Обложка НЕЖИТЬ. ДИТЯ ИЗ ЛЕСА

НЕЖИТЬ. ДИТЯ ИЗ ЛЕСА

Мария Артемьева

0% прочитано
Стандартный
Мария Артемьева

НЕЖИТЬ. ДИТЯ ИЗ ЛЕСА

Часть 1 ДИТЯ ИЗ ЛЕСА Глава 1 АВАРИЯ

«Чаю воскрешения мертвых и жизни будущего века».

Символ веры.

Часть 1.

ДИТЯ ИЗ ЛЕСА

«Все живое противится смерти».

Глава 1. АВАРИЯ

Зима. 2001 год. Ноябрь.

Детская фигурка возникла на дороге внезапно и будто из ниоткуда.

- Сергей! – страшно закричала жена, сидевшая рядом. Откинувшись всем корпусом назад, Анна схватилась руками на переднюю панель, судорожно отталкивая ногами пол, словно надеялась собственным телом задержать несущуюся на ребенка железную махину.

Сергей Михайлович дернулся. Пытаясь избежать столкновения, инстинктивно вывернул руль вправо, до предела утопив тормоз. Удивиться он не успел – тело само действовало, подчиняясь навыку и врожденным инстинктам. Машину потащило юзом на обочину.

"Дитя из леса, – в унисон визгу тормозов пролетела мысль в голове Сергея Михайловича. – Он из лесу вышел… был сильный…"

Подсознание выкинуло на поверхность стихи, которые юный Сергей Берсенев безуспешно зубрил в 5 классе. Почему именно их? Потому что вокруг был глухой лес. На сто-сто двадцать километров - елки да сосны, покрытые серебристым с прозеленью мхом. Буреломы, непролазные овраги, клюквенные болота и ни одной деревни поблизости. Ни села, ни фермерского хутора, ни домика лесника.

Сергей Михайлович хорошо знал эти места и дорогу – если б не колдобины и ямы на давно не чиненном асфальтовом полотне, автолюбители могли бы носиться здесь с крейсерской скоростью без опасения сбить кого-то покрупнее зайца или лисы.

Раз в неделю пузатый рейсовый автобус пробирался в Судожь из районного центра и, может быть, два-три трака, груженые еловыми бревнами, вывозили заказанный товар с местной лесопилки.

Но пешеходы? Ни грибники, ни охотники сюда не забредали – нечего им было тут делать. И вдруг – ребенок.

Лет семи. Наверное, девочка. Бледная и худая. Но в этом ни Сергей, ни Анна не были уверены. Чумазая мордашка стремительно промелькнула в лобовом стекле, когда машина вылетала на обочину. Супруги успели испугаться за жизнь ребенка, но рассмотреть лицо – нет.

Взметнув в воздух тучу снега, перед кюветом Ниссан удержался. Двигатель его заглох, и автомобиль повис на самом краю.

Сергей Михайлович выдохнул, уронив голову на руль. Но тут же повернулся к жене:

- Как ты, Ань?

Анна Александровна глянула на мужа круглыми глазами. Губы у нее дрожали, а на побелевшем лбу вдруг проступили старческие пигментые пятна, похожие на окисления на откушенном яблоке.

- А девочка, Сережа? Где девочка? Как ты думаешь, она…

Анна Александровна не договорила – рот у нее искривился, а глаза заблестели от подступающих слез.

- Послушай, я уверен… Я думаю… С ней все в порядке…

Сергей Михайлович ни в чем не был уверен. Следовало выбраться из машины и осмотреться. Но руки и ноги у него так дрожали, что он боялся встать, чтобы не рухнуть. Он открыл ветровое стекло и в машину ворвался холодный воздух, пахнущий снегом и хвоей.

Анна Александровна взяла мужа за руку. Супруги застыли, вслушиваясь, прильнув друг к другу, пытаясь ободрить и поддержать. Страшная, ничем не нарушаемая тишина заливала уши, заставляя кровь сильнее биться в висках. И вдруг…

- Дя…денька, - раздалось совсем рядом. И сразу вслед за тем что-то со скрежетом проехалось по железной двери Ниссана. Словно кто-то царапал ее гвоздем.

Сергей Михайлович и Анна Александровна вздрогнули.

- Дяденька-а-аа, - произнес невидимка стонущим капризным голоском. – А дяденька.

Сидящие в машине муж и жена с диким видом переглянулись: голос шел справа и снизу, из-под днища автомобиля.

- Господи! – перепуганный Сергей дернулся и, распахнув дверцу, ступил наружу. Анна попыталась удержать мужа, схватив его за рукав куртки, но не успела.

Снизу что-то хлюпнуло, и Сергей Михайлович заорал: в его ногу вцепились чьи-то острые зубы и принялись рвать и кусать. Падая обратно на водительское место, Берсенев успел заметить грязно-серый комок – существо, прильнувшее к его ноге; крошечный ротик на бледном, перемазанном кровью личике. Неведомое животное сосало кровь, острыми коготками разрывая кожу, мыщцы и жилы Сергея Михайловича. Оно обладало чрезвычайной силой

Анна Александровна завопила. Бестолково размахивая руками, попыталась отбить нападение, втягивая ослабевшего от болевого шока мужа обратно в салон автомобиля. Дернув мужа на себя, она ударила его головой о руль, и Сергей Михайлович обмяк, придавив бедро жены.

Он потерял сознание. А неизвестное существо, не желая расставаться с добычей, вскарабкалось по его телу вверх, забралось в машину и продолжило свою дикую трапезу с радостным урчанием. Брызги крови густо окрасили стекло и дверцу машины.

Анна Александровна кричала, теряя сознание от ужаса и чувства гибельной неизбежности. Бессмысленные голубые глаза существа, моргая, уставились на нее снизу вверх; окровавленные ладошки потянулись схватиться за пальто. Голодный блеск во взгляде выглядел завораживающе невинно.

- Дя…денька, - причмокивая, ласково повторило существо, вцепляясь зубами в щеку женщины и с хлюпаньем отгрызая мягкий лоскут кожи.

***

Автомобиль "Ниссан" с московскими номерами обнаружили утром на следующий день. Накануне в области буйствовала метель, рано в этом году. Сугробов намело много, но на дороге заносов не было – дорожные службы, руководствуясь прогнозом, загодя выгнали на расчистку всю технику.

Об аварии возле Гусевки сообщил на пост мимо проезжавший водитель - Захаров Виктор Петрович, 1957 г.р., почти восемь лет транспортирует лес-кругляк с Судожской лесопилки.

Дежурные на посту удивились: место возле Гусевки не аварийное. Время и погода – тоже. Хотя, конечно, кто его знает: обстановку на дороге сами автолюбители создают… Никаких подробностей Захаров не прибавил: "ниссан" он, мол, только в зеркало заднего вида приметил, а возвращаться и проверять не стал – уверенности-то не было… Да и вообще – ему еще триста километров до соседней области пилить, некогда с грузом разворачиваться.

"Отмазался, шкура!" – решил про себя инспектор Ершов, но наседать на Захарова дежурные не стали. Выехали проверить сигнал. Данные водителя Захарова записали – и выехали. На месте были через двадцать минут.

Оба полагали, что на белом снегу упавшую машину увидят издалека.

А в действительности даже зоркий Федя Ершов не сразу разглядел ее: "ниссан" сидел в кювете, зарывшись брюхом в снег, ниже дороги метров на пять и тонкие стволы молодого подлеска запутывали его в тенях, укрывая за частоколом своих черных изломанных силуэтов. И выглядело это как штриховка на белом листе. Словно кто-то пытался спрятать яркое пятно на белом.

Уничтожить хотел.

Не удалось.

Лейтенант ППС Огородников первым продрался сквозь сугробы к машине, наклонился к водительскому стеклу – «Надо же, целое!» – и постучал.

- Эй, живые есть кто?!

Стекла перевернутой машины заледенели, и Огородников ничего не мог сквозь них рассмотреть. Лейтенант рванул ручку дверцы, пытаясь открыть машину.

- Замок примерз, - дуя на покрасневшие от мороза лапищи, сказал он своему напарнику, капитану Ершову. – А может, перекосило от удара…

Машина едва заметно качнулась.

- Есть! Есть живые. Очухивается кто-то, слышь! - обрадовался Огородников. – Сейчас, сейчас! Давай-ка, Ершович, замок надо отогреть…

- Может, за ломиком сбегать? – предложил Ершов.

- Пока ты бегать будешь – там человек кончится! Давай, Ершович. Простым полевым методом… Мне нечем – перед выездом поссал.

- Да неудобно, лейтенант. Вдруг они там… того… в сознании. Или вообще… это…

- Неудобно ухо левой ногой чесать! – вскинулся Огородников. Ершов поджал губы, повернулся, расстегнул ширинку, приловчился…

- Целься точнее. Не туда льешь, - проворчал Огородников, наблюдая, как горячая струя мочи брызжет на примерзший замок.

- Вот так, а теперь поднажмем, Ершович! А ну, взяли!

Вторая попытка тоже ни к чему не привела.

- Заклинило. Черт! - досадливо выдохнул лейтенант.

- Может, через багажник попробовать?!

- Да нет, куда… Там ветки!

Но Ершов уже кинулся через сугроб, отгребая в стороны снег мощными, как лопата, руками.

- Сейчас, сейчас…

В этот момент машину опять качнуло. И еще. И снова. Кто-то бился внутри замерзшей машины. Но молча. Он почему-то не пытался подать голос, позвать на помощь. Всем весом колотился в стенки, в дверцы, окна. Машину раскачивало и трясло, будто в лихорадке, и капитану Ершову внезапно сделалось не по себе.

- Что-то тут не то, лейтенант, - пробормотал Ершов.

- Чего?! Не бормочи, Ершович, задние двери на себя дергай там!

- Да здесь, кажется, открыто…

- Как - открыто? Так смотри – живые там есть?! Чего стоишь тетехой?!

- Товарищ лейтенант… То есть… Андрей Михалыч… Тут такое дело, - нерешительно вглядываясь в рыжее пятно, распластавшееся на заднем стекле автомобиля, пробормотал Ершов.

- Что ты бубнишь-то? Не узнаю тебя, Федя! – досадливо морщась, сказал Огородников. Он уже перелез через сугроб и подобрался к «ниссану» с другой стороны. – Смотри-ка, там женщина. Странно. А где ж водитель? Сбежал, что ли? Я думаю, она жива. Может, шок?

- Андрей Михайлович… Ей-богу, что-то стремно мне… Они ж тут целую ночь, получается, пролежали?

- И что?

- Ну, как – что? Это ж… Ну… Знаете, мне дед покойный рассказывал кое-что… О здешних лесах. Дескать, встречаются тут иногда «сиротки»… Вроде бы как дети они… А на самом деле – шеи у них волосатые и морды как у летучей мыши…

- Дед твой, Федя, зашибал крепко, как и ты! И вообще – нашел ты время! – разозлился Огородников. Он наклонился, заглядывая в салон автомобиля. – Чем сказки тут рассказывать, давай-ка ты… Ох, господи! Смотри! Точно, очухиваются!

Лейтенант дернул на себя дверцу «ниссана», но она не открылась. Однако женщина внутри автомобиля как будто шевельнулась.

"Дышит, точно!" – обрадовался лейтенант.

- Стремно мне, Андрей Михайлович… - ныл Ершов, раздражая Огородникова. Лейтенант уже хотел было выругаться покрепче, но вдруг…

Что-то темное двинулось внутри машины, поползло с груди к животу и коленям женщины… Наверное, это ее рука? Женщина, стало быть, очнулась и пытается снять ремень безопасности?

Мутный сгусток, напоминающий сжатую в кулак руку, замер, вытянулся, странным образом истончаясь, потянулся назад…

"Рука? Да как же… Разве можно так выгнуть руку?"

Озадаченный лейтенант не успел придумать никакого объяснения увиденному. По инерции он продолжал рвать ручку двери на себя, когда с другой стороны аварийного "ниссана" раздался вопль инспектора дорожного движения Ершова.

- Ах ты, тварь! Сюда…

Лейтенант услышал визг – жуткое запредельное верещание, оборвавшееся всхлипом… Повернулся, чтобы бежать, но в это мгновение дверца машины распахнулась и какое-то существо опрометью вынеслось оттуда, наскочив и с размаху опрокинув могучую фигуру лейтенанта Огородникова в сугроб.

- Что за?!..

Лейтенант не успел ничего сказать – его кинули в снег, залепили глаза и горло чем-то мокрым, горячим. Дико пахнуло зверьем… Падая, лейтенант ударился копчиком о некстати подвернувшийся сучок поваленного дерева.

Тело взорвалось болью, однако в помутившемся мозгу успела промелькнуть мысль: запах, спервоначалу зло ударивший в ноздри затхлостью и вонючей гнилью, неожиданно преобразился в нечто приятное… Что-то вроде запаха увядщих цветов. Теряя сознание, лейтенант Огородников удивился столь быстрому преображению. И еще тому, что запах этот он, кажется, знал ранее. Давным-давно… А может быть – всегда.

- Ххто… хидет… по пустой… лессснице? – услышал Огородников и провалился куда-то в темноту.

***

Потеряв из виду своего начальника, инспектор ДПС Ершов занервничал. Он не понял, куда мог деться Огородников, даже не предупредив ни о чем своего подчиненного.

Услышав шорох, Федор сунул в рот горсть снега, прожевал его и заглянул внутрь «ниссана». Женщина, сидящая в салоне, смотрела прямо на него. Она все еще была жива!

Обливаясь то жаром, то холодом, инспектор Ершов не смел отвести взгляда от пострадавшей. В ее распахнутом чреве что-то тряслось, что-то дрожало там, среди слизи, в окровавленных кишках. Над дико вывороченным правым веком – тик-так, тик-так - скакала синяя жилка. И этот запах… Железа, мочи, гнили… Цветов. Умирающих цветов. "Умри, пожалуйста, умри. Не мучай меня!" Но она дышала. Воздух свистел из раздавленной грудины.

- Сдохни уже! Сдохни, сука! – простонал Ершов, не замечая, что говорит вслух. Круглый шарик глаза в заплывшей черным ямке дернулся и уставился на инспектора с удивлением и укоризной. Разорванный рот дрогнул, затрепетал повисший над красными зубами лоскут кожи – и хриплый, надтреснутый голос произнес, будто откуда-то издалека:

- Хто… хидет… по… пустой…

Глаз заискрился, сияя от соленой влаги и ободранная, обкусанная до мяса рука забилась о смятую дверцу автомобиля - как будто умирающая женщина решила повеселиться напоследок, похлопать собственной шутке. Смеяться по-настоящему этот изуродованный рот уже не мог.

Инспектор Ершов отшатнулся. Да она же не человек! Уже нет. Надо действовать – и чем быстрее, тем лучше.

Вернувшись к милицейскому ГАЗику, приткнутому у обочины, Ершов вынул из багажника канистру с бензином и с нею вернулся обратно к «ниссану». Женщина все еще была жива. Все так же смотрела на Федора ласковым, выскочившим из орбиты глазом.

Плача и не замечая своих слез, Федор выкрутил крышку канистры, плеснул бензином в искореженный двигатель, облил тела и отойдя на безопасное расстояние, швырнул зажженную спичку. Капот машины вспыхнул. Бензиновые пары взорвались внутри салона; громкий хлопок - и стекла с хрустом выскочили, давая свободу языкам пламени.

Когда рванул бензобак, в небо метнулся столб огня. Жирный черный дым закоптил выбеленные снегом ели рядом с дорогой. Ершов побежал наверх, к дороге. Внутри горящей машины что-то пищало и билось, но инспектор не останавливался и не смотрел назад.

Распахнув дверь постового автомобиля, он схватил рацию и передал на пост, что аварийный "ниссан", о котором сообщал дежурным проезжавший мимо водитель лесовоза, действительно слетел с трассы в районе Гусевки.

- В живых никого - бензобак взорвался. Видно, капало потихоньку… А потом рвануло. Хрен его знает – почему. Проводка… Искра с аккумулятора. В живых никого.

Закончив разговор, инспектор Ершов сел на водительское место, сбросил шапку и зачесав пятерней взмокшие волосы, завел двигатель. Включил печку, погрел руки перед вентилятором. Потом замер, опустив их на руль. По рации сказали, что скорая уже выехала. Будет не позже, чем через четверть часа. Или даже быстрее.

- А чего им задерживаться? Дорога свободная. Заносов нет. Гололеда тоже, - сказал Ершов вслух. Перед глазами его все еще шевелился разорванный рот сожженной женщины. Ершов тряхнул головой, отгоняя неприятную картину.

- А где лейтенант? – вдруг вспомнил он. – Волки. Волки съели.

Инспектор хихикнул. Рассмеялся. И еще больше трех минут инспектор Федор Ершов хохотал, заходился смехом, пока не ощутил боль в животе. Тогда он, наконец, угомонился и угрюмо уставился на дорогу.

- Волки съели, - повторил он, с трудом ворочая языком. – Не повезло.

Глаза, веки, все тело его налились свинцовой тяжестью. Вскоре он уже спал, привалившись к рулю и некрасиво распустив вялый, слюнявый рот.

- Хто идет по пустой лесснице? – бормотал он во сне. – Хто… хидееет… по пустой…

Запах умирающих цветов преследовал его и в сновидениях.

***

Выгоревший остов когда-то вишневого "ниссана" торчал в кювете, прячась в изломанных тенях ближайшего осинника. Окружающий машину след от пожара смотрелся среди пространства белых снегов уродливой кляксой. Словно кто-то огромный пытался стереть слишком яркое пятно с бумажного листа, но, разозлившись, залил все чернилами. Хотел уничтожить. Не вышло.

От погибшей машины в лес тянулась цепочка малоприметных отпечатков, напоминающих босые детские ноги, совсем крохотные.

Глава 2 ЗАЙКА

Глава 2. Зайка

***

Поезд отошел от перрона – отвалился, как досыто набившая брюхо гусеница. В купе зажегся свет, и я, прижавшись коленями в тонких джинсах к холодной никелированной ножке купейного столика, скрючилась, чтобы смотреть на убегающий в темноту город.

Столица задорно пылала огнями иллюминации, подскакивая к самым окнам вагона, и я видела толпы людей на привокзальных площадях, вереницы машин, томящиеся в пробках, горделивые башни новостроек, мосты, эстакады, колоссальные рекламные щиты с альтернативной реальностью.

Но когда потянулись зимние поля, укутанные снегом, и редкие загородные полустанки, в темном окне не осталось ничего, кроме моего призрачного двойника.

Девушка без оттенков, черно-белая и полупрозрачная, качалась в такт колесному перестуку и, развернувшись полуоборотом в три четверти, горестно смотрела на меня из мрака. По ее лицу катились едва заметные капли. Мокрый снег? Конденсат на запотевшем стекле?

Красиво плачет. Я так не умею.

Проводница пришла проверить билет. Сказала, что на весь вагон пока всего четверо пассажиров. Спросила, не хочу ли я выпить чаю? Есть и кофе.

- Зимой этим поездом мало народу ездит, - будто извиняясь, сказала она. Из-под ее строгой форменной юбки торчали черные шерстяные рейтузы, а летние шлепки на каблучке странно смотрелись надетыми на шерстяные носки.

Я отказалась от чая, и проводница пообещала принести белье.

- Судожь во сколько?

Вопрос настиг ее уже в дверях.

- Утром. Не беспокойтесь - не пропустите, - ответила проводница. Ушла и спустя пять минут вернулась, забросила в купе полиэтиленовый пакет с бельем.

- Одеяла наверху. Берите, а то сквозняки, - предупредила она. – Продует!

Я кивнула, и когда проводница ушла, закрыла и застопорила дверь, сложила руки на столе перед собой, как примерная ученица. И легла на них головой.

Живешь изо дня в день и думаешь, что колея накатана, рельсы проложены и никуда ничего не денется: синицы в руках, журавли, где надо - в Африке зимуют, к нам на время прилетают, и все при этом хорошо, замечательно, океюшки, нормуль, пучочком…

А потом – рванет в ночи один телефонный звонок. И все в твоей гладенькой кукольной жизни вдруг покатится в тартарары. Стоишь, оглушенная, ничтожно маленькая, слабая, слезы градом – и ни словечка из окривевшего рта выдавить не в силах. Да и что говорить? Кому жаловаться?

***

Через двор проехала машина, свет фар мазнул по окну и выхватил из темноты силуэт.

- Мам?

Силуэт качнулся. Я увидела мамино лицо - странное, потерянное. Будто она торопилась куда-то, а я отвлекла ее, и она позабыла, куда и зачем шла.

- Мам, ты чего?

Голос у меня хрипел спросонья. Я дотянулась рукой до лампы на прикроватном столике, чтобы зажечь. Но переключатель все время проскальзывал между пальцами, словно я сделалась вдруг бесплотной тенью.

Мама заволновалась, и, прижав палец к губам, заговорила быстро-быстро. И беззвучно.

Вспомнились фильмы об американской тюрьме – в них родственники и адвокат общаются с осужденным через толстое стекло. По телефону.

Значит, надо взять трубку. Звонит…

Мама рассердилась. Замахала на меня рукой. Но вид у нее сделался смущенный: наверное, она вспомнила, что ни ее, ни папы давно нет на свете… И я тоже вспомнила об этом. И о том, что лицо мамино помню только по фотографиям…

Я проснулась в слезах. Рядом с кроватью трещал, заходился криком мобильный.

Я бросила взгляд на часы: половина второго. Даже лучшая подруга, Вика Саркисян, не имеет привычки будить меня среди ночи. На это способен только Дэн, мой начальник и по совместительству – любовник и жених. Номер почему-то не определился. Может, опять Дэн мобильник свой посеял?

Я ответила на вызов.

- Дэн? Где ты? Алло!

Ответил дрожащий женский голос:

- Диночка? Динусь… Это я.

Голос был так слаб, что я не узнала бы его, если бы передо мной не стояло бы все еще мамино лицо из сна.

- Лёлечка? – удивилась я. Мне, наконец, удалось зажечь свет. – Теть Лёль! Что-то случилось?

- Ничего, ничего, Дина. Не волнуйся…

- Ты почему не со своего номера звонишь? Я трубку брать не хотела… Ты, что бежала? Задыхаешься как будто… Что происходит?!

- Динусь, не тарахти. Старость со мной происходит… Ничего особенного. Ты можешь… приехать? Ненадолго?

- Господи, да что случилось?!

- Давление чуток подскочило. А Ван Ваныч… Ты ж его знаешь, какой он? Осторожничает. Уложил меня… На недельку. К себе. Ничего. Все нормально. Но… если б ты приехала… Есть у меня… один важный разговор. Не по телефону.

- Так ты в больнице?! Теть Лёль! Не молчи! Ты ж не завещание там случаем… - я не договорила – задохнулась от ужасной мысли. И с трудом преодолела спазм, сдавивший горло.

- Господи!.. Что тебе прописали?! Какое лекарство купить?! Может, лучше в Москву?!

- Дина, нет. Ничего не надо! И Ван Ваныч против… За мной тут… хорошо присмотрят. Не беспокойся. Скажи-ка… А ты помнишь… какой мы с тобой стишок все время учили? Ну, тогда… Когда я в садик тебя водила?..

- Стишок?! Лёлечка, ну при чем тут стишок?!

- Да так… Вспомнилось что-то. Знаешь, я боюсь, на работе-то тебя… отпустят ли?

- Да я и спрашивать не буду! Не отпустят – уволюсь к чертям!

- Да. Да. Знаешь, Зайка, разговор у меня есть… Не то чтоб прям сильно важный. Но ты приезжай… как сможешь, хорошо?

- Теть Лёль, послезавтра буду. Выздоравливай! Если что – звони, ладно? Все, целую! Целую!

Я бросилась к компу – смотреть билеты на Судожь.

Внутри все тряслось и кипело. Бедная моя Лёлечка! Я подсчитала в уме – 65 лет. Конечно, для ее возраста болезни дело естественное.

Но на моей памяти она не болела ни разу. И случая не было, чтобы она на что-то жаловалась.

Елена Николаевна Вольская. В зале Судожской городской библиотеки, где она проработала всю жизнь, она смотрелась как оживший портрет викторианской дамы. В городе даже слухи ходили, что Вольские – отдаленные потомки Судожских князей. Глупости, конечно, но стоило только посмотреть на тетю – и это уже не казалось таким уж невозможным.

Невысокого росточка, но с такой гордой осанкой, что долговязые акселераты – буйные школьные анархисты смирнели и сутулились в ее присутствии, предпочитая оставаться незаметными для строгого взгляда ее серых глаз.

Выйдя на пенсию, тетя Лёля не собиралась сдаваться. Неизменный аккуратный костюм-двойка, белая блузка с кружевным воротничком. Брошь с аметистами, высокая башня серебряных волос – прическа старомодная, но ей очень к лицу. Старческие немощи обходили мою тетку стороной.

И вот - нате. Тонкий дрожащий голос. Просьба приехать. Странные разговоры… Чужой телефон. Чей, кстати?

Ночная тьма влезла в комнату и дохнула на меня могильным холодом. Я вдруг сообразила, зачем приходила мертвая мама. И что она хотела сказать.

***

Уехать в Судожь не просто. Тем более – уехать быстро. Аэропорта там нет; единственная возможность - скорый поезд, который, однако, ходит лишь три раза в неделю. Но мне повезло.

В кабинет Дэна я вошла, уже имея среди в своем айфоне электронный билет до Судожи.

Я не сомневалась, что Дэн поймет меня.

***

- Зайчик, бедный мой… Зайчик-убегайчик… - Дэн обнял меня, и стоял, укачивая в теплых и сильных объятиях. – Куда ж ты хочешь ехать? Одна? Не хочу тебя отпускать.

Я потянулась и поцеловала небритую щеку. От Дэна знакомо пахло кофе и табаком и каким-то парфюмом с древесным запахом, слишком терпким и агрессивным, но я привыкла к нему.

- Дэн… Поедем вместе. Да?

- Зайчик, скажи… Ты ненормальная?

Ласково придерживая меня за плечи, он отодвинулся и заглянул мне в глаза.

- Ты правда не понимаешь, что сейчас тебе никуда нельзя ехать?

- Почему? – Я хотела его понять.

- Потому что это глупость. Я больше, чем уверен, что с твоей тетей все в порядке. Есть и будет. Зато Воронцов – да, Воронцов, помнишь такого? Или у тебя все это со свистом из дырявых мозгов вылетело? – Дэн говорил тихо и медленно, но губы у него сделались ярко-вишневыми. Дэн тонкокожий, при всяком волнении кровь бросается ему в лицо и первым краснеет рот.

- Извини, я тебе напомню. Воронцов может не подписать контракт, если ты уедешь.

Улыбка Дэна сделалась деревянной.

- Ты помнишь, сколько мы сил потратили, чтобы эта сделка состоялась?

- Мы?

- Да. Да! Причем, главным образом, ты. Заметь – я это признаю! В том-то и дело! Как ты можешь все это бросить на полдороге?! Контракт на полтора миллиона! Ты знаешь, что это означает, Дина, Зайка?

- Да. Полтора миллиона означает. Уйму работы, постоянные авралы и бесконечную возню с отчетностью. Понимаю.

- Ни хрена ты не понимаешь, Заинька!

Взбудораженный Дэн вскочил, побегал по кабинету, вытер пот на вспотевшем лбу, подбежал к двери, запер ее на ключ. Схватил меня за руку, отвел от дверей и, прижав к стене в самом дальнем углу кабинета, произнес на ухо:

- Полтора миллиона долларов! Таких денег у этой паршивой фирмочки за все время существования не было. И, я уверен, не будет! А мы их возьмем. – Глаза у Дэна сияли, а голос лихорадочно дрожал. Облизнув пересохшие губы, он прошептал:

- Мы их всех тут после этого сделаем. Вдвоем. Ты и я. Понимаешь? – Я просто не узнавала своего жениха - вылитый демон-соблазнитель. Его горячее дыхание щекотнуло мне ухо, и я хихикнула. Нечаянно.

Дэн расценил это по-своему.

Он засмеялся, вернулся за стол и развалился в кожаном кресле в самой вальяжной позе.

- Да, Зайка, вот так все и будет. Я тебе клянусь - через месяц ты не узнаешь этого места! Я тут все переверну! Первым делом…

- Прости. Я не могу.

- Не понял? – удивился Дэн, а я отступила еще на шаг в сторону двери.

- Извини. Если ты не хочешь меня отпустить, я… попрошу Гаврилова.

- Чушь. Он пошлет тебя обратно ко мне! Через мою голову никто в конторе ничего тебе не подпишет.

- Тогда я уволюсь. Просто уеду - и все.

Дэн засмеялся:

- Она уедет – и все! Дура.

Я промолчала. Взяла со стула свою сумку…

- Дура! – не сдерживаясь, крикнул Дэн. Потом снова попытался уговорить меня. – Заинька. Мы столько усилий приложили, чтобы выстроить нормальную схему. Чтобы никто не мешал… И теперь ты вдруг хвостиком крутить вздумала?

- Что?

- То! То самое, Зайка моя!

- Я не могу, Дэн. Прости.

Я отступила еще на шаг. Схватилась за ручку двери, как хватаются утопающие…

- Прости, пожалуйста… Ты… Справишься без меня.

- Не смей уходить! Ты слышишь, что я сказал?! Стой, подожди… Дина! Если ты отсюда выйдешь… Дина! Ну, прекрати сейчас же. Я пошутил. Стой! Так, если ты выйдешь – ты, возможно, обратно уже не вернешься. Никуда. Ты хорошо подумала?!

Он вскочил с малиновым от злости лицом.

- Спасибо, Дэн. Денис Александрович, - сказала я, сдерживаясь, чтобы не зарыдать. - Я уже подумала.

И выбежала из кабинета, пока Дэн не схватил меня.

***

Боюсь-боюсь. С ночи эта мысль стучала в висок. После разговора с Дэном заколотила с утроенной силой.

Боюсь-боюсь – стучало сердце.

Боюсь-боюсь - стучали колеса поезда.

Голова раскалывалась от этого стука. Последние часы я действовала чисто механически, на автопилоте, словно робот-андроид в режиме исполнения миссии.

Но внутри, под броней и железом, в наглухо запертой комнате плакал перепуганный маленький ребенок. Он сидел и хныкал в самом темном углу, прятался от страха под столом, прижимая к сердцу любимую игрушку. Он ждал фею.

Если фею хорошенько попросить – она явится и исполнит любое желание. Например, чтобы Дэн меня понял и простил. А тетя Лёля выздоровела. Чтоб она никогда не болела. Чтобы с ней не случилось ничего такого, что обычно случается с тетями ее возраста.

Надо просить фею. Боюсь-боюсь.

Я закрыла глаза. Но картинки дня опять вывалили передо мной свой пасьянс и с наглостью уличной гадалки принялись бубнить гадости, пугать. "Что было, что будет, чем сердце успокоится?"

Да ничего хорошего с тобой не случится уже! Никогда! Ты поняла, Зайка?! О, господи! Боюсь-боюсь.

***

Вика Саркисян. Лучшая подруга.

- Зайцева, ты что, ненормальная?! – это звучит рефреном в течение всего разговора.

Вика поймала меня после встречи с Дэном. Увидев мои глаза «на мокром месте», она затащила меня в ближайшее кафе и потребовала, чтобы я немедленно рассказала ей, что такое со мной творится.

Викины бархатные глаза искрятся, словно кошачий мех, натертый синтетической рукавицей.

- Послушай меня. Успокойся. Ты просто сорвалась. Это от нервов. Конторка наша – не самое спокойное место… Только не сходи с ума! Ты должна взять себя в руки. Можешь не верить, но я точно знаю – если ты уедешь, завтра же та выдра из Плехановки вцепится в Дэна! И займет твое место. Причем во всех смыслах… Ты понимаешь!?

Вика заглядывает мне в глаза. Я понимаю. Но молчу. Верить в то, что я понимаю, не хочется.

- Хорошо. А теперь скажи, что это за место такое – Сужоть? Что это за дыра?

- Судожь.

- Большая разница… Где эта… жуть?

- В К-ой области.

- Отлично. Превосходно. И что ты там делать собираешься? Зайка, не сходи с ума. Здесь у тебя заработок, положение, перспективы! А там? Сужоть какая-то, это ж надо такое придумать!

- Судожь, - опять поправляю я. – Это вообще-то город.

- Город?! Дыра! Слушай меня. Приди завтра, забери заявление. Попроси отпуск в связи с болезнью родственницы. В конце концов, возьми за свой счет! Извинись. Да, извинись. Дэн ведь тоже на нервах последнее время, а ты его практически спровоцировала. Пойми, я тебе добра желаю!.. Скажи, что не хотела, со всеми бывает. Ну, да, родственный долг и все такое… Ну, съезди нормально – дня на три… Как человек! После всего. Как тут закончите. Зачем эти трагедии разводить, кому это нужно?! Подумаешь – давление повысилось немного. Наверняка уже все с твоей тетей обошлось! Знаю я этих гипертонических тетушек… Истерички!

Веки у меня вдруг отяжелели и сделались неподъемными – как у Вия. Я с трудом подняла глаза и взглянула на Вику.

- Ну ладно, ну пусть. – Мое выражение лица Вику слегка напугало, и она отступила. Но ненадолго. Уже через минуту она снова пошла в наступление. – Неужели нельзя было по-хорошему договориться?!

- Дэн…

- Нет, нет! И не говори мне. Ты, Зайка, сама во всем виновата! Сама! – Вика злится, фыркает и елозит.

Пластиковый столик кафешки ходит ходуном от ее брыкающихся коленок. Из чашек расплескалось содержимое, по белой клеенке во все стороны расползается спрут - коричневые кофейные побеги.

Я беру из сахарницы несколько кусочков рафинада, один за другим вынимаю из бумажной обертки и швыряю в самую большую лужицу. Сверкающий кристаллический кубик деформируется, рассыпается на части, впитывая жидкость. Кофейный потоп остановлен.

- Ты что творишь? – изумляется Вика.

Я поднимаю голову.

- Не знаю. Спасательный круг. Типа.

- Ага, – кивает Вика. - Ну, все. С меня хватит.

Она достает кошелек и тянет меня к выходу.

– Пошли. Я заплачу за нас. И не рыпайся, Зайка. Ты ж у нас теперь безработная!

Я встаю, послушно позволяю Вике заплатить за нас обеих, и мы уходим. Идем к метро. Каждый шаг по этой изученной вдоль и поперек дороге отдает болью, потому что я понимаю, что он последний. И этот, и еще один… А Вика все трещит. Все продолжает вкручивать мне, что я иду не тем путем. Что я еще об этом пожалею! Сильно пожалею. Буквально завтра…

Она бурлит, возмущается, исходит эмоциями. Хочется отыскать что-то, хорошо адсорбирующее, и швырнуть в самую гущу ее кипящего разума, как тот несчастный сахар в кофейную лужицу.

Но кроме черной дыры, наверное, ничего не подойдет… Когда Вика по-настоящему злится, в ней бушует энергия термоядерного синтеза. Ее не остановишь.

- Нет, знаешь, Зайка, я вот не на твоей стороне. В конце концов, никакой трагедии нет: люди болеют…

- Вика!

- Да нет, ну, правда! Ты бросаешь Дэна одного. Сделка еще не подписана, Гаврилов там круги нарезает… Акульи повадки у мужика, точно тебе говорю… И ты такая вдруг – раз… А, стоп!

Вика вдруг застывает посреди улицы с сияющим лицом и улыбкой:

- Послушай-ка! Может, ты чего-то не сказала мне?

- Чего?

На секунду передо мной мелькают карие глаза. Дэн. Прищуренный, хитрый взгляд… «Послушай, может, ты чего-то не договариваешь?»

Они подозревают меня в неискренности, потому что не могут представить себя на моем месте – это понятно.

Я очень устала от этого разговора и была рада, когда мы с Викой, наконец, расстались.

"Родственница"! Вика не понимает. Тетя Лёля… Она… Она - всё для меня!

Если она уйдет – между мной и могилой не останется ничего. Ни единой преграды. Пока она жива – я могу без страха смотреть в будущее. Верить, что оно есть. И оставаться маленькой. Зайкой…

А иначе… Иначе – все вернется. Страх. Смерть. Кошмары. Они придут и будут сопеть рядом со мной в темноте, ворчать и протягивать к горлу холодные лапы.

***

Проверив, закрыт ли замок на двери купе, я застелила постель на своей полке. Поплакала немного, глядя, как мелькают в черном окне желтые размазанные пятна фонарей на платформах незнакомых станций.

«Дэн не позвонил. А мог бы», - вскочила в голову мыслишка. Но я ее отогнала.

Легла и уснула под стук колес. Во сне слушала, как что-то тихонько шуршит за стенкой соседнего купе.

Среди ночи звякнул мобильный, который я положила на столик. Смс-ка. Я открыла глаза.

Поезд стоял, погруженный во мрак и тишину, и где-то совсем далеко цепочка крохотных переливающихся огоньков отделяла черное небо от неожиданно черной земли. Снег куда-то пропал. Растаял? Или…

Поезд дрогнул, с лязгом качнулся и потащился вперед.

А я уж думала, что все это мне снится. От кого смс-ка?

Я открыла текст сообщения.

«Зайка, не передума--- Часть текста отсутствует ---» Дэн.

В уголке экрана мигает надпись "Поиск…", информируя, что сети нет. Связь оборвана.

***

Я, конечно, не выспалась. Проводница разбудила меня, когда за окном едва рассвело. Густая серая мгла колыхалась за окнами, по запотевшим стеклам бежали тонкие струйки воды.

Я шагнула с подножки поезда как в бездну. Ступила на выщербленный асфальт перрона, вытащила багаж. Постояла, дрожа и зевая, возле вагона, пытаясь сообразить, в какой стороне вокзал.

Мимо прошли несколько теток с клетчатыми тюками, деловито просеменила старушка с сумкой на колесиках. Какие-то мужики в охотничьих куртках и сапогах, зевая во весь рот, прошагали, неся на плечах тяжелый баул из прорезиненной ткани, внутри которого громыхало и побрякивало что-то железное.

Все они шли в одном направлении. Я отправилась за ними, осторожно переступая через осевшие кучки вчерашнего снега, скользского и ноздреватого.

В Судожи ходят четыре автобуса: школьный, собирающий по ближайшим деревням детишек; автобус древокомбината, привозящий и отвозящий к воротам смены рабочих; похоронный и автобус администрации, который по большим праздникам доставляет местное чиновничество на пикники. Впрочем, насчет последних двух я не уверена: возможно, это один и тот же автобус. На нем всегда висит табличка "Заказной", и только цвет шторок меняется – с черных на белые.

Ни один из этих автобусов не повезет меня к тете. Тяжелая сумка оттягивает руки, но ничего не поделаешь - придется идти пешком. Я двинулась вперед по безлюдным улицам.

Город, где я провела детство, встретил промозглой оттепельной сыростью. Ночь ушла, черные тени уползли вслед за ней, словно впитав напоследок искристую снежную белизну, и все вокруг сделалось грязно-серым.

С крыш капало, слякоть текла по тротуарам, тающая снежная каша загромождала дороги. В густом тумане дома проступали призрачными видениями.

За железнодорожным переездом из тумана навстречу вынырнула стая бродячих псов. Я замерла.

Вид у собак был одичалый и доверия не внушал. Я огляделась: куда бы свернуть, чтобы избежать опасной встречи? Дорожная сумка стала намного куда тяжелее, чем была, когда я ее собирала.

Вблизи - ни домов, ни переулков. Две-три машины стоят припаркованные у глухого забора. Куда тут денешься? И людей нет.

Стая, потявкивая, приближалась. Их предводитель, крупный пятнистый пес, жилистый и высоконогий, со свалянной в колтуны шерстью, остановился в паре метров от меня, блеснул желтыми глазами.

Выражение его морды сияло злорадством: похоже, зверюга прекрасно осознавал, что деваться мне некуда. Опустив голову, он зарычал, оскалив крепкие желтые зубы. Вслед за ним зарычали и остальные дворняги. Вот оно! Боюсь-боюсь. Что делать?!

- Не вздумай бежать, - раздалось позади.

Я обернулась.

К ближайшей обочине прижался лобастый синий Рено-Логан. Я не поняла, откуда он взялся. Бесшумно выкатился из какого-то двора? Но все калитки и ворота на улице закрыты. До чего уродливая машина.

Впрочем, водитель – парень лет 25, красотой тоже не блистал: смуглый, нос картошкой, волосы какие-то пегие. Он выбрался из машины и сделал шаг в мою сторону. Высокий, руки как грабли. Самая бандитская внешность.

- Не вздумай бежать, - повторил он. - Сожрут – пикнуть не успеешь!

- Спасибо, порадовал! – огрызнулась я. – Поразвели тут…

- Я, что ль, разводил? – возмутился бугай. – Ты вот что… Нагнись!

- Чего?!

- Давай, давай! Сделай вид, что подбираешь камень.

- Зачем?!

- Делай, че говорят! – рассердился водила. Хлопнула дверца машины, послышался звук заводящегося двигателя. Вот же сволочь. Смеется надо мной, что ли? А сам сейчас сядет в свой дурацкий Логан и сбежит – только его и видели…

Псы приближались. Я присела, судорожно шаря рукой… На дороге и в самом деле лежал камень. Я схватила его, зажала в кулаке и глянула на собачьего главаря. Пес остановился в нерешительности. Желтые глаза злобно сверкнули, но рычать он перестал.

- Кидай! – крикнул бугай.

Я швырнула камень – он упал недалеко. Однако вся свора брызнула врассыпную, точно я кинула перед ними гранату.

- Отлично. А теперь прыгай в машину, - скомандовал бугай, подъезжая ближе и распахивая дверцу.

- Вот еще! – возмутилась я. – Я к незнакомым мужикам в машины не сажусь.

- Я таксист, - укоризненно глянув на меня, ответил бугай. Таким тоном, будто это враз снимало с него всякие подозрения.

И добавил:

– Меня Валера зовут, Ершов. Хватит или надо еще ножкой пошаркать? Да садись уже, балда! Шавки сейчас вернутся.

Он был прав: псы, напуганные моей выходкой, сообразили, что настоящей угрозы нет, и, ворча, возвращались на прежние позиции.

Я подхватила сумку и вместе с ней плюхнулась на сиденье рядом с водителем. Бугай перегнулся через меня, захлопнул дверцу и заблокировал ее кнопкой.

Собаки зыркали на нас через стекло. Упущенная добыча – эта мысль столь откровенно читалась на оскаленных мордах, что у меня мурашки забегали по спине.

- Что, не досталось мясца? – причмокнув губами, сказал собакам таксист. – А мне вот перепало!

Я вздрогнула. Синий Рено-Логан, визгнув колодками, двинулся прямо на собак.

Псы отскочили в стороны, залаяли, остервенело щелкая зубами, понеслись, подпрыгивая рядом с колесами. Но за поворотом отстали.

***

- Ну, че трясешься-то? Расслабься! – сказал водитель, когда я, отвернувшись от окна, попыталась незаметно окинуть его взглядом. – Вон, смотри сюда!

Он ткнул крупной лопатообразной лапой в бейджик, закрепленный на пластиковой торпеде. "Частное такси. Валерий Ершов. Телефон…" И фотография.

На снимке Валера был еще более пегим, чем в жизни – снимок выцвел из-за солнечных лучей, которые нещадно жгли фото через стекло.

- Я раньше администрацию возил. Да надоело… Это ж не только баранку крутить! Эти, пузатые, они ж в рамках-то никогда не удержатся. Им бы только кого охомутать. Подай-принеси… Лакейская должность! Вот я и решил: займусь бизнесом. А че? У нас тут, конечно, не столица… Но тоже, бывает… Нажрутся на свадьбе, на юбилее, на поминках там… Баба скорей звонит – Валера, выручай! У пьяных права отбирают, сама понимашь… А летом так вообще раздолье! Дороги в области какие, видала, нет? Видала, поди… Ну, а кто не знает – тому в наши места и проезду нет. Вот так я, значит, буржуем и заделался. Называется – ИП. Индивидуальный предприниматель.

Я слушала вполуха, с тревогой следя за дорогой: улица, на которую свернул синий Рено за железнодорожным переездом, показалась мне незнакомой. Куда направляется этот чертов предприниматель?

Сомнения одолевали меня, но выразить их вслух я опасалась. Наконец, робко попросила:

- Мне, знаете… На Школьную улицу. 35-й дом надо!

Валера прервал свою путаную исповедь. Окинул меня цепким взглядом.

- А ты че, боишься?

Я вздрогнула. Еще не хватало. Он что, мысли читает?

- А, собак испугалась! Ну, нашла, чего бояться! Это ж тебе не Чупакабра.

Синий Рено выехал за город и понесся по пустой дороге. Близко к обочине с обеих сторон высоченные черные ели, обвешанные бледными мочалами лишая, угрюмо подпирали небо, образуя что-то вроде узкого каньона, уходящего в пустоту: клубящийся впереди туман не позволял разглядеть местность.

Шоссе в никуда.

- Про Чупакабру слышала? Это в Мексике. Коров валит на раз. Овец режет…

Я сжалась. Разговор про Чупакабру показался мне еще более подозрительным. Хотя в данном контексте беспокоили, скорее, истории про таксистов-маньяков, серийных убийц. Они втираются людям в доверие, вывозят случайные жертвы за город и там, заведя поглубже в чащу, долго мучают… Перед смертью. Среди глухих лесов никто не услышит твой крик.

- Козам горла рвет… Страшное дело!

"Куда мы едем?" – хотела я спросить, но вопрос застрял в горле. Чего уж теперь спрашивать? Попалась. И как глупо! Может, позвонить? Набрать чей-нибудь номер – все равно чей - сказать в трубку номер этого синего Рено. Номер? Так ведь я ни разу взглянуть на него не удосужилась! Не до того было. Проклятые собаки… И трубка, конечно, села. Ну, что, приехала, Зайка...

Что теперь делать будешь?!

- Вообще-то, если так разбирать… Здесь-то тоже, знаешь, не очень чисто, - сказал вдруг Валера.

В голосе его зазвучали какие-то новые нотки, от которых я похолодела.

– Дед покойный мне рассказывал кой-чего. Про сироток из леса… Дед мой здешние места знал лучше всех. Охотник был первый в области. Да и батя, хоть и пил всю жизнь, в ГАИ до пенсии проработал – он тоже много чего повидал.

- Чего? – Голос у меня сделался вдруг скрипучим, как у древней старухи.

- Чего – чего? – не понял Валера.

- Повидал-то - чего? – Как ни противен мне был этот дурацкий разговор, но лучше уж поддерживать общение. Может, удастся зубы маньяку заговорить?

