Нора кролика
Мёртвый овраг Глава 23
Первый снег, больше похожий на манную крупу, срывается с тяжёлых туч. Он засыпает пансионат, ни капельки не украшая его. Для детей снег — это источник надежды, что зубры вот-вот покинут пансионат, для персонала — это лишь смена сезона, которая будет тяжелее, чем обычно. Отто спит на диване в своём кабинете. Фриц смотрит на него, слушая, как крупа бьётся о подоконник. — Фриц? — Это будет очень тяжёлая зима, 15. — Я знаю. Доктор садится изучать бумаги на столе педиатра, заранее готовясь к тому, что они перейдут на его стол. Слишком много он видел болезней, чтобы отрицать очевидное. Под завалами из медицинских карт и досье на него смотрит чёрно-белое лицо. — Зачем он изучал 15? — Тихо прокомментировал Фриц, беря документ в руки. В документе не было ни одного пункта, которого не знал Фриц о 15. Где родился, куда попал, что с ним делали солдаты и какие диагнозы. Психиатр искал хоть намёк на имя мальчика, но строки с этой информацией были пусты. — Раньше пансионат не записывал имена даже в карты, стараясь полностью стереть личность ребёнка. — Он ещё раз покрутил лист. — 15, скажешь мне своё имя? В оливковых глазах поселяется испуг. 15 пятится от Фрица, смотря куда-то наверх. — Фриц... — голос срывается на плач. — Фриц, оно здесь! Силуэт скрывается в неизвестности. — 15? — Фриц встаёт, чувствуя клокотание сзади. По спине пробегают мурашки. — Только не ты... — Он медленно поворачивается. Усы бесконечно сыплются на пол, заполняя собой всю комнату. Радужные глаза свисают на тонких нитях. Ночка катится к Отто, бьётся в конвульсиях на его боку. Фриц, парализованный страхом, стоит неподвижно, глядя на то, что боится больше смерти. — У-уйди от него... — слова идут тяжело, прерывисто. Длинный язык Ночки отваливается, прыгая по полу, как толстый червяк. Отто поворачивается на спину. Выпавшие глаза Ночки касаются его век. — Уйти от него! — Фриц хватает кошачью шею, начиная душить со всей силы. Ночка клокочет громче, изо рта идёт радужная пена. — Не смей его забирать у меня! Не смей никого забирать больше! — Фриц оттягивает пасть в разные стороны. Челюсти начинают хрустеть, слышится, как рвутся их сухожилия и ломаются кости. — Фриц, — тёплая рука ложится на плечо. — Нет! Оно заберёт! — Фриц, пожалуйста, обернись. Серые глаза смотрят на старика. Тот, взъерошенный ото сна, гладит его по спине. — Ночки здесь нет, успокойся, — спокойно говорит старик. Голос сиплый, почти неслышный. Психиатр смотрит на свои руки, которые сжимают клочки книги, разорванной им до самого основания. Мелкие обрывки разбросаны по всему кабинету. Фриц отпускает клочки, придвигаясь к Отто. — Ты таблетки принимаешь? — Да. — Прибавь дозировку. Это из-за стресса тебя так ударяет, — морщинистые руки гладят платиновые волосы, совсем как много лет назад. — Я очень устал, Отто. Хочу, чтобы всё было как раньше. Без этой комиссии, когда ты был здоров, когда дети не умирали пачками. — Он положил голову на колено старику. — Мне так плохо. — После любой темноты есть отблеск солнца. Не забывай это. Скоро они уедут, и дети и доктора вновь будут в безопасности. — Главное доживи до этого момента, Отто. Я очень тебя прошу. — Не говори ерунды, конечно доживу. Ещё и детей новых приму с тобой, — улыбнулся Отто. — Пусть будет так.
