом в грязи. Митрий снова забеспокоился, что их заметят.
И, как назло, Мари, всю дорогу молчавшая, вдруг начала что-то бубнить себе под нос. Вполголоса, как будто бы тихо — но всё же достаточно громко для того, чтобы случайный прохожий мог услышать её странный и страшный голос.
Митрий догнал Мари и пошёл рядом, прислушиваясь к её бормотанию.
— А ведь если бы я только знала, что то был мой последний день… Такой хороший, солнечный денёк. Бабье лето! Разве я пошла бы к Коровьевым на чай? На кой бес мне сдался тот чай? Что я, чаю не пила? Я бы пошла к реке — да-да, к реке! Поглядеть, как ходит паром. Как, должно быть, это красиво! Фонарики, волны, утки да чайки! Пассажиры бросают хлеб в воду. Я бы тоже бросала. Ах, сейчас бы хлеба краюшку! Как же было бы славно — поесть простого серого хлеба! Того, что для нищих. Разве теперь я не беднее всякого нищего? О-о-о, бедная я, несчастная!
— Всё будет хорошо! — яростно зашептал Митрий, просто чтобы она замолчала. — Скоро наешься своего хлеба до отвала! Будешь есть, пока обратно не полезет! Слышишь?
Он тронул её за плечо, но она стряхнула его руку.
— Отстань!
— Всё будет хорошо, — снова сказал он, косясь на старуху, сидевшую на скамейке у ворот и провожавшую их мрачным взглядом исподлобья. — Ты, главное, успокойся. Ладно?
— Мы пришли.
— Неужто?
Митрий уставился на изгородь, едва торчавшую из буйно разросшихся, но уже пожухлых крапивных кустов. Сквозь жёлто-зелёную траву виднелась совершенно несуразная, с резными наличниками и расписными ставнями изба, которой было место вовсе не в Славиграде, а в какой-нибудь глухой деревне, где крестьяне всё ещё больше доверяли необразованному дикарю-травнику, чем лицензированному лекарю.
— Как будто да. Впрочем, я точно не знаю. Так говорилось в отчёте. На городском плане это место значилось, — с вызовом сказала Мари. — А планы я читать умею!
— Нисколько не сомневаюсь, — с сомнением ответил Митрий.
Он обернулся по сторонам. Никто на них не смотрел — кроме той самой старухи с недобрым взглядом. Она таращилась на них, не мигая. Поймав взгляд Ниагу, она разлепила узкий рот и что-то проговорила; даже если бы некромант умел читать по губам, по этой сухой щели он не сумел бы прочесть ни единого слова.
Митрий поёжился, отвернулся и толкнул калитку. Хрупая крапивными стеблями, он вошёл в сад и остановился у крыльца.
Тоскливый страх заворочался в душе Повелителя мёртвых, когда он увидел метёлки сушёных трав и соцветий, в строгой симметрии развешанные на стене веранды. Писклявое эхо заныло в ушах, когда он увидел полотняные мешочки, полные — он совершенно точно знал — бесполезных снадобий и толчёного мела, сложенные в ряд на перилах. Детский ужас толкнулся в его памяти, как надоедливый попутчик в возке, который налегает локтем именно в тот момент, когда погружаешься в сладкий сон — и Митрий окончательно проснулся от этого сна, который длился всю его взрослую жизнь.
В этом сне он видел себя умным и неуязвимым. И в один миг он снова стал маленьким и жалким.
Этого не могло быть; это было невозможно, нелогично, нелепо, но он знал наверняка, что за дверью его ждал Учитель.
«Трусишка! Трус! Собственной тени боится!» — захихикала Лена, и Митрий, преодолев иррациональный страх, без стука вошёл в незапертую дверь.
Глава 62. Братишка
Митрий ожидал хаоса, но внутри чужого дома царил образцовый порядок. Большая комната — по всему видать, предназначавшаяся для приёма посетителей — не имела никакой мебели, кроме укрытого застиранным полотном стола и двух простых деревянных табуретов. На столешнице дотлевали приклеенные к перевёрнутым плошкам пеньки свечей.