- А! Так этой вот… нечисти нашей, местного разлива. Кто они, что они – вблизи никто их особо не разглядывал. Дед видел несколько раз и говорил, что издали они на маленьких детишек похожи. Но если приглядишься – сразу понятно, что ничего человеческого в них нет. Шеи мохнатые, зубы в два ряда - кости перекусывают, как леденчики. Иной раз так обгрызут, что и хоронить нечего. Но ладно еще, если хоронить. А вот если тот, кого покусали, очухается… Вот это совсем плохо.

Валера вздохнул. Я воспользовалась паузой, чтобы спросить, наконец:

- Куда мы едем?

- Мы-то? Ну, как куда?.. А! Так приехали уже!

- В смысле?!

Ни города, ни домов вокруг. Ни людей. Я вцепилась в сумку, вжалась в кресло. Руки и ноги занемели, язык перестал слушаться.

- Дак на Школьную твою! Вечно эти бабы голову морочат...

Невнятно бормоча, Валера резко выкрутил руль на 180 градусов. Машина, взвизгнув тормозами, развернулась, проскочила сплошную двойную полосу и, пролетев вперед еще с десяток метров, нырнула в самую гущу леса – так мне показалось.

Я зажмурилась.

"Раз, два, три, четыре, пять. Вышел Зайчик погулять… Погулять… Чур, меня не убивать!"

- Эй, ты чего? Вот твоя Школьная.

Я открыла глаза. Передо мной была знакомая улица. Шестнадцать лет я ходила по ней в школу, из школы и обратно. В библиотеку к тете Лёле…

Тётя Лёля!

Вспомнив, что надо торопиться, я подхватила сумку и рванула на себя ручку дверцы, забыв, что она заблокирована.

- Там-то, на Гражданке, сейчас яму вырыли – хотят вроде подземный переход делать. Перегородили все. Ну, я в объезд тебя и доставил, - самодовольным тоном объяснил странный таксист. – Да. Валера тут все ходы-выходы знает. Так что ты, если надобность будет – обращайся! Если вдруг что…

- Откройте! Дверь откройте! – взмолилась я, дергая ручку.

- А денежки? Триста рубликов.

- Чего?!

- А чего? Я ж довез! В лучшем виде. Со своих-то… Раз ты местная. К тому же это ведь я с зимней скидкой. Летом-то 500 взял бы! - Пегий бугай усмехнулся и по-свойски подмигнул мне.

- Взял бы он. Да я б не дала! – еле слышно буркнула я, вытаскивая из кармана кошелек. - Это с каких пор, интересно, у нас тут пассажиров силком в такси сажают? И вдруг сообразила:

- Да может, у тебя и собаки дрессированные? Может, это ты их обучил… загонщиками работать?

Валера взял деньги, открыл дверцу машины.

- Я? Да не. Не я! И лошадь не моя.

Он засмеялся.

- Понятно, - я выбралась из машины. Я чувствовала себя обманутой, униженной, слабой и раздавленной.

- Ладно, еще увидимся! Будь здорова, Зайка! – сказал Валера и Рено-Логан, зарычав мотором, отъехал.

- Что?!

Вот это номер. Откуда бугай знает мое прозвище?! Хотя… может, мне показалось? Может, он всех девушек так называет?

Не важно. Черт с ним. Я не намерена встречаться с этим типом еще хоть раз.

На заднем стекле отъезжающей машины читалась надпись крупными буквами из налепленной прямо на стекло синей изоленты: "Катаюсь там, где волки срать бояться!"

Клоун. Петросян местного разлива.

Я вспомнила черный лес, туман, летящий навстречу толпой серых призраков. И дурацкие рассказы о каких-то сиротках. "Они только похожи на детей…"

Я вздрогнула. Будто чьи-то холодные пальцы, забравшись под куртку, пересчитали ребра – как гамму на пианино сыграли.

Глава 3 ВЕСТНИК

***

Почту, поступавшую на адрес "Судожского вестника", главред этой городской газеты Эдуард Николаевич Тунганов предпочитал разбирать лично.

В те дни, когда утром из почтового отделения доставляли пухлый бумажный пакет, набитый корреспонденцией – а это случалось каждый вторник и пятницу – Эдуард Николаевич еще с полудня старался поскорее закруглить текущие дела, чтобы после 17.00, когда в редакции заканчивался рабочий день, и наборщица Зина с верстальщиком Ильей покидали свои рабочие места, а бухгалтерша Наталья Васильевна запирала кассу и удалялась к себе в кабинет опечатывать сейф, можно было спокойно заняться разбором писем.

Дома Эдуарда Николаевича никто не ждал. Старый кот Филя недавно скончался от стоматита, и ужасно расстроенный смертью прежнего любимца Эдуард Николаевич не стал заводить новое животное.

Даже телевизор, с которым редактор Тунганов регулярно общался за ужином, после смерти Фили перестал работать нормально – что-то в нем забарахлило. Можно было отнести телевизор в починку, но Эдуард Николаевич никак не мог выбрать времени: газета, хоть и маленькая - всего 8 полос формата А4 – отнимала все его силы. Все же это была главная городская газета.

Ее выпускали в Судожи еще в 19 веке. После революции она была закрыта и возродилась вновь усилиями местных патриотов и энтузиастов в период гласности и перестройки. И держалась на плаву вот уж без малого 28 лет, из которых 15 последних – благодаря усилиям Эдуарда Николаевича.

И основной причиной, почему "Судожский вестник" до сих пор не закрылся – в отличие от пяти других местных газет – господин главный редактор считал правильную работу с населением. Так называемую обратную связь. То есть - почту.

- Неужели вам это так интересно: разбирать каракули местной деревенщины? – выйдя из кабинета, спросила Эдуарда Николаевича бухгалтерша Наталья Васильевна, пышная разведенная дама средних лет. На ярко накрашенных губах женщины играла легкая кокетливая улыбка.

Две недели назад она рассталась с очередным ухажером, не оправдавшим ее надежд, и теперь не могла смотреть равнодушно на бесхозного непьющего холостяка, с которым к тому же работала в одной организации. Она сновала вокруг господина главного редактора как хищная рыба вблизи добычи - готовилась совершить атакующий бросок. Но Эдуард Николаевич был настороже.

- Дорогая Наталья Васильевна! – проскрипел главный редактор. – Как вы думаете, сколько мог стоить хорошо обученный почтовый голубь в 1815 году?

Улыбка Натальи Васильевны увяла. А Эдуард Николаевич, напротив, оживился.

- Вы удивитесь, но в те времена один подобный голубь стоил не меньше, чем арабский скакун самых чистых кровей… Тем не менее, были любители, кто держал у себя целые голубятни. В Лондоне одним из таких был некто Натан Ротшильд, малоизвестный предприниматель. Английское правительство привлекло его к финансированию военной компании против Наполеона. И вот, в момент, когда вся Европа, затаив дыхание, ожидала исхода битвы при Ватерлоо между войсками Наполеона и лорда Веллингтона, этот весьма прозорливый человек благодаря своей любви к голубям – а у него были английские и бельгийские почтари - ухитрился получить известие о разгроме французского императора на сутки раньше всех. Что позволило ему в течение одного дня, совершив несколько удачных сделок на бирже, заработать состояние в 40 миллионов фунтов стерлингов.

- Спекулянт, - пробормотала Наталья Васильевна. – А при чем тут голуби?

- Как вы догадываетесь, любовь к птичкам у господина Ротшильда была весьма прагматичной. Вплоть до 19 века, до повсеместного распространения телеграфа и телефона, голуби являлись самым быстрым средством доставки сообщений. И ключом к информации. «Тот, кто владеет информацией – владеет миром!» Знаменитое кредо дома Ротшильдов. Благодаря голубям…

- И что? И при чем тут?..

- А письма читателей, знаете ли, неиссякаемый источник любопытнейшей информации!

Наталья Васильевна обиделась.

- Эдуард Николаевич, ну, что вы такое говорите?! 40 миллионов фунтов стерлингов?! Да я бухгалтер, и уж поверьте вы мне… Какая у нас в Судожи может быть информация?! Сплетни одни! Фу ты, господи! – Раскрасневшись, главный бухгалтер поспешила покинуть редакцию.

Услыхав как внизу, на первом этаже, хлопнула тяжелая входная дверь, главред усмехнулся и занял свое рабочее место.

- Итак, приступим.

Эдуард Николаевич вывалил на стол письма из бумажного мешка, нацепил очки и принялся вскрывать конверты. Беззвучно шевеля губами, он стремительно прочитывал содержимое, делал пометки то красным, то синим, то черным маркером, и раскидывал письма по нескольким тематическим стопкам.

- Родился… Женился… Пьет… Переезд… Размен… Продам дрова… Крещение… - морщась, нашептывал главред себе под нос.

За окнами редакции сгустилась вечерняя мгла. Эдуард Николаевич зажег настольную лампу и, низко склонившись над клавиатурой компьютера, увлеченно бормотал вслух, смакуя формулировки, пробуя тексты на вкус.

– В детскую больницу города Шарьи требуется кровь третьей группы… Ммм… Куплю или обменяю пианино на бензопилу…

Свет монитора подсвечивал синим худое лицо главного редактора и его длинные узловатые пальцы, летающие по кнопкам.

За его спиной на стене шевелились тени от фонаря, который раскачивал на улице ветер.

Эдуард Николаевич ничего не замечал.

- Соседка зарезала черного козла и занимается вуду на площади коммунальной квартиры, прошу принять меры… Хи-хи-хи… А, вот! Свадьба состоится в храме Крестовоздвиженья… Скоропостижно скончался любимый муж и отец… Хе-хе… Свежачок, значит…

Господин главный редактор с увлечением работал, продолжая наполнять рубрику «Частности» для следующего выпуска газеты.

В Судожском вестнике это была самая большая рубрика - в каждом номере она занимала не меньше полосы, а то и двух: реклама, объявления, вопросы читателей и ответы редакции, сообщения администрации и другие важные вещи.

Час пролетел незаметно. Эдуард Николаевич утомился. Он откинулся на спинку мягкого вращающегося кресла и зажмурился, чтобы дать отдых глазам. Но в этот момент тишину в здании разрушило дребезжание телефона.

Звонил допотопный аппарат из черного пластика с проводом у трубки, скрученным и перепутанным настолько, что ее неудобно было держать в руках. Эдуарду Николаевичу пришлось наклониться очень низко к столу, чтобы приложить ухо.

- Судожский вестник. Тунганов у аппарата, - сказал он в трубку.

- Здравствуй, Эдик, - произнес тихий голос на другом конце провода. Голос лился мягко, бархатно, но у Эдуарда Николаевича ледяные мурашки забегали по спине и встопорщились все волосы на теле: ощущение было приятным и в то же время рождало в неясную тревогу. Так беспокоится пес, которому незнакомый человек кладет руку на загривок.

- Эдик, на завтра подготовь, пожалуйста, некролог. Сделаешь?

- Конечно! Не вопрос. Конечно, сделаю! Обязательно. Я никогда не…

- Некролог по поводу скоропостижной кончины Елены Николаевны Вольской. Мы сожалеем. От гипертонического криза.

- Э… Так она умерла? А я вот…

- Еще нет. Но завтра умрет.

- Почему?

- Тебе это знать незачем. Нам она не понадобится. Мы справились. Ты ведь не сомневаешься в моих словах?

- Я?! Нет! О нет! Конечно, нет! Ни в коем случае!

- Хорошо. Значит, выразишь соболезнование от коллектива библиотеки, где она работала, и от администрации города. Все понял?

- Да. Да, я все понял! - подобострастно тараща глаза на черный аппарат, сказал Тунганов.

- Хорошо. Мы тобой довольны. Ты еще на месте?

- О да! О, конечно! – с восторгом подтвердил Эдуард Николаевич. Тихий голос умолк, но перед тем, как собеседник положил трубку, главный редактор услышал довольное сопение и всхлип. Эти звуки заставили его задрожать.

Он обмяк, обхватил себя за плечи, как будто ему внезапно сделалось холодно.

Посидев так с минуту, он нагнулся, открыл ключом потайной ящик письменного стола, дрожащей рукой пошарил там, вынул какую-то пожелтевшую бумагу, поднес к глазам…

Перед ним запрыгали строчки, корявым детским почерком выведенные на листке школьной тетрадки в клеточку.

«Дорогая редакция. Повиниться хочу… Поговорить надо с кем-то. Потому как думаю – а вдруг это моя вина?.. Из головы не выходит… Если б не запои… Но как было не пить? Я тогда вернулся из Афгана. Мать умерла, жена ушла. Детей не нажил. Один был как перст… Нашел их в лесу. Маленькие они были, голодные. Пищали как кутята. Один из них запутался в силках, что я ставил на зайца, а другой сидел с ним рядом и скулил. Взял я обоих с собой и держал у себя. Клетка у меня во дворе большая - отец в ней когда-то кролей держал. Ничего такого я не думал, не загадывал надолго… Промашка случилась. Запил я ненароком. Вовремя зубастых не накормил, они и удрали. Потом вернулись, правда, зимой им в лесу голодно. Ну, а потом-то я узнал про машину на трассе. Испугался: никак, думаю, это они, мои подопечные нашкодили? Спрашивал у доктора - да он отмахнулся…»

Затрепанный листок был подписан именем - Любим Голубев. Главный редактор Тунганов знал письмо наизусть, но ему было приятно держать его в руках, читать и перечитывать.

- Мы еще подумаем. Еще посмотрим - кто кого…

Лоб господина редактора покрылся испариной, руки вспотели. Внизу хлопнула дверь. В гулкой тишине пустого здания скрипнули деревянные ступени лестницы. Кто-то поднимался по ним наверх.

Тунганов поспешил спрятать письмо Любима Голубева. Трясущимися руками редактор замкнул ящик стола и убрал подальше ключ от него.

Неизвестный гость поднялся по лестнице и остановился за дверью кабинета.

Эдуард Николаевич затаил дыхание. Он хотел заговорить, спросить – кто пришел, но слова застряли у него в горле.

На лестнице завозились. Раздалось тихое ворчание и под дверь кабинета снизу протиснулся палец – сухой и узловатый, серый, как ветка дерева… Эдуард Николаевич задрожал… На него навалилась непонятная апатия. Чем сильнее колотилось сердце главного редактора – тем тяжелее становились его руки и ноги, тем сложнее было сопротивляться внезапно напавшему расслабленному умиротворению. Морок туманил разум, сковывал мыщцы.

Растянув губы в сонной, заторможенной улыбке, главный редактор поднялся, шагнул к двери и гостеприимно распахнул ее. И замер посреди комнаты. С уголка распущенных в улыбке полных губ потянулась тонкая струйка слюны, сползла на пиджак, намочила рукав. Главного редактора это ничуть не обеспокоило: Эдуард Николаевич стоял посреди комнаты все с той же улыбкой и только слегка покачивался, словно камыш, колышимый ветром.

На стенах кабинета зашевелились тени, сползли с потолка вниз, опустились на плечи главного редактора. Сплелись с ним в тесный клубок.

Тихое бормотание и шепот зазвучали в комнате.

- Ххто… идет… по пустой лестнице… Да, шеф… Конечно, хозяин… Будет исполнено, мой господин…

Эдуард Николаевич ежился, хихикал, как девочка-пятилетка, когда ее щекочут. И задыхался от ужаса. Смерть засматривала ему в глаза, и он не мог отвести взгляда.

Глава 4 СЛЕДЫ

***

Дом я почувствовала еще издали: он ждал меня, поблескивая стеклами в сторону дороги. Маленький, кургузый осколок старины - все, что осталось от западного крыла давным-давно разрушенного дворянского имения. Здание это много раз перестраивали и переделывали, но, полагаю, гармонии не прибавили. Дом выглядел нелепо, настоящий «кривой домишко».

И здесь осталась та часть меня, о которой я давно забыла: целлулоидный пупс из детства, прядь младенческих волос, школьные записки "Давай дружить", с размазанными от слез чернилами... И вдруг все это бросилось мне навстречу, знакомое и пугающе живое. Ты шепчешь - не может быть, а память лижет тебе руки и машет хвостом, и язык теплый и шершавый, такой родной и настоящий, что ты содрогаешься.

Завидев знакомый резной балкончик, закрытый стеклами – я замерла. Вспомнила запах нагретой на солнце пыли – она оседала на стопках прочитанных газет и журналов, которые мы выставляли туда с Лёлечкой.

Над крыльцом горела лампочка, и какой-то человек топтался у входа. Высокий сутулый мужчина в черном пальто, с некрасивым, но умным лицом. Он курил, щурясь от дыма, и невольно вздрогнул и поежился, когда с крыши съехал очередной пласт мокрого снега и, ударившись о землю, рассыпался, обдав крыльцо фонтаном холодных брызг.

А эта тень не растаяла, подумала я. И вдруг узнала этого человека. Доктор Киржач.

- Игорь Ефремович! – окликнула я его, - Здравствуйте. Я - Дина.

Голос у меня дрогнул. Киржач придирчиво осмотрел меня.

- Да, это ты. Выросла, - признал он, наконец, без улыбки. Подошел, вынул у меня из рук дорожную сумку. По его замедленным движениям я догадалась, что он очень устал.

- Чего ж раньше не приехала?

- Я не знала! Не знала, что Лёлечка больна. Она только вчера позвонила…

- Позвонила? Вчера?.. Ты ничего не... Дина, Елена Николаевна уже три дня как в морге.

- Где?!.

Деревянный порог, внезапно вздыбившись, прыгнул к самым глазам, и я увидела доски крыльца с истертой, осыпавшейся краской – близко-близко.

В узкой щели от выпавшего сучка, зацепившись еще крепким черенком за какую-то щепку, застрял коричневый полусгнивший лист березы и трепетал на ветру, словно маленький сигнальный флажок. И мне казалось, я слышу, как трещат и рвутся его ослабевшие прожилки под напором холодного сквозняка.

…Девочка ждала фею? А фею поймали и оборвали крылья.

***

Я пришла в себя от того, что по моим щекам похлопывали мокрым полотенцем. Открыв глаза, увидела испуганное лицо Киржача - крупное, с унылым в красных прожилках носом; курчавые темные волосы прилипли к вспотевшему лбу.

- Ну, барышня, даешь стране угля.

Толстая сердитая складка кожи, морщившая лоб доктора Киржача, расслабилась и опала: Игорь Ефремович, убедившись, что я пришла в себя, вздохнул с облегчением. Но тут же снова лоб его пошел буграми, и он принялся меня отчитывать:

- Ты что же это, барышня? В голодные обмороки падаешь?! Вон тощая какая. Это что, диеты у вас московские или ты пост траурный затеяла?

- Игорь Ефремович… А как же… Кто же…

- Ой, божечки! Оживела? Ну, слава тебе, царица небесная! – раздался шепелявый старушечий голосок и я, подняв глаза, увидала толстую желтолицую бабку в синем шерстяном платье-сарафане. Она протягивала мне граненую стопочку с какой-то густой багровой жидкостью.

- А я тебе, Дина, наливочки принесла. Пей!

Бабку я узнала сразу – Клавдия Михайловна, соседка. В конце Школьной улицы всего два дома; наш слева, ближе к дороге, Клавдии Михайловны - справа, в глубине.

Я даже фамилию бабкину вспомнила: Синькова. Старший ее сын утонул, когда ему 16 было, давно, я его и не знала. А младший, Костик, учился со мной в одном классе, и потом – Лёлечка рассказывала - служил в армии на Дальнем Востоке, там и осел, семью завел. Бабкин муж, Николай Алексеевич, пропал как-то странно – в 72 году уехал шабашить на стройку в соседней области и почему-то домой не вернулся. Что с ним случилось: сгинул или сбежал, соседка не говорила. А Лёлечка из деликатности и не расспрашивала: захочет – сама скажет, а нет – не нашего ума и дело.

С тех самых пор Клавдия Михайловна жила одинокой бобылкой. Уж ей больше 80, я думаю. Куда старше моей Лёлечки, а вот жива, скрипит помаленьку, вечная бабка, ничего ей не делается. А Лёлечка… Перед глазами у меня снова все поехало, замелькали черные мухи, и как-то странно сузилось зрение…

Три дня как в морге… Стоп. ТРИ ДНЯ. Но тогда кто же мне звонил? С кем я разговаривала?!

- На-ка, выпей-ка, - бабка сунула принесенный стопарик мне прямо под нос. Багровая густая жидкость в нем пахла приятно - чем-то ягодным и сладким, вроде домашнего варенья. Я села – оказывается, я лежала на диване в той комнате, которую мы с Лёлечкой торжественно называли «залой» - и, приняв у бабки стопку, выпила содержимое одним махом. Мне сразу обожгло рот и перехватило дыхание – «наливочка» оказалась крепкой, не меньше половины ее составлял, наверное, чистый спирт.

- Ничего себе! – горло загорелось так, словно туда плеснули напалмом. Кровь бросилась мне в лицо, стало жарко, и я села, спустив ноги на пол. Дышать я могла только через рот. – Что вы туда вбухали?!

- Это бальзам. На травах, на ягодках. Боярышник, вишневый лист, зверобой… - зашамкала бабка.

- Можно воды?! Пожалуйста!

- Да, да!

Игорь Ефремович вскочил, подал мне стакан воды из стеклянного графина с позеленевшим дном, который стоял на столе. Я выпила и обвела глазами комнату.

Кроме того, что в квартире не было теперь ее хозяйки и домоустроительницы - ее души… других перемен я не заметила.

Все в зале было, как раньше, когда я еще жила здесь.

Занавески с большими тюльпанами на окнах. Фарфоровые часы на комоде. Гобеленовый коврик с оленями у дивана. Репродукция Айвазовского в золоченой дешевой рамке. Фотографии отца, матери и мои детские - над комодом. Полосатые половики на дощатом крашеном полу. Сколотая местами плитка на голландской белой печи.

Когда в городе сделали центральное отопление, большинство домовладельцев разобрали свои печки, освобождая жилплощадь от убогого элемента сельского быта. А мы с Лёлечкой печку оставили. И потом нарадоваться не могли, затапливая ее по собственному желанию и хотению промозглыми осенними вечерами, когда центральную котельную еще и не думали греть - ведь по отчетным чиновничьим бумагам до наступления сезона было еще далеко, а по истинным погодным условиям дом вымерзал. Интересно, запасла ли Лёлечка на зиму дрова? Дрова мы держали в сарае во дворе, а небольшую вязаночку на одну растопку подсушивали на кухне у плиты, в деревянном коробе.

Я хотела встать, но Игорь Ефремович меня удержал.

- Нет уж, девица-красавица, ты лучше пока еще посиди. Сейчас Клавдия Михайловна сготовит тебе чего-нибудь покушать, а потом посмотрим. Тебе после обморока лучше отдохнуть.

- А как же Лёлечка? Как по… похороны?

Выговорила все-таки это мерзкое слово. Выгнала его из себя сквозь зубы, и рот тут же свело оскоминой, а глаза защипало, будто песка в них швырнули.

Игорь Ефремович потрепал меня по плечу.

- Ничего, ничего. Не волнуйся. Елену Николаевну в городе уважали. Администрация выделила средства, коллеги ее позаботились уже обо всем. Отпевание, поминки, все будет. Ты постарайся до завтрашнего дня сил набраться. В четверг, завтра… похороны.

Он отвернулся, поморгал и набросился вдруг на старуху, которая, с жалостливо сморщенным лицом стояла надо мной все с тем же опустевшим стопариком в руках.

- Клавдия Михайловна! Что ж стоишь-то? Помогай, корми девчонку!

Бабка, переваливаясь, поспешила к дверям.

- Да, да!

- А я пойду, Дина, - сказал доктор. - Мне выспаться надо. С дежурства.

- А как же?.. – вскинулась я, но он меня остановил:

- Завтра. Все завтра. Сегодня отдыхай. Может, Анна Гавриловна позвонит еще – из библиотеки, помнишь ее?

Я кивнула.

- Ну, будь. Держись, девица.

Доктор кивнул мне и вышел. Я услышала, как хлопнула дверь квартиры, а спустя пару минут – входная внизу.

Я закрыла глаза и ненадолго заснула, будто провалилась. Наверное, сказалось нервное перенапряжение последних суток.

Потом пришла Клавдия Михайловна, притащила яичницу с луком – целую сковородку. Мы вместе сели за стол и я неожиданно для себя с ужасным аппетитом съела почти всю яичницу, закусывая черным хлебом. Я и забыла, какой он душистый, со слегка кисловатым вкусом мякоти и толстой коркой – настоящий ржаной хлеб. Давно не ела такого.

Клавдия Михайловна только для виду поклевала чуть-чуть. И сразу вскочила, чтоб бежать ставить чайник. Схватила пустую сковородку – вымыть. Но я не дала – мне захотелось самой. Мы заспорили, обе вцепились в посудину. И так и ввалились втроем в кухню: я, соседка, и ее сковородка. Приклеились. В какой-то сказке что-то похожее было. Я вспомнила – и засмеялась. Клавдия Михайловна – вслед за мной.

А потом я увидела на окне в большой коричневой кастрюле Лёлечкин старинный бальзамин - за любовь к воде его называют в народе «Ванькой мокрым» - и смех у меня пропал.

Лёлечка с этим растением, как с живым, разговаривала. А вот теперь он стоял с облысевшими ветками, почерневшими, повисшими как тряпочные лоскутки, безжизненными листьями. Множество их опало, усеяв подоконник. «Ванька мокрый» скорбел по своей хозяйке. Мне стало страшно. Будь Лёлечка жива – она не допустила бы, чтоб ее любимый «Ванька» так увял. «Значит, ее нет? Нет!», - вспомнилось мне, и в висках застучала кровь, стало тяжело дышать.

Не думать. Единственное сейчас спасение – не думать ни о чем…

Я схватила стакан, набрала воды и плеснула в кастрюлю с цветком.

- Не поможет. Померзло все! – вздохнула за моей спиной бабка.

Я обернулась:

- Как померзло?

Клавдия Михайловна пожевала сухим проваленным ртом и, будто нажевав каких-то мудрых решений, объявила, перекрестившись:

- Так я Леночку, Царство ей небесное, покойницу, как нашла-то? Вечером зашла к ней, валидолу попросить… И еще с лестницы почуяла: сифонит! Подхожу – а из-под двери так и тянет скознячищем! Я – к ней стучать, а у ней и не закрыто. Вошла я. Зову ее: Лёля, Лёля! Никто не отвечает. Темно. Я опять – Лёля да Лёля…

Я уже пожалела, что начала расспрашивать бабку. Всякий раз, как она произносила дорогое имя, во мне словно лед трещал. И черная холодная вода захлестывала сердце.

- Ну, я вошла, свет включила – гляжу: матушки-светы! На кухне окно нараспашку, ветрильник по дому гуляет, Лена мертвая на полу лежит, а на подоконнике – грязи!

- Ка…кие грязи? – не поняла я.

Бабка зачем-то перекрестилась и беспокойно зыркнув на меня глазом, показала, потыкав в воздухе руками:

- Следы. Грязные. Будто ходил кто.

- Кто ходил? На подоконнике?! Птицы, может.

Бабка замялась. Замотала головой.

- Не, не птицы. Не похоже.

- Может, кошки? - предположила я. – Коты лазали…

- Может, и коты, - согласилась бабка, снова крестясь. - Только не похоже… Да и не держит у нас по улице никто котов-то. У Власовых же, где магазин, бобик-кабысдох -он всю эту живность на корню изводит! Как у позатошнем годе котят сожрал у Кузнечихи, так и…

- А куда же эти следы делись теперь? – спросила я, подойдя и осмотрев окно. Через стекло виден мне был и карниз, абсолютно чистый и мокрый, с лужицами недавно растаявшего снега.

Бабка уставилась на меня.

- Так я ж все зараз отмыла. А иначе – как же ж? Когда в доме покойница?

Я взглянула на бабку. Она таращилась, искренне недоумевая, что за странные вопросы ей задают. В глубоко запавших сонных глазах проблескивал какой-то суетливый безумный огонек, отчего мне тут же расхотелось ее допрашивать.

Следы? Примерещилось, наверное, бабке. В ее возрасте не удивительно. А вот что случилось со мной?.. Странное расхождение во времени, странная ситуация с телефонным звонком…

Из головы не выходили слова доктора. Киржач был совершенно уверен, что Лёлечка не могла звонить мне вчера ночью. А доктор не из тех людей, кто способен на гнусные шутки да розыгрыши. Но ведь я могу поклясться, что говорила именно с Лёлечкой! Мне ли ее голос не знать?

- На ручки было похоже! - сказала вдруг бабка из-за спины.

- Что? – не поняла я.

- Ну, так… Следы–то. Будто дети ладошками хватали. Понимаешь?

Нет, ничего я не понимаю. Что за чертовщина здесь творится?!

Глава 5. ЛЮБИМ

Любим – таким допотопным имечком его наградила мать.

В деревне о Валентине Голубевой только ленивый не сплетничал: дескать, вот дура - сошлась с каким-то городским шабашником, тот ее обрюхатил да бросил. А на что ему деревенская давалка, которая на первого встречного повелась? Над Валентиной смеялись. И в глаза, и за глаза.

А она, словно не от мира сего, на чужие насмешки не обращала внимания: растила сына одна, играла с ним, покупала умные книжки, гордилась, какой он крепкий да здоровый, словно наливное яблочко. Не в пример многим деревенским ребятишкам из полных семей, да с отцами-алкоголиками.

«Любим – потому что любимый! Самый ты у меня, сынок, лучший на свете! - объясняла сыну Валентина. – А то, что папки у нас нет – ну так что ж! Не у всех бывают. Отец твой хороший человек, если б мог, конечно, с нами бы остался. Да только он не мог. Такая уж доля ему выпала, что ж поделаешь? Это ничего, это мы сами сдюжим».

И «дюжила». Впахивала за двоих, лишь бы сын ни в чем не нуждался. Неизмерима была Валентинина радость, когда Любим с красным дипломом окончил ветеринарный техникум и вернулся в родной колхоз работать на ферме. А спустя полгода женился на тихой симпатичной девушке из города по имени Регина, родили они Валентине внучку Катеньку и, казалось, счастье не покинет Валентинин дом уже никогда.

Но все это, конечно, оказалось иллюзией. Великая Майя - и счастье, и горе - всё иллюзия; только в одно никак не хочется верить, а в другом – слишком больно разувериться.

Весной 86 года Любима Голубева призвали в армию. И как самого крепкого по здоровью - единственного из всего района - отправили в Афганистан. Уговорили отдать долг родине. И только спустя полгода выяснилось, что в военкомате бумаги перепутали: взяли Любима Голубева, единственного сына у матери, кормильца семьи заместо Леонида Голубева, сына председателя колхоза, двадцатилетнего шалопая, подавшегося вскоре в город вслед за старшими братьями. Ходили слухи, что бумаги военком перепутал не просто так, а за большие деньги и подаренную председателем очередь на покупку «Волги»… Однако вскрылось это не сразу, а когда начались разбирательства - для Любима, Валентины, Регины и Кати они не имели уже никакого значения: при проведении крупной общевойсковой операции «Манёвр» ефрейтор медицинской части Любим Голубев пропал без вести в провинции Кундуз.

О его судьбе никто ничего не знал вплоть до ноября 1992 года, когда он вновь появился в родном селе - исхудавший, больной, контуженный. В документах его было написано, что Любим побывал в плену у моджахедов, но сам он ничего о том никому не рассказывал.

Валентина Голубева сына не дождалась: скончалась от рака желудка в районной больнице. Жена, Регина, не дождалась тоже: не выдержав трудной деревенской жизни, уехала вместе с дочерью в район, к родителям, а оттуда подалась за лучшей долей в столицу, и там следы ее затерялись.

Только в 2000 году Любиму пришло письмо из нотариальной конторы Владивостока – запрос на разрешение выезда в Китай несовершеннолетней Екатерины Любимовны Голубевой в сопровождении матери, Регины Алексеевны Шаровой в период с 15 мая 1999 года по 15 августа 1999 года.

Письмо нотариуса опоздало на год. За время, пока оно блуждало по просторам самой большой страны мира, Регина Алексеевна успела заочно развестись с мужем, выйти замуж за гражданина КНР Ли Сунлиня и отбыть на родину нового супруга вместе с дочерью, несовершеннолетней Ка Дзя Ли, усыновленной Сунлинем.

Жизнь для Любима Голубева стала совсем другой. И он стал другим.

- Не Любим ты, а Нелюдим! – сказал ему с обидой Егор Матвеевич - тот самый председатель колхоза, который за своего сына, Леонида Голубева, военкому взятку давал. В Гусевке половина села носила фамилию Голубевы, но родственность между некоторыми семьями была настолько дальней, что большинство Голубевых Егор Матвеевич давно считал лишь однофамильцами. Оно так и удобнее было.

Однако за разрушенную жизнь Любима Голубева Егор Матвеевич все же испытывал некоторое свербение в душе. Потому и пришел как-то раз в опустевший дом Любима – навестить. Поговорить с человеком, пообщаться. Бутылку водки принес.

А Любим взглянул на председателя светлыми лучистыми глазами, поморгал и будто не понял, чего от него хотят. Руками развел: не пью. На вопросы и уговоры улыбался только, да отмалчивался.

Егор Матвеевич неловко потоптался на пороге, потыркался… И ушел, не солоно хлебавши. Свербение в нем только усилилось.

Когда колхоз развалился, для большинства жителей села работы совсем не стало – перебивались, кто чем мог. Один Егор Матвеевич устроился хорошо: убыл на пенсию, прихватизировав энное количество земли, колхозной недвижимости и часть парка МТС. Однако последним перед уходом деянием Егора Матвеевича стало трудоустройство Любима Голубева на единственную ставку в Старицком лесничестве. Зарились на нее одиннадцать мужиков из местных, но Егор Матвеевич похлопотал – и Любим Голубев неожиданно для самого себя получил «тепленькое» место лесника. Он так и не узнал, кто был его таинственным благодетелем. Да это его и не интересовало.

Дела новой службы поглотили все его время и силы.

Хотя и повел он эти дела вовсе не так, как предполагали те, кто его на это место поставил.

***

Старый УАЗ-452 болотного цвета, покрытый ржавчиной, как жираф пятнами, ревел мотором, преодолевая последний снежный занос на пути к цели. Рыхлая снежная каша, искрясь, летела из-под колес, расстреливая многострадальное днище «буханки» ледышками, песком и мелкой галькой.

- Спокойнее, спокойнее, - посоветовал доктор Киржач, сидя рядом с водителем, – акселератор посадите!

Человек за рулем даже головы не повернул, яростно выжимая педаль газа. Доктор покашлял и вкрадчиво осведомился:

- Куда-то торопимся?

- Это вы тут сидите, как клопы в ковре, - ответил водитель. – А мне рассусоливать некогда…

- Тем не менее, акселератор советую поберечь, - сухо сказал доктор. И примирительным тоном добавил:

– Пойдемте лучше пешком. Осталось всего метров триста. Так и для здоровья полезнее…

Водитель уставился на доктора испытующим взглядом. Тот рассмеялся:

- Идем, идем!.. Где наша не пропадала? Ахаха! Шутка.

Хихикая, доктор выбрался на дорогу и зашагал, по-журавлиному вскидывая ноги, перепрыгивая через покрытые тонкой коркой льда лужи в глубоких колеях.

Водитель заглушил мотор, что-то бурча себе под нос, аккуратно подхватил за лямки рюкзачок с заднего сиденья УАЗа, закрыл машину и поспешил за доктором.

- Имейте в виду – вы гарантировали мою безопасность! - нервно оглядываясь по сторонам, сказал он. - В моей организации…

- Послушайте, если не доверяете мне, зачем поехали? – скучающим тоном откликнулся доктор. – Если страшно, к чему тогда…

- Можно подумать, вам не страшно! – огрызнулся собеседник. – Не мелите шелухи! У меня есть свои резоны. И, кроме того, обязательства.

- Чепухи.

- Что?!

- По-русски говорят: не мелите чепухи. Шелуха – не правильно. И мы, кстати, почти пришли, - сказал доктор, свернув с дороги на малоприметную утоптанную тропинку, ведущую к заваленной снегом избушке.

- Демагог, - прошипел в спину доктору его спутник. Подкинул плечом рюкзак (внутри тонко звякнуло стекло), поправил лямку и зашагал по следам медика, стараясь не отстать и не ухнуть в ноздреватый, проваливающийся под ногами подтаявший снег.

- Люба! Встречай! Гости на пороге! – подойдя к двери избушки, доктор постучал по ней кулаком. Никто не откликнулся.

- Нет его здесь. В сарае, должно быть. Постойте, я схожу… Секундочку!

Киржач сбросил на крыльцо черную спортивную сумку, висевшую на плече, и направился в обход избы на задний двор, не обратив внимания на то, как побледнел пришедший с ним человек, и как рука его нырнула за пазуху, во внутренний карман пуховой куртки с круглой нашивкой «Canada Goose».

- Я быстро! – крикнул доктор.

Дощатый сарай позади дома стоял с распахнутой дверью. Утоптанный перед входом снег алел свежими пятнами крови. Прежде, чем подойти ближе, доктор прислушался.

Из сарая доносилось жадное чавканье, всхлипы, тихий смех.

- Люба, ты здесь? – позвал доктор. Правую руку он сунул в карман. - Выходи! Я тебе гостя привез!

- Зачем?

На порог сарая вышел одетый в тельняшку и камуфляж невысокий мужик с лицом деда Мороза – добрым и румяным, с глазами светлыми, как весенние льдинки.

Обтерев ладони ветошью, он кивнул доктору, и мужчины пожали друг другу руки.

- Ну, как твои подопечные? – поинтересовался Киржач.

- Ничего. Покушали, - сказал Голубев, улыбаясь и часто помаргивая белесыми ресницами. - Кушают хорошо.

- Заметил, - коротко бросил доктор, разглядывая брызги крови вокруг сарая. Любим Голубев стеснительно улыбнулся.

- Анализы надо взять, - сказал Киржач.

- Опять?! Зачем?

- Надо, Любим. Ничего не поделаешь. Наука требует. Генрих Францевич, идите сюда! – позвал доктор. Из-за угла избы показался Генрих Францевич. Вытянутая лысая голова его торчала из белого пуховика марки «Канадский гусь» как березовый чурбачок в прогалине сугроба.

- Смелее, Генрих Францевич!

- Я ничего не боюсь, Игорь Ефремович, не выдумывайте, - прошипел гость, направляясь к сараю со своим рюкзачком. Правую руку он продолжал держать близко к пазухе.

- Я ж только что покормил, - растерянно сказал Любим. – Вот только-только…

- Вот и хорошо. Смирнее будут, - успокоил доктор. – Все в порядке, Любим, не напрягайся! Солдат ребенка не обидит. Клетку закрыл?

- Да.

Улыбаясь, доктор хлопнул Любима по плечу и вместе с Генрихом Францевичем вошел в сарай.

Спустя пару минут из сарая раздался визг, полетели вопли, крики и жалобное верещание. Любим скрипнул зубами, зажмурил глаза, зажал уши ладонями. Крепкие мускулистые пальцы, сами собой стиснувшись в кулаки, побелели.

- Держи, черт, крепче! Голову держи!

- Ах, ты сука…

- Шокером его, давай!

- Сейчас я тебе покусаюсь, тварь!..

- Нет!

Любим бросился в сарай, схватил за руки доктора, лысого Генриха Францевича.

- Оставьте! Не трогайте! Живые же души…

Поднялась возня. Его оттолкнули, впопыхах задев чем-то тяжелым по лбу.

Любим Голубев упал, прикрыл голову руками, тоненько заскулил и заплакал.

- Зачем?! Не надо, пожалуйста! Пожалуйста!!!

… Закончив работу, доктор Киржач опустился на корточки рядом с плачущим Любимом Голубевым. Вздохнул.

- Дурачок ты, Люба, дурачок. Горе луковое. И что с тобой делать?! Нашел «живых». Нашел «души».

Генрих Францевич, хищно вздрагивая ноздрями, как породистая лошадь, выигравшая скачку, упаковывал обратно в рюкзачок принесенные с собой инструменты и склянки с образцами.

Любим Голубев лежал, скрючившись, на полу сарая и рыдал, тяжело вздрагивая спиной. Доктор сидел рядом и гладил его по голове.

Глава 6. КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ?

Во сне я опять плакала. Мне приснился сгорбленный старик и двое маленьких детей с ужасно бледными лицами. Они глядели на меня из окон какого-то красивого дома.И дом этот рос, очень быстро: я стою внизу, а их лица все дальше и дальше от меня, а я - проваливаюсь, ухожу под землю… Бестолковщина, но весьма неприятная.

Открыв глаза, я обрадовалась, увидав знакомые с детства выцветшие обои, репродукцию Айвазовского на стене, старый комод... Чувство грозной неминуемой опасности, мучавшее меня во сне, отступило. Чего бояться, если сейчас заскрипят половицы, и, как обычно, в комнату заглянет Лёлечка:

- Динка, лентяйка, а ну подымайся скоренько. Четверг! Идем на рынок!..

По четвергам в городе ярмарка. Мы с Лелечкой покупаем молоко и творог у местных фермеров. Сегодня четверг… И… СЕГОДНЯ ПОХОРОНЫ.

Сон внезапно развеялся. Лёлечка!..

Заслоны, возведенные в мозгу измученной психикой, пали, и предыдущий день встал передо мной во всей своей неприглядности. О, господи!

Говорят, время лечит. Чепуха. Что тут вылечишь? Когда память болит, часть души, ее сохраняющая, просто отмирает: мы, как ящерицы, откидываем этот хвост мыслей, чувств, привязанностей. Время тянется, рубцует открытые раны, схватывает наши немощи, словно гипс. Фиксирует их. И мы бежим дальше, уже слегка инвалидами. Мы продолжаем жить.

Грудь стиснуло болью. Дыхание сбилось. Я бы зарыдала, но раздался звонок в дверь. Это, наверно, доктор. Или Анна Гавриловна. С известием о Лелечкиных похоронах. Надо встать и открыть. Ведь до сих пор ничего не знаю – что, как. Надо что-то делать…

Вскочив с диванчика, где я спала одетая, понеслась в прихожую. Немного повозившись с замком – что-то в нем заело – распахнула дверь.

На пороге стоял незнакомец. Щуплый, небольшого роста, элегантно одетый пожилой мужчина с черными мышиными глазками и великолепной седой шевелюрой. Увидев меня, он снял шапку и грустно улыбнулся.

- Здравствуйте, Дина… эээ… Сергеевна! – сказал он. – Я – главный редактор «Судожского вестника», Эдуард Тунганов. Эдуард Николаевич. Я… эээ… насчет некролога… Можно войти?

- Да, конечно. Пожалуйста, - я отступила в прихожую, давая гостю дорогу. Он потоптался у входа, вытирая ноги о коврик, и шагнул в квартиру. По пути зацепился плечом за косяк.

Тонкий, изящный, с располагающим интеллигентным лицом, он напомнил мне какого-то артиста, но я так и не смогла вспомнить – кого именно. Гость странно двигался – словно у него были проблемы с подвижностью суставов или, может, координация движений нарушилась в связи с болезнью. Стеснительно оглядываясь и потирая руки, он, очевидно, испытывал затруднение, не зная, как начать разговор.

- Прежде всего – примите соболезнования! Елену Николаевну… Вашу тетушку… все так любили в городе!

- Да… Я понимаю. И… что вы хотели? – голос мой дрогнул, но я сохранила самообладание. Лёлечка не одобрила бы, расплачься я сейчас. Я ни разу не видела тетю раскисшей или сломленной. Думаю, от своей племянницы она ожидала бы такой же твердости.

- Не хочу вас утомлять, вам трудный день предстоит… Меня, собственно, Анна Гавриловна просила зайти. Собственно, вот.

Гость расстегнул пальто, достал из внутреннего кармана сложенную газету и развернул передо мной последнюю страницу с небольшим объявлением под заголовком «СКОРБИМ И ПОМНИМ». Из черной рамки на меня строго глянула Лёлечка.

- Похороны состоятся в 17.00 на кладбище у Крестовоздвиженского храма. На Васильевской горке. Поминки - в зале школьной библиотеки. Анна Гавриловна просила передать, чтоб вы не беспокоились: все устроено, в том числе финансово, - сказал Тунганов.

Я кивнула. Взяла газету.

- Спасибо.

Я ждала, что гость уйдет, а он все мялся, разглядывая комнату, потерянно улыбался и молчал.

- Скажите, Дина… Сергеевна… Вернее… Не знаете ли вы? Мне неловко вас беспокоить…

- Да что такое? – Что ж он так мнется? Или моя Лёлечка ему денег задолжала? – Говорите же!

- Видите ли, эээ… Елена Николаевна по моей просьбе искала в городском архиве кое-какие документы… Для исторической рубрики. Я, знаете ли, фанат своего дела. Так сказать – никто, кроме нас…

- Документы? Какие документы?

- Да мы, понимаете ли, эээ… в газете рубрику сделали: «Родная история». Некоторым образом, исторические хроники Судожи и окрестностей. Елена Николаевна, как единственный наш специалист-архивист в городе, принимала горячее участие. Вот я и подумал… Мне кажется, это было бы уместно… Своего рода продолжение дела… Так сказать, в память и все такое…

- Пока я не очень вас понимаю, - честно призналась я. – Документы? Тетя сказала, что уже нашла их? И принесла домой?

- О да! Она нашла их. Они точно были у нее, в этом я абсолютно убежден. Но вот где они… Это хотелось бы, конечно, установить… Удостовериться…

- Хм. Ну, хорошо. Я вас услышала. Если какие-то исторические бумаги мне попадутся – с удовольствием передам их вам. А на что они похожи? О чем они? Как могут выглядеть?

- Э-э-э… Старинные бумаги. Касаются темы довольно странной - в основном, это местные суеверия, мифы, легенды здешние. Таким вот образом…

- Значит… про «сироток из леса»?

Мне вспомнились байки бугая-таксиста.

Тунганов почему-то побледнел. Он и без того был бледен, а теперь и вовсе обесцветился, словно из него кровь откачали.

- Сироток? Каких сироток? Нет, не думаю. Просто, так сказать, исторические хроники… В таком, значит, ключе.

- Ну, хорошо, - я пожала плечами. – Если мне попадется что-то похожее, я с вами свяжусь.

- Да, пожалуйста, свяжитесь со мной. Сразу же! Никому эти бумаги, пожалуйста, не отдавайте. Кто бы ни… Ну, в общем, никому не отдавайте. Судожский вестник непременно должен опубликовать их первым.

- А что, конкуренты под вас копают? Надо же. Никогда б не подумала, что в тихой провинции острая борьба между СМИ.

- Ох, это вы просто не в курсе. В тихой провинции, знаете ли, буквально - в тихом омуте!.. – заохал Тунганов.

- Хорошо, хорошо. Поняла. Если что-то найду – извещу вас. Обязательно.