Воробушек порхает по коридорам, абсолютно наплевав на все те страшные рассказы о том, что при комиссии нужно сидеть в комнате. Он здесь практически родился. Это его дом, тюрьма и родина. Почему он должен кого-то бояться? Большая фигура, мрачнее тучи, проплывает мимо него. — Здравствуйте, — 61 даже не дрогнул. Йозеф посмотрел на него так, словно сейчас убьёт. Чёрные одеяния делали его ещё страшнее при жёлтом свете ламп. — До свидания, — Воробушек быстрым шагом пошёл прочь от страшного мужчины. — Странный какой-то, — прошептал он, глядя на Йозефа из-за угла. Страх мальчика длился до тех пор, пока он не придумал занимательную игру — следить за тем, куда пойдёт генерал, и что будет делать. Он надеялся, что насобирает столько разной информации, что историй для рассказов другим хватит до лета. Мужчина вопреки ожиданиям мальчика пошёл в кабинет, который 61 знал уже как свои пять пальцев. В кабинет Фрица. — Ну вот! — Топнул ногой 61. — Хотя... — подкрался к двери. — Подслушивание никто не отменял. Он вплотную приложил ухо к двери, слушая разговор Йозефа и Фрица. — Что вам нужно, генерал? — Я был на заднем дворе сегодня, — дыхание Воробушка перехватило. — Вот скажи, кого, по-твоему, остановит эта задвижка на воротах в случае побега? — Йозеф, никто не собирается сбегать из пансионата. — Откуда ты знаешь? А ты знаешь, что я делаю с бегунами? — 61 крепко схватил ткань воротника. — Я приказываю расстреливать их на поражении. Так что, если не хочешь, чтобы трупов стало больше, то завтра же меняй замок. Снег повалил воздушными хлопьями, окутывая деревья, землю и пансионат своим покровом. В сердце воробья что-то безвозвратно сломалось, словно шестерёнка механизма часов, которая прекратила двигаться, подводя всю систему. В чайных глазах накапливаются слёзы. Он быстро бежит прочь от кабинета в свою палату. Немногие пожитки летят в давно сооружённый мешок из простыни. Последнее, что прячет в себя простыня, первый рисунок 82 для Воробушка.
Разглядываю свои старые рисунки. Мне было лет шесть, когда я их рисовал. В основном на них драконы, которые сжигают людей в белой форме. Больших и маленьких. Сейчас, смотря на них, понимаю, насколько сильно я всех ненавидел тогда. И эта ненависть начала уходить только недавно. Она сменилась чем-то другим, но я не понимаю чем. Каким-то чувством незавершённого конца. Почему именно конца? Я не знаю. Я никогда ничем не мог выделиться в этом месте. Ужасной истории нет, интересных болезней тоже. За мной даже не надо было ухаживать медсёстрам. Мальчики считали меня странным и дружить не хотели. В детстве приходилось даже отбивать игрушки в общей комнате, а потом и вовсе туда ходить прекратил до того момента, как появился 82. До него не был мне никто дороже самого себя. А он наполнил мою жизнь каким-то смыслом, ощущением нужности. Да, он меня часто раздражает и порой хочется от него отдохнуть, что я и делаю, но это виновата не его личность, а его недуги, в которых он не виноват. Иногда вижу в его мыслях просветы. Из примитивных, детских они становятся более взрослыми, но это пропадает так же резко, как и появляется. 82 смотрит на меня с такой любовью во взгляде, что иногда становится даже немного не по себе. Но... Я тоже его очень люблю. И желаю ему только счастья. Как и себе.
61 смотрит на укрывающую мир метель, вытирая слёзы с лица. Он подходит к мирно спящей на его кровати кошке, почёсывая белую шубку. — Береги его, Люся. Больше возможности у меня не будет. — Кошка обтерлась о пальцы дёснами 61 заглядывает в палату 82. Друг, как обычно, играет с зайцем. — Воробушек! — 82 каждый раз радуется его появлению так сильно, словно не видел его вечность. — Привет, 82, — 61 пытается улыбнуться. — Как ты себя чувствуешь? — Живот болит и тошнит... но когда ты пришёл, стало лучше! — Слушай... — Воробушек провёл рукой по мягким белым волосам. — Ты береги себя, Фрица слушай и поменьше плачь. Тебе больше улыбка к лицу. — Хорошо, Воробушек! — Ещё шире улыбнулся 82. — А почему ты вдруг решил это сказать? — Я просто очень-очень сильно тебя люблю, 82, — 61 крепко обнял друга. — Ты красавчик, — всхлипнул 61. — Ты плачешь? — Нет, я просто... Можно эту ночь я посплю с тобой рядом? — Конечно, Воробушек! — 82 побежал убирать карандаши и бумагу с кровати, освобождая место. Перед сном они ещё долго смотрят друг на друга, улыбаясь со всей нежностью, что может быть в их сердцах. 82 засыпает первым, положив руку на руку 61. Воробей не спит этой ночью, не может насмотреться в последний раз на своего милого, белого кролика, который сладко спит, не подозревая, что грядущим утром он больше никогда не увидит птицу, улетевшую далеко за облака. 61 смотрит на часы, показывающие четыре утра. Он сползает с кровати, укрывает 82 плотнее и тихо выходит из палаты. Мешок повисает через плечо, ноги тихо спускаются в морг, отодвигая железный ящик. Теперь у 61 достаточно сил, чтобы отодвинуть его в одиночку. Он идёт, почти крадётся к воротам. Снег мигом забивается под тапки, промачивая носки насквозь. Пальцы отодвигают засов. Ему хватает нескольких сантиметров, чтобы протиснуться за калитку. И вот его ноги впервые стоят на абсолютно неизведанной земле. Воробушку одновременно горько и радостно, сердце бешено колотится, холод пронизывает до костей, но сейчас на адреналине он его совсем не чувствует. 61 оглядывает пансионат — огромный, тёмный, нависающий над его головой, лесом и небом. — Спасибо, что приютил. А теперь прощай. Воробушек хохлится, пытаясь укрыть себя руками. Крупные снежинки оседают на ресницы, делая их белыми, совсем как у 82. Пройдя мимо дерева, дальше которого 61 не видел ничего несколько лет, он останавливается, утопив красные от холода ноги в снегу. Он обернулся к пансионату, впервые увидев его так далеко, и что-то в теле дёрнуло его обратно к нему. — Нет! — 61 резко отвернулся, устремив взгляд вперёд. — Там за горизонтом большой мир, который я должен увидеть. И сейчас я делаю то, что никто прежде не делал, и сам не могу поверить в это. Воробей распахнул крылья в стороны, чувствуя, как обволакивает их холодный ветер. — Только вперёд, 61! — крикнул он. — За именем, за мечтами, за будущим! Он двигается по неизвестной тропе, медленно, но упорно. Сугробы не дают идти быстро, руки онемели от холода, став красными, как ягоды клюквы. Но всё это ничто по сравнению с согревающими мыслями о большом мире и его возможностях.