— Какая неосторожность! — громко прошептала Мари. — Так и до пожара недолго!
Некромант и не заметил, как она подобралась к нему сзади, чуть ли не уткнувшись носом в плечо. Он уже притерпелся к запаху тления. Конечно же, вонь никуда не делась, но стала вполне сносной: навроде сладковатого запаха перегноя или осенних листьев.
— Где же хозяева?
Она сбросила капюшон и оглядела пустую комнату.
— Это у тебя надо спросить, — буркнул Митрий. — Где этот твой Мурат — как его там… Стешко?
— Сташко. Так ты его не знаешь?
— Не знаю, — честно ответил Ниагу, уже догадываясь, что честность его выеденного яйца не стоила.
Конечно же, иначе и быть не могло. Тут жил Учитель. Может быть, даже под настоящим именем — ведь Митрий знал проклятого старика только Учителем, а унаследованную фамилию получал всякий, кто работал в поместье Ниагу, на землях Ниагу, используя технику и знания Ниагу, по традиции передаваемые от старшего к младшему уже много столетий кряду.
Бесов Учитель! Всё это время старый хрыч скрывался от него на самом видном месте — в столице. На глазах у всех и каждого.
— Умно, — пробормотал Ниагу-младший. — Хочешь спрятать жемчужину — брось в море…
— Там дверь. — Мари ткнула пальцем в тёмный угол.
— Вижу.
— Так чего встал? Пойдём.
— Будет лучше, если ты подождёшь здесь. А ещё лучше — если снаружи…
— Вот ещё чего!
Мари нетерпеливо толкнула его вперёд.
Проходя мимо стола, Митрий подхватил плошку с самой тусклой из свечей. Открыв дверь, он посветил в темноту, и темнота рассеялась.
Оказалось, что весь беспорядок был упрятан подальше от посторонних глаз в эту маленькую угловую комнатушку. Чего тут только не было! У самого входа громоздились сваленные друг на друга мешки и свёртки, из которых торчали метёлки и увядшие лепестки полевых цветов и других, незнакомых Митрию растений. Прямо на полу были расставлены ступки и в ряд разложены ножи, ситечки и перепачканные бурой жижей пестики. В решете, небрежно брошенном в обшарпанный медный таз, мокло что-то, подозрительно напоминавшее самый обычный суповой горох.
Повелитель мёртвых невольно отметил, что среди инструментов травника не было видно ни книг, ни бумаги для записей. Видно, ведьмак работал по памяти — либо же по чистому наитию. Митрий склонялся ко второму варианту; ему было совершенно ясно, что все эти снадобья не годились ни на что другое, как на приправу для гороховой похлёбки.
«Дуришь простаков, значит, — подумал некромант с упрёком. — А как же — честное ремесло? Пустые слова…»
Едва не запнувшись о мешок с травой, Ниагу переступил порог и осветил внутренности комнаты, которая, как немедленно выяснилось, служила также и спальней: к дальней стене были придвинуты две узкие лавки-постели. Одна была пустая, а в другой кто-то спал. Нацепленная на маленькое оконце занавеска спадала спящему прямо на лицо, и Митрий не смог разглядеть хозяина спальни. Но он готов был поставить на кон все свои богатства — он знал, знал, кто это был!
Пугающая уверенность оплела его горло, как удавка. Митрий поперхнулся этим стыдным страхом и закусил кулак, чтобы не закашляться.
— Ногами к двери! Он спит ногами к двери! — зашептала Мари ему в спину. — Разве можно так? Так только покойника кладут!
Вмиг осатанев, Митрий развернулся на каблуках. Сверху вниз глянул в глупое мёртвое лицо и таким же громким шёпотом спросил:
— Тебя вот как клали? А? Небось пятками в шелка, головой в бархат, так? И что? Помогло?!
— Да как ты смеешь? — хныкнула она. — Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?