Гость облегченно вздохнул и радостно закивал.

- Пожалуйста! Будьте так добры.

Кивая и пятясь, скорбно улыбающийся Тунганов покинул дом.

Я закрыла за ним дверь. Приятный дядечка, но со странностями. Впрочем… странностей в Судожи вообще хватало.

Фарфоровые часы на комоде пробили 10. Я выпила кофе в кухне, вылила стакан воды в кастрюлю «мокрого Ваньки» - скорее всего, совершенно бесполезно, но вдруг?..

За окном грязной акварелью маячил серый ненастный день конца февраля. Огромные сугробы кисли и чернели под мелким дождем, расползаясь в слякоть. Но еще мрачнее, унылее и тоскливей было у меня на сердце.

Лёлечка, бедная моя Лёлечка. Никогда себе не прощу, что оказалась так далеко от тебя, когда ты умирала, нуждалась в моей помощи… Поплакав, я выпила воды. Надо бы что-то сьесть, но даже думать о еде сил нет.

Нельзя так. Нужно отвлечься… Что за притча с этими историческими бумагами? Этот редактор, Тунганов, говорил о них столь обтекаемо, что в итоге я так и не поняла – какие бумаги, где их Лёлечка искала и для чего. И какие у нее с Тунгановым были договоренности. Странно все это.

Я поймала себя на том, что слово «странно» становится у меня постоянной присказкой.

- Потому что здесь она применима практически ко всему, - с горечью Алисы в Стране Чудес сказала я вслух.

Долго искать не пришлось.

В спальне стоял письменный стол – массивный деревянный монстр времен царя Гороха, с обитой сукном столешницей и тяжелой тумбой с тремя глубокими и широкими ящиками.

Я заглянула в каждый. Самый верхний оказался забит старыми журналами по вязанию и коммунальными счетами. В среднем хранилась аптечка и катались пустые склянки из-под корвалола, валерьянки и пустырника. А вот в нижнем обнаружилась антикварного вида папка – толстая, с тяжелыми картонными крышками, оклеенными бумагой «под мрамор» и толстыми плетеными тесемками.

Фиолетовыми чернилами на папке было крупно выведено старинным, с загогулинами и завитками, почерком: «Еланин. Книга упыря». И годы – 1830 – 1872.

Кто такой Еланин? Что, вот это и есть – исторические документы? Больше похоже на рукопись какого-то романа.

Меня вдруг обуяло дикое любопытство.

Я вынула громоздкий антик из стола, развязала тесемки и откинула крышку.

Пожелтевшие, хрустящие от дряхлости листы, разного размера и качества, исписанные разными почерками, хлынули мне в руки, едва я открыла папку.

Я с удивлением просмотрела бумаги.

Чернила на них кое-где выцвели, поблекли и почти не читались, а где-то, напротив, авторы слишком густо зачеркивали написанное, забрызгивая сизыми кляксами строчки. Порывшись в папке, я вынула один лист, показавшийся мне наиболее свежим и аккуратно написанным. Слегка пораздумав над старинными ятями и фетами, я почти свободно сумела прочитать следующее:

«Господский дом имения Паниных стоял высоко на холме. Деревянный, на каменном фундаменте, с широким крыльцом-ротондой о шести колоннах, поддерживающих небольшой балкон, выходящий из мезонина. Четыре высоких французских окна, по два на восточном и западном крыле дома, горделиво смотрели на пруд, расположенный ниже подъездной аллеи, усаженной кустами сирени и жасмина. В маленьком плодовом саду позади дома вызревали каждый год летний душистый белый налив, черные владимирские вишни, чудесные желтые зимние груши-бессемянки, сладкие сливы венгерки - матово-синие на дереве и черные, если взять их в руку и стереть с круглых тугих боков восковой налет…»

Картинка, нарисованная этими строками, удивительно ясно возникла в моей голове. И вдруг - озарило: да ведь я знаю, о каком месте идет речь!

Это наш дом. Ведь он и есть восточное крыло бывшего имения Паниных, разрушенного после большого пожара еще в старину и неоднократно перестроенного владельцами. Из-за разрушений и переделок усадьба Паниных так и не получила статуса объекта, охраняемого государством.

«Архитектура здания не представляет художественно-исторической ценности», – когда-то в детстве я слышала эту фразу от Лёлечки, но не смогла понять: с обидой или, напротив, с радостью она произносила ее? Припомнив хорошенько выражение лица тетушки в тот момент, теперь я бы, пожалуй, приняла ее слова за сарказм.

Сад? До сих пор позади нашего дома сохраняется густая поросль слив и вишен. Жив и старый пруд, хотя теперь почти полностью затянут ряской, а берега завалены мусором. Подъездная аллея? Асфальтовая дорога до железнодорожной станции, обсаженная с обеих сторон столетними дубами толщиной в два обхвата… Я всегда удивлялась, размышляя – кто и зачем их посадил.

Саму деревню Гусевку разукрупнили в пользу соседней, Михайловки, а та за годы советской власти превратилась в городок, нынешний наш районный центр. Когда постройки усадьбы начали ветшать, местные жители растащили остатки дворянского гнезда по своим окраинным подворьям. Кирпич, стекло, деревянные полы – в хозяйстве все сгодится. Должно быть, в нынешнем рациональном веке от прежнего имения и прозвания б не осталось, если б предыдущий хозяин в частном порядке, на свой страх и риск, не перестроил едва уцелевшие остатки имения в совсем уж крохотный кургузый домишко – наш с Лёлечкой дом.

Несмотря на ранний час, в комнате уже сгустился полумрак, типичный для пасмурного зимнего дня. Я зажгла настольную лампу. И тут обнаружилось, что в папке имеются и фотографии.

Под самой крышкой, завернутая в папиросную бумагу, лежала незамеченная мною поначалу старинная карточка фотографии Штайнера – о чем гласила рельефная надпись, тисненая на картоне золоченым курсивом с вензелями. Я развернула бумагу. Изящная брюнетка в старинном черном платье с рукавами буф, с пышной прической, полуобернувшись в три четверти, смотрела на меня испуганными темными глазами. Какое знакомое лицо…

Где-то в доме скрипнула деревянная половица. Я обернулась и увидела, что с широкого зеркала-трюмо в спальне сползло покрывало, которым кто-то – скорее всего, соседка, Клавдия Михайловна, завесил его. Мой взгляд упал на поверхность стекла, и я увидела отражения горящей лампы, стола, стульев, стен… И мой черно-белый призрачный двойник.

Или… Не мой, а Её. Ведь это не снится мне и не мерещится! Тот же овал лица. Прямой узкий нос. Изогнутые, сведенные у переносицы брови. Но больше всего – глаза; тревожное, испуганные выражение в них. Случайное сходство? Это бывает, и не так уж редко.

Но все же мне захотелось немедленно узнать, кто эта женщина.

И почему она так похожа на меня. Я села за стол, разложила папку и принялась перебирать бумаги. Где-то в них должен отыскаться ответ на мой вопрос. Однако вместо ответа я нашла еще одну загадку.

На маленьком клочке бумаги – неряшливый, словно ребенком выполненный рисунок. Какие-то закорючки, значки зодиаков или руны, или символы на картах Таро. Шарада? Под непонятными рисунками словами был написано:

«КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ?

- ИДЕТ НИКТО.

ДОВЕРЬСЯ ВЕЧНО ЮНОЙ ВЕСТНИЦЕ,

И ВСКРОЙ ГНЕЗДО

ИЗ МГЛЫ И ХАОСА ПОДНИМЕТ НИКТА

ВСЕХ ИЗ НИЧТО

КОГДА ТЫ ДРУГ

В КРУГ СОЛНЦУ ПЕРВЫЙ, СЕДЬМОЙ ИНДИКТА,

ЛУНЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ КРУГ».

Час от часу не легче. Что все это может значить?

На бумаге был написан стишок, которому Лёлечка учила меня в детстве. Мне было тогда лет пять-семь и я думала, что это - считалочка. Стишок этот я никогда не видела записанным на бумаге, и сейчас почерк писавшего мне был незнаком.

Откуда он взялся этот стишок, в этой папке и что означают странные рисунки (если это рисунки) или символы (если это символы)?

Ничего не понимаю.

Глава 7. ВЕЧНОСТЬ

- Дэн Александрович? - в кабинет заглянула секретарша Наташа.

- Ну?!

- Нет, - выдохнула Наташа.

- А вот я тебе Вконтактик отключу. И Одноклассники. Будешь тут своими ресничками нарощенными махать.

- Дэн Александрович!..

- Иди звони!!! Подписание контракта завтра! А ты – «нет»! Это, черт возьми, твоя работа! Ждешь, чтоб я вместо тебя на телефон сел?! Марш!...

- Да Дэн Александрович!!! Я ж дозвонилась! Только мне там сказали - типа, Воронцов уехал.

- В смысле – «уехал»? Куда?!

- На Бали. Улетел. На две недели. Мне там сказали, типа, все дела отложил. Типа, подумать хочет. Раз Дины Сергеевны все равно нет…

- Понятно, – мертвым голосом произнес Денис. – Иди.

- Дэн Александрович…

Денис встал, и бедная Наташа в испуге отскочила.

В одно мгновение ясноглазый черноволосый красавец с аристократическими чертами лица обернулся морским чудищем, которое отлив вышвырнул на берег: мясистые щеки запылали пурпуром и багрянцем, глаза вспучились и полезли на мокрый, в жирную складку, лоб… Из узкой груди вырвался злобный хрип перехваченного от ярости дыхания.

- Дэн Александрович…

- ИДИ!

Наташа бочком выскользнула из кабинета.

В спину ей прилетело:

- И не смей являться на работу в таких брюках. Не на твою целлюлитную жопу шилось! - и хохот.

Оставшуюся часть рабочего времени Наташа омывалась слезами, исплакивая макияж «смоки айз» на узкие брючки ZARA модного цвета джало санто.*

Заглушая рыдания Наташи, из кабинета Дениса Александровича Шалугина неслась густая и терпкая, как испанское вино, гитарная музыка: сальса и мариачи, фламенко и ранчеро... Дэн Александрович отгородился от неприятностей – танцевал, закрывшись от всех.

Офис ходил на цыпочках.

***

Дину надо вернуть. Дэн понял это сразу, стоило ей выйти за дверь. В нем тотчас что-то ёкнуло, будто пружина в механических часах. Но ведь не бросаться же, не бежать за юбкой, раз уж не сумел настоять... Она не ответила на его последнюю смс-ку. Он пересилил себя и позвонил ей, но ее мобильный был то выключен, то вне зоны доступа. Сама она не позвонила ему ни разу.

Черт, он так и не понял, почему она ушла!.. Дина – кроткая, уступчивая, с вечно сияющим восторженным взглядом. Зайчонок, заглядывающий ему в рот, снизу вверх, на мягких лапках… И вдруг – своеволие, бунт, взрыв! С чего?!

Сам виноват. Все-таки в делах, касающихся семьи, надо быть осторожнее. Тут - темный омут. Тут продавливать какие-то решения собственным авторитетом – большой риск. Законы природы таковы: действию равно противодействие. Физика! Где надавишь – там жди ответной реакции. Вот и Зайчонок заупрямился. Из мягкой Зайки ни с того ни с сего возникла вдруг Железная Сука.

А что, если дело ни в каких не в семейных делах? Вдруг у нее… другой? Или того хуже – другие. Что, если она задумала его бортануть по сугубо прагматическим, финансовым соображениям? Дина мало того, что яркая женщина, она еще и не дура. Воронцов, этот папик, не зря на нее глаз положил, старый бегемот.

Ну да ничего, еще не вечер. Поглядим – кто кого.

Денис запустил руку в карман брюк - звякнул брелок на цепочке, металлическое сердечко. Динка подарила. Вместе с ключами от своей квартиры.

Месяца два они были уверены, что Денис посеял эти ключи по пьяни в каком-то баре… Дина намеревалась сделать дубликат, но не успела. Да и не было особой необходимости: ключи служили больше символом – ключи от сердца. Новая ступень в отношениях.

Практически же Ден ключами почти не пользовался, ведь Дина всегда была рядом. И только когда она уехала, все бросив – Ден хватился и разыскал ключи в кармане ветровки, которую не надевал с осени.

Хорошо, что нашел. Дину надо вернуть. Но сперва - все выяснить.

Щелкнув замком, Ден открыл дверь. Стоя на пороге квартиры, вдохнул запах, такой знакомый и близкий. От Динки всегда пахло чем-то простым – карамельками или цветами, цветочным мылом. Она не любила сложносочиненной дорогой парфюмерии - он даже смеялся над ней из-за этого: дескать, вкусы у тебя, мать, не солидные… И никогда не признавался, что именно эти запахи для него – воплощение уюта. Домашние и теплые, они возвращали Дениса в детство.

Ден вошел и закрыл глаза. На мгновение представилось: вот сейчас Динка выглянет из кухни – и, как всегда, со смущенной улыбкой: «Лапусь, я, кажется, пересолила лазанью. Прости? Но зато я купила ту пироженку, которая тебе в «Шоколаднице» понравилась!»

Картинка вышла столь яркой, что у него голова закружилась от яростного желания все вернуть. Сейчас же! Немедленно!

Зайка-убегай-ка. Не отпущу!

Не снимая обуви, Ден прошелся по комнатам, заглянул в кухню, ванную. В квартире никого не было. И никаких признаков пребывания посторонних не было тоже.

В прихожей разбросана Динкина обувь. В кухне – Динкина недопитая чашка чая с нарисованными на тугих фарфоровых боках зайцами. Чай на донышке высох, оставив коричневые разводы и слипшиеся лепешкой чаинки на дне. На разобранной кровати в спальне - Динкины вещи, выброшенные из шкафа. Она явно собиралась в спешке. На широком подоконнике в кухне забыт открытым серебристый ноутбук.

Ден нажал кнопку: индикатор загрузки мигнул и погас. Похоже, батарея сдохла. Где-то тут была подзарядка...

Отыскав шнур питания, Ден включил ноутбук.

Внешних признаков предательства нет, но все же стоит покопаться и поискать внутренние… Загрузив браузер, он открыл почту.

Ну-ка, Зайка, кто тебе пишет? С кем и о чем ты переговаривалась в последние дни? Динка почему-то не любила использовать для связи мобильные мессенджеры – предпочитала электронную почту.

В первом десятке входящих, как водится, выпал спам. «Бесплатные курсы макияжа», «Зеркальные солнечные очки», «Посмотрев наши уникальные предложения, вы начнете немедленно собираться в отпуск! Города Париж и Химки ждут вас!»

Сбросив в корзину мусор, Дэн пролистал все входящие. За те три дня, что Дина отсутствовала, на ее рабочий адрес поступили письма только от коллег. Кто-то спрашивал, будет ли она сдавать деньги на юбилей главбуха, кто-то по привычке присылал смешные картинки с котиками, еще не осмыслив тот факт, что Дина покинула фирму. Вика Саркисян интересовалась, удалось ли подружке купить билеты до Судожи («Заметь, я таки выучила это кошмарное название!»)

Ни одного сообщения от Воронцова или Гаврилова в почте не оказалось. По крайней мере, с офисных адресов. Следовательно, тут все чисто. Зайка не обманула. Она действительно уехала к тетке.

Но есть еще письма, пришедшие на домашний адрес.

В этой папке нашлось только одно письмо. В заголовке вместо темы сообщения – название фирмы: «Компания AETERNITAS LTD». Отправитель – какой-то чувак с немецкой фамилией, судя по фотке - типичный бюргер. Тоже спам?

На всякий случай надо удостовериться. Ден открыл сообщение.

«Уважаемая Дина Сергеевна!

От лица компании AETERNITAS LTD я выражаю Вам искренние соболезнования по поводу кончины Вашей близкой родственницы и сообщаю, что, во исполнение ее воли, наша компания предлагает Вам услуги юриста для оформления наследства (дом по адресу ул. Школьная, 46, г. Судожь Старицкого района Тверской области). А так же, не смотря на непризнанный характер этого исторического памятника, мы готовы выкупить его у Вас за 1,5 миллиона рублей.

Все заботы и расходы по нотариальному оформлению наследства, сделки купли-продажи, а также иные, включая оплату налогов, мы готовы принять на себя.

Филиалы нашей компании давно и успешно работают на рынке туристических услуг. Мы чрезвычайно ценим историческое прошлое бывшей усадьбы Паниных.

Если данное предложение заинтересовало Вас, пожалуйста, напишите нам или свяжитесь с нашим представителем Г.Ф. Маркевичем, его телефон и адрес в Судожи…

Он готов встретиться в любое удобное для Вас время.

С наилучшими пожеланиями, вице-президент компании AETERNITAS LTD herr Franс Weldemaier».

Прочитав письмо, Ден поймал себя на том, что сидит, уставясь в мигающий экран ноутбука с раскрытым ртом.

Полтора миллиона рублей за домик в деревне?! В таком захолустье, как Судожь?!

В памяти встала фотография пятилетней давности, которую как-то показывала ему Динка: она и ее тетушка на фоне несуразной халупы, навороченной, словно бы из чего попало. Огромное крыльцо с колоннами (к такому крыльцу надо бы другой дом приставить); маленькие, как окна бойницы, подвальные окошки в цокольном этаже, грубо заложенные кирпичами, а сверху – уж вовсе ни село ни пало - деревянная надстройка с тремя окнами! Домик-урод. Печальный огрызок былого великолепия.

И за это – полтора миллиона? Нет, что-то здесь не то. Афера какая-то. Надо бы погуглить, что за фирма такими соблазнительными предложениями разбрасывается.

Ден включил в сеть роутер – надо думать, Динка с ее педантичностью заплатила за интернет на месяц вперед – дождался, пока ноут поймает вай-фай и набрал в поисковой строке браузера AETERNITAS LTD.

И тут жгучий интерес к непонятному письму заполыхал в полную силу.

Во-первых, выяснилось, что AETERNITAS на латыни означает ВЕЧНОСТЬ. (Глянув на перевод, Ден усмехнулся: ни дать, ни взять – он - маленький Кай в гостях у Снежной королевы).

Во-вторых, компания оказалась зарегистрирована в городе Аппенцель, Швейцария, кантон Аппенцель-Иннероден.

Об этом открыто сообщал официальный сайт компании. Ден выбрал англоязычную версию сайта, принялся изучать ее и смутное беспокойство сменилось натуральной тревогой. Уж больно странными делами эта швейцарская фирма зарабатывала себе на хлеб с черной икрой - весьма далекими от туристических услуг. Впрочем, покупка старых халуп в сферу деятельности компании так же не входила. Ни с историческим прошлым, ни без.

А входило туда нечто совершенно иное.

Изучение наследственности, генетических отклонений и заболеваний.

Закупка биоматериала для медицинских исследований.

Исследования в области геронтологии.

Клонирование.

Криогеника.

И еще много чего.

Чтобы во всем разобраться, требовался иной уровень английского. Машинный перевод Гугла выдавал полную чепуху, вроде «Урежьте Жир до половины» или «Несъедамый остаток Бинарности».

Правда, одна строка в списке оказалась понятна и без перевода: «фирма «Вечность ЛТД» принимает участие в программе «Мафусаил»».

Мафусаил? Легендарный библейский долгожитель? Очаровательно! Но все же… Что из этого списка могло сподвигнуть заграничную компанию предложить полтора миллиона рублей за немудрящее наследство Дины Зайцевой?

Было бы куда проще, если б это письмо с заманчивым предложением удалось списать на случайную ошибку или путаницу. Так нет! Фотография герра Франца Вёльдемайера, от чьего имени пришло письмо на Динкину домашнюю почту, недвусмысленно красовалась в фотогалерее лиц топовых менеджеров компании.

И было кое-что еще, занозой засевшее в мозгу Дена. Он не сразу сообразил. А когда сообразил… Все равно не понял. Не знал, как к этому отнестись.

Дело в том, что письмо с предложением выкупить наследство свалилось в Динкину почту ровно в тот самый день, когда, по словам Динки, ее тетка позвонила ей, чтобы сообщить о своей болезни. Ден отлично запомнил дату: 14. Вторник. На следующий день, в среду, они разругались и Зайка уехала.

То есть, что получается: кто-то там, в далекой Швейцарии заранее знал, что наследство уже надо оформлять? (Хотя тетка еще жива-здорова и только зовет Динку приехать). Может, компания «Вечность» просто слегка поторопилась опередить события? Так сказать, предвидела, чем все кончится?

Вот только откуда подобный дар Кассандры у вице-президента Франца Вёльдемайера? Напрашивается вывод, что он и его фирма могли иметь непосредственное отношение к событию… Умертвить тетку?

Допустим. Но на кой черт? Что нужно этой швейцарской компании от российской тетушки в отечественной глуши?..

От обилия вопросов у Дена заныла голова. Вечность. Вечность…

Где Динка? Вот что надо узнать для начала!

Он набрал ее номер… Гудки. «Вне зоны доступа». Опять!

Ден забил в список контактов адрес и номер телефона агента фирмы в Судожи – Г.Ф. Маркевич. Пригодится.

И снова набрал номер Дины. Ну же, Зайка! Отвечай-ка. Гудок. Еще гудок. Еще. И…

джало санто* - оттенок желтого

Глава 8. НЕЗНАКОМЦЫ

…Но самое любопытное обнаружилось с другой стороны записки. Я перевернула плотный пожелтевший листок и увидела чернильный рисунок или, скорее, печать - корону с пятью лучами на рыцарском шлеме с плюмажем из трех страусиных перьев. Справа и слева от шлема изящными завитками ниспадают то ли листья, то ли перья. Ниже, под шлемом - разделенный поперек щит: на верхнем поле щита рука с поднятым мечом, внизу – сердце, под которым на ленте надпись: «Твой есмь азъ». Похоже на родовой герб. Любопытно.

Да, но ведь я видела уже и такую корону, и надпись!

Даже не то что видела, а очень они мне хорошо знакомы! Еще бы! Чуть не каждый день они были у меня перед глазами – только отлитые в серебре. Такая же точно корона украшала серебряную оправу любимой Лелечкиной броши – опаловой камеи с изображением женской головы в профиль. А надпись… Надпись была, но точно такая же или другая? Надо проверить.

Я отыскала в недрах бельевого комода Лелечкину «сокровищницу» - небольшую, сверкающую черным лаком палехскую шкатулку и среди немудрящих бус, цепочек, дешевеньких колец с малахитом, бирюзой и аметистами нашла ту самую брошь.

Тяжелая. Гладкий металл приятно охладил пальцы.

Разглядывая эту вещь в детстве, я восхищалась красотой женщины, но сама она была для меня тогда чем-то безличным, вроде цветов и котят на календарях и открытках. И только теперь подумалось: если корона и надпись действительно – часть родового герба, то изображение на камее вряд ли может быть чем-то посторонне-абстрактным, привнесенным в композицию ради одной лишь эстетики, вроде полуголых девиц на календарях. Гораздо вероятнее, что миниатюра – портрет кого-то из наших с Лелечкой прародительниц. Эта вполне естественная мысль почему-то никогда раньше не приходила мне в голову…

И вот еще что. Стишок, который я принимала за диковатую детскую считалку… Не знаю, к какому времени относится найденная мною записка, но ее явно не вчера писали. Если кто-то хранил ее в архиве столько лет, думается, не так просто все с этой «считалкой».

Теперь бумаги в папке с мраморными крышками предстали передо мной в совершенно ином свете.

Всю эту дряхлую и пыльную старину я, разумеется, не могу отдать редактору Тунганову. Да и никому другому! Прежде надо будет мне самой в них разобраться.

Я взяла в руки фотокарточку неизвестной дамы, так похожей на меня. К сожалению, ни дат, ни подписей на карточке нет. Ничего, кроме названия фирмы, изготовившей фотографию.

Узнать бы, кто эта дама. Может, показать фотографию Тунганову? Если краеведение – его конёк…

Ходики на кухне пробили четыре. Пора.

Я сложила бумаги обратно в папку, завязала тесемки и убрала в ящик письменного стола.

Покидая комнату, я оглянулась. Со стены у зеркала, с карточек, заткнутых за края трюмо, из рамочек, расставленных по краю высокого комода – отовсюду на меня смотрели давно ушедшие, умершие родственники. И моя Лелечка была среди них. Молодая, смеющаяся, она стояла в обнимку с моей еще более юной и веселой мамой. Они глядели мне вслед так, словно хотели подбодрить.

Я отвернулась.

В одной из сказок Андерсона девушка плела рубашки из крапивы, чтобы вернуть своих братьев, превращенных в лебедей.

Мне всегда казалось, что это как-то не всерьез. Слишком легко.

Я бы сделала больше.

***

Я не присутствовала на похоронах родителей. Когда они умерли, мне было всего семь лет. Слишком мала, чтоб смириться с потерей, как с чем-то естественным. И слишком велика, чтобы ее не заметить.

Смерть пришла и уставилась прямо в лицо, и я не знала, что с этим делать.

Я бы свихнулась, наверное. Нырнула бы сначала в депрессию, потом в какой-нибудь запредельный аутизм или, может, неврастению с психозом… Все к тому шло. Эти ужасные толстые женщины из опеки очень этому способствовали. Они ходили по дому, не вытирая ног, и окидывали нашу мебель в опустевшей квартирке такими хозяйскими взглядами, что мне оставалось только зажаться в комочек и сидеть тихо, как мышка перед котом.

Мне просто повезло. Лелечка успела вовремя. Она заслонила меня от того ужаса, который лениво пялился изо всех углов, поигрывая ножом и ухмыляясь.

Елена Николаевна Вольская, двоюродная сестра моей матери, одинокая тихая женщина – отвоевала меня у органов опеки и не позволила сплавить в сиротский дом. Я была помехой, никчемным обломком катастрофы – но тетя вытащила меня из той ямы безразличия, в которую я постепенно проваливалась. Она забрала меня к себе, в этот дом в Судожи. Воспитала, поставила на ноги, берегла и сохраняла меня. И я мечтала когда-нибудь сделать ее счастливой. Только все время что-то мешало… Сама жизнь. Эта большая река течет в другую сторону: все прежнее беднеет и уходит, все новое – благословляется и получает дары.

Смерть Лелечки – это первые похороны в моей жизни.

***

Церковь. Душный запах ладана. Круг людей в темном. Незнакомые лица. Еловые ветки вокруг гроба. Полутьма и позолота… Я почти ничего не понимаю и не чувствую: все силы уходят на то, чтоб устоять. Удержаться на ногах, не задохнуться от слез. Похоронный обряд свершается рядом, но словно бы где-то в соседней комнате. Глухо, как в бочку, бухают голоса певчих; стучит в голову речитатив батюшки - почему-то очень много он говорит о Боге – «человеколюбце» (при чем тут он, если умерла моя Лелечка?!). «Новопреставленную Елену» поминают как-то вскользь.

В гробу лежит не она, а восковая кукла с изглоданным молью лицом, лишь отдаленно на нее похожая – мраморно-холодная, укрытая до подбородка кружевным одеяльцем, с черной лентой вокруг лба. Кто-то из тяжелых квадратных женщин в темном подошел, заслонив золотое сияние икон, сунул в руки мне бумажку с зажженной свечой. Я сжала ее двумя руками – и свеча заплакала, мимо бумажки обжигая ладони горячим воском.

Когда она растаяла совсем, кто-то, так же ничего не говоря и не спрашивая, вынул остатки у меня из рук…

Под протяжные и непонятные «миромгосподупомолимся» куклу, похожую на Лёлечку, закрыли крышкой, вынесли из церкви и понесли куда-то под дождь.

Здесь я окончательно отключилась: черная, оплывающая как свеча, жирная земля и старое, убогое кладбище со ржавыми крестами и неухоженными могилами, нелепыми пластмассовыми цветами – все это было так далеко от строгой, горячей, доброй моей Лёлечки…

Я устала и просто терпеливо ждала, когда все кончится. Туманная морось висела в воздухе, все вокруг было мокрым, горьким, соленым. Веки мои опухли от слез.

- Желающие могут попрощаться с покойной, - сказал священник и взглянул на меня. Я помотала головой. Кто-то сзади подтолкнул меня, я споткнулась, припала к куче черной земли, набросанной у могилы… Я ухватилась за эту землю… И встала. Стряхнула с ладоней прилипшие комья. Они упали в яму. Это сработало как сигнал. Один за другим люди стали подходить, брать землю руками и бросать в яму. Земля застучала по крышке гроба. Подошли двое мужиков с лопатами. Поставив в головах гроба деревянный крест, они по-быстрому, в четыре руки, закидали яму землей. Черный холмик прикрыли венками и цветами.

- Всё? – спросила я глупо. На меня оглянулись.

- Поминки теперь. В школе, в библиотеке, - поджимая узкие губы, сказала какая-то женщина. Я узнала ее в лицо, но имя не вспомнилось.

Она взяла меня за рукав и повела за ворота кладбища.

Уходя, я почувствовала затылком чей-то взгляд и обернулась. За черными мокрыми елями у высокой ограды высилась фигура могучего старика с седой гривой спутанных волос. Он стоял босиком в мерзлой слякотной черной земле, ноги его покраснели и опухли от холода. Нижнюю челюсть и шею старика укрывали грязные, разлохмаченные, с пятнами засохшей сукровицы бинты. Сквозь дырявую рубаху виднелась бледная, покрытая сединой грудь. Старик походил на безобразную мумию, поднятую из саркофага таинственным проклятием. Горящие глаза его смотрели на меня с жадностью.

- Кто это? – спросила я тетку, имя которой так и не смогла вспомнить.

- Где?

- Вон там, за елками!

Тетка обернулась, но старик уже исчез. И я даже не была уверена, что он не примерещился мне – настолько быстро все случилось.

- Да где? – переспросила женщина.

Я пожала плечами.

Она потянула меня за рукав.

- Пойдем. Держись за меня.

Ковыляя по раскисшей от влаги дороге, мы подошли к ритуальному автобусу с черными занавесками на окнах. Там уже было полно народу. Меня усадили на переднее сиденье возле окна, двери закрылись и автобус, ревя двигателем, покинул кладбище.

Для поминок в школьной библиотеке уже были накрыты столы. Большую часть присутствующих я видела впервые. Узнала только редактора Тунганова, ту женщину на кладбище, имя которой так и не вспомнила, Клавдию Михайловну… Удивило, что доктор Киржач не пришел. Наверное, дежурство или что-то срочное в клинике...

Застольем распоряжались две женщины средних лет в строгих костюмах с черными повязками на руках – учительницы. Помогали им высокий черноволосый мальчик и худенькая девочка в очках, лет 15-16. Дети сновали между гостями, разнося блюда с поминальными угощениями, раздавая пластиковые тарелочки, вилки, ложки, хлеб, закуски, разливая по крошечным стаканчикам минералку и водку.

За всем происходящим глазами строгой хозяйки следила директриса – крупная статная женщина лет за пятьдесят с высоким бюстом, пышной прической с накладным шиньоном и очень густо напомаженными алыми губами. Наливая водку в маленькие пластиковые стаканчики, женщины и мужчины произносили речи, поглядывая в сторону директрисы чаще, чем на установленный возле стола траурный портрет Лёлечки. Их слова звучали для меня как шум моря – накатывали волнами и отступали…

- Елена Николаевна Вольская…

- Отзывчивая, строгая к себе и другим…

- Всегда будем помнить…

- Никогда не забуду…

- Чудовищная потеря для коллектива…

- Безвременная кончина…

- Она была такая…

Она была. БЫЛА. БЫЛА. БЫЛА.

Когда со своего места встал Тунганов – редактор Судожского вестника – и сказал, сочувствующе кивнув мне с другого конца длинного стола:

- Елена Николаевна Вольская всегда БЫЛА…

- я вдруг расхохоталась. Я просто не могла сдержаться.

- И что вы каркаете, как вороны?! БЫЛА, БЫЛА, БЫЛА… Блы, блы, блы… Да! Жила-была. А теперь – не жива. Не жива!!!

Десяток испуганных и удивленных глаз уставились на меня. Это насмешило меня еще больше. Икая от смеха, я ударила рукой по столу и попыталась объяснить свою мысль:

- ЖИЛА… ЖИВА! БЫЛ-БЫЛ, БЛ-БЛ… Понимаете, нет? Ну, что вы сидите с такими кислыми лицами?! Постными!.. Что?! Была-не была?!

Я и сама не понимала, что хочу сказать, но хохот продолжал меня душить, и я не могла остановиться.

- Истерика, - коротко глянув на меня, сказал какой-то мужчина в черном костюме. Этот костюм так развеселил меня, что я поперхнулась слюной.

- Дайте воды! – вскрикнул Тунганов.

- Ничего. Не надо.

Смех пропал так же внезапно, как и появился.

- Простите, - сказала я, вставая из-за стола. – Простите, Анна Гавриловна! - Я наконец вспомнила имя женщины и даже вспомнила, кто это. Лёлечкина подруга. - Мне… надо выйти.

- Да, да, конечно! – испуганно моргая, сказала она. – Помочь, Диночка?

- Не надо. Все в порядке. Мне умыться…

- Конечно.

Я двинулась к выходу. Передо мной расступались, освобождая проход. Я шла, низко опустив голову. Ужасно стыдно. Меня мутило от стыда и злости на саму себя.

Из дверей библиотеки я повернула налево и двинулась по широкому коридору в сторону учительской. В эту часть школы не долетали звуки поминальных речей. В тишине звуки шагов гулко отдавались от голых стен. Лампочки под потолком горели через одну. В самом конце неосвещенного коридора находился туалет для девочек.

Если бы я не проучилась девять лет в этой судожской школе, вряд ли сумела бы найти его в полутьме.

Уверенная, что в этой стороне здания никого нет, я открыла дверь и чуть не заорала в голос: из пустой, как мне думалось, туалетной комнаты на меня смотрели чьи-то блестящие глаза.

Секунда – и из дверей мне навстречу шагнул мальчик. Тот самый черноволосый старшеклассник, который помогал разносить еду за столом в библиотеке.

- Глеб? Что ты тут делаешь? – растерялась я.

Он остановился, раздвинул губы в вежливой улыбке. Я посторонилась, уступая дорогу. Мальчик обогнул меня слева и вышел. Глаза у него были пустые, словно он спал на ходу.

Вслед за ним из темноты вышла девочка. Блеснув очками и приветствовав меня такой же заторможенной улыбкой, она обошла меня справа.

- Лена?

Оглянувшись, они ничего не ответили. И так, не проронив ни слова, зашагали по коридору как две механические игрушки.

Вслед за ними из темного туалета выплыла директорша. Ярко-красный напомаженный рот шевельнулся, словно она сказала что-то, но ни одного звука я не услышала. Влажно блеснув на меня глазами из-под полуприкрытых век, директриса коротко кивнула мне и удалилась.

Я почувствовала себя странно. Нелепость интермедии и озадачила и напугала меня. Почему-то накрыло ощущение мерзости. Словно таракан, проползая мимо, щекотнул мне лицо своими ножками.

К горлу немедленно подкатил кислый комок.

Я бросилась в туалетную комнату, включив по пути свет. Блики вспыхнули на белоснежном кафеле стен. Резкий приступ рвоты скрутил меня, швырнул лицом к унитазу, заставив забыть о брезгливости. Рвота хлынула в пищевод и обожгла его, я закашлялась, выворачивая наизнанку внутренности… Когда все кончилось, я вытерла рот и огляделась. В туалете пахло какой-то сладковатой химией. На полу возле стока блестела лужица алого цвета. Стену поблизости кто-то щедро окропил багряными пятнами и брызгами. Кровь. Неужели здесь, в туалете для девочек, на этаже младших классов, кого-то били? Лупцевали, месили руками и ногами… разбивали губы и нос… выцарапывали глаза… А может?.. Я вспомнила «Кэрри» и новый приступ рвоты согнул меня пополам…

Это окончательно лишило меня сил. В библиотеку я решила не возвращаться.

Когда я вышла на крыльцо школы, на улице было уже темно. Одинокий фонарь горел в отдалении, но почти вся улица была погружена в беспросветный мрак. Помнится, Лёлечка успокаивала меня: «Если ты не видишь в темноте, то и тебя не видят. Темнота как одеяло, ты можешь в ней спрятаться». Могу. Но в темноте прячусь не только я… Мне вспомнились собаки, старик на кладбище, непонятные «сиротки» из леса…

И тут рядом со мной кто-то кашлянул. Я вздрогнула всем телом и чуть не свалилась с крыльца. Цепкая рука схватила меня под локоть, удержав от падения. Я обернулась и увидела редактора Судожского вестника Тунганова.

- Давайте я провожу вас, Дина Сергеевна.

- Спасибо.

Я взяла его под руку, и мы двинулись в сторону Школьной улицы. Тунганов держал руку на отлете, и она казалась мне сделанной из дерева. Острого, сучковатого дерева.

- Простите, что спрашиваю… Но вам еще не удалось разыскать бумаги? Те, о которых я говорил вам.

- Нет, - солгала я. – Зато мне попалась одна старинная фотография. Хотелось бы разузнать, кто на ней изображен.

- Хм. Что за фотография?

- Она у меня с собой.

- Да? Позволите взглянуть?

Мы как раз подошли к тому месту, где единственный фонарь освещал улицу и остановились под ним.

Я расстегнула сумочку и вынула фотографию. Тунганов вцепился в нее, поднеся ее почти к носу и чуть ли не обнюхивая.

- Ммм, да, любопытно, любопытно… Вы думаете, это снимок живого человека?

- В каком смысле – живого? – Странный вопрос заставил меня напрячься.

Тунганов хохотнул.

- А, нет! То есть, простите… Извините меня. Я имею в виду… Вот, взгляните сами.

Он поднял фотографию, выставляя ее на свет.

- Всмотритесь. Поднесите ближе к глазам. Видите?

Я присмотрелась к фотографии. Ничего особенного. Впрочем…

- Лицо… Руки… Кожа как будто… шероховатая. Вы об этом?

- Именно. Я допускаю, что это снимок не живой женщины, а ее портрета. Фотограф проявил мастерство. Кроме того, обратите внимание: вот тут краешек смазан. Вероятно, в этом месте рамка картины попала в кадр, и фотограф подретушировал снимок.

- Зачем?

- Чтобы была полная иллюзия обычной кабинетной съемки.

- Я не об этом. Для чего нужна полная иллюзия?

Тунганов пожал плечами.

- Этого я не знаю. Вообще, для того, чтобы делать более уверенные выводы, лучше всего отсканировать снимок в большом разрешении и рассмотреть на компьютере во всех подробностях.

- Наверно, это я смогу сделать только в Москве.

Тунганов покачалал головой.

- Дина Сергеевна! Вы как-то неоптимистично смотрите на Судожь. Прогресс давно дошел и до нас! Пойдемте со мной.

- Куда?

- В редакцию. Я сделаю все сам за пару минут.

Я взглянула на Тунганова. Лицо у редактора блестело от пота, хотя погода стояла холодная и промозглая, влажные седые волосы растрепались, вылезли из-под шапки и прилипли к влажному лбу, глаза разгорелись. Энтузиаст-краевед.

Я забрала у него фотографию. Руки Тунганова мелко подрагивали.

Все это слегка напрягло меня.

- Знаете… Я, пожалуй, в другой раз.

- Дина Сергеевна, я кажусь вам странным?

- Эдуард Николаевич…

Он коротко хохотнул.

- Вы можете мне доверять! Ваша тетя мне доверяла.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы я сказала ему правду? Что он кажется мне идиотом. К сожалению, воспитание не позволяет говорить правду малознакомым людям. Малознакомым людям полагается врать.

- Мне почти все в Судожи кажется странным, - уклончиво ответила я.

- Но все-таки… Пойдемте в редакцию!

- Вы шутите?

Я слегка отстранилась от него, но он снова придвинулся ближе и схватил меня за локоть своей деревянной рукой.

- Послушайте, доверьтесь старому опытному человеку! Вам необходимо отвлечься! Вы же все равно не сможете заснуть. Закроете глаза – и снова увидите все это: черная земля, дождь, могила…

От его тяжелого дыхания и свистящего шепота ноги у меня стали ватными, все тело обмякло. А он продолжал сверлить меня взглядом.

- Дина Сергеевна. Вам сейчас такие мысли набегут – ужас! Подумайте. Не надо вам сейчас одной быть. Идите лучше со мной.

Он взял фотографию, которую я так и не убрала в сумочку, и сунул за пазуху.

- Пойдемте!

Наверно, я бы, в конце концов, согласилась. Я ведь рохля. Зайка. Всегда и во всем всем уступаю. Но он сделал ошибку – схватил меня за руку, и потянул. Эта деревянная рука, больше напоминающая поручни в транспорте, нежели человеческую конечность, моментально привела меня в чувство.

- В другой раз, Эдуард Николаевич! Спасибо, что проводили.

Я вывернулась и почти побежала к своему дому. До него оставалось метров пятьсот. Я не оглядывалась, но мне почудилось, что Тунганов бросился за мной вслед. Однако в этот момент с другого конца улицы из-за угла выехал автомобиль. Свет фар полоснул по заборам, домам, ударил в глаза. Шумно пыхтя мотором, машина проехала мимо, и вокруг снова стало темно. Я успела добежать до крыльца, но, прежде чем открыть дверь, бросила короткий взгляд назад: к счастью, позади никого не было. Слава Богу!

Кажется, в этом с детства знакомом городе мне не на кого надеяться и некому верить. Кругом одни незнакомцы.

Глава 9. ОХОТНИК

Она никогда не замечала его. В первом классе на школьной линейке ее поставили в пару с придурковатым переростком Лехой Щербаковым. Этот баран толкнул ее - белые гольфики, белые банты и блузка, яркая клетчатая юбка, новый портфель с новенькими книгами и тетрадками, огромный букет гладиолусов полетели в грязную лужу. А Леха смеялся, глядя, как она елозит, пытаясь встать… Как черепаха, перевернутая на спину. Тяжелый портфель держал ее снизу, гладиолусы придавливали сверху… Она не плакала, но от волнения начала громко икать. Мать и училка увидели – подхватили ее из лужи и охая, и причитая, повели в школу… А он в это время мутузил Леху Щербакова. Насовал ему пенделей, разорвал куртку, но и сам получил фингал под глаз. Это был его первый подвиг ради нее. Который она, как и все последующие, не заметила.

Когда его спросили: «Почему ты подрался с Лешей?» - он угрюмо молчал и сопел, даже не пытаясь ничего объяснить. Да он и потом этого не смог бы! Когда понял – скорее, почуял печенкой-селезенкой, всем своим нутром - что отныне все его поступки будут совершаться с оглядкой на нее. Ради нее. Для нее. А она не обращала на него внимания. Но это казалось ему естественным. Он даже удивился бы, если б было иначе…

Так продолжалось все время, пока они учились в школе. Он всегда был где-то рядом. Околачивался вечерами возле ее дома. Следил, когда она гуляла с подружками. Присылал ей анонимные записки. Мечтал пригласить в кино, но дальше идеи это не заходило.

Потом, когда она уехала из города, он был твердо намерен уехать вслед за ней… Но мать тяжело заболела, а отец бухал уже не первый год. Хороший был когда-то мужик отец. Широкий, добрый, справедливый. Не надо было переходить ему на ту работу… Из-за которой поначалу все ему завидовали. Еще бы! Хлебное местечко. Думали - поднимется везунчик на бабки. А оно вон как вышло. Всего через год вместо отца – сильного, доброго, справедливого, появился в доме словно бы другой человек – нервный, обидчивый упырь. Злой и не просыхающий.

Бросить мать одну, слабую и больную на попечении взбаломошного алкоголика? Нет. Конечно, нет.

Он отложил отъезд на полгода. Сам не знал, на что надеялся. Но все же еще надеялся. Прошел год. Потом еще один. И еще. А потом он как-то вдруг осознал, что все уже кончено: у нее там сложилась какая-то другая жизнь, своя. В которую он не впишется. Не сумеет. Как не сумел этого сделать здесь. И тогда он смирился. И постарался забыть.

Но ощущение, что жизнь поставлена на паузу, и он просто ждет ее возвращения – оно не ушло. Повисло в воздухе.

И вдруг однажды он случайно узнал, что она неминуемо скоро вернется. Люди, от которых он это узнал… И в целом обстоятельства вокруг этого… Все заставляло заподозрить неладное.

Но он ничего не стал с этим делать. Не стал мешать. Никак не сопротивлялся. Он просто ждал, когда с ее появлением жизнь снова включится. И уж тогда он будет начеку. И не упустит шанс.

***

Охотник всегда чувствует добычу. Так устроено природой испокон веков: чуткий и зоркий видит цель, быстрый и сильный настигает, безжалостный получает свое. Но иногда пути хищников пересекаются, и возникает опасность для охотника самому сделаться добычей.

К ночи подморозило. Растаявший за день снег схватился льдом. Охотник понюхал воздух, и картина местности встала перед его глазами, подобно карте: слева - пряный запах молодой самки, поверх него – метки пятерых соседей. Еще месяц-другой, и наступит их время выяснять, кому из бравых бойцов она достанется. Будет большая грызня. От этой компании лучше держаться подальше. Справа – двухдневные метки матерого. Он шел той же тропой, но к югу и сытый, потому что шел один. Хорошо.

Так, это у нас что?.. Тонкая теплая струйка смешалась с чем-то приторно-сладким. Мышь? Обрадованный охотник ступил лапой на корку наста, продавил его. Острые льдистые края вонзились в голую подушечку, кольнули между когтями. Охотник поморщился, но запах мыши подстегнул голодный азарт. Он побежал, проваливаясь по колено в мокрые сугробы, стараясь не потерять след.

Но вскоре его перебил другой запах, гораздо более сильный. Удушливая вонь падали. Откуда она тут? Может, матерый, пробегавший по этой тропе два дня назад, спрятал до лучших времен свою заначку? Охотник облизнулся. Нет, слишком много мяса для одного. Запах слишком густой. И, пожалуй, для двухдневного слишком гнилостный. А на что матерому запрятывать падаль? Охотник насторожился: не тянет ли резиной или железом? Кажется, этой опасности не было. Но тревога не отступала. Вместе с запахом подгнившего мяса, терпким ароматом прошлогодней хвои и обнажившейся местами земли до него донесся резкий запах незнакомого зверя, сильный и злой.

Продвинувшись немного вперед, охотник услышал глухое ворчание, всхлипы и сопение. Тот, кого он учуял, был большой, очень крупный. Он совсем не боялся держаться наветренной стороны и то, как он нагло шумел на весь лес, походило на вызов. И тут рядом с первым существом появился запах еще одного - не сильный и не густой… Однако нос Охотника словно обожгло. Хищник дернулся и отпрянул в сторону. В запахе незнакомого зверя читалось нечто настолько уродливое и неестественное, что нервы Охотника не выдержали: он рванул через лес скачками, стараясь подальше унести ноги. И только укрывшись от непосредственной угрозы, с безопасного расстояния послал сигнал всем сородичам: к этому месту не приближайтесь! Верная гибель. Смерть.