82, словно от удара, подскакивает с кровати. Вместо 61 лишь смятая постель. — Воробушек? — Оглядывает палату. Он видит, что странный мешок, с которым вчера пришёл Воробушек, пропал вместе с ним. Серые глаза округляются. 82 спрыгивает с кровати и со всех сил бежит к Фрицу. Спустя несколько секунд бега он уже задыхается, но не останавливается. — Фриц! — Он влетает в кабинет. — Что такое? Я как раз собирался идти к вам дежурить. — Фриц, Воробушек ушёл... — 82 пытается отдышаться. — Куда? — Фриц подумал, что 61 вновь шатается по моргу или ещё где-то. — Из пансионата. Он погибнет там, — плачет 82. Психиатр срывается в одно мгновение, летит на задний двор. 82 бежит за ним, пытаясь догнать. Доктор вылетает за калитку, ища следы, которые уже замело снегом. Метель не даёт ничего разглядеть. 82 вцепляется в его руку. — 61! — Кричит Фриц, закрывая глаза от вьюги. Они идут в ослепляющей белизне, небо сливается с землёй, и только стволы деревьев служат ориентиром. — Держись рядом, зайчик, — Фриц крепче обхватил ледяную руку 82. — Мы его найдём. Он не мог уйти далеко. Они проходят по лесному лабиринту ещё несколько метров. Вдалеке виднеется фигура с кофейными волосами. 61 оборачивается на них, глядя в упор на 82, а может, куда-то выше. Воробушек начинает бежать так быстро, словно увидел медведя. За выстрелом — выстрел. Фигура скрывается в снегу. Уши Фрица и 82 оглушены громкими хлопками. Винтовка убирается с подоконника открытого окна пансионата. — В-Воробушек! — 82 срывается с места, со всех ног бежит к другу. Он жив. Йозеф промахнулся. Не увидят серые глаза тел, не потеряют больше тех, кого любят. Белый снег постепенно становится контрастно красным. Грудь вздымается быстрыми рывками, руки пытаются зажать насквозь пробитый живот. Кровь бесконтрольно течёт изо рта. 61 булькает, водя широко открытыми глазами. — Воробушек, — 82 зажимает рану на животе. — Курт тебя зашьёт, Воробушек. Не надо умирать. Мы сейчас пойдём домой. — Голос мальчика дрожит в такт всему телу. Руки 82 почти по локоть измазываются кровью. Воробушек не может ничего сказать, как бы ни хотел. Он только беспрерывно смотрит на белое, как сам снег, лицо 82 и Фрица, стоящего рядом в оцепенении. Если доктор не оказывает тебе помощь, то в помощи больше нет никакого смысла. — Воробушек, я... Я вспомнил последние строки колыбельной, — 82 сглатывает слёзы. — И, может, эти строки затянут твои раны. Чайные глаза переводятся на небо. Серое, бездонное. Оно засыпает застывшей водой лицо. Такое холодное, что снежинки уже не тают на нём. Небо место, где нет ни счёта, ни края, ни звука. Может быть, так выглядит вечность?