Он раскрыл уже рот, чтобы сказать ещё кое-что. Выложить всё как на духу: что никогда у неё уже не будет прежней жизни, да и вообще никакой жизни больше не будет. Что он всего час назад думал избавиться от неё и бросить останки в ближайшей канаве, пока наконец не сообразил, что мёртвая подружка может пригодиться ему для экспериментов. Как-никак, первый встреченный им мыслящий кадавр! Он хотел сказать, что существо, бывшее прежде Мари Цвет, окончит свои дни, запертое в его мастерской, прикованное к стене — а потом и к секционному столу — и никогда больше не съест ни сладкой булки, ни даже того серого хлеба, о котором Мари так отчаянно горевала. Что за чушь! Мертвецы не нуждаются в пище! Мертвецы не нуждаются в сочувствии.
«Мертвецы не нуждаются в правде», — окоротил он сам себя и стиснул челюсти покрепче.
Должно быть, она что-то всё же прочла на его перекошенном злостью и страхом лице — и благоразумно решила заткнуться.
Митрий отвернулся. Ступая между мисками и чашками, он пробрался к постели, на которой безмятежно похрапывал ни о чём не подозревавший Мурат Сташко. Грудь спящего мерно поднималась и опускалась в такт глубокому дыханию, и Митрий прикинул, куда он вонзит лезвие, если старик вздумает чудить.
Он поставил свечу на пустую лавку, вынул из кармана скальпель и, затаив дыхание, отбросил занавеску с головы Учителя.
Тот не проснулся. И даже не поморщился. Да и не Учитель это был вовсе; несколько напряжённых секунд Митрий вглядывался в морщинистое лицо незнакомца, показавшееся ему сперва до боли знакомым, а после, когда спал нагнанный им самим морок, — совсем чужим.
Конечно же, он никогда прежде не видел этот высокий, на удивление гладкий лоб. Не видел и длинный крючковатый нос. И этот маленький, почти детский, дурно выбритый подбородок с седыми обрезками волос, затаившимися в глубоких складках пергаментной кожи, Митрий тоже никогда в жизни не видел.
Тем не менее расслабляться было нельзя. Да и не для того он сюда явился, чтобы изучать физиономию какого-то потрёпанного старикашки.
— Подъём! — что было мочи гаркнул Ниагу.
Мари за его спиной взвизгнула от неожиданности. Из-под лавки выскочила чёрная кошка и брызнула прочь; за кошкой неспешно засеменила жирная, поперёк себя шире, крыса, волоча по усыпанным травинками половицам лысый хвост.
Не открывая глаз, старик подвигал влево-вправо своим нелепым подбородком, шмыгнул носом-крючком и недовольно сказал:
— Да ведь рань-то какая! Честному люду в такой час спать полагается.
— Ты, что ли, тут честный человек? — растерялся некромант.
— А кто же я, по-твоему?
Митрий на секунду задумался и нерешительно ответил:
— Шарлатан.
— А ты тогда кто будешь?
Ниагу не сразу нашёлся с ответом, а когда слова, заплясавшие в уме, наконец установились в стройный ряд — «Повелитель мёртвых, учёный и естествоиспытатель, Митрий из безымянного рода, заслуживший титул, земли и ремесло» — вдруг опомнился. Это он здесь задаёт вопросы!
— Это я здесь задаю вопросы! — рявкнул Митрий.
— Ну конечно, — гаденько ухмыльнулся старик. — Ответов-то у тебя и нет. Кто таков будешь? Да никто, Митенька. Силушка-то вся вытекла, лишь капелька осталась. За журавликом в небе погнался, синичку из рук и выпустил…
— Откуда ты знаешь моё имя?
— Да по запаху почуял. Кто ещё заявится в такую рань к Мурату Сташко — без стука, да ещё и с мёртвой барыней под ручку? — старик раздул ноздри, втягивая вонючий воздух. — Доброго здравия вам, милая. Если вы ещё смеете мечтать о здравии.
— Спасибо, — испуганно откликнулась Мари.