***

- Валера… Валера… Убиться веником! У меня первый муж тоже был… Валера! Так что, Валера? Заглянешь к даме на рюмку чая, а!?

- Спасибо, нет, Тамара Леонидовна. Вы же нас в школе учили – не пить крепкие спиртные напитки. Тем более, я за рулем.

- Во, убиться веником! Ни дать, ни взять – бывший муж. Тоже все куксился… А потом, как накатит – не остановишь! На баяне даже играл. Этот… Полонез Огинского. И цыганку Сэру. Соседи его обожали. Но, правда, ментов вызывали каждый раз… Сволочи!

- Тамара Леонидовна, первый час ночи уже…

- Ага. Так что… Валера. Рюмашку, а?!

- Нет, Тамара Леонидовна. Я ж сказал. Да и вам будет уже на сегодня, хватит!

- Да?.. Хорошо. Тогда иди в сраку. Валера-холера.

- Тама-а-ара Леонидовна!

Продолжая что-то злобно клекотать себе под нос, пассажирка вынула из кошелька триста рублей, швырнула деньги на черную пластиковую торпеду Рено-Логан. Выбравшись из такси, на прощание хлопнула дверью.

Валерий Ершов посмотрел, как его бывшая учительница биологии, спотыкаясь, взбирается по ступенькам крыльца, роняет ключи, поднимает их, чертыхаясь, открывает замок… Когда дверь подъезда за ней захлопнулась, а спустя пару минут загорелся свет в квартире на первом этаже старой трехэтажки, Валера выдохнул, переведя дыхание.

Пожалуй, на сегодня хватит. Больше половины гостей, выбиравшихся с поминок в школе, пришлось развозить именно ему. И большая половина этой половины почти не держалась на ногах. Нажав кнопку, Валера открыл все четыре окна, чтобы проветрить салон от алкогольных паров. Заглушил двигатель и выключил зажигание. Надо перекурить.

Все-таки это довольно странная ситуация, когда бывшая училка, которая когда-то под хихиканье одноклассников рассказывала в школе о пестиках и тычинках, а теперь в пьяном виде предлагает тебе перепихон. И когда ты проявляешь несогласие, посылает в жопу.

Хмыкнув, Валера взглянул на окна первого этажа. Биологичка выключила свет – надо думать, угомонилась.

Машину со всех сторон обступила темень. Валера вылез из машины, прошелся, разминаясь… В воздухе пахло арбузом. Так всегда пахнет перед наступлением весны. Он остановился в десятке шагов от своего Рено, вынул из мятой пачки последнюю сигарету и закурил, отплевывая табачные крошки.

Глотая дым, он старался ни о чем не думать. Глаза расслабились, и мысли в успокоенной голове поплыли, словно пёстрые рифовые рыбки…

Волчий вой донесся издалека – голодный, встревоженный. Сразу вслед за ним послышался вопль. Резкий и громкий, отчаянный. И тут же все стихло.

Отшвырнув сигарету в сугроб, Валера напряженно вслушался. Что это было? И где? От ватной тишины, забившейся в уши, кровь застучала в висках. Где-то хрустнула ветка. Заплакал ребенок. Да ну, нет! Какой ребенок? Это наверняка коты. Дерутся, сходят с ума, зверюги. А может и вовсе – все почудилось?

Пару минут он ждал, замерев - сканировал тишину и темноту всеми органами чувства… Но нет - нигде, ничего.

Тогда он сел в машину, завел двигатель, включил ближний свет фар, развернулся и потихоньку покатил восвояси. Хватит на сегодня. В самом деле – хватит…

Он включил радио, но из-за влажности оно работало сегодня хуже, чем обычно – из всего FM диапазона без помех звучал только шансон, а Валера терпеть не мог приблатненную ресторанную лирику. Прослушав шепелявую версию «Дыма над водой», которую транслировали откуда-то из Ярославля, он вырубил приемник. Скользнув взглядом по левому окошку, вдруг заметил скачущее меж деревьев пятно света.

Кто-то бежал вдалеке, сжимая в руке фонарик. Валера притормозил, открыл водительское окно. Слева от дороги возвышался лес. Между невысокими елками чернели кресты, железные оградки… Кладбище.

Огонек, мечущийся среди могил, внезапно куда-то пропал, но спустя мгновение вновь появился: судя по всему, бежавший споткнулся или упал, но потом сумел подняться на ноги.

- Помо…гите! …гите!

Голос, просивший о помощи, был слаб. Человек задыхался.

Легкий холодок проскочил по вмиг вспотевшей спине Валеры. Не дать ли лучше по газам? Но он уже выскочил из машины и ноги сами понесли его навстречу задыхающемуся голосу в темноту.

- Помогите… Про…шу!

Затрещал валежник, еловые ветки качнулись вперед и человек вывалился прямо на дорогу, на проезжую часть - рухнул темным кулем под ноги таксисту.

Фонарик выпал из руки бежавшего и откатился в сторону. Валера подобрал его и направил луч на того, кто просил о помощи.

Короткое пальто, перепачканное в грязи, огромные, расширенные до предела глаза с черными радужками, мокрая седая шевелюра, бледный трясущийся рот и подбородок, залитый кровью…

- Эдуард Николаевич?!

- Да, да… Пожалуйста, помогите мне, - редактор «Судожского вестника» Тунганов схватил Валеру за руку, но рука соскользнула. – Помогите!

Из глаз Тунгунова покатились слезы.

Ошарашенный Валера одним рывком вскинул щуплого редактора на плечо и понес в машину.

- Сейчас, сейчас. Потерпите. В больничку, да? В приемную… Скорую! - бормотнул он, скинув на заднее сиденье Рено впавшего в полуобморочное состояние старика. Шея Тунганова жалко мотнулась, словно висела на ниточках. В салоне автомобиля загорелась верхняя лампочка. При ярком свете стало заметно, что не только волосы и подбородок, но и шея, и руки пострадавшего щедро залиты кровью и запачканы землей. Руки черные и ногти черные, обломанные. Словно он рылся ими в земле.

- Не…ад..не..ад… - простонал редактор.

- Что-что?! – кривя от жалости лицо, встревоженный Валерий Ершов нагнулся поближе, чтоб расслышать, что пытается сказать раненый. От редактора смятенно и муторно пахнуло псиной и мокрой землей.

- Нет. Нельзя в больницу, – неожиданно ясно выговорил потерпевший и твердо посмотрел в глаза Валере. – Нельзя. Не надо, - попросил он.

- Нельзя. Не надо, - повторил Валера. Закрыл дверцу со стороны пассажира, сел на свое место и выжал сцепление…

- Так, значит, домой едем?

- Едем, - прошелестел Тунганов. В черных глазах забегали тени. – Домой.

Глава 10. ПИСЬМО

КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ

ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТ НИКТО ИДЕТ

КТО… ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТ

ИДЕТ НИ КТО ИДЕТ НИКТО КТО

КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТ НИКТО ИДЕТ

КТОИДЕТ ПОПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЛЕСТНИЦЕ НИКТО ИДЕТ

ИДЕТ НИКТО КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕИДЕТ НИКТОКТО ИДЕТПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТНИКТО КТО

ИДЕТ НИКТО ИДЕТ НИКТО ИДЕТ НИКТО ПО ЛЕСТНИЦЕ НИКТО НЕ ИДЕТ ПО

КТОИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТ НИКТО КТО ИДЕТ

ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ ИДЕТ НИКТО НЕ КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ

ИДЕТ НИКТО ПО ПУСТОЛЕСТНИЦЕ КТО

ИДЕТ ПО ПУСТОЙ

ЛЕСТНИЦЕ

КТО ИДЕТ

НИКТО

Не

Зов. Шепот в темноте.

Он подступал и отступал, подобно приливу и отливу. Слова то звучали совершенно ясно, то сливались в чуть различимый шорох. Иногда же мне казалось, что это и не слова, и не ГОЛОС произносит их, а это кровь шумит в ушах, моя собственная кровь…

«КТО… ИДЕТ… ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ?.. ИДЕТ НИКТО…»

Вздрогнув, я очнулась. Вытерла мокрое лицо, откинула скомканные простыни. Шепот. Зов… Наверно, измучившись бессонницей, я все-таки заснула. Только не поняла – когда.

Я встала, вышла в кухню, открыла кран и немного постояла, слушая, как вода стекает в раковину. Сердце колотилось, угловато толкаясь под ребра. «Мокрый Ванька», опустив почернелые листья, печальным призраком торчал на страже у окна. Я налила воды в стакан и выпила половину, другую - вылила в кастрюлю «Ваньки». Нет надежды, что бальзамин когда-нибудь оживет, но мне показалось: он ждет, чтобы я поделилась с ним, раз уж мы разделяем общее горе – потерю Лёлечки.

Возвращаться обратно в постель не хотелось. Может, позвонить кому-нибудь? Но кому? Дэну?.. Нет. Вике? Я взглянула на часы: ходики сдвинули стрелки, показывая десять минут третьего. Не лучшее время, чтобы звонить лучшей подруге.

Я вернулась в комнату, вытащила папку с мраморными крышками и, забравшись с ногами на диван, раскрыла ее, разложив перед собой.

И начала читать бумаги, вынимая их в том порядке – а, вернее, беспорядке, - в каком собрала в предыдущий раз. Не знаю, что может дать такое чтение наугад, но, если честно, я все равно сейчас не в состоянии всерьез заниматься разборкой архива. Мне просто надо чем-то заняться, отвлечь мысли, от которых больно дышать.

Отложив листок, который начинался словами: «Господский дом имения Паниных стоял высоко на холме…» - его я уже читала; я взяла следующий, написанный малоразборчивым дрожащим почерком на аккуратно разлинееных пожелтелых листах.

«Много раз брался я за описание событий, произошедших зимою 1830 года, полагая, что сделать это необходимо ради спокойствия совести моей и потомству нашему в назидание. Однако дела службы то и дело отвлекали и удерживали меня от сего полезного начинания.

Но после смерти моей дорогой супруги во исполнение обещанного ей тянуть долее не могу, и ныне попытаюсь неискусным пером своим изложить события так, как они запомнились. Подспорьем же памяти моей послужат документы и письма, попавшие в мое распоряжение в страстную неделю весной 1830 года, когда я особым поручением губернатора отправлен был в Старицкий уезд для расследования беспорядков, слух о которых всполошил общество наше, обывателей и, пуще того - чиновников. Самые жуткие и фантастические сплетни ходили у нас о возмутительных и безобразных поступках, сопровождавших своеволие и бунт… И многое было такого, чему просвещенный человек 19 столетия не в силах был и поверить.

Проводя следствие, стремился я к беспристрастности, дабы безошибочно выявить и примерно наказать зачинщиков. Но не всему сумел сыскать объяснение из того, что довелось увидеть и услышать. И были моменты, когда рассудок мой подвергался тяжкому испытанию, ибо не все… Не к чести мне послужило это несча… когда все закончилось, был от…»

Последние фразы на странице были густо зачеркнуты, я не смогла их толком разобрать, и, отложив бумагу в сторону, взяла следующую. Я сразу узнала цвет чернил и витиеватый почерк с завитушками. Это было продолжение рассказа об имении Паниных.

«Справа и слева сад окружали смородиновые кусты и густой малинник, зарастающий с мая по июль лохматой жгучей крапивой, надежно оберегающей созревающие ягоды от набегов прожорливых сорванцов. Старая райская яблоня, раскинувшая ветви под самыми окнами на заднем дворе, радовала глаз обитателей дома дважды в год: в пору цветения, когда окутывалась густым ароматным розовым облаком и томное бомотание пчел доносилось из ее кроны, полное неги и наслаждения, и еще раз – когда созревал на ней обильный урожай, и яркие красные глянцевитые яблочки, словно игрушечные, проступали среди зеленой еще листвы.

Зимой 1797 года в этот дом на холме доверенный слуга доставил из Москвы пятилетнюю девочку. Ее вынули из холодного возка закутанной до бровей платками и шалями, внесли в дом на руках и поставили в зале отогреваться у разожженного камина.

Девятилетний мальчик, выбежав с радостными криками из детской навстречу гостям, наблюдал, как руки няни осторожно разворачивают одежку за одежкой - словно это был кулек с конфетами или рождественский сюрприз, вынутый из-под елки. Девочку выпростали из шубы, и она стояла, насупившись, освещаемая огнем.

- Здравствуй, Лизонька. Познакомься со своим братцем, Алешей! – сказал высокий мужчина в военном мундире. – Алеша, подойди к сестре.

Мальчик, сияя глазами, порывисто шагнул вперед, желая обнять обретенную сестренку, но девочка отступила и заревела в голос. Алеша удивленно обернулся к отцу и помотал головой: мол, я не виноват, я ничего такого не сделал!

- Оставь, Алеша, – откликнулся слегка огорченный хозяин дома. - Не пугай Лизоньку. Она теперь будет жить у нас и постепенно привыкнет.

Этот военный был Петр Александрович Еланин, секунд-майор в отставке, дядя маленькой Елизаветы Вольской, дочери его двоюродного брата, друга и боевого товарища Федора Евграфовича Вольского.

Вместе они начинали военную службу, но закончили в разное время: Федор Евграфович уволился из 2-го эскадрона Выборгского кирасирского полка в чине полковника в 1792 году, когда Царство Польское присоединили к России, и остался жить в новых землях империи. А Петр Александрович вышел в отставку по ранению сразу после победоносного для России Рымникского сражения. За год до того у него, наконец, родился долгожданный сын (пятый его ребенок), и он решил всецело посвятить себя заботам о благополучии семьи и воспитанию наследника.

Некоторое время родственники ничего не знали о судьбе Федора Евграфовича. Только то, что женился он на необычайно красивой и родовитой девушке из числа местной аристократии.

Доходили впоследствии невнятные слухи о том, что молодая жена оказалась очень слабого здоровья. Родив Федору Евграфовичу двоих детей, несчастная тяжело заболела, и полковник Вольский потратил много времени, средств и усилий, пытаясь ее вылечить, для чего вывез все семейство в Швейцарию.

Именно там и случилась трагедия. Федор Евграфович и его жена, с которою не прожили они вместе и четырех лет, в одночасье погибли, катаясь в санях по замерзшему Боденскому озеру. Лед оказался тонким, сани проломили полынью и Вольские утонули.

Смерть их произвела ужасное впечатление на всех. В особенности потому, что отец жены, диковатый и грубый полуполяк-полувенгр, неожиданно объявил Федора Евграфовича повинным в случившемся несчастии. Якобы Вольский, то и дело ссорившийся последнее время с женой, так желал ее смерти, что, будучи в ярости, нарочно погубил и ее, и себя.

Столь облыжное обвинение покойника в убийстве в обществе сочли непристойной выходкой, и если это не привело к скандалу и кровопролитию, так только благодаря невероятной доброте Евдокии Андреевны Еланиной (в девичестве Паниной), жены Петра Александровича.

Она одна проявила снисходительность к старику, ибо увидела в его чудовищном поступке признак душевного и умственного нездоровья человека глубоко несчастного, сломленного горем. И ей удалось…»

Я взяла следующий лист, написанный тем же почерком, и обнаружила, что повествование в нем перескочило на другую тему: очевидно, один лист куда-то пропал.

«…С пяти лет Елизавету Федоровну воспитывали в семье дяди. Кузен Алеша сделался со временем лучшим другом маленькой Лизы, верным ее товарищем во всех играх и шалостях, а его мама, строгая, но не слишком усердствующая по части воспитания детей Евдокия Андреевна, хоть и не заменила девочке родной матери, (чему причиною стал, скорее, характер самой маленькой падчерицы, нежели ее мачехи) но и не обижала сироту, никогда не досаждая ей излишними придирками. Что касается дяди, то этот чадолюбивый и добрый человек души в Лизоньке не чаял и смотрел на нее совершенно как на родную дочь. Благодаря чему Лиза довольно быстро перестала сторониться всех, привыкла к своему положению и очень полюбила свой новый дом, свое родовое гнездо. И ничего лучшего не желала, как только никогда не покидать его тихих стен, полей и холмов, рощей и лесных тропинок.

В 16 лет Алексей поступил в университет, и в ту зиму Лиза навещала его в Петербурге вместе с родителями. Она провела несколько месяцев у родных, танцуя на балах и посещая светские рауты. Но шумная столица пугала и утомляла молодую дикарку, привыкшую к скромной сельской жизни. Она чувствовала себя чужой среди чопорной петербургской знати и не понимала ни жеманных разговоров девушек, ни острых шуток молодежи… Ее совсем не занимали те вещи, которые близко трогали их. Она была учтива, тиха, нравилась в обществе, но блестящие молодые люди не вызывали у нее никакого интереса. И разве что в компании своей троюродной кузины, милой молодой дамы, недавно вышедшей замуж, сумела оценить прелесть светского общения…

Однако, когда дядя сообщил, что намерен, ради экономии средств вернуться в имение вместе с тетушкой, Лиза решила, что непременно вернется вместе с ними домой. Хотя кузина предлагала провести зиму у нее – Лизе была невыносима мысль о том, чтобы оставаться в Петербурге.

Она была счастлива вновь оказаться в доме на холме, стынущем посреди белых, заснеженных полей. В имении она читала, гуляла, иногда писала письма к своей подруге. И не скучала ничуть, вздыхая только о своем Алеше.

Впрочем, он писал, что намерен приехать на зимние вакации. Все в доме ждали его с нетерпением, поскольку…».

Последующие строчки до самого конца страницы были густо зачеркнуты, прямо-таки замалеваны. Зато на полях другими чернилами и уже совершенно бисерным почерком кто-то добавил пространные комментарии, судя по всему - цитаты из неуказанного источника.

С трудом, но мне удалось разобрать эти пометки. Однако, к чему они тут, я так и не поняла. Это были очень странные записи.

«Слово «стригой» происходит от латинского «strix». К римлянам оно перешло от греков, у которых являлось поначалу всего-навсего обозначением хищной ночной птицы – совы.

История стригоев берет начало в латинском Пафосе. Ни одна юная девушка этого города не могла выйти замуж, не пожертвовав своей невинности древней богине плодородия – Афродите. Дочь царя Полифонта, по какой-то причине питавшая отвращение к этому обряду, отказалась исполнять его и попыталась сбежать. За этот проступок жрицы храма прокляли город, царя и его народ. После чего, во искупление проклятия, девицу Полифонту принародно отдали на растерзание медведю.

В греческой легенде об этих событиях повествуется так: дева Полифонта, страшившаяся любви, отвергла покровительство Афродиты, возжелав служить девственной Артемиде. В отместку за предательство Афродита наслала безумие на Полифонту, та воспылала страстью к медведю и родила от него двоих сыновей – Агрия и Орея. Эти получудовища-полулюди были столь ужасны, что их возненавидели и люди, и боги. И тогда Арес, прадед Полифонты, обратил всех троих в ночных птиц – предвестниц несчастья.

С тех пор известно о стригоях не многое. Бывают они как живыми (так называемые стригои vii), так и мертвыми (стригои morti).

Румынские, венгерские, западно-славянские поверья считают, что ребенок-стригой может родиться у родителей-вампиров (рус. УПЫРЬ; укр. УПИРЬ; др.-рус. УПИРЬ, болг. ВЪПИРЪ, ВАМПИР, чеш. и словац. UPIR, польск. UPIOR; этимология неясна. УПЫРЬ – то же, что вампир, ведьмак, вурдалак, гуль, кровосос, летучий пес, нетопырь… В славянской мифологии УПЫРЬ - мертвец, нападающий на людей и животных. Согласно древнерусским поучениям против язычников, они клали требу (приношения) У. и берегиням до того, как стали поклоняться Перуну. У. становится после смерти человек, рождённый от нечистой силы или испорченный ею, умерший, через гроб которого перескочила чёрная кошка (чёрт), чаще - нечистый («заложный») покойник, самоубийца, умерший неестественной смертью, особенно колдун. По ночам У. встаёт из могилы и в облике налитого кровью мертвеца убивает людей и животных, реже высасывает кровь, после чего жертва погибает и сама может стать У.; известны поверья о целых селениях У. Упырь всегда зол. Лекарством от укушения упыря служит земля, взятая из его могилы). Стригой может родиться и у обычной женщины, но забеременевшей вне брака или порченой УПЫРЕМ.

Ребенка-стригоя легко отличить по некоторым физическими отклонениями, с которыми такие дети рождаются. С возрастом стригои обнаруживают исключительные дарования, позволяющие им становиться сильнейшими колдунами и ведьмами.

Вопреки распространенным заблуждениям стригои morti не отличаются ни красотой, ни особой безобразностью. Они не худы и не бледны – напротив. Как правило, они полнощеки, румяны, рыжеволосы и голубоглазы.

Мертвый стригой совсем не походит на разлагающийся труп, но все же и с живым его спутать нельзя. Разве только он не затуманит мозг жертвы, придав себе облик какого-либо иного существа. За умение искусно перевоплощаться стригоев часто путают с оборотнями — прикуличами, вовкулаками и волкодлаками, волками-оборотнями.

Помимо прочего, стригои vii могут поддерживать спиритическую связь со стригоями morti, управлять ими и руководить. Сами стригои vii крови не пьют. Лишь после смерти человек, рожденный стригоем, поднимается из могилы и начинает досаждать живым, в первую очередь – своим близким.

При этом он не обязательно проявляет злонамеренность: гораздо чаще живой мертвец, возвращаясь в родной дом, продолжает вести привычное существование, занимаясь теми же делами, что выполнял прежде. Он так же общается с родными и может даже не осознавать, что умер. Различие состоит лишь в том, что время от времени ему все же приходится идти на кладбище и отдыхать некоторое время в могиле.

Наиболее распространенный случай – когда мать-стригойка возвращается к покинутым детям...»

Я закончила читать и замерла, напряженно вслушиваясь. Размеренно и привычно постукивали ходики в кухне. Все было тихо кругом. Но даже эта тишина не могла сейчас меня успокоить. Внутри росла тревога.

Всякая семейная хроника в чем-то подобна сказке - о том, что было или не было давным-давно, в незапамятные времена - до твоего рождения…

Хорошо, если в своей сказке ты обнаружишь Золушку или Белоснежку. Или Дюймовочку… Какую-нибудь лилипутку, выступавшую в уездном цирке. Ну или пусть даже лягушку!.. За большие деньги женившую на себе принца. Но если твоим предком окажется Синяя Борода? Или людоед?

Я вздрогнула. Ледяные мурашки забегали по спине. Зря я во все это лезу, наверняка зря.

Но упрямство – кажется, наша фамильная черта – всецело завладело мною. Я отложила в сторону прочитанное - желтая бумага, пахнущая пылью, хрустнула у меня в руках – и вытянула из стопки следующий лист.

На этот раз мне попалось нечто совсем недавнее - два современных тетрадных листка в клеточку, исписанные шариковой ручкой.

И почерк мне был отлично знаком: это писала Лёлечка.

Писала своему троюродному брату, единственному родственнику, оставшемуся у нас после гибели моих родителей – Владимиру Алексеевичу Вольскому. Насколько мне известно, он был старше Лёлечки и скончался от инфаркта пять лет назад. Семьи у него не было.

Вверху справа стояла дата: 23 марта 2009.

«Дорогой Володя! – наверное, Лёлечка волновалась, когда это писала. Обычно ровные и аккуратные строчки ее письма здесь размашисто ширились, наползая на поля и друг на друга. –

Месяц назад, почти в самую годовщину гибели Ани и Сережи, мне, наконец, удалось заглянуть в их следственное дело. Наши с тобой самые худшие опасения подтвердились: я обнаружила протокол осмотра тел, подписанный районным патологоанатомом Меркуловым В.С. В этом протоколе нет ничего особенного – типичное, я думаю, описание ДТП. И, если бы в момент, когда я читала его, перед моими глазами не стояли бы лица Анечки и Сергея... Но я, конечно, читала так, что у меня глаза слезились от напряжения! И не напрасно! Я обнаружила, что имя эксперта, составившего этого протокол, затерто! Фамилия Меркулова вписана прямо поверх другого имени. Более того: внизу, там, куда, как правило, эксперты выносят свои особые замечания, вымараны целых две строчки! Просто закрашены специальным корректирующим составом. Протокол осмотра подделан! Мой разговор с Федей Ершовым это подтвердил. Федя был пьян, и, видимо, только поэтому мне удалось добиться от него сведений, которые ему запретили разглашать. Не буду писать все подробности, но суть в том, что я сумела поговорить с человеком, который на самом деле проводил экспертизу.

Он сказал, что тела в машине сильно обгорели, и все-таки следы укусов были очевидны. Аня с Сережей погибли не от того, что попали в аварию. Они умерли от Судожского проклятия! Оно вернулось, Володя! Наша девочка в большой опасности и с каждым днем угроза растет. Прошу тебя: подними все возможные связи, нажми на все рычаги, какие только сможешь – мы обязаны увезти ее подальше от здешних мест и сделать все возможное, чтобы Дина никогда не появлялась больше в Судожи, иначе даже не представляю, чем это может для всех нас закончиться. Если ты ничего не предпримешь – я тебя возненавижу, говорю это прямо! Жду срочных известий. Обнимаю. Твоя Лёля».

Сказать, что это письмо меня ошеломило – значит, ничего не сказать. Оно сбило меня с ног, проглотило, прожевало - изничтожило!

Моя семья. Что я вообще о ней знаю?!..

Оглушенная и раздавленная, я впала в ступор и просидела так, пытаясь привести в порядок растрепанные мысли и чувства, до рассвета.

А в девять часов утра мне позвонил Тунганов Эдуард Николаевич и объявил, что знает, что за женщина изображена на той фотографии, которую он у меня «вчера случайно украл».

- Я очень виноват и прошу у вас прощения, Дина Сергеевна. Я ведь был несколько, знаете ли… эээ… подшофе. И чрезвычайно, конечно, расстроен. Надеюсь, вы меня извините? - стеснительно промямлил он. И добавил очень серьезным тоном:

– Пожалуйста, приходите сегодня в редакцию. Я предоставлю вам всю информацию, которую мне удалось раздобыть. Это чрезвычайно интересно, вы не пожалеете.

Глава 11. ПАРАНОРМАЛЬНЫЕ ЯВЛЕНИЯ

В дверь позвонили, когда я собиралась выходить и, уже одетая, стояла в прихожей. Заглянув в дверной глазок, я увидела двоих мужчин. Долговязую фигуру одного из них узнала сразу.

- Здравствуйте, Игорь Ефремович! – сказала я, открыв дверь.

– Здравствуй, Дина, - доктор Киржач шагнул в прихожую. - Прости, не смог быть на похоронах. Дежурство… Очень сложные роды…

- Да, я понимаю…

- Как ты?

- Ничего. Спасибо.

- Держись, девочка. Все перемелется…

Киржач мягко потрепал меня по плечу. Хороший человек доктор. В детстве, помню, отчитывал меня за то, что ныряю с обрыва в Княжку… («Ведь тут на дне черт знает что может быть! Раскроишь себе голову – я тебе ее зашивать не стану!»). Лечил мои бесконечные ангины… Лёлечку он знал всю жизнь, и дружил и с ней, и с мамой. Если и есть в Судожи человек, которому я могла бы довериться – так, пожалуй, только ему.

Но… ведь он доктор. Человек науки. Прагматик. Рассказать ему о стригоях? О том, что Лёлечка мне звонила уже после своей смерти, как это получается из моих выводов? А если верить тому ее письму к брату, которое я нашла, она вовсе не хотела, чтобы я приезжала – даже наоборот: все делала для того, чтобы я больше никогда не появлялась в Судожи… Так что мне - обсудить с доктором паранормальные явления?

Ну, выпишет он мне успокоительные с транквилизаторами… А дальше что? Если буду продолжать в том же духе…

Размышляя, я не отводила взгляда от Киржача. Он расценил это по-своему.

- Извини, конечно, что счел возможным… Но вот… гостя тебе привел, - сказал Киржач. – Мой старинный приятель. Ты ведь знаешь, что я – охотник? Есть у меня такая страстишка... Вот мы вместе охотимся. Познакомься! Генрих Францевич…

- Маркевич. Маркевич Генрих Францевич! – сказал незнакомец.

Я протянула руку, и мужчина осторожно пожал ее. Его ладонь была сухая, холодная, пальцы мелко подрагивали. Лысая голова Маркевича казалась обтянута не своей кожей: на щеках, на лбу, на висках все лишнее съежилось, собралось в мелкие морщины и складочки. Издали все это напоминало дынную корку.

- Позвольте прежде всего выразить вам свои соболезнования, Дина Сергеевна...

Умные карие глаза Маркевича смотрели печально. При первом взгляде я почему-то решила, что этот человек - иностранец. Хотя, что именно специфически иностранного было в нем, я, наверное, не смогла бы объяснить: так… ощущение.

– Мне чрезвычайно жаль, что приходится в таких обстоятельствах…

Я слушала его и не могла понять - говорит ли он с акцентом или это легкий, свойственный ему дефект речи? По-русски он говорил правильно, но все же слух улавливал какую-то странность в том, как он произносил слова.

- Да, да, - кивнула я, давая понять, что предисловия лучше пропустить. Ведь не ради сочувствий он пришел сюда. – Вы что-то хотели?

- У меня к вам предложение. Понимаю, что сейчас не самое подходящее время… И если бы была другая возможность… Поверьте, я был бы рад соблюсти…

- Пожалуйста, говорите прямо! - не выдержала я. – Надеюсь, вы не замуж меня позвать решили?

Киржач хохотнул, но тут же заткнулся. А Маркевич, похоже, шутки не понял: вытаращился на меня и, запинаясь, сказал:

- Э-эээ… Не совсем так... Точнее, совсем не так. Суть в ином. Я намерен купить у вас дом. Этот дом. Вы наследница.

Почему-то я растерялась. Не знаю, чего я ждала, но мысль о продаже нашего с Лёлечкой дома не приходила мне в голову. В конце концов, я ведь еще не хозяйка здесь.

- Насколько я слышала, для вступления в наследство требуется не меньше полугода, - я оглянулась на доктора.

Тот пожал плечами.

- Да. Но, в принципе… Если договориться…

- У меня фирма. Очень хорошие юристы. Есть возможность осуществить все гораздо быстрее, - сказал Маркевич. – Насколько я понимаю, вы ведь все равно не собираетесь здесь жить?

- А вы собираетесь?!

Маркевич заморгал, подняв брови.

- Я? Да. Иногда.

- Ему хотелось что-то вроде охотничьего домика, - пояснил доктор.

- Да. Когда приезжаю сюда…

- Что, так часто приезжаете?

- Вообще я здесь впервые. Но мне полюбились эти места.

- Вам было бы гораздо проще купить что-то другое. Другой дом.

- Нет, мне хотелось бы именно ваш.

- Почему?

- Он мне нравится, - заявил Маркевич жестким тоном дельца. Сказал как отрезал. Но в маленьких карих глазах промелькнула искорка смятения, даже паники. Это выглядело и странно, и нелепо. Но мне почему-то стало жалко его.

- Простите, Генрих… эээ…

- Францевич.

- Генрих Францевич. Я пока не готова... Мне надо подумать.

- Хорошо. Подумайте. На всякий случай, вот мои контакты! – Он вынул из бумажника визитку, протянул мне, вежливо кивнул и вышел.

Киржач взглянул на меня.

- Почему бы тебе и вправду не продать дом, Дина? – Он снял шапку и почесал затылок. – На кой оно тебе сдалось, наше захолустье? Да и дом… Рухлядь, сама знаешь. Маркевич мужик не бедный, он хоть деньги нормальные заплатит. А кто еще его купит тут? Подумай.

- Я подумаю.

- Нет, Дин, серьезно. Деньги всегда нужны. Старый дом, если его не чинить… Без присмотра-то развалится! Вложения нужны. Не малые. Я так считаю, это большая удача, что Маркевичу загорелось именно твой дом купить.

- Он еще не мой.

- Будет твой. Какая разница?..

- А кстати – почему загорелось? Почему именно мой?

- Откуда ж мне знать? Да и не важно это, по-моему. Важно, что деньги хорошие заплатит человек!

- Хорошо, я подумаю.

- Да нет, серьезно, Дин!

- Я серьезно подумаю.

Доктор грустно взглянул на меня.

- Ну, честно. Обещаю! – сказала я.

- Ладно. Будь здорова, - сказал Киржач. - Извини еще раз. Я хотел как лучше.

Он надел шапку и вышел.

- Спасибо, Игорь Ефремович! До свидания! – крикнула я ему вслед.

Но, когда он ушел, расстроилась и рассердилась: зачем он привел ко мне этого типа? Конечно, он верил, что делает как лучше. Но ведь мне теперь придется голову ломать!

А она у меня и так кругом. От обилия непонятной информации.

Ох и влипла ты, Дина Сергеевна! Как муха в паутине, запуталась в этой Судожи. И никаких просветов впереди. Напротив - чем дальше, тем гуще тьма.

Я взглянула на визитку, оставленную приятелем Киржача: она выглядела дорого. Серебристая дизайнерская бумага, шелкография. Имя владельца написано по-русски – Генрих Францевич Маркевич. Два телефона и скайп. Больше ничего. С другой стороны – надпись: «AETERNITAS LTD», адрес в Москве и в Гамбурге. Вероятно, это и есть его всемогущая фирма со всемогущими юристами… Мда.

А может, прав Киржач? Взять да разрубить махом все узлы - продать дом Маркевичу, архив сгрузить энтузиасту местечковой истории Тунганову…

Навсегда выбить из своей жизни вековую пыль, это скопище нелепых секретов и грязных тайн (все тайны грязные, в этом можно не сомневаться!). И скрыться. Покинуть Судожь, пока скелеты не полезли из всех шкафов…

Права была Вика – действительно, не Судожь, а Сужоть какая-то…

Но я прекрасно знала, что никуда не уеду. Не отступлю.

Теперь уж, сколько бы ни было в этом деле скелетов и трупов – пусть предстанут передо мной все, а там посмотрим, что с ними делать. Но притворяться, что их нет, я не стану. Это было бы предательством.

Я должна понять, что произошло. Я должна во всем разобраться.

Вопросов у меня накопилось множество. Но чтобы ответить хоть на один из них, надо собрать побольше информации.

Начну с Тунганова, решила я.

Редактор «Судожского вестника» давно меня ждет… А вдруг все дело в драгоценном кладе? Неожиданная мысль, но почему бы и нет?

Подбадривая себя таким образом, я отправилась на встречу в редакцию.

***

Поезд тронулся. Купе оставалось пустым. Отлично! Целое купе для комфортабельного путешествия в одиночестве. Ден не успел как следует порадоваться этой мысли: дверь с грохотом распахнулась и на пороге возник рыжий бородатый детина необъятных размеров, обвешанный со всех сторон сумками, кофрами, чехлами с оборудованием. Он походил на викинга, вернувшегося из грабительского набега на магазин электроники.

- Хаюшки, - застенчиво сказал викинг. – Меня зовут Петя. Краснов.

Наши места 23, 24 и 25. Это ведь тут, я не ошибаюсь?

- Не ошибаетесь, - весело подтвердил Ден. – А в каком смысле – «наши»? Вас много?

- Трое, - сказал викинг Петя. - Если Ритка не нажрется опять и не притащит с собой каких-нибудь озабоченных хмырей. Тогда уж не знаю…

Он вошел в купе и принялся распределять принесенное барахло по полкам, крючочкам и шкафчикам - деловито, как белочка, запасающая на зиму. Закончив хлопоты, он повернулся к Дену и протянул могучую лапу:

- Так что, будем знакомы? Вы до куда едете?

- Будем. Денис. До Судожи.

- Да ну?! – обрадовался викинг. – Правда?

- Стопудов, - подтвердил Ден.

- Здорово. А что у вас там, в этой Судожи? Родина? Старушка мама? Друзья детства… имеются?

- Нет. У меня там невеста. Сбежала… Вот, хочу ее вернуть.

- Хм. От меня жена сбежала.

- И что? Тоже… возвращать едете?

- А? Не! Пусть бегает. Это давно было... Послушайте, Денис. В этой вот Судожи… Как там вообще, в целом?

- Да я там ни разу не был. Невеста оттуда.

- Ага. Невеста. Она, значит, оттуда… И потом, значит, опять туда?.. Ага.

- А что вас там, собственно, интересует? – полюбопытствовал Ден. Викинг Петя заметно погрустнел.

- Меня там, собственно, ничего не интересует. Но Андрюха Спиридонов получил письмо… Андрюха – это наш режиссер. Передача по ТВ-6 – «Неочевидное, но вероятное». Про паранормальные явления. Смотрели?

- Ни разу. Как-то не попадалось…

- Еще бы. Нас в прайм-тайм не показывают. По ночам, в основном. Да и то – раз в неделю. Но Андрюха говорит – и то хорошо. Если отснимем реально бомбический материал – может, и в новостях по первому пойдем… Главное – нарыть что-то стоящее.

- И?..

- Вот в Судожи вроде как и нарыли.

- Да ну? – удивился Денис. - А что именно нарыли-то?

Викинг огорченно вздохнул.

- Вот это-то и непонятно. Письмо пришло от какого-то мужика. А из администрации – сколько наши редакторы ни названивали, никто ничего толком ответить не захотел. Факты подтверждают, а интерпретировать… боятся. По крайней мере, по телефону. Ответственности не хотят.

- А что за факты? – осторожно поинтересовался Денис.

- Обитают будто бы в тамошнем заповеднике какие-то зверюшки – не зверюшки… Сущности какие-то. В письме их «сиротками» называли. Вроде злыдней, нечисти из русских сказок. Вот якобы там они обитают, и какой-то мужик их даже чуть ли не разводит у себя вместо кроликов. А они на людей нападают, на зверье. Кровь пьют… Насмерть загрызают…

- И Андрюха ваш в это верит? – с сомнением спросил Денис.

Викинг усмехнулся.

- Андрюха во все верит. Что поможет ему рейтинг передачи поднять. Но эта Кукис, зараза…

- Кукис? А это кто? Тоже нечисть?

Викинг уставился на Дениса, выпучив глаза.

- Это ты так пошутил, что ли? Или правда не знаешь, кто такая Ритка Кукис?

- А! Так Кукис – это Ритка!..

- Конечно, Ритка. Ритка Кукис. Зараза и гнида. Звезда, чтоб ее! Капризная, как сто чертей. Пьет как лошадь. И курит, задница. Лицо нашей передачи, - задетая тема больно ранила викинга – он мрачнел прямо на глазах. – У нее со Спиридоновым был роман, потом он за измены ее выгнал, а теперь наши продюсеры ее нам навязали: дескать, популярная фигура не помешает. Красивая беззащитная девушка в кадре лучше смотрится, чем очкарик Спиридонов. Вызывает чувства. Вот она теперь и вызывает чувства: треплет нервы Спиридонову. Назло. Из мести. Зашибает чуть не каждый день. А на пьяную на нее мужики - как мухи на это самое… Спиридонов и бесится, по стенкам бегает.

- Весело у вас, - качая головой, посочувствовал Денис.

- Не то слово, - мрачно сказал викинг Петя. – Не поверишь: так я от них устал от обоих… Сам готов кого угодно загрызть. Ритка в вагоне-ресторане уже наверняка поддать успела. А Спиридонов от нее мужиков отгонять будет… Сейчас сам все увидишь.

И действительно - как в воду глядел. Спустя пару минут в коридоре вагона послышались шум, грохот и вопли, заглушавшие стук колес. Вопили трое: двое мужчин и девушка.

- Марго, уймись! Если ты не прекратишь, я вызову милицию!

- Ритуля, брось ты этого очкастого!

- Спиридонов, отстань! У меня все нормально.

- Пол-литра водки за полчаса – это разве нормально?!

- Это пара-нормально!.. Отстань, Спиридонов, иди в жопу!

- Мужик, ну че ты? Дама сказала ясно! Желание дамы – закон!

- Отпустите меня!!! Я вам морду набью! Проводник! Вызовите милицию!

- И вот так каждый раз, - вздохнул Петя Краснов. – Сколько они из меня крови повыпили своими скандалами – уму непостижимо! Ну, придется идти.

- Да. Не очевидно, но вероятно, - поддакнул Денис. – Помочь?

- Да не. Мы привычные. Справлюсь, - сказал викинг. – Душа покоя просит, а тут… Эх.

Он вышел из купе…

И спустя пару минут вернулся, нагруженный еще более тяжко, чем в первый раз: на его плече болталась стройная невысокая девушка с густой каштановой гривой волос - рыгающая перегаром Ритка Кукис; а на правом локте - встрепанный очкарик с шишкой на лбу и ободранной в кровь скулой – режиссер Андрей Спиридонов.

- Оставь меня в покое! – прошипел очкарик.

- Я спать хочу! – простонала девушка.

- Вы ложитесь, ложитесь! – сказал викинг Петя Денису. – Они уже больше не встанут сегодня. Угомонились, не побеспокоят.

Он грустно разложил своих паранормальных товарищей по местам, укрыл обоих одеялами и сел в уголочке внизу, чтобы, подперевшись кулачком, караулить их некрепкий сон, глядя в окно на пробегающие мимо деревенские домики и черные елки.

Как ни странно, викинг оказался прав. Очень скоро в купе воцарилась тишина.

Денис лег и заснул без сновидений. День позади был полон впечатлений и тревог; день впереди предстоял еще более не простой. Необходимо было набраться сил.

Глава 12. Нападение

***

С тех пор, как я уехала в Москву, жизнь моя шла размеренно, можно сказать, легко. Во всяком случае, в ней не было нелогичных сбоев, неожиданностей – я знала, что было вчера, и из этого вполне могла примерно представить, что будет со мной завтра; кто мне друг, а кто враг; от кого ждать помощи, а от кого - держаться подальше и не ждать ничего. И если даже случалось что-то экстраординарное – я знала, к кому обратиться, чтобы справиться с тем, что поставило меня в тупик. Вокруг были друзья, знакомые, или – если уж совсем все плохо - специалисты, эксперты, коучеры. Те, кто знают ответы.

Здесь же, в Судожи, события покатились как снежный ком с горы, не давая вздохнуть, остановиться и подумать. Я понятия не имею, как мне действовать, не зная «содержания предыдущих серий». Все прошлое оказалось тайной, а, возможно, и обманом. Мое знание о предках и, следовательно, о самой себе – подобно кочке в трясине. Я опираюсь на крохотный клочок земли, рассчитывая выбраться на твердое место, а болото тянет дальше и глубже, лишая последней надежды.

Вопросов так много, но некого спросить. Жизнь стала похожа на задачу, для которой нет ответа в конце учебника. И это по-настоящему мучительно.

В письме к брату Лёлечка писала, что мне нельзя оставаться в Судожи, и она сделает всё, чтобы я уехала. Насколько мне известно, именно так она и поступила: сделала всё. Это благодаря ей я пошла учиться в институт, сняла квартиру в Москве (она помогла мне деньгами) и нашла ту первую работу, которая позволила приобрести нужный опыт и взять высокий старт в карьере.

Усилия, ею приложенные, нельзя назвать лёгкими. Значит, желание держать меня подальше от Судожи не было случайным порывом или капризом.

В эту картину никак не вписывается ночной звонок Лёлечки – тот, который заставил меня вернуться...

Надо сказать, звонок этот не вписывается вообще никуда. Жалобы на здоровье? Проявления слабости? Все это противоречило характеру моей Лёлечки, всему, что я о ней знала! Но, допустим, в болезни люди меняются. Или, возможно, я ошибалась и плохо знала свою тетю?

Хорошо. Однако как объяснить другое – то, что по утверждениям доктора, Лёлечка была мертва в день, когда она мне звонила! Факт дикий, не вписывающийся никуда и никак. Но ведь я не могу не верить врачу, подписавшему свидетельство о смерти! И не могу сомневаться в том, что помню, когда и с кем говорила. По крайней мере, до сих пор у меня подобных сомнений не было.

Больше всего хочется навсегда забыть обо всех этих сложностях. Просто не думать о них – и все!.. Но – увы! Это не возможно. Сомнение подобно семени сорняка – куда ни западет – непременно вырастет; если не уничтожишь его сразу - заполонит собой все.

И тут мне подумалось: а почему бы не расспросить Анну Гавриловну? Всё-таки с Лёлечкой они были подругами. И она не доктор. Даже если мои расспросы покажутся ей странными, транквилизаторы она мне не выпишет и к психиатру не отошлет. И я буду осторожна.

Встречу с Тунгановым, пожалуй, можно отложить – он сказал, что будет в редакции до семи, времени хватит.

Лучше прямо сейчас навестить Анну Гавриловну.

Я дошла до угла и, вместо того, чтоб повернуть в Привокзальный переулок, где находилась редакция «Судожского вестника», отправилась в самый конец длинной Школьной улицы.

Возле старого кирпичного здания было пусто. Никто не бегал во дворе, старшеклассники не курили украдкой, прячась за помойкой у забора, на крыльце не толкались первоклашки. Было около десяти часов утра, звонок на урок прозвенел недавно, и школьный двор словно вымер.

Я вошла. Сидевший у двери охранник строго взглянул на меня.

- К Анне… Гавриловне. Можно? – спросила я.

Охранник кивнул и отвернулся с равнодушным видом, уткнувшись обратно в свой кроссворд.

Анна Гавриловна обрадовалась, увидев меня. Щеки ее заполыхали радостным гипертоническим румянцем.

- Диночка! Как ты, милая?!

- Здравствуйте, Анна Гавриловна. Я в порядке. Мне нужно с вами поговорить…

- Поговорить? Да, конечно… А о чем? А что?

- Я просто хотела узнать… Как долго тетя болела? Боюсь, она не звонила мне, чтобы не огорчать. Но если бы я приехала раньше…

- Ох, Диночка! – доброе мясистое лицо библиотекарши затуманилось, некрасиво оплыло, - Все мы, как говорится, под богом ходим. Кто ж знал? Она ведь практически никогда не болела…

- И в этот раз?

- Что?

- Не болела?

- Да нет, ну как?.. Игорь Ефремович же не станет врать. Она ведь умерла - понятно, отчего! От болезни своей. Тут вариантов нет: если болен – так, значит, ничего не поделаешь, не попишешь, так сказать…

- А как долго она болела?

- Ой, так то надо доктора спросить! Я-то что ж… Я ж не знаю! Жаловаться вроде не жаловалась. Но в нашем-то возрасте – известно какое здоровье!.. Хотя у нас тут и девяностолетние бабушки свой огород копают. Вон Клавдия Михална! Ей уж сколько, я и не помню – сколько… А каждый год и картошку, и помидоры сОдит…

- А что за архив тетя обещала передать Тунганову?

- Какой архив? Это ты о чем?