Играю с Тёмной Тьмой в прятки, но глупая рыба меня совсем не слушает! Она такая большая, что в этой палате ей просто некуда спрятаться. — Тёмная Тьма, тебе надо похудеть! — Пинаю её золотое пузо. — Ладно, давай лучше попрыгаем на кровати? Опять пружины сломаем, и Фриц будет менять кровать! — Смеюсь от одной только этой мысли. Я подлетаю на скрипучих пружинах, почти касаясь макушкой потолка. А вот умел бы летать — высоту бы набрал и в окно тут же! Но летом. Сейчас слишком холодно. Снег валит так сильно, что скоро моё окно засыплет, и я даже кусочек мира не смогу увидеть. — Ой, у меня зуб шатается! — Пошатываю его ещё и руками, помимо полёта. — Интересно, сколько денег я могу заработать, когда все зубы поменяются? — Рыба стукается об окно. — Ой, у кого я спрашиваю! Ты же рыба, у тебя и зубов-то нет! Слышу, что в мою палату явно кто-то идёт, но даже не думаю останавливаться прыгать. Пусть попробуют запретить. Я тогда их так доконаю, что сломанные пружины раем покажутся. — И что мы тут скачем опять? — Как и оказалось, это Фриц. А значит, тем более ничего страшного. — Я летаю! И всё ломаю! — Лети ко мне, воробей, — Фриц расставил руки. Я без раздумий сиганул в его хватку. Он поймал меня легко, будто я какой-то пух. Неужели я такой лёгкий? — Фриц, а у меня зуб шатается, — показываю ему свой возможный заработок. — Ты уже большой, тебе шесть лет, вот зубки и меняются, — Фриц качает меня на руках, отчего порхают бабочки в животе. — Я смогу поднять на них состояние? — Не думаю. А зачем тебе деньги, малыш? — Я в большом мире буду зубами торговать! И буду богатым! — Торжественно заявляю я. — Да? А я вот думаю, что ты вырастешь прекрасным художником, — он подошёл со мной на руках к одной из изрисованных стен. — Ты очень красиво рисуешь для своего возраста. Развивай этот навык и сможешь зарабатывать на своих работах. — А мне казались мои рисунки бесполезными, — вздохнул я. — Знаешь, 61, все навыки в этом мире бесполезны, если не делиться ими и не применять должным образом. — Ты думаешь, мои рисунки будут кому-то нужны? — Я в этом уверен, мой хороший. Он усаживается со мной на кровать. Я сразу встаю на неё с ногами, слегка покачиваясь. Ненавижу стоять на месте больше минуты. Фриц меня не останавливает, лишь слегка придерживает за руки, чтобы я не упал. — Ты неугомонный мальчик, — улыбается психиатр. — Мне просто скучно! И есть ещё рано! — Скулю доктору. — А как же тихий час? — Фриц! Ну я же с ума сойду спать два раза в день! — Устал прыгать, сел рядом с Фрицем. — Почему со мной никто не хочет дружить? — Мой хороший, — обнимает меня тёплой рукой. — Дело не в тебе, тут очень больные дети на твоём фоне, и просто им трудно с твоей активностью, понимаешь? Но я уверен, что ты найдёшь себе верного друга в этих стенах. — Леса следят, как я расту. Мой первый смех, первый зуб и, возможно, даже увидят первый перелом. А я хочу, чтобы это помимо леса видел ещё и тот, кто будет дорожить мной. — Придёт время, и этот человек сам найдёт тебя. Просто нужно немного подождать.
Утро не ищет заброшенный берег Двери закрыты, потерян замок. Трудно поверить, но нечем измерить Этот последний холодный глоток
Иней на ресницах, а под ними снится тишина. Душа оставляет замёрзшее тело на снегу, робко летя вверх. Пёрышки засыпает снег, тихо падающий на нежную кожу. Песни воробья застыли в вечности, как и все его разбитые в дребезги мечты. — Воробушек, — трясёт 82 тело друга. — Воробушек, вставай, пойдём! Пойдём, тут холодно! — 82, — Фриц отодвигает мальчика, но тот начинает сопротивляться. — 82, ты замёрзнешь, тебе нужно идти в пансионат. — Нет! Я никуда не пойду без Воробушка! Верните! Верните мне Воробушка! Истошный крик разносится по всему лесу. Бесполезный, отчаянный рёв, не способный изменить уже ничего.
Воробей летит на юг, смотрит на жизнь большого мира. Улыбается каждому лучику солнца, ласкающему дом, где кипит жизнь. Птенец так хочет в один из домов, стать его частью. Эта мечта грела его сердце всю жизнь. Он не говорил о ней даже самому родному человеку. Потому что если рассказать свою мечту, то она не сбудется. Тучи закрывают обзор на мир. Воробей теряется в них, крылья устают быстро трепетать. Поток ветра подхватывает птенца, унося в неизвестном направлении. Как хочется всё переиграть, не падать на твёрдую землю вновь. В воробьиных глазах такая тоска. Грёзы рассыпаются, царапая глаза осколками. Птица, не знающая неба, но отчаянно жаждущая взлететь выше облаков, обречена потеряться в нём навсегда.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