— Мы с братишкой следили за тобой, — не унимался старик, пока Митрий отчаянно пытался сообразить, что делать: с каждым мигом его решительность утекала сквозь пальцы. — Как-никак, не чужой ты нам человек, Митенька. Жаль, что всё так глупо вышло. А тебе, должно быть, ещё жальче.
— Где… Где книга?
— Неправильный вопрос.
— Не увиливай! Где чёрный фолиант?
Старик только фыркнул.
— Я же сказал — вопрос неверный. Ты что, глухой?
До того совершенно недвижный, он завозился, заёрзал. Согнул костлявые колени — Митрий даже услышал, как щёлкнул сустав. Мурат Сташко с усилием подтянулся, сел. Оправил воротник ночной рубахи, поскрёб плешивую макушку. Наконец открыл глаза. Удовлетворённо улыбнулся, наблюдая, как рука незваного гостя дрожит, вычерчивая в воздухе защитный знак.
— Я не я! — выдохнул Митрий, невольно отступая от травника.
Он не распознал семейного сходства черт, но не мог не узнать глаза: две ярко-синие ледышки, сверкая, смотрели на него с дружелюбным озорством. Глаза Учителя на чужом лице.
— Как такое возможно?!
Одного только синего взгляда оказалось довольно, чтобы вернулся погребённый — впрочем, не слишком глубоко — в детском прошлом ужас; Митрий ощутил, как с затылка за шиворот стекает ледяной пот и как из-под кожи на спине и ягодицах проступают давно заговорённые, залеченные шрамы, открываются клубнично-розовой изнанкой, зудят и сочатся тёплым, липким, беспомощным.
— Как?!
— Вот заладил, как попугай: «как» да «как»! — вдруг вспылила Мари. — Ла-ла-ла, пустая болтовня! Ты что, совсем рехнулся?! Какая разница, что да как? Этот скелет на ладан дышит! Выбей из него книгу и пойдём уже отсю…
Она рухнула на пол, как подкошенная.
— Мари? — Митрий обернулся к подруге. — Мари?!
Позабыв о старике, он бросился к ней. Упал на колени, склонился к мёртвому лицу.
Она сильно ударилась головой, и от этого удара дурной её глаз выпал из глазницы и повис на ниточке. Второй глаз жалобно глядел на Ниагу, словно Мари вопрошала: как же ты, дорогуша, допустил такую неприятность? Ведь я доверила тебе свою жизнь — и смерть доверила тоже.
— Мари! Ты ещё здесь?! Мари!
— Хватит мучить человека, Митя. Я её развоплотил, — произнёс знакомый голос.
Митрий не посмел взглянуть вверх. Он тупо пялился на полуоткрытый рот Мари: губы ощерились в похабной ухмылочке, обнажив ровные зубки, которые смерть никак не повредила. Он и не глядя знал, кто стоял в дверях, и потому продолжал смотреть на белые красивые зубы, точно это могло ему хоть как-то помочь.
— Братишка пришёл, — радостно сказал травник. — Братишка!
Глава 63. Попытка номер пять
— А ты совсем не изменился, мальчик, — сказал Учитель.
Митрий не ответил. Он был занят более важным делом — натягивал капюшон на оскаленное лицо Мари. Ему хотелось скрыть эту ужасную усмешку, эту чудовищную гримасу от посторонних глаз. В существовании духов он сильно сомневался, но ничуть не удивился бы, если подруга воплотилась в призрак — просто назло ему и всем его убеждениям. Тогда бы Мари сильно разозлилась: как он позволил её телу валяться на глазах у незнакомцев в таком непристойном виде? Потому — а вовсе не от того, что был испуган и растерян, — он всё пытался заправить липкие локоны под дурно пахнущую ткань.
— Я сказал, ты совсем не изменился, мальчишка! — старик повысил голос.
— Зачем орать? Я слышал.
— И что же? Не хочешь убедить старого учителя, что годы не прошли даром? Не хочешь поспорить о том, что вырос, возмужал и многого добился?
— Не хочу.
— Как так? Раньше ты любил перечить. Даже розги не помогали поставить тебя на место…
Митрий оставил бесполезные попытки помочь покойнице, поднял голову и взглянул в синие глаза:
— Выходит, всё-таки изменился, а?