- Наверно, семейный. Какие-то исторические документы.

- Это они между собой договаривались о чем-то, видать. Я вообще не в курсе дела. А что, был какой-то архив?.. Тунганов он да, он такой. Историю очень любит. И краеведением занимается давно. А что за архив-то? Фотографии, может быть? Еленочка очень хорошо фотографировала когда-то, ты знаешь?..

- Анна Гавриловна, а насчет продажи дома к тете никто не обращался?

- Дома? Какого дома?.. Да и кто бы мог обратиться, я что-то в толк не возьму… У нас тут очень много домов продается. И даже не продается – так, пустые стоят, живи-не хочу. Электричества разве что нет. Без документов на дом не подключишь электричество. Такие сейчас строгие порядки стали…

Анна Гавриловна не отказывалась отвечать - на каждый мой вопрос она откликалась с готовностью, выплескивая целые потоки слов. Но толку от этого не было никакого. Не переставая говорить, она суетилась, перекладывала на своем столе какие-то бумажки, подходила к стеллажам, переставляла книги…

При этом часто поглядывала на дверь.

- Анна Гавриловна! – не выдержав, наконец, спросила я. - Вы куда-то торопитесь? Или, может быть, ждете кого-то?

Она испуганно уставилась на меня.

- Я?! Нет! Что ты, Диночка! Никуда я не тороплюсь. И не жду. Нет, нет, я никого не жду и никуда не тороплюсь…

Дверь библиотеки скрипнула, и в дверях возникли мальчик и девочка – старшеклассники, которых я видела на поминках. Глеб и Лена.

- Анна Гавриловна, нам книжки нужны, - сказала девочка.

- Какие книжки? – почему-то шепотом спросила библиотекарша.

- А вас к директору вызывают, - сказал мальчик вместо ответа. Лица обоих детей были серьезны и мрачны.

- Ну, я пойду, - сказала я и направилась к дверям. Но не вышла, потому что подростки стояли у меня на пути.

- Да, да! И я побежала, – Анна Гавриловна побледнела, на ее лбу выступила испарина. - До свидания, Диночка!

Неожиданно ловко дородная библиотекарша скользнула за дверь.

- Анна Гавриловна, я с вами!

Я попыталась обойти ребят и выйти вслед за нею, но Глеб и Лена развернулись и вновь загородили мне дорогу. Так же они сделали и в третий раз…

Бывает иногда – столкнешься с кем-то нечаянно и захочешь уступить дорогу, но тот, с кем столкнулся, делает то же самое и вместо того, чтобы разойтись, вы оба топчитесь на месте в нелепом танце, как токующие глухари.

Поначалу так это и выглядело: я хотела выйти, а ребята, синхронно разворачиваясь, уступали мне дорогу. Одновременно мешая пройти. После третьей попытки покинуть библиотеку я подняла голову и увидела, что глаза подростков закрыты. Они словно прислушивались к чему-то внутри себя. Но это не мешало им заступать мне дорогу – вновь и вновь! Словно в них был вмонтирован магнит или специальный сенсор, позволяющий точно считывать и прогнозировать мои движения.

- Дайте пройти! – потребовала я.

Мальчик открыл глаза и… растянул губы в ухмылке.

- Гы-ы-ыы…

По его подбородку потекла слюна.

И он, и девочка пялили на меня восторженные глаза религиозных фанатиков.

- Пустите же!

Оттолкнуть их? Отшвырнуть! Но… для этого нужно прикоснуться к этим существам. А это было выше моих сил. Брр!

- Пустите, говорю вам!

Ноль реакции. Молчание, топтание и ухмылки слабоумных на лицах. Я напряглась. Теперь я физически чувствовала пустоту пространства вокруг себя и свою крайнюю незащищенность.

«КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ?…» - Вопрос, заданный незнакомым женским голосом, прозвучал в моей голове внятно и четко. Я вздрогнула – подростки тоже. Их словно плеткой стегнули: заверещав, Глеб и Лена отскочили и разбежались в разные стороны, как тараканы при включенном свете.

«…НИКТО,» - тем временем ответил голос. Воспользовавшись замешательством старшеклассников, я выбежала из дверей библиотеки.

Не оглядываясь, скатилась вниз по лестнице… Возможно, те двое бросились за мной, но я их не видела. Сердце мое стучало где-то в горле и у висков.

Затарахтел школьный звонок. В школе немедленно поднялся шум и гам: из дверей классов на первом этаже посыпалась детвора. Я бежала, скрытая от преследователей, за их спинами… Охранник вскочил и, завидев меня, замахал рукой… Я испугалась, что он попытается меня схватить. Но для этого ему пришлось бы обогнуть письменный стол, за которым он просиживал штаны, разгадывая кроссворды. Я не дала ему такого шанса: выскочила из дверей и понеслась по улице, оскальзываясь на лужах и мокром снегу. Ног я не чувствовала под собой, дороги не разбирала. Скорей, скорей…

Перекресток, второй… Где же поворот на Привокзальный переулок?! Его не было. Вместо него передо мной лежала безлюдная Надеждинская – та улица, что вела к кладбищу. Значит, я заблудилась?!

Кто-то сзади тронул меня за локоть. Я обернулась…

Старик. Босоногий бомж, которого я заметила на похоронах. От него тяжело и дурно тянуло кладбищем - сырой землей, гниением, мертвыми цветами. Бинты и тряпки, намотанные кое-как на его лицо и руки, свисали клочьями тащились по земле. Старик крепко вцепился в меня когтистыми буровато-желтыми пальцами, сдавил мне руку и замычал, яростно ее встряхивая.

- Кррры… Неее… Непей…крыы…

Пыхтя, он склонился к самому моему лицу. Красные воспаленные глаза злобно сверлили меня взглядом.

- Нии..Нииппей…ХРРЫОО…

В горле его что-то забулькало, заклокотало, он дрожал и захлебывался, исходя пеной… Капли его зловонной слюны летели мне в лицо.

- Отстань! Отстань от меня!

Пискнув, я попыталась вырваться… Старик ответил злобным рычанием. Впав в бешенство, он обхватил мое горло руками, сдавил и встряхнул, громко мыча – раз, другой…

- НИППЕЙ!...

В глазах завертелись черные круги. Ноги подогнулись. А потом вдруг пришло спокойствие. И только тонкий зудящий звук - словно муха в стекло – откуда-то издалека клевал висок:

- харэ. харэ. харэ. ХАРЭ… эй, дяденька, а ну, харэ! ДА ТЫ ЧТО ВЦЕПИЛСЯ В НЕЕ, ДЕДУЛЯ?!

Я почувствовала, что куда-то лечу по воздуху. Надо мной мелькнула всклокоченная грива старика, серое, затянутое тучами небо, галки, дырявая крыша какого-то сарая… А потом я застала себя за разглядыванием белой ткани, обтягивающей потолок машины и, оглянувшись, увидела уже знакомую надпись, сделанную изолентой на стекле – про волков и прочее… Только теперь я смотрела на нее изнутри, а не снаружи синего Рено-Логана.

- Фу, черт! Ну, и напугала ты меня, Дина Сергеевна! – сказал где-то рядом мужской голос. Я повернулась на звук и узнала водителя.

- Ершов?!

– А то кто ж?! Валера.

Недавнишний бугай сидел на водительском месте в распахнутой легкой ветровке с капюшоном. Из-под куртки видна была майка с надписью: «Лучший Валера России». Вид у бугая был залихватский и бодрый, но озадаченный. – Давай-ка поехали, - сказал бугай. - Пристегнемся…

Он протянул красную волосатую лапу и пристегнул меня ремнем к сиденью. Потом повернул ключ в замке зажигания. Мотор чихнул и взревел. Сугробы, черные елки и серые дома двинулись на меня. Я закрыла глаза. Спросила:

- Что… Опять триста?

- В смысле? – не понял таксист.

- Прошлый раз ты взял триста. Тогда были собаки. Теперь старик. Кто тебе еще клиентов нагоняет?

- А, в этом смысле! Да ладно, не ссы. Я тебе скидку сделаю. Как малоимущей…

- Вот еще! Я многоимущая.

- Если в смысле мозгов – вряд ли.

У меня не было сил спорить.

- Хам, - сказала я и закрыла глаза. Он не ответил. Некоторое время мы ехали молча. Руки и ноги у меня тряслись, я пыталась сдержать эту предательскую дрожь. Хотелось плакать.

- Слушай, ты по правде меня совсем-совсем не помнишь? – спросил вдруг таксист Валера. Он стал очень серьезен. Обычные ёрнические интонации пропали.

Я открыла глаза и взглянула на него.

- Валерий Ершов. Таксист, - сказала я. - Он же – индивидуальный предприниматель. Свидетель Чупакабры и чего-то там еще… УзнаЮ! Чего ж не узнать?

- Да нет, Динка. Валеру ты не помнишь! Эх, ты! А я вот всегда…

Он не успел договорить. То, что копилось во мне все эти дни, внезапно хлынуло наружу, прорвав плотины, преграды, запреты.

- Помнишь, не помнишь… Подумаешь, какой! Валера-холера… Что вам всем надо от меня?! Что вы ПРИЦЕПИЛИСЬ?! Ден – моральный урод, скотина, четыре года были вместе… Жених! И не позвонил ни разу! А Вика?… Тоже хороша, лучшая подруга, между прочим! Тетя… с ее тайнами! Умерла. Родители… Ты вот знаешь, что я ни разу не была на их могиле?! Я даже не знаю, где они похоронены! Я ничего не знаю!!! Ни про себя, ни про кого! Не знаю! И ты еще тут!..

- Эй, эй, стоп! Ты чего, взбесилась, что ли?! А ну тихо, тихо… Тихо! Чшш! Уймись, ну?! Тихо! Не плачь, говорю, ну?!

Перепуганный Ершов остановил машину, заглушил двигатель и, сграбастав меня в охапку своими огромными лапами, прижал к себе, как котенка.

- Чшш! Ну что ты, что ты?! Тихо! Все будет хорошо. Тихо давай… Не помнишь Валеру? Ну и ладно, чего психовать-то! В школе мы с тобой вместе учились. Я у тебя в 5 классе портфель украл. Тоже не помнишь? Ладно. А Ден-урод – это жених, значит, твой? Вот сука. Не реви. Я ему ноги переломаю. Хочешь? Чтоб, значит, не это… Не того. Чтоб не скотинил. Ты только не реви, слышишь? Все нормально будет. Слышь? Валера сказал. Значит, все будет хорошо.

Я плакала, прижавшись к теплому, пахнущему бензином и потом человеку, а в памяти внезапно всплыли картины из детства: рыжий, веснушчатый как кукушкино яйцо мальчишка швыряет камнем в моего обидчика – того, кто столкнул меня в лужу… Рыжий растрепанный пацан с виноватым видом отдает мне портфель, который я искала два часа после уроков... Рыжий парень вечерами в одиночестве подпирает стенку под моими окнами… Провожает меня глазами, когда я прохожу мимо – каждый вечер…

Я все время проходила мимо. Скользила по нему взглядом как по пустому месту. А у этого рыжего, оказывается, глаза цвета весеннего неба. И очень теплые большие руки…

- Ладно, отпусти меня. Валера-холера… - мне стало неловко и я начала грубить. Бывший одноклассник не остался в долгу.

- Да кто тебя держит, Динозаврище?

- Лучше скажи – кто этот псих, что напал на меня?

- Понятия не имею.

- Ты же таксист. Все должен знать!

- Всего никто не знает, даже господь Бог… Ни разу этого старика раньше не видел. Но, если подумать…

- Да уж подумай, пожалуйста. Будь так любезен – напрягись!..

- Очень смешно, ха-ха!.. Если подумать, я знаю, на кого он похож.

- На кого?!

- На мумию! Сбежавшую из музея.

Глава 13. ВСТРЕЧА

Таксист Дену не понравился. Во-первых, на нем была майка «Лучший Валера России» - прямо-таки верх провинциальной безвкусицы. Под стать оказалась и машина - синий Рено с нахальной надписью, выклеенной на заднем стекле обычной изолентой. Будь воля Дена – никогда бы в такую машину не сел, не доверил бы свою жизнь рыжему бандюгану - даже на десять минут.

Но других такси на привокзальной площади не имелось. А рыжий бандюган сумел как-то очень быстро снискать расположение викинга Пети Краснова, который в группе паранормальщиков заведовал хозяйственными делами. Остальным было наплевать, кто и как доставит их к месту проживания. Ритка и Андрюха вяло переругивались с самого утра, и ничто посторонее их не занимало: не раздумывая, они погрузились в предложенную им тачку – и вновь сконцентрировались на бесконечных взаимных упреках… Можно только позавидовать безграничному терпению викинга Пети. Дену эти двое осточертели еще в поезде.

- Как, как, ты говоришь, гостиница называется? – переспросил Ден у викинга.

- Дом охотника, - вместо Пети откликнулся таксист. - Раньше это турбаза была. С области комсомольцы, пионеры приезжали. У нас при советской власти тут не столько охота, сколько лыжи да шашлыки были… Зато теперь зверья развелось – мама, не горюй! Стрелять некому!

- А как же… Дом охотника? Охотники-то есть? – полюбопытствовал викинг.

- А то! Сам вот охотник. Только я без ружья…

- Это как же?

Рыжий засмеялся.

- Без ружья-то?! Да даже проще. Не говоря – дешевле. Сейчас вон дробина и та втридорога в райцентре…

- Врешь ты все! – встряла вдруг в разговор Ритка Кукис. – Без ружья нельзя охотиться.

- Заткнись, – фыркнул режиссер Спиридонов.

- Сам заткнись! – откликнулась Ритка.

- Это почему нельзя? – удивился таксист. – Не, у моего отца ружье было, ИЖ, двустволка… Только маманя продала его тайком. Сильно зашибал папахен мой, ну и… от греха подальше. Но что ж… У нас тут свои методы имеются, по старинным рецептам. Силки, ловушки…

- Капканы? Это негуманно! - заявила Ритка Кукис и, громко рыгнув, зажала руками рот. Промычала:

– Ой, меня тошнит!

Спиридонов внезапно заинтересовался вопросами охоты:

– Послушай, и что: реально кого-то поймать можно таким образом?

- Ну, а то! – ответил таксист. - Еще как можно! Дешево и сердито. И кроля, и белку, и бурундука…

- А волка?

- Можно и волка, чего ж нет? Капканы и на медведя ставят…

- А скажи-ка, мужик… как тебя? Эээ…

- Валера.

- Отлично, Валера… Очень кстати. Объясни-ка нам еще про капканы с ловушками…

- Сволочи, - невнятно пробормотала Рита, - Остановите машину!

- Слышь, Петька, ты врубаешься?! – оглянувшись на викинга, возбужденно бросил Спиридонов. – А ведь хорошая штука может получиться, а?!

- Точно! – сказал викинг тоном Архимеда, которого настигло озарение.

- Это они про что? – спросил таксист, глядя на Дена.

- А я знаю? – проворчал Ден, - Далеко еще до гостиницы?

- Остановите машину! Тошнит меня! – потребовала Ритка Кукис.

- Дак а чего? Вон уже гостиница. Пара метров…

- Понимаешь, какая штука, Валера… Нам очень нужен охотник. В редакцию пришло письмо…

- Останови, я сказала! – дико заорала Кукис.

Таксист дал по тормозам, все качнулись вперед. Спиридонов, сидевший рядом с водителем, клюнул носом переднюю панель.

- Зараза ты, Ритка, чертова кукла! – взвизгнул режиссер. – Как можно с тобой работать? Будь уверена: я проинформирую продюсеров!..

Рита, не слушая его, выскочила из машины и, отбежав на обочину, согнулась втрипогибели: ее тошнило.

- Во! – удивился таксист. – Это что у нее, морская болезнь или траванулась чем?

- Морская… С похмелья! - сказал Денис. – В гостинице-то места есть?

Викинг Петя вздохнул и открыл дверь, чтобы пойти за Ритой.

- А ну стой! – Спиридонов схватил викинга за руку. – Хватит! Надоело это дерьмо. Вошкаешься с ней… Сама пусть. Пешком дошкандыбает. Вообразила себе… Фифа. Тут ведь близко?

- Да пара шагов! – подтвердил таксист. – Вон, вывеска на углу.

- Отлично. Пусть идет, - глядя на Риту, сказал Спиридонов. – Пешочком прогуляется. Заодно и проветрится. Давай езжай, Валера. У нас к тебе еще разговор есть. Вернее, предложение. Ты ж тут, как охотник, все места знаешь?

- Ну, знаю…

- Поехали.

Таксист пожал плечами, выжал газ. Перед Денисом мелькнуло изумленное лицо Риты: она очухалась, продышалась и направлялась к машине. Рено проехал мимо нее, едва не задев боковым зеркалом выставленную вперед ладонь девушки.

«Сука Спиридонов!» - Ден не услышал, а скорее прочитал этот вопль Ритки Кукис по ее губам, на искаженном злобой красивом лице.

***

Для съемочной группы «Не очевидного, но вероятного» три полулюкса были заказаны заранее. Ден опасался, что для него в «Доме охотника» не отыщется свободного приличного номера, поэтому договорился с викингом Петей, что тот приютит его у себя – на тот случай, если это понадобится.

Однако тревоги оказались напрасны: Дену предложили на выбор одноместный угловой полулюкс со светильником-аквариумом и люкс с крошечным балконом и окном-витражом, представляющим красочную сцену охоты.

Ден выбрал люкс. И пока викинг Петя и Спиридонов разгружали и носили в свои комнаты рюкзаки и кофры с оборудованием, попутно что-то обсуждая и договариваясь о чем-то с таксистом Валерой, Ден успел заполнить гостевую карточку, оплатить трехсуточное (больше наверняка не понадобится) пребывание, заселиться в номер и опробовать сантехническое оборудование в нем, приняв горячий душ с дороги.

Теперь оставалось сделать главное – то, ради чего он, собственно, и приехал в Судожь: отыскать Дину и вернуть ее. Остановить трещину, которая поползла между ними. Повернуть неприятную жизненную ситуацию вспять, изменить к своей выгоде то, что до сих пор представлялось неудачей и нелепицей.

Покидая гостиницу, Ден краем глаза заметил Риту Кукис: бледная до зелени, она как раз вошла в холл гостиницы и крутила головой по сторонам в поисках своих коллег. Вид у нее был угрюмый, а глаза заплаканы. И это отнюдь не вязалось с тем образом прожженной стервы, что сложился у Дена за время знакомства с этой девушкой.

Сейчас она выглядела беззащитной и несчастной. На какой-то миг Дену даже захотелось остановиться и утешить ее, но он задавил этот порыв. Красавицы типа Маргариты Кукис подобны венерину башмачку – плотоядному северному цветку семейства орхидных. Он источает нежный ванильный аромат и своим сладким нектаром привлекает тучи насекомых… Очень изящный цветок. Но в конечном счете – хищник. Ловушка, и ничего более.

Не задерживаясь, Ден вышел из гостиницы. Дел и без того по горло.

***

«Женский алгоколизм неизлечим», - Рита часто и сама повторяла эти слова ради смеха и куража, оправдывая свои загулы по ночным клубам и постоянные скандалы и выходки на вечеринках у друзей.

На самом деле ей уже давно все это не казалось смешным: с тех пор, как знакомый нарколог - по странному совпадению носящий фамилию Спиртягин - назидательно тыча пальцем в воздух, перечислил ей основные симптомы алкогольной зависимости и из семи, им названных, они вместе определили наличие у нее шести из них.

А, положа руку на сердце, если бы не этот Спиртягин, то и седьмой признак у нее тоже нашелся бы: настоящий алкоголик никогда не признает наличие у себя проблемы алкоголизма. Рита свою проблему признавала… иногда.

Но ничего не могла с собой поделать.

После смерти единственного их со Спиридоновым ребенка – двухлетняя Дашенька умерла от банальной дифтерии; как сказали врачи в Морозовской больнице – если б не ваш отказ от прививок, нелетальный исход болезни был бы гарантирован - внутренняя боль не отпускала ее. Они со Спиридоновым считали себя продвинутыми родителями и были уверены, что поступают во благо…

Теперь для нее оставалось единственным благом глушить водку. Затуманивать мозги, погружаться в черное небытие, нырять в безумие, в горячечный бред и постоянно связанный с этим разврат, спасаясь от ужасных мыслей – из этого теперь состояла ее жизнь. Как переживал потерю дочери Спиридонов, Риту не интересовало: у каждого из них был свой ад, и круги их не пересекались.

На нынешнюю выходку бывшего мужа Рита даже не обиделась. Она просто выдохлась чуть быстрее обычного.

Войдя в гостиницу, она зарегистрировалась, взяла у дежурной на ресепшене ключ, поднялась к себе в номер и устало плюхнулась на кровать. Даже не стала закрывать дверь, оставив ее незапертой и приоткрытой. Сидела и тупо пялилась в пол, чувствуя, как будто сама врастает в эти пыльные рассохшиеся паркетины, крашеные стены и пыльные окна провинциальной гостиницы. Если она умрет – никому не будет до нее дела. Так же, как до этой комнаты, гостиницы и всего запущенного, затерянного в глуши провинциального городка. Так почему бы и не остаться ей здесь навсегда? Сделаться еще одной тенью среди этих теней… Может быть, это, наконец, примирит ее с собой, с собственной слабостью и ненужностью?

- Тук-тук-тук… Можно, войду? – прошелестел тихий прохладный голос. Мужчина, произносивший слова столь мило и округло, с интеллигентной робостью оставался за дверью. Рите вдруг стало интересно увидеть этот закадровый персонаж.

- Здравствуйте. Входите! – крикнула она. Дверь распахнулась шире и на пороге возник невысокий человек в темной куртке с густой гривой седых волос.

- Вхожу! – объявил он, застенчиво улыбаясь. – Услышал, что в Судожь актеры приезжают… И вы. Я бы себе не простил, если б не попытался познакомиться с вами. Вы - лучшая!..

- А вы… кто? – Рита улыбнулась. Сама себя она уже очень давно не могла похвалить, поэтому от посторонних ей нравилась даже самая грубая лесть.

- Я-то? Да никто. Не обращайте на меня внимания. Не отвлекайтесь… Хотите пообедать? Вы не против?

«Кажется, похмелье вернулось, - подумала Рита. – Что-то у меня голова как в тумане…» А вслух сказала:

- Да. Почему же нет? Я только заааа.

В висках застучали тысячи крохотных молоточков. Все они пытались взломать черепную коробку, поддеть и проникнуть в самую гущу, самое нутро…

- Пойдемте со мной?

- Кооооонееечно. Поооочемуууу нееееееееееет?

Что-то случилось и с голосом: он растягивался, как мягкая карамель, увязал в тишине комнаты, испарялся от чужого горячего дыхания.

Удивленная и отвлеченная этим чудом, Рита не почувствовала, как гость взял ее за руку и куда-то повел, издавая при этом тихое, завораживающее рычание.

***

Судожское жилье Дины Ден отыскал с легкостью. Сделал пару-тройку звонков по мобильному и уже через полтора часа после выхода из поезда стоял на пороге ее квартиры. Дина сама открыла ему дверь.

- Почему трубку не берешь? – улыбаясь, вместо приветствия сказал Ден.

- Аккумулятор сел, - без улыбки ответила Дина. – А я подзарядку дома забыла.

- О господи. Ну, я так и думал. В этом вся ты, Зайка любимая!.. Взять кучу никчемушных кофточек и сорочек – и оставить по-настоящему нужную вещь в своем бардаке, - ворчливо отчитывая Дину, Ден следил за ее реакцией. Сейчас нельзя перегнуть палку. – Ну, что, я могу войти?

Дина молча посторонилась. Ден ждал улыбки, но девушка по-прежнему смотрела на него глазами пугливого зверька и словно чего-то ожидала.

- Как твои дела? Как тетя? – спросил Ден, расстегивая куртку.

- Умерла, - сказала Дина.

- Господи. Прости, родная, - пробормотал Ден. – Почему?.. Как это случилось? И что ты…

- Как ты здесь оказался, Ден?

- Что ты спрашиваешь? Я ехал к тебе! Ты уже два дня не отвечаешь на звонки. Даже Вика ничего не знает…

- Как ты нашел меня?

- Ты же заказывала билеты на поезд через корпоративный аккаунт, забыла? Нет ничего проще. Наташа, конечно, та еще дурында, но, по крайней мере, чеки в бухгалтерию она отсылает исправно…

- Ах, да, верно. Я и забыла. Извини, Ден. Я ничего не спросила о…

- Не надо. Я понимаю, тебе сейчас не до работы. Иди ко мне!

Ден протянул руки, и Дина упала в его объятия - маленький теплый комочек, такой нежный и хрупкий, что у Дена защемило сердце.

- Ден, здесь творится что-то странное, - сказала Дина, уткнувшись лицом ему в подмышку.

– О, не сомневаюсь! – хохотнул Денис. – По-моему, все, что творится за МКАДом, можно именовать именно так: что-то странное. Честно говоря, я удивляюсь местным: как они вообще тут живет? Почему не бегут отсюда? Я бы убежал.

- Да нет, я не про то…

- А я - про то! Кстати. Ты не представляешь, с кем я ехал в поезде. Вот попробуй угадай!

- Ну, с кем? С алкоголиками.

- Ну-уу… Это тоже! - засмеялся Ден. – Но не это главное! Со съемочной группой «Не очевидное, но вероятное». Паранормальщики. Представляешь себе? Приехали в Судожь снимать сюжет о каких-то «сиротках из леса». Им на передачу письмо пришло…

- Сиротки? – Дина выбралась из подмышки Дена и посмотрела на него испуганными глазами.

- Ага! Представляешь, какая умопомрачительная чушь? Некие существа, внешне напоминающие маленьких детей, но с мохнатыми шеями и мордами как у летучих мышей. Якобы они тут охотятся – пьют кровь животных, загрызают людей. Ручки-ножки у них почти человеческие, маленькие…

- И они оставляют следы?! – Дина схватила Дена за руку, сжав похолоделые пальцы так, что он почувствовал боль.

- Эй, ты чего?! – испугался Ден. – Ты что, веришь в эту бредятину? Зайка, да брось! Да ты посмотри на этих людей! На то, что вокруг!... Мне было достаточно только разок взглянуть на все это и я сразу понял: они же тут от скуки с ума сходят! Это просто ужасный город. Более унылое место трудно себе и вообразить! Я б тут тоже с ума сошел. Да любой бы сошел! И принялся бы себе выдумывать… не знаю… какой-нибудь… геморрой с чудесами! Лишь бы от тоски избавиться!

- Нет, Ден. Нет, - прошептала Дина. – Они оставляют следы.

- Да кто?!

Он схватил Дину за плечи и слегка встряхнул. Это кое-что напомнило ей и напугало еще больше. Распахнув испуганные глаза, Дина пробормотала:

- И я, Ден… Я ведь, наверное, тоже часть этого ужасного города. Да? Да…

Она заплакала.

- О господи, да что ж такое творится-то тут?! Ну, прости. Прости, Зайка, родная! Видно, я тебя напугал, - бормотал Ден, обнимая вздрагивающие тонкие плечи Дины. – Прости меня! Я не хотел…

Она плакала, и это было хорошо. Он успел забыть – как это бывает хорошо: обнять ее худое горячее тело, почувствовать вздрагивающие теплые губы на своих губах, перемешать дыхание, умирая от нежности…

Спустя час Ден очнулся в постели: Дина, уже одетая, укрывала его одеялом.

- Ты уходишь? – встрепенулся Ден.

- Мне надо идти. Очень важная встреча…

- Зайчонок, какая встреча? Самая важная встреча – это же мы с тобой. Ден и Дин. Мы! И больше никто. Ну, неужели ты по мне не соскучилась? Я – так очень.

Он попытался притянуть ее к себе, но Дина отстранилась.

Она сидела на краю постели и смотрела на Дена с какой-то непонятной жалостью в глазах. Раньше она никогда на него так не смотрела. От этого взгляда ему сделалось неуютно.

Глава 14. Туман

Первый утренний заказ поступил от постоянных клиентов: рейс в поликлинику. Баба Паня Коломейцева собралась отвезти свою сестру, полуторацентнерную бабу Саню Коломейцеву, почти не ходящую по причине больной ноги, на осмотр к кардиологу.

Припарковав свой Рено возле старинного здания 18 века (даже туалеты в нем все еще сохранялись исторические, к большому огорчению персонала и негодованию посетителей), Валерий Ершов помог бабе Пане выгрузить бабу Саню, терпеливо выслушал въедливые наказы и наставления обеих бабок. («Мы тебе деньги плОтим, так ты уж будь человеком, никуда, смотри, не уедь. Сиди тута, жди. Мы скоренько»).

«Скоренько» в поликлинике 18 века могли разве что выгнать из очереди или дать по шее за попытки пролезть вперед – все остальное в этом историческом месте совершалось долго и вдумчиво. И бабки, разумеется, об этом знали, как знал и Ершов. Тем не менее, каждый раз, когда сестры Коломейцевы пользовались услугами такси, они обещали Валерию одно и то же: «Мы скоренько. Жди».

Врали, конечно. Но Валерий Ершов не жаловался, поскольку платили бабки всегда хорошо, по-честному.

- Оки, бабули, чешите! Буду ждать, с места не сойду, - обещал он и стоически выносил многочасовые тоскливые ожидания, которые, в соответствии со своей терминологией охотника, называл «засидкой на бабок».

Утро выдалось смурное и серое. Капли тумана на стеклах Рено стягивались в тяжелые агломерации и скользили ручейками вниз, разрисовывая окна машины прозрачными червоточинами.

«Капля за каплей… Камень точит. Только ведь это смотря какой камень», - положив руки на руль, думал Валерий. Итак, Дина вернулась. Но ведь она опять уедет. А что может ее здесь задержать? Что может дать ей Валерий такого, чего не получила она в Москве?

Если в детстве он не сумел зацепить ее, когда они были детьми и на равных, то уж теперь… На что надеяться?

Были бы живы отец с матерью, может, что-то и подсказали бы. Батя, хоть и запойный, но человек был не глупый, людей хорошо знал и даже дружил с Еленой Николаевной, Дининой теткой… Ну, дружил не дружил, но какие-то отношения их связывали. Мать постоянно ревновала, предъявы кидала отцу: мол, что ты к этой библиотекарше таскаешься? Как выходной – так обязательно к ней! Хоть на пару минут, да заглянешь. А зачем, спрашивается?

Очень на отца обижалась. А он злился… Оттого и семья, фактически, развалилась.

А ведь началось-то все с той трагедии на трассе, когда погибли Динкины родители. Многим это жизнь поломало….

Динке тогда было всего семь лет. Валерке восемь - день рождения в декабре, в школу на год позже из-за этого пошел, и потому с Динкой, что на год младше, оказался в одном классе.

Отец после аварии запил. Прежде никогда он эту гадость в рот не брал – служба не позволяла. Странно, что его сразу же не уволили: пьющий инспектор ДПС – это даже для провинции перебор!..

Но вообще, если подумать, в этой истории все странно. Почему отец так сломался после того случая? Неужто на его глазах не было катастроф на дорогах? Были, конечно. Лесовозы по здешним трассам гоняют – будьте-нате! - и кровавых аварий с ними хватало. В девяносто восьмом возле Шевкуново – там, где старая школа – двоих подростков вместе с учительницей по дороге размазало: подвыпивший тракторист не захотел дорогу лесовозу уступать, а у того руль заклинило, не сумел вывернуть. Очень тяжелая была авария, во всей области траур объявляли, и отец тогда работал как раз – мать, охая и причитая, рассказывала об этом как-то Валерке. Оно, конечно, по-разному бывает у людей… Может, накопилось у человека на сердце – вот в какой-то момент не выдержал он, да и сломался.

Но все-таки, если подумать, сопоставить… Беспробудное пьянство отца с того самого дня началось. Именно после аварии он впервые пришел домой надравшийся и совершенно невменько, просто на бровях… Валерка хорошо запомнил собственное изумление и ужас: никогда прежде не видел папку таким, как в тот день, когда погибли Динкины родители.

…И еще эти еженедельные визиты к библиотекарше. До аварии между Федором Ершовым и Еленой Вольской никаких особо приятельских отношений не водилось. А потом начались. Для чего они были нужны отцу? Зачем он ее навещал? Мать психовала, плакала. Отца ее ревность раздражала, и от этого он пил еще больше.

Если никаких «шашней» – как выражалась мать – между отцом и Вольской не было (а отец неоднократно клялся в том Валерке) - то какой смысл был в этих его посещениях? Его же словно магнитом туда тянуло. Будто он обязанным себя чувствовал или… виноватым.

Виноватым… Но в чем же мог быть виноват отец, рядовой инспектор ДПС? Дежурил он в тот день, присутствовал на месте аварии, участвовал в составлении протокола – только и всего. Что он мог такого сделать или… не сделать, чтобы после винить себя?.. Теперь во всем этом, наверное, концов не найдешь. Хотя… Кто-то может знать.

Взять, к примеру, Андрея Михайловича Огородникова. Бывший напарник отца, с которым они вместе работали. В отличие от бати, совершенно сломавшего себе судьбу на этой проклятой службе, Огородников, напротив, не хило поднялся с тех пор по карьерной лестнице: начальником ГИБДД стал. Большой человек, во всех смыслах.

Валера усмехнулся, вспомнив необъятную фигуру дяди Андрея Огородникова, его добродушный смех и конфеты, которыми он неизменно угощал маленького Валерку. Пожалуй, только ему одному и было дело до несчастного сопливого пацана, каким Валерка был в те годы. Как ужасно тогда все переменилось – в один миг!..

Отец запил. Динка из школы исчезла – ее в какой-то санаторий увезли, перевели на домашнее обучение и она больше года в школе не появлялась. Мать, бесконечно изводившая себя в ссорах с отцом, тяжело заболела по женской части. Отец не просыхал, по пьяной лавочке начал руки распускать, драться...

А спустя семь лет, за три года до смерти, отец спину себе сломал… И тоже как-то странно. Поскользнулся и упал в канаву возле кладбища. Там его и нашли…

Сам оступился или помог ему кто – разбираться не стали. Инвалид, овощ, но ведь жив остался? «Пропойцам везет», - сказал врач, вызванный на место происшествия по скорой. В Судожи все знали, что Федор Ершов шибко за воротник закладывает. Но самое-то обидное, что выпил он в тот день всего лишь бутылку пива, так что даже не сказать, что с пьяных глаз сам себя загубил.

Мать тогда просто в отчаяние впала: сама больная, а тут на руки ей лежачий инвалид! Думала Валерку в интернат отправить – иначе как ей одной двоих на себе тянуть? Дядя Андрей Огородников настоял, чтоб не делала этого. Помогал им и деньгами, и морально. До самой смерти отца. Пока Валерка не вырос.

Конечно, весь город знает, что Огородников – взяточник… Прожженый. Но в случае с их семьей повел он себя очень даже благородно… Так что - бог с ним. Да и вообще – хватит об этом.

Надо же, время-то - уже заполдень! (А бабок все нет). Ну, должно быть, скоро появятся – не вечно ж им в поликлинике куковать! Надо узнать, как там Динка.

Валерий взял мобильник и набрал номер. Чертова сеть, разумеется, не ловила: туман.

Пришлось выбраться из машины и, обойдя ее, направиться по тропинке вверх к холму, окруженному пушистыми голубыми елями. Там, прямо напротив поликлиники, располагался больничный сквер с выщербленными асфальтовыми дорожками и разбитыми скамейками. По причине сырой погоды скамейки наверняка свободны, а сеть там на высоте лучше ловит.

***

Господин Маркевич нервничал. Ему чрезвычайно не нравилось место, выбранное его собеседником для разговора, не нравился разговор, им затеянный и, если уж совсем честно и откровенно, сам собеседник ему тоже не нравился.

К сожалению, в должности представителя компании AETERNITAS, выбирать собеседников Генриху Францевичу не приходилось. Большинство тех, с кем он вынужденно общался, были те еще типы.

Так что, увы, этого не изменить.

Надо хотя бы попытаться свести к минимуму неприятные ощущения от этой беседы, а еще лучше – сократить ее саму.

Однако, как Генрих Францевич ни намекал, как ни торопил и не торопился сам – собеседник вел себя по-прежнему свободно и вальяжно, очевидно, воспринимая свою позицию как более сильную в этой партии. И он был прав. Именно это и заставляло Генриха Францевича нервничать. Хотя перед собеседником – более молодым человеком – он виду не подавал.

Голос его звучал столь же холодно и беспристрастно, как если бы он зачитывал вслух ресторанное меню.

- Повторю еще раз. Я настаиваю: если у вас есть возможность повлиять – сделайте это. Девушка нам необходима так же. Она должна согласиться! И чем скорее – тем лучше.

- Не понимаю я вас, Генрих Францевич! Такая солидная фирма, столько денег… Такие богатые гранты на исследования. Участие в программе «Мафусаил»… Ведь это дорогого стоит!

- К чему вы клоните?

- Я не понимаю, почему вы так торопитесь. Зачем спешить? И почему нельзя обойтись без девицы?

- А вам совершенно не нужно это понимать! Это не ваше дело!

- Ну, ну, Генрих Францевич! Вы уже грубите… Я ведь делаю, что могу. Вы же это знаете… Вы поймите: ее тетя только что умерла. Девушка шокирована, расстроена…

- Мне, кстати, очень хотелось бы знать – зачем она умерла? Это было неправильно, я говорил вам!

- Генрих Францевич, тут я ничего не мог поделать, действительно. Это было не мое решение. Коллектив…

- Знаю. Да. Но в данном случае – вы много на себя берете. Не вам решать, спешим мы или не спешим, надо или не надо…

- Почему вы так волнуетесь, Генрих Францевич? Вам что, денег жалко? Но ведь это не ваши деньги!

- Я совершенно не волнуюсь. Я просто требую, чтобы вы соблюдали условия договора. Чтобы проявляли лояльность…

- А я, Генрих Францевич, представьте, волнуюсь. Очень переживаю, что вы девочку загубите понапрасну. Хорошую, красивую девочку. На что она вам, в конце концов? Может, стоит хотя бы попытаться…

- Я прошу вас!.. Не вам об этом судить. Не вам решать! Поймите это, в конце концов! Иначе я буду вынужден…

- Генрих Францевич, остановитесь.

- Что? Вы мне еще и затычку?!. Или – как это говорится?! Пробку вставляете?!..

- Боже мой, Генрих Францевич! Ну, какие пробки?! Что за эротические фантазии…

- Что?!

- Ничего. Вы хотели упрекнуть меня, будто я вам рот затыкаю? Так вот – давайте-ка оба помолчим. У меня создалось впечатление, что нас подслушивают.

- Что?! Кто?!

- Не знаю. Вон там чья-то рыжая голова промелькнула…

Генрих Францевич завертелся, пытаясь разглядеть того, кто нарушил укромный тет-а-тет.

- А вы не думаете, что это может быть тот зверь?..

- Не понял. Кого вы имеете в виду?

- Мужчину в бинтах. Вы его видели. Мне кажется, он меня преследует.

- Не думаю. Но все же, знаете… Давайте скоренько сменим дислокацию. Нам вообще не стоит вместе светиться.

- В следующий раз надеюсь назначить вам встречу в более уединенном месте. Попрохладенее и потемнее. Где-нибудь под землей.

- Я тоже на это надеюсь. Делаю, что могу…

Мужчины поднялись со скамейки, на которой сидели, и ушли, оглядываясь.

Человек, который подслушал разговор, смотрел на их удаляющиеся спины сквозь просвет среди еловых лап. Он был в замешательстве.

Разговор он подслушал нечаянно, он даже не сразу его заинтересовал, поэтому он и не озаботился тем, чтобы как следует рассмотреть лица участников беседы.

Но, по крайней мере, одного из них опознать будет нетрудно - ведь второй называл его по имени: Генрих Францевич. Вряд ли в Судожи отыщется хотя бы парочка Генрихов, да еще и Францевичей… Что касается этого второго… Его голос показался знакомым, но твердой уверенности нет…

Надо во что бы то ни стало разузнать, кто эти люди и что они затевают! Потому что очень похоже, что из-за них Динке грозит какая-то опасность.

Валера чувствовал это, что называется, нутром.

Глава 15. Ханна

«Дорогая Ханна!» Написав эти слова, Генрих Францевич остановился. Никогда прежде ему не приходилось выказывать чувства близким. Создав семью, он словно бы поставил галочку в проектной документации – смете свой жизни, и последовал дальше в соответствии с избранной схемой. Ида, тихая и практичная женщина, спокойно воспринимала сухую манеру общения мужа. Как истинная немка, унаследовавшая от предков доктрину трех «К» – кирха, киндер, кюхен - она безмятежно рожала детей и занималась домом, пока супруг ее строил карьеру, обеспечивая материальную сторону существования семьи. Так продолжалось более 15 лет… А потом их милый, упорядоченный мирок рухнул. Взорвался. Сгинул, словно в огне и пепле атомной войны.

Первым умер Франц – обожаемый Идой первенец, по семейной традиции названный в честь деда, гордость отца и матери, чрезвычайно способный юноша, подающий надежды математик, спортсмен-регбист, только что допущенный к программе бакалавриата в знаменитом Рейнско-Вестфальском техническом университете Аахена.

«Почему?» Это был единственный вопрос, который Генрих Францевич оказался способен задать лечащему врачу.

Ида рыдала, повиснув на его плече, а он допытывался – тем же невыразительно-скрипучим голосом, каким расспрашивал хаус-мастера, сколько денег придется заплатить за ремонт разбитого окна: отчего умер его сын.

«Редкая форма рака крови, - развел руками доктор и нахмурился. – Я бы рекомендовал всей вашей семье пройти обследование. Это заболевание, как правило, имеет генетические причины. В таком случае каждый из вас находится в зоне риска».

Его слова вызвали новый взрыв истерических рыданий у Иды, но, разумеется, это ничего не могло изменить.

Они прошли обследование – весьма дорогостоящее, утомительное физически и изматывающее психологически. Выяснилось, что кто-то из родителей Иды являлся носителем поврежденного гена, ответственного за неизбежное развитие острого миелоидного лейкоза…

В течение последующих четырех лет Генрих с Идой потеряли близнецов Эрика и Александера, а еще через год – Михаэля, которому не исполнилось и 12. Ида, раздавленная чувством вины – совершенно не обоснованном, но неистребимом – впала в глубокую депрессию. Измученная этим сумеречным состоянием, она решила развеяться в одиночестве и поехала отдохнуть в их любимый прежде дачный домик на озере Цотцензее. Там она прилегла на кровать и больше уже никогда не вставала - выпила слишком много снотворного. Генрих так и не узнал - преднамеренно ли она поступила так, или это была трагическая случайность. Прощальной записки Ида не оставила.

В последнее время они почти не разговаривали, и смерть жены Генрих воспринял как нечто само собой разумеющееся.

К тому моменту он уже смирился со своим несчастьем и был готов принять любой удар, кроме одного, последнего…

У него еще оставалась Ханна. Единственная и любимая дочь. Его девочка. Некрасивая Ханна, лицом и фигурой пошедшая не в мать, а в отца. Ида всегда смотрела на нее с жалостью, огорчалась: это надо же! Уродиться с таким длинным носом! С такими маленькими, блеклыми глазками почти без ресниц… Как она выйдет замуж?! По счастью, маленькую Ханну подобные мысли совсем не заботили – она еще не знала, что ее внешность не котируется на брачном рынке. Она обожала мангу, песни Ксавьера Найду и Рианны, у нее была куча подружек-хохотушек, с которыми она весело проводила время и любимый папа, который возил ее в бассейн на занятия плаванием и в свои редкие длинные уик-энды играл в Монополию.

Отныне Ханна была любима Генрихом вдвойне. Потому что она выжила. Из всех детей только она оказала стойкое сопротивление семейному проклятию - роковой болезни. Благодаря дочери Генрих сумел зацепиться на самом краю, удержаться и даже относительно легко пережить свое горе.

Он расслабился душой и уже не ждал от жизни новых ударов, полагая, что боги этого мира уже отняли у него все, что им было позволено - так, чтобы не превысить меру относительной справедливости. Не напрасно ведь народная мудрость утверждает, что снаряды в одну воронку дважды не падают!..

Прошло 20 лет. Ханне исполнилось 35. Она жила старой девой, по-прежнему веселая, увлеченная своей работой – из нее вышел неплохой дизайнер интерьеров. После пары удачно выполненных заказов, круг ее клиентов расширился и ее имя сделалось на слуху у продвинутой немецкой публики. Ханна все так же нежно любила отца и так же, как и прежде, почти не интересовалась гендерными вопросами.

Но однажды майской ночью 2016 года Генрих узнал, что и народная мудрость иной раз ошибается, а мера несчастий, ему отмерянная, все еще не полна. Ханна сделала аборт, избавившись от случайного плода случайной связи. На одной из вечеринок по поводу окончания работ в ландшафтном парке, принадлежащего члену бундесрата, было слишком много алкоголя и веселых молодых парней. Обычное дело, совершенно рутинный аборт на раннем сроке, без осложнений.

Но у Ханны начались проблемы по женской части. А спустя полгода врачи диагностировали у нее рак. Тот самый. Болезнь семейного проклятия. Ханна рыдала, как некогда Ида, оплакивая свою, по сути, так и не состоявшуюся жизнь: так много не сделанного, так мало достигнутого…

А Генрих, убитый ее горем, не смог ее утешить. Не нашел слов. Потому что знал – слова не помогут. А он хотел помочь Ханне. И ради этого готов был на все. На должностное преступление. На воровство. На убийство. На что угодно.

Он скрылся, сбежал, оставив Ханну одну в клинике, ничего не сказал ей, не давал никаких обещаний. Но он делал. Делал все, что мог и что было нельзя…

И вот теперь, перед самым последним шагом, результат которого мог как принести Ханне спасение, так и похоронить – в буквальном смысле слова – все надежды Генриха – ему надо было написать дочери письмо. Чтобы объясниться. Чтобы не разминуться в этой жизни навсегда, не сделав прежде попытки понять друг друга, как это случилось у них с Идой.

«Дорогая Ханна!» Генрих Францевич ненадолго задумался. А потом слова хлынули из него неудержимым потоком: он решил просто честно изложить все обстоятельства на тот случай, если встретиться с дочерью ему уже не удастся.

«Моя драгоценная любимая Ханна!

Пережив смерть стольких любимых и близких, я имею единственную надежду - не потерять тебя. Только поэтому я уехал, оставив тебя одну в Дюссельдорфе, когда тебе было так тяжело принять мысль о своей болезни, и ты нуждалась в поддержке. Прости меня, моя дорогая Ханна. Поверь, мое сердце разрывалось от боли, но я был вынужден так поступить.