— Подловил! Ха-ха! Ловко ты братишку подловил! — захихикал всеми забытый Мурат Сташко, который так и сидел на лавке и с любопытством следил за разворачивавшейся перед ним, единственным живым зрителем, сценкой.
— Выходит. Но не в лучшую сторону, — скривился второй Сташко. — Смотреть противно… Встань с колен, Митя! Ты позоришь мою фамилию.
— Это моя фамилия, — процедил Ниагу. — Ты от неё отказался, когда исчез… сбежал… спрятался. Куда же ты бежал, Учитель? Чего боялся? Не иначе знал, что одним прекрасным утром проснёшься с перерезанной глоткой?
— Знал, Митенька, знал. Видел нож точёный под матрасом, когда перестилал твои грязные простыни. Видел, как ты зыркал волком-людоловом, когда думал, что я не смотрю.
— Испугался, значит, — удовлетворённо подытожил Митрий. — Мальчишки испугался. Трус поганый.
— Эй-эй, придержи-ка язык! — заволновался Мурат. — Ты оскорбляешь мою кровь под крышей моего же дома! За такое я тебя…
— Что ты меня? — некромант встал с колен, поднялся во весь рост над стариком. — Ну? Что ты меня? Отвечай!
Крякнув, Сташко поднялся с лавки, смерил Митрия взглядом и, произведя в уме нехитрые вычисления, развёл руками:
— Да, пожалуй, и ничего. Хоть нас и двое, но мы старики. А ты молодой, сильный. Хоть одного, да заберёшь с собой. Или покалечишь. Нечестно…
— Я пришёл поговорить, а не кровь пускать, — соврал Митрий, ощущая приятную металлическую тяжесть, оттягивавшую карман. — Всего-то задать несколько вопросов.
— Растопи самовар, брат.
Учитель кивнул старику, и тот с нестариковской прытью сорвался с места и исчез за дверью.
Митрий сел на место Мурата — всё ещё омерзительно тёплое, нагретое чужим костлявым задом. Стараясь не глядеть в сторону распластанного на полу чёрного кома, снова спросил:
— Так, значит, ты испугался смерти? А я-то думал, что некромант не боится Жницы. Боли — да, мучений — само собой; кому захочется отведать горького пирога? Но твой конец был бы лёгким. Я был оскорблён твоим побегом, Учитель. Неужто ты считал меня злодеем?
Старик потёр кончик носа, закатил глаза к бревенчатому потолку, с которого свисали гроздья сушёных грибов, нанизанных на верёвочки. Он был таким высоким! Даже выше, чем запомнилось Митрию. Грибные вязанки почти касались его седой макушки.
— Вовсе нет, — задумчиво сказал он, разглядывая сморщенные боровики. — Такое мне даже в голову не приходило.
— Тогда зачем? Отчего ты оставил меня? Что я сделал не так?!
— Ты? — спросил Учитель с искренним удивлением.
Митрий опешил. Старик невозмутимо продолжил:
— С чего ты вообще взял, что был причастен к моему отъезду? Какая странная мысль.
— Но я… Но ты…
— Что — «я»? Что — «ты»? Говори чётко и ясно. Не мямли! Ты тратишь моё время — и своё тоже. Если оно хоть чего-то стоит.
— Зачем всё это было нужно? Зачем купил меня? Для чего мучил? Чего ожидал? Ты ведь тратил своё время — своё драгоценное время!
— Бывает, — Учитель шмыгнул носом. — Дерьмо случается.
Младший некромант покраснел от злости.
— Дерьмо? Дерьмо?! Это была моя жизнь…
— Не нравится слово? Пусть будут другие. Неудачный эксперимент. Попытка номер пять. Никудышный материал — несмотря на многообещающий талант.
— Номер пять? Я думал, что я…
— Был первым и единственным?
Не в силах вымолвить ни слова, Ниагу тряхнул головой.
— К сожалению, не был. Зато стал последним. Если желаешь, найди в этом повод для гордости.