Я никогда не рассказывал тебе, чем именно занимается компания AETERNITAS, в которой я тружусь уже более 20 лет. Я пришел туда спустя год после смерти Александера, и далеко не сразу сумел достичь того положения, какое занимаю теперь. Я как будто вижу сейчас твое раздосадованное лицо. «Нашел ты время, папа, вещать о своей карьере!» Но дело, дочь, отнюдь не в карьере. Твое здоровье и благополучие давным-давно сделались для меня намного важнее и моей карьеры, и моих собственных здоровья и благополучия. В своей несчастной жизни я не могу потерять еще и тебя. Я давно так решил и действовал, исходя из этого решения.

Компания, в которой я служу - это довольно странная и необычная структура. У нее есть двойное дно. На первом плане, на месте, так сказать, витрины или фасада – современная высокотехнологичная медицинская бизнес-компания, работающая по многим актуальным направлениям на рубеже и стыке науки и фантастики… И никому из тех, кто знаком с ее деятельностью, безусловно, и в голову не придет, что основателями фирмы являются люди из числа посвященных в науки совсем другого толка. Исповедующие никем в цивилизованном мире не признанные сакральные религиозные доктрины, рассказывать о которых подробнее я теперь не хочу – во-первых, потому что это может напугать тебя и наполнить тебя скептицизмом более, чем надеждой и верой… А во-вторых – за разглашение этих тайн меня могут убить. Говорю тебе об этом прямо. Руководители компании (ее название переводится с латинского как «Вечность», и вечность, вечное существование, достижение его являются главной целью деятельности этой фирмы) ничего и никого в этом мире не боятся – они давно утратили это человеческое свойство… Однако они не считают возможным делиться с кем-либо той информацией, которой владеют. Поэтому любая публичная огласка ими запрещена.

Могу только сказать, что их верованиям насчитывается не одно столетие, и первым прообразом компании являлось общество Тота, по легенде, основанное когда-то выходцем из Египта - общество магов-некромантов…

Исследования, которыми занимается компания AETERNITAS, подразумевают поиски, коллекционирование и изучение уникального генетического материала. Собирая его, компания использует самые невероятные возможности. У общества Тота чрезвычайно богатые связи и весьма разнообразные источники информации.

Все странное, необыкновенное, выходящее из ряда нами отыскивается и помещается в лаборатории. Охота ведется по всему миру.

В 2009 году наши эмиссары раздобыли то, что существовало до той поры разве что в страшных сказках: прах Дракулы. Им удалось выяснить то, чего никто не знал и не знает до сих пор: тело этого кровавого властителя Валахии было замуровано в его портретной статуе из песчаника. Наши люди выкрали статую из старинного замка в Румынии, обставив дело так, чтобы все случившееся казалось плодом чьего-то больного воображения, а следствие по делу о краже так и не было начато… Ученые нашей плавучей лаборатории – знаешь ли ты, Ханна, что единственный способ заниматься клонированием человека, не нарушая закона, можно только в море, в экстерриториальных водах, не входящих в юрисдикцию ни одного государства на планете?.. Они сумели произвести на свет биологические копии двух десятков всевозможных фриков: от звезд цирка Барнума - Феликса Верле, обладателя каучуковой кожи, который мог оттянуть свое веко и положить его себе на грудь, Пол-парня Джонни Экхарта, рожденного без ног и Принца Рэндиана, человека-змеи, вообще лишенного конечностей - до алтайских шаманов, просветленного святого Саи Бабы, индейских и египетских безымянных мумий… И все это – ради одной-единственной цели. Цели, заявленной в названии фирмы. Вечность. Вечная жизнь.

Дорогая моя Ханна. Я уехал в Россию только потому, что именно здесь, как я надеюсь и почти уверен, мы сумеем обрести необходимый ключ к этой тайне бытия. Тебе ничего не будет грозить, если мне удастся то, что я намереваюсь тут сделать… И даже если твои врачи в клинике не справятся – я клянусь, что верну тебя из царства мертвых, чего бы мне это ни стоило. Ибо у мертвых есть свое царство, поверь мне, Ханна! Твой отец повидал уже многое, чтобы утверждать это с уверенностью…»

Написав эту фразу, Генрих Францевич задумался вновь. Стоит ли писать об этом - не отвратят ли от него Ханну подобные откровения? Кроме того, наверняка не стоит давать понять дочери, какому риску будет подвергаться отец ради ее спасения. Это аморально и опасно. Если лекарство покажется ей горше болезни... Нет, этого допускать нельзя.

Генрих Францевич в смятении перечитал письмо. А поверит ли Ханна в сделанные им признания, подумал он вдруг. Неожиданная мысль стала для него откровением и поставила в тупик. Действительно: одно дело поверить в достижения современной науки на передовых рубежах и совсем другое – окунуться в демонологию и оккультизм. Для человека, никогда не имевшего теургического опыта… Вряд ли Ханна сумеет адекватно воспринять ту информацию, которую он намеревался ей предоставить. Но если не сделать этого – как она поймет, чем именно он занят теперь? И почему находится именно в России, а не рядом с ней?

Пожалуй, рано еще отсылать письмо. Необходимо подумать. Хорошенько все взвесить. Хотя… Надо признать, времени оставалось совсем немного. Генрих Францевич вздохнул и погрузился в тяжелую меланхолию. Надо думать. Но мысли скачут и голова плохо соображает, словно свинцом налита. Думай, думай…

КТО ИДЕТ ПО ПУСТОЙ ЛЕСТНИЦЕ?..

Глава 16. Мертвая невеста

Утром Ден исчез. Как всегда – ушел, не предупредив…

Если бы неделю назад кто-нибудь рассказал мне, что такое случится: я уехала, а Ден бросил все и помчался, чтоб меня вернуть, и разыскал аж в Судожи… Наверно, я бы прослезилась от счастья. Именно чего-то подобного я и ждала от наших отношений. Может, глупо, но мне хотелось почувствовать хотя бы раз, что Ден по-настоящему мною дорожит. Я ни разу не говорила ему об этом, не высказывала претензий… Да и какие могут быть претензии к человеку, который еще в самом начале отношений заявил мне, что брак - это предрассудок, а рожать детей, если очень захочется, женщина может и в 45! Ден - перманентный борец за свободу и мужские права.

Он часто объяснял мне, что не терпит никакой зависимости.

Мою привязанность к Лелечке он тоже считал зависимостью…

И вдруг помчался за мной в Судожь, чтобы вернуть!.. Если бы неделю назад мне рассказали об этом - радости моей не было бы предела.

Но теперь, глядя на довольное лицо Дена… Он купил мне новый мобильник – дорогую игрушку, чтобы я была всегда на связи с ним… Он был невероятно горд тем, что «Ден и Дин» воссоединились! А я смотрела и думала: что-то случилось со мной в Судожи. Прежде его жесты нежности трогали меня до слез… Теперь же, вместо горячей волны благодарности я ощутила жгучий укол жалости. Чертовски неприятно.

Когда тебя не любят – это больно. Но когда не любишь ты – больнее вдвойне…

Господи, о чем я думаю?! Ден и я, мы же четыре года вместе! Если еще не разошлись, значит, наша привязанность искренняя. Мы любим друг друга… Я попыталась сменить ход мыслей, но мне это не удалось. Словно что-то во мне проснулось от глубокого сна. И теперь рвалось наружу. Видимо, здесь, в Судожи, я, наконец, избавилась от своей всегдашней наивности.

Что, если Ден приехал сюда не ради меня, а ради каких-то своих амбиций? Он, разумеется, ждет, чтобы я вернулась к своей подчиненной позиции, к роли ведомого. Чтобы угадывать желания своего властелина. На это расчет: Ден и Дин воссоединились, и Дин вновь занимает позицию домашнего ждуна. Все эти смски: «Где ты, Ден?» Звонки: «Я соскучилась, когда ты вернешься?» И т.д.

Куда он сейчас ушел? Почему ничего не сказал?

Рука сама собой потянулась к мобильнику, но я спохватилась: нет, я не стану звонить Дену. У меня есть другие дела. Я ведь так и не встретилась вчера с Тунгановым. А сегодня… на часах без двадцати три!? О господи!

Я быстренько собралась, натянула пальто и сапоги, схватила сумку… и замерла перед входной дверью. Вдруг напала дрожь, ноги ослабели и подкосились. Я поняла, что мне страшно выходить на улицу. Тот ужасный старик, кладбищенский бомж… Что, если он ждет меня, чтобы снова напасть? Прячется где-то в темноте… А собаки? Или те подростки в школе, похожие на живых мертвецов. С ними тоже нет никакого желания встретиться. Я запаниковала, поймав себя на мысли: а не бросить ли все тут к черту? Может, Ден был прав с самого начала – нечего мне тут делать. И надо прямо сейчас собраться и рвануть на вокзал. Вернуться в Москву. К людям. К Дену…

Я огляделась по сторонам – пыльная мебель, выцветшие обои, старые фотографии… Эта обстановка знакома мне с детских лет, эти стены видели и знали меня. И Лелечку… Нас.

Родной город, город детства… Ведь я все здесь любила. А теперь вот – боюсь до усрачки. Но продолжаю любить. Это как подживающая ранка на теле – и саднит, и дотронуться страшно, чтоб не причинить боль… И в то же время – ведь она тоже часть моего организма, а, значит, нет причин отказываться от своего тела, не любить его только потому, что там болячка?

Хорошо. Что мне сделать? Вызвать такси?.. Валерка Ершов? Надо признать, этот парень всегда появлялся в трудные моменты моей жизни и весьма вовремя. Но у меня нет его номера в контактах.

Клуша, почему я не взяла у него номер?.. Нет. Все равно пойду. Решила разобраться во всем – так и сделаю. Все! Дин взбунтовался всерьез.

Может, захватить с кухни нож? Черт, это ведь холодное оружие. Да и… сумею ли я им воспользоваться? Ткнуть кого-то в теплое, живое… Чтобы полилась кровь. Бррр! Нет, тут я в себе не уверена.

Моя подруга Викуся, несколько лет прожившая в Марокко, посещала курсы самообороны для женщин.

- Самое доступное оружие женщины, - рассказывала она на какой-то вечеринке в офисе, - это…

- Что? Ну, что?! – не выдержала я. Но Вика, интригуя, тянула паузу.

И не сдавалась.

- Это…

- А-ааа! Это то, что я думаю?! – заржал Димочка Рыбкин, бестолковый менеджер по снабжению.

- Понятия не имею, что ты там себе думаешь! – фыркнула Вика. – И чем…

- Фу, опять какие-то непотребные намеки, - поджала губки Анжела из бухгалтерии.

- Вообще-то я думал – скалка! – сказал Димочка.

- Главное оружие женщины – язык, - вздохнул Виктор Юрьевич, начальник охраны, четырежды женатый за свою долгую жизнь и трижды разведенный. – Оно же и самое доступное…

- Ну, так что, Вика, что? – допытывалась я.

- Молотый перец, балбесы! Жгучий молотый перец.

- Черный или красный?

– Не важно.

- Да-да! И чеснок.

- Угу. И осиновые колья. Мракоборцы, вперед! – выставив перед собой деревянные палочки от канапе, Димочка бросился атаковать Анжелу, она пищала и отбивалась… Повеселились. Тогда их шутки казались мне смешными.

Я прошла в кухню, порылась в навесном шкафчике, где Лелечка держала специи, отыскала среди множества баночек и кулечков два пакетика с молотым перцем – черным и красным, сунула оба в карманы пальто и отправилась на встречу с редактором Эдуардом Тунгановым.

***

«Дом охотника», не смотря на захолустное положение, вполне мог претендовать на уровень три звезды: номера убирались вовремя и аккуратно, а в стоимость проживания входили завтрак и бранч.

- И еда вполне сносная, - ковырнув пальцем застрявший в зубах салат, сказал режиссер Спиридонов. – Ритку не видел?

- Неа, - ответил викинг Петя, с вожделением нацеливаясь на горячую овсянку, только что вынесенную в обеденный зал в серебристом судке.

- Так позвони ей! – скомандовал Спиридонов.

- Я уже звонил.

- И что?

- Не отвечает!

- Зараза. Чую, опять она во что-то вляпалась! Вот попомни мои слова…

- Да погоди ты дергаться! Может, дрыхнет? Или труба у нее разрядилась. Ну, или выключила она ее. Или…

- Или выбросила, - с мрачным видом оглядываясь по сторонам в поисках бывшей жены, заключил Спиридонов. – Нет, я эти ее штучки печенкой чую! Попьет она из меня крови, вот попомни мои слова! Одного понять не могу – куда на этот раз делась тварюга?! Здесь же ночных клубов нет. И ресторан в городе всего один – в котором мы с тобой сидим сейчас!

- Ну да, - согласился викинг, поставил овсянку перед собой, зачерпнул большой ложкой и сунул в рот. По широкому бородатому лицу разлилось выражение блаженства:

- Ммм! Как у мамули. Сто лет овсянки не ел…

Режиссер презрительно хмыкнул.

- С другой стороны, оно, конечно, так - свинья везде грязь найдет… Ладно, мне некогда, - Спиридонов поднялся. - Надо с городской администрацией перетереть кой-чего… А ты тут в детство-то не впадай. Пожрешь – и найди мне Ритку. Слышь? Без нее ж ничего не снимем!..

- Угу, - набив рот кашей, откликнулся Петя. И проглотив, добавил: - Я ей смс-ку послал!

- Оки-доки, - изобразив Ганнибала Лектора, режиссер Спиридонов кивнул «викингу» и вышел из ресторана гостиницы, все так же мрачно оглядываясь по сторонам. Куда? Куда могла запропаститься эта шаболда неугомонная? Чтоб ее черти взгрели на Страшном суде!

***

- Ну, итак? Что вам рассказать, Дина Сергеевна? – будто разложив передо мной богатое меню, спросил Тунганов. Голос главреда переполняли масло и елей, а маленькие серые глазки так и сверкали от удовольствия. Видно, не часто главному редактору попадались собеседники, готовые обсуждать краеведческие темы. Тунганов не скрывал, что счастлив пришпорить любимого конька.

Ради разговора со мной он выгнал из кабинета каких-то парня и девицу, объявив им, что рабочий день на сегодня закончился, и почти наорал на заштукатуренную дорогой косметикой дородную тетку за то, что она рвалась к нему с просьбой в чем-то разобраться и что-то подписать.

- Я занят, Наталья Васильевна! Понимаете, занят! На сегодня всё. Идите! Завтра будет день для вашей ерунды…

Тетка страшно огорчилась, но возразить не посмела. Всю свою досаду она излила, кинув на меня прощальный взгляд, полный такой злобы и ненависти, что мне показалось, будто в меня гранату швырнули.

- Так что же вы хотели бы узнать? – повторил Тунганов, потерев сухенькие ручки с длинными узловатыми пальцами.

- Когда вы звонили, сказали, что знаете, кто та женщина на снимке, - напомнила я. - Я тоже хочу знать, кто она.

Тунганов хихикнул и почему-то оглянулся. Отодвинул пыльные жалюзи, выглянул в окно, вынул из стола старинную фотографию, которую я дала ему, и поглядел на меня заискивающим взглядом.

- Присаживайтесь, Дина Сергеевна. У меня о-о-очень много информации для вас. Разговор будет долгим…

Он подвинул мне стул, поставив его близко к своему креслу. Я бы предпочла сесть подальше, но в маленьком кабинете особого выбора не было. Сев, я откинулась на спинке, сколько было возможно, назад.

- Итак?

- Как вы помните, Дина Сергеевна, я предположил, что это фотография не живого человека, а переснимок портрета.

- Помню, конечно. Но какая разница? Я просто хочу знать, кто эта женщина!

- Напрасно вы так, напрасно. Спешите, Дина Сергеевна… - редактор игриво (как ему, должно быть, казалось) погрозил мне узловатым желтым от табака пальцем. – Торопитесь! А с этим портретом связана любопытная история. В салоне Штайнера его переснимали в конце 19 века, карточек сделали, судя по всему, несколько. Ваша фотография – не единственная. Я должен покаяться перед вами – я с самого начала, как только увидел этот снимок, узнал его и понял, кто на нем изображен.

- Странно. Зачем же вы притворялись? Что за…

- Не торопитесь, Дина Сергеевна, меня осуждать! Я ведь должен был все перепроверить. Я серьезный человек, привык к ответственности. Не люблю пустого балабольства. А вдруг память подвела?.. Я бы не простил себе ошибки! Дело в том, что с этим снимком – а вернее, с его близнецом… Была связана весьма странная история. Вы слышали, как пропал муж вашей соседки, Клавдии Михайловны Синьковой?

- Что-то слышала… Шабашничал. Пил. То ли сбежал, то ли утонул…

- Этот человек увлекался оккультными науками! После его исчезновения у них в сарае обнаружилось некое подобие алтаря и одной из… хм… его деталей была… Вот как раз фотография вашей дальней родственницы.

- Что за бред? – удивилась я. И впервые подумалось: а ненароком не съехала ли кукушка у этого ответственного человека?

Тунганов облизал губы и потер руки. Его паучья манера перебирать лапками раздражала, а тревожный, испытующий взгляд, который он время от времени бросал на меня, настораживал. Но раз уж я пришла сюда… надо Надо все выяснить.

- Пожалуй, мне стоит объяснить вам, какие шаги были мною предприняты для исследования, чтобы вы могли проконтролировать, так сказать, ход и течение… И убедиться в верности найденных аргументов. Это убережет нас от возможных ошибок.

Мне показалось, или он правда тянет время? Да нет. Может, у господина главного редактора просто такая дурацкая манера тягуче строить фразы, лить воду… Кто их тут, в Судожи, разберет?

- Хорошо, я слушаю вас очень внимательно, - сказала я.

Тунганов обрадовался и засуетился.

- Смотрите! – он включил компьютер, пощелкал кнопками на клавиатуре и повернул ко мне экран монитора. – Вот. Я отсканировал фотографию в хорошем разрешении и увеличил. Видите? В салоне Штайнера работали отличные профессионалы! Над негативом серьезно потрудились. И все же, не смотря на ретушь, полностью изображение разгладить не удалось. Кое-где хорошо заметны тени от густо наложенных мазков краски. Видите? А вот тут, ближе к краю, высовывается кусочек резной рамы. Присмотритесь к узору. Ничего не напоминает?

- Кажется, это… буквы?

- Верно! Именно! Буквы. Какие? Можете прочитать?

Я наклонилась поближе к монитору.

- е… с… м… твердый знак…

- Ять.

- А..з…?

Меня озарило.

- Есмъ аз! Твой есмь азъ. Где-то мне это попадалось… Дворянский девиз?

Тунганов расплылся в улыбке.

- Девиз Вольских-Паниных, совершенно верно!

- Вольских?

- Разумеется! Ваших предков. Вы так плохо знакомы с историей собственной семьи? – удивился редактор.

- Лелечка мне рассказывала кое-что… Но я, конечно, хотела бы знать больше. Так кто же эта женщина?

- Да, это она опрометчиво поступила, - невпопад промямлил Тунганов. Он был как будто разочарован или даже шокирован моим невежеством. Улыбнувшись через силу, пояснил:

- Панины и Вольские породнились в конце 18 века. Тогда и возник их родовой герб. Его официально утвердили и внесли в гербовник империи - так называемый «Павловский»...

- Значит, эта женщина – моя родственница?

- Безусловно. Это портрет Лизы Вольской. Елизаветы Федоровны Вольской, «мертвой невесты».

- Почему – «мертвой»?

Голос мой непроизвольно дрогнул. Ну, а как еще можно сказать «мертвая невеста», тем более, если речь идет о собственной родне?.. На улице между тем стремительно темнело. Заметив это, я заволновалась. А, судя по тому, как ускорилось перебирание лапками, Тунганов, решила я, тоже нервничает. Странно. Ему-то чего?.. Хотя… Здесь все странные. Даже я становлюсь странной теперь.

- С именем Лизы Вольской, - вещал, потрескивая пальцами, Тунганов, - связана местная легенда. Вам никто не скажет, откуда она взялась и насколько правдива, но… Рассказывали старики, что Лиза Вольская погибла перед самой своей свадьбой. Впала в кому или, возможно, это был летаргический сон… Ее жених – Алексей Еланин, сын Петра Александровича Еланина, женатого на…

- Евдокии Андреевне Паниной, - пробормотала я. Перед глазами у меня встали исчерканные страницы «архива». Именно там встречались мне все названные имена.

- Абсолютно верно! – обрадовался Тунганов, и его глазки хищно блеснули. – Вот видите! Все-таки вы не совсем уж «непосвященная»!

- Я совсем не… Впрочем, рассказывайте дальше. Так что с этой Лизой Вольской?

Я взяла фотографию, которую редактор выложил на стол, и взглянула с содроганием. Мое сходство с дальней прародительницей после всех этих мрачных историй отнюдь не радовало.

- Лиза Вольская была изумительно хороша собой… Даже и после своей смерти! А ее жених, Алексей Еланин, так любил ее… Что не позволил ее хоронить. По легенде, он спрятал ее тело в склепе. И посвятил жизнь попыткам воскресить Лизу.

- Что-о?!

- Более того. Он поклялся жениться на ней, не смотря ни на что… Если только найдется священник, который согласится провести обряд.

- На трупе? Жениться?!

Тунганов пожал плечами и кивнул. Мне совсем, совсем не понравилось, как блеснули при этом его глаза! В наступивших сумерках они словно светились, фосфоресцировали…

- Как можно жениться на мертвой? – тупо спросила я.

Господин главред придвинул поближе свое кресло и, наклонившись к моему лицу, сказал с придыханием:

- Есть различные практики. Некромантия, например… Слышали? Электрические оживления. Ну и, конечно, опыты Алистера Кроули… Знаете о таком? Оккультные науки…

Меня прошиб холодный пот. А довольный Тунганов, словно не замечая моего состояния, продолжил вести свою безумную светскую беседу, стремительно перебирая лапками:

- Многие уверены, что тело Лизы Вольской до сих пор находится где-то в нашем городе. Ее хотят найти ее и… разбудить. У нас есть специалисты по черной магии, которые готовы взяться. Говорят, для обряда им необходим черный козел… Вы не представляете, Дина Сергеевна, как в наши дни трудно добыть черного козла! Сельское и приусадебное хозяйство в районе в совершенном упадке находится! Наша газета сколько раз об этом писала. Скотину массово резали еще в девяностые, и популяция, знаете ли, до сих пор не возродилась полностью…

Он разглагольствовал, неся чепуху про сельское хозяйство, животноводство, ругал начальство и власти, а у меня все внутри все покрывалось ледяной коркой от жуткого ощущения болезненного бреда, фантасмагории. Я подумала, что должна бежать, и чем скорее - тем лучше: Тунганов – несомненно, сумасшедший. Было огромным легкомыслием с моей стороны приходить к нему в редакцию, да к тому же еще и позволить удалить всех сотрудников. Остаться с ним наедине... Я попыталась встать, но у меня не получилось. Я будто приросла к стулу – тело сделалось тяжелым, неподъемным, а ноги словно растворились в наступившей темноте: я их совершенно не чувствовала.

Тем временем Тунганов, странно гримасничая и кривя рот, продекламировал мне тот самый загадочный стишок, который я обнаружила в бумагах Лелечки - ту «считалочку», которую я в детства учила наизусть и думала, что никто, кроме нас с Лелечкой, ее не знает…

Проговорив ее вслух, Тунганов спросил тонким, задыхающимся голоском:

- А вы знаете, кто есть Никта и что это означает: круги Луны и Солнца? «Седьмой индикта»?

- Не знаю.

Обливаясь холодным потом, я сунула руку в карман. Перец! Вовремя про него вспомнила. Стараясь действовать незаметно для Тунганова, я сжала один из пакетиков и попыталась приоткрыть.

- Я так и знал, - прошептал Тунганов. – Давайте я вам объясню.

Он вытянул вперед свои беспокойно шевелящиеся паучьи лапки…

Я терзала, рвала пальцами пакетик с перцем. Ну же, черт! Глаза чокнутого редактора блестели уже совсем рядом… На меня навалилось оцепенение. Я почувствовала, что слабею. Руки бессильно опали, глаза заволокло туманом. Тунганов шумно пыхтел мне в лицо, а я не имела сил даже отодвинуться.

И вдруг в тиши кабинета грянуло громогласное «Оглянитесь, оглянитесь!..» Лепса и Меладзе. Дурацкие шуточки Дена – он терпеть не может никакую попсу, а Лепса с Меладзе - в особенности. Но он же так хотел поддеть меня, намекнув на плебейские музыкальные вкусы, что именно их песню поставил рингтоном на мой новый мобильник.

Услышав эту ресторанную мелодию, такую обыденную и заезженную, я словно проснулась. Пришла в себя. Выхватила из сумочки мобильник и, выставив его перед лицом редактора, как экзорцист – распятие перед демоном – приняла вызов на громкой связи.

- Але, Дино… завр? Я тут подумал… - О, Господи, Ершов! Слава тебе… Опять вовремя! Я чуть не заорала от радости. А Валерка продолжал бубнить:

- Я тут подумал, эта… Хочешь понастальгировать типа? У меня вот немного время есть… Могу покатать тебя по городу. Хочешь? Ты сейчас где?

- В редакции «Судожского вестника»! – крикнула я. Горло пересохло, но говорила я четко и быстро. – Хочу! Очень хочу. Приезжай скорей. Срочно!

- Хорошо, - слегка удивленный, ответил Валерка Ершов. – Такси выезжает, буду через минуту!

Тунганов выглядел ошарашенным и молчал. Воспользовавшись паузой, я схватила со стола фотографию – это ведь мой дворянский архив! – и выскочила за дверь.

Ершов не обманул: сбежав по лестнице вниз, я не успела захлопнуть дверь в здании редакции, как с площади донеслось рычание знакомого мотора. Синий Рено несся мне на помощь, и впервые со времени моего приезда в Судожь я почувствовала, что давящий страх, то и дело погружавший меня в депрессивное состояние, отступил.

***

Соль на губах. Колющий холод снаружи и внутри. Ледяная тяжесть, не позволяющая вздохнуть. И душная вонь зверя. Вот что почувствовала Рита Кукис, очнувшись в четыре часа утра.

Она не могла как следует рассмотреть, где находится, потому что один глаз у нее заплыл, а другой залило какой-то липкой жидкостью. Вокруг было тихо. Слышно только, как поскрипывают стволы деревьев. Наверное, это лес. Возможно, за городом…

Рита попыталась открыть рот, но в нем плотно засел подмерзший ком земли и снега, он закупорил ей горло, и она не смогла вытолкнуть его языком. Она хотела позвать на помощь, но издала лишь глухое ворчание. Попыталась повернуться – но со всех сторон ее стискивал ледяной плен. Намокший вчера снег замерз и встал глыбой.

Рита не помнила, как оказалась здесь. Инстинкт самосохранения подсказывал: надо выбираться! Как можно скорее! Только об этом она и могла теперь думать: освободиться. Быстрее. Любой ценой. Она заворочалась, пошевелила плечами… Напрасно: снег и лед держали ее крепко. Рыча, Рита задергалась изо всех сил. С остервенением завертела головой, плечами… Что-то громко хрустнуло – это вывернулся локтевой сустав. Рита удивилась, что совсем не чувствует боли. Остановилась, замерла... И поняла, что и сердце у нее не бьется: она не слышала его стука, не ощущала шума крови в ушах.

Это озадачило ее. Она попыталась разлепить опухший глаз, чтобы осмотреться. Где-то поблизости завыл пес, раздалось шуршание. Кто-то полз по насту, подбираясь ближе к Рите Кукис.

Глава 17. Сиротки

Звонок Спиридонова застал Петю Краснова в тот решительный момент, когда он от знакомства с меню гостиничного бара перешел к знакомству с официантками «Дома охотника» и как раз выяснил, что высокую ногастенькую блондинку зовут Вера, а полноватую смешливую брюнетку – Ира, и из них двоих она гораздо больше интересуется кино, телевидением вообще и телеоператорами в частности.

- Ритку нашел? – угрюмо спросил Спиридонов, пыхтя в трубку – видимо, на ходу.

- Нет, - ответил Петя.

– Что?! Не слышу! Говори громче!

- Еще нет!

- Что ты сказал?.. Ни хрена не слышу. Вот же уродская связь в этой Судожи!.. Нашел или не нашел, не пойму?

- Я сказал: НЕ-НА-ШЕЛ! – крикнул в трубку Петя.

- А я сказал – НАЙ-ДИ! – немедленно рассвирипел Спиридонов. – Ты в номере ее был?

- Нет, конечно.

- Так сходи!

- Как я пойду, у меня ключа нет? Но я звонил ей…

- Что ты делал?!

- ЗВО-НИЛ!

- Да слышал я, что ты звонил, звонила хренов! Задницу оторви и сходи! Ключ на ресепшене попроси, объясни ситуацию… Или горничных там, что ль, организуй…

- Горничных… При чем тут горничные?! Если она там в бодуне после вчерашнего ужора… Учти: я вам не реаниматор! И хватит меня пилить!

- Что? Что ты там бубнишь?! – не унимался Спиридонов. - Так и сидишь в баре? Дорвался до корыта!.. Иди найди Ритку! – прорычал режиссер. - Меня еще часа два не будет, может, три! Хрен знает. А ты Ритку найди! Обязательно. Слышишь меня?!

- Не слышу! – буркнул Краснов и бросил трубку. – Связь хреновая, - пояснил он испуганно глазевшей на него Ире. – Ноль-три пива принеси мне, будь ласка! Баварского светлого.

***

Кататься Динка не захотела.

Выскочила из здания редакции как ошпаренная, села в машину к Валере и попросила отвезти ее немедленно домой. На все попытки выяснить, что у нее стряслось, отнекивалась и мотала головой. Бледная при этом была, как смерть. Валера пожалел ее, не стал мучить расспросами.

- Ладно, как скажешь. Домой так домой, - огорченно протянул он и повернул машину в сторону Школьной улицы. – Может, завтра захочешь покататься… Я готов.

- Нет, Валера, - мягко сказала Динка. И добавила, будто между прочим:

- Ко мне жених приехал.

- Это тот, который «скотина, даже не позвонил»?

- Он самый.

- Ясно. Ну, раз приехал… Ноги ему, значит, рвать не будем?

- Не, - сказала Динка без улыбки. – Не будем. Пока.

- Ладно, как скажешь. Пока не будем. А там посмотрим, да?

- Да, - Лицо у Динки оставалось грустным и задумчивым. А Валере так хотелось ее развеселить. Но чем? Он судорожно перебрал в голове все забавные истории и анекдоты, которые рассказывал сам или рассказывали ему пассажиры. Как назло, ничего хорошего в голову не приходило. Сплошные Чупакабры и инопланетные агрессоры – а они сейчас были бы явно не в кассу…

- Слышь, Динка, хочешь анекдот?

- Давай.

- Оборотень влюбился в вампиршу. Они поженились, жили долго и счастливо. И было у них много детей. Дети работали в милиции.

Вместо того, чтоб рассмеяться, Динка уставилась на Валеру с недоумением. А потом в ее глазах проступил ужас.

- Ты чего? – удивился Валера. – Чупакабру увидела? Тьфу, будь она неладна! Привязалась…

- Ничего, - помолчав, ответила Динка. Тряхнула головой, будто стряхивая с себя наваждение. – Все, приехали. Сколько с меня? Триста?

- Да ладно тебе! Это ж я тебя вызвонил, а не ты меня!

- Хорошо. Тогда пока.

Она вылезла из машины и направилась к дому. Раздосадованный Валера проследил за тем, как она вошла, завел мотор и вырулил, чтоб ехать в обратную сторону. Черт разберет этих баб! Вчера – «скотина жених», а сегодня – здрасьте, все у них хорошо и замечательно! Вот как это все понимать?

Да, наверно, никак. Не можешь понять – прими, как есть. Кстати, насчет принять…

***

Утром на следующий день расстроенный Валера заехал, как договаривался накануне с группой телевизионщиков из программы «Не очевидное, но вероятное», в гостиницу «Дом охотника», где взял на борт расстроенного Петю Краснова и повез его на ознакомительную прогулку по окрестности, рассчитывая заодно проверить ловушки на зайца, поставленные в прошлые выходные. «Мне же натуру для сьемок выбирать надо? Надо! А Ритка рано или поздно сама объявится! – заявил таксисту викинг Петя. – Хоть воздухом чистым подышу. Осточертело мне, право слово, возиться с ними. Пусть Спиридонов сам со своей звездюлькой разбирается. Найдет, навешает звездюлей по заслугам… А мое дело – сторона. Я оператор, а не мать родная этим балбесам!»

Расстроенный Андрей Спиридонов остался в городе. Он еще ничего не знал о бегстве своего оператора и, занятый делами, предвкушал возвращение Риты, обдумывая, какие условия ей выставит в качестве ультиматума: или пусть сама по доброй воле линяет из проекта, или Андрюха собственноручно - не побрезгует! - накатает телегу в продюсерский совет и заодно руководству канала о ее безответственном поведении. Ибо нефиг, Ритуля! Игрушки кончились.

***

Ночью Любим Голубев долго не мог уснуть. Давешние гости притаранили с собой угощение – забористую заграничную штуку, виски. От непривычной выпивки Любим поначалу согрелся и расслабился – может, впервые так хорошо за последний год. Но уже через пару часов у него заныла голова, в ушах поднялся звон. Промучался до утра.

А там, вскочив ни свет ни заря, в пятом часу, пошел в сарай к своим подопечным и обнаружил, что все три клетки пусты, мясо разбросано, сено разметано по углам и ко всему еще и дверь сарая измазана пометом...

Удрали, сразу понял Любим. И про дерьмо понял: это они обиделись. Понятное дело: кому ж понравится, когда иголками шкуру дырявят? Только вот он-то тут ни при чем. Он ведь сам – лицо подневольное. Почти такой же пленник, как и они. И если б можно было собственными страданиями подопечных вызволить – Любим сделал бы это, не задумываясь. Уж больно прикипела его душа к этим малюткам - даром, что зверье. А за столько лет никого роднее в его жизни ведь и не было…

Если правду-то сказать, то, если б не они, может, и не было б теперь Любима Голубева на свете. Вернувшись в 90-е из Афгана больным и никому не нужным, не нашел Любим на родине ни семьи, ни друзей, ни работы, ни сочувствия, ни пристанища… Да и страна оказалась совсем не та, которую он покинул. Все было другое и почти такое же чужое и безрадостное, как и в мусульманском плену.

Жить приходилось огородничеством и охотой. А когда бывший председатель колхоза устроил Любима в лесничество – началась его жестокая битва с браконьерами. В их противостоянии побеждали, конечно, больше они – здоровые наглые мужики, хорошо вооруженные и оснащенные… Не смотря на должность, Любима неоднократно ловили, били, и в темную, и открыто… И даже стреляли в него не раз - только по счастливой случайности он жив оставался. Вся сила была на их стороне.

Если б не один случай…

Узнав, что кто-то из деревенских мужиков раздобыл и поставил в Гусевской балке капканы на лисицу, Любим решил этому делу помешать: ловля зверя в неурочное время, в самый момент, когда лисы детенышей вскармливают – нет! Не по правилам это, и не по закону.

В лесу Любим сразу почуял не ладное. Птицы молчали. Деревья шумели, предвещая беду. А из Гусевской балки слышался плач – детский слабенький скулеж и яростное, отчаянное рыдание.

Подумал Любим, что это, должно быть, лисица попалась, и тявкает, плачет, точно, как кошка по весне. А может, и впрямь, кошка по ошибке в капкан угодила?

Но это оказалась не кошка. И не лисица. Это были они. Сиротки…

«Мальчик» лежал и скулил, истекая кровью, в капкане – железные зубья раздробили ему хилую серую ножку. Обе «девочки», не пожелав оставить братца в беде, сидели рядом. Та, что поменьше, плакала. А вторая, с бурой шерсткой на голове, отчаянно воя, вонзила острые зубки в покалеченную ногу, и рвала повисшие на кости окровавленные лохмотья мяса, стараясь добраться до кости, чтобы перегрызть ее. Все вокруг малюток было залито кровью, лес скотобойней провонял. Черт знает, сколько просидели они, должно быть, долго. Потому что, когда Любим вышел на них и, обалдев, уставился во все глаза, бедолаги так обессилели, что толком и не отреагировали на чужака. Подняли только глаза на Любима – голубые и мутные, как у щенят… И увидел он в этих глазах тоску, отчаяние и беспросветное одиночество – все то же в точности, как и у самого Любима.

С той встречи все и началось.

Ох и верещали они, ох, и скалились на него поначалу!.. Но он не сдавался. Кормил их, поил. Мальчика выходил, подлечил – доктор помог… Так и пошло, и поехало. Мало-помалу, они ему доверять начали. Он с ними даже на охоту ходить стал – сообразительная ребятня оказались. И нюх отменный, и загонщики цепкие. Но только, конечно, все равно дикари…

Ничем их от зверских привычек не отвадить, глаз да глаз нужен за ребятней. А из Любима, с его болячками и запоями, какой сторож?

Вот теперь и греби полной ложкой, расхлебывай. Ах ты, господи… Ну, где их теперь искать?!

А все этот доктор проклятущий со своим иностранным гостем! Любим ведь и правда - верил ему, что все исследования и анализы они делают, заботясь о здоровье «сироток». Да и выхода особого не было: как отказать тому, от кого зависишь? А Любим от доктора сильно зависел – и давно… И сам он, и доктор, разумеется, это понимали. Грехов-то за ним за время его трудов в лесничестве не мало накопилось. А прикрывал его грешки кто? Доктор. Благодетель хренов. Так что теперь деваться некуда. Не мог Любим против доктора рыпнуться…

Он сел у порога сарая, обхватив руками голову. Что ж теперь будет-то?

И вдруг услышал шорох: зашуршала снежная крупа на тропе к дому. Сердце Любима сжалось.

- Волчатки мои хорошие… Вернулись?!

Он вскочил и бросился на звук. Это и впрямь были они. Любим видел, как три тени метнулись в сарай. Экие хитрецы! Они и раньше, случалось, убегали от него на свои ночные охоты. Носились где-то по лесу без него, а к утру, как ни в чем не бывало, возвращались в сарай, в свои клетки – зарывались в душистое сено и дрыхли, ожидая, когда придет к ним Любим, принесет вкусненького: яблочка или сахарку. Сладкое они любили точь-в-точь как дети.

Он бы и не сердился на них за эти редкие «самоволки»… Если б не печальные результаты таких побегов. За их выходки всех их, да и Любима самого, односельчане на ближайшей осине вздернули бы безо всякой жалости. Это Любим прекрасно осознавал. Все эти годы, с той поры, как приютил он у себя сироток, все они вместе ходили по острию ножа… По минному полю.

Тихо скрипнув дверью, он вошел в сарай, замирая от дурных предчувствий. Еще с порога почуял характерный сладковатый запах свернувшейся крови, и едва не застонал от огорчения. Боль зигзагом стрельнула в висок. Ну, как тут быть? Опять они за свое!

- Да что ж вы делаете-то, поганцы?! Что творите? Я ж вас кормлю, пою… Чего вам не хватает, засранцам?! Всю пенсию на ваше кормление извожу – и мясца, и костей, и требухи – всего у вас валом, в достатке! Еще и конфеты трескаете каждое воскресенье! Чего ж вам, какого еще рожна, сволочам, надо?! – заголосил Любим, задыхаясь и злясь на самого себя за этот бабий визг. Сердце стучало, заходилось от обиды и отчаяния. Ни хрена ты с ними не поделаешь, Любим Николаевич, ни хрена! Звери они, и ведут себя, стало быть, по-зверски.

Почуяв его гнев, все трое малюток сбились в кучу и сидели, прижавшись тесно друг к дружке, возле самой большой кроличьей клетки. Любим заметил, что ладошки у всех троих измазаны в земле. Что-то они там припрятали, зарыли, должно быть, в уголке под клеткой. Он подошел ближе. Малютки попятились, застенчиво щеря зубастые рты, урча по-кошачьи – всегда они так делали при его появлении. Демонстрировали свою привязанность любимому хозяину.

- Давайте, показывайте. Что вы тут прячете? – дрожащим голосом сказал Любим. Он еще надеялся, что в ямке окажутся останки молочного поросенка, ягненка или курицы. На худой конец – овцы, козы или собаки…

Ковырнув ногой рыхлый холмик из соломы и земли, смешанной с пометом, который только что накидали в этом месте малютки, он брезгливо потоптался, отирая сапог от вонючего дерьма – «сиротки» всякую свою заначку пачкали собственными экскрементами, используя запах как метку, и как средство устрашения и отпугивания возможных врагов-похитителей…

Очистив сапог, нагнулся поближе, чтобы разглядеть в сумраке сарая, что же они там припрятали. И остолбенел: в земляной ямке лежали прикопанными части человеческого тела – погрызенные пальцы, пара окровавленных ушей, изуродованная ступня, лишенная мизинца… Клок длинных черных волос. На одном из пальцев блеснул желтый металл. Любим протянул руку (малютки зашипели и придвинулись ближе) и, покопавшись, вынул из земли тонкий палец – две фаланги. Посередине нижней застряло тоненькое золотое кольцо. Значит, женщина. Молодая, должно быть. Замужняя.

Любим поднял палец повыше к свету. Капля крови, загустевшая и бордовая, как созревшая ягода, сорвалась и упала ему на сапог.

- Свежая. Ах, вы…

Он не успел договорить – все трое малюток кинулись, урча и отпихивая друг друга, чтобы слизнуть кровь, при этом малютка-мальчик, не удержавшись, в порыве куснул еще и Любима. Острые зубки прокусили сапог, полоснули по ноге.

- Зараза! – Любим вскрикнул от боли, инстинктивно отбросил от себя укусившего его звереныша. Тот отлетел и больно ударился об острый железный угол кроличьей клетки – рассек ляжку до крови.

Малютки заверещали.

- Зарразза… Заррраааазза… - подняв на Любима глаза, полные боли, проурчал пострадавший. Любим непроизвольно расплылся в улыбке - уж больно неожиданно и забавно получилось у мелкого его передразнить. Усмехнувшись, он шагнул к нему и взял на руки.

- Ну, прости, волчонок. Я не хотел. Я это… того… случайно. А это что ж… - он кивнул на ямку. – Я ж понимаю, что вы тоже не хотели. Такая ваша натура, что ж поделаешь… Понимаю.

Малютка поднял на Любима настороженные слезящиеся глаза. Любим погладил обиженного звереныша, провел пальцем по жесткой шерстке на голове, почесал шейку.

- Это ничего… Это мы поправим. Ничего… - сказал Любим. И тут в ногу ему вонзилась пара острых клыков – в том месте, где зубки малыша разодрали сапог. Вторая пара зубов впилась в ногу под коленом, и Любим упал, выронив малыша. Тот откатился в сторону, но уже через секунду оказался прямо перед носом Любима, радостно заурчал, оскалился и, примерившись, вцепился точно в яремную вену, припал и начал сосать, причмокивая.

- мы… по…правим, - булькая горлом, договорил Любим и его вырвало кровью. Малютка-«девочка», уже сидевшая у него на груди, обрадованно заверещала и бросилась глотать изливавшуюся из хозяина горячую жижу, подбираясь все ближе и ближе к влажному и жаркому, трепещущему нутру... На Любима остро пахнуло землей и зверем… Залитые кровью глаза его ничего уже не видели, но он слышал клацанье маленьких зубов, чувствовал острые коготки на своей груди и мокрую шерсть на губах и во рту, чуял душный запах бойни. И это было последнее, что он еще мог чувствовать. Самая маленькая из сироток прыгнула вперед, протиснулась в разорванное горло Любима, и полезла дальше, кусая и насыщаясь плотью хозяина.

Еще сорок минут из сарая доносилось жадное чавканье и причмокивание. Любим Голубев перестал существовать.

Глава 18. Глаз викинга

Прежде чем отправиться за город, они заехали к Валере Ершову домой.

- Экипировку захватить надо, - пояснил Валера. – Лыжи. Собак…

И, покосившись на роскошные Петины Caterpillar-ы, пообещал:

- Тебе валенки дам. Нормальные дедовы говнодавы. Иначе ты в этих своих городских мокасинчиках в лесу-то утонешь! Там же снегу местами по пояс будет…

- А собаки – это обязательно? – спросил викинг Петя. – Я их, честно сказать, побаиваюсь…

- Не ссы, Петя! Собаки – друзья человека. С ними в лесу спокойнее.

- Что, «сироток» этих ваших боишься?

- Я-то? Не!.. А ты что – собак боишься?

- Они меня не любят. Меня вообще никто не любит, но собаки… Эти особенно больно.

Валера заржал.

- Не боись, Петя. У меня собаки воспитанные. Любят, кого я им велю. Не ссы.

- Хм… Ладно. Если что – будет на твоей совести… А скажи-ка, кстати, - где сироток-то тех видели? Место покажешь?

- Да где их только не видели! Это ж местная страшилка. А у страха глаза велики! Как идут бабы на болото за клюквой… Или мужики на рыбалку, водку на природе жрать… Так сразу и видят – и «сироток», и леших с кикиморами… Хорошо, если до зеленых «чертей» не дойдет!

- Значит, ты в «сироток» не веришь? – уточнил Петя.

- Да как сказать? - Валера почесал затылок и ответил со смешком:

– Я их не видел. Но… Зверье у нас всякое-разное - на каждом шагу. Полно зверья.

- Ну, уж и на каждом!

- Зуб даю, Петя! Только за околицу выйдешь – все, охотничьи угодья, считай, начались! Дичь прет! Я тут бабку одну в Антоново возил – так чуть зайца на дороге не сбил.

- А чего не сбил-то?

- Так затормозил!

- А чего тормозил? Прибавил бы газку – вот тебе и зайчатина на ужин! Деликатес - давленая зайчатина! – заржал викинг. - Типа цыпленка табака…

- Э, нет, брат! У нас тут не столица. Мы к деликатесам не приучены, люди скромные. Жрем, что попроще – рябчиков, уток, оленину…

- Что, и олени есть?! – восхитился Петя.

- Не веришь? Доберемся до Гусевки - я тебе покажу ихние тропы…

Вопреки Петиным опасениям, собаки Валеры Ершова и впрямь оказались воспитанные: мохнатый коричневый колобок неопределенной породы по имени Пупсик и совершенно определенный «дворянин» с непропорционально длинным телом, крупной лобастой головой, короткими мощными ногами и кличкой Руслан восприняли гостя в машине хозяина вполне спокойно. Даже дружелюбно: Пупсик, добродушно помахивая хвостом, как метелкой, сел и придавил жирным боком Петину ногу, а Руслан, радостно пыхтя, лизнул Петю в нос, обдав его вонючим и жарким звериным дыханием так, что сам Петя чуть не задохнулся.

- Э-э, а ну вон отсюда. На заднее сиденье идите! – прикрикнул на собак Валера, и те послушно перепрыгнули назад.

- Во! Они что у тебя, сапиенсы? Человеческую речь понимают? – удивился Петя.

- Может, и понимают. Кто их разберет? Но вообще-то они дрессированные…

Всю дорогу до леса собаки вели себя в машине смирно. Гораздо спокойнее самого Пети. Который то и дело вертелся, оглядываясь по сторонам, восхищаясь невероятными видами, открывавшимися из окон.

Спустя час Рено остановился у небольшого отворотка.

- Дальше пойдем пешком, - объявил Валера.

Собаки с радостным лаем выскочили из машины и запрыгали по сугробам, побежали, нюхая воздух, зарываясь носами в снег. Петя и Валера по неширокой утоптанной тропинке поднялись на пригорок.

- Это дорога к лесничеству. До него отсюда с полкилометра. А вот тут, смотри, - Валера показал рукой, - от старой плотины на Княжке начинается Гусевская балка… И потом лес. Тянется он от Гусевки до самого Дятьково – а это километров пятьдесят, не меньше. В ту сторону – Авдотьино, за ним самые глухие и непролазные места, Маракино урочище… - размахивая руками, рассказывал он.

Викинг Петя был абсолютно счастлив. Стоя на высоте, откуда далеко просматривались окрестности, он глядел, дышал и не мог ни наглядеться, ни надышаться. Простор и свежий воздух пьянили его.

«Экое у них тут раздолье! Чаще надо на природу выбираться. Может, даже и сюда, в Судожь… Такие места! Это ж фантастика! Самому бы, что ль ружьишко завести? На охоту ходить… Ну, или так хотя бы… По грибы-ягоды. Осенью, небось, тоже красиво здесь. А воздух! Сказка. Ножом резать можно – до того густой, смолистый…»

Петя с восторгом оглянулся: вековые сосны и ели, занесенные снегом, теснились у дороги суровым частоколом, подпирая верхушками серое небо.

- Прям богатырская застава, - пробормотал оператор. – Дозором стоят…

- Чего говоришь? Не слышу… Так что, Москва? - спросил Валера. - Как тебе тут? Глянется?

- Не то слово! Места – бомба. Улет!

- Ну, и отлично. Тогда… погуляй тут. А я быстренько. Ловушки свои проверю… А то в субботу поставил, до сей поры не проверил еще. Нехорошо.

- А можно мне с тобой?

- Да я б не прочь… Но ты ж там не пролезешь! Я на лыжах быстренько смотаюсь. Тут недалеко. Минут двадцать займет от силы, не больше. Собак тебе оставлю. Для безопасности.

- Ты мне лучше ключи от машины оставь, - усмехнулся Петя.

- Не вопрос. Бери! Замерзнешь – заведи двигатель, погрейся. Только без меня не уезжай.

- Договорились!

- Отлично. Собаки! – крикнул Валера, отдав ключи от зажигания Пете Краснову. – Пупс! Руслан!

Оба пса замерли, подняв головы.

- Я иду проверять ловушки. А вы – ждите и охраняйте! Поняли меня?

Руслан навострил уши, а Пупсик заскулил, глядя на хозяина.

- И без разговоров! – прикрикнул на него Валера. – Сказано: ждать. Все!

Он махнул Пете, вынул из багажника широкие и короткие охотничьи лыжи, встал на них и ловко балансируя, побежал по высоким сугробам в лес.

Синяя куртка мелькнула между стволами и спустя секунду пропала.

Собаки постояли, повернув носы в сторону, где исчез хозяин, и напряженно вглядываясь, но спустя минуту вновь принялись носиться и прыгать, выискивая что-то под снегом.

Петя направился к лесу, но в другую сторону.

Место для съемок ему понравилось.

- С пригорка можно будет взять панораму. У опушки – средние планы... Площадки только надо будет утоптать, а то тренога провалится, - рассуждая вслух, Петя спустился с пригорка и углубился в лес, придерживаясь тропинки, чтобы не провалиться в сугроб. Собаки, в некотором отдалении, последовали за ним. «Крупные планы поснимаю с плеча, - думал Петя. - Пусть будет, как в «Ведьме из Блэр» - перебежками. Андрюхе должно понравиться. А если Ритка закапризничает, прямо тут ее к дереву привяжем и пригрозим бросить. Волкам на съедение… На перевоспитание…»

Снег, по-весеннему уже тяжелый, не хрустел, а грузно оседал и проваливался под ногами. Пару раз Петя оступился и ухнул в мокрую снежную яму. Едва не вывихнув ступню, со всего маху приземлился на пятую точку.

- Ах ты… …Гррребаные черрртоги рррразума, Шерррлок!!

Выбираясь из ямы, Петя краем глаза заметил что-то темное за стволами сосен в пяти шагах от себя. Обернулся: там стояли дети. Маленькие. Совсем малыши.

- Ого, а вы откуда взялись? И где ваши родители? Как это я вас не заметил? – удивился Петя. – Да ладно – я… Пупс! Руслан! – позвал он. - Что ж это вы, собаки? Тут люди рядом шарятся, а вы и не чуете?

Он оглянулся, разыскивая собак взглядом и остолбенел, увидев их: Пупс и Руслан замерли, одинаково встопорщив шерсть на загривках и оскалив зубы. Они не лаяли и не пытались убежать, но вид у них был перепуганный. Что их так напугало? Тихо порыкивая, они смотрели не на детей - пялились куда-то за спину Пете, будто привороженные, словно бы не в силах отвести взгляд. Пете сделалось вдруг очень жарко. По спине потекли капли пота, а кожа на затылке сжалась, покрывшись ледяными мурашками. Медленно, очень медленно Петя Краснов повернулся, стараясь удерживать в поле зрения все действующие на этой сцене лица: и неизвестных детей, и странно ведущих себя животных…

Мягко чавкнул снег. Петя оглянулся… и уронил челюсть от изумления. Вот уж чего никак нельзя было ожидать!

- Рита?! Откуда?.. Как…

Едва он раскрыл рот - и всё вокруг, словно на съемочной площадке, подчинившись его команде, пришло в движение…

***

Кабинет – или, правильнее будет выразиться, рабочий офис - мэра Судожи состоял из четырех частей. Про первые три знали (или догадывались) все в городе – приемная секретаря, зал совещаний с руководящими и ответственными лицами, личный кабинет мэра, совмещенный с комнатой отдыха и санузлом…

Четвертая часть, словно потайной ящичек в китайской шкатулке, искусно пряталась среди первых трех, и о ней осведомлены были немногие. Небольшая, но отнюдь не тесная комната с выложенным каменными плитами полом, уютными диванами и креслами, изразцовым камином и крохотными чайными столиками - по стихийно, но очень давно сложившейся традиции, называлась она «Разблюдовочная», и доступ туда имели исключительно приближенные, доверенные лица мэра.

У «Разблюдовочной» имелась еще одна интересная особенность – в ней не было окон, а войти в нее можно было, только воспользовавшись секретом поворотного механизма – через совмещенную с боковой стенкой камина дверцу. Из кабинета дверцу прикрывала стойка с государственными флагами страны, области и города.

Стены потайной комнаты украшали живописные портреты, среди которых выделялся старинный овальный портрет очень красивой женщины – он занимал самое видное место во всей галерее – над камином.

Сегодняшним вечером камин никто не зажигал, тем не менее, в «Разблюдовочной» было и жарко, и душно: совещавшиеся не покидали ее на протяжении уже нескольких часов. И все еще не расходились, хотя разговор, начатый на повышенных тонах, уже выдохся и пошел по кругу.

- Послушайте меня еще раз, - обращаясь ко всем, сказал невысокий человек с тусклым взглядом – мэр города, Станислав Сергеевич Волос. – У нас очень справедливое и удобно устроенное общество. Что бы вы там себе не думали - существование каждого у нас обеспечено комфортом и безопасностью настолько, насколько это вообще возможно. Мы живем по законам социально-ориентированного государства. Мы все заботимся о каждом, о собственной среде обитания…

- Ага. Но некоторые заботятся больше других, - проворчал кто-то. Мэр вгляделся в присутствующих, но автора язвительной реплики не вычислил. Все молчали с каменными лицами. Мэр взвизгнул:

- Да! И мы не гадим в собственном доме! Не ходим, прах вас побери, под себя!!!

- А я говорила! – торжествующе заявила крупная дама с высокой прической и ярким макияжем – директор школы. – Я предупреждала с самого начала: нужен жесткий контроль!

- Помолчите, Лидия Владимировна! – оборвал ее мэр. – Мы, кстати, говоря, в курсе ваших собственных шалостей и ваших методов так называемого контроля.

Сердито помотав головой, он добавил более мягко:

- Дорогие мои! Вы никак не поймете главного: сейчас для нас всех наступил момент Х. Поэтому не время нам ссориться. И не время расслабляться! Если раньше на грешки и слабости каждого из вас мы закрывали глаза, то теперь, извините: при малейшем нарушении субординации будем бить. Будем наказывать. Мы должны жестко хранить традиции…

- Послушай, Слав… Хватит толочь эту бодягу! – махнув рукой, грубо заявил начальник ГИБДД, Андрей Михайлович Огородников. - Я знаю, почему ты так долго прикрывал Тунганова – эта сволочь тебе доносила на всех нас.

Мэр, взглянув на Огородникова, побледнел и опустил глаза.

- Вы все друг на друга стучите! – сквозь зубы сказал он. – Но только Тунганов проинформировал меня о подопечных Любима Голубева! И о посторонней деятельности доктора тоже…

Огородников усмехнулся и перебил:

- А он случайно не информировал тебя о своей собственной посторонней деятельности? Ты вообще в курсе, насколько эта гнида прокачалась без всякого на то нашего согласия?..

- И он отнюдь не всю информацию доносит! Претенциозно подает материалы! Многое скрывает от общества! – наябедничал старичок в элегантном костюме, засыпанном перхотью – школьный учитель математики.

- Подтверждаю! – прогудел белобрысый брутальный качок с бородой и модно выбритыми висками – бармен из ресторана «Дома охотника».

- Хватит! – опять взвизгнул мэр. – А вы, Игорь, лучше бы объяснили, почему до сих пор у нас нет достоверной информации об иностранце! Разве кто-то из вас хочет, чтобы в наши дела вмешивались посторонние лица?! Тем более из-за рубежа…

- Нет.

- Конечно, нет!

- Ни в коем разе!

«Разблюдовочная» загудела, как потревоженный улей: никто из полутора десятка присутствовавших не желал никакого постороннего вмешательства.

- Хорошо. В таком случае…

- В таком случае, - снова перебил мэра Огородников. – Я требую санкционировать… предупредительные меры в отношении Тунганова. Это мое условие. Если хотите, Станислав Сергеевич – мой ультиматум. Если мы все хотим перейти на новый уровень, надо прежде всего очистить ряды. Заранее. Чтобы потом не было проблем.

Огородникова поддержали несколькими одобрительными возгласами.

Мэр, подумав с минуту, поджал губы и нехотя кивнул.

- Хорошо. Разберитесь с ним, Андрей Михайлович. Если все вы согласны… У нас вообще какой-то бардак творится! Телевизионщики эти… Непонятно откуда взявшиеся бомжи… Пора уже навести порядок! И прошу всех действовать исключительно аккуратно… Не допуская ни огласки, ни… экстремизма. Все меня поняли?!

В этот момент секретная дверца справа от камина открылась и в «Разблюдовочную» влетела бледная секретарша мэра – Ангелина.

- Станислав Сергеевич! У нас ЧП! Подопечные Голубева сбежали!

- А я говорила, – прошипела директор школы. Все засуетились. В комнате поднялся шум.

***

Все пять ловушек, расставленных Валерой Ершовым, оказались пусты. «Надо было подольше в еловом отваре петли-то покипятить. Поторопился. Учуяли, видать, косые», - думал Валера, возвращаясь к месту, где оставил машину и викинга Петю с собаками.

Однако ни собак, ни Пети там не оказалось. Машина по-прежнему стояла у отворотка дороги – но с раскрытыми дверьми и ключом от зажигания, брошенным на водительском сиденьи.

Снег вокруг машины был беспорядочно вытоптан, все вокруг было заляпано красным… Местами пятен было так много, что они сливались в целые прогалины. Рассмотрев эти прогалины поближе, Валера уверился, что все это красное была кровь. Выдранная клоками собачья шерсть, валявшаяся повсюду, красноречиво говорила о том, что Пупсик и Руслан на этом месте приняли отчаянный бой с каким-то неизвестным врагом.

Но куда они делись после? Куда пропал оператор Петя Краснов?

«Может, все-таки розыгрыш?» - подумал Валера. С этими паранормальщиками только и жди подвоха… Но, еще раз осмотрев место побоища, он убедился, что все происходящее – не розыгрыш, а самая настоящая трагедия. Сделать такой вывод его заставила страшная находка. Под задним колесом автомобиля лежал глаз – настоящий человеческий глаз. Небольшой окровавленный шарик с ниткой тонких мыщц и прикрепленной к нему крохотной губчатой частичкой желтоватого цвета, название которой встречается только в медицинской литературе - слёзное мясцо, лакримал курункул. Валера тронул лежащий глаз пальцем, перевернул его зрачком к себе… Коричневый. Как у Пети Краснова.

- Ядрить-колотить, - ахнул Валера Ершов. Впервые в жизни ему, ко всему привычному охотнику, сделалось неуютно в лесу.

Глава 19. Пир стервятника

Надо звонить. Это была единственная связная и понятная мысль, молнией проскочившая в голове: надо звонить! Вот прямо сейчас! Только кому?..

С минуту постояв в ступоре, Валера сообразил: Огородникову, конечно. Вынув мобильник, он дрожащими руками набрал номер дяди Андрея и замер, вслушиваясь.

«Абонент в сети не зарегистрирован! Абонент в сети не заре…», забубнил робот. И вдруг:

- Да, Валера. Я занят. Перезво…

- Дядя Андрей, погодите! Я…

- Что? Срочное что-то? - Андрей Михайлович уже и сам по взволнованному голосу младшего Ершова понял, что дело, из-за которого его отрывают от совещания с мэром, серьезное. Серьезнее не бывает. – Ты че, убил, что ль кого?

- Нет. Я не… Но тут мужик… Оператор! Телевизионщик пропал! И походу, его, должно быть, грохнули…

- Чего-о?! Давай-ка поспокойнее. Доложи обстановку. Где ты сейчас? Где это все случилось?.. Ты уверен?!

- Да ни в чем я не уверен! – не выдержав, проорал в трубку Валера. – Мы с ним в лес поехали. Он тут виды посмотреть хотел, натуру искал. А я ловушки на зайцев проверить пошел!

- Браконьерствуешь, свинота?!

- Да… мать-перемать… Нет!!! И не было в них ни хрена! И вообще – при чем тут это?! Я глаз нашел!

- Еще раз: что ты нашел?!

- Глаз. Человеческий глаз. Под колесом лежит. Кровищи тут полно. Собаки мои пропали тоже…

- Ты что мне голову дурить вздумал? Глаз под колесом? Наехал, что ль, на кого?

- Да нет! Машина вообще стояла. И меня в ней не было. Я понятия не имею, что тут случилось, пока я отходил!

- Где ты?

- Т-тут, на м-месте! – от волнения Валера начал слегка заикаться. – В-в… рядом с Гусевской балкой. Там, где отвороток на лесничество.

- На лесничество?.. Кому еще звонил?

- Никому. Никуда. Вам первому…

- Так, понял. Значит, слушай сюда, пацан, - убедительно и веско тоном, не терпящим возражений, повелел Огородников, - бери сейчас же ноги в руки, садись в свой Рено и уезжай оттуда.

- Как – уезжай? А… следствие? Тело искать… Показания… И… Пупсик с Русланом… Надо ж их найти всех!

- Я сказал: немедленно уезжай оттуда! Не будь идиотом, Валера! Ты что, не понимаешь, что, если полиция приедет, тебя первым в оборот возьмут и на нары отправят? Хочешь туда?!

- Нет. Конечно, нет! Почему… на нары? Я ж ничего не сделал!

- Это девочка-целочка ничего не сделала, только трусики сняла! – зарычал в трубку начальник ГИБДД. – А тебя, балбеса, наша бравая ментура по стенке размажет, если ты не уберешься оттуда, идиот! Ей-богу, Валера, знал бы, какой ты тупорез…

- Дядя Андрей, так я же помочь… И собаки… Надо ж…

- Я все сказал. Дуй оттуда. Чтоб духу твоего через пять минут там не было.

- А как же… это… мне что, следы заметать? А глаз куда?..

Андрей Михайлович рассвирепел:

- А глаз я тебе на жопу натяну, если не уедешь оттуда сейчас же!!! Брось все на месте, как есть, в машину садись и кати, сказал же!

- Хорошо, хорошо, понял я! – забормотал Валера. Огородников, осознав, что его советам, наконец, вняли, подобрел и добавил вполголоса:

- Я сейчас туда своих парней пришлю, они разберутся. А ты машину вымой и сиди дома. Понял меня?

- Понял.

- Вот так!.. Ради памяти твоего отца расстараюсь. Хороший был мужик. Все. Отбой.

- Окей. Отбой, - повторил Валера в уже молчащую трубку. Огляделся по сторонам и метнулся в машину, как в омут… Завел двигатель, резко вывернул руль, выжал сцепление и газ до упора. Синий Рено, взвизгнув колодками, выскочил на дорогу.

«Огородников плохого не посоветует, сцепив зубы, - думал Валера, летя по трассе к городу. Залитая кровью снежная поляна не выходила у него из головы. - Собак жалко. Куда они могли деться? Может, убежали? А Петька? Тоже убежал? Без глаза… Ну, а почему нет? А вдруг?.. Что это вообще было такое?»

Валера вдруг вспомнил еще одного убежавшего, залитого кровью… Помнится, когда он нашел на кладбище окровавленного главреда Тунганова… Как раз перед этим слышал в отдалении волчий вой. Волки. Бывали когда-то в Судожи времена – голодные волчьи стаи выходили на самые окраины, утаскивали из дворов собак. Но чтоб так? Прямо рядом с дорогой, с машиной, воняющей железом и бензином? И этот глаз… Нет, что-то тут не то. Что-то творится в Судожи непонятное в последнее время. Что-то жуткое… Даже схватившись за руль и сжав его изо всех сил, Валера почувствовал, как дрожат у него пальцы. Чертовщина, чертовщина. Иначе и не скажешь.

***

Паника и суета, воцарившиеся в «Разблюдовочной» после сообщения Ангелины, уже улеглись: мэр распорядился выставить кордоны и оцепить район поисков. Соответствующим службам были отданы распоряжения, к месту происшествия отправили людей. Все, кто присутствовал на совещании, разошлись.

Остались двое: мэр Станислав Сергеевич и начальник ГИБДД Андрей Михайлович.

Оба не испытывали друг к другу ни особого доверия, ни симпатии. Но обстоятельства и складывающаяся оперативная обстановка заставляли искать и заключать тактические и стратегические союзы.

- Так понимаю, у тебя есть новости? Кто звонил? – спросил мэр.

- Валерка Ершов. Крестник мой. Сын бывшего напарника…

- Тот самый?

- Он, - кивнул Огородников, мрачнея. – У телевизионщиков еще одна потеря: кроме девицы, оператор пропал. Как ты понимаешь – в том же районе.

- Плохо. Опять придется что-то придумывать, - насупился мэр.

- Да, Слава. И на этот раз посерьезнее. Чтобы из Москвы федералы не нагрянули. Я пока своих ребят на место отправил. Надо, по крайней мере, для начала наших зверюшек словить. А потом – подумать надо, Слава. Очень крепко надо подумать.

- Я тебя услышал. Что-то еще? - глянув исподлобья на Огородникова, спросил мэр. Начальник ГИБДД покрутил бычьей шеей, разминая суставы, почмокал губами, будто раздумывая…

- Не знаю, как у тебя, а у меня, Славочка, уже давно сложилось ощущение, что нам кто-то сильно мешает последнее время.

Мэр поморщился.

- Ты опять про Тунганова? Я ведь уже сказал… У тебя карт-бланш, чего еще?

- Да это-то понятно. Но я о другом… - почесывав бровь, сказал Огородников. – Видишь ли, какая штука… Скользко все у нас как-то стало. Не боишься, что твои… спонсоры… выйдут из подчинения?

- С чего бы? – насторожился мэр и отодвинулся от собеседника. – Без питания они долго не протянут. Мы все друг от друга зависим. Ты же знаешь.

- Да, но… Тебя не смущает, что зверюшки убежали именно теперь? – понизив голос, спросил Огородников, уставившись в глаза мэру. – И кто даст гарантию, что все пойдет по плану? Ты абсолютно уверен, что мы получим именно свободу, а не… что-то наоборот?

Мэр кинул быстрый взгляд на начальника ГИБДД и отвел глаза.

- Не уверен.

- Во-о-от. Вот и я о чем, - угрюмо протянул Огородников. – Посмотришь на них – все борзеют. Если что – как мы на них управу найдем, а, Сергеич?

- Что предлагаешь?

- Есть у меня кое-что в запасе, - Огородников выложил на стол папку, которую на протяжении всего времени крепко держал в руках. – Смотри сюда. Я навел справки по пропавшим в нашем районе за последние 50 лет. Просмотрел все дела. И кое-что нашел. Сопоставил… Бомжик-то этот, ненормальный старик, который на кладбище шарится, знаешь, кто он?

- Кто?

- Вот, - Огородников вынул картонный лист с фотографией и фиолетовыми печатями какого-то отдела кадров. – Синьков Николай Алексеевич. Пропал еще в 80-е. Шабашил в районе Гусевки. Скорее всего, именно он – отец Любима Голубева. Думаю, он и был тем, кто первым нашел наших «сироток». А, следовательно…

- Первый в иерархии?!

- Да.

- Полусумасшедший старик…

- Мы не знаем, что с ним случилось. У него наверняка не было… общественной поддержки.

- Ну, как бы то ни было… Он нам пригодится. Больше никто не знает?

- Не думаю. Скорее всего - нет.

Собеседники уставились друг другу в глаза. Первым хихикнул мэр. За ним начальник ГИБДД Огородников.

- Ну, кровник? Скрепим узы?..

- Давай, кровник. На брудершафт!

Продолжая хихикать, как застенчивые любовники перед близостью, они подвинулись, обхватили руками плечи друг друга, притиснулись, склонившись головами… Каждый приник ртом к шее другого, аккуратно укусил и замер, полузакрыв глаза.

Около пяти минут они оставались в этом положении.

Потом расцепились… Мэр поправил галстук. Огородников застегнул расстегнутый воротник.

- Ладно. У меня дел… по горло, - откашлявшись, произнес мэр. – А на тебе Тунганов. Кончай этого утырка. Пока он нас всех не сожрал.

И с бомжом с этим, Синькиным… Синьковым… найди его!

- Ладно, Сергеич! Прорвемся, - хрипло сказал Огородников и, слегка пошатываясь, вышел из «Разблюдовочной».

***

Одновременно с жаждой наваливалась тоска. И неизвестно, что было хуже, что тяжелее давалось: сносить дерущую сухость от желудка до горла, сочетаемую с жаром во всем теле или ту темную одурь, которая - вплоть до паралича – угнетала и психику, и разум.

В такие моменты инстинкт самосохранения выключался полностью, и несчастный, подверженный зависимости, страдалец испытывал такую неприязнь к собственному существованию, что не побрезговал бы и самоистреблением – лишь бы избавиться от невыносимой ненависти к себе. Помогало от этого состояния только одно: жрать. ЖРАТЬ!

Главный редактор «Судожского вестника» Эдуард Николаевич Тунганов не желал рисковать. Скрывшись ото всех накануне, он выбрался из своего укрывища лишь с наступлением темноты. Быстро отыскав заранее намеченное место, начал копать. С предыдущим лекарством ему не повезло, и ломка уже наступила. В ослабевшем теле дрожала каждая жилка, особенно тряслись руки. Разбив и отбросив лопатой слой смерзшейся земли, Эдуард Николаевич продолжил копать, встав на колени, а после, почуяв близость необходимого для облегчения страдания средства, взвыл и кинулся рыть землю руками, ломая ногти, обдирая в кровь пальцы …

Наконец, добравшись до того, что он так страстно желал, он ухватил этот предмет, вцепился, дернул к себе и со стоном впился зубами… Кусал, рвал, и грыз, набивал рот кусками побольше и жадно глотал – еще, еще и еще…

Он чавкал так громко, что не услышал шагов. Его ударили сзади по затылку. Эдуард Николаевич поперхнулся, но продолжал глотать, хотя что-то, казалось, мешало ему в горле. Но еды во рту в этот момент было так много, и Эдуард Николаевич был так счастлив... Он не мог остановиться.

Его убийца понимающе усмехнулся и сделал выпад вперед, надавив чуть сильнее. Острый конец деревянной остроги, какой в деревнях глушат по весне щуку, пробил гортань главного редактора и вышел через рот. Эдуард Николаевич глотнул, издав странный утробный звук, похожий на скрежет железа, и рухнул лицом вперед.

Тот, кто стоял сзади, перехватил острогу в левую руку, а правой вытащил из-за пояса остро наточенный тесак и одним махом отрубил Тунганову голову. Поднял ее за волосы, встряхнул - изо рта мертвой головы вывалился кусочек деревяшки – обломок остроги и куски подмороженной человеческой плоти, перемазанные тягучей желто-розовой слюной, пожеванные.

Скрюченное тело Тунганова убийца скинул в разрытую главным редактором могилу и закопал вместе с тем, что осталось от пиршества этого стервятника. Голову главного редактора он зашвырнул в розовую полиэтиленовую сумку с изображением Hello Kitty и унес собой.

Глава 20. Догма и ритуал

Вернувшись из редакции «Судожского вестника», я застала Дена за чтением бумаг из нашего с Лёлечкой семейного архива.

- Однако, и длинная же у тебя родословная! – сказал Ден, увидев меня в дверях. – По сравнению с тобой я плебей. Быдло-с!

- Надеешься, буду возражать? – спросила я, снимая пальто. Ден валялся одетым на постели, разбросав поверх одеяла бумаги из папки и, как я успела заметить, некоторые из них помял.

- Слушай, на кой хрен тебе весь этот мусор? – спросил Ден.

– А ты какого дьявола шарился в моих вещах?

- Оу, породистая Зайка! Сколько высокомерия! Дворянские корни, наконец, дали о себе знать?..

- Не ерничай.

- Ладно, не буду, - Ден вскочил и за талию притянул меня к себе. – Ты разве забыла? Дин и Ден. Дин-Ден. Это мы. И у нас с тобой все общее!

- Пусти.

- Неа.

- Ден!

- Не путю, - крепко обхватив за плечи, Ден покачал меня в своих объятиях. Опустил голову и легонько подул в шею, щекоча горячим дыханием, провел губами от уха до плеча. Раньше это действовало на меня безотказно. Да и сейчас внутри поднялась теплая волна, ноги стали ватными…

- Ден. Подожди, Ден…

- Что?

- Если бы ты знал обо мне все … Может, ты бы и не захотел, чтобы у нас… было что-то общее, - последние слова я почти прошептала, но Ден все равно услышал. Его глаза тут же зажглись любопытством:

- А что такое? Зайка-побегайка уже кого-то тут зарезала, да? И кого же?.. Ты знаешь, я б на твоем месте тоже не удержался. Ей-богу, тут есть много народу, который прямо-таки просится, чтоб его заре…

- Ден! Ден, перестань! Я говорю серьезно. Здесь, в этом архиве…

- Зайка! – Ден всплеснул руками и наконец-то отпустил меня. – Только не говори мне, что всерьез воспринимаешь всю эту заплесневелую туфтень! Эту гниль веков… Протухшую в закромах малой родины.

- Послушай, но почему ты такой…

- Что, ну что? Какой?

- Черт, я слово забыла… Саркастичный. Да, саркастичный. Перестань насмехаться! В этих бумагах нет абсолютно ничего смешного!

- Дина, в этих бумагах нет ничего серьезного! – Ден перестал улыбаться. – Я не саркастичный, я реалист. Правда, Зайка, слушай, ты меня пугаешь. Такое чувство, что ты немножко того… этого…

- Что-о?!

- Все! Стэпинг-брэк! – Ден выставил передо мной раскрытые ладони жестом судьи, останавливающего поединок на ринге. – Давай я тебе покажу… Сейчас!

Он подбежал к постели, порылся в разбросанных бумагах, схватил одну, далеко, на вытянутой руке отставил от себя лист, встав в позу средневекового глашатая, и прочитал с выражением:

«Память об умершем близком человеке гонит нас поклониться мертвецу, ибо видим в нем Бога, имя которому Смерть. Смерть – вот итог всякого жизненного пути и высшая ступень развития человеческого существа»… Высшая, представляешь?! То есть что Эйнштейн, что Эйзенштейн, что Вася Пупкин… Все – на высшую ступень, не меньше. Это же полная чушь, разве ты не видишь?! «Все, чего достигаем мы, будучи живыми, формирует и определяет конечное таинство метаморфозы, называемой Смертью… Энергия Смерти в тысячи раз сильнее энергии Жизни, ибо источник ее лежит в области не материи, но духа, и на порядок выше ее свойства и сила. Некроманты, восприявшие знания от рода древних Неприкаянных, сохраняют ее секрет…» Неприкаянные. Бомжи… Блин, Зайка, ты способна серьезно относиться к этим разглагольствованиям?!

Или вот: «Обряд, известный как «Ритуал вечной ночи», представляет собой, по сути, человеческое жертвоприношение, совершаемое добровольно… В ходе его маг-некромант, умирая, производит разделение энергетических оболочек, в которых обитает его душа, отделяет тело от духа и заключает последний в сосуд-филактерию… В оккультном трактате «Догма и ритуал» знаменитый Элифас Леви объясняет магическую некромантию как способ оживления астральных оболочек…» Нет, Зайка, как хочешь, но по-моему, это трындец! «Догма и ритуал». Отличное название для похоронного бюро, не находишь? И дальше: «Личем становится некромант с умерщвленным телом и сохраненной душой…» О-о!.. Слушай, Зайцева, я тебя не узнаю. Ты же умная девушка. Насколько помню, ты даже «Гарри Поттера» не хотела читать! А тут… Не разочаровывай меня, Дин! Ну, правда. Выкинь всю эту мутотень и не парь себе мозги. И мне заодно.

Ден ерничал, веселился, кривлялся и подкалывал… В какой-то момент мне захотелось сделать, как он советовал: выбросить весь старинный мусор. На худой конец сгрузить его в какой-нибудь музей или отдать психопату Тунганову. И вернуться в Москву, забыв весь этот морок, все эти мрачные тайны и пугающие фантазии здесь, в Судожи. Навсегда.

Но потом я вспомнила о смерти Лёлечки. О её предостерегающем письме, полном любви и заботы обо мне. Кто-то отнял у меня мою Лёлечку. Кто-то уничтожил моих родителей. Это реальность. А я опять малодушничаю.

Но ведь если сейчас уеду, уже никогда не найду в себе силы вернуться.

Ден продолжал насмехаться надо мной. Я хотела ему ответить… Но поняла, что он все равно не услышит. Ден очень самоуверенный. И ведь это не его родственники погибли, верно?

Поэтому я молча собрала разбросанные бумаги, сложила их в папку и спрятала в стол.

- Уходи, - сказала я Дену. Но Ден, конечно, никуда не ушел. Наоборот – приблизился настолько, что два его глаза слились для меня в один. Огромный нежный циклоп дышал в такт со мной, я слышала, как билось его сердце, и чувствовала свое, а потом все перемешалось, и уже не нужно было различать - где он, где я; все слилось и подчинилось единому ритму, и я закрыла глаза…

Ночью я услышала странный звук. Он шел прямо из стены. Что-то шуршало и сыпалось там, словно это была не стенка, а стекло огромных песочных часов. Что-то возилось за ним, тихо царапалось и ворчало… А потом я услышала слова. «Время пришло» - всего два слова. Время. Пришло.

***

Въехав в Судожь по объездной, Валера Ершов заметил, что в городе творится неладное: возле кладбища торчали криво припаркованные у ограды сразу две полицейские машины, рядом приткнулся белый санитарный РАФик, числившийся при морге.

Толпа мужиков с вытаращенными глазами терлась возле РАФика. Менты отгоняли их.

При виде этой странной и тревожной картины собственные злоключения в глазах Валеры слегка потускнели. Не доезжая до ворот кладбища, он остановил машину и, разглядев среди полицейских давнего знакомого, подошел к нему.

- Привет, Лех! Че случилось?

- Твое какое дело? – огрызнулся полицейский. Валера усмехнулся, похлопал себя по карманам, вытащил мятую пачку сигарет и зажигалку и протянул приятелю.

- Чего взвинченный-то такой? – спросил он. – На, кури!

Леха покосился с недовольным видом, но сигарету взял. Оглянувшись – никто из начальства не видит? – прикурил от ершовской зажигалки, выдохнул дым и сказал вполголоса:

- Тунганова грохнули.

- Да ты че?! Это который «Судожский вестник»?

- Ага.

- Да ладно?! Копать-колотить...

- Вот тебе и ладно. Да как еще убили-то!..

Снова оглянувшись по сторонам, Леха наклонился к Валере и сказал почти на ухо:

- Башку отрубили. И самого – в куски. Прикинь?

- Офигеть.

- А где он… В смысле - тело-то его? Где нашли?

- Его б, наверно, вообще никогда б не нашли… Если б не бабка тут одна… Чего-то ей вдруг втемяшилось именно сегодня на кладбище припереться - родных помянуть. Вот она и заметила, что в соседней могиле кто-то ковырялся – земля вокруг разбросана, на снегу кровища…

- Кровища? – Валера судорожно глотнул. Перед глазами встала памятная картина. И глаз.

- Ага. Тот, кто Тунганова грохнул – прикопал его в чужой могиле. Если б не бабка эта дотошная… Никогда б Тунганова, скорее всего, уже и не нашли бы.

- Копать-колотить! Гребаные матрешки…

- Не то слово. Наши думают, что убийца – бомж. Тот старик в бинтах, видел его?

Валера кивнул.

- Старик этот какой-то двинутый. Наши уже ловили его пару раз, в обезьянник сажали… Но он даже и не говорит, по-моему. Так, лепечет что-то невразумительное. Если это и вправду его работа – вряд ли он когда-нибудь ответит за свои делишки. Сразу видать: по нему психушка плачет. Посадят старичка на галоперидол – всего и делов. Отвертится!

- А где он сейчас? Взяли его? Допросили?

- Какое там! Обычно он на кладбище ошивался, а теперь, не будь дурак, слинял. Вот и думаем – где его искать… А могила та - кстати, говоря, свежая… Знаешь, чья?

- Чья?

- Вольской, - сплюнув, сказал Леха. Валера похолодел. Бедная Динка…

Леха выкинул бычок и сказал вполголоса:

– А знаешь, что мне сейчас больше всего интересно?

- Что?

- Интересно, что этот паршивый интеллигент Тунганов делал на кладбище ночью. Кровь свежая, вечером допоздна он у себя в редакции сидел, есть свидетели… Значит, убили его ночью. Здесь. Спрашивается: на кой хрен он ночью на кладбище поперся? Ну, очень интересно!

Угрюмым свинцовым взглядом Леха обвел кладбище. Валера посмотрел на Леху и подумал, что ему интереснее узнать, где убийца. Ужасная мысль пришла в голову: этот бомж с потекшей крышей приставал к Дине. И место убийства – могила Вольской… А что, если это не случайное совпадение, а одержимость? Кто скажет, что творится в голове сумасшедшего? На что он способен?

- Мне ехать надо, – сказал Валера и побежал к машине. «Вымыть автомобиль, заныкаться подальше»… Все дельные советы дяди Андрея Огородникова моментально вылетели у него из головы. Динка. Надо срочно ее увидеть. Убедиться, что все в порядке с ней.

Предупредить…

***

Сны были ужасными. Снова дом. Старик. Маленькие дети… И голос. Голоса. Проснувшись, я почувствовала себя больной и разбитой. С трудом поднялась, оделась, умылась, вышла на кухню. Ден стоял у окна.

- Я смотрю, ты даже это не выкинула? – сказал он.

- Что – это?

Ден с усмешкой указал на кастрюлю с «Ванькой мокрым». Несчастный Лёлечкин бальзамин совершенно облысел: последние листья опали, усеяв подоконник черным сухим ковром.

- Он еще может ожить, - я взяла стакан, налила в него теплой воды из-под крана и вылила в кастрюлю с цветком.

- О да! – усмехнулся Ден, - Иногда они возвращаются.

Он сунул мне в руки чашку с кофе:

- На, выпей. Для тебя сварил.

Ден бывает таким милым временами. Взяв чашку, я прошла с ней в комнату и уютно расположилась в кресле. Голова тяжелая. Может быть, кофе поможет…

В дверь позвонили.

- Так… Вот и они! - воскликнул Ден и выбежал в коридор, чтобы открыть дверь. «Они»? Кто это – ОНИ?! Кого он тут ждет, в моем доме?.. Мне показалось, что сон продолжается.

Дверной замок щелкнул. Потом я услышала шаги. В комнату вошел доктор Киржач. А вслед за ним - давешний покупатель, Генрих Францевич. Кажется, его фамилия Маркевич? Все трое стояли, молча глядя на меня с видом заговорщиков. От этого зрелища у меня по спине побежали мурашки.

- Ден, что все это значит?

Ден застенчиво улыбнулся.

- Это значит, что время пришло, Дина Сергеевна, - сказал Маркевич.

Я вздрогнула.

- В смысле?! Вы что, явились опять уговаривать меня продать дом?! Ден, ты ради этого их сюда привел?

- Ваш жених, Дина Сергеевна,- нравоучительным тоном пояснил Маркевич, - хотел сорвать куш: положить в карман лишний миллион. Он, знаете ли, получил вашу почту вместо вас… Из письма руководителя моей фирмы узнал, какое выгодное предложение мы вам сделали… И решил, что справится с продажей вашей собственности лучше вас. Он стер письмо из вашей почты, чтобы оставить вас в неведении, а по приезде в Судожь первым делом связался со мной… Он вас продал... Как это у вас говорится?

- С потрохами, - мрачно подтвердил доктор.

- Да. С потрохами! Ему невдомек, что нам нужен не столько дом, сколько… Впрочем, об этом после. Понимаете, у него на службе сорвалась очень крупная сделка, а он из тех молодых людей, кто не способен пережить крушения собственных желаний. Слабый человек.

- Ну, начинается!.. – усмехнулся Ден, и подмигнул мне. – А знаете, что? Мавр сделал свое дело – мавр может уходить! Я, пожалуй, пойду.

- Ден... Ден!

Нет, он не уйдет. Не оставит меня с этими странными людьми. Теперь, когда мне так плохо, и делается все хуже… В горле у меня внезапно образовалась пустыня. Язык прилип к пересохшей гортани и я не могла выдавить ни звука, только ошашело пялилась на происходящее. А Ден… Ден помахал мне рукой, улыбнулся и вышел. Нет. Не верю. Ден хитрит сейчас, чтобы спасти меня!

В прихожей хлопнула дверь. Маркевич поглядел на меня с сочувствием.

- Пусть идет, Дина Сергеевна. Он предатель. А нам с вами необходимо провести обряд…

Доктор поморщился:

- Генрих Францевич! Вы, что и вправду намерены руководствоваться этой галиматьей?

- Галиматья? Не понимаю.

- Чушь. Бред. Глупость, Генрих Францевич, по-нашему…

- По-вашему… - Маркевич презрительно засмеялся. - Это - глупость для глупца. А для посвященного здесь все предельно ясно! – добавил он нравоучительным тоном.

Доктор фыркнул и закатил глаза. Иностранец сказал:

- Игорь Ефремович, ваши иронии неуместны.

- Я верю в науку, - весело сказал доктор, разведя руками.

- Вернее, в ту ее часть, которая вам доступна, - высокомерно улыбнулся Маркевич. - Вы не понимаете. Магия – тоже наука, но высшая. Сакральная ее часть. Вас никогда не удивляло, что Ньютон, Дарвин, Нильс Бор были глубоко верующими людьми? Хотя да… Вы уверены, что наука обязана базироваться исключительно на грубом материализме. Так вот… Та наука, к которой имеете отношение вы – это примитив, наука вульгарис. Истинное знание принадлежит другим.

Доктор рассмеялся. И процитировал:

- «Кто идет по пустой лестнице?

- идет никто.

Доверься вечно юной вестнице,

И вскрой гнездо

Из мглы и хаоса поднимет никта

Всех из ничто

Когда ты друг

В круг солнцу первый, седьмой индикта,

Луне четырнадцатый круг». Это же бредище бредовое!

- Игорь Ефремович, в этих катренах описано место, время и способ достижения цели. Ваш Тунганов ничего в этом не понял, но для посвященного предельно ясно: «пустая лестница» – вымерший, иссякший на земле род. «Никто не идет» – то есть у рода нет наследников! Дина Сергеевна - дочь Анны Александровны Зайцевой, двоюродной сестры Елены Николаевны Вольской, последняя представительница рода Вольских-Паниных. Вечно юная вестница – это, конечно, заря… Никта – богиня ночи и Смерти - та, кому мы приносим жертвы. Гнездом назван склеп, в котором хранится тело прародительницы. Очевидно, что открыть его сумеет только человек доверенный, друг. Что касается индикта… Индиктион — период в 15 лет для исчисления эпох и событий. В старину так считали все, потом стали считать те, кому более всего была важна точность – алхимики и оккультисты. Маги…

- Да о какой точности вы говорите, если эти ваши индикты могут высчитываться от разных дат?! Византийский начинает цикл с 1 сентября. Римский - с 1 января…

- Как раз это - мелочи, для их уточнения имеются другие системы. Важнее то, что в тройном циклическом счетчике, где индикт менялся от 1 до 15 и вновь начинался с 1, круг Солнцу менялся от 1 до 28 и возвращался к 1, круг Луне - от 1 до 19 и так же возвращался к 1 – сочетание чисел ряда способно повториться лишь через число лет, равное произведению этих чисел, то есть – 15*28*19 - через 7980 лет. На протяжении восьми тысяч лет вы с годом в этой системе уж точно не промахнетесь!

- Что… Тут… Происходит?

Мне пришлось собрать все силы, чтобы задать этот вопрос. Язык еле ворочался во рту. В глаза словно клею налили. И это после кофе! Меня одолела такая слабость… Руки, ноги, все тело стали ватными. Я сидела в кресле, и не могла пошевелиться.

А эти двое даже не взглянули в мою сторону. Мой возглас произвел на них эффект меньший, чем писк комара… Они обсуждали свои дела, не обращая на меня внимания, словно я была для них скучным, надоедливым ребенком. Или умерла.

- Послушайте… Что вам… От меня нужно?..

Маркевич повернулся ко мне и с приятной улыбкой на лице ответил:

- Как что? Бессмертие.

Глава 21. Зов

Жаль Дину, думал Денис, покидая дом. Ему было слегка стыдно, и он непроизвольно сжимал и разжимал губы, словно это могло как-то расслабить его напрягшуюся совесть. Да, он, вероятно, выглядел не очень-то красиво – бросить свою девушку одну, с двумя хмырями… Не по-мужски как-то. И, что особенно нехорошо – выглядит так, будто он, Денис, чего-то испугался! Но это ведь чушь.

На самом деле Динка первая его кинула! Этот ее отъезд в дурацкую Судожь – причем напрасный отъезд, тетка-то ее все равно померла! А что поделаешь? Старые люди – больные люди. Они помирают. Как говорится, все там будем...

Дина поддалась ненужным эмоциям и сделала это крайне не вовремя. Если б она не уехала так по-глупому - Воронцов не соскочил бы с той сделки – Динке-то он верил, а вот Денису, к сожалению, нет.

На Динку была вся надежда. А она… Нет, ну правда – как так можно?! Полгода работать над контрактом, договариваться, согласовывать, утрясать вопросы по всем инстанциям, а потом вдруг раз – махнуть хвостом и все бросить. И это не детство в попе играет, это… предательство! Да. Если по-взрослому, то она практически предала его. В своих мечтах он уже видел себя независимым человеком. Со своим бизнесом. С джокером в рукаве. На другом уровне свободы и с другим качеством жизни. Когда не он, а ему все вокруг были бы обязаны. И вот оно – внезапный удар, буквально пинок в лицо! Пережить такой облом было нереально трудно. Но он нашел в себе силы. Не сорвался. Не начал мстить. Нет, ничего подобного!

Но кто осудит разочарованного человека, если он, увидав возможность компенсировать крах всех своих надежд, ухватится за шанс? Никто. Нормальные люди, во всяком случае - не хейтеры какие-нибудь и не моралфаги – не осудят.

Поэтому – извини, Дина, Зайка, но ты сама виновата. Вот и расплачивайся за эту историю. Все по справедливости. Неприятно, конечно. Если б хоть знать, что они там затеяли… Но нет, нет! Это нас не касается. Не наше дело.

Денис остановился, побренчал в кармане ключами от гостиничного номера – он, конечно, забыл сдать их портье. А может, стоило все же задержаться и как-то… Ну, хотя бы понаблюдать? Мало ли… И вообще… Вдруг пригодится?

Да нет, так себе мыслишка. И билет на поезд уже куплен… Денис огляделся, чтобы понять, в какую сторону идти к вокзалу, и вдруг заметил, что на улице довольно много людей. Столько он еще ни разу в Судожи не видел! А главное, что странно – двигались все в одном направлении – ему навстречу.

Ден даже нарочно обернулся, чтобы убедиться. Да, так и есть - все идут на Школьную улицу, разве что не в ногу и не в колонны выстроились.

Вообще с ногами у них как-то нехорошо – тащатся как древние старики. А глаза, походу, дома забыли…

Две тощие высохшие бабульки, которые еле брели, увязая в подтаявшем снегу, вдруг обе наткнулись на него и, не извинившись, словно так и надо, потопали себе дальше, взявшись за руки.

- Эй, слеподыры! – бросил Денис бабкам вслед. Старые грымзы даже не обернулись. Да к черту их. В какой стороне вокзал?

- Извините, леди, - обратился Ден к какой-то синюшной задрыге в пуховом берете, медленно набредающей на него, - в какую сторону вокзал? Я заблудился.

Тетка прошла, не обратив на Дена никакого внимания. Что это, эпидемия глухоты? Ден повернулся к следующему.

- Эээ… гражданин! Не подскажете…

Старик наступил Денису на ногу и молча прошел мимо.

- Ах ты… старый пидор!

Господи, до чего тупые физиономии у этих судожанцев... судожцев… Тьфу! И не выговоришь. Ладно. Окей. В конце концов, цивилизованный человек обойдется и без помощи аборигенов.