Митрий покраснел ещё сильнее. Ему не хотелось смотреть на несчастную Мари, не хотелось смотреть и в лицо Учителя — на котором, как он мог без труда догадаться, красовалась та самая снисходительная насмешка, которую он видел уже тысячи раз, — и он не сводил глаз с грибных гирлянд. Гирлянды напоминали кишки непригодного к воскрешению трупа — перекрученные нутряной болезнью, рыхлые, комковатые.
— Надеюсь, я исчерпывающе ответил на твой вопрос. Который, — старик издал неприятный хрюкающий звук, — должно быть, стал причиной не одной из твоих бессонных ночей, мой маленький Повелитель мёртвых.
— Ты не ответил! Почему ты сбежал?!
— Я ушёл, потому что так захотел. Не твоё дело, мальчик.
Митрий сглотнул застрявший в горле сухой ком. Не зная, что сказать, он отдёрнул кусок тряпки с окна и деланым интересом уставился наружу. Смотреть было не на что — окно выходило на глухую стену соседнего дома. Он принялся пересчитывать кирпичи. Один целый и второй целый, а третий — треснутый пополам. Четвёртый целый тоже…
— Не стану врать — мне было бы приятно, если бы мои труды не пропали впустую и ты чего-то достиг, — пробормотал Учитель. — Должно быть, я ожидал от тебя слишком многого… Больше, чем от предыдущих. Но талант — это далеко не всё, что нужно для успеха. Острота ума, настойчивость, сила воли — всего этого тебе недоставало.
У пятого кирпича был отбит уголок, шестой был в порядке. На седьмом было пятно в форме кролика. Или рыбки. Если хорошенько прищуриться, оно больше походило на рыбку: маленькую беспечную рыбку, весело резвящуюся в волнах. Течение несло рыбёшку в неведомые дали, и ей оставалось только едва шевелить плавниками, нежась в потоке…
— Ну, поживём — увидим, — оптимистично проговорил Сташко-старший.
Или младший? Митрий понятия не имел, который из братьев был старше другого; оба они казались настолько уже древними, что нельзя было угадать разницу.
— Может, твоя жена справится с тем, с чем не справился ты. Говорят, она… хм… бодрая барышня. От такой можно чего угодно ожидать.
— Ты знаешь, что я пытался… что я сделал? Ты знаешь о ритуале? — вскинулся Митрий, мигом забыв о своих кирпичах.
— Обижаешь, — сухо сказал Учитель. — Всякую книгу, что попадала в мои руки, я прочитывал от корки до корки. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что такого шанса ты не…
— Знаешь ли ты, как обратить его вспять?!
Будто ужаленный злой осой, Митрий подскочил с лавки.
— Откуда мне знать? — старик рассмеялся. — Ты читал ту же рукопись, что читал я. Нет такого способа.
— Должен быть!
— Нет, не должен.
— Это было… нечестно!
— Сила досталась сильнейшему — всё честно, всё по-писаному! Кто ж виноват, Митенька, что девчонка оказалась сильнее тебя?
Митрий сжал кулаки и зажмурился так крепко, что под закрытыми веками замельтешили багровые, вперемешку с золотистыми, вспышки.
— Чему я тебя учил? — старик взял менторский тон. — По пальцам можно перечесть все формулы и заклятия, что можно обратить или отменить. Можно поднять кадавра и развоплотить его, можно поставить охранную печать и снять её, можно наложить лекарский сон и пробудить больного — впрочем, это уже не в нашей компетенции… Всё остальное же — как говорится, сказанного не воротишь. Слово не воробей: вылетит — не поймаешь, в клетку не посадишь… Мало я тебя лупил, обалдуя…
Даже не открывая глаз, Ниагу знал, слышал, что старик улыбается. Ему захотелось стереть эту улыбку, разбить её вдребезги. В кровавые осколки.
Будто не замечая намерений Митрия, Учитель бесстрашно продолжал:
— Если ты заявился сюда, чтобы разузнать про тот мор, что я навёл, — отменить его тоже не получится. Мог бы и не приходить. Всего-то и нужно было — подумать головой. Хоть раз в жизни подумать головой, Митя, — он постучал пальцем по лбу. — Она ведь не только для того, чтобы в неё кушать.
— Дай мне книгу, — широко раскрыв лихорадочно блестевшие глаза, Митрий медленно пошёл на него. — Дай сюда. Немедленно!
Старик не сдвинулся с места; с высоты своего роста он наблюдал за Ниагу, как человек наблюдает за муравьём, ползущим по штанине.
— Нет больше никакой книги, — преспокойно сказал он.
— А где же она?
— Я от неё избавился. Достойного покупателя найти не вышло. Так к чему держать при себе такую опасную вещь?
— Не может быть! Ты спятил?
— Впрочем, ты можешь спасти последние странички. Кажется, там говорится что-то о выращивании свежей плоти на старых костях. Совершенно неразумный проект — учитывая, что формула требует от заклинателя куска его плоти. Кто ж станет разбазаривать собственную шкуру?
Учитель, гримасничая, живо задвигал бровями, видно, намекая, что именно такого неблагоразумия он и ожидал от своего неудачного эксперимента номер пять, бестолкового Митрия Ниагу, которому ни плётка, ни палка не помогли стать ни мудрее, ни лучше.
— Где они? — зарычал Митрий. — Где страницы?
— А чем, ты думаешь, Мурат топит самовар?
Глядя на растерянного ученика, старик сперва расплылся в самой добродушной улыбке, а затем и захохотал во всю глотку. Голова его подпрыгивала на плечах, словно детский мячик на шнурке, из глаз катились слёзы, и он, всхлипывая и икая, вытер щёки рукавом.
Митрий метнулся к нему и схватил эту прыгающую голову, существовавшую словно отдельно от туловища; сквозь тонкую кожу прощупывался череп, и он впился в этот хохочущий череп пальцами и крутанул что было сил. Раздался негромкий сухой хруст. Но в Митриевых ушах всё ещё звенел гнусный издевательский смех — даже тогда, когда стариковское тело бесшумно осело на пол, сложившись, точно старое пальто, соскользнувшее с вешалки. За этим смехом хруста он не расслышал.
«Мог бы и получше расспросить старика, что да как, — задумчиво сказала Лена в его собственной, целой и невредимой голове. — Теперь уж, конечно, не выйдет. Разве что на последних страничках говорится о том, как разговорить свежий труп. Экий ты недотёпа, муженёк! Поспешишь — людей насмешишь!»
— Смешно, — сказал Митрий. — Ха.
Труп учителя осклабился, соглашаясь. В поисках поддержки Митрий обернулся на Мари. Скорее всего, она тоже всё ещё скалилась под скрывавшим лицо капюшоном. Ей тоже было смешно.
Преодолев нелепое желание заглянуть под ткань и узнать наверняка, Митрий вышел из спаленки, в которой вечным сном уснули двое.
У стола суетился Мурат. Он вырывал страницы из порядочно исхудавшего чёрного томика, комкал и заталкивал бумажные шарики в трубу. На краю стола в ряд выстроились три чашки, аккуратно установленные на глиняные блюдечки; с тягучим ноющим чувством под рёбрами Ниагу понял, что и его готовились угощать чаем.
«Спроси у него! Спроси! — заволновалась Лена. — Узнай, что только можно узнать!»
— Это что у тебя такое, старик? — Митрий кивнул на книжные останки.
— Книжка эта ваша непонятная, — охотно ответил травник. — Братишка сказал, что не пригодится. Никто брать не захотел. Конечно! За такие-то деньжища! Говорил я ему — скинь цену, скинь, а он упёрся рогом. Мол, или так, или никак.
— Откуда взял?
— Не моего ума дело. У брата спроси. Коли захочет, ответит. — Синие глаза с любопытством уставились на некроманта. — Или ты уже наскучил ему своими вопросами?
— Я сам себе уже наскучил, — устало сказал Митрий и вытащил из кармана скальпель.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