Ден вынул из кармана свой айфон-тен и запустил gps-навигатор. Однако местная связь, судя по всему, работала все еще на конной тяге…

В ожидании, пока подгрузится карта этого Замухрыженска, Денис благоразумно отошел в сторону от тропы, по которой безостановочно тянулись снулые горожане. Но на него и здесь налетели. И сразу двое, пацаны школьного возраста. Айфон-тен, совсем недавно обошедшийся Дену в полкило зеленых денег и целую тонну нервов, полетел в грязный снег. Пацаны, как ни в чем не бывало, двинулись дальше… Этого Ден уже не стерпел.

- Да вы достали, твари! – крикнул он и, схватив ближайшего к нему мальчишку, сунул паскудника носом в почернелый сугроб. Парень забился, задергал ногами, но Денис не отпустил его: для начала повозил носом по острой ледяной каше. Будет знать, хамло! Быдло.

Хвала богам, с айфоном от такого падения ничего не случилось. Денис поднял гаджет, отряхнул, вытер рукавом куртки и убрал в карман.

- Ваше счастье, - проворчал он. И все же безответно сносить выходки от сопляков, примеряя на себя роль лошка-терпилы, Денис не желал. Он и без того был достаточно взвинчен.

- Получил, падла?! Будешь знать. По заслугам!

Мальчишка поднялся. Блаженно-тупое выражение лица у него не переменилось, зато вся рожа была теперь залита кровью. Красная жижица сочилась из многочисленных мелких царапин и ссадин. Ледяная каша прошлась по его коже как терка.

Увидав кровь на лице приятеля, второй пацан вдруг словно проснулся. Удивленно задрав брови, подошел, и подняв руку, потыкал пальцем, как святой Фома неверующий, в ранки на морде дружка. Палец, окрашенный кровью, он сунул в рот и облизнул.

- Что, тоже себе такое хочешь? – злорадно спросил Денис. – На!

И с размаху выдал «леща» второму парнишке. Тот тоже влетел мордой в сугроб. Денис нервно засмеялся. Что ж… Отличная разрядка после тяжелого дня!

Второй пацан поднялся и оба приятеля тупо уставились друг на друга.

- Чего смотрите, бараны?! На меня смотрите! Скажите: извини, дяденька, засранцев! Больше не будем. Ну?!

Мальчишки не отвечали. Они завороженно разглядывали окровавленные лица друг друга.

- Вы что, идиоты, что ли? Впервые кровь видите? – раздраженно спросил Денис. – Вот, смотрите, вот!

Он взял за шкирку одного, второго, повозил по их лицам кулаком и потыкал им каждого в нос:

- Нюхайте, чем пахнет!.. И так будет каждый раз, если станете хамить взрослым… Ясно?!

Он погрозил обоим пальцем, испачканном в крови.

- Нельзя себя вести, как последнее быдло. Рано или поздно за все ответите. Я вас научу культуре, говнюки! Научу вас…

Денис ликовал. В голове у него сложилась целая воспитательная речь, очень зажигательная, и он еще много чего мог бы им сказать…

Но тут один из пацанов, которым грозил Денис, сделал неожиданный бросок и с громким клацаньем сомкнул челюсти на второй фаланге Денисова пальца.

Ден взвыл. Он едва не потерял сознание от боли. Попытался оттолкнуть мальчишку, но тот крепко впился зубами в его плоть и, рыча, вгрызался, кусал, жевал и рвал Денису руку.

«Он бешеный?! – мелькнула испуганная мысль. - Это бешенство…» Голова Дениса взрывалась от боли. Он орал благим матом, отдирая от себя мальчишку, но тут второй парень повис на другой его руке, грызанул, расцарапав кожу на запястье острыми резцами. Из раны полилась кровь.

Группа ребятишек школьного возраста, проходивших мимо, остановились и с жадностью следили за происходящим. Их было чуть меньше десятка - мальчики и девочки, аккуратно одетые, со спокойными лицами. Среди них были двое старшеклассников – высокий серьезный мальчик и девочка в легкой курточке Asics. Красивые, но очень бледные. А губы так и вовсе синюшные, словно дети перекупались в холодной воде.

- Пусти! Пусти!! Сука, падла, больно!!! – визжал Денис, пытаясь вырваться. Высокий мальчик шагнул вперед. Остальные дети тоже придвинулись. Они обступали, заходя и справа, и слева, сужая круг. Ошалев от боли, Ден рванулся в сторону, налетел на самого мелкого из детей, уронил его и, чтобы самому не упасть, наступил мальчишке ногой на грудь.

Тот заверещал как зарезанная свинья. Остальные дети подхватили его вопль – голоса их, сливаясь в один, перешли, казалось, в ультразвук. Красивая девочка в курточке Asics с воплем прыгнула на спину Денису и обхватила руками его горло. Денис попытался скинуть ношу, но его удержали: четверо мальчишек повисли на руках, двое - на ногах. Самый старший, горя глазами и по-звериному ощерясь, зашел спереди, взял Дениса двумя руками за щеки, сжал… Пальцы у него были холодные, как лед и твердые, как железо…

Старшеклассник помедлил секунду, примериваясь, а затем одним быстрым, точным движением откусил Денису кончик носа. Денис оглох от боли и ослеп от слез. А парень, поморщившись, сплюнул откушенный кусок в снег – словно откупорил бутылку… Кровь из раны повисла длинной густой ниткой и сползла Денису на грудь. Нападающий слизнул ее языком. Пацанва вокруг одобрительно загудела.

- Прекратить! Немедленно!!! – раздался вдруг холодный командный голос. К детям незаметно приблизилась крупная красивая женщина с ярким ртом - директор школы.

Дети отпустили Дениса, и он осел прямо в снег безвольным кулем, словно подтаявший снеговик.

- Вызовите ментов! – подвывая от страха, крикнул он. - И скорую! Быстрее! – Он умоляюще протягивал руки к высокой полной женщине и плакал. – Они меня изуродовали, твари!

- Ну, что вы! Это же дети. Держите себя в руках, – сказала женщина и повернулась к нападавшим. – Аня, Глеб, я же предупреждала: никакой самодеятельности! Разойдитесь немедленно. А ну, все в в сторону!

Школьники послушно расступились. Лидия Владимировна подошла к Денису и склонилась над ним, рассматривая повреждения. Денис закрыл глаза. Лидия Владимировна вздохнула, нагнулась еще ниже и перекусила Денису сонную артерию.

Голова молодого человека упала набок, и он безжизненнем кулем перекатился в сугроб. Директор мягко придержала его падающее тело. Счастливо вздрагивая, не спеша насытилась горячей солоноватой жижицей, толчками вылетающей из раны. Школьники завистливыми глазами наблюдали за ней, не смея пошевелиться.

- Вот. А теперь старшие, - сказала директриса, поднимаясь и отирая платочком испачканный рот. – Аня и Глеб, слышите? Вы старшие – вы первые. И пожалуйста, не забывайте о дисциплине. Каждому - в соответствии с иерархией. Соблюдайте порядок.

Аня и Глеб бросились к телу Дениса и принялись торопливо глотать, надгрызая более мелкие вены и артерии, высасывая из них не успевающую сворачиваться кровь, как высасывают мозг из костей, когда основное мясное блюдо уже съедено.

За Аней и Глебом подошла очередь других мальчиков. Последними были малыши. И, хотя им достались совсем уж одни лоскуты и ошметки, они были рады и этим крохам.

***

Что-то происходило с городом. Что-то нехорошее – Валера был в этом убежден. Доехав до площади перед вокзалом, он заметил, что люди ведут себя странно. Дряхлый старичок в костюме гробовщика шел по улице без пальто и без шапки и едва не попал под колеса Валериного автомобиля: вздумав пересечь улицу по какой-то замысловатой траектории, старик неожиданно замер прямо посреди дороги. И так застыл. Вид у старика был ошалелый. Валера посигналил ему, но дед словно бы и не слышал. Наверное, он продолжал бы так стоять и дальше, если б Ершов не вышел из машины и не отвел старичка на тротуар.

- Что ж вы творите-то, дедушка?! Вам что, жить надоело? Идите домой. Вы меня слышите?

Старичок не отвечал. Он выглядел сосредоточенным, будто прислушивался к тому, что происходило внутри его головы. Он повернул к Валере сухое лицо с обвислыми, как у бульдога, брылями. Глаза дедушки оставались пустыми, незрячими.

- Дедунь, вы где живете-то? – спросил Валера. – Мож, подвезти вас?

Он взял старика за руку и удивился: еще секунду назад теплая и расслабленная, она вдруг обрела жесткость, одеревенела, словно все мыщцы в ней свело судорогой. Но если б так – старик должен был бы вопить от боли. А он молчал и только щерил беззубый рот.

- Дедунь… Вы чего?

- Время пришло, - сказал старик и, оттолкнув Валеру, решительно зашагал куда-то походкой ржавого циркуля.

Вдоль шоссе, по направлению к Школьной улице, шли люди. Большинство из них вели себя так же, как этот странный дед. Собираясь кучками, они шли вдоль дороги, но, чем ближе к Школьной, тем больше их вылезали уже на самую дорогу, мешая проезду.

На углу, при пересечении с Затонской улицей, на капот Рено свалился долговязый подросток. Колесо чуть не проехалось по его ноге. А он, словно так и надо, поднялся, и, как ни в чем не бывало, не оглядываясь, потащился дальше. Будто и не заметил, что только что чуть не погиб. Или ему было наплевать на это.

Возле гостиницы две женщины столкнулись лбами, переходя дорогу и, вместо того, чтобы разойтись – замерли друг напротив друга. И так стояли, пока Валера яростно сигналил им, пытаясь согнать с проезжей части. В конце концов он объехал эту парочку, забравшись правым колесом на тротуар.

На перекрестке какая-то девчонка лет десяти выбежала из-за стоявшей на обочине «Нивы», проскочила сантиметрах в пяти перед носом Рено – и понеслась дальше, оставив на бампере отпечаток кровавой ладони. За девчонкой гналась целая орава ребятни.

Валера окликнул бегущих – но дети, не оглядываясь, нырнули в какой-то двор всей ватагой и скрылась из глаз.

Люди стекались на Школьную улицу со всех окрестностей. Было много детей, стариков и женщин. Меньше – молодых и здоровых мужчин.

- И что это у нас тут за Первомай? – удивлялся Валера. Столько прохожих на этом всегда безлюдном дальнем конце Школьной улицы он не видел никогда.

- Куда это вы все нацелились?

Он пытался расспрашивать людей, но никто ему никто не отвечал – все проходили мимо, не задерживаясь, не оборачивая головы.

- Походу, здесь праздник малахольных? Что празднуете, болезные?

Разозлившись, Валера принялся задирать проходящих, даже хватал некоторых за руки в попытке остановить. Ничего не помогало. Люди шли, тяжело шаркая ногами, в одном направлении… Валера даже засомневался: а не заснул ли он ненароком за рулем? Слишком уж все происходящее напоминало кошмарный сон.

***

Толпа собиралась у дома Дины. Люди скапливались, вставали в круг, теснились друг к дружке… С каждой минутой их становилось больше и они продолжали прибывать. Зачем они шли сюда? Почему? Никто из них не знал. Но они чувствовали, что их ждут. Их зовет, их просит придти Та, кто имеет на это право. И подчиняться Ей было одновременно и сладостью, и болью.

Теряя контроль над собой, люди получали взамен ее контроль, вместо своей воли – ее сокрушительную волю и силу; ее власть были сродни власти матери… Нет, гораздо больше этого!

Каждый ощущал, что, подчиняясь ей, он словно возвращается в покинутую при рождении материнскую утробу – место, где жизнь еще не была болезненно материальна, где единственной причиной всего были собственные желания, а единственным следствием всего – беспрекословное их исполнение. Конечно, желания эти были примитивны – жажда еды, влаги, тепла… Зато исполнялись они со скоростью мысли – без каких бы то ни было ограничений и неудобств, связанных с самостоятельным, отдельным от матери, существованием.

Младенец в утробе не знает ничего, кроме удовлетворения желаний, удовольствия и счастья. Блаженное состояние, к нему они тянулись.

И шли на ее Зов.

Она, Породившая их, созывала их, и ее призыв погружал каждого в сладкую негу нерожденности, а ее воля, навязанная им, обволакивала и согревала душу каждого, как теплая материнская утроба.

Это было несказанное счастье - повиноваться Великой Матери.

***

- Слушайте, а чтой-то вы тут делаете, а? Эй! – Валера шел сквозь толпу, махая руками перед носом вполне знакомых вроде бы людей и - не узнавал никого…

Здесь была Клавдия Михайловна, соседка Дины. Здесь были Ира и Вера – официантки из «Дома охотника». Валера увидел здесь даже Тамару Леонидовну, биологичку-алкоголичку, учившую его когда-то в школе. И парнишка из гаража, с которым Валера Ершов не раз пил пиво после работы - он тоже был в толпе. И его сосед Владик, у которого он одалживал спиннинг для рыбалки на щуку. Здесь была почти половина города!

Но все эти люди были пугающе непохожи на самих себя – они двигались, замирая, застывали на месте с расширенными зрачками. И снова двигались... Они походили на наркоманов под кайфом. На сломанные заводные игрушки.

В конце концов Валера оставил попытки разговорить кого-нибудь: он просто шел сквозь толпу, аккуратно лавируя и стараясь никого не зацепить локтем.

- Мне к Динке надо, пустите. Мне к Динке. К Динке иду! - приговаривал он. Его не слышали и дорогу не уступали, но Валера не сдавался. Ему удалось подобраться к самому крыльцу, где люди теснились особенно плотно.

Выглянув из-за чужих плеч и спин, Валера увидел, что двери Динкиного дома измазаны кровавыми пятнами. Валера похолодел.

- Это что?… Что это?.. Вы что…

«Они убили ее!» - промелькнуло в голове.

Но тут из дома донесся крик. Женский душераздирающий вопль. Дина!

Спустя секунду вопль повторился. А потом она стала кричать, не переставая.

- Пропустите! – заорал Валера. – Пустите меня!

Кроме него, никто и никак на крики не отреагировал: люди так же стояли вокруг дома и ждали чего-то с выражением блаженства на лицах.

- Да пустите, суки! Они же убивают ее там!!!

Отпихнув от себя каких-то теток, Валера прорвался вперед и попытался войти в дом. Но не смог – двери подпирал странный окровавленный куль - куча тряпья, набросанного кое-как, вперемешку с костями. Рядом терлась старая и полуслепая бродячая собачка Матильда. Не имея зубов, она облизывала куски, до которых могла дотянуться.

Валера отшвырнул куль в сторону, не глядя, разбросал куски мяса и костей, которые валялись на пороге, и распахнул двери.

Внутри дома было темно как в пещере. Он нырнул в эту темноту и пошел на Динкин голос. Кричит. Значит, еще жива.

Глава 22. Бессмертие

«Ден… что-то подмешал в кофе!» - такой была последняя четкая мысль, промелькнувшая в голове Дины. После нее сознание выключилось, реальный мир пропал и начался сон. Она перестала чувствовать тело – куда-то девались руки, ноги, сгинули живот, глаза, рот, гортань… Исчезли дыхание и биение сердца – естественный биологический метроном, позволяющий определить длительность событий, измерить - хотя бы приблизительно - время. Без тела – вместилища сознания и души, сознание и душа потеряли себя: разум не мог понять, где, в какую оболочку он помещен, где его пределы. «Где я? Где не я?» - оба эти вопроса мучали Дину одинаково. Она влетела в пестрый поток бытия, и он неотвратимо потащил ее за собой – не позволяя остановиться, почувствовать, понять, зацепиться за что-то хоть на миг... Это оказалось так мучительно и жутко, что, если б сейчас ей дали возможность выбирать, она предпочла смерть, лишь бы остановить свое стремительное растворение в материи. Но, может быть, смерть… это и есть то, что с ней случилось?

***

Придерживая Дину за руки с двух сторон, доктор Киржач и Генрих Францевич спустились в подвал. Девушка стонала, безвольно повиснув у них на руках и уронив голову.

- Зажгите свет. Справа, - подсказал Маркевич.

- Знаю! – огрызнулся доктор.

- Послушайте, если вы против моих… убеждений, почему вы мне помогаете?

- Я любознательный, - сказал Киржач.

Они прошли через весь подвал – небольшое помещение около восьми квадратных метров площадью, заставленное всевозможными коробками, ящиками, старой ненужной мебелью, сломанными, забытыми, не пригодившимися в хозяйстве вещами – и остановились у дальней стены. Маркевич откинул прислоненный к ней лист фанеры, и перед ними предстала маленькая дверь в половину человеческого роста, искусно замаскированная обивкой под цвет стен.

- Я открою. Вы идите первым, - распорядился Маркевич. – Потом поможете спустить девушку.

- Почему я? Может, лучше вы вперед? А то мало ли… Закроете меня в этом подвале – и концы в воду! Как с Тунгановым…

Маркевич смерил доктора тяжелым взглядом.

- Я уже говорил: к смерти Тунганова не имею ни малейшего отношения. Зачем мне вас закрывать? Сейчас?..

- Да ладно, я пошутил, - сказал доктор. – Не напрягайтесь так, Генрих Францевич! Открывайте. Что-то я замка не вижу…

- Здесь нет замка. Тунганов срезал. Еще раз будете шутить – я вас ударю, - сказал Маркевич. Голос его звенел от злобы. Генрих Францевич нервничал.

- Отлично… фашист, - вполголоса сказал доктор и полез в дверь. – Да тут темно, как у негра в жопе!

- Не «негр», а «темнокожий», - автоматически поправил Маркевич.

- Да, да… Не «жопа», а «анальное отверстие». Не гей, а «третий пол». Не идиот, а «альтернативно одаренный»… Слыхали! Как интересно, вы упырей со своей европейской толерантностью называть станете?

- Придумаем что-нибудь, - пробормотал Маркевич. – Принимайте девушку!

Они на руках пронесли бесчувственную Дину сквозь низкий проем, и Маркевич спустился вслед за всеми.

- Справа у стены – рубильник. Включите свет…

- Секунду…

Нащупав на стене тумблер, Киржач повернул его и под землей вспыхнул тускловатый свет – провода с небольшими светодиодными лампами тянулись вдоль стен.

- Даже электричество провели?! – удивился доктор. – Похоже, вы тут серьезно подготовились!

- Берите девушку, - сказал Маркевич. Они подхватили Дину и потащили за собой по узкому коридору с кирпичными стенами. В конце коридора низкие своды раздвинулись, и они оказались в зале с высоким, теряющимся во тьме потолком и целой анфиладой подпирающих его колонн.

- Слушайте, Генрих Францевич, здесь холодно.

- Мы под землей. Довольно глубоко. Я ведь обещал…

- Я думал, вы говорите про склеп Лизы Вольской.

- Вы не поняли? Это он и есть. Смотрите…

Он указал рукой на невысокую белую раку в центре сводчатого зала.

- Давайте положим девушку.

Дину уложили на пол возле одной из колонн.

- Откуда здесь такие хоромы? – спросил доктор.

- Имение Паниных стояло частично на бывших монастырских землях. Монастырь древний, 14 века. Его основали христианские отшельники - беженцы. Первые монахи вырыли свои кельи и храм в земле, здесь мягкая порода – мел. Тут они скрывались от набегов, тут жили и молились. Потом, когда настали более спокойные времена, монастырь перебрался наверх, а эти залы использовали какое-то время как кладовые, потом их забросили. Когда монастырскую землю продавали, монахи уже и сами забыли, что здесь такое. Этот зал обнаружили случайно при починке фундамента оранжереи в имении и приспособили для хранения вина. А потом…

- Понятно. Это все Тунганов нарыл информации?

- Да. В основном.

- Ясно. Так и… что дальше? Каков план? – спросил доктор Киржач. – Чертовски холодно тут.

- Надо открыть гробницу.

- Как именно?

- Ломом.

- Ах, ломом! А я надеялся посмотреть, как вы тут с бубном плясать будете, - засмеялся доктор. – Магия-шмагия… И все такое! Мне сказали…

- Послушайте! – не выдержал Маркевич. У него задрожал голос. – Перестаньте насмехаться над тем, чего не понимаете!

Он сморщился, словно хотел заплакать.

- Если бы я мог справиться один, я бы ни за что не взял вас сюда…

- Да ладно, ладно. Бросьте! Не нервничайте так, - доктор махнул рукой. – Просто не считайте меня таким уж наивным. Я в курсе, чем занимается ваша компания. И еще я в курсе, что вы в данный момент действуете не в ее интересах. Они послали вас, но вы не сообщили руководству о том, что…

- Понятно. Я чувствовал, что за мной следят, - прошептал Маркевич.

- Конечно. А как вы думали? В этом городе крайне трудно что-то скрыть. Во всяком случае, от нас, от общества.

- Разве вы тоже… из них?

- Я?! Нет. Ни в коем случае. Я всего лишь, скажем так… осведомленное и доверенное лицо. Без меня эти упыри долго не выжили бы. Генетические мутации – штука намного более сложная, чем это изображают в комиксах о вампирах. Они все нуждаются в терапии и медикаментозной поддержке, ведь они цепляют все инфекции, связанные с кровью и…

- Тунганов отлично обходился без вашего лечения.

- Тунганов был редкая сволочь. Он вбил себе в голову, что сможет обрести свободу от своей зависимости, если максимально повысит статус в иерархии инициированных. Поэтому жрал всех подряд. Без всякой жалости. Но, слава Богу, не все в этом городе таковы. У многих семьи. Хотя, надо признать, их моральная деградация меня беспокоит. Жажда, которую они испытывают…

- Плевать. Шайсэгаль! – Маркевич вдруг взорвался. – Плевать на их жажду! Плевать на вас! На ваше общество! И на моральную деградацию!..

- Да что с вами, Генрих Францевич?! – испугался доктор. - Успокойтесь!

- У моей дочери… лейкемия, четвертая стадия, - сквозь зубы сказал Маркевич. – Ваша болтовня о морали меня нервирует.

- То есть… Вы хотели?..

- Да.

Доктор пожал плечами:

– Ну… Я вас, конечно, не осуждаю, но...

- Заткнитесь, аршлох*. Наши эмиссары собирали генный материал по всей Европе. Перекопали упокоище вампиров в чешских Челяковицах. Украли мощи Влада Дракулы из его замка в Бране – они хранились внутри известковой статуи, об этом никто не знал и не знает, кроме нас… Наши отделения работают в Америке, Мексике, Австралии, в Африке и Китае, в Гималаях и на Баффиновой Земле… У нас самое мощное финансирование, которое только можно себе представить. И все-таки – за годы исследований… Только сейчас я увидел реальный шанс.

- Генрих Францевич, - сказал доктор. – У меня такое ощущение, что вы сами себя сейчас убеждаете. Вы же видели, к чему приводит действие сыворотки из крови этих зверенышей? Это вовсе не гарантия и не панацея. Может…

- Нет. Заткнитесь. Берите инструмент!

- Но почему вы думаете?..

- Если действительно Лиза Вольская – прародительница всей местной популяции, то панацея перед нами. Берите инструмент!

- Хорошо.

Нажимая с двух сторон с помощью лома, они сдвинули тяжелую крышку гробницы. Доктор заглянул внутрь.

- По-моему, здесь ничего нет.

- Надо полностью снять крышку, - сказал Маркевич, и они снова взялись за дело. Несмотря на холод, царящий в подземелье, оба вспотели, сталкивая тяжелое навершие гробницы.

Наконец, крышка упала, глухо стукнувшись о земляной пол. Тяжело запахло гнилой органикой.

Сталкиваясь лбами, Маркевич и доктор заглянули в гробницу.

- Ничего не вижу! – сказал Маркевич. - Что это за пыль?

- Прах земной… Сейчас посмотрим. Вы захватили перчатки?

- Конечно.

- Отлично.

Они надели перчатки и принялись копаться в сыпучей субстанции, напоминающей то ли пыль, то ли золу, и почти сразу наткнулись на кости человеческого скелета.

Расчистив верхний слой, доктор внимательно осмотрел останки.

- Это она? Но… У нее череп лежит в ногах! И еще – смотрите: кисти рук и ног отсутствуют. Это не может быть Лиза Вольская!

- Да, - признал Маркевич. – Это существо похоронено как вампир. А Лиза не была похоронена. Ее тело оставалось нетленным…

- Судя по костям таза, это мужчина.

- Думаю, это ложное тело. Вампир-охранник. С высоким статусом.

- А! Так вот почему Тунганов жрал всех подряд! Намеревался сам добраться до тела матери. Только опасался не сладить…

- Ладно, берите его! – скомандовал Маркевич.

- Кого? Куда? – не понял доктор.

- Вытаскивайте! Торопитесь, у нас не так много времени. Действие наркотика скоро прекратится. Девушка может очнуться в самый неподходящий момент.

Они выбросили из гробницы кости вампира-охранника, и Маркевич быстро, по собачьи, начал рыть и выкидывать остававшийся в гробнице прах.

Дина застонала.

- Шайзе*! Я же говорил! – воскликнул Маркевич. – Быстрее, доктор, возьмите у нее кровь. Ампулы и шприцы, все здесь!

Он вынул из кармана и перекинул доктору небольшую жестяную коробочку, внутри которой что-то звякнуло.

- Торопитесь!

Доктор снял испачканные перчатки и натянул другие, хирургические. Осторожно приблизившись к Дине, закатал ей рукав, перетянул жгутом руку выше локтя, нащупал вену и аккуратно ввел иглу… Кровь собрал в пробирку и закрутил крышкой. Не смотря на отсутствие комфортных условий, действовал он быстро и ловко – сказывался большой опыт.

Тем временем Маркевич откопал внутри гробницы тонкий медный лист. Он снял и вытащил его сам, задыхаясь и обливаясь потом от натуги.

- Наконец-то! - торжествующе произнес он. – Это она.

Доктор подошел взглянуть: на дне каменной гробницы была спрятана еще одна - с крышкой из стекла, окантованного серебром.

Внутри лежала женщина. Платье, богато расшитое золотом, тускло поблескивало в темноте сквозь стекло.

- Готовьте раствор, - хриплым голосом сказал Маркевич, вытирая мокрый от пота лоб. – И зажгите, пожалуйста, свечи. У меня руки дрожат.

***

Все, буквально все шло не по плану! Рита пропала. Петя Краснов уехал на натуру и перестал отвечать на звонки. Встретиться с мэром, чтобы получить разрешение на съемки в заповеднике и в целом заручиться поддержкой администрации города Андрею Спиридонову так и не удалось, хотя московские координаторы поездки по-прежнему уверяли, что чиновник от встречи не отказывается, готов содействовать и помогать. Просто именно сейчас он занят – надо подождать. Итого: прошло уже два дня, а толку – ноль.

Режиссер Андрей Спиридонов выходил из себя при мысли, что съемки эпизода для передачи могут сорваться. Да и за Ритку, если честно, было как-то стремно. Она, конечно, не девочка-ромашка… Но, когда по синьке шла в разнос – напаскудить могла так капитально, в первую очередь – самой себе, что половником не расхлебаешь, и тут ничего веселого ни для кого нет. Если что-то случится… Вот куда она могла деться? В Судожи и пойти-то особо некуда! Но это если брать традиционные места – типа кабаков и кафешек. Андрей тяжело вздохнул. Когда Рита шла вразнос, она могла оказаться где угодно. Ему уже приходилось забирать ее, пьяную вдребодан, из обезьянника в Калининграде, куда ее посадили за драку с какими-то шалавами, снимать со статуи грифона на Биржевом мосту в Питере, вытаскивать из насквозь продымленной косяками московской квартиры, где обитала компания кришнаитов… Что еще она может придумать? Как еще себе навредить?

На всякий случай Андрей позвонил в местную больницу, в полицию и в морг: не поступала ли к ним молодая женщина лет 25-30 на вид, высокая, с темными длинными волосами, глаза голубые, одета в ярко-красный свитер с норвежским рисунком, темные шерстяные брюки и жилетку из чернобурки.

- Такой не было, - ответили одинаково все.

Ну, что, и то хлеб, угрюмо порадовался Андрей. Какой бы ни была его бывшая, она все-таки «бывшая», и ее жаль.

Ладно, будем думать – найдется, решил он и, захватив маленькую цифровую видеокамеру, покинул гостиницу, чтобы прогуляться по городу и запечатлеть достопримечательности – он всегда записывал такие видеоотчеты о поездках для своего личного блога в сети. В наши времена – пиар всему голова. Ну и так, для «консервов» что-то сгодится.

Выйдя на главную площадь города, он снял непременный памятник Ленину возле здания городской администрации, старинную пожарную вышку 18 столетия с колокольней и обзорной площадкой наверху, колоритную старушку, продававшую банки с солеными грибами возле магазина продуктов. Прошел по мосту через реку Княжку и снял длинную панораму реки и городского пейзажа, открывающиеся здесь. Живописное местечко. Возможно, стоит именно тут записать начальный стендап с Риткой (когда эта зараза найдется).

Немного повеселев от прогулки и свежего воздуха, Андрей спустился по мосту к железнодорожному вокзалу и пошел дальше, попутно фоткая и снимая короткие гонзо*-кадры на фоне интересных улиц и зданий со своими комментариями. Так, развлекаясь и паясничая, он сделал круг по городскому центру и вышел на окраину в конце Школьной улицы. И тут увидел толпу. Люди тихо стояли возле маленького невзрачного домика с нелепой архитектурой – вероятно, перестроенного из чего-то старинного, размером побольше, и молча чего-то ждали.

- Кого-то хоронят? – осторожно спросил Андрей у мужика, стоявшего ближе к нему. Мужик медленно повернул голову – режиссер удивился странному выражению его лица: полное блаженство и ошалелость, словно он находился под кайфом. Присмотревшись, Андрей заметил, что так выглядят все в этой толпе.

Вряд ли это похороны, подумал Андрей, и, вскинув камеру, начал снимать панораму. Интересно, что это у них тут творится? Он двинулся сквозь толпу вперед, собираясь пройти к дому. В этот момент толпа дрогнула. В полной тишине все двинулись вперед, словно услышали какой-то сигнал или узрели небесный знак.

Андрея толкнули. Он чуть не выронил камеру, но снимать не перестал – уж больно странно и жутко выглядело все происходящее. Интересненько. Куда это они идут?.. И зачем?

Толпа напирала все сильнее. Первые ряды уже ломились в дом, выдавливая двери – и все это так же молча. Слышно было лишь шварканье ног по мокрому снегу и глухое сопение. И вдруг на крыльце показался какой-то крупный человек в бинтах.

- Стойте! – оглушительно заорал он. – Вы идете напитать ее в надежде, что она освободит вас?! Этого никогда не будет! Послушайте меня! Посмотрите на меня! Разве это свобода?! Разве это жизнь?! Вас ждет не бессмертие, а бесконечная смерть! Смотрите…

Он начал разматывать бинты, скрывающие его лицо, продолжая кричать, надрываться, но люди шли вперед, прямо на него – стеной. Под их напором человек упал, но поднялся. Бинты сползли и повисли лохмотьями… Из-под них показалось изуродованное какой-то жуткой болезнью лицо, почти лишенное кожи с черными гангренозными пятнами на щеках. Пытаясь сдержать натиск толпы, человек вытащил что-то из заплечного рюкзака и крикнул:

- Смотрите! Я уничтожил самого сильного среди вас! Хотите освободиться – возьмите меня, жалкие ублюдки!

Он поднял на вытянутой руке круглый предмет: это была голова седовласого мужчины. Подержав ее на виду, человек в бинтах с отчаянным криком зашвырнул голову в толпу. В ответ толпа яростно взревела и бросилась на него.

Андрей понял, что если не уберется сейчас же – его затопчут. Быстро работая локтями, он бросился назад, не прекращая, однако, съемки, и вдруг споткнулся о какой-то предмет – это оказалась окровавленная голова.

Увидав запекшуюся на разорванном человеческом ухе кровь, Андрей испугался. А что, если она настоящая?..

Тем временем толпа уже настигла человека на крыльце и – Андрей не поверил своим глазам! – люди бросились кусать и грызть несчастного. А он, разбросав руки в стороны, как Христос на кресте, стоял с усталой улыбкой на изъеденном черными язвами лице и вид у него был терпеливый, как у ребенка в предвкушении подарка.

- Ешьте тело мое! Пейте кровь мою! – с дурацкой ухмылкой выкрикнул мужик в бинтах и спустя секунду рухнул – на него насели сразу четверо. Они грызли, кусали и рвали, и уже через минуту от человека не осталось ничего – его растерзали и растащили по кусочкам.

Андрей выбрался из толпы. Его потряхивало от пережитого стресса, но он тут же начал уговаривать себя, что ничего ТАКОГО не случилось.

- Розыгрыш. Просто розыгрыш, - бормотал Андрей, отходя в сторону от толпы сумасшедших. – Понарошку…

Но он, конечно, не верил в это.

С окровавленных лиц слетели благостные маски. Они рычали, как животные, и бесились, кидаясь друг на друга, словно все заразились бешенством или какая-то ужасная фобия, огалтелый ужас перед соплеменниками заставлял их рвать зубами соседа.

- О господи, - увидев, как двое парней обгладывают шеи друг другу, а потом вместе набрасываются на девочку школьного возраста, Андрей уронил камеру. Ему стало безумно страшно, а потом - стыдно… Он сделал шаг туда, где творилась расправа… Но профессиональные инстинкты, наработанные годами стрингерства, пересилили порыв. Такой кадр! Такой эксклюзив! Девочку все равно не спасти, а его честный журналистский репортаж… Когда-нибудь сделает мир лучше. Непременно!

Андрей нагнулся, дрожащими руками подобрал камеру, но в этот момент его сбили с ног. Он упал, перевернулся на живот, чтобы увидеть нападающего и отбить атаку… И тут его настигло видение: перед ним стояли Рита и Петя Краснов. Оба были мертвы.

У Пети вместо глаза зияла багровая дыра, а рот, подбородок и грудь густо покрывали черные пятна свернувшейся крови. У Риты не хватало уха и половины скальпа с волосами, и левой руки – на ее месте из плеча торчал голый белый сустав; одна нога, вывихнутая под неестественным углом, стала короче из-за отсутствия ступни…

- Ритуля? Петя…

Они, несомненно, были мертвы – с такими ранами люди жить не могут, это Андрей понимал. Он не понимал – как они могут стоять сейчас перед ним? А они стояли, это он видел.

- Ребята… - бормотал Спиридонов. – Вам надо к врачу. Рита… Я сейчас вызову скорую… Мы обязательно что-то придумаем. Я позвоню продюсеру, за нами вышлют вертолет… У нашего главного есть связи в МЧС, вы знаете…

Он боялся поднять глаза и посмотреть на их лица еще раз. Он бормотал какие-то слова, сулил что-то очень нужное, хорошее, просил, заклинал, умолял…

Это не помогло.

***

Возвращение было ужасным. Слух и зрение включались постепенно, вспышками. Звуки то приближались, то удалялись. Свет то загорался ярче солнца, выжигая глаза, то потухал, отбрасывая ее обратно в могильный мрак. Потом она услышала, как где-то вопит женщина, захлебывается отчаянным криком – и это был крик жгучей, невыносимой боли: его она ни с чем не могла спутать.

Сразу вслед за этим к ней вернулось тело. А с ним – боль. Страшная боль… Тогда она поняла, что кричавшая женщина – это она и есть.

- Динка… Диночка… Дина…

Чей-то настойчивый голос пробивался в ее измученное сознание.

- ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! УЙДИТЕ ВСЕ! ВЫ НЕ ДАЕТЕ ДЫШАТЬ! МНЕ БОЛЬНО!!! СГИНЬТЕ!!!

- О господи, Динка! Ты жива? Что они с тобой сделали?! Дина… Очнись… Хорошая моя… Дина… Девочка… Любимая…

Ее тормошили, трясли, не оставляли в покое.

- БОЛЬНО… МНЕ БОЛЬНО… УХОДИТЕ!!!

- Динка… Любимая!.. Очнись!.. Я не могу без тебя!

Мужчина заплакал, обхватив горячими руками ее плечи. Только тогда она почувствовала, как холодно ей лежать на земле. Соленая влажная капля попала ей на лицо, и она захотела пить. Боль, терзавшая ее тело, мыщцы, суставы и внутренние органы, понемногу утихала – уползала в свое логово, в страшное царство смерти. Она шевельнула рукой и застонала.

- Дина! Живая?! Посмотри на меня!

Она открыла глаза.

- Диночка, родная! – крупный некрасивый молодой мужчина с добрым лицом испуганно смотрел на нее. – Дина!

Смутные картинки памяти замелькали в ее мозгу.

- Ва… Валера? – слабым голосом произнесла она и закашлялась. - Пить!

- Господи, слава богу, очнулась. Час над тобой сижу, думал – все, хана!.. Они тебя мучили? Ты ранена?! Хорошая моя, прости! Надо было сразу тебе рассказать, как я этих упырей подслушал у больнички…

- Упырей?.. Не понимаю. Я пить хочу.

- Пойдем! Здесь нет воды. Надо выбраться отсюда! – Валера вскочил и помог Дине встать. – Что тут было? Ты вся в крови! Ранена?! Где болит?!

- Не знаю. Ничего не знаю! – простонала Дина. – Пить хочу!

- Да, конечно. Все потом… Пошли отсюда!

Он подхватил ее на руки и понес, спотыкаясь о разбросанные среди горящих кругом свечей человеческие останки, кости, камни и какое-то тряпье. Выбравшись из подземелья, они вылезли в подвал, оттуда поднялись по лестнице в дом и в кухне Валера, наконец, налил Дине воды. Она с жадностью выпила целый стакан и сразу уже сама налила себе еще.

- Что-нибудь болит? Надо тебя к врачу…

Дина помотала головой.

- Не надо. Норм.

- Слушай, как ты там оказалась? Тут такая толпа была. Народ вокруг дома стоял… Чего им тут надо-то было? Все как будто с ума посходили, бараны чертовы. Ты там кричишь, а эти стоят, пялятся… Я вообще ничего не понял, что тут творится… Бесовщина какая-то. Ты хоть что-нибудь помнишь?

- Неа.

- Совсем ничего?

- Нет, - выпив половину стакана, Дина задумчиво посмотрела на облетевший бальзамин, стоящий на окне. На его голых верхних веточках появились зеленые почки.

Дина вылила в землю под цветком остатки воды и сказала:

– Как это растение называется, я забыла? Ванька мертвый? А, не… Ванька мокрый!.. Так вот. Он живой.

Она обернулась к Валере.

- Послушай, давай уедем отсюда? – сказала она, заглядывая ему в глаза.

- Хочешь, чтобы я поехал с тобой? – удивился он.

- Да. А что, нельзя? Меня здесь ничего не держит.

- Почему нельзя? Можно, - сказал Валера. - Меня тоже здесь ничего не держит. Могу прям сейчас уехать. Я на машине!

Они вышли на улицу. Перед домом никого не было. Грязный утоптанный снег, подтаявшие лужицы с водой, пятна крови, разорванные окровавленные тряпки – и больше ничего. Ни души.

Синий Рено стоял на том же месте, где Валера его оставил. Они сели в машину, помолчали. Валера спросил:

- Ну, что, куда рванем?

- В Москву, - сказала Дина.

Валера пожал плечами.

- Не люблю большие города. Но – как скажешь.

Он завел двигатель и Рено покатил по улицам Судожи в сторону объездной и дальше, по трассе, в направлении столицы, удивляя и веселя водителей попутного транспорта надписью, выклеенной на стекле синей изолентой: «Катаюсь там, где волки срать боятся».

***

На углу у поворота к улице Школьной собачья стая лениво догрызала голову редактора Тунганова.

*шайзе – грязное немецкое ругательство, эмоционально-негативная оценка ситуации

*шайсэгаль - грязное немецкое ругательство, по смыслу соответствующее русскому «насрать»

*аршлох - грязное немецкое ругательство, эмоционально-негативная оценка личности, примерно соответствующее русскому «говнюк»

*Консервы - видеокадры, которые не теряют своей актуальности, и хранятся про запас на случай забивки эфира.

* гонзо – «безумный». Дурашливый стиль в журналистике

Глава 23. Эпилог

Вечером 20 февраля на одном из каналов Ютуб, посвященном мистике и молодежным страшилкам, появилось новое видео под заголовком: «Они идут». Видео было выложено никому не известным до сих пор пользователем с ником Sudoj2018.

В небольшом восемнадцатиминутном ролике, не сопровождаемом ни комментариями, ни титрами, последовательно сменялись кадры с улицами захолустного российского городка, засыпанного снегом, и его жителей – заторможенные и сонные, они бессмысленно тащились куда-то, постепенно собираясь в толпу, сливаясь в темную массу - как мигрирующие жуки. На скачущих кадрах, снятых с плеча оператора, мелькали самые простецкие, ничем не примечательные, обыденные лица: женщины, дети, старики – таких можно увидеть в любой жопе мира. Подходя к скособоченному домику странной архитектуры, напоминающему огрызок классической русской усадьбы, люди эти застывали, как вкопанные и стояли столбами…

И только с пятой минуты в этом чрезвычайно скучном ролике началось, наконец, действие.

Картинка вдруг дернулась, заскакала вверх-вниз, демонстрируя крупным планом чьи-то носы, челюсти, зубы, ноги, руки. Толпа пришла в движение, и оператору, судя по всему, сильно досталось – его затолкали.

На заднем плане появился странный человек, с головы до ног обмотанный грязными бинтами… Он вскидывал руки и что-то орал, надсаживая глотку. Расслышать, что именно он орет, было невозможно – камера находилась слишком далеко от него, и слабые микрофоны заглушали посторонние шумы и ветер… Спустя минуту послышался удар, звуки борьбы, сопение, крики боли. В кадре замельтешило: в фокус попадали то плечо оператора, то руки, хватающие камеру, то чьи-то разъяренные окровавленные лица… Наконец, камера замерла на уровне земли, снимая чьи-то ноги в желтых Мартинсах, которые судорожно елозили по снежно-багровой каше – человек дрожал в агонии… На пару секунд в кадре появлялась девица – калека, перемазанная землей, как вышедший из могилы покойник: левая рука вырвана по плечо… Разорванный багровый рот двигался – девка противно жевала челюстью… И пропадала.

Какое-то время камеру дергали, швыряли, возили, совершенно залепив фокус окровавленным снегом… Целых восемь минут на видео ничего не происходило: камера снимала серое небо через заляпанный снегом и грязью объектив. На 14-й минуте в кадр попало перепачканное кровью и копотью морщинистое лицо какого-то лысого мужика. Пьяно покачиваясь, он расчистил объектив, поднял камеру и держа ее перед своим лицом, произнес: «Шайзе… Доктор сбежал… То, что они делают… Голод… Жажда… Это не жизнь. Не жизнь. Так нельзя! Прости, Ханна. Я не смог. Может, у кого-то есть ответы, но не у меня. Не здесь. Не знаю… У Бога, может. Прости, дорогая… По крайней мере, ты не умрешь раньше меня. Как я и обещал. Все…»

Затем камера падала обратно в снег. Странный мужик в кадре уходил в дом, а спустя какое-то время оттуда из дверей выползал черный дым и заволакивал обзор. В короткие мгновения, когда дым рассеивался – становилось видно, что дом полыхает, из окон вырывается пламя, стены и крыша постройки трещат под напором огня. Вероятно, на этом месте заряд батарейки в камере иссяк и видео оборвалось.

Сгорел дом или его потушили - неизвестно.

В описании к ролику юзер, его разместивший, утверждал, что все кадры документальные, сняты неделю назад в Судожи, все события реальны и достоверны.

Свое послание юзер заключал нелепыми угрозами, призывами к покаянию и полным текстом молитвы, которая у православных носит название «Символ веры»: «Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого.

И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа с Отцом, Им же все сотворено.

Ради нас, людей, и ради нашего спасения сошедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком.

Распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребенного.

И воскресшего в третий день, согласно Писаниям.

И восшедшего на небеса, и сидящего по правую руку Отца.

И снова грядущего со славою, чтобы судить живых и мертвых, Его же Царству не будет конца.

И в Духа Святого, Господа, дающего жизнь, от Отца исходящего, с Отцом и Сыном сопокланяемого и прославляемого, говорившего через пророков.

В единую святую, соборную и апостольскую Церковь.

Признаю одно крещение для прощения грехов.

Чаю воскрешения мертвых,

и жизни будущего века. Аминь».

Ролик засыпали дизлайками и уничижительными комментариями. Хотя некоторые пользователи пытались заступаться за автора – с тем аргументом, что, мол, с дивана оплевывать все умные, а самому снять лучше - слабО! Все же общее мнение свелось к тому, что свою работу человек сделал из рук вон плохо: локации выбраны неудачно, нет нужной атмосферы, самопальные спецэффекты - ниже плинтуса, актеры - из школьной самодеятельности, понятия не имеют, как играть, а режиссер и оператор – чмошники, и лучше им даже не пытаться делать кино, потому что они тупые бездарные подражатели.

Ролик продержался на Ютубе не больше четырех дней, после чего пользователя Sudoj2018 забанили «за разжигание религиозной розни».

***

Около 11 утра в среду 28 февраля к дому, расположенному поблизости от оздоровительного центра Кауф-Лодж по адресу Бисмаркштрассе, 602 в районе Аймсбюттель в Гамбурге подъехал черный Фольксваген с дипломатическими номерами. Из машины вышел курьер – невысокий плотный мужчина в сером костюме.

Нажав кнопку домофона номера 315, он коротко сообщил, что у него имеется пакет для господина Франка Вельдемайера.

Ему открыли, секретарь принял посылку под роспись, и мужчина в сером костюме уехал, оставив в руках секретаря небольшой желтый конверт размером с половину почтовой открытки.

Адресат вскрыл пакет: внутри лежала коробочка из-под леденцов с флеш-картой, прикрепленной скотчем изнутри. Флешку осторожно вынули, подсоединили к лэптопу и просмотрели содержимое.

Это оказался архив весьма качественно выполненных цифровых снимков – множество документов, общим числом более двухсот, бумажных, старинных, все – на русском языке.

С любопытством полистав снимки, господин Вельдемайер на секунду задержал взгляд на фотографии: молодая дама с испуганными глазами. Очень милая.

Вызвав в кабинет секретаря, господин Вельдемайер велел скопировать все с флешки и передать в лабораторию.

- Людвиг, сообщи Крюгеру и остальным: здесь та информация, которую мы ждали. Пусть займутся, - сказал он.

Секретарь кивнул, забрал флешку и, выходя из кабинета, попутно выбросил в корзину для бумаг уже ненужный конверт, в котором доставили посылку.

Кроме адреса получателя, там была криво начертанная шариковой ручкой надпись по-русски: «От Д.А. Шалугина. «Книга упыря»».

***

В Судожи ничего принципиально не изменилось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге