Обложка Новгородский Купец

Новгородский Купец

Вай Нот

0% прочитано
Стандартный
Вай Нот

Новгородский Купец

Глава 1

К нотариусу я поехал сам, без водителя. Есть вещи, которые приятно делать своими руками, и дорога за большими деньгами как раз из их числа.

Сделку мы готовили восемь месяцев. Инвестиционный фонд покупал тридцать процентов моей компании, и после подписания на моём счёте должно было оказаться чуть больше четырёх миллионов долларов. Двадцать лет назад я начинал сменным технологом на молочном заводе в Ржеве. Теперь мои соусы и маринады стояли на полках всех крупных сетей от Калининграда до Владивостока.

На покой я не собирался. Половину денег я уже мысленно вложил в новую линию заморозки и в склад под Тверью, который третий год пытался выкупить у арендодателя. Вторую пообещал себе месяц не трогать, а только иногда открывать банковское приложение и любоваться.

Телефон зазвонил, когда я выезжал на трассу. На экране высветилось имя Вадима Сергеевича, юриста со стороны фонда. Это был вежливый и очень цепкий человек.

— Небольшая формальность, — мягко начал он. — Наши аналитики ещё раз посмотрели отчёт по второй линии. Июльский простой, ремонт, вот это всё. Мы бы хотели вернуться к цене. Скажем, минус семь процентов.

Я давно усвоил, что дороже всего обходятся именно небольшие формальности.

— Про июльский простой мы написали вам сами, ещё в августе, — ответил я, перестраиваясь в левый ряд. — С актами ремонта и графиком запуска. Цену мы согласовали уже после этого. Если ваши аналитики нашли что-то новое, присылайте, я посмотрю. Если нет, жду вас в четыре.

Он помолчал. Я почти слышал, как на том конце шуршат бумаги.

Месяц назад мой финансовый директор уговаривал меня не упоминать этот простой до подписания. Линия ведь уже работала, а сами они вряд ли бы что-то раскопали. Я тогда настоял, чтобы фонду отправили всё, до последней накладной на подшипники. Сейчас эта папка с документами сберегла мне семь процентов.

— Вы жёсткий переговорщик, — вздохнул Вадим Сергеевич.

— Я аккуратный переговорщик, — поправил я. — Жёстким я становлюсь, только когда условия меняют в день подписания. До встречи.

Он рассмеялся и отключился. Вообще-то он был неплохим человеком и просто работал на другую сторону.

К обеду дождь усилился, и дворники едва успевали сгонять воду со стекла. Впереди шла длинная фура с белым прицепом. На повороте прицеп вдруг повело в сторону, развернуло поперёк дороги, и вся эта махина поехала прямо на меня.

Я ударил по тормозам и успел подумать, что дисконт фонд теперь точно попросит.

Дальше ничего не было.

* * *

Очнулся я от головной боли. Ныл затылок, в висках стучало, и даже зубы, кажется, болели за компанию.

Надо мной темнел низкий потолок из закопчённых брёвен. Больничные потолки так не выглядят. Я осторожно повернул голову, и комната качнулась, но потом нехотя встала на место.

Половину избы занимала огромная печь. Вдоль стен тянулись широкие лавки, у двери стояли два окованных железом сундука, а под потолком на жердях сушились пучки какой-то травы. Окошко было крошечным. Вместо стекла в нём желтела мутная плёнка, сквозь которую едва пробивался дневной свет.

Рядом на лавке сидела девушка лет пятнадцати в длинной рубахе, подпоясанной красной тесёмкой. Через плечо у неё была перекинута толстая русая коса. На коленях она держала деревянную миску и клевала носом, но, едва я пошевелился, сразу вскинулась.

— Демьян! — Она чуть не уронила миску. — Очнулся, братец, слава тебе Господи! Лежи, не вставай. Сейчас воды подам.

Она зачерпнула ковшом из кадки у двери и поднесла мне. Вода была ледяной, с привкусом дерева. Я выпил весь ковш и только потом сообразил, что Демьяном назвали меня.

Спорить я не стал. В незнакомой обстановке я всегда сначала молчал и слушал. Люди обычно сами всё рассказывают, если им не мешать.

— Голова раскалывается, — пожаловался я. Голос вышел хриплым и непривычно молодым. — Что со мной было?

— Так тебя вчера соседи принесли, Кузьма с сыном. — Девушка отставила миску на лавку. — Говорят, ты у Торга за кого-то вступился, когда царёвы люди со двора человека тащили. А тебя за это рукоятью по голове. Сначала ты без памяти лежал, потом ненадолго очнулся, воды попросил. И снова уснул. Я всю ночь подходила, слушала, дышишь ли.

Я ощупал затылок и нашёл под волосами здоровенную шишку. С ними, кстати, тоже творилось странное: они стали длинными и густыми, хотя я всегда предпочитал стричься коротко. Руки и вовсе оказались чужими: мозолистые ладони и белый шрам поперёк костяшек.

Разумного объяснения у меня не находилось, а неразумные я решил пока отложить. Голове и так хватало.

За окном неторопливо загудел колокол, потом второй, потоньше.

— У Спаса звонят. — Девушка перекрестилась на тёмную икону в углу. — К сочельнику. Завтра ж Богоявление. Ты поешь хоть немного, я сочива наварила. Сегодня другого и не положено.

Она сунула мне в руки миску. Сочивом здесь называли разваренную пшеницу с мёдом, на мой профессиональный вкус, немного переваренную. Съел я её всё равно.

— Я, похоже, крепко головой приложился, — осторожно сказал я, возвращая миску. — Всё путается. Какой сейчас год?

Девушка испуганно отодвинулась.

— Семь тысяч семьдесят восьмое лето, — по слогам выговорила она. — От сотворения мира. Демьян, ты меня-то хоть помнишь? Я ж Дарья.

— Тебя помню, — соврал я. — Остальное плывёт.

Семь тысяч семьдесят восьмое лето мне ничего не говорило. Зато неожиданно вспомнилась другая пара чисел, из какой-то школьной викторины про Петра Первого: семь тысяч двести восьмой год, после которого сразу наступил тысяча семисотый. Вычитать в уме я, к счастью, не разучился.

Получался январь тысяча пятьсот семидесятого года.

— А царёвы люди давно в городе? — спросил я, стараясь говорить буднично.

— Третий день. — Дарья понизила голос и оглянулась на печь. — Встали заставами вокруг всего Новгорода, никого не выпускают. В монастырях казну опечатали, торговых людей по дворам хватают. Говорят, сам царь следом идёт. Опричные это, так их называют.

Слово «опричные» потянуло за собой всё остальное, что мне было известно про этот январь. Знал я, честно говоря, немного. Кое-что из школьного учебника и ещё меньше из статьи, на которую я наткнулся, когда готовил тост на юбилей партнёра из Новгорода и хотел ввернуть что-нибудь про историю города, но в итоге рассказал про местную уху, потому что история вышла мрачноватой для застолья.

Иван Грозный пришёл сюда с войском искать измену. Город разорили на много лет вперёд. В памяти держался Волховский мост, с которого людей сталкивали под лёд, и ещё ощущение, что продолжалось всё это не дни, а недели. Дат я почти не помнил. Ясно было одно: опричники в городе третий день, и самое страшное у Новгорода впереди.

Да уж. Попал так попал. Испытательный срок у меня в компании длился три месяца. Здесь мне на адаптацию, похоже, выделили полдня, и то если повезёт.

На печи кто-то завозился, и из-под овчины высунулась взлохмаченная голова. Следом показалась вторая, постарше, с тонкой косичкой.

— Даша, он проснулся? — громким шёпотом спросила младшая. — Можно уже слезать?

— Можно, — разрешила Дарья. — Только тихо, у брата голова болит.

Младшая сползла с печи задом, нашарила босой ногой ступеньку и через мгновение уже стояла у моей лавки. Было ей лет пять. В руке она держала деревянную лошадку без одного уха.

— Демьянушка, а тятя с мамкой когда придут? — спросила она и положила её мне на грудь, видимо, чтобы я подумал над этим вопросом вместе с ней.

Худенькая девочка постарше осталась у печи и не сводила глаз с Дарьи. Ждала, что та ответит.

— Скоро, Настёна, — ласково сказала Дарья. — Вот Богоявление отстоим, и придут. Ульяна, одень Настасью потеплее, и сходите вдвоём за дровами. Только со двора ни шагу.

Ульяна молча взяла сестру за руку и увела в сени. Уходя, Настя забрала с моей груди лошадку. Наверное, решила, что с её вопросом я всё равно не справлюсь.

Когда дверь за ними закрылась, Дарья опустилась на лавку и принялась нервно разглаживать на коленях подол.

— Отца третьего дня взяли, — сказала она, не поднимая глаз. — Прямо из лавки, при всём Торге. Пришли трое, ничего толком не объяснили, скрутили руки и увели. Матушка вчера с утра пошла узнавать, куда его свели. Обещала к обеду вернуться.

— И до сих пор её нет, — договорил я за неё.

Дарья молча кивнула.

— За что его взяли, ты знаешь?

— Да ни за что. — Она сердито нахмурилась. — Вон Онуфрия-суконника тоже взяли, и Луку Кривого, и соседа нашего, Терентия. Всех торговых подряд. Тятя ни в каких делах не был, соль возил да продавал, сам же знаешь…

Я промолчал. В этом январе причины никому особенно и не требовались, достаточно было жить в Новгороде и торговать.

Говорить, что родители, скорее всего, не вернутся, я тоже не стал. Сам я в этом почти не сомневался, но отнимать у девочек надежду сейчас было бы и жестоко, и бесполезно.

Также как и мне бесполезно сейчас искать причины, почему я здесь оказался, зачем и не сошёл ли я просто-напросто с ума. Так или иначе, пока это так, лучше уж вникнуть в ситуацию, насколько это возможно, чем потом разгребать последствия, ничерта не понимая.

— Ладно. — Я осторожно сел и переждал, пока утихнет шум в ушах. — Давай разберёмся, с чем мы остались. Что у нас есть, кроме дома?

Дарья начала загибать пальцы.

— Двор есть, амбар, клеть, сарай. Дров недели на две, если по-праздничному не топить. Мука есть, капуста в кадке, рыба сушёная, горох. Деньги матушка спрятала, я знаю где. А главное, лавка на Торгу. Там соль, бочки и кули, почти весь отцовский товар. Если только его уже не растащили.

Я слушал и по привычке раскладывал услышанное по графам. Недвижимость, запасы на пару недель, оборотный капитал в виде соли где-то на рынке и почти никаких сведений о том, что на этом рынке творится. Плюс три иждивенца. Типичное предприятие на грани банкротства, у которого, однако, остались живые активы. Такие я в своё время покупал задёшево и вытаскивал.

Вот только раньше мне не приходилось изображать, что я помню людей, которых вижу впервые.

Если бы я очутился здесь один, всё решалось бы просто. Набить мешок едой, забрать деньги, дождаться темноты и искать дыру в заставах. Молодое здоровое тело и никаких обязательств. Шансы выбраться у такого человека были вполне приличные.

С тремя девочками, младшей из которых пять лет, этот план не работал совсем. Хотя я всё-таки честно додумал его до конца. Оставить их в пустом доме посреди города, куда идёт царь, и уйти. Это ведь чужие дети, до сегодняшнего утра я о них даже не слышал.

Мысль вышла гладкой и разумной. А потом я понял, что никуда не пойду.

Братской любви я к ним не испытывал, откуда ей было взяться за одно утро? Вот только кем я буду, если оставлю на произвол судьбы троих детей, которым больше не на кого рассчитывать, кроме меня?

Двадцать лет я строил свой бизнес и за всё это время ни разу не бросал людей, которые от меня зависят, даже когда так было выгоднее. Начинать с пятилетней Насти и её лошадки мне совсем не хотелось.

Где-то там, на мокрой трассе, остались мои четыре миллиона долларов. Я пожалел о них коротко и от души, а потом закрыл вопрос. Сорвавшаяся сделка не станет выгоднее оттого, что о ней долго горюешь.

Дарья принесла мне сапоги и зипун, грубосуконную верхнюю одежду, которую здесь носили поверх рубахи. Одевался я медленно, заодно прислушиваясь к новому телу. Ныла только голова, а в остальном этот молодой организм был в отличной форме. Уже неплохо.

Привычка взяла своё, и я составил в голове план на день. Сначала безопасность девочек, затем еда, дрова и деньги. Лавку на Торгу я поставил последней, хотя по стоимости она шла первой.

Разумеется, первым делом я промахнулся. Уверенно направился в угол, где, как мне казалось, была дверь в клеть, и упёрся в полку с горшками. Потом прошёл мимо иконы, не перекрестившись, и Дарья нахмурилась уже всерьёз. Пришлось вернуться и исправиться. Крестился я двумя пальцами: это я запомнил из какого-то фильма про старообрядцев и очень надеялся, что фильм не врал.

— Братец, ты чего? — Дарья тревожно заглянула мне в лицо. — Свою же избу не узнаёшь?

— Голова кружится, — объяснил я. — Пройдёт.

Дарья поверила, а может, просто решила поверить. Других братьев у неё всё равно не было.

Подклетом здесь называли холодный нижний этаж прямо под избой. Туда вела крышка в полу у печи и крутая лесенка. Внизу было темно, пахло квашеной капустой и мышами.

Дарья зажгла лучину, и я провёл первую в своей новой жизни инвентаризацию. Мешок ржаной муки, неполный мешок овса, кадка капусты, связка сушёных лещей, горшок мёда и мешочек гороха. Как технолог я остался доволен: квашеная капуста и сушёная рыба могли пролежать до весны. Если, конечно, их не съесть раньше.

Я прикинул в уме. На четверых, если не шиковать, еды хватало недели на три. С дровами выходило хуже, но тоже терпимо.

Деньги Дарья достала из-под половицы за печью. Это была кубышка, глиняный горшочек с узким горлом. Зачем матери прятать деньги от собственных детей? Дарья объяснила это одним словом: «Настя». Судя по её лицу, всё, что слышала Настя, к вечеру узнавала вся улица.

Я высыпал монеты на стол и озадаченно уставился на них. Передо мной лежали крошечные кривые кусочки серебра с выбитыми картинками. Я разложил их на две кучки, по размеру, и начал считать.

— Ты чего их вместе кладёшь? — Дарья выудила одну монетку и сунула мне под нос. — Это ж деньга, видишь, всадник с саблей. А новгородка с копьём, она вдвое дороже. За одну новгородку две деньги дают. А вот эти мелкие, полушки, вовсе по полденьги.

Всадник с копьём, значит. Я хмыкнул: хотя бы одна загадка разрешилась сама собой.

Дарья тем временем сгребла монеты к себе и пересчитала их так быстро, что я не успевал следить за её пальцами.

— Два рубля сорок три новгородки и деньга, — объявила она.

— А рубли где? — не понял я. — Монеты такие есть?

Дарья посмотрела на меня с откровенной жалостью.

— Какие ж монеты, братец. Рубль — это счёт, сто новгородок. Его в руках никто не держал.

Сколько это в пересчёте на современные деньги, я понятия не имел. Дарья, судя по тому, как бережно она ссыпала серебро обратно в кубышку, знала очень хорошо. Я отсыпал себе в ладонь десяток новгородок и сунул за пазуху. В такой день карман с мелочью мог пригодиться.

— А отец записи вёл? — спросил я. — Кто сколько должен, кому что продано, у кого товар брал?

— А как же. — Дарья даже обиделась за отца. — У него книга была, он в неё всё писал, и долги, и кто соль привозил. Только она в лавке, в ларце под прилавком. Он её домой не носил.

Это была хорошая новость. Долги покупателей перед отцом оставались теми же деньгами, просто лежали пока в чужих карманах. А по именам поставщиков можно было заново наладить торговлю, даже если саму соль растащат.

Последней мы осмотрели клеть. Это была холодная кладовая за сенями, с узким окошком под потолком, заткнутым тряпкой. Девочки к тому времени вернулись с дровами и сидели на печи, а Ульяна что-то шёпотом рассказывала младшей.

У стены в клети стояли два туго набитых куля и один початый. Так Дарья называла большие мешки из рогожи, грубой плетёнки из лыка. Рядом громоздились пустые бочки.

— Это на дом, капусту солить да рыбу, — пояснила Дарья. — А в лавке таких кулей, почитай, полсотни. И бочек десятка два.

На гвозде у двери висел безмен: железный стержень с крюком на одном конце и тяжёлым шаром на другом. Я снял его и покачал в руке. Весил он прилично.

— Безмен-то тебе зачем? — удивилась Дарья.

— Хочу понять, сколько весит куль, — ответил я. — Покажешь?

Дарья хмыкнула, подцепила крюком початый куль и стала двигать петлю по стержню, пока тот не выровнялся. Потом присмотрелась к насечкам.

— Без малого полпуда. А полный куль пуда три потянет. Бочка и того больше, шесть, а то и все семь.

Пуд я помнил ещё по институту: шестнадцать килограммов с небольшим. Я умножил в уме, и настроение у меня испортилось. В отцовской лавке лежало больше четырёх тонн соли. На санях такое не увезёшь ни за раз, ни за два.

— А лошадь где наша? Кормлена? — спросил я.

Дарья чуть не поперхнулась.

— Эк тебя стукнуло-то братец! Отродясь у нас лошади не водилось. Батюшка прежде у Еремея подводу нанимал. Да только Еремея царские люди забрали, а сын его со двора не выходит.

Я хмыкнул. Вот и дела. Я рассчитывал, что раз уж купец, то и транспорт свой имеется. Но не всё так просто.

— А почём Еремей возил? — машинально спросил я.

— От Торга до нашего двора три новгородки брал. А если сам грузить помогал — пять.

— За одну поездку?

— Ну да. А как же иначе?

Я запомнил: три-пять новгородок за обычную перевозку. Хоть какой-то ориентир на местные цены.

Однако вопрос с лавкой и товаром в ней всё равно надо как-то решать.

Где сейчас ходят опричники, я не знал, а оставлять девочек одних на полдня в такой день не годилось. Идти на Торг в одиночку выглядело плохой идеей со всех сторон.

Я как раз прикидывал, у кого в этом городе можно нанять сани, когда за воротами заскрипел снег и раздались чужие голоса.

Дарья побелела и шагнула ко мне. Я приложил палец к губам, вытащил из окошка тряпку и выглянул во двор.

Створка ворот была распахнута. Первым вошёл рослый детина в чёрной шапке и новом овчинном полушубке. На поясе у него висела сабля, и по нашему двору он шагал уверенной хозяйской походкой.

Следом жилистый мужик лет тридцати в латаном тулупе завёл гнедую лошадь с широкими санями. В руке у него был кнут, а из-за голенища торчала рукоять ножа.

— Гаврила, давай по-быстрому. — Жилистый то и дело оглядывался на улицу. — Голова велел от обоза ни на шаг. Хватится саней, с меня первого спросит.

Головой у них, судя по всему, звали начальника.

— Голова сам себе уже третий воз набил, — отмахнулся детина. — Хозяина отсюда третьего дня увели, двор пустой. Что найдём, то наше.

— Мне до обеда ещё к Торгу возвращаться, опечатанное с рядов возить, — хмуро сказал жилистый. — Не приеду к сроку, начнут спрашивать, где пропадал.

— Не скули, Игнат. — Гаврила сплюнул в снег. — Кобыла у тебя сытая, сани пустые, обернёшься. Ушли мы порознь, вместе нас никто не видел. А случись что, — мужик громко и неприятно хохотнул, — скажу голове, что это ты меня сманил. Ему и гадать не придётся, кому верить, мне или обозному холопу.

— Не холоп я тебе, — процедил Игнат. — В обоз за плату нанялся, не в кабалу к тебе пошёл.

— Вот голове и расскажешь, коли спросят.

Игнат промолчал и с размаху хлестнул кнутом по сугробу.

Я заткнул окошко обратно. Никакого царского указа за этими двумя не стояло. Двое служивых решили пограбить, пока начальство занято своим, и один из них очень боялся, что начальство об этом узнает. С таким раскладом уже можно было работать.

— Бери девочек и в подклет, — тихо сказал я Дарье. — Сидите там и не высовывайтесь, что бы ни услышали.

Она кивнула и выскользнула в сени.

Безмен я так и держал в руке. Выходить с железкой к человеку с саблей показалось мне плохим началом переговоров, и я положил его на лавку в сенях, у самой двери. Потом одёрнул зипун и вышел на крыльцо.

Гаврила уже стоял посреди двора и разглядывал дом.

— Гляди-ка, хозяин нашёлся, — ухмыльнулся он, положив ладонь на рукоять сабли. — Ты кто таков будешь?

— Демьян, Фёдоров сын, — спокойно ответил я, спускаясь с крыльца. — Чем могу помочь?

Фёдор в голове всплыл сам собой, видно память нового тела как-то сработала. А вторая часть выскочила по привычке из прошлой жизни. Гаврила принял её за издёвку.

— Помочь, — протянул он и шагнул ко мне. — Отцово серебро покажешь, вот и вся помощь. Где Фёдор деньги держал?

— В лавке, на Торгу. — Я развёл руками. — Там всё и было. А лавки, сам знаешь, ваши уже смотрят. Дома только на хлеб осталось.

— Это мы сами поглядим, на хлеб или на пироги, — хмыкнул Гаврила.

Я достал из-за пазухи новгородки, которые отложил утром, и протянул ему на ладони.

— Возьми за беспокойство, — предложил я. — Больше в доме ничего нет.

Гаврила сгрёб монеты, пересчитал их одним взглядом и сунул в карман.

— За беспокойство, значит. Правильно соображаешь, — одобрил он. — А теперь пошли в дом, купчик. Сам погляжу, где у вас хлеб лежит.

Он отодвинул меня плечом и поднялся на крыльцо. Игнат тем временем привязал кобылу у амбара и возился с замком, не глядя в нашу сторону.

В избе Гаврила первым делом откинул крышку сундука и стал выбрасывать на пол всё подряд: рубахи, полотенца, чей-то праздничный платок, свёрток холста. Следом вылетела вышивка с недошитым красным петухом.

Дарья, конечно, никуда не ушла. Она сидела у печи на мешке, которым прикрыла крышку подклета, и пряла.

Я велел ей сидеть внизу. Однако кто-то должен был закрыть крышку и усесться сверху, и этот вопрос Дарья решила без меня.

Гаврила выпрямился над сундуком и заметил её.

— А это у нас кто? — Он оглядел Дарью с ног до головы и скабрезно заулыбался. — Сестрица? Ладная девка. Ох люблю я, когда такие про отцовы дела рассказывают. Поедешь со мной, расспросим тебя, где Фёдор серебро прятал.

Он шагнул к печи и схватил её за руку. Веретено упало и укатилось под лавку. Дарья дернулась, но Гаврила просто вывернул ей запястье, и она охнула от боли.

— Оставь её, — сказал я и встал между ними и дверью. — Серебро в амбаре, под половицей. Она про него не знает, отец только мне говорил. Пойдём, покажу.

— Сходим, — согласился Гаврила и потянул Дарью к выходу. — А девка пока в санях посидит. Чтоб ты не передумал.

В дверях я не посторонился. Гаврила остановился, не выпуская Дарью, и вытащил из-за пояса нож с широким лезвием длиной в мою ладонь.

— С дороги, купчик, — почти ласково сказал он. — Не то здесь и ляжешь.

Драться я умел. Но последняя моя драка случилась в девятом классе. И дрался я на кулаках со своим ровесником, а не против здорового мужика с ножом.

Так что я отступил в сторону. Гаврила хмыкнул и прошёл мимо меня в сени, таща за собой Дарью. У порога он толкнул её к стене и выпустил запястье, освобождая себе проход. Теперь он повернулся ко мне спиной.

Безмен лежал на лавке, там, где я его оставил.

Я ухватил его обеими руками за стержень и ударил Гаврилу железным шаром по голове. Удар пришёлся в висок, чуть выше уха. Гаврила постоял ещё мгновение, потом колени у него подогнулись, и он повалился на пол. Нож звякнул о доски, а шапка слетела и осталась лежать у порога.

Дарья отскочила к стене и зажала рот обеими ладонями.

Я присел рядом с Гаврилой и приложил пальцы к его шее. Пульса не было. Под головой у него на досках медленно расползалось тёмное пятно.

Сколько-то времени я так и сидел на корточках и смотрел на его руку с обкусанными ногтями. Меня мутило, а пальцы мелко дрожали. Я сжал ладони в кулаки. Я впервые в жизни убил человека, да ещё опричника. За такое здесь могли казнить не одного меня, а весь двор, вместе с девочками в подклете.

Но с собственными переживаниями придётся разбираться потом, если это «потом» вообще наступит. Так что я взял себя в руки и выпрямился.

А безмен зачем-то аккуратно положил обратно на лавку. Весы всё-таки, в хозяйстве пригодятся.

Во дворе заскрипел снег.

Игнат появился на крыльце с мешком овса на плече. Он увидел Гаврилу, и ноша медленно сползла и шлёпнулась на ступеньку.

— Ты что наделал?! — Игнат попятился, потом шагнул обратно и выдернул из-за голенища нож. — Это ж Гаврила! Царёв человек! Тебя за него на кол посадят, а двор спалят вместе с девками!

Вставать резко я не стал. Люди с ножом и с перепуганными глазами плохо переносят резкие движения.

— Посадят, — согласился я и медленно поднялся. — А заодно спросят и тебя.

— Меня-то за что?! — Игнат ткнул ножом в сторону Гаврилы. — Я его пальцем не тронул! Вот сейчас к голове поеду и всё как есть расскажу. К вечеру от вашего двора одни головешки останутся.

— Поезжай, — разрешил я. — Только сначала подумай, что ты ему скажешь.

Игнат открыл рот, но я не дал ему ответить, быстро вспоминая всё, что успел подслушать.

— Голова велел вам от обоза ни на шаг, так? А вы здесь, на дворе купца, которого не вам поручали обыскивать. Саней он хватится, ты сам говорил. Гаврила лежит с пробитой головой, а ты стоишь целый, с мешком чужого овса.

Игнат молчал и тяжело дышал. Нож он не опустил, но и на меня больше не рыпался.

— И ещё, — добавил я. — Голова, по словам Гаврилы, сам себе возы набивает. Как думаешь, сильно он обрадуется, когда узнает, что его люди без спросу делают то же самое?

— Подслушивал, значит, — медленно проговорил Игнат.

— Окошко в клети маленькое, а голос у Гаврилы громкий. — Я кивнул на тело. — Был. Он ведь и на тебя всё свалить собирался, если что. Это я тоже слышал. Так что плакать по нему тебе особенно не с чего.

Игнат помолчал, а потом крепче перехватил нож.

— А может, мне проще вас тут всех положить, — негромко предложил он. — Скажу, Гаврилу купец убил, а я купца. Ну и девку заодно. Кто проверять станет?

Мог ли он так сделать? Вполне, и мы оба это понимали. Голым запугиванием такого человека долго не удержишь: рано или поздно он решит, что свидетеля проще убрать. Страх и жадность у людей обычно ходят парой, и договариваться приходится с обоими.

Так что я сменил тему.

— Можешь, — не стал спорить я. — Только тогда у тебя на руках будет пять мертвецов, пустые сани и ни одной новгородки. А я хочу предложить тебе работу. За деньги.

— Чего? — Игнат от удивления даже опустил нож.

— У отца на Торгу лавка с солью, — объяснил я. — Товара там на хорошие деньги, если его ещё не растащили. Мне нужно попасть туда, пока ваши её не опечатали, и вывезти, сколько получится. У тебя есть сани, и ты знаешь, где сейчас стоят царские люди. Я заплачу.

Игнат уставился на меня, а потом коротко и зло рассмеялся.

— Ты Гаврилу только что пришиб, — выговорил он сквозь смех, — а теперь меня в извозчики нанимаешь?

— А кого ещё? — Я пожал плечами. — Других извозчиков, которым сегодня тоже есть что скрывать, я в Новгороде не знаю.

Игнат перестал смеяться. Он долго разглядывал Гаврилу, особенно его полушубок, потом сплюнул на ступеньку.

— Гаврилу мне не жалко, — сказал он наконец. — Он ещё под Тверью этот полушубок у меня отнял. Сказал, мне и в тулупе сойдёт. — Игнат помолчал. — Сколько?

Это было самое приятное слово, которое я услышал с тех пор, как очнулся.

— Двадцать новгородок, — предложил я. — Десять перед выездом, ещё десять после доставки.

Дарья говорила, что Еремей брал за подводу три-пять новгородок. Даже двадцать было щедрой платой. Но здесь я нанимал не только сани: Игнат рисковал головой и знал, где стоят царские люди.

— Полтину, — потребовал он. — Мне тут не только лошадью рисковать.

— Тридцать, — ответил я. — Десять перед выездом, двадцать после первой поездки. Если лавка пустая или мы до неё не доберёмся, десяток остаётся у тебя, и мы в расчёте. За полезные вести заплачу отдельно.

Игнат прищурился.

— Там рядом с вашей лавкой суконная Онуфрия стоит, — вкрадчиво сказал он. — Хозяина в первый же день увели, а лавку ещё не печатали. Сукно-то подороже соли будет. Прихватим заодно пару тюков, и тебе прибыток, и мне не обидно.

— Нет, — отрезал я. — Чужое не трогаем.

— Да чьё ж оно теперь? — удивился Игнат. — Онуфрия, считай, уже нету.

— Значит, его детей. Или вдовы. Я за своим еду, а по чужим лавкам пусть другие лазят.

— Чудной ты, купец. — Игнат покачал головой. — Убить убил, а сукно взять совестно.

Объяснять ему разницу я не собирался. Для меня она, впрочем, была довольно важной.

Мы ударили по рукам. Ладонь у Игната была жёсткой и холодной. Нож он сунул обратно за голенище только после этого, и я отдельно запомнил, за какое именно.

Гаврилу мы вдвоём оттащили в амбар и уложили за большим ларём с овсом. Перед тем как накрыть его рогожей, Игнат деловито стянул с него полушубок и надел на себя прямо поверх тулупа. Я не возражал. Это была, пожалуй, единственная вещь на нашем дворе, о хозяине которой спорить не приходилось.

Впрочем, показаться у Торга в том же полушубке, в котором в последний раз видели Гаврилу, Игнат, подумав, не решился: снял обновку и убрал в сани.

Дарья тем временем принесла ведро воды и тряпку и принялась отмывать доски в сенях. Тёрла она сосредоточенно и что-то шептала себе под нос. Молитву, наверное. А может, считала.

— Рассказывай, что на Торгу, — сказал я Игнату, когда мы вышли к саням.

Тот почесал бороду и заговорил без охоты, но толково.

— Худо на Торгу. У кого хозяев забрали, там добро опечатывают. Вчера у двух богатых купцов лавки закрыли, нынче с утра ещё к одному явились. Товар на подводах свозят. А остальные пока торгуют, только народу мало. Боятся.

— А соляной ряд?

— Пока не трогали. Только ты особо не радуйся. Отца твоего ведь тоже забрали?

— Забрали.

— Ну вот. Дойдёт до него очередь и лавку запечатают. Может, завтра, а может, ещё сегодня.

— А проехать туда можно? — уточнил я.

— Можно. — Игнат мотнул головой в сторону улицы. — По Ильиной, потом к Ярославову дворищу. Застав по дороге нет, но у рядов наших хватает. На обозные сани никто и не глядит, их там десятки. Только больше двадцати пяти пудов за раз не клади, по рыхлому снегу встанем.

Я прикинул в уме и поморщился. Одними санями мы бы не управились и за неделю. Значит, придётся придумать что-то ещё, и желательно до того, как за отцовскую лавку возьмутся всерьёз.

Игнат тем временем думал о своём.

— Слушай, купец. — Он потоптался возле саней. — У Торга сейчас наших полно. Может, ну её, твою соль? Отдашь мне обещанный десяток, и разойдёмся. А Гаврилу я, так и быть, не видел.

— Десяток получишь перед выездом, как условились, — ответил я. — А разойтись у нас уже не выйдет. Гаврила лежит у меня в амбаре, и мы вдвоём его туда оттащили. Нам теперь лучше держаться друг друга, хотя бы до вечера.

Игнат хмуро посмотрел на сани, где лежал свёрнутый полушубок, хотел что-то возразить и передумал.

Дел до выезда хватало. Девочек нельзя было оставлять одних в доме, где в амбаре лежит мёртвый опричник, а куда их девать, я пока не придумал. С Гаврилой тоже предстояло разобраться всерьёз, потому что рогожи и ларя с овсом хватит разве что до вечера.

Игнату я не доверял ни на грош. Но впервые с тех пор, как открыл глаза в этой избе, у меня появилась возможность что-то сделать, а не сидеть и ждать, пока нас разорят.

— Едем, — сказал я. — Только сначала девочек пристрою.

— Дело твоё. — Игнат взялся поправлять на кобыле упряжь. — Только знай: печати там по приказу нашего головы ставят. А к вечерне он своих пересчитывает. Гаврилу хватится первым.

Выходило, что за своей солью мне придётся ехать прямо к человеку, который через несколько часов начнёт искать того, кто лежит у меня в амбаре.

Глава 2

Девочек я решил отвести к Кузьме. Из всех соседей я знал по имени только его, и он, по словам Дарьи, недавно уже дотащил меня, точнее того прежнего Демьяна, до дома, после удара. Значит, человек, как минимум, не равнодушный к чужой беде.

Дарья к тому времени домыла сени. Мокрые доски у порога ещё блестели, но крови на них больше не было. Под лавкой я нашёл чёрную шапку Гаврилы. Кто-то из нас задел её ногой, пока мы возились с телом, и она укатилась в угол.

Шапку я отнёс в амбар и сунул под рогожу, к хозяину.

Игнат сорвал там замок вместе с железной скобой. Её я забил обратно обухом топора и повесил на неё другой, с клети. Сегодня её предстояло набить солью, и запирать было незачем.

Пустые бочки оттуда я перекатил в сени и составил у стены. Два домашних куля соли и початый сдвинул в дальний угол.

Места освободилось столько, что хоть пляши.

Из кубышки я отсчитал сорок новгородок. Тридцать пять из них в голове уже были расписаны по людям, а оставшиеся пять я про себя назвал непредвиденными расходами.

От старых привычек и в шестнадцатом веке не отделаешься. Остальное серебро Дарья спрятала обратно под половицу и для верности поставила сверху ведро с водой.

Для Кузьмы я собрал узелок: связку сушёных лещей и горшок гороха. Подумав, положил туда же мёд. Вести детей к соседям с пустыми руками мне не хотелось.

— Отведу вас троих к Кузьме, — сказал я Дарье, затягивая на узелке концы. — Посидите у него до вечера, а я тем временем съезжу на Торг.

Та как раз повязывала Насте платок. Услышав меня, она выпрямилась и упёрла руки в бока.

— Троих? — переспросила она. — Ты только что новгородку от деньги отличить не мог и по избе родной плутал, а теперь один в отцовскую лавку собрался?

Доля истины в её словах и правда была.

— А ты понимаешь, что там опасно? — спросил я.

— Понимаю, — упрямо сказала Дарья. — Только ты без меня там больше потеряешь, чем спасёшь. Отцовых покупателей ты в лицо не помнишь. Где наша соль, а где чужая на хранении, не знаешь. Книгу отцовскую и ту не разберёшь, у него почерк мелкий.

Возразить мне было нечего. Обрывки чужой памяти всплывали у меня в голове сами по себе случайным образом. Имя отца, например, явилось вовремя. А вот кто из отцовых покупателей платит в срок, память пока не сообщала и, кажется, не собиралась.

— Ладно, — сдался я. — Поедешь со мной. Только с вооружёнными людьми не разговариваешь и в споры не лезешь. Скажу уходить, уходишь сразу и ничего не спрашиваешь.

— Хорошо, — тут же согласилась Дарья.

Я не сомневался: спорить она всё равно будет, только позже и в самый неудобный момент.

Ульяна тем временем молча натягивала на Настю второй тулупчик поверх первого. Та стояла смирно, растопырив руки, и крепко держала свою лошадку.

— А у Кузьмы кошка есть? — серьёзно спросила она.

— Не знаю, — признался я.

— Есть, — тихо отозвалась Ульяна. — Только она царапучая.

Это были первые слова, которые я от неё услышал.

***

Двор Кузьмы стоял через проулок, наискосок от нашего. Игнат остался у саней. Он ковырял снег кнутовищем.

Сам Кузьма колол посреди двора дрова. Это был широкоплечий мужик лет пятидесяти с седой бородой. На каждое полено у него уходил один удар, и половинки отлетали в разные стороны.

— Живой, — сказал Кузьма вместо приветствия и опустил топор. — А я уж думал, к Крещенью тебя отпевать придётся. Голова-то как?

— Пока на плечах, — ответил я. — Спасибо тебе с сыном, что донесли.

— Чего там, — буркнул Кузьма и покраснел.

Я объяснил, зачем пришёл. Мне нужно было уехать до вечера, а оставлять младших одних в пустом доме я не хотел. Про амбар я, разумеется, промолчал.

Кузьма выслушал меня, воткнул топор в колоду и долго вытирал ладони о штаны.

— Детей приютить дело божье, — тяжело проговорил он наконец. — Только ты мне, Демьян, прямо скажи, куда собрался. Ежели с отцовым товаром возиться, так за него нынче с кого хочешь спросят. И с тебя, и с того, кто рядом стоял.

— В отцову лавку, — не стал скрывать я. — Хочу забрать, что успею, пока её не опечатали. Прошу я немало, сам понимаю. Откажешь, обижаться не стану.

Я протянул ему узелок. Кузьма развязал его, заглянул внутрь и тут же затянул обратно.

— Мёд-то зачем, — проворчал он. — Я детей не за мёд беру.

Настя тем временем засунула палец в рот и с большим интересом разглядывала топор в колоде. Кузьма заметил это и выдернул топор от греха подальше.

— Фёдор мне в голодный год соль в долг давал, — сказал он. — Полгода ждал и ни разу не напомнил. Ладно уж, до вечера пусть сидят. Мать!

На крыльцо вышла жена Кузьмы, круглолицая женщина с руками по локоть в муке. Нашему появлению она ничуть не удивилась. Весь разговор она, должно быть, слышала через дверь.

— Нашёл время детей на морозе держать, — упрекнула она мужа и взяла Настю за руку. — Пойдёмте в избу, горемычные. Я как раз тесто на завтра поставила.

Ульяна пошла за ними сама. На пороге она обернулась и отыскала глазами Дарью. Только когда та кивнула, Ульяна шагнула внутрь.

Кузьма снова взялся за топор. Я не уходил.

— Спасибо тебе, Кузьма, — сказал я. — Есть ещё одно дело, только уже за плату.

Сосед посмотрел на меня без особенного восторга.

— Какое ещё? — неохотно поинтересовался он.

— Твой сын дома? — спросил я.

— Дома, — насторожился Кузьма. — А тебе зачем?

— Сани с солью сегодня придут, — объяснил я. — Надо будет помочь разгрузить. Десяток кулей, не больше. Заплачу.

— Демьян, — Кузьма поморщился, — ты уж не серчай, но мне и двух твоих сестёр хватает. Не хочу я в ваши торговые дела лезть. Неровён час, царёвы явятся, ещё и с нас спрашивать станут.

— Так я тебя и не прошу, — сказал я. — Пусть сын сам решает. Работы на полчаса, если сани придут. А нет, так и делать ничего не надо.

Долго ждать решения не пришлось. Из-за угла сарая высунулся лохматый парень лет семнадцати в отцовском кожухе до колен. Он, похоже, стоял там с самого начала и слушал.

— Сколько заплатишь? — деловито спросил он.

— Прошка! — рявкнул Кузьма.

— Две новгородки, — сказал я Прошке. — Прямо сейчас, вперёд. Встретишь сани, сложишь кули в нашу клеть и прикроешь дверь.

Тот выжидательно посмотрел на отца. Кузьма посопел и махнул рукой.

— Сам вызвался, сам и отвечай, — сказал он и с размаху расколол очередное полено. — Я в этом деле не участник.

Две новгородки перекочевали в Прошкину варежку. И мы сразу пошли к нам во двор, где я показал ему клеть.

— Кули клади вдоль стены, один на другой, — сказал я. — Не выше пояса, а то нижние продавишь. В амбар не надо, там половица гнилая, провалишься.

— Да на что мне ваш амбар, — удивился Прошка.

Оставался сам Игнат. Отдавать ему восемь кулей под честное слово я не собирался. Я вытащил из поленницы берёзовое полешко, ножом сделал на нём восемь зарубок поперёк, а потом расколол его топором вдоль. Вышли две половинки, и на каждой остались все восемь.

Подсмотрел этот способ в каком-то историческом фильме, уже и не вспомню в каком.

— Это бирка, — сказал я и сунул Прошке одну половинку. — Как сложишь восемь кулей, отдашь её извозчику. Не раньше. Привезут меньше, ничего не отдавай.

Вторую я убрал за пазуху. Прошка повертел свою в руках и спрятал в варежку, к новгородкам. К счастью, фильм не соврал, и, видимо, такие бирки тут обычное дело.

***

Игнат ждал нас у саней. Уши у него покраснели от мороза, а лицо стало ещё мрачнее.

Первым делом я отсчитал ему десять новгородок.

— Как условились, — сказал я. — Перед выездом.

Игнат пересчитал монеты, шевеля губами, и спрятал их глубоко под тулуп. Морщины у него на лбу немного разгладились.

— Ну, теперь-то едем? — спросил он, подбирая вожжи.

— Едем, — подтвердил я и подсадил Дарью в сани. — Только по дороге заедем к Еремееву сыну. У него лошадь и сани остались.

Игнат так и застыл с вожжами в руках.

— Сперва девок пристраивал, теперь ещё одну с собой тащишь! — взорвался он. — А дальше что, всю родню по Новгороду объедем?

— Еремеев двор нам по пути, — спокойно возразил я, этот факт я уже успел уточнить у Дарьи, — Если Фома откажется, поедем дальше без остановки. А две подводы за один заезд вывезут вдвое больше одной.

— Лишние люди, лишние языки, — не уступал Игнат. — Мне к обеду у рядов стоять, а ты меня по дворам катаешь! Голова спросит, где пропадал, мне что, про твоих сестёр ему рассказывать?

Возражал он по делу. С его стороны утро выглядело бесконечной чередой проблем и задержек, и каждая из них приближала неприятный разговор с начальством.

— Еремеев сын будет знать только про наём, — сказал я. — Про амбар ни слова. Дарья знает отцову лавку лучше меня, с ней дело пойдёт быстрее. А чем быстрее управимся, тем раньше ты вернёшься к своему обозу. Плата твоя от этого не уменьшится, и за Еремеева сына ты не отвечаешь.

Обещать ему, что всё обойдётся, я не стал. Он бы всё равно не поверил, а я не люблю раздавать обещания, за которые потом нечем платить.

Игнат ещё некоторое время сидел насупившись. Потом прикрикнул на кобылу, и сани тронулись.

— Только недолго, — бросил он через плечо. — Застрянешь у своего Фомки, уеду без тебя и всё тут.

Бросить меня он, конечно, не мог. Но человеку, который всё утро только и делает, что уступает, иногда нужно оставить последнее слово, и спорить я не стал.

***

Еремеев двор нашёлся через две улицы, ближе к реке. Ворота оказались на запоре, за ними хрипло лаяла собака. Я постучал, и она совсем зашлась.

Калитку открыл высокий парень с вилами в руках. Держал он их вроде бы небрежно, но зубьями в нашу сторону.

При виде его у меня в голове мелькнули сугроб и чей-то обидный смех. Больше память ничего не добавила, а расспрашивать её было бесполезно.

— Вот и Фома, — одними губами подсказала Дарья у меня за спиной. — Вы ж с ним ровесники, обоим на Покров по двадцать три стукнуло.

Так я узнал, сколько мне лет.

— Демьян, — Фома не опустил вилы. — Слыхал, тебя у Торга приложили. Вижу, не до смерти. Чего надо?

— Работа есть, — сказал я. — За деньги. Нужны твоя лошадь и сани на одну поездку, от отцовой лавки до нашего двора.

Фома недоверчиво склонил голову набок.

— Ну нее… — протянул он, — никуда я сегодня не поеду. Нынче время такое, что дома сидеть выгоднее. Целее будешь.

— Значит, надо договориться так, чтобы было выгоднее ехать, — ответил я.

Фома промолчал, но вилы прислонил к забору.

Под навесом во дворе стоял чёрный мерин с белой звёздочкой во лбу и задумчиво жевал сено.

— Сколько он по такому снегу утянет? — спросил я, кивнув на мерина.

— Тебе-то на что? — не понял Фома.

— Хочу знать, сколько на сани класть, — объяснил я. — Не хватало ещё бросить его посреди Ильиной улицы.

Фома с минуту молча меня разглядывал.

— Воронко пудов двадцать пять возьмёт, — нехотя сказал он. — По накатанному и тридцать. Только где ж нынче накатанное, вчера весь вечер мело.

— Значит, двадцать четыре, — решил я. — Восемь кулей. Дорогу от Торга до нашего двора ты знаешь лучше меня, так что как ехать, решай сам.

Это удивило его сильнее моего появления. Прежний Демьян, видно, с извозчиками не советовался.

— Я ещё не согласился, — хмыкнул он и с нажимом спросил, впервые посмотрев мне прямо в глаза, — А коли коня отберут? Отца забрали, лавки печатают. Воронко у нас один. Без него мне мать с сёстрами кормить нечем.

— Обещать, что не отберут, не стану, — честно ответил я. — Решение твоё. Я плачу за риск, но силой тебя не потащу. Если по дороге увидишь, что дело худо, разворачивай сани и езжай домой.

— Сколько? — коротко спросил Фома.

— Двенадцать новгородок за поездку, — сказал я. — Три сейчас задатком, девять после доставки. Задаток твой при любом исходе.

— Отец за три возил, — задумчиво проговорил Фома.

— Так то в обычные дни, — отозвался я. — Сегодня и цены другие.

Из-за ворот донёсся сердитый голос Игната:

— Мы тут до Масленицы стоять будем?

Фома покосился на ворота.

— А это кто ещё такой?

— Извозчик, тоже нанятый, — сказал я. — Он торопится.

— Оно и слышно, — без улыбки заметил Фома. — Ладно. Один раз, туда и обратно. Дальше поглядим.

Три новгородки он взял не пересчитывая и ушёл под навес. Пока он возился с упряжью, Дарья стояла рядом со мной и поглядывала на окно избы. Там на миг показалось женское лицо и тут же пропало.

Проходя мимо нас с хомутом, Фома задержался возле Дарьи.

— Его что, так крепко по голове стукнули? — вполголоса спросил он.

— Крепко, — так же тихо ответила Дарья.

Фома понимающе кивнул и понёс хомут дальше.

***

К Торгу мы ехали двумя санями. Мы с Дарьей у Игната, Фома следом.

Дорогой я раздал всем задания. Игнат везёт первый груз и показывает, где стоят царские люди. Фома держит наготове вторые сани. Дарья отвечает за книгу и за знакомых купцов. Я за всё остальное.

Когда-то у меня в подчинении было четыреста человек и целый отдел логистики. Теперь всё моё предприятие умещалось в двух санях: паре извозчиков, которые мне не доверяли, и пятнадцатилетнем бухгалтере, заменить которого было попросту некем.

По Ильиной улице мы катили почти одни. Ворота у дворов стояли запертыми, а кое-где и ставни. Встречная баба с пустыми вёдрами прижалась к забору и пропустила нас, не поднимая глаз. На паперти у церкви толпился народ, человек двадцать, и все молчали, только какой-то старик громко сморкался в рукав.

Ближе к Торгу открылась река Волхов. На льду мужики рубили прорубь в виде креста к завтрашнему водосвятию, и один из них, в распахнутом тулупе, что-то кричал остальным и хохотал. Других смеющихся людей я в тот день не встретил.

Где-то за рекой снова зазвонили.

У поворота к Торгу нас обогнали трое верховых в чёрном. У переднего возле седла болталась облезлая собачья голова, а рядом торчала метла. Про эти головы и мётлы я когда-то читал и думал, что историки приукрасили. Игнат при виде всадников ссутулился и уставился на хвост своей кобылы. Дарья рядом со мной мелко перекрестилась.

***

Торг, как ни странно, торговал.

Ряды деревянных лавок тянулись от берега к белым церквям на Ярославовом дворище. Большинство стояли открытыми, на прилавках лежали кожи, связки лаптей, мороженая рыба и мёд в кадках, а чуть поодаль мальчишка продавал горячий сбитень из медного котла и зазывал покупателей так громко, что на него оглядывались.

Те почти не торговались. Брали молча и сразу уходили, сунув покупку под мышку, а один мужик купил связку лаптей, отошёл на три шага, вернулся и взял ещё одну. Запасливый.

Дальше дорогу показывала Дарья.

Кое-где ставни были закрыты, а поперёк дверей висели верёвки с печатями из тёмного воска. У одной такой лавки стоял подьячий с чернильницей на поясе. Двое в чёрном выносили тюки и называли их вслух, а он записывал на длинном листе.

Почти пятьсот лет разницы, а порядок оказался знакомым. Сначала опись, потом изъятие.

— Наши, — не поворачивая головы, сказал Игнат. — Голова мой вон там, у Великого моста. Дальше суконного ряда они пока не ушли.

Возле саней с калачами две бабы вполголоса спорили про государя. Одна уверяла, что он уже стоит на Городище, другая называла какое-то село, которого я не запомнил. Голоса они не повышали, но обе раскраснелись.

Суконная лавка Онуфрия стояла на углу Соляного ряда. Печать на ней была совсем свежей, воск ещё не успел потемнеть.

Наша лавка оказалась через две двери от неё. Висячий замок был цел, и печати рядом с ним не было.

Дарья достала из рукава запасной ключ, который отец держал дома за иконой. Он вошёл в скважину и застрял. Я подёргал его туда-сюда, и вдруг моя рука сама приподняла его и повернула. Замок щёлкнул.

Похоже, опять память настоящего Демьяна сработала.

Фома снял ставни, и в лавку упал дневной свет. Вдоль стен до самого потолка поднимались рогожные кули. В глубине, за низкой перегородкой, стояли бочки. На гвозде у двери висела одна рукавица. Вторую отец, наверное, успел надеть.

Дарья сняла рукавицу с гвоздя, подержала и убрала себе в рукав.

Соль была на месте. Мыши, и те её не тронули. Первая хорошая новость за день, если не считать того, что я вообще проснулся.

***

Ларец под прилавком нашёлся сразу. Ключ от него висел на том же кольце, и Дарья его открыла. Внутри лежали маленькие весы с гирьками, моток бечёвки, чернильница с пером и толстая тетрадь в кожаной обложке. Медная застёжка на ней когда-то сломалась, и отец привязал её ниткой.

Я открыл тетрадь на середине. Буквы лепились друг к другу, над строчками торчали крючки и хвостики, а цифр там не нашлось вовсе.

— Так вот же они, цифры, — Дарья ткнула пальцем в строку. — Под титлом. Вот «к», это двадцать. А вот «м», сорок.

Двадцать лет я читал балансы и договоры на сорок страниц мелким шрифтом. Эту тетрадку я не осилил даже на одну строчку.

Что меня даже удивило. Ведь архаичный язык этого времени я понимал довольно неплохо. Я бы даже сказал, что он, как будто сам собой, складывался во вполне понятные для меня слова и предложения. Да и меня остальные понимали не хуже.

А вот с чтением такой же способности мне сходу не выдали.

Пришлось отдать тетрадь Дарье, и она тут же устроилась с ней на краю прилавка.

Пока она читала, я огляделся. Лавка оказалась тесной и холодной, без печи, и Дарья то и дело дула на пальцы. Прилавок отец, судя по всему, сколотил сам: одна доска в нём была светлее остальных, и на ней кто-то вырезал ножом кривую букву, то ли «Д», то ли «Л», а может, и вовсе не букву.

Под потолком висел пучок сушёной полыни. Моль, насколько я знал, соль не ест, и зачем здесь полынь, я так и не понял. Может, вместо аромадиффузора. Пахло слабо, но приятно. Так что идея будто бы даже здравая.

Мы с Фомой тем временем пересчитали товар. Кулей вдоль стен стояло пятьдесят, все по три пуда. Бочек оказалось двадцать, и на крышках у них отец выжег знаки. Дарья, не поднимая головы от книги, сказала, что десять бочек по шесть пудов и десять по семь.

Всего выходило двести восемьдесят пудов. Я по привычке перевёл пуды в килограммы и получил больше четырёх с половиной тонн. Увезти всё это до вечера на двух санях не вышло бы, даже если бы лошади согласились работать без обеда.

— Ждан-суконник рубль взял до Рождества, — читала Дарья, ведя пальцем по строчке. — Не отдал, тут не вычеркнуто. Поп от Николы пуд в долг взял, это я помню, он после Покрова приходил. Елизару Окулову сорок пудов за два рубля сорок. Двадцать отпущено, двадцать за нами. А тут батюшка сам должен. Солевару из Русы полтора рубля до Масленицы.

Я слушал и раскладывал услышанное по полочкам у себя в голове, стараясь запомнить.

Ждан задолжал нам рубль. Сами мы оставались должны солевару, а Елизару ещё и не деньгами, а солью. Двадцать пудов из лавочного запаса мы обязаны были отпустить Окулову, хотя отдельные мешки, как я понял, под этот долг ещё не выделяли.

Дальше я разделил весь товар на три части, пока только в голове. Кули повезём домой, сколько успеем. С бочками хуже: каждая весила шесть или семь пудов, и на сани Фомы их влезло бы от силы три.

Часть соли придётся продать подешевле прямо здесь тому, кто увезёт её сам и сделает это прямо сейчас. Остальное можно поменять или зачесть в чужие долги.

Варианта оставить всё как есть, я даже не рассматривал. Скидка в данном случае — необходимое зло.

Товар, который не успеваешь вывезти и завтра всё равно потеряешь, стоит ровно столько, сколько за него дают сегодня.

***

Игнату мы погрузили восемь кулей.

Таскали их мы с Фомой. Он взваливал куль на плечо одним движением и шёл к саням. Я попробовал так же и, к своему удивлению, донёс. Тело у Демьяна оказалось крепким.

В прошлой жизни самым тяжёлым, что я поднимал за последние годы, был чемодан в аэропорту, да и тот на колёсиках. Даже зал забросил, слишком уж много дел было.

Фома видел, как я ставлю куль на сани. Когда я взялся за пятый, он подхватил его с другой стороны.

Восемь кулей заняли сани целиком. Игнат прикрыл их рогожей и подоткнул края.

— У нашего двора тебя встретит Прошка, Кузьмин сын, — сказал я. — Сложит кули в клеть и отдаст тебе половинку бирки. Без неё не возвращайся.

— Палочки, бирочки, — проворчал Игнат. — Ты бы ещё попа в свидетели позвал.

— Поп за свидетельство денег попросит, — ответил я. — А бирка бесплатная.

Игнат развернул сани и укатил. Доверять ему я не собирался. Бирка в этом смысле была надёжнее.

В лавке осталось двести пятьдесят шесть пудов.

Фома тем временем осмотрел свои сани, подтянул что-то в упряжи и потоптал ногой снег у дверей.

— Следом за ним не поеду, — рассудительно сказал он. — Двое саней подряд от одной лавки к одному двору, кто глазастый, приметит. Обожду, пока ваш обозный вернётся.

Спорить я не стал. Город он знал с детства, а я с сегодняшнего утра.

— И ещё, — добавил Фома и кивнул вдоль ряда. — Пока мы тут грузили, мне шепнули, что Мелентий с утра по Торгу ходит. Берёт всё, что дёшево отдают. У него свои возчики, четверо саней. Отцу моему он завидовал, что у того лошади лучше.

Последнее он сказал, заметно приосанившись.

Дарья так и сидела над книгой. Мимо то и дело проходили знакомые, и почти каждый замедлял шаг. Одни спрашивали про отца, другие молча крестились и шли дальше. Дарья отвечала всем коротко: увели, ждём. Каждого она называла по имени и отчеству, и я на всякий случай старался запомнить хотя бы половину.

Первый покупатель пришёл сам, вместе с сыном и пустыми санями. Это был рыбник Сидор, Дарья поздоровалась с ним по имени. Соль ему требовалась под рыбу, и для начала он попросил пуда два. Говорил он осторожно и больше косился на опечатанную дверь Онуфрия, чем на наш товар.

— Бери десять, — предложил я. — По четыре новгородки за пуд. Деньги сразу, увозишь сам.

— По четыре? — недоверчиво переспросил Сидор. — А чего так дёшево? Соль-то, поди, подмокла?

— Сухая, — сказал я и насыпал ему в ладонь щепоть из початого куля. — Дёшево, потому что быстро.

Дарья вскочила так резко, что едва не уронила книгу.

— Четыре новгородки за пуд? — ахнула она. — Батюшка за шесть торговал!

— Батюшка мог ждать покупателя, — ответил я. — А у нас на это времени нет.

— А вдруг лавку и не тронут? — горячо возразила Дарья.

— Тронут, — сказал я. — Отца ведь забрали. Я не хочу проверять, сколько времени у нас осталось.

Надеяться, что пронесёт, я не стал. Подьячий с чернильницей уже стоял у суконного ряда, и имя «Фёдор» наверняка значилось у него где-нибудь в списке. Когда он доберётся до нас, сказать было нельзя. В том, что этот час придёт, я ничуть не сомневался.

Удачу приятно получать в подарок. Закладывать её в план я не любил никогда.

Сидор, пока мы спорили, уже доставал деньги. Три целых куля они с сыном перетаскали на свои сани. Десятый пуд Дарья отвесила ему из четвёртого, на больших весах у перегородки, поджав губы. В куле осталось два пуда, и я задвинул его поближе к прилавку.

Сорок новгородок Сидор отсчитал мне в ладонь по одной. Это были первые деньги, которые я заработал в новой жизни. Я убрал их за пазуху, поближе к телу.

Из двухсот восьмидесяти пудов в лавке теперь лежало двести сорок шесть.

Игнат обернулся за какой-нибудь час. Он подкатил к лавке и, не слезая с саней, протянул мне половинку бирки. Я приложил её к своей. Зарубки сошлись, все восемь.

— Твой Прошка всё сложил, — сказал Игнат. — В амбар не ходил. Я приглядывал.

Я отсчитал ему двадцать новгородок. На этот раз Игнат пересчитывать не стал, только подкинул монеты на ладони и сунул за голенище, туда же, где держал нож.

— Если услышишь, что к нам идут печатать, приходи, — сказал я. — За вести заплачу отдельно.

— Сколько? — сразу оживился Игнат.

— Смотря какие будут вести, — ответил я, — и насколько вовремя.

Игнат что-то проворчал себе под нос и хлестнул кобылу вожжами. У Гостиного двора его уже поджидал верховой, махал плетью и что-то кричал. Через минуту сани Игната затерялись среди других.

— Ну, теперь мой черёд, — сказал Фома и взялся за первый куль.

Ждан-суконник появился как раз в эту минуту. Это был маленький человек в лисьей шапке, которая то и дело сползала ему на глаза. Под мышкой он держал тугой свёрток с двумя отрезами сукна, а говорить начал, ещё не дойдя до прилавка.

— Демьян Фёдорович, — зачастил он, — я про должок. Рубль, что у батюшки твоего до Рождества брал. Серебра у меня нет, всё в товаре, сам понимаешь, какие дни. Сукном отдам. Простое, добротное, два отреза. Оба вот принёс. По полтине за каждый, вместе как раз рубль.

Демьяном Фёдоровичем меня в этой жизни назвали впервые. Звучало солидно, хоть на вывеску пиши.

— Погоди-ка, — сказал я Фоме, и тот опустил куль обратно. — Сначала послушаем человека.

Казалось бы, должникам арестованных купцов в эти дни полагалось сидеть тихо и надеяться, что про их долги забудут. Почему же Ждан пришёл сам?

И, немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что конторская книга хоть пока и у меня, но попади она к людям царя, и рубль с него будут спрашивать уже они. Рублём он тогда вряд ли отделается.

Но и сукно мне сейчас было совершенно ни к чему. Везти его некуда, продавать некогда.

— Мелентий сукно берёт, — подал голос Фома у меня за спиной. — Я ж говорил, он с утра скупает.

В голове у меня начала складываться сделка. Таких я в прошлой жизни провёл десятки, только вместо сукна там фигурировали долги оптовиков, а вместо соли соусы.

Схема простая. Если у одного есть то, что нужно другому, а третьему нужны деньги, кто-то должен поставить всех троих рядом.

— Позови его, — попросил я Фому. — Скажи, есть соль, сто пудов по срочной цене. И сукно в придачу.

Тот ушёл. Ждан тем временем переминался у прилавка и поправлял шапку. Чернила в чернильнице замёрзли, и Дарья сунула её себе за пазуху отогреваться.

Мелентий показался не сразу. Сначала к лавке подбежал его мальчишка, оглядел кули и бочки и умчался обратно. Только после этого пришёл сам хозяин.

Это был грузный человек в собольей шапке и шубе до пят. На поясе у него висел тугой кошель, и одну ладонь Мелентий всё время держал на нём. Говорил он медленно и каждое слово сначала обдумывал.

— Сто пудов, значит, — лениво сказал он вместо приветствия. — А соль чья? Твоя или Фёдора? А то завтра опечатают, и с кого мне тогда спрашивать?

— Соль наша, — ответил я. — Отца увели, а торговать кому-то надо. Книга вот, там всё записано. Сестра читает, я считаю. А, чтобы завтра ни с кого не спрашивать, забирай сегодня.

Мелентий взял щепоть соли из початого куля, лизнул и поморщился. Видимо, соль оказалась солёной.

— Почём? — спросил он.

— По четыре новгородки за пуд, — сказал я. — Вывозишь своими санями.

— По три с половиной, — тут же отозвался Мелентий.

— По четыре, — повторил я. — Это и так на треть ниже отцовой цены. А ты не первый день торгуешь и знаешь, сколько соль будет стоить через месяц.

Зачем Мелентию столько соли посреди такой беды? Затем же, зачем мне сейчас серебро. Беда когда-нибудь кончится, а солить рыбу и капусту люди будут и после неё. Только соли в разорённом городе к тому времени останется мало.

Мелентий долго думал, поглаживая кошель.

— Тогда бочки семипудовые все мои, — сказал он наконец. — Все десять. И кулей десяток. Бочки мне сподручнее, в них соль не мокнет.

Десять бочек по семь пудов и десять кулей по три. Выходило сто пудов. Я кивнул.

— Теперь сукно, — продолжил я. — Ждан должен нам рубль и хочет отдать его сукном. Тебе сукно нужно. Так забирай его у Ждана, а рубль за него плати мне. Тогда Ждан нам больше ничего не должен, а сукно твоё. Итого с тебя пять рублей: четыре за соль и рубль за сукно.

— И в книге вычеркнете? — встрепенулся Ждан и поправил сползшую шапку.

— Перо наготове, — пообещала Дарья. — Как только серебро на прилавок ляжет.

Мелентий молча развернул оба Ждановых отреза, проверил ткань на просвет, потер между пальцами и осмотрел края. Ждан следил за его руками, затаив дыхание.

Пока они возились с сукном, Фома отозвал меня к бочкам.

— Демьян, что-то ты мудришь больно, хоть сам понимаешь, чего добиваешься? — негромко спросил он.

— Вполне, — ответил я.

— Тогда объясни, отчего ты за соль денег не берёшь, а чужими долгами торгуешь? — нахмурился Фома.

— Потому что деньги мне нужны не сами по себе, Фома, — сказал я. — Мне нужно, чтобы к вечеру у нас было меньше имущества, которое смогут отобрать.

Переварил мои слова Фома не сразу. Потом посмотрел на Мелентия, который грел руки в рукавах шубы, и на Ждана, который всё так же следил за сукном.

— Выходит, Мелентию прибыток, а Ждану облегчение, — медленно проговорил он. — И вам.

— И тебе девять новгородок, — напомнил я.

Фома впервые за весь день усмехнулся. Сбоку у него не хватало зуба, и усмешка вышла кривоватой, но искренней.

— Тогда я свои восемь кулей пока отложу, — предложил он. — Как с Мелентием рассчитаетесь, так и повезу. Нечего прежде времени с товаром от вашей лавки ехать.

— Так и сделаем, — согласился я. — Сначала Мелентий отберёт свои десять кулей и заплатит. Тогда и тронемся. Чтобы мы одну соль дважды не продали.

Мелентий тем временем закончил осматривать оба отреза и коротко кивнул Ждану. Потом обернулся к своему мальчишке.

— Гришка, беги к Великому мосту, — велел он. — Зови возчиков, пусть все четверо саней гонят сюда.

Мальчишка сорвался с места. Мелентий развязал кошель и начал выкладывать серебро на прилавок кучками по десять новгородок. Считал он неторопливо и каждую готовую сдвигал чуть в сторону. Дарья держала перо над строчкой с долгом и ждала.

Кучек набралось уже больше двадцати, когда к лавке подошёл ещё один человек. Я бы не обратил на него внимания, если бы Дарья вдруг не опустила перо.

— Елизар Окулов, — еле слышно сказала она.

Елизар оказался мужчиной средних лет в добротной шубе, с аккуратно подстриженной бородой. Мелентию он приветливо кивнул, Ждана не удостоил даже взглядом, а меня оглядел с головы до ног и, похоже, остался доволен.

— Серебро пока побереги, добрый человек, — негромко сказал Елизар. — Фёдоров сын тебе соль обещает, которой отец его со мной ещё не рассчитался.

Мелентий перестал считать. Рука с очередной новгородкой так и повисла над прилавком.

— Двадцать пудов, — быстро сказала Дарья. — По книге двадцать осталось.

— Книга у вас, — спокойно заметил Елизар. — А его рука у меня.

Он достал из-за пазухи сложенный лист, развернул его и расправил на прилавке, рядом с кучками серебра. Внизу темнела подпись. Дарья наклонилась к ней и прикусила губу.

— Двести двадцать пудов, — произнёс Елизар так, чтобы слышали в соседних лавках. — Отпускай, Демьян. Сейчас.

Я сразу почуял неладное. Фёдора, я, конечно, не знал, но уже видел, что для этой лавки, сделка на двести двадцать пудов разом — слишком крупная, чтобы просто забыть внести её в книгу. Да и Дарья только что снова упомянула, что долг перед этим Окуловом и правда есть, но всего на двадцать пудов.

Ждан бочком отступил от прилавка и прижал к груди свёрток с сукном.

Я машинально вычел. Двести сорок шесть пудов минус двести двадцать. Мелентию из этого не доставалось почти ничего.

Тот бросил новгородку обратно в кошель, а сам кошель положил поверх кучек серебра.

— Сначала с этим разберись, — сказал он, не поднимая на меня глаз. — Я чужую тяжбу на свои деньги покупать не стану.

Глава 3

Кошель Мелентия так и остался лежать поверх серебра. Сам он отступил от прилавка на шаг и спрятал руки в рукава шубы. Он никуда не ушёл, но и денег больше не доставал.

Ждан обнял свой свёрток с сукном обеими руками и встал за широкую спину Мелентия. Из лавки слева выглянул седой старик с деревянной лопаткой для соли и так и застыл на пороге. Похоже, весь соляной ряд разом решил, что торговля немного подождёт.

Окулов стоял у прилавка и придерживал бумагу двумя пальцами. Смотрел он не на меня, а на серебро.

Почему он пришёл именно сейчас? С утра лавка стояла полная, и забрать свои двести двадцать пудов, если, конечно, они действительно ему причитаются, было бы куда проще к открытию. Только тогда на прилавке не лежало ни одной новгородки.

— Шуметь нам с тобой ни к чему, Демьян, — мягко сказал Окулов и чуть подвинул бумагу в мою сторону. — Мне двести двадцать пудов через весь Торг таскать тоже не с руки. Давай сойдёмся на серебре по-доброму, и я эту бумагу при тебе же порву. Фёдора я всегда уважал. Сыну его позора не желаю.

Фёдора он уважал настолько, что пришёл мутить что-то за его спиной при первой же возможности после ареста.

Объявить бумагу поддельной я не мог. Почерка отца я не знал, его подписи тоже, а Дарья, увидев эту подпись, промолчала. Крикни я сейчас на весь ряд про подлог, и Окулову останется только погромче обидеться.

— Порвать мы всегда успеем, — ответил я. — Давай сначала разберёмся, кому и что отец должен. При людях, раз уж весь ряд нас и так слушает.

— Разбирайся, — Окулов спокойно пожал плечами. — Только бумагу я из рук не выпущу. Смотри сколько хочешь, а трогать не дам.

Толку мне от этого, правда, было немного. Читал я по-здешнему пока не лучше Настасьи, а она читать ещё не умела вовсе.

Так что я кивнул Дарье. Она подошла к прилавку и наклонилась над бумагой, придерживая рукой косу, чтобы та не мешала.

— Писано, что батюшка должен Елизару двести двадцать пудов соли, — сказала Дарья, выпрямляясь. — И отпустить их обязан, как только Елизар спросит. Внизу рука его стоит. Похожа.

Последнее слово у неё вышло совсем тихим.

— Теперь книгу, — попросил я.

Дарья раскрыла книгу на прилавке, рядом с бумагой Окулова. Нужную строку она отыскала сразу и прочитала вслух, нарочно громко, чтобы её услышал и старик на пороге соседней лавки.

— Елизару Окулову продано сорок пудов. Деньги взяты, два рубля сорок новгородок. Отпущено двадцать пудов, а ещё двадцать в долгу.

— За двадцать пудов я спорить не стану, — сказал я Окулову. — Деньги отец взял, значит, и соль твоя. Эти двадцать пудов я сейчас же отставлю в сторону, и до них никто пальцем не дотронется, пока мы с тобой не рассчитаемся. Только объясни мне, откуда взялись ещё две сотни.

— Оттуда, что Фёдор под этой бумагой руку приложил, — терпеливо объяснил Окулов. — А книжку свою он сам себе вёл. В книжку что угодно вписать можно, а можно и позабыть.

Кто-то у меня за спиной шёпотом спросил, чья же тут правда. Ему вполголоса ответили, что правда у того, у кого серебро.

Серебро, если на то пошло, лежало сейчас под кошелём Мелентия, а сам Мелентий молчал.

— Отец продал тебе сорок пудов по шесть новгородок, — я постучал пальцем по строке. — Выходит два рубля сорок, с книгой всё сходится. А ещё двести пудов по той же цене стоят двенадцать рублей.

Ждан из-за плеча Мелентия тихонько охнул.

— Двенадцать рублей, Елизар, — повторил я. — Это стоимость товаров почти во всей нашей лавке.

Я перелистнул книгу на несколько страниц назад, туда, где был записан долг попа от Николы.

— А вот тут у отца пуд соли, который поп в долг взял, — продолжил я. — Один пуд. Его отец записать не забыл. А про двенадцать рублей ни словечка нет. Чудно как-то выходит.

— Так это ж не за одну соль, — Окулов погладил бороду. — Мы с Фёдором не первый год друг у друга то брали, то давали. В бумагу все прежние счёты и сведены. А ты, Демьян, в дела отца до вчерашнего дня носа не совал. Откуда ж тебе знать, кто кому сколько должен?

Тут он попал в точку. О прежних делах отца я не знал ничего, и проверить их прямо сейчас мне было нечем.

— Фёдор больше сотни пудов разом сроду не брал, — вдруг подал голос старик с лопаткой. — Ни у кого. Он и из Русы больше полусотни за раз не возил. Я с ним двадцать лет через стенку торгую, мне ли не знать.

— А ты, Пантелей, к нему в книгу заглядывал? — не оборачиваясь, поинтересовался Окулов. — Или, может, в кошель?

Пантелей что-то проворчал и скрылся у себя в лавке. Дверь, однако, закрывать за собой не стал.

Ничего я этим, конечно, не доказал. Окулов держался за свою бумагу, я за книгу, и простоять так мы могли хоть до ночи, каждый при своей правде, пока подьячий не доберётся от суконного ряда до нашей двери и не запишет всю лавку за казной. Тогда нам обоим станет совершенно безразлично, кто кому сколько должен. Но двенадцать рублей уже прозвучали вслух, и у прилавка их услышали все.

Мелентий вынул руки из рукавов и задумчиво пожевал губами.

— Ладно, Елизар, — сказал я. — Допустим, отец тебе и правда должен. Тогда зачем тебе возиться с солью, грузить её да где-то хранить? Сам сказал, что готов и на серебре сойтись.

Я кивнул на кошель, который всё ещё лежал на столе.

— Продай свою бумагу Мелентию. Деньги у него при себе, ты сам видел. Получишь деньги сегодня же, и весь разговор.

Мелентий от неожиданности приподнял брови. Мысль, судя по всему, пришлась ему по душе.

— Отчего ж не купить, — протянул он. — Бумага с рукой, вещь хорошая. Только пускай Елизар за неё своим двором поручится. Коли на суде бумага не устоит, он мне всё серебро вернёт, до последней новгородки.

— Бумагу я не продаю, — сухо ответил Окулов. — Мне своё нужно, а не чужое серебро.

— Странно получается, — заметил я. — Мелентия ты пугаешь, что он у меня чужую соль покупает. Мне предлагаешь откупиться. А как дошло до того, чтобы самому своим двором за бумагу ответить, так она у тебя вдруг и не продаётся.

Окулов свернул бумагу в трубку и несколько раз хлопнул ею по ладони. Голос у него остался мягким, только слова он теперь выговаривал по одному, с остановками.

— Тебя, Демьян, видать, крепко по голове приложили, — сказал он. — Раньше ты старших слушал и поперёк не лез.

Я хмыкнул. И всё больше убеждался, что нет никакого долга. И именно на этом и строился план Окулова. На неопытности или мягкотелости настоящего Демьяна. И атаковать Елизар потому решил при всех, чтобы надавить сильнее и отжать у растерянного и перепуганного парня куда больше чем ему причитается.

Осталось только понять, как именно Окулов подделал бумагу.

Но прямо сейчас он уже понял, что взять меня нахрапом не получилось, и что другие купцы не спешат становиться на его сторону.

Так что теперь Елизар повернулся к Мелентию и принялся растолковывать ему, что бумага верная, что писал её знающий человек и что дела с Фёдором у них тянутся ещё с тех лет, когда Фёдор только начинал возить соль из Русы. Говорил он так долго и обстоятельно, что я начал подозревать: убеждает он не столько нас, сколько себя. Мелентий слушал не перебивая и ни разу не кивнул.

Пока Окулов распинался, я прикинул, сколько у нас ушло времени. Солнце давно перевалило за полдень. Подьячий у суконного ряда никуда не торопился, но и в обратную сторону не разворачивался.

Когда Окулов наконец замолчал, я обратился не к нему, а к Мелентию.

— Бумага у Елизара есть, спорить не буду, — сказал я. — Пускай несёт её туда, где такие бумаги разбирают, там и решат, чья правда. А у нас с тобой, Мелентий, разговор шёл про сто пудов.

— Ну, было такое, — осторожно согласился Мелентий.

— Ты берёшь их по четыре новгородки, хотя весь ряд торгует по шесть, — продолжил я. — Сукно Ждана тоже забираешь, за рубль. Ждан тогда с отцом в расчёте, и серебро у него в кошеле остаётся. А мне пять рублей.

Ждан при этих словах часто закивал и попробовал что-то вставить, но только закашлялся.

— А двести пудов… — начал было Окулов.

— А твои двадцать пудов вот, — перебил я и положил ладонь на ближнюю бочку. — Фома, пособи.

Мы с Фомой откатили к перегородке три шестипудовые бочки. Рядом я поставил початый куль, в котором оставалось два пуда. Дарья достала из-за пазухи чернильницу, подышала на перо и записала что-то на полях.

— Двадцать пудов, Елизар, — показал я. — Хоть сейчас забирай, при свидетелях.

Разумеется, к бочкам Окулов не подошёл.

Мелентий тем временем снял кошель с прилавка и принялся неторопливо сгребать в него свои кучки, одну за другой. Ждан провожал глазами каждую новгородку и вздыхал.

— Сто пудов я возьму, — сказал Мелентий, затянув шнурок. — Только теперь будет по-моему. За соль, что пока у тебя в лавке стоит, я ни новгородки не дам. Только за ту, что уже заберу. Бочки мои люди оглядят, какие надобно — откроют. И кули перевесят, какие выберут.

Тут его опасения были понятны. Отдавать деньги до того, как он перевезёт товар к себе, чревато тем, что он может попросту не успеть, если лавку опечатают раньше.

Он помолчал и кивнул на полуоткрытую дверь по соседству.

— Грузить будем при людях. Чтобы потом никто не болтал, что я у Фёдора тайком товар таскал. Вон пускай Пантелей смотрит, ему всё равно делать нечего.

Из-за двери Пантелей отозвался, что делать ему и правда нечего.

— И ещё, — Мелентий повернулся к Ждану. — Сукно твоё я смотрел. Отдашь мне его тогда, когда я за него Демьяну серебро положу, из рук в руки. А за соль плачу по саням, — ещё раз уточнил он, — нагрузили сани, тогда и оплата.

Возражать я не стал. Мелентий ничем мне не был обязан. Скидку в треть цены он получал не просто так: вместе с солью он покупал себе и возможную тяжбу, если бумагу Окулова когда-нибудь признают, тот вполне может заявить, что Мелентий увёз его соль.

Или ещё хуже. Если у опричников возникнут вопросы к тому, какие дела он ведёт с опальным купцом.

— По рукам, — сказал я и протянул ему ладонь через прилавок.

Мелентий пожал её коротко и крепко, по-деловому.

— А ты, Елизар, свои двадцать пудов бери прямо сейчас, — повторил я. — Дарья запишет, что отпущено, а Пантелей с Мелентием подтвердят. Подвода у тебя, думаю, найдётся.

— Двадцать мне не нужны, — Окулов убрал свёрнутую бумагу за пазуху. — По бумаге мне положено двести двадцать. Возьму двадцать, а ты потом всем скажешь, что я с тобой расчёлся. Нет уж, Демьян. Либо всё, либо ничего.

Такому ответу я не удивился. Елизару, после того, как часть его заявлений предстала в явно сомнительном свете перед другими купцами, теперь надо было хотя бы здесь продолжать играть свою роль.

Со стороны Великого моста к рядам уже подъезжали сани, одни за другими. Впереди бежал Гришка и махал рукой, показывая дорогу.

Остановить торговлю теперь Окулов мог, только поругавшись с Мелентием при четырёх его возчиках. Можно было, конечно, сходить и к опричникам у моста. Однако идти к ним по своей воле в тот день, похоже, не хотелось даже Окулову.

А уж если бумага, как я полагал, была липовой, то такое его поведение становилось ещё более понятным.

— Своё я ещё возьму, Демьян, — пообещал он, застёгивая шубу на верхний крючок. — Не сегодня, так в другой раз.

Я лишь сдержанно улыбнулся. Мне сейчас требовалась завершённая сделка, а не последнее слово, за которое на Торгу не платят.

Окулов задержал взгляд на кошеле Мелентия и пошёл вдоль ряда.

Возчики Мелентия оказались неразговорчивыми мужиками в серых сермягах. Старший из них, с обмороженным краешком уха, первым делом обошёл бочки и постучал по каждой костяшками пальцев. Потом он велел открыть одну, сунул руку в соль по самый локоть и вытащил полную горсть.

— Сухая, — сообщил он Мелентию и высыпал её обратно.

Один куль на всякий случай перевесили на больших весах у перегородки. Вышло три пуда, и старший возчик довольно крякнул.

Грузили они быстро и со знанием дела. Старший сам распределил поклажу, прикинув силы лошадей. Двум, что покрупнее, досталось на пару пудов больше.

В двое саней легло по три бочки и по кулю сверху, в двое других по две бочки, а пустое место между ними забили кулями. Ни одни не просели заметно глубже соседних.

Мальчишка со сбитнем подобрался поближе и продал возчикам по кружке. Старший выпил свою в два глотка и отдал её не глядя.

Мелентий платил по саням. Едва возчик затягивал рогожу на очередном возу, он развязывал кошель и аккуратно отсчитывал мне серебро. Дарья рядом отмечала в книге каждую погрузку.

Когда отъехали последние сани, Мелентий отсчитал ещё рубль и положил его на прилавок отдельной кучкой. Ждан тут же сунул ему свёрток с сукном и повернулся к Дарье. Та макнула перо и одной чертой перечеркнула строку с его долгом. Ждан проследил, чтобы она дошла до самого края, и только тогда выдохнул.

Потом он поклонился всем по очереди, даже Фоме, и почти бегом ушёл с Торга.

Мелентий тоже сунул свёрток под мышку и пошёл вслед за своими возами. А главное, у меня после этой сделки в руках осталось пять рублей серебром. Довольно много, кстати, монет по объёму. Такое в одной руке не унесёшь.

Дарья немного подумала и достала припрятанную ранее рукавицу отца. Мы ссыпали в неё серебро, и я перетянул её у запястья бечёвкой из ларца. Рукавица получилась тугой и тяжёлой. Я сунул её за пазуху, под зипун, и прижал локтем.

Фома всё это время стоял возле Воронка и молча смотрел. Когда Мелентий скрылся за рядами, он подошёл ко мне.

— По голове тебя, видать, с пользой стукнули, — серьёзно сказал он и почесал затылок.

— Другим не советую, — усмехнулся я. — Способ ненадёжный.

Фома хмыкнул и пошёл снимать рогожу со своих саней.

Пока он возился с ними, Дарья тронула меня за рукав и отвела к перегородке.

— Демьян, а с бумагой-то как? — зашептала она. — Так и оставим? Первые двадцать пудов ему кто-то отвозил, не сам же Окулов их на горбу тащил. Батюшка всегда у Еремея подводу брал. Может, Фому спросить, он при отце бывал. И в книге поискать, вдруг Окулов ещё где записан.

Дарья была права. Будь у меня свободный день, а лучше неделя, я бы с этого и начал. Только девочки сидели у Кузьмы, и я обещал забрать их к вечеру. В амбаре под рогожей лежал Гаврила, которого к ночи кто-нибудь мог хватиться, а под зипуном у меня висели пять рублей, и с каждой минутой на Торгу они становились тяжелее. К тому же, в лавке всё ещё оставалось больше сотни пудов соли. И, хотя я уже почти смирился с их возможной потерей, но всё-таки надеялся успеть реализовать ещё хоть что-то.

— Обязательно, — пообещал я Дарье тоже шёпотом. — И Фому расспросим, и в книге поищем. Только не сегодня и не здесь. Ты пока вот что сделай: ещё раз прочитай про Окулова и запомни всё, что видела в его бумаге.

Та кивнула. Ответ у неё, кажется, был готов заранее.

— Писал её не батюшка, — сказала она. — Или не только он. Он пишет плотно, буквы все одна к одной, но не цифры. Их наоборот чётко и размашисто, а тут всё близко, — она помолчала и, вздохнув, добавила, — но подпись точно его. Или очень похожа.

А вот это уже интересно. На доказательство пока не тянет, но есть от чего отталкиваться. Не знаю уж как в этом времени проходят суды и тяжбы, но наверняка специалисты по почерку имеются. Иначе как вообще определять подлог?

Книгу Дарья завернула в кусок рогожи и спрятала под шубку. Оставлять её в лавке, которую могли опечатать в любую минуту, я не собирался.

Фоме мы погрузили восемь кулей. Носили их вдвоём, и дело пошло быстро.

— Это довезу, раз уговорились, — сказал Фома, затягивая верёвку на возу. — А про другой раз пока не загадывай. Завтра Крещенье, мать меня из дому не выпустит. Да и после поглядим, что в городе делаться будет.

Пока он подвязывал груз, я ещё раз обошёл лавку. Вдоль стены стояли двадцать кулей, посередине семь бочек. За перегородкой ждали Окулова три бочки и початый куль. Всего сто двадцать два пуда.

Я закрыл ставни и навесил замок. Ключ в скважине на этот раз провернулся сразу.

Ильиной улицей Фома не поехал.

— Там у церкви к вечерне народ сойдётся, — объяснил он, не оборачиваясь. — С возом через толпу лучше не лезть. Поедем задами, проулками.

Мы с Дарьей шли рядом с санями. Воронку и без нас хватало груза, а садиться на кули Фома никому не предлагал. Рукавица с серебром на каждом шагу толкала меня в живот. Дарья шагала молча и обеими руками придерживала под шубкой книгу.

Проулки, действительно, оказались тихими, с глухими заборами вдоль узких улиц. На одном из них висела забытая кем-то рубаха. Она замёрзла и не шевелилась даже на ветру. У другого забора стоял мальчишка лет семи и ел снег прямо с варежки. Увидев нас, он спрятал её за спину и не двигался, пока мы не проехали.

— Раньше ты из-за каждого моего слова спорить лез, — заметил Фома, когда мы свернули в очередной проулок. — А нынче только слушаешь да киваешь. Чудно.

— Раньше я, видно, умнее был, — усмехнулся я. — А теперь вот приходится у знающих людей спрашивать.

Он ничего не ответил, только дёрнул вожжами. Однако на первом же подъёме, когда Воронко забуксовал, Фома не стал толкать сани в одиночку. Он крикнул мне, с какого боку подпереть, и мы вдвоём выкатили воз наверх.

За рекой ударили к вечерне, и Дарья на ходу перекрестилась.

Где-то на середине дороги я некстати вспомнил, что в моей прошлой машине грелись сиденья. Мысль была совершенно бесполезная, но отвязаться от неё я так и не смог до самого дома.

Прошка своё дело знал. Восемь кулей Игната лежали в клети вдоль стены, в два ряда, не выше пояса.

Новые восемь мы с Фомой сложили напротив. Теперь в клети было сорок восемь пудов из лавки, а домашние кули так и стояли в дальнем углу.

Я развязал рукавицу и отсчитал Фоме девять новгородок. Он пересчитал их на ладони, сдвигая монеты по одной большим пальцем, и убрал за пазуху.

Уже взявшись за вожжи, Фома кивнул на амбар.

— Скобу у вас, гляжу, недавно забивали, — заметил он. — Дерево вокруг светлое.

— Утром сорвали, — сказал я. — Нынче такое по всему городу.

— Это да, — помолчав, согласился Фома и тронул Воронка.

Ворота за ним я закрыл сам и задвинул засов.

К Кузьме я пошёл один. Дарья осталась дома топить печь.

Дверь мне открыла жена Кузьмы. Не успел я переступить порог, как из-за её подола выскочила Настя.

— Демьянушка, меня кошка поцарапала! — радостно сообщила она и сунула мне под нос руку с красной полоской на запястье. — А потом сама пришла и мурчала.

— Это она прощения просила, — объяснил я.

Настя подумала и, кажется, мне поверила. Полосатая виновница лежала на печи, свесив хвост, и следила за мной жёлтыми глазами.

Ульяна сидела на лавке у окна и сматывала нитки в клубок. Заметив меня, она отложила его и вытянула шею, высматривая в сенях Дарью.

Кузьма устроился в углу и ковырял шилом старый хомут.

— Кузьма, дело у меня ещё не кончено, — сказал я. — Пусть девочки до ночи у вас побудут. Как управлюсь, сам за ними приду.

Кузьма отвечать не спешил. Он всё тыкал шилом в одну и ту же дырку.

— Утром ты до вечера просил, — проворчал он наконец, не поднимая головы. — Теперь до ночи. А завтра что попросишь, до Масленицы?

— Да сиди уж, — не оборачиваясь, бросила жена Кузьмы. — Девки сытые, на печи им тепло. Куда их на ночь глядя гнать.

— Так я ж их и не выставляю, мать, — обиделся Кузьма. — Я спрашиваю.

Он воткнул шило в хомут и поднял на меня глаза.

— До ночи пусть сидят. Только ты, Демьян, гляди, чтоб ночью мне их от тебя прятать не пришлось.

— Не придётся, — пообещал я, хотя сам до конца в этом уверен не был.

Дома Дарья успела растопить печь и зажечь лучину. Я вытряхнул серебро из рукавицы на стол, добавил сорок пять новгородок, оставшихся от утренних денег и продажи соли Сидору, а она принесла из-под половицы кубышку и опрокинула её рядом. Монеты раскатились по всей столешнице, и одну деньгу пришлось выковыривать ножом из щели между досками.

Считать в этот раз я взялся сам. Новгородки я раскладывал горками по десять, а мелочь сгребал в сторону. Дарья сидела напротив, крепко сжав губы.

Вышло семь рублей двадцать девять новгородок и деньга. Дарья пересчитала следом за мной и кивнула.

Тридцать новгородок я отложил себе на расходы. Завтра понадобятся дрова, да и Кузьме, хочет он того или нет, придётся чем-то отплатить за хлопоты. Сорок новгородок и деньгу мы ссыпали обратно в кубышку, а кубышку вернули под половицу за печью.

— Туда ж первым делом и полезут, — нахмурилась Дарья. — Кто нынче в дом ни войдёт, все под половицы заглядывают.

— Пускай лезут, — согласился я. — Найдут кубышку, обрадуются и дальше искать не станут.

Вора всегда стоит чем-нибудь порадовать. Довольный вор долго не задерживается.

Остальное серебро, шесть рублей с лишним, я пересыпал в маленький горшок с крышкой, который Дарья сняла с полки. Его мы отнесли в клеть. Там я развязал верхний куль, утопил горшок поглубже в соль и завязал куль обратно.

Если за ней придут всерьёз, серебро уедет тоже. Только тогда нам, честно говоря, будет уже не до серебра.

Книгу Дарья развернула и осмотрела, не отсырела ли. Потом она завернула её в чистый холст и унесла в подклет. Там она уложила её в пустой бочонок за кадкой с капустой, а сверху набросала старых мешков.

Книгу я берёг не меньше серебра. Серебро, в конце концов, можно заработать заново. А собрать воедино все отцовы долги, покупки и расчёты без этой книги теперь было бы почти невозможно.

Оставалось ещё одно дело, и браться за него мне хотелось меньше всего. Но приступить к его выполнению я не успел, потому что за воротами негромко свистнули.

Впрочем, свистел, как оказалось, тот, кто и сам имел к этому делу самое непосредственное отношение.

У калитки стоял Игнат, без саней и без кнута. Во двор он протиснулся боком, придерживая дверь рукой.

Зачем он вернулся? Своё серебро он получил сполна, и сейчас ему полагалось сидеть при обозе и радоваться, что день кончился без последствий.

— Поговорить надо, — сказал Игнат вместо приветствия и покосился на крыльцо, где уже стояла Дарья. — Без лишних ушей.

Та недовольно повела плечом, но ушла в избу. Дверь она прикрыла неплотно, и я не стал её поправлять.

— Гаврилу нынче кликали, — Игнат понизил голос. — Голова к вечерне своих пересчитал, а одного не досчитался.

— И что решили? — спросил я.

— Пока думают, что он за поживой подался, — Игнат презрительно фыркнул. — С ним и прежде такое бывало. Под Клином он двое суток где-то пропадал, а потом вернулся с двумя бочками мёда. Голова тогда покричал на него да мёд себе забрал. Вот и нынче ругается, что Гаврила опять за своё взялся.

— Выходит, пока ищут гуляку, а не мертвеца, — заметил я.

— Пока, — Игнат вытер нос рукавом. — Да только долго так не протянется. День, другой, и станут по людям спрашивать, кто его последним видел.

— Спасибо, что предупредил, — сказал я.

— Не благодари, — Игнат дёрнул щекой. — Я не ради тебя пришёл.

Он чего-то недоговаривал. Ради одной новости пешком через тёмный город, где на каждом углу опричники, люди не ходят.

— А ради кого же? — поинтересовался я.

— Ради себя, — без обиняков ответил Игнат. — Ты, Демьян, заруби себе на носу одну вещь. Не вздумай его куда-нибудь за соседний забор свезти или на чужой улице выбросить и думать, что на том всё кончилось.

— С чего ты взял, что я его куда-то повезу? — удивился я.

— Не знаю, чего ты надумал, и знать не хочу, — Игнат оглянулся на амбар и сразу отвернулся. — Только коли его мёртвого найдут, станут спрашивать, кто с ним последним ездил. А это я.

— Ты ведь сам помогал его прятать, — напомнил я.

— Было дело, — легко согласился Игнат. — Потому и пришёл. Покуда Гаврилы нет, я ничего не знаю. А найдут, всё расскажу. И как ты его пришиб, и как меня заставил тебе пособлять.

Он замолчал и сунул озябшие руки под мышки.

— Значит, сдашь? — спокойно спросил я.

— А ты думал, я за тебя на дыбу полезу? — Игнат натянул шапку пониже. — Ты мне не брат и не сват. Мне своя шкура дороже.

Глава 4

Шаги Игната ещё какое-то время скрипели в проулке, потом затихли за углом. Я задвинул засов на калитке и немного постоял у забора, задумавшись.

Ничего нового, Игнат не сказал. Эта задача и так висела у меня в списке первоочерёдных. Но проще она от этого тоже не становилась.

В избе Дарья сидела у печи над прялкой, только нить у неё не шла. Веретено лежало на коленях, и она крутила его пальцами то в одну сторону, то в другую.

— Я всё слышала, — сказала она, не поднимая головы. — Нарочно у двери стояла. Что ж нам теперь делать, Демьян?

— Тебе греть воду и сидеть в избе, — ответил я и снял с полки фонарь. — А мне надо в амбар. Дело там такое, что помощники только мешать будут.

Дарья подняла на меня глаза, но промолчала. Меня это даже немного насторожило, потому что спорить она умела и любила.

Я зажёг в фонаре огарок свечи от лучины и вышел во двор. Сквозь мутные слюдяные оконца свет пробивался тускло, но дорогу до амбара показывал.

Гаврила лежал за ларём с овсом, под рогожей. С одного края рогожа сползла, и наружу торчал сапог с налипшей соломой.

В амбаре стоял уличный мороз, и за день Гаврила окоченел. Я потянул его за плечо, и он повернулся весь сразу, не сгибаясь.

Я поставил фонарь на крышку ларя и сел рядом.

Ждать, пока Гаврилу начнут искать по дворам, было нельзя. Сколько ещё его будут считать гулякой, не знал даже Игнат.

Может, оставить его здесь до весны? Эту мысль я отбросил почти сразу. Кто нынче ни зайдёт в чужой двор, первым делом лезет в амбар. А весной, когда эффект морозильной камеры закончится, Гаврила дал бы о себе знать и без всякого обыска.

Закопать его тоже не выходило. Земля под снегом промёрзла на добрый локоть, и долбить её пришлось бы до утра. Весь проулок слушал бы, как купеческий сын в Крещенский сочельник роет яму за сараем. Конечно, соседям можно было сказать, что я сажаю репу, только поверили бы мне вряд ли.

Вывезти его за город мешали заставы, да и лошади у меня не имелось. А любому нанятому возчику пришлось бы как-то объяснять, что за длинный тюк мы везём на ночь глядя мимо царских людей.

Я думал дальше. С точки зрения логистики, по частям тело было бы выносить значительно удобнее.

Я некоторое время всерьёз обдумывал эту мысль, но даже не передать, насколько она мне не нравилась.

Нет уж. К этому варианту я вернусь, только если совсем ничего другого не придумаю. И то ещё десять раз подумаю.

В конце концов, мы в Новгороде, а не в Питере-расчленинграде.

Волхов вспомнился следом, сам собой. До реки было рукой подать, всего пара улиц, а подо льдом она и зимой бежала быстро.

А вместе с рекой в голову полезло то, что я когда-то читал про этот январь. Через несколько дней с Великого моста в Волхов начнут бросать людей целыми семьями и следить, чтобы никто не выплыл. Сколько их погибнет всего, историки спорят до сих пор, и разница в подсчётах у них выходит раз в десять.

Весной лёд сойдёт, и река начнёт отдавать то, что ей набросали за зиму. Один лишний опричник среди всех этих людей вряд ли кого-нибудь заинтересует, и никто не станет выяснять, как он туда попал. Если его вообще когда-нибудь найдут.

Конечно, Гаврилу уже хватились. И если Игнат решит заговорить, никакая река меня не спасёт. Только другого способа с такими же шансами я всё равно не видел.

Выходило, что чужая беда, о которой здесь пока никто не знал, работала на меня. Я посидел ещё немного, глядя на огонёк в фонаре. Потом поднялся и пошёл в сарай.

Там за поленницей нашлись низкие санки на широких полозьях. На таких возят к крыльцу дрова или кадку с водой от колодца. Гавриле они были коротковаты, но он и при жизни, наверное, нигде толком не помещался.

Рогож в клети хватало. Я завернул Гаврилу в две, одну поверх другой, и обвязал верёвкой в нескольких местах. Шапку, которая лежала у него в ногах, я сунул внутрь. Сабля так и висела у Гаврилы на поясе, и отстёгивать её я не стал: хранить дома саблю опричника было ничуть не безопаснее, чем его самого.

Перетащить тюк на санки оказалось делом долгим. Сначала я перевалил один конец, потом второй, и под зипуном у меня взмокла спина, несмотря на мороз. Сверху я набросал ещё пару пустых рогож. Теперь на санках лежала самая обычная куча старья, на которую и смотреть-то было скучно.

Топор я заткнул за пояс. Прорубь к ночи наверняка успела замёрзнуть.

Дарья вышла на крыльцо, когда я уже открывал калитку. На санки она даже не взглянула. Оно и понятно. Девчонка и так себя показала надёжной союзницей, когда без лишних слов кровь отмывала. Но вспоминать об этом ей явно не особенно хотелось.

— Засов задвинь и никому не открывай, — велел я. — Сначала я вернусь сюда, а потом пойду за девочками. Стучать буду три раза, с перерывами.

— А если чужой тоже так догадается? — спросила Дарья и обхватила себя руками от холода.

— Чужие нынче так вежливо не ходят, — хмыкнул я. — Им проще ворота плечом высадить.

Дарья пошла следом за мной к калитке. Когда я вытянул санки в проулок, засов за моей спиной лязгнул почти сразу.

По утоптанной дороге они катились легко. Тяжело становилось только там, где за день намело сугробы и полозья увязали в рыхлом снегу по самые бортики.

Ночь выдалась ясная. Над крышами висел тонкий месяц, и снег под ним отливал синим. Окна в проулке были тёмными, лишь кое-где сквозь щели в ставнях пробивался рыжий огонёк лучины.

Шёл я не торопясь. Если человек ночью куда-то спешит с санками, на него оборачиваются. А того, кто бредёт нога за ногу, никто и не заметит.

Зачем-то я начал считать шаги, но на четвёртой сотне сбился.

Опричники волновали меня меньше соседей. Царскому человеку до меня нет дела, пока ему не велели меня искать. Сосед же запомнит и меня, и мои санки, а через неделю с удовольствием расскажет об этом всем, кто спросит.

Разумеется, окликнул меня именно сосед.

— Демьян! Неужто ты? — раздалось из темноты.

Я замер. Из соседнего проулка вышел невысокий парень в шапке с опущенными ушами. Обеими руками он прижимал к груди глиняный кувшин. Кто это такой, я понятия не имел. Он меня, к сожалению, знал прекрасно.

— Савка я! — с укором протянул парень, пока я соображал, что ответить. — Сын Ферапонта-бондаря. Неужто забыл? Мы ж с тобой на Масленицу в одной стенке на кулачках стояли.

Нос у Савки был слегка кривоват. Я заподозрил, что на той Масленице нашей стенке всё-таки досталось.

— Темно, Савка, сразу не признал, — сказал я и поправил на санках верёвку. — Ты со службы идёшь?

— Со службы, — Савка бережно приподнял кувшин. — Воду святили. Матушка велела побольше набрать, чтоб на весь год хватило. А ты куда это на ночь глядя, да ещё с поклажей?

— Рогожу Сидору-рыбнику везу, — ответил я. — Он ещё утром просил, ему рыбу заворачивать не во что. А днём мне всё недосуг было.

Савка тут же понизил голос.

— А про отца что слыхать? — спросил он. — Батька мой, как узнал, что Фёдора увели, полдня из мастерской не выходил. Всё обручи гнул, а заказов-то нынче никаких.

— Пока ничего, — я покачал головой. — Завтра праздник, народ по церквям пойдёт. Может, кто-нибудь что и скажет.

— А на Торгу ты, говорят, нынче лихо развернулся, — заулыбался Савка. — Мелентию сто пудов по четыре новгородки спустил. Сам-то я не видал, мне Гришка ихний рассказывал. Батька как услышал, так и сказал, что Фёдор бы за такую цену и разговаривать не стал.

— Отец бы, может, и подождал, — признал я. — Только его сейчас на Торгу нет, а соль есть. И опечатать её могут в любой день.

Савка поставил кувшин в снег и ухватился за верёвку от санок.

— Давай подсоблю, — вызвался он. — Тебе после удара тяжести таскать не след. Вдвоём-то мигом докатим.

Я перехватил верёвку, пока он не успел потянуть.

— Не надо, Савка, — отказался я. — Рогожа лёгкая, сам дотащу. А тебя матушка с водой ждёт. Расплескаешь по дороге, потом весь год без святой воды сидеть будете.

Савка подумал и поднял кувшин из снега.

— Ну, как знаешь, — легко отступился он. — Батьке поклон от тебя передать? Он, кстати, про шесть бочек спрашивал, что Фёдор у него по осени брал. Да ты не думай, он не торопит. Это я так, к слову.

— Передай, — кивнул я. — И скажи, что про бочки я помню.

Про бочки я, конечно, слышал впервые. Может, отец и записал их где-нибудь у себя в книге, а может, и нет. Разбираться с этим предстояло потом.

Савка ушёл, держа кувшин перед собой, и дважды оглянулся. Я поднял руку, и он махнул в ответ, едва не уронив свою святую воду.

Ничего Савка не заподозрил. Зато наверняка запомнил, кого встретил ночью у реки и с какой поклажей. Если не повезёт, утром об этом узнает его матушка, а к обеду и вся улица. А, в худшем случае, придётся объяснять, почему я до рыбника так и не доехал.

Но даже так, я был уверен, что принятое решение в данных обстоятельствах — лучшее.

Тем более, что в Новгороде сейчас гораздо больше куда более интересных поводов посудачить, чем моя вечерняя прогулка с санями.

До реки оставалось совсем немного, когда впереди заскрипели полозья и мелькнул огонь. Навстречу мне шли пятеро мужиков. Двое тянули сани с длинными ломами для льда и лопатами, а передний нёс фонарь на палке.

Похоже, они направлялись к Иордани. Кажется, так называют прорубь, где освящают воду на церковные праздники. Утром там соберётся весь народ, и до рассвета её надо было расчистить от нового льда.

Сворачивать мне оказалось некуда. Я затащил санки в тень между чьей-то баней и забором и прислонился к бревенчатой стене. Брёвна промёрзли насквозь, и холод сразу добрался до спины сквозь зипун.

Мужики прошли совсем близко, в трёх шагах. Один громко рассказывал, что у его кума опричники со двора увели корову, и никак не мог решить, к добру это или к худу. По его словам, она была бодливая и молока давала мало, но кум её всё равно любил и звал по имени, только имя рассказчик позабыл. Остальные слушали и сочувственно вздыхали, и было непонятно, кого им жальче, кума или корову.

Я дождался, пока огонёк фонаря спустится к реке и уплывёт вправо, к Торгу. Мне было в другую сторону.

Прорубь, где полощут бельё, была ниже по течению, подальше от Торга. Про неё я перед выходом спросил у Дарьи. Она объяснила дорогу, и больше мы об этом не говорили.

Почему не к Иордани, где всё уже и так готово? Всё просто. У Иордани до утра будут возиться эти самые мужики с ломами, каких я только что встретил, а потом там соберутся полгорода со священником. Да и топить опричника в святой воде накануне Крещения было бы перебором даже для этого января.

К реке я спустился по пологому съезду, по которому летом водят на водопой лошадей. Внизу начинался лёд с тёмными полосами от ветра. Он уходил к Софийской стороне, а там, на высоком берегу, чернела стена Детинца. Над ней едва светился большой купол Софии.

Где-то на том берегу медленно бил один колокол. Удары долетали глухо и редко, и в тишине между ними было слышно, как потрескивает под ногами лёд.

Мороз к ночи стал злее. Ресницы у меня слипались, а в носу щипало при каждом вдохе.

Прорубь окружали низкие деревянные мостки, чтобы было где встать на колени. За вечер её затянуло ледком в палец толщиной. Я разбил его обухом топора и отгрёб куски в сторону. Под ними открылась чёрная вода. Она бежала быстро и крутила в себе мелкие льдинки.

Санки я подтащил к самому краю и скинул с них верхние рогожи. Потом упёрся ногой в мостки и столкнул тюк в воду.

Течение подхватило его сразу. Тюк качнулся у края и ушёл под лёд. Я постоял над прорубью ещё немного, но по воде уже ничего нельзя было понять.

Первая моя поставка по водному пути обошлась без накладных и без получателя.

Весной Волхов вскроется и понесёт к Ладоге всё, что ушло под лёд за зиму. Что-то он вынесет на берег, что-то утянет на дно, и угадать заранее, где окажется Гаврила, не взялся бы никто. Я и не пытался.

Пустые рогожи я забрал с собой. Следы от санок вели прямо к мосткам, но сюда каждый день спускались хозяйки с корзинами, и ещё одни санки среди их следов ничем не выделялись. К утру на проруби нарастёт новая корочка льда, и первая же из них разобьёт её, ничего не заметив.

На обратном пути санки почти ничего не весили. На каждой кочке они подпрыгивали и стукали меня по пяткам. Где-то на полпути я заметил, что плечи у меня опустились, и только тогда понял, что всю дорогу к реке шёл, задрав их чуть ли не к ушам.

Гаврилу Волхов забрал. А вот Игнат по-прежнему помнил, кто лежал у меня в амбаре, и тут прорубь мне ничем помочь не могла. К счастью, болтать об этом он пока не собирался.

Дарья открыла сразу после третьего стука.

— Вернулся, — обрадовалась она и распахнула калитку пошире. — А я уж воду второй раз грею, первая совсем остыла.

— Грей и третий, — разрешил я и поставил санки к сараю. — Сейчас приведу девочек, им с мороза тоже пригодится.

Изба Кузьмы светилась одним окошком. Остальные дворы в проулке давно спали, и даже собаки молчали.

На стук долго никто не отзывался. Потом в сенях загремело ведро и кто-то негромко помянул чёрта. Дверь открыл сам Кузьма. Он был в одной рубахе и в наброшенном на плечи тулупе, а в руке держал горящую лучину.

— Демьян? — Кузьма поднял лучину повыше и прищурился. — А я уж думал, ты завтра явишься. И то если дела отпустят, — с усмешкой закончил он.

— Я же обещал к ночи, — усмехнулся я. — Вот она и ночь, самая настоящая.

— Твоя правда, — Кузьма посторонился, пропуская меня в сени. — Только прежде ты, бывало, к обеду пообещаешь, а придёшь к Покрову. Переменился ты после того удара, Демьян, что и говорить.

Похоже, прежнего Демьяна здесь ценили за многое, но только не за точность и верность обещаниям.

Про Торг и про соль Кузьма не спрашивал. Он запер за мной дверь сеней и пошёл в избу первым.

Внутри было жарко натоплено. Прошка спал на полатях, свесив вниз руку, и что-то бормотал во сне. Мне показалось, что про две новгородки, но ручаться я бы не стал.

Жена Кузьмы уже хлопотала у печи. Ульяна спустилась сама и сразу отыскала в углу свой тулупчик, а вот Настю пришлось будить. Она долго сидела на краю лежанки и тёрла кулаком глаза.

— Демьянушка, — сонно сообщила Настя, пока жена Кузьмы просовывала её руки в рукава, — а кошку у них Муркой зовут. Она у меня на ногах спала, тяжёлая-претяжёлая, и всё время тарахтела. Можно я её к нам заберу?

— Мурка здешняя, ей у Кузьмы привычнее, — рассудил я. — Ты лучше к ней в гости приходи. Она тебя теперь знает и, может, даже царапаться не станет.

— Приходи, пташка, — улыбнулась жена Кузьмы и завязала Насте платок под подбородком. — Мурка тебе всегда рада будет.

Сама Мурка дремала на сундуке, свернувшись клубком, и в разговоре никакого участия не принимала.

Ульяна к тому времени уже стояла у двери одетая, с варежками в руках. Когда я поднял Настю, Ульяна первой взялась за дверную скобу и так и держала её, пока мы прощались.

— Спасибо вам обоим, — я повернулся к хозяевам. — Вы меня сегодня крепко выручили. Без вас я бы не управился, и этого я не забуду.

Свободной рукой я достал из-за пазухи пять новгородок. Кузьма заметил серебро и тут же спрятал ладони за спину.

— Убери, — он даже отступил на шаг. — Я детей не за серебро держал.

— Тогда возьмите на свечку к празднику, — нашёлся я. — Завтра всё-таки Крещенье.

Кузьма шумно вздохнул и оглянулся на жену. Та молча забрала у меня монеты и убрала их в рукав. Судя по всему, вопросы праздничных свечей в этом доме решала она.

— Ну, с праздником вас, — сказал Кузьма уже на крыльце и прикрыл лучину ладонью от ветра. — Ступайте с Богом, да под ноги глядите, скользко.

Домой мы шли через проулок втроём. Настя у меня на руках снова уснула, уткнувшись носом в воротник зипуна, а Ульяна всю дорогу держалась за его полу.

Стучать в этот раз не пришлось. Дарья услышала наши шаги ещё в проулке и отворила калитку раньше, чем я до неё дошёл.

В избе она забрала у меня Настю и стала раздевать её прямо на лавке. Та так и не проснулась, только хныкнула разок и снова затихла. Лошадку она из рук не выпустила, и Дарья уложила их на печь вместе.

Ульяна разделась сама. Тулупчик она сложила на лавке, сверху пристроила варежки, а потом забралась на печь и легла рядом с сестрой. Глаза она не закрывала и всё прислушивалась к нам.

Дарья налила мне кружку горячей воды и плеснула туда ложку мёда. Я сел к столу и грел о неё ладони. Пальцы, оказывается, совсем закоченели, а я этого до сих пор не замечал.

— Амбар я заперла, — тихо сказала Дарья и села напротив. — И солому за ларём подмела.

— Правильно сделала, — одобрил я. — Утром сам туда загляну, посмотрю ещё раз, всё ли в порядке.

Больше Дарья ни о чём не спрашивала, а я ничего не стал объяснять. Я пил горячую воду с мёдом маленькими глотками, а она водила пальцем по трещине в столешнице, туда и обратно, и думала о чём-то своём. Лучина над столом потрескивала и роняла в корытце с водой чёрные угольки. За стеной в клети что-то тихо шуршало, и я решил, что это мыши добрались до гороха, хотя горох у нас вроде бы лежал в подклете.

— Демьян, — позвала с печи Ульяна. Голос у неё был совсем тихий. — А матушка к празднику придёт? Она обещала, что на Крещенье пирог с рыбой испечём.

Дарья перестала водить пальцем по столу.

Врать я не хотел. Правды я и сам толком не знал, а то, что подозревал, детям на ночь не рассказывают. Да и днём лучше не стоит.

Я встал из-за стола и подошёл к печи, чтобы Ульяне было меня видно.

— Не знаю, Уля, — покачал головой я. — Где сейчас отец с матушкой, мне пока неизвестно. Но я буду спрашивать каждый день, у всех, кто хоть что-нибудь может знать. И если что услышу, скажу тебе первой.

Ульяна немного помолчала, потом кивнула и натянула овчину до самого носа. Похоже, ничего другого она от меня и не ждала.

Спать я лёг на лавке под окном, укрывшись зипуном. Дарья задула лучину, и в избе стало темно, только в печи ещё догорали угли.

Сквозь сон я слышал, как Настя позвала Мурку, а Ульяна, тоже не просыпаясь, на неё шикнула.

* * *

Проснулся я поздно. В избе было светло и тихо. Печь уже протопили, а на столе стоял горшок с кашей, укрытый полотенцем. Под ним лежал кусочек бересты, на котором Дарья что-то нацарапала.

Прочитать записку я, разумеется, не смог. Догадаться, впрочем, было нетрудно: ни девочек, ни их тулупчиков в избе не нашлось, а с улицы доносился праздничный перезвон. Видимо, Дарья всё ещё надеялась, что грамоту мне отшибло не насовсем.

Первым делом я проверил амбар. За ларём было чисто, солома подметена. Я задержался там ненадолго, а потом снова запер дверь на замок.

К полудню Дарья с девочками вернулась от Иордани с кувшином святой воды. Щёки у всех троих горели с мороза.

— А там голубей пускали! — закричала Настя с порога, не сняв даже платка. — Белых! Один дьякону прямо на шапку сел, а дьякон его не прогнал и так с голубем и пел!

Ульяна ничего не рассказывала, только улыбалась. Такой я её ещё не видел.

Праздник пока шёл тихо. Опричники, видно, тоже соблюдали Крещенье, а может, просто набирались сил.

Ближе к обеду Дарья сбегала к соседям поздравить их с праздником и вернулась с тёплым рыбным пирогом, завёрнутым в чистую холстину. Его прислала жена Кузьмы.

Ульяна долго смотрела на пирог.

Дарья поставила его на стол, но сама раздеваться не спешила. Она так и стояла у двери в шубке и мяла в руках варежку.

— Царь пришёл, — выговорила она наконец. — Теперь уж точно. Кузьма от людей слышал. На Городище остановился, со всем войском. Говорят, войска с ним столько, что и не сосчитать, все поля вокруг Городища в шатрах да в кострах.

Я отложил нож, которым начал было резать пирог.

— А ещё Кузьма говорит, теперь-то всё и решится, — продолжила Дарья, и голос у неё немного окреп. — Царь сам разберётся, кто виноват, а кто нет, и невиноватых отпустит. Может, и батюшку с матушкой.

Возражать я не стал. Через пару дней Дарья всё и сама поймёт. К несчастью, тут начнёт твориться такое, что от всей правды мне детей не уберечь, как ни старайся.

Городище стояло выше по Волхову, всего в паре вёрст от города. Сегодня было шестое января, а восьмого царь въедет в Новгород. Эту дату я почему-то помнил отлично.

Да и вообще, чем больше я думал и вспоминал, тем больше начинало всплывать знаний из школьной программы, которые ещё недавно казались мне уже совсем забытыми и не особенно актуальными для меня прежнего.

Но, видимо, не зря учителя вдалбливали даты, и не зря я сам в свободное время читал подвернувшиеся книжки и статейки про разные исторические события.

Без этого, здесь и сейчас я бы чувствовал себя не более, чем беспомощным слепым щенком.

А так, я хотя бы предупреждён, и знаю, что скоро начнётся то, о чём здесь пока никто другой точно не знает.

До сих пор я занимался спасением собственной шкуры. И, надо признать, кое-чего добился. Сёстры были дома, серебро лежало в соли. Даже от трупа опричника я избавился, что само по себе тянуло на внеплановое трудовое достижение.

Только этого было мало.

С первой задачей всё ясно и без долгих раздумий. Нам предстояло пережить ближайшие недели так, чтобы сёстры уцелели, а дом и торговля остались при нас. Беда когда-нибудь кончится, и соль людям снова понадобится. Кто сохранит к тому времени товар и знакомства, тот и встанет на ноги первым.

Со второй задачей дело обстояло сложнее.

Я посмотрел на Дарью. Она так и не разделась и ничего не знала о том, что случится с её городом через пару дней.

Можно было, конечно, задвинуть засов и тихо пережидать. Только я знал, чем кончится такое сидение для тех, кто живёт за соседними заборами. Для Кузьмы с женой и Прошкой, для Фомы, Сидора и половины Торга.

Да и торговать потом в пустом разорённом городе было бы попросту не с кем. Соль, которую я так берёг, никому не нужна там, где некому солить капусту.

Так что мне придётся хотя бы попытаться это изменить. Конечно, я не рассчитывал, что успею переписать историю новгородских погромов так, что их вовсе не будет. Но и совсем не попытаться хотя бы уменьшить количество жертв, я тоже не мог.

Выходило, мне срочно требовались два антикризисных плана. Один для собственной семьи, второй для всего Новгорода.

И на оба оставалось меньше двух дней.

Глава 5

Пирог я всё-таки дорезал. Новости новостями, а девочки с утра ничего, кроме каши, не ели.

Дарья наконец сняла шубку и повесила её на гвоздь у двери. За стол она села на самый краешек лавки и придвинула к себе кусок пирога, но есть не стала.

— Кузьма говорит, теперь уж недолго, — сказала она. — Раз царь сам приехал, значит, будет суд. А на суде батюшка всё объяснит. Он ведь ни в каких делах не был.

— Тятя придёт и тоже пирога поест, — рассудила Настя и отложила свою корку на край стола, видимо, для тяти.

Ульяна тут же отломила от своего куска краешек с рыбой и положила его рядом с коркой Насти.

Я посмотрел на эти два кусочка и промолчал.

А я про этот январь знал другое. И разбираться в нём, кто действительно в чём-то виноват, а кто нет, никто не будет. Между тем, чего ждали сёстры, и тем, что знал я, лежала пропасть в несколько веков.

Что мешало мне пойти к архиепископу и рассказать всё как есть? Если честно, примерно всё. Кто я для владыки Пимена? Сын арестованного торговца солью, которого на днях приложили по голове у Торга.

В лучшем случае меня выставили бы за ворота. В худшем начали бы выяснять, откуда у такого парня такие сведения, и занимались бы этим уже не монахи.

К тому же, духовному владыке, насколько я помнил, скоро и самому понадобится заступник.

С воеводами выходило не лучше. Попробуй я пересказать им то, что знал, и за такие слова мне, вероятно, пришлось бы отвечать головой.

Остановить царя я не мог, отговорить тоже. У меня не было ни войска, ни чина. Даже шапка, и та досталась мне от прежнего Демьяна вместе с шишкой на затылке.

Рынок, на который не можешь повлиять, бесполезно ругать. Под него подстраиваются.

Так что начинать приходилось с того, до чего я мог дотянуться. С собственного дома.

Однако и тут всё упиралось в меня одного. Надо было искать, куда увели отца с матерью, если они ещё живы. А если нет, то всё равно это нужно понимать точно. Надо узнавать, что станет с лавкой, где ещё оставалась соль. Ещё требовались сани и место, где спрятать девочек, если в дом придут чужие.

Желательно ещё разобраться с Окуловым и его претензией, и тут нужно целое расследование.

С солью тоже выходило непросто. Часть её уже лежала у нас в клети, но свозить домой весь остаток было опасно. Нагрянут с обыском и заберут всё разом, вместе с серебром. Остаток нужно было пристроить где-то ещё, лучше всего у человека, которому разорение и царские люди пока не грозят. И найти такого стоило сегодня же.

Диверсификация рисков — главное правило для выживания любого бизнеса.

Но каждое такое дело вполне могло съесть полдня, а то и больше, а находиться я пока умел только в одном месте. И пока я занимался чем-то одним, всё остальное ждало, а время шло.

Вчера, если разобраться, прям лично, собственными руками, я сделал не так уж много. Скорее грамотно организовал работу.

Но книгу разбирала Дарья, и покупателей по именам знала тоже она. За сани и дорогу отвечали Фома с Игнатом. Первую подводу разгрузил Прошка, а младших приютили Кузьма с женой.

Без удачного делегирования я бы до ночи бегал между домом и лавкой и нигде ничего не успел.

Выходило, что людей мне сейчас не хватало больше, чем серебра. А значит, надо придумать где их взять, и как мотивировать работать над общей целью.

Там где один человек не может добиться быстрых и существенных результатов, команда уже может побороться. Особенно если правильно её организовать. А уж с этой задачей я всегда справлялся.

Теперь главное найти подходящих партнёров.

Фома, если подумать, сидел в той же яме. Отца у него тоже увели, дома остались мать с сёстрами, а вся надежда держалась на одном коне.

Онуфрия-суконника тоже забрали, и Терентия, соседа нашего. В каждом таком доме были люди, кое-какие запасы и знакомства. Только всюду не хватало кого-то главного, и эту дыру в одиночку было не заткнуть.

Объединять весь Новгород я не собирался. Многие сейчас обходили семьи арестованных стороной, и винить их было трудно.

Так что начинать стоило с тех, кого беда уже нашла. Таким людям есть что терять, так что предлагать им надо понятную пользу, без просьб отдать последнее и поверить мне на слово.

Я снова вернулся мыслями к Фоме. Мы с ним уже работали вместе, и каждый сделал, что обещал. Для начала мне хватило бы одного партнёра и одного дела, которое нам обоим по силам.

Девочки доели пирог, и Ульяна увела Настю на печь. Корки на краю стола так и остались лежать.

— Даша, — позвал я негромко, чтобы на печи не услышали. — Если дома станет опасно, кому мы можем доверить младших, кроме Кузьмы? — каждый раз напрягать соседа мне не хотелось, — Родня у нас в городе есть?

— Какая родня, — Дарья развела руками. — Батюшка с матушкой из Русы родом. Отец сюда за торговлей приехал, лет двадцать назад, а то и больше, и матушку с собой забрал. Мы-то все здесь родились, а родня вся там осталась.

— А в Русе кто? — уточнил я.

— Дядя Никифор, брат батюшки, — Дарья задумалась. — Он при солеварнях. Отец к нему каждый год ездил, а матушка гостинцы слала. Только до Русы без малого сто вёрст, да через заставы. Нынче туда никто не доберётся.

Дядя при солеварнях. Я отложил это в памяти на потом. Солевар в родне у торговца солью мог очень пригодиться и, вероятно, уже пригождался. Было бы странно, если бы Фёдор не имел с ним никаких общих дел. Но прямо сейчас это бесполезно.

— Значит, пока остаётся только Кузьма, — подытожил я.

— Кузьма, — согласилась Дарья. — Он добрый, хоть и ворчит. Только боится он, Демьян. Я видела, как он у ворот по сторонам оглядывается, прежде чем выйти.

Я кивнул. Кузьма помог нам, когда мог отказать, но вешать на него все наши заботы было бы нечестно. Нужны были ещё надёжные люди, и договариваться придётся с каждым отдельно, о каждой услуге.

— Я хочу сходить к Фоме, — поделился планами я. — Прямо сейчас, пока светло.

Дарья понимающе кивнула, зимой в Новгороде темнеет быстро. А затем уточнила:

— К Фоме? Вот только… у него своих забот полон двор. Мать, сёстры, а отца, как и нашего, увели. Станет он с нами возиться.

— Потому и станет, — ответил я. — Ему нужно то же, что и нам. Хлеб, вести об отце, сани и кто-нибудь надёжный, кто присмотрит за домашними, пока он в отъезде. Точнее, сани у него есть, а остального не хватает.

— Это всё ненадолго, — упрямо сказала Дарья. — Разберётся царь, и батюшка с матушкой вернутся.

— Может, и вернутся, — спорить с ней я не стал. — Только до той поры надо дожить, да так, чтобы остались и дом, и хлеб. А беда может прийти с разных сторон. Ещё кого-нибудь уведут, или явятся за добром отца. Рук у нас мало, а если из дома выгонят, идти будет некуда. Готовиться надо к тому, что мы уже видим.

Дарья помолчала и опустила глаза. Надеяться я ей не мешал.

— И ещё, — добавил я. — Ты вчера говорила, что первые двадцать пудов Окулову кто-то отвозил. Я сегодня спрошу Фому. Отец ведь подводу у Еремея брал?

— Всегда у Еремея, — оживилась Дарья. — А я тогда заново книгу посмотрю. Вдруг Окулов там ещё где записан.

— Посмотри обязательно, — согласился я. — Только о младших не забывай. И больше не гуляйте сегодня.

Уходить я собирался без шума, но сначала мы условились, как быть, пока меня нет.

— А если ты к ночи не вернёшься? — спросила Дарья.

— Тогда ложись спать и меня не ищи, — твёрдо сказал я. — Ночью одной по городу ходить нельзя, а дорогу домой я найду. Вот если к вам полезет кто чужой, хватай девочек и беги к Кузьме. Задами, через сарай, на улицу не выходи.

— Поняла, — Дарья по-взрослому сдвинула брови. — Тебя не искать, а чуть что, к Кузьме так, чтобы никто не видел.

Дорогу к Фоме я на этот раз нашёл сам и довольно быстро. Неплохо, учитывая, что вчера я её первый раз видел и запомнил.

Собака за воротами для порядка гавкнула пару раз и замолчала. Калитку мне не открыли, а просто крикнули со двора, чтобы входил.

Фома стоял под навесом и сыпал Воронку в кормушку овёс из лукошка. Оставалось там на донышке, и он долго выскребал зёрна ладонью.

— Опять работа? — спросил он, не оборачиваясь. — Нынче праздник, если что. Да и некогда мне. Я к жене Онуфрия собрался, на Рогатицу.

— Зачем к ней? — поинтересовался я.

— Говорят, она про наших что-то узнала. Про тех, кого увели, — Фома вытряхнул из лукошка последние зёрна и отряхнул ладони. — Может, и про отца что скажет.

— Пойдём вместе, — предложил я. — Мне с тобой обсудить кое-что надо, а по дороге как раз и поговорим.

Фома подумал, потом снял с гвоздя шапку.

— Только я тебя нигде ждать не стану, — предупредил он. — У меня своё дело.

На улице было ещё светло, но солнце уже опускалось к крышам. Прохожих попадалось мало, и снег под ногами громко скрипел.

Начал я издалека, с того, что сам видел за эти два дня. Каждый двор, где увели хозяина, сейчас тянет всё на себе. У одних нет саней, у других хлеба. И почти везде некому приглядеть за детьми, пока мать бегает по городу и ищет мужа или разгребает накопившиеся дела.

А если несколько семей договорятся между собой, им станет легче. Можно возить по очереди, покупать вместе, за малыми присматривать, кто свободен, а вести собирать сообща.

— Начать можно с малого, — закончил я. — С одного дела. Получится, будем думать дальше. Не получится, разойдёмся без обид.

Он задумался, и я пока не давил. Тем более, что всё равно была ещё одна тема, которую я хотел обсудить:

— Ты помнишь, как твой отец отвозил Окулову соль от нас? — спросил я. — Осенью, двадцать пудов.

— Помню, что возил, — Фома поддел носком сапога ком снега. — А как и что, не скажу. Меня в тот день отец в лес за дровами отправил. Вернулся я, а он уже дома, щи хлебает. Сказал только, что Окулов скупой, даже сбитнем не угостил.

Понятно, здесь новую зацепку я не получу.

Торг был рядом, через пару проулков. Там вполне могли видеть, как грузили ту соль, или знать, кто ещё возился с ней в тот день. Только ради одних расспросов сворачивать туда сейчас не стоило. За солью мне всё равно предстояло ехать позже, тогда и спрошу.

Фома тем временем думал о своём.

— Ладно, допустим мы объединимся, — сказал он. — А платить кто будет? Купим мы, к примеру, муки на три двора. Кто за неё серебро даст?

— Каждый за своё, — ответил я. — Сколько себе берёшь, столько и платишь. И договариваемся об этом заранее, до покупки.

— А с малыми кто сидеть станет? — не унимался Фома. — У меня мать одна с сёстрами, ей и так не разорваться.

— Кто в тот день свободен, тот и сидит, — сказал я. — Это такая же работа, и её считаем наравне с санями.

— А коли одному двору больше надо, чем другому? — Фома даже шаг замедлил.

— Тот больше и платит, — пояснил я. — Деньгами или работой. Даром никто никому не обязан.

Фома остановился посреди улицы.

— А мне зачем коня гонять под чужой товар? — спросил он. — Воронко у нас один, Демьян. Падёт или отберут, и мать с девками зубы на полку положат. Мне его беречь надо, а не катать по всему городу для чужих людей.

— Вот и береги, — подхватил я. — Конь твой, и куда ему ехать, решаешь ты. Каждый своё добро при себе держит, в общую кучу ничего не сваливаем. Возишь ты за плату, как вчера, и про плату договариваемся заранее. А не понравится дело, откажешься, и неволить тебя никто не станет.

— А соль свою ты тоже на Воронке возить станешь? — недоверчиво спросил Фома.

— Сначала дети и хлеб, — ответил я. — Но и про соль я тебя попрошу, отдельно и за отдельную плату.

Фома долго шёл молча и смотрел себе под ноги. Вчера я заплатил ему всё, что обещал, и не спорил, когда он выбирал дорогу. Похоже, этого хватило, чтобы он меня выслушал. Чтобы поверить, этого пока было мало, и правильно.

— Одно дело, — решил он наконец. — Попробуем одно. Не понравится, дальше без меня. И не думай, что я тебя теперь возить по гроб жизни обязан.

— И в мыслях не было, — заверил я. — Ты мне ничем не обязан. Как и я тебе.

Хорошая сделка та, после которой обеим сторонам хочется заключить следующую. До этого нам с Фомой было ещё далеко, но начало мы положили.

На Рогатице у Онуфрия стоял большой дом в два яруса с высоким крыльцом. В окнах горел свет, а в сенях громоздились какие-то мешки и узелки, и через них приходилось перешагивать.

Жена Онуфрия, Агафья, оказалась высокой худой женщиной с тёмными бровями. Говорила она быстро и по делу, а руки у неё не знали покоя: то узел поправит, то кому-нибудь из детей подтянет кушак.

На лавке сидели двое младших. Девочка лет девяти была уже в шубке, а мальчишка помладше в одной рубахе. Он размахивал деревянным мечом и норовил попасть сестре по коленке.

— Это Демьян, сын Фёдора, — сказал Фома. — Он со мной.

— Знаю, кто он, — Агафья смерила меня взглядом. — Это ты вчера соль по четыре новгородки спускал да с Окуловым при всех лаялся? Весь Торг про то судачит. Ты зачем его привёл, Фома? Мне чужие тяжбы в доме не нужны, своих бед хватает.

— Я его не приводил, он сам со мной пошёл, — спокойно ответил Фома. — А я к тебе за вестями, Агафья Петровна. Говорят, ты про наших что-то узнала. Про отца моего не слыхать?

— Вести вон у Пелагеи, она их и принесла, — Агафья мотнула головой в сторону печи. — А мне сейчас, Фома, не до вестей. У меня дети не пристроены.

У печи и правда сидела ещё одна женщина, но до неё очередь дошла не сразу. Агафья заговорила первой.

— С Устиньей я ещё вчера сговорилась, — она затянула узел потуже. — Устинья на Нутной живёт, при церкви. Луша с Мишкой у неё поживут, пока здесь неспокойно. А как их везти? Подводы нет. Стёпка с утра ушёл про отца узнавать и до сих пор не вернулся. Пелагея ему, конечно, передаст, где мы. Да только я сама места себе не найду, пока его не увижу и не расспрошу. Вот и сижу, ни туда ни сюда.

Как я и думал, проблема с детьми у всех одна и та же. И удобно, что она сама об этом заговорила.

— Мы с Фомой можем отвезти, — предложил я. — На Воронке. Ты скажешь, куда и кому отдать и что взять с собой. А как довезём, тебе сразу дадут знать.

Агафья выпрямилась над узелком.

— А тебе с того какая корысть? — прямо спросила она. — Ты, Демьян, не обижайся. Только нынче за доброе слово никто сани не гоняет.

— Корысть простая, — ответил я. — У меня дома две младшие сестры, и деть их днём некуда. Если Устинья возьмёт и моих, я внесу свою долю хлебом и серебром. Сегодня я помогу тебе собрать перевозку, а ты сведёшь меня с Устиньей. Фоме за поездку заплатишь, как за обычную.

— Фома, а ты что скажешь? — Агафья повернулась к нему. — Ты его хорошо знаешь?

— Вчера возил для него соль, — ответил Фома. — Заплатил он, как уговорились, до последней новгородки. Больше сказать нечего. Дела мы с его отцом вели, а он разве что на подхвате был. А детей твоих отвезу, если надо. За плату, как всех вожу.

Агафья перевела взгляд на детей. Мишка как раз попал сестре мечом по коленке и теперь делал вид, что это не он.

— Везите, — решила она. — Только уговоримся сразу. Детей отдадите Устинье в руки, никому другому. Скажете, что от меня, она ждёт. А про своих сестёр, Демьян, с Устиньей сам толкуй. Сошлись на меня, коли хочешь, только решать всё равно ей.

Я кивнул.

Навстречу нам от печи поднялась невысокая женщина в тёмном платке, с круглым румяным лицом. Фома шепнул мне, что это Пелагея, жена Терентия. Жила она через забор от нас, так что знать её мне, по-хорошему, полагалось.

— Наших видели! — заговорила Пелагея, едва Фома к ней повернулся. — Живы все. Держат их вместе, на каком-то дворе за Никольским собором. И Еремея, и Онуфрия, и Терентия моего, и батюшку твоего, Демьян. Как царь разберётся, так всех и отпустят.

Фома шагнул к ней и задел плечом узел у двери. Тот свалился на пол.

— Кто их видел? — спросил я.

— Так люди говорят, — удивилась Пелагея. — У колодца только про то и толкуют.

— А кто тебе первым сказал? — продолжал я. — И когда?

— Нынче утром, у колодца, — Пелагея наморщила лоб. — Мне Матрёна сказала, а ей Аксинья-калачница. Аксинья сама к тем воротам ходила, мужу рубаху носила. Её мужика тоже увели.

— Значит, Аксинья их видела? — не отставал я.

— Нет, — Пелагея растерялась и затеребила кончик платка. — Её дальше ворот не пустили. Сторож рубаху взял и обещал передать. Сказал, торговых людей там много сидит.

— И мне Стёпка вчера то же самое говорил, — медленно проговорила Агафья. — Только он слышал на Торгу, от кого-то из рядов.

Выходило, что все пересказы сходились к одной Аксинье и одному сторожу. Никто никого своими глазами не видел. Сторож взял рубаху и сказал пару слов, а дальше их передавали от двора ко двору, и с каждым разом слова становились всё радостнее.

Только совсем пустой эта новость всё-таки не была. Аксинья знала, какие это ворота и какой там сторож. С ней стоило поговорить, а через того же сторожа, может быть, и передать что-нибудь своим.

В конце концов, если есть хоть какой-то шанс спасти всех этих людей, надо его использовать.

— Давайте так, — предложил я. — Каждый ищет своих, как искал. Но если кто услышит и про чужих, сразу рассказывает остальным. А к Аксинье или к тем воротам, если кто пойдет, то с именами всех наших. И про мою матушку пусть спросят, её ведь тоже увели. Узнать за один раз про всех проще, чем каждому бегать отдельно. А ты, Пелагея, как детей отправим, сможешь сегодня к Аксинье сходить?

— Нынче её дома не будет, — ответила Пелагея. — Матрёна сказывала, Аксинья к родне на Софийскую сторону ушла, там и ночевать останется. Завтра с утра вернуться обещала. Я к ней и схожу, с малых лет её знаю, она меня не прогонит.

— Стёпку с собой возьмёшь, — решила Агафья. — Одной нынче по городу ходить нечего.

Пока мы разбирались с вестями, Агафья не переставала собирать детей. Потом она вдруг выпрямилась.

— Хлеба у меня до Сретенья не хватит, — объявила она. — Всё добро в лавке осталось, а лавку опечатали. Дома только три отреза сукна, я их с осени на шитьё отложила. Лукьян-мучник через два двора живёт. У него сыновья подросли, он ещё летом у Онуфрия сукна на зипуны просил. А в амбаре у него мука и овёс.

— Так меняй, — сказал я. — Два отреза на муку. Фома отвезёт сукно и привезёт мешки. А я за серебро возьму свою долю. А с малыми пока Пелагея посидит, если согласится.

— Посижу, отчего ж не посидеть, — отозвалась Пелагея. — Мои дома со свекровью, им до утра никто не нужен.

— Только это тоже работа, — заметил я. — И её надо учесть, когда станем делить.

Пелагея смутилась и замахала на меня руками, но спорить не стала.

— А если Устинья возьмёт и моих сестёр, днём посидишь с ними у неё? — спросил я. — За плату, как уговоримся.

— Коли свекровь отпустит, посижу, — подумав, ответила Пелагея. — Она спорить не станет, мука ей нужнее, чем я.

Подбивать расчёты мы начали сразу, прямо в сенях.

Деньги в таком деле считают до работы. Чтобы потом не делить их на обиды.

Агафья распорядилась своей долей быстро. Один мешок муки поедет с детьми к Устинье, второй останется дома. Из домашнего она отсыплет Пелагее за присмотр, а Фоме даст полмешка в счёт платы за перевозку и сверху ещё две новгородки.

Он подумал и согласился. Мука нынче стоила дорого, и достать её было трудно.

Мою долю мы обговорили так же прямо. Я беру у Лукьяна за серебро мешок ржаной, и если Устинья согласится, он сразу едет к ней. Это хлеб для Ульяны с Настей на первые дни и небольшой запас не в нашем доме. Пелагее за моих сестёр я плачу сам, по новгородке в день, если всё сложится.

— И ещё нужен мешок овса, — добавил я. — Для общих поездок.

— Овёс-то зачем? — Агафья подняла бровь. — Овёс только коню Фомы нужен. Вот пускай он за него и платит.

Фома промолчал. Только шапку в руках смял так, что она сложилась пополам.

— Конь его, — согласился я. — Только повезёт он сегодня твоих детей и мой хлеб, а не свои дрова. Значит, и корм на такие поездки общий. На свои дела Фома кормит Воронка сам, а на наши мы. А плата Фоме остаётся платой и на овёс не уходит. Сейчас по городу разъезжать — большой риск. А для наших дел так особенно. Почему, я думаю, объяснять не надо.

— А кто станет платить за этот общий овёс? — не сдавалась Агафья.

— Те, кто ездит, — ответил я. — Сегодня это ты да я, значит, мешок пополам. За твою половину попробуем рассчитаться сукном: попросим у Лукьяна за два отреза два мешка муки и полмешка овса.

— Хитёр, — Агафья недоверчиво поглядела на меня. — Сам правило придумал, а платить и мне велишь.

— Вторая половина на мне, — напомнил я. — Правило для всех одно.

Агафья ещё немного подумала и коротко кивнула. Фома разгладил смятую шапку и надел её.

За санями он сходил быстро. Двор Еремея был недалеко, и скоро Воронко уже стоял у крыльца, пуская из ноздрей пар.

***

Ещё на подходе к дому Лукьяна я услышал смех. Смеялась девушка, громко и от души, и никак не могла остановиться.

Во дворе рыжий парень вытряхивал пустой мешок. Ветер как раз переменился, и мука, что оставалась на дне, полетела ему обратно в лицо. Волосы и брови у парня стали белыми. Он отплёвывался и хлопал шапкой по колену.

Девушке, которая стояла рядом, тоже досталось, но её это только веселило.

— Тебе смешно, а мне теперь до вечера чихать, — проворчал парень и потряс головой.

— Так ты ж сам против ветра встал, Васька, — начала девушка и снова прыснула. — Я тебе ещё с крыльца кричала…

Договорить она так и не смогла, так заливалась смехом.

Я невольно остановился у ворот. За последние дни я почти отвык от того, что кто-то рядом может так смеяться.

Девушке на вид было лет восемнадцать. Из-под платка у неё выбилась рыжая прядь, тоже вся в муке, а глаза были ярко-синие, как зимнее небо над нами. И взгляд лукавый, как у лисы.

Я засмотрелся на неё и не сразу спохватился.

Она, конечно, это увидела.

— Ты, гость, рот-то прикрой, — бойко посоветовала девушка. — А то ветер опять переменится, и тебе муки достанется.

— Я муки не боюсь, — спокойно ответил я. — За ней и пришёл. А тебе, похоже, уже хватит.

— Это ещё почему? — насторожилась она.

— У тебя уже и на щеках мука, — с улыбкой пояснил я. — Вот тут, справа.

Она тут же провела по щеке белой от муки рукавицей, и пятно растянулось до самого уха. Тут уж не удержался и улыбнулся я.

Девушка посмотрела на рукавицу, потом на брата, который давился от смеха, и расхохоталась первой.

— Ну вот, — сказала она сквозь смех. — Теперь мне до вечера в муке ходить. А ты, гость, и промолчать бы мог.

— Тогда повеселился бы один твой брат, — заметил я. — А так нас хотя бы двое.

— Двое на одну? — фыркнула она. — Нечестно. Раз такой глазастый, подержи-ка мешок, пока я отряхнусь.

— Мешок пусть Васька держит, — ответил я. — Он с ним уже породнился. А у меня дело к твоему батюшке.

Девушка вскинула бровь. Видно, отказывали ей нечасто, и такой ответ её скорее заинтересовал, чем обидел.

Васька тоже обижаться не стал, только усмехнулся. Похоже, в этой семье все с чувством юмора.

Тут девушка заметила Агафью и сразу стала серьёзной.

— Агафья Петровна, — девушка шагнула к ней. — Про Онуфрия что слыхать?

— Ничего толком, Варя, — устало ответила Агафья. — Говорят, живы, держат вместе с другими. Только своими глазами никто не видел.

Варвара слушала её молча, с явным сочувствием.

Агафья тем временем пыталась развязать узел на свёртке с сукном. Пальцы у неё замёрзли и не слушались. Варвара сдёрнула рукавицу, в два движения распустила узел и вернула ей свёрток.

— Батюшка в избе, — сказала она уже без всякой насмешки. — Заходите, там теплее.

Лукьян впустил нас в дом особо не удивляясь. Видно, к посетителям привык. И внешность у него оказалась запоминающаяся. Широкий рыжий мужик, а брови у него, как и у Васьки сейчас, были белые от муки.

Агафья развернула отрезы и назвала, сколько ржаной и овса хочет за них получить.

Варвара вошла следом и встала поближе к столу. Один отрез, тёмно-синий, она сразу погладила ладонью и больше от него не отходила. Платье из этого сукна у неё, похоже, было уже сшито. По крайней мере, в голове.

Сукно Лукьян смотрел долго. Подносил к фонарю, тянул за край, мял в кулаке и проверял, не протёрлось ли на сгибах. Агафья стояла рядом, скрестив руки на груди.

Я тем временем развязал один мешок, взял щепоть муки и растёр её между пальцами. Потом понюхал и попробовал на вкус. Мука оказалась сухой, без горечи и без жучков.

— Что, купец, по вкусу? — Варвара наблюдала за мной от стола. — Или у вас в лавке мука слаще?

— У нас в лавке соль, — ответил я. — А муку я сегодня уже видел. На тебе.

— Тогда и не морщись, — тут же нашлась Варвара. — Мука как мука, батюшка её сам молол.

— Я не морщусь, я пробую, — возразил я. — Помол грубоват, да хлеб из неё сытный выйдет.

— Слыхал, батюшка? — Варвара обернулась к отцу. — Гость тебя не то ругает, не то хвалит. Сам не определился ещё не зря ли приехал.

— Пусть лучше Агафья цену похвалит, — буркнул Лукьян, не отрываясь от сукна, а затем сразу перешёл к делу. — За два отреза два мешка ржаной и полмешка овса. Больше не дам, мука нынче дорогая.

— Сукно нынче тоже не дешевле, — отрезала Агафья. — Ты его летом сам у Онуфрия выпрашивал, а он тебе отказал. Теперь бери, пока даю.

Лукьян покряхтел, но продолжил торговаться:

— Всё равно овёс я только целыми мешками продаю, так что за вторую половину доплатишь.

Я вмешался.

— Доплачу я. Мне мешок ржаной и вторую половину овса.

— Чужим нынче не продаю, — Лукьян продолжал внимательно разглядывать сукно.

— Он не чужой, он с нами, — вмешалась Агафья. — И овёс у нас один на двоих.

— Двенадцать новгородок, — нехотя назвал цену Лукьян.

— Десять, — ответил я. — Агафья у тебя два мешка берёт, я третий. Овёс целиком забираем, серебро сразу отсчитаю. И грузим сами.

— Ладно, раз сами, за такую покупку можно и уступить, — сдался Лукьян. — Давай десять.

Я отсчитал ему десять новгородок.

Не успели деньги лечь на стол, как сыновья Лукьяна взялись делить сукно. Старший прикладывал отрез к плечам, а Васька доказывал, что зипун нужнее ему, потому что он чаще ездит за зерном.

Варвара слушала их недолго.

— А меня спросить не забыли? — она положила ладонь на тёмно-синий отрез. — Этот мне на платье.

— Тебе-то с чего? — возмутился Васька. — Сукно на зипуны брали.

— Брали на всё хозяйство, — не уступила Варвара. — А я в хозяйстве не последняя.

— Потом решим, — оборвал их Лукьян. — Не при гостях.

Братья притихли. Варвара тоже не стала спорить при отце, но руку с синего отреза так и не убрала. Похоже, этот спор она собиралась выиграть, просто немного позже.

Мешки мы с Фомой погрузили сами.

Пока он их увязывал, я отвёл Лукьяна в сторону. Амбар у мучника был крепкий. Хозяин оставался на свободе, его добро пока не опечатали, а сыновья были при нём. Шансов сберечь товар здесь могло оказаться больше, чем в нашем доме.

— Мне бы соль пристроить на время, — сказал я. — Пудов полсотни. За хранение заплачу.

— На хранение не возьму, — подумав, ответил Лукьян. — Чужой товар нынче держать опасно. Придут, спросят, чьё это, а мне и сказать нечего. А себе два куля куплю. Двор у меня большой, соль и на еду нужна, и на засол. Полежит, не пропадёт.

— По пять новгородок за пуд, — предложил я. — Привезём сегодня же, к воротам.

— Мелентию, говорят, по четыре отдавал, — тут же припомнил Лукьян.

Да уж, слухи тут, конечно, расходятся быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Мелентий сто пудов брал и сам вывозил, — ответил я. — А тебе два куля прямо к амбару доставят. Расчёт, как сгрузим и перевесим.

— По пять так по пять, — согласился Лукьян. — Только до темноты.

С Фомой я договорился прямо у саней. Поездка на Торг и к Лукьяну оплачивалась отдельно, за три новгородки.

— А если у лавки царские люди будут? — спросил Фома.

— Тогда разворачиваемся и уезжаем, — ответил я. — Ничего не грузим.

Фома подумал и кивнул.

Варвара вышла проводить нас до ворот. Мука на щеке у неё так и осталась, но оттирать её она, похоже, больше не собиралась.

— Значит, сегодня ещё приедешь? — спросила она. — С солью?

— Приеду, — ответил я. — До темноты обещал.

— Сам привезёшь или работника пришлёшь? — уточнила Варвара.

— Сам, — подтвердил я.

Варвара коротко кивнула и пошла к дому. У крыльца она всё-таки обернулась, и мне это было приятно.

Когда мы вернулись, Стёпка был уже дома. Долговязый парень лет шестнадцати сидел у печи и торопливо ел кашу прямо из горшка. Агафья стояла над ним и ругала за то, что пропадал весь день, а сама при этом пододвигала ему хлеб.

Вестей Стёпка принёс немного, и все они, как выяснилось, тоже шли от Аксиньи-калачницы, ничего нового. Агафья выслушала его и только поджала губы.

Муку мы сгрузили в сенях. Лукьян ждал соль до темноты, поэтому с Агафьей договорились сначала закончить этот рейс, а затем сразу отвезти детей к Устинье. Пока они могли посидеть в тепле.

Дрова взяли тут же. Фома знал на соседней улице мужика, который возил их на продажу, и тот как раз стоял с полным возом у своих ворот. Мы купили всё вскладчину и поделили на четыре доли: Агафье, Пелагее, нам и Устинье.

Долю Устиньи мы с Агафьей оплатили пополам, в счёт платы за детей. Мне всё вместе обошлось в шесть новгородок. Развозил продавец сам, на своих санях, а Стёпка вызвался показать дворы и проследить за разгрузкой. Первую долю он повёл к Устинье.

На Торг мы с Фомой поехали вдвоём.

В праздник там было пусто. Низкое солнце светило вдоль рядов, и от ларей на снег ложились длинные синие тени. Почти все лавки были закрыты на замки и ставни, и только в двух-трёх местах у дверей топтались хозяева. Пришли, видно, проверить своё добро после службы. А может, просто не смогли усидеть дома.

Наша дверь была такой, какой я её оставил. Целый замок висел на месте, и печати рядом с ним так и не появилось. Я на всякий случай его даже подёргал. Не взломан.

А через две двери, на лавке Онуфрия, печать за сутки потемнела и покрылась инеем.

Почему до нашей соли до сих пор не добрались? Объяснение напрашивалось простое и для отца не очень лестное. Торговцем он был небольшим. Соль тяжела и дёшева, её надо грузить и везти, а в соседних рядах лежали меха и сукно.

Вероятно, наша лавка была просто не в приоритете. Да и самого отца, может быть, схватили заодно со всеми, кто торговал рядом, без всякой особой вины.

Правда, положение самого Фёдора от этого, скорее всего, легче не становилось. Если человека схватили без разбора, то и в деле его потом никто копаться не будет. Нетронутый замок говорил только о том, что лавка пока наша. Надолго ли, не сказал бы никто.

Мы отперли дверь и вдвоём вынесли два куля. Двадцать пудов, которые я признавал долгом Окулову, стояли отдельно, у стены. Их я трогать не стал.

Пока Фома увязывал кули на санях, я пошёл вдоль ряда.

Пантелей возился у своей двери со связкой ключей и никак не мог выбрать нужный. Варежки он снял и бросил прямо на снег у порога.

— Демьян? — Пантелей наконец нашёл ключ и обернулся. — Вывозишь, значит? И правильно, пока не опечатали.

— Спасибо тебе за вчерашнее, — сказал я. — Ты за отца заступился, хотя мог промолчать. Я тебя кое о чём спросить хочу. Осенью отец отпускал Окулову первые двадцать пудов. Ты не видел, кто их грузил и кто отвозил?

— Это когда ж было, — Пантелей поскрёб ключом в бороде. — После Покрова, кажись. Возил Еремей, как всегда у Фёдора. А какой у них с Окуловым был уговор, я не слыхал. Я одно знаю: Фёдор много разом не брал и не продавал. А кому он ещё должен, того не ведаю. Я к нему в кошель не лазил.

— А кроме Еремея там кто-нибудь был? — спросил я.

— Был вроде, — Пантелей нахмурился. — Еремей один такую поклажу грузить не станет, у него спина. Ты Февронию спроси, она в конце ряда торгует. Она в тот день всё у порога стояла, ей до всего есть дело.

Февронию я нашёл быстро. Она оказалась пожилой женщиной в двух платках сразу. Солью она торговала за покойного мужа уже третий год, а на Торг пришла проверить ставню, которую ей кто-то вчера оторвал наполовину.

Я повторил ей свой вопрос.

— Как не помнить! — Феврония сразу подтянула оба платка. — Эту ставню мне тогда в первый раз и своротили. С тех пор, как ни чинят, а от любого чиха отрывается… Еремей тогда подводу подогнал, а с ним Ефимка Ковш был, они вдвоём кули таскали. Ефимка сани задом сдавал да прямо в ставню и въехал. Я на него так кричала! А Еремей мне потом за ставню три деньги отдал. Сам, без спросу.

— А где этого Ефима искать? — поинтересовался я.

— На Щитной он живёт, у колодца с журавлём, — Феврония махнула рукой куда-то за ряды. — Только по праздникам он пьёт. Ты к нему с утра иди, пока он ещё человек.

Ефим Ковш мог знать, сколько соли тогда увезли и кому её сдали. А мог не помнить вообще ничего. Согласится ли он со мной разговаривать, я тоже не знал. Феврония дала мне след, а не готового свидетеля.

Да и пользы от него, даже самого разговорчивого, выходило немного. Ну подтвердит он двадцать пудов. Окулов их и сам не отрицал, он твердил, что в бумагу сведены прежние счёты.

Но даже такой свидетель лучше, чем ничего. И отметать его сразу я не стал.

Как и идти на Щитную прямо сейчас.

Фома уже увязал кули и стоял у саней. Лукьян ждал соль до темноты, а искать возчика, который по праздникам пьёт, можно было хоть до ночи. К Ефиму я решил пойти утром. Только сначала соль, а расспросы потом.

Обратно мы поехали другим рядом, так выходило короче. Лавка Окулова стояла на углу, и дверь у неё была открыта.

Сам Елизар вышел на крыльцо, едва заслышав полозья. Низкое солнце било ему прямо в глаза, и он щурился, разглядывая сани. На кулях его взгляд задержался надолго, а потом остановился на Фоме.

— Фома? — удивился Окулов. — Ты, выходит, теперь у Демьяна в возчиках?

Фома крепче взялся за вожжи.

— А лавку вашу, гляжу, так и не опечатали, — Окулов повернулся ко мне. — Странное дело. Кругом всё под печатями, а у Фёдора замок целый. И ты этим пользуешься, мою соль по чужим дворам развозишь.

— Свою, — поправил я.

— Это ещё как посмотреть, — Окулов спустился на ступеньку ниже. — Я тебе по-доброму советую, рассчитайся, пока не поздно. Потом, может, и некому будет платить.

— Твои двадцать пудов готовы, — ответил я. — Забирай.

Окулов недобро усмехнулся и так и стоял на крыльце, пока сани не свернули за угол.

Что он задумал, я не знал. Ясно было одно: случая навредить мне Окулов не упустит. С остальной солью надо было торопиться.

Глава 6

До Лукьяна мы доехали молча. Фома правил, глядя прямо перед собой, а я шёл рядом с санями и думал, что Окулов теперь знает и сани, и возчика. Имени покупателя я ему, к счастью, не назвал.

В теории я, конечно, всё ещё в своём праве. Лавка ведь не опечатана. Но Фёдор под замком, а от опричников можно ждать любого произвола. И предъявить мне за эту торговлю им будет проще простого. А вместе с этим и оставить без товара, и без денег.

Впрочем, постоянно беспокоиться об этом смысла нет. Одно я знал точно. Нужно сделать как можно больше, и чем больше я успею, тем выше шансы пережить погромы.

Лукьян встретил нас у ворот амбара. Безмен у него висел на крюке под навесом. Кули мы с Фомой поднимали вдвоём и по очереди цепляли к нему.

Одну пустую рогожу Лукьян взвесил отдельно и вычел её вес из каждого куля, чтобы платить только за соль. Вышло шесть пудов, без недовеса. Лукьян отсчитал тридцать новгородок, пересчитал их ещё раз и только тогда отдал.

У крыльца стояла Варвара с отрезом сукна под мышкой. Заметив меня, она чуть приподняла свёрток.

— Отстояла? — спросил я.

— Поделили, — ответила она. — По справедливости.

— Сама делила?

Варвара рассмеялась. Я усмехнулся в ответ и пошёл к саням.

Два куля я продал, это само по себе тоже неплохо. Но место для остальной соли пока так и не нашёл. Правда, день ещё не закончился.

От Лукьяна мы поехали к Агафье за детьми.

Сначала я решил, что погрузим всё разом. Посадим детей с узелками, а по дороге завезём муку Пелагее и Фоме. Так будет одна поездка вместо двух, и решение казалось мне вполне логичным.

— Не пойдёт, — Фома обошёл сани и потрогал рукой полоз. — Нутная в другую сторону от вашей улицы. Пока мы с мукой по дворам кружить будем, малые замёрзнут. Да и Воронко устанет быстрее. Сначала везём детей с узелками и оба мешка для Устиньи, налегке. А муку развезём потом, вторым заходом, по пути к дому.

Я спорить не стал. Экспертом в конных перевозках я пока не был, так что положился на Фому.

Агафью тоже пришлось останавливать. Мешков в сенях за это время стало больше. Она вынесла перину, две подушки, сундучок с праздничной одеждой и кадушку солёных грибов, а теперь стояла над узлом с детскими рубахами и в третий раз перевязывала на нём концы.

— Перину Устинья, может, и свою даст, — заметил я. — А остальное Фома завтра довезёт. Да ты и сама к ним тогда сходишь, посмотришь, как они там устроились.

Агафья вздохнула, но доводу, кажется, вняла и перестала перевязывать узел. Потом открыла сундучок, достала вышитый платок и сунула его Луше за пазуху. Сам сундук, к счастью, так и остался в сенях, рядом с грибами.

Мишка ехать без деревянного меча отказался наотрез, и тот поехал вместе с ним.

Детей Фома усаживал сам. Он устроил их спереди, спиной к ветру, закутал в овчину и подоткнул края, а под ноги им уложил узлы. Луша держала брата за руку и молчала, а Мишка махал мечом и требовал ехать быстрее.

До Нутной мы ехали недолго. Я шёл рядом с санями и придерживал мешок, чтобы он не сползал на детей.

У ворот Устиньи под навесом уже лежала свежая поленница. Стёпка своё дело сделал.

Встретила нас маленькая сухонькая старушка с очень цепкими руками. Мишку она сняла с саней раньше, чем я успел что-нибудь сказать.

— Двоих возьму, как с Агафьей уговаривались, — сказала она, крепко держа его вместе с мечом. — И мешок приму. А второй мешок чей?

— Мой, — ответил я. — У меня две сестры, Ульяна и Настасья. Хочу попросить, чтобы ты и их брала днём, пока мы с Дарьей по делам ходим.

— Ещё двоих? — Устинья отпустила Мишку. — У меня не постоялый двор, а дом при церкви. Мне с утра просфоры печь, а четверых одной не углядеть. Они ж то в печь полезут, то за ворота.

Она ещё не знала, что мы, может, и сестёр Фомы к ней пристроим, если у его матери тоже дела появятся. Но у нас был аргумент.

— Одна ты и не будешь, — сказал я. — Днём с ними посидит Пелагея, жена Терентия, за плату от нас. Хлеб для моих вот он, целый мешок. Дрова на всех ты уже видела. А ночевать мои будут дома.

Устинья подумала, глядя на мой мешок.

— Надолго ли? — спросила она.

— Пока в городе не утихнет, — ответил я. — Не понравится, скажешь, и я в тот же день своих заберу.

— С утра до вечерни, — решила Устинья. — И чтоб кто-то из ваших к рассвету уже здесь был, а не к обеду. А коли у вас беда случится, веди и ночью, не выгоню. Завтра покажешь мне своих.

Оба мешка мы с Фомой занесли в сени. Устинья развязала оба, заглянула внутрь и только после этого увела детей в избу.

Обратно Воронко шёл бодрее, и к дому Онуфрия мы вернулись быстро.

Пока Фома отсыпал из мешка Агафьи свою половину и мешочек для Пелагеи, мы с Агафьей и Пелагеей прикинули прямо в сенях, что делать дальше.

Аксинья обещала вернуться от родни с утра, и откладывать разговор с ней никому не хотелось.

Поэтому к рассвету к Устинье пешком придёт Агафья и посидит с детьми, а Пелагея со Стёпкой сразу пойдут к Аксинье-калачнице и узнают, что за ворота и какой там сторож.

Спрашивать будут про всех наших. Как вернутся, Пелагея сменит Агафью, а со следующего дня станет приходить к рассвету сама, как и уговаривались.

Обе женщины согласились сразу, а Агафье даже понравилось, что первое утро она проведёт со своими детьми.

Пелагея засобиралась домой первой: свекровь, поди, уже заждалась. Свой мешочек она попросила завезти, как поедем мимо.

Плату за каждую поездку мы обговорили отдельно. На случай, если у рядов будут стоять царские люди, уговор оставался прежний: разворачиваемся и уезжаем, ничего не грузим.

В целом, всё складывалось вполне неплохо. И от нашей небольшой кооперации я уже получил первые важные результаты и новые полезные связи.

Общие слова о взаимопомощи превратились в несколько дел, и за каждое кто-то отвечал.

Но оставалось и то, чего я не успел. Остаток соли всё ещё был в лавке, а расследование по спору с Окуловым пока с места почти не сдвинулось.

Фома тем временем закончил грузить. Мешочек муки для Пелагеи он положил отдельно, на край саней, а свою половину и мешок овса подвинул вглубь и похлопал ладонью, проверяя, крепко ли завязан.

— Овёс у себя под навесом держать буду, — сказал он мне. — И зарубки стану резать, сколько куда ушло. Ты не думай, я не хуже вашей Дарьи считаю.

— Тогда с тебя и спрос, — согласился я. — Мне так даже проще.

По дороге домой я попросил Фому свернуть к Сидору-рыбнику, которому вчера продал десять пудов. Он жил у самой реки, и рыбой от его двора пахло ещё с улицы.

Сидор вышел к воротам в кожаном фартуке поверх тулупа.

— За рыбой? — спросил он. — Так праздник, я нынче не торгую.

— Не за рыбой, — ответил я. — Место мне нужно, сухое, под крышей. Шестнадцать кулей соли, сорок восемь пудов, поставить на время.

Сидор молча повёл меня в клеть. В дальнем углу было пусто и сухо, пол лежал на высоких подкладках, и снег в щели не задувало.

— Сюда вполне встанет, — задумчиво прикинул он. — А мне с того что?

— Плату за хранение возьмёшь солью, — ответил я. — Из сорока восьми пудов два твои, остальное держим до Масленицы, а там посмотрим.

Сидор прикинул что-то на пальцах и промолчал.

— И тебе удобство, — добавил я. — Понадобится ещё больше соли, сговоримся о цене, заплатишь и возьмёшь из своей же клети. Ни сани запрягать, ни за товаром ехать.

Сидор потёр бороду и снова оглядел свободный угол.

— Это удобно, — признал он. — Ещё бы ты серебро у меня оставил. Тогда я бы с тобой сразу и рассчитывался.

— Моим же серебром за мою соль? — уточнил я. — А ловко это ты придумал!

— Так ты сам начал, — усмехнулся рыбник. — Я только прикидываю, нельзя ли ещё удобнее.

— Серебро своё принесёшь, — сказал я. — А на дороге сэкономишь.

Потом Сидор вдруг перестал улыбаться.

— Соль-то из лавки Фёдора? — спросил он. — А где нынче Фёдор, весь город знает. Придут царские люди, спросят, чья соль, и заберут. Я тебе место дам, а за чужое добро отвечать не стану. Отберут, так с меня не спрашивай.

— Договорились, — согласился я. — Всё в одном месте держать ещё опаснее. Разложу по разным углам, глядишь, хоть что-то уцелеет.

Полной безопасности это не давало. Но если соль лежит в нескольких местах, потерять её разом уже труднее.

Сидор отодвинул ногой пустую корзину.

— Ладно, привози с утра. Здесь поставим. Только сколько приму, сразу сочтём. И сколько мне за хранение причитается, тоже запишем.

— И покупки твои считаем отдельно от платы за хранение, — предупредил я. — А цену каждой покупки уговариваем заранее, пока ты ещё ничего не взял. Чтобы одно с другим не путалось.

— Бирки заведём, — согласился Сидор. — Одну на хранение, другую на покупки.

Солнце к тому времени висело над самыми крышами за рекой. Света оставалось немного, но после встречи с Окуловым откладывать соль до утра мне совсем не хотелось.

— Сегодня и привезём, — решил я.

— Сегодня? — Фома глянул на небо. — Восемь кулей Воронко свезёт. А за остальными мы засветло уже не обернёмся, да и сам он за день набегался.

Под навесом у Сидора стояли сани. На них он вчера приезжал с сыном за солью.

— А твоя подвода, Сидор? — спросил я. — Две подводы за один раз всё и увезут. Сыну за дорогу заплачу отдельно.

Сидор подумал и обернулся к избе.

— Тишка! — крикнул он. — Запрягай, соль возить поедешь.

Из сеней выглянул парнишка лет пятнадцати, выслушал и пошёл за упряжью.

— Две новгородки ему за дорогу, — сказал Сидор.

— Идёт, — согласился я.

Муку и овёс Фома снял с саней и оставил у Сидора под навесом, чтобы ехать налегке.

К Торгу мы подъехали на двух подводах. Грузили втроём, быстро и почти молча. Ряды к тому времени совсем опустели, и смотреть на нас было некому.

У Сидора кули сложили в сухом углу клети. Он пересчитал их дважды и нарезал на бирке шестнадцать зарубок, по одной на куль, а сбоку ещё две мелких, свои два пуда за хранение. Потом расколол её вдоль, одну половинку оставил себе, а другую отдал мне. Вторую бирку, для будущих покупок, он пока отложил чистой.

Тишке я отдал две новгородки. Фома погрузил обратно муку и овёс, и мы тронулись.

Ещё одна часть товара была устроена. Правда, далеко не весь. В лавке оставалось шестьдесят восемь пудов: двадцать для Окулова и ещё сорок восемь, для которых тоже придётся искать покупателя или другое место.

Но всё же ситуация с товаром за эти два дня стала значительно лучше.

У ворот Пелагеи Фома снял мешочек с мукой и донёс до крыльца.

Там же я со всеми и рассчитался. И с Фомой за поездки, и с Пелагеей за первые два дня присмотра за сёстрами у Устиньи.

Заодно договорились и на завтра. Для начала, Фома с утра везёт к Устинье вещи Агафьи, и за это платит она. А дальше посмотрим по ситуации.

Фома убрал деньги за пазуху, кивнул мне на прощание и повернул Воронка к реке.

Дома Дарья сидела у стола над раскрытой книгой и, когда я вошёл, сразу закрыла её, заложив страницу пальцем.

— Ну что? — она подалась вперёд. — Фома согласился?

— На одно дело, — ответил я, снимая шапку. — А успели мы за вечер даже больше.

Пересказывать весь день я не стал. Дарье нужно было знать главное: куда завтра вести младших и что будет с солью. Остальное могло подождать.

— Устинью я знаю, — сказала Дарья. — Мы у неё просфоры берём. Строгая она, но детей не обидит.

Я пересказал ей главное. С утра до вечерни девочки у Устиньи, при них Пелагея, хлеб наш уже там. А сорок восемь пудов соли уже стоят у Сидора-рыбника.

— Дрова наши тоже привезли, — сообщила Дарья. — Стёпка привёл мужика с возом, я сама поленья пересчитала. Всё сошлось.

— Выходит, завтра я свободна? — вдруг дошло до Дарьи, и она даже растерялась.

— От девочек свободна, — подтвердил я. — А от дела нет. Утром отведёшь младших к Устинье и возвращайся домой. Сядешь за записи отца и разберёшь, кто кому должен и какие поставки уже оплачены. Особенно всё, что касается Окулова. Сколько соли осталось в лавке, я сегодня сам пересчитал, сейчас тебе скажу. А с утра схожу на Щитную, к Ефиму.

Дарья кивнула так серьёзно, что я едва не улыбнулся.

Потом она достала черновой лист бумаги, придвинула чернильницу и стала записывать, кому мы что обещали и сколько я потратил и выручил.

Я смотрел, как она водит пером, и вдруг понял, что одна буква мне знакома. Потом будто бы вспомнилась вторая.

— Покажи, что написала, — попросил я. — Похоже, после удара память возвращается.

Дарья тут же развернула ко мне лист и подвинула лучину поближе. Писала она быстро, с хвостиками и завитками. Буквы стояли вплотную друг к другу, без всяких пробелов, и сначала сливались у меня в одну длинную строку.

Первое слово я всё-таки узнал раньше, чем Дарья успела подсказать.

— Фома, — прочитал я.

— Фома! — Дарья даже в ладоши хлопнула, но тут же оглянулась на печь, где шептались девочки. — Вспоминаешь, Демьян!

Со следующим словом дело пошло хуже. Половину букв я угадал, а над ним стояла волнистая чёрточка, и букв в нём явно не хватало.

— Это титло, — объяснила Дарья. — Когда слово и так понятно, его пишут коротко. Тут «новгородки».

— Хитро, — признал я. — А если непонятно?

— Тогда спрашивают того, кто писал, — серьёзно ответила Дарья.

На третьей строке я окончательно запутался в двух похожих буквах и сдался. Дарья смеяться не стала. Она обмакнула перо и прямо под строкой крупно вывела одно слово.

— Соль, — сказала она. — Смотри по буквам.

Последнюю букву я принял за ту, на которой только что споткнулся. Дарья нарисовала их рядом.

— Это ер, а это ерь, — объяснила она. — Видишь, у ера сверху загнутый хвостик? А у ери палочка прямая. В «соли» ерь.

Потом она подсунула мне другую запись, утреннюю, про дрова. Прочитать её целиком я не смог, но несколько знакомых букв нашёл сам, в том числе ерь с ером, которые оказались вполне обычными мягким и твёрдым знаком.

Да и, надо сказать, большинство из них, хоть и писались своеобразно и назывались совсем иначе, но всё-таки походили на современный алфавит.

Основную сложность вызывали те, которые в моём времени уже не использовались. И цифры. Вот с ними всё было совсем иначе, так как они тоже записывались буквами, а не привычными мне арабскими цифрами. В общем, придётся привыкать.

Но Дарья от каждого моего успеха сияла и тут же принималась искать, что бы мне показать ещё.

Полностью правильно читать я за этот вечер, конечно, не научился. Но большинство букв хотя бы перестали быть для меня загадкой. А Дарье, похоже, очень нравилось меня учить.

Главная тревога сестёр, правда, никуда не делась. Где отец с матерью, я по-прежнему не знал. Лавку в любое время могли опечатать, а Окулов с его бумагой всё так же считал нас должниками.

Зато впервые за эти два дня у девочек было относительно надёжное место, где можно спрятаться и пересидеть смуту, а у Дарьи освободились руки. Часть завтрашней работы лежала не на мне одном, а в споре о долге я мог сделать следующий шаг.

* * *

— Щедро тебе Демьян платит?

Елизар Окулов спросил это негромко, от калитки, и с удовольствием увидел, как Фома, сын Еремея, вздрогнул и едва не выронил мешок. Запереть её парень ещё не успел.

Под навесом горел фонарь. При его свете Елизар без труда разглядел и мешок с овсом, и полмешка муки на санях, и чёрного мерина, который тянулся мордой к овсу. Ещё на прошлой неделе, по слухам, у Еремея в кормушке было пусто. Выходило, что купеческий сын заплатил возчику очень неплохо.

Днём Елизар своими глазами видел, как этот парень вёз с Торга два куля из лавки Фёдора. Так что гадать, за что ему заплатили, не приходилось.

Фома опустил мешок на снег и выпрямился.

— Тебе-то что за дело, Елизар? — хмуро спросил он.

— Да так, мимо шёл, — Елизар шагнул во двор, не дожидаясь приглашения. — Гляжу, овёс у тебя появился, мука. Хорошо, видать, вчера заработал.

Фома не ответил. Он повернулся к Воронку и принялся поправлять на нём попону.

Огрызаться парень не стал, и Елизару это понравилось. Раз молчит, значит, ещё думает.

— Демьян-то вчера пять рублей серебром с Торга унёс, — задумчиво продолжил Елизар. — Весь ряд видел, как ему Мелентий отсчитывал. А тебе сколько перепало? Десяток новгородок? Серебро у него осталось, а соль на своих санях вёз ты. И спрашивать, коли что, станут с возчика.

Рука Фомы на попоне замерла. Елизар заметил это и заговорил тише.

— Мать у тебя одна, — сказал он. — Сёстры малые, отца увели. Один Воронко и остался. А ну как заберут коня вместе с хозяином? Кто их тогда кормить станет?

Фома обернулся. В свете фонаря Елизар увидел, что парень побледнел.

— Завтра я пойду к царским людям у Великого моста, — неторопливо объяснил Елизар. — Расскажу, как сын опального Фёдора соль из лавки отца распродаёт и по дворам развозит. Меня спросят, кто возил. И что я им скажу, Фома?

— Скажешь, что я, — глухо ответил Фома.

— Можно и так, — Елизар стянул одну рукавицу и сунул её за пояс. — А можно и по-другому. Ты при свидетеле подтвердишь, куда отвёз соль из лавки Фёдора и сколько её было. А я объясню, что ты простой возчик, нанялся за плату и про дела Демьяна знать не знал. Мне поверят. Я на Торгу человек известный.

Поверят ли ему опричники на самом деле, он понятия не имел. Царские люди нынче никому ничего не обещали, и ему тоже. Только парню об этом думать было вовсе не обязательно.

Про Еремея он нарочно промолчал. Пообещай он вызволить отца, парень сразу почуял бы обман. А так всё выглядело честно: возчик спасает мать с сёстрами и коня, только и всего.

Фома долго молчал. Потом взял полмешка муки и отнёс в сени. Вернувшись, он встал так, что между ним и Елизаром оказались сани.

Осторожничает, отметил про себя Елизар. Значит, прикидывает, во что ему это обойдётся. Такие разговоры он любил больше всего.

— А кто из царских людей твоё слово подтвердит? — спросил наконец Фома. — И что мне сказать придётся? Слово в слово.

Елизар улыбнулся в аккуратно подстриженную бороду. Если человек спрашивает про условия, он уже торгуется.

Он надел рукавицу обратно и шагнул ближе.

Глава 7

Фома постучал в калитку, когда младшие уже лежали на печи, а Дарья домывала горшок из-под каши.

Та замерла с мокрой тряпкой в руке. Я накинул зипун, вытащил из-под лавки топор и вышел во двор.

— Кого там носит на ночь глядя? — спросил я у калитки, не трогая засова.

— Фома это, — вполголоса отозвались с улицы. — Отворяй, Демьян. Разговор есть, да такой, что на улице его не ведут.

Засов я отодвинул. Фома шагнул во двор и тут же сам задвинул его обратно. Шапка у него была надвинута на самые брови, а на усах белел иней.

В избе он раздеваться не стал. Стянул шапку, покосился на печь и сел на краешек лавки у двери.

Настя спала, раскинув руки поверх овчины. Ульяна, наоборот, сразу перевернулась на другой бок, лицом к нам. Лучина на столе почти догорела, и Дарья, не выпуская тряпки, зажгла от неё новую.

— Окулов у меня был, — Фома положил шапку на колено. — После вечерни пришёл, я как раз Воронка распрягал. Один, без своих людей.

— И чего ему понадобилось? — я сел напротив, чтобы Фоме не пришлось повышать голос.

— Завтра, говорит, пойдёт к царским людям, — Фома наклонился ко мне поближе. — Скажет им, что сын Фёдора добро отца распродаёт и по чужим дворам развозит. А мне велел подтвердить, куда я возил и сколько. Ты, говорит, человек наёмный, тебе сказали, ты и повёз. Спросу с тебя никакого, а я за тебя слово замолвлю.

— И перед кем же он за тебя заступится? — поинтересовался я.

— Вот и я его о том спросил, — невесело хмыкнул Фома. — Назови, говорю, человека, Елизар. А он улыбается и знай твердит одно: есть люди, не твоя забота.

Дарья у печи совсем перестала тереть горшок. Тряпку она так и держала над ним, и с тряпки капало на пол.

— А потом он про Воронка заговорил, — продолжил Фома. — Коней, говорит, у пособников забирают первыми. Без коня вам с матерью до весны не дотянуть. А под конец поинтересовался, сколько лет моим сёстрам. Ласково так спросил, по-соседски.

Он замолчал и стал отряхивать сухую шапку.

Фому я знал всего два дня, но кое-что о нём уже понял. Он считал каждую новгородку, берёг коня и не тратил слов попусту. Купить такого человека обещаниями трудно. А вот запугать его, угрожая тем, кого он кормит, Окулов почти сумел.

Защиту Елизар предлагал занятную. Сначала пригрозить человеку конём и сёстрами, а потом пообещать уберечь его от собственных угроз. В прошлой жизни я встречал таких благодетелей и в налоговой, и среди поставщиков. Разница была в одном: там они хотя бы не интересовались возрастом чужих детей.

— И что ты ему ответил? — спросил я.

— Сказал, до утра подумаю, — Фома дёрнул плечом. — Пускай считает, что я ещё не решил. Хоть немного времени выгадаю.

Для человека, который всё ещё думает, он добрался до моего двора на удивление скоро.

И Фома, словно читая мои мысли, тут же добавил:

— Мы с тобой, Демьян, друзьями никогда не были. Но ты, как я теперь вижу, человек честный. И не только о своей выгоде думаешь, но и о том, чтобы всё по справедливости было, договаривался со всеми так, чтобы никто в накладе не остался. А Елизар что? — Фома не стал договаривать, а просто махнул рукой, явно показывая, что мнения об Окулове он невысокого.

Рисковал он сейчас не меньше моего, и я его поблагодарил. А потом уточнил:

— Что он про нас знает, по-твоему? Тут каждая мелочь важна, Фома.

— Видел, как мы днём кули везли, — Фома загнул палец. — Два куля у меня на санях лежали, а ехали мы мимо его лавки. А про пять рублей от Мелентия весь Торг судачит, тут и глядеть ничего не надо.

— А про вечер он что-нибудь знает? — я невольно перешёл на шёпот.

— Про вечер он не спрашивал, а я не рассказывал, — Фома криво усмехнулся. — С Окуловым язык трепать себе дороже.

Судя по тому, о чём Окулов его расспрашивал, про вечерний вывоз к Сидору он пока не прознал. По крайней мере, хотелось на это надеяться.

Зато серебро Мелентия он наверняка распишет опричнику во всех подробностях.

К Ефиму Ковшу я собирался идти утром. Пьющего возчика, как известно, лучше ловить, пока он трезвый. Только к утру Окулов мог уже стоять у моих ворот вместе с опричником, и толку от трезвого Ефима тогда было бы немного.

Может, и сейчас ничего не выйдет, конечно. Но лучше уж проверить, чем упустить возможный шанс.

Значит, брать его придётся тёплым.

— Ты же Ефима Ковша знаешь? — повернулся я к Фоме. — Со Щитной, у колодца с журавлём.

— Как не знать, — Фома удивлённо поднял брови. — Он с отцом не раз соль возил, когда отцу одному было не управиться. А тебе он на что?

— Осенью Ефим с твоим отцом отвозили Окулову двадцать пудов, — объяснил я. — Он тогда в лавке кули таскал. Вдруг что-нибудь видел или слышал.

— Так ты завтра к нему пойдёшь? — догадался Фома.

— Сейчас, — я поднялся с лавки. — И лучше бы вместе с тобой. Меня Ефим, может, и на порог не пустит, а сына Еремея ещё как. Твой отец ведь за него Февронии заплатил, когда Ефим санями ей ставню своротил.

Фома помолчал.

— Отец мне про ту ставню рассказывал, — вспомнил он. — Ефимка ему эти три деньги так и не вернул. Всё обещал отдать после Масленицы, только не уточнил, после которой.

Он потёр лицо обеими ладонями. Под глазами у Фомы темнели круги, а с утра ему предстояли новые поездки.

— Я с рассвета на ногах, — пожаловался он. — И завтра с рассвета.

— Знаю, — согласился я. — Только Окулов ждать не станет, пока ты выспишься. Если он завтра приведёт ко мне опричника, тебя спросят следом. Лучше уж мы его опередим.

Фома посидел ещё немного, глядя в пол. Потом решительно нахлобучил шапку.

— Пешком пойдём, — буркнул он. — Воронка на ночь гонять не дам, ему завтра весь день работать.

Дарья проводила нас до сеней. Спорить она не стала, только сунула мне за пазуху кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Зачем мне ночью хлеб, я так и не понял, но возвращать его не стал. Она всё-таки от всей души.

— Засов задвинь и сиди с младшими, — велел я уже на крыльце. — Стучать буду три раза, как прежде.

До Щитной оказалось рукой подать. Шли мы быстро и молча, и снег под сапогами хрустел на всю улицу.

На многих воротах темнели кресты, выведенные к празднику свечной копотью. У одного двора новый нарисовали прямо поверх прошлогоднего, и вышло что-то лохматое, с лишними концами. Хозяин, видно, решил, что два креста надёжнее одного.

Прохожих почти не попадалось. Из переулка вывернул мужик с пустыми санками, увидел нас и сразу повернул назад.

Видно, в городе, полном опричников доверие к незнакомцам в ночное время было сильно подорвано.

Фома шагал, спрятав руки в рукава. Оглядываться он, похоже, запретил себе ещё у нашей калитки.

По дороге я прикидывал, как расспрашивать Ефима. Выпившего человека нельзя торопить и нельзя подсказывать ему ответы.

Подскажешь, и он охотно согласится с чем угодно, лишь бы гости поскорее отстали и не мешали допивать.

Колодец с журавлём стоял на углу, и длинная жердь торчала над крышами. По ней мы дом Ефима и нашли. В окошке горел свет, а за дверью пели. Голосов было два, и каждый тянул что-то своё.

Фома постучал. Песня оборвалась, и за дверью долго что-то гремело и катилось по полу.

Открыл сам Ефим. Это был здоровенный мужик в одной рубахе, с лысиной во всю макушку и большими красными руками. В правой он держал деревянный ковш с ручкой в виде конской головы. Вот и ответ про прозвище.

— Фомка? — Ефим нагнулся, разглядывая гостя. — Сын Еремея? А второй кто такой?

— Это Демьян, сын Фёдора с Соляного ряда, — представил меня Фома. — Пусти нас, Ефим. Дело есть, и до утра оно не терпит.

Изба у Ефима оказалась тесной и жаркой. Половину её занимала печь, на печи сушились чьи-то портянки, а за столом сидел маленький мужичок с реденькой бородкой.

Перед ним стояли кувшин с брагой, миска квашеной капусты и початый каравай, от которого отламывали прямо руками.

Крошки сыпались на пол, где их тут же подбирала серая курица, которую, видимо, занесли в избу от мороза.

— Гости! — обрадовался мужичок и подвинулся на лавке. — Садитесь, мужики, у нас ещё полкувшина осталось.

— Кондрат это, тоже возчик, — Ефим тяжело опустился на лавку. — С обеда у меня сидит и всё никак не уйдёт.

Второй кувшин, пустой, лежал под ней на боку. Уходить Кондрат, судя по всему, и правда не собирался.

У двери на гвозде висела упряжь, начищенная до блеска. А сама дверь в избе давно перекосилась и закрывалась только с пинка.

Я объяснил, зачем мы пришли. Говорил я коротко и про тяжбу сказал только главное. Ефим слушал, глядя в ковш, и лицо у него становилось всё скучнее.

— Я, Демьян, соль возил, — заговорил он, когда я закончил. — Мне заплатили, я спасибо сказал. А кто кому чего должен, это ваши купеческие дела. Я в них не полезу. Голова мне нынче дороже любой соли.

— Окулов-то? — встрял Кондрат. — Знаю такого. У него зимой снегу не допросишься.

— Отца моего увели, Ефим, — тихо напомнил Фома. — Ты, поди, слыхал. А теперь Окулов и под меня копает, коня грозится отнять. Ты с отцом сколько лет на пару ездил?

Ефим засопел и уставился в ковш. Потом налил туда браги из кувшина, но пить не стал.

— Еремей мужик правильный был, — пробормотал он и тут же поправился: — Точнее, есть. Надеюсь. Правильный он.

На этом он замолчал, про долг, видимо, решил не упоминать, но его заинтересованность в нашем деле заметно выросла.

Ефим почесал лысину.

— Ну, спрашивай, Демьян. Что помню, скажу. А чего в голове не осталось, того врать не стану.

Начал я с простого и первым делом выяснил, сколько соли Окулов тогда купил.

— Сорок пудов, — Ефим загнул толстый палец. — Это я точно знаю, Фёдор при нас серебро считал. Окулов всё разом выложил, я ещё подумал, богато человек живёт.

— А сколько из них вы повезли? — продолжал я.

— Двадцать, — Ефим загнул второй палец. — К нему на двор, на Лубяницу. В амбар сложили, он сам пересчитал.

— Кто ещё был в лавке, когда грузили? — уточнил я.

— Фёдор был, Окулов, да мы с Еремеем, — Ефим наморщил лоб. — Пантелей из соседней лавки выглядывал. Он всегда в чужие дела нос суёт, сколько я его знаю.

— Почему же остальные двадцать Окулов сразу не забрал? — я придвинулся ближе. — Деньги ведь он за все сорок отдал.

— Сказал, амбар у него полный, — Ефим махнул ковшом. — Пускай, говорит, у Фёдора полежат, а по весне заберу. Еремей потом всю дорогу ворчал. Мы ж с ним на два раза рядились, а вышел один.

Кондрат при этих словах заёрзал на лавке и открыл рот, но Фома так на него глянул, что тот потянулся за капустой.

— А когда рассчитывались, ты где стоял? — спросил я. — Про оставшиеся двадцать пудов разговор не слыхал?

— Так мы с Еремеем у самого прилавка и ждали, — Ефим впервые отхлебнул из ковша. — Нам ведь тоже за подводу платить должны были, вот и не уходили. А Окулов тогда бумагу потребовал. Память, говорит, нынче у всех короткая, пусть на остаток бумага будет. Фёдор тут же на прилавке её и написал. А перед тем как отдать, вслух прочёл.

— Так и читал, при всех? — переспросил я.

— Он всегда вслух читал, — Ефим даже удивился моему вопросу. — Чтобы все, кто рядом стоит, слышали, что написано. Свидетель без ушей, говорил, не свидетель.

— И что ты тогда услышал? — я подался вперёд.

— Что Фёдор должен Окулову двадцать пудов соли и отдаст их, как только тот спросит, — Ефим помолчал, вспоминая. — Слово в слово не скажу, я в грамоте не силён. А число запомнил крепко. Двадцать. Мы ж за этими двадцатью пудами второй раз ехать собирались, вот оно в голове и засело.

На такое я даже не рассчитывал. Ефим слышал, что было написано в бумаге, когда Фёдор только поставил под ней подпись.

Свидетель из него, конечно, выходил так себе. Читать Ефим не умел, пил по праздникам, а праздники у него, судя по всему, случались часто.

Зато запомнил он не слова, а деньги, которых так и не получил. Недоплату люди помнят долго, иной раз до самой смерти.

Радоваться, впрочем, не стоило. Окулов скажет, что тогда писали одну бумагу, а позже другую. Или объявит Ефима пьяницей, и спорить с этим будет непросто.

Я и сам ещё до знакомства с ним слышал о нём то же самое. Стало быть, репутация у него вполне определённая.

Но я всё равно спросил:

— Ефим, если понадобится, повторишь это при людях, которые станут наш спор разбирать?

Ефим отодвинул ковш на середину стола, подальше от себя.

— Нет уж, Демьян, — помотал он головой. — Одно дело тут, у печки, языком почесать. А при людях скажешь, и Окулов тебя запомнит. Мужик он памятливый. Сегодня я при всех рот раскрою, а завтра у меня изба загорится, и поди докажи, кто поджёг. А у меня, кроме этой избы да лошади, ничего и нет.

Фома, который до сих пор сидел молча, подался к нему через стол.

— Отец за тебя Февронии заплатил и слова тебе не сказал, — негромко напомнил он. — И про три деньги ни разу не спросил. А теперь Окулов меня под царских людей подводит. Отец бы за тебя горой стоял, Ефим, и ты это не хуже меня помнишь.

Ефим опустил голову и разглядывал свои красные ладони.

— Это верно, — нехотя признал он. — Ладно уж. Позовёте, скажу. Только то, что своими ушами слышал, и ни словечка сверх того.

Кондрат всё это время ёрзал. Он несколько раз набирал воздуха, но каждый раз натыкался на взгляд Фомы и снова тянулся к капусте. В миске её заметно поубавилось.

— Второй раз! — наконец не выдержал Кондрат и стукнул кружкой по столу. — Вам хоть за первый заплатили! А я позавчера с утра до темноты на морозе простоял, и хоть бы полушку кто дал!

— Кондрат, мы не к тебе пришли, — раздражённо оборвал его Фома. — Дай людям договорить.

— А я что, не человек? — обиделся Кондрат. — Мне тоже обидно. Прибегает ко мне Гришка, малец Мелентия, и велит сани к амбарам на Славне подавать. Овёс, говорит, повезём, и много. Я сани подал, лошадь с утра в оглоблях держал. А овса так и не привезли.

Фома шумно втянул воздух, но я тронул его за локоть.

— Погоди, Фома, — попросил я и повернулся к Кондрату. — А почему не привезли? Кто овёс продавать обещал?

Тот, почуяв, что его теперь слушают, расправил плечи и даже пригладил бородку.

— Да кто ж его знает, — он развёл руками и чуть не смахнул кружку. — Какой-то мужик из-за Волхова. Передумал, видать, или цену задрал. Мелентий так ругался, что Гришка за амбар спрятался. А мне что? Мне за стояние никто не платит.

— А сейчас Мелентию овёс ещё нужен? — уточнил я.

— Нужен, — уверенно заявил Кондрат. — Гришка вчера опять по возчикам бегал, всех спрашивал, у кого овёс есть. Да где ж его нынче возьмёшь, все по амбарам попрятали.

— Где эти амбары на Славне стоят? — я придвинул к нему миску с остатками капусты.

— У церкви Ильи, возле самой ограды, — Кондрат с благодарностью подцепил капусту пальцами. — Там у него три амбара, сразу увидишь.

— А почём брать собирался и кому дальше повезёт, не слыхал? — продолжал допытываться я.

— Не моё это дело, — обиделся Кондрат ещё сильнее. — Велели к амбару, я и подал. Мне хоть овёс, хоть дрова, лишь бы платили.

Я слушал его и думал о Лукьяне. Только сегодня я видел у него в амбаре овёс, и далеко не один мешок. Чужим Лукьян не продавал, а мне продал.

Так деньги и зарабатываются. Есть те, кому что-то нужно, и те у кого это есть.

Сегодня я мог свести чужой овёс с чужим серебром и взять за это свою долю.

А потом на такие деньги можно будет закупать товар и самому, без посредников.

Осталось понять насколько мне нужно в это лезть прямо сейчас. Возможность может быть неплохая, если договориться как надо, но время не резиновое, а дела сейчас есть и посрочнее.

Ефим к этому моменту задремал, привалившись к стене. Кондрат допил брагу прямо из кувшина и затянул песню, на этот раз в одиночку.

Обратно мы шли той же дорогой. Фома долго молчал, а у нашего проулка вдруг остановился.

— Я одного не пойму, — заговорил он. — Мы к Ефиму по делу шли. Чего ты этого Кондрата так слушал? Он же только и делал, что ныл спьяну.

— Сейчас, Фома, такое время, — ответил я, — что и пьяницу можно внимательно послушать, если он о чем-то конкретном толкует. Может и заработать на этом выйдет.

Фома хмыкнул.

— Не знаю, что с этого может выйти. Но коли выйдет, ты мне скажи, может тоже научусь чему-то у вас, торговцев-то.

Потом он покачал головой и пошёл к себе.

Ночью к Лукьяну я, конечно, не собирался. Человек, которого будят после полуночи, вряд ли встретит гостя чем-нибудь, кроме ухвата.

Так что я просто вернулся домой и провалился в сон.

Утром Дарья увела младших к Устинье, едва рассвело.

Настя тащила за собой лошадку на верёвочке, которую вечером привязала Ульяна. Теперь игрушка ехала по снегу на боку, оставляя за собой неглубокую бороздку.

Я тем временем натаскал воды и наколол дров. Топор шёл легко, тело у Демьяна к такой работе было привычное. Мне даже нравилось, что хоть какое-то дело в этом январе решается без переговоров.

Вернулась Дарья скоро и с новостями. Агафья уже сидела у Устиньи и вместе с ней месила тесто. Фома с утра помогал ей с перевозками.

А Пелагея со Стёпкой уже ушли к Аксинье-калачнице за информацией.

Не теряя времени, Дарья достала из подклета книгу, развернула холст и положила её на стол поближе к окошку. Свет оттуда шёл тусклый, и она придвинула ещё и лучину.

К моей просьбе она отнеслась ответственно и уже наверное сотый раз перепроверяла расчеты и всю эту историю с долгом.

— Вот, — Дарья провела пальцем по строке. — Елизару Окулову сорок пудов. Деньги взяты, двадцать отпущено, двадцать за нами. Всё сходится с тем, что Ефим говорил.

— Посмотри, нет ли его где-нибудь ещё, — попросил я. — Раньше или позже, неважно. Мне нужно знать, были ли у них с отцом другие дела.

Дарья листала долго. Страницы шуршали под её пальцами, на одной нашлось старое пятно от воска, и она поскребла его ногтем.

— Вот ещё, — наконец сказала она. — Весной три пуда, деньги сразу. И летом, на Троицу, пять пудов, тоже сразу. А больше Окулова нигде нет. Ни двухсот пудов, ни ста, ни прежних счётов, про которые он на Торгу толковал.

Я сел рядом и подвинул книгу к себе. Смысл я всё ещё понимал плохо, но числа под волнистой чертой уже начинал узнавать.

— Покажи мне, как пишется двадцать, — сказал я. — А потом двести двадцать.

— Двадцать ты уже знаешь, — Дарья ткнула в строку. — Вот «к», а над ним титло.

Она сходила за печь и вернулась с полоской бересты и шилом.

На ней Дарья выцарапала букву «к» и провела над ней короткую волнистую черту.

— Это двадцать, — пояснила она. — А «с» под титлом будет двести.

Рядом появилась вторая буква с такой же чертой сверху.

— А если поставить их вместе? — я наклонился к бересте поближе.

Дарья выцарапала «с», сразу за ней «к» и провела над обеими одно общее титло.

— Тогда двести двадцать, — объяснила она. — Сначала пишут сотни, потом десятки.

Она подумала, снова выцарапала одинокое «к» с чертой, а потом приставила перед ним «с». Шило замерло у неё в пальцах.

— Выходит, хватит одной буквы, — медленно проговорила Дарья, догадавшись, к чему я веду. — Приставь её спереди, и двадцать пудов станут двести двадцать.

— Вот и я о том же, — подтвердил я. — Не надо писать новую бумагу и подделывать подпись отца. Берёшь бумагу, которую отец сам написал и подписал, и втискиваешь одну букву перед числом. Всё остальное остаётся как было.

Дарья вдруг хлопнула себя ладонью по лбу. Шило выскользнуло у неё из пальцев и укатилось под лавку.

— Ой, вот ты умный, Демьянушка! — Дарья даже рассмеялась. — А я-то всё думала, отчего там так странно написано!

Она вскочила с лавки и тут же села обратно.

— Подпись батюшки, и письмо почти всё его, я ж тебе говорила, — заторопилась Дарья. — А число стоит тесно, буквы друг к дружке жмутся. Батюшка числа всегда широко пишет, чтобы никто не спутал. А тут места не хватило! Потому что сначала там одно «к» стояло, а «с» уже потом в щёлку пропихнули.

Она перевела дух и добавила уже не так уверенно:

— И титло там вроде короткое было. Над одной буквой, а не над двумя. Или мне теперь так кажется, раз я знаю, что искать.

Версия выходила складная. Вот только…

— Погоди радоваться, — остановил я Дарью. — Бумагу мы в руках ещё не держали. Буквы с другими записями отца не сравнивали. У нас есть только то, что ты успела разглядеть на Торгу, пока Окулов листом махал.

— Так ведь сходится всё! — горячо возразила Дарья.

— Сходится, — согласился я. — Остаток долга настоящий, он в книге. Ефим слышал, что в бумаге было двадцать. И эту бумагу Окулов из рук не выпускает, хотя честному человеку прятать её незачем. Но доказательством это пока не назвать.

Дарья вздохнула и полезла под лавку за шилом.

Зато теперь я знал, что искать, когда бумага окажется на столе. Проверять надо будет тесноту букв под титлом и цвет чернил.

Чернила со временем меняются, и буква, дописанная через несколько месяцев, может отличаться от соседних. С этим я сталкивался ещё на заводе, когда один ушлый поставщик подправлял нам цифры в накладных.

Дарья завернула книгу в холст и унесла обратно в подклет. На сегодня мы с этим закончили.

А вот когда я собирался уже выдвигаться по делам, появился Игнат.

Сани с кобылой он оставил прямо у забора, а в ворота постучал кнутовищем. Под глазами у него набрякли мешки, и кобыла выглядела не бодрее хозяина.

— Вести принёс, купец, — Игнат протиснулся в калитку и сразу прикрыл её за собой. — Только сначала мне скажи, ты проблему решил? — он кивнул в сторону амбара.

— Решил, — коротко ответил я.

Подробности, видно, Игната не сильно интересовали. И он снова перешёл к делу:

— Свежие вести и вовремя, как ты любишь. Так что про плату не забудь.

— Сначала рассказ, — напомнил я. — А цена у них, как мы и уговаривались, зависит от того, что ты знаешь.

Спорить Игнат не стал. Видно, уже понял, что договоренности я соблюдаю. Так что просто начал рассказывать:

— Окулов твой вчера к Нечаю ходил, — Игнат оглянулся на улицу и заговорил тише. — Десятник это наш, у головы под рукой. Затемно уже пришёл, к самому обозу. Наплёл ему, что сын Фёдора добро отца распродаёт, пока лавку не опечатали. И про Мелентия не забыл. Пять рублей, говорит, Мелентий сыну Фёдора серебром отсыпал.

Фоме Окулов обещал пойти к царским людям утром. А сам отправился к обозу в тот же вечер, едва вышел со двора Еремея. Видно, решил поторопить дело и ответа Фомы дожидаться не стал.

— А сам Окулов что с этого получит? — нахмурился я.

Честно сказать, до этой минуты я надеялся, что сразу к опричникам Елизар не пойдёт, ведь тогда ему лично уже может ничего и не достаться.

Так что выгодней ему было бы запугивать нас с Фомой, чтобы стрясти с меня деньги или больше соли.

— Хитро придумал, — Игнат сплюнул в снег. — Серебро, говорит, пусть в казну идёт, а мне только своё, соль в счёт долга. Нечай, значит, у тебя серебро забирает, а Окулову соль остаётся. Только до казны это серебро не доедет. Карман у Нечая к нему поближе будет.

— А ты-то откуда всё это знаешь? — поинтересовался я.

— Так Нечай мне сам сани велел готовить, — Игнат ухмыльнулся одной щекой. — На после полудня, с двумя людьми. Мне ж его к тебе и везти, купец.

Глава 8

— А почему не с утра? — уточнил я.

— С утра голова его к Городищу погнал, сено к царскому стану свезти, — Игнат поскрёб бороду. — Как обернётся, так и поедем. К обеду, может, а может, и к вечерне. Нечай мне не докладывает.

Я отсчитал ему пять новгородок. Игнат подкинул их на ладони, но прятать не спешил.

— Маловато, — заявил он. — Я ж тебе, считай, полдня подарил.

— Полдня мне устроил голова, когда отправил Нечая за сеном, — возразил я. — А ты принёс весть, и пять за неё честная цена. Но могу добавить ещё три. На овёс твоей кобыле.

— Это ещё зачем? — насторожился Игнат.

— Чтобы она не торопилась, — пояснил я. — Проулки к нам узкие, снег рыхлый. Мало ли где сани застрянут.

Игнат крякнул и сгрёб с моей ладони ещё три новгородки.

— Кобыла у меня старая, — с серьёзным видом сообщил он. — Встаёт, где ей вздумается. Я тут, сам понимаешь, ни при чём.

Все восемь новгородок он сунул за голенище.

Игнату я по-прежнему не слишком доверял, и дружить мне с ним было не обязательно. Зато вести он приносил дельные и хорошо понимал, что ему выгодно, а что нет.

А при таком раскладе с человеком уже можно иметь дело, так как вполне понятно, что от него ожидать и на каком языке разговаривать.

— Нечай, значит, под вашим головой ходит, — проговорил я. — А сам голова кого слушает? С кем дела ведёт?

— Голова слушает государя, — фыркнул Игнат. — Ну и серебро. А дела он ведёт с теми, кто быстро соображает, делает что просят и вопросов лишних не задаёт. Знаешь, кто к нему сейчас чаще всех ходит? Мелентий твой как раз! Его сани у нас при обозе через день стоят, а сам он к голове в шатёр запросто заходит. И Гришка его от нас с поручениями бегает.

— А с чем ходит, не знаешь? — спросил я.

— Сани приходят гружёные, а уходят пустые, — Игнат развёл руками. — Я при обозе стою, мимо меня все сани едут. А что у них под рогожей, не моё дело.

Я задумался. Надо же, как закрутилось. Со сделки с Мелентием всё началось, когда у Елизара, глядя на это, жадность взыграла.

И к нему же теперь ниточки все и ведут.

А заодно понятно стало, с чего вдруг ему больше всех теперь надо. И скупает, как говорят, всё подряд.

Что ж, ночная зацепка с овсом вдруг пригодилась мне совсем для другого.

Теперь я мог прийти к Мелентию продавцом, а не просителем. Заработать на этом овсе я, разумеется, тоже не передумал.

Почему бы просто не спрятать всё, что есть, и не встретить Нечая пустым домом? Можно и так. Только Окулов уже назвал ему сумму, и с пустыми руками Нечай не уедет.

Возьмёт, что найдёт, а не найдёт, так прихватит меня самого для разговора. А Окулов на следующий день придумает что-нибудь новое.

Такие беды надо гасить там, где Нечаю отдают приказы.

— Только меня не выдавай, — Игнат уже взялся за калитку. — Ни Мелентию, ни голове, никому.

— Не выдам, — пообещал я. — Ты мне ещё пригодишься, причём живым и при санях.

Игнат что-то буркнул и ушёл. Через минуту за забором зашуршали полозья.

Дарья стояла на крыльце, закутавшись в платок.

— Этот Нечай к нам за серебром приедет? — тихо спросила она.

— Если ничего не сделать, приедет, — признал я. — Поэтому я сейчас к Лукьяну, а оттуда к Мелентию. А ты бери книгу и ступай к Устинье, к младшим. Дом запри. До моего возвращения сюда не ходи.

— А если ты не успеешь? — Дарья вцепилась в край платка.

— Тогда Нечай найдёт запертый дом, — ответил я. — Замок он, может, и собьёт. Только это мы как-нибудь переживём. А тобой рисковать я не буду.

* * *

Мимо Торга я на этот раз не пошёл, хотя через него к Рогатице было ближе. Проходить сегодня мимо лавки Окулова мне не хотелось.

Двор у Лукьяна был широкий, с двумя амбарами и конюшней под одной крышей. Оттуда выглядывала гнедая морда и что-то сосредоточенно жевала.

Сам Лукьян с Васькой меняли на санях треснувшую оглоблю. Сын держал новую на весу, а отец вбивал клин и пыхтел в бороду.

— Опять ты, — Лукьян опустил молоток. — С солью пришёл или за мукой?

— За овсом, — сообщил я. — Только не для себя. Есть покупатель с серебром, и взять хочет много.

Скрывать от Лукьяна, что я буду лишь посредником, я не стал. В моменте это могло бы избавить меня от лишних вопросов, но шила в мешке не утаишь.

Всё равно станет известно, что овес я для перепродажи брал, и потом договариваться с людьми станет сложнее.

Лукьян положил молоток на сани. Васька тоже было опустил оглоблю, но отец махнул ему рукой, чтобы держал.

— Много нынче никто не продаёт, — Лукьян покачал головой. — Овёс что ни день, то дороже. Зима ещё и до середины не дошла, а у меня сыновья, кони, да и родня к Масленице нагрянет, если доживём. К весне я за тот же мешок вдвое возьму. С чего бы мне его сейчас отдавать?

Такого ответа я и ожидал. На месте Лукьяна я бы и сам наверняка хотел придержать зерно до весны.

— Твоя правда, — согласился я. — Весь запас продавать незачем. Оставь себе, сколько нужно на семью и коней, да ещё про запас, чтобы весной было чем торговать. Продай только лишнее, а сколько его, решай сам. За эту часть ты получишь серебро сегодня, и цена нынче хорошая. Остальное пускай дорожает у тебя в сусеке.

— Серебро, — проворчал Лукьян и сдвинул шапку на затылок. — Серебро коню в ясли не насыплешь.

— Зато его легче уберечь, — спокойно заметил я. — Я вот соль у себя копить не стал. Часть продал, хоть и дешевле, чем брал отец. Большой запас и не спрячешь, и быстро не увезёшь, если вдруг понадобится. А серебро можно разделить и разложить по разным местам.

Лукьян задумался. Он не хуже меня знал, что сейчас любой может оказаться под ударом. Не сегодня, так завтра. Он повернулся к своему амбару и долго разглядывал тяжёлый замок на двери.

Васька, про которого все забыли, тихонько опустил оглоблю в снег.

— А покупатель кто? — спросил Лукьян, не оборачиваясь.

— Мелентий, — ответил я. — Вы с ним, поди, не первый год знакомы.

— Кто ж его не знает, — хмыкнул Лукьян. — Правда, лично с ним дел я ещё не вёл. Разное про него судачат. И не пойми где от зависти поклёп наводят, а где правда.

— Серебро он отдаст тебе в руки до погрузки, — продолжил я убеждать. — Сани и грузчиков пригонит свои. Ты только заранее вынесешь к дверям мешки, сколько решишь продать. Чужим людям в твой амбар заходить не придётся. А я при расчёте и при погрузке буду стоять от начала до конца. Так что всё честно будет, без обмана.

Лукьян крякнул и направился к амбару. Я двинулся следом.

В амбаре вдоль стены стояли мешки, а в дальнем углу темнел сусек с овсом. Лукьян постоял над ним, шевеля губами.

Пока он считал, я зачерпнул из сусека горсть овса. Зерно было сухое и тихо шуршало в ладони.

Я растёр несколько зёрен пальцами и понюхал. Затхлым не пахло, плесенью тоже. Одно зерно я раскусил, и оно оказалось твёрдым. Сора почти не попадалось, разве что пара соломинок и дохлая муха, которая к сделке никакого отношения не имела.

Потом я приподнял за край один из готовых мешков у стены. Пуда три с лишним, не меньше. Пять таких на сани, и лошадь не надорвётся.

— Двадцать мешков отдам, — решил Лукьян. — Больше не проси, остальное самому нужно. По семь новгородок за мешок, и пусть забирают до вечерни. Мешки мои. Пусть вернут пустыми, а нет, так по деньге за каждый.

— Дороговато, — заметил я. — Шесть с половиной будет в самый раз.

— Семь, — отрезал Лукьян. — Не хочешь, ищи другого продавца. Только другой тебе и по десять не продаст.

Я прикинул в уме. По семь новгородок выходило сто сорок за всё. Сверху ляжет моя доля, если договоримся, и Мелентию сделка обойдётся примерно в сто шестьдесят.

Не вернёт мешки, добавится ещё десяток. Овёс он третий день искал под какой-то заказ, и вряд ли этот заказ был копеечным. Прибыток у него останется.

Лишние деньги с мешка дали бы мне немного запаса. Только Лукьян держался своей цены крепко, а времени у меня оставалось не так много. Так что спорить дальше я не стал.

— Семь так семь, — согласился я. — Только уговоримся сразу. Двадцать мешков до вечерни стоят отложенные под мою сделку и никому другому не уходят. Отпускаешь их при мне. Серебро тебе платит покупатель, из рук в руки, а со мной у него свой расчёт. Из твоих семи новгородок я ни полушки не возьму.

— Так и порешим, — Лукьян протянул мне широкую ладонь. — С чужим я бы и разговаривать не стал. А ты вроде дела вести умеешь и слово держишь. Твоя соль вчера до темноты пришла, как ты и обещал, и ни на гривенку недовеса. Да и Агафья за тебя поручилась.

Мы ударили по рукам. Ладонь у Лукьяна была шершавая и вся в муке.

Уже у дверей амбара я задержался.

— А если потом ещё что понадобится, мука или тот же овёс, — обернулся я, — можно к тебе с таким делом прийти?

Лукьян пожевал ус.

— Наперёд я тебе ничего не обещаю, — ответил он. — Время такое, что завтра у меня самого может ничего не остаться. А прийти приходи. Будет лишнее, да цена хорошая, тогда и поговорим.

Большего мне пока и не требовалось. А вот мука ещё пригодится. Была у меня разные идейки, правда, заняться ими лучше уже после погромов.

Варвара поджидала меня у ворот с пустым ведром. Колодец, насколько я знал, был в другой стороне.

— Вчера ты к нам дважды приезжал, — заявила она вместо приветствия. — Сегодня опять тут как тут. Скоро дорогу к нашим воротам с закрытыми глазами находить будешь.

— А вот ты, видно, дорогу к колодцу позабыла, — подразнил её я, а потом серьёзно добавил: — Пока у меня дела к твоему батюшке, мне хотя бы повод для встречи придумывать не приходится.

Варвара открыла рот, но так ничего и не сказала. Щёки у неё быстро порозовели, и мороз тут был ни при чём.

Она поставила ведро в снег, зачерпнула голой рукой снега с забора и слепила снежок. Повернуться боком я успел, а увернуться уже нет, и он рассыпался у меня на плече.

— Это тебе за дерзость, — объявила Варвара и нахмурилась изо всех сил. Губы её не слушались и всё равно расползались в улыбку.

— Я тебе это припомню, — пообещал я и стряхнул снег с зипуна. — Только не сегодня. Сегодня мне недосуг.

— Ступай уж, недосужий, — фыркнула Варвара и подхватила ведро.

К колодцу она так и не пошла. Пустое ведро вернулось вместе с ней обратно во двор.

У церкви Ильи на паперти сидел нищий и пересчитывал полушки в шапке.

Амбары Мелентия стояли тут же, возле самой церковной ограды. Их было три, все крепкие, с тяжёлыми дверями на кованых петлях.

У среднего амбара стояли двое саней. Возчики носили туда мешки, а сам Мелентий сидел у распахнутых дверей на перевёрнутом бочонке.

Перед ним в железной жаровне тлели угли. Мелентий грел над ними левую руку, а правой делал ножом зарубки на длинной палке, по одной на каждый мешок, который проносили мимо.

Гришка сидел у стены и грыз сухарь, причём с таким усердием, что его было слышно даже сквозь топот возчиков.

Мелентия я видел второй раз, но главное про него уже понял. Он не любил терять деньги, а ещё больше терпеть не мог, когда его держат за дурака.

— Соляной купец, — Мелентий поднял голову, но нож не отложил. — С солью пришёл или опять с тяжбой?

— С овсом, — ответил я. — Тебе ведь Гришка его третий день по всему городу ищет.

Мелентий опустил нож. Гришка перестал хрустеть.

— Двадцать мешков, сухой, — продолжил я. — Хозяин отложил их до вечерни и отпустит при мне. Серебро ему по семь новгородок за мешок, из рук в руки до погрузки. Сани твои, грузят твои люди. Мешки хозяйские, их надо вернуть или заплатить по деньге за каждый.

— Чей овёс? — сразу спросил Мелентий.

— Скажу, когда по рукам ударим, — пообещал я. — Хозяин чужим не продаёт. Тебе он продаст только при мне.

Мелентий хмыкнул и положил палку на колени.

— Сам смотрел? — спросил он. — Не прелый? Не с мусором?

— Сам из сусека брал и в руках перетирал, — заверил я. — Сухой, затхлостью не пахнет, сора почти нет. Мешки по три пуда с лишним, по пять на сани встанут. Твоим четырём саням как раз на один заход.

Мелентий пожевал губами и ненадолго замолчал. Считал он, судя по всему, быстро.

Куда пойдёт этот овёс, я догадывался. Мелентий дела с царскими людьми ведёт, а под Городищем стояло войско вместе с их конями.

— Овёс мне под хороший заказ нужен, — не стал скрывать он. — По семь возьму, мне и так будет с чего прибыток иметь. Давай по рукам, и говори, чей.

— Погоди, — остановил я его. — Прежде чем мы по рукам ударим, ты должен знать одну вещь. Вчера Окулов ходил к опричникам. Нашу с тобой сделку он им пересказал по-своему. Назвал тебя покупателем и про пять рублей не забыл. Тебя он, может, для весу приплёл, чтобы рассказ звучал убедительнее. А может, надеется, что из нашей сделки с солью ему тоже что-то перепадёт. В общем, приехать за этим серебром собираются ко мне уже сегодня.

Мелентий поднялся с бочонка. Палка с зарубками упала с его колен в снег, но он её не поднял. Лицо у него налилось краской от бороды до самой шапки.

— Я ж каждую бочку при людях смотрел, — проговорил он, не повышая голоса. — Платил только за то, что увёз. Пантелея в свидетели взял, чтобы потом никто не болтал. Я ж нарочно от вашей тяжбы в сторону отошёл. А он меня всё равно в неё затащить пытается!

Мелентий пнул пустой мешок, валявшийся у бочонка. Тот отлетел к стене, и Гришка поспешно поджал под себя ноги.

Я дал ему немного остыть и рассказал всё, что успел собрать.

В книге Окулову продано сорок пудов, двадцать отпущено, двадцать за нами, и больше никаких долгов.

Ефим слышал, как отец читал бумагу вслух, и запомнил число, потому что ждал второй поездки. А перед «к», скорее всего, позже втиснули букву «с».

— Книга у нас, Ефим свои слова при людях повторит, — закончил я. — А про букву пока только догадка. Проверить её можно по самой бумаге, когда она окажется на столе, а не у Окулова за пазухой. Врать тебе, что подлог уже доказан, я не стану.

Мелентий долго молчал и ковырял носком сапога утоптанный снег.

— Другой на твоём месте божился бы, что всё доказано, — сказал он. — А ты мне сам показываешь, где у тебя дыра.

— Дыру ты бы и сам нашёл, — спокойно ответил я. — Только тогда перестал бы мне верить.

— Чего ты от меня хочешь? — прямо спросил Мелентий.

— Опричник, который приедет ко мне за серебром, ходит под головой, — так же прямо сказал я. — Зовут его Нечай. А с головой ты дела ведёшь. Попроси его придержать своего десятника.

Мелентий поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Это кто ж тебе про голову напел? — протянул он.

— У моста людей много, и глаза у всех есть, — уклончиво отозвался я. — А сани твои у обоза не прячутся.

Мелентий шумно выдохнул, поднял из снега свою палку и опустился обратно на бочонок.

— Про голову потом, — решил он. — Ты мне лучше скажи, за своё содействие с овсом-то сколько хочешь? Или ради такого дела задаром отдашь?

— Задаром у нас только Окулов чужую соль берёт, — усмехнулся я. — Новгородку с мешка. Двадцать за всё, когда хозяин получит своё серебро и последние сани со двора уйдут.

Мелентий вдруг засмеялся, негромко и не спеша, и шуба на животе у него подрагивала.

— Над тобой опричник с мечом стоит, — выговорил он сквозь смех, — а ты со мной за новгородку с мешка торгуешься.

Мимо пронесли ещё один мешок. Мелентий, не глядя и не прекращая смеяться, сделал ножом зарубку на палке и воткнул её в снег у бочонка.

Я ждал и не торопил его.

— Ну, слушай, Демьян, — вернув себе серьёзность, медленно выговорил Мелентий. — Вот что я тебе скажу.

Глава 9

— Двадцать новгородок получишь, — Мелентий выдернул палку из снега и стряхнул с неё налипшие комья. — Хозяину по семь с мешка, тебе по одной. Только отсчитаю их, когда последний мешок со двора уедет, как ты сам и уговаривался. Знаю я вас, посредников. Серебро в руки возьмёте, а товар потом неделю ищи.

— Посредников ты, видно, знал много, — заметил я. — А овса у тебя от этого не прибавилось.

Мелентий фыркнул в бороду, но спорить не стал. Гришка у стены притих и навострил уши.

— С головой я поговорю, — продолжил Мелентий уже без улыбки. — Соль вашу я у всего ряда на глазах покупал. А Елизар меня всё одно в свой донос вписал, да ещё и серебро моё при чужих людях пересчитал. Такого я даже родне не спускаю.

Он протянул руки к жаровне и добавил, не глядя на меня:

— Да и ты мне сгодишься. Про беду сказал прежде, чем я кошель развязал. И врать, что всё доказано, не стал. Таких людей я запоминаю.

— Мне это только на руку, — ответил я.

— Только знай меру, — Мелентий наставил на меня палец. — Нечая я придержу и с Елизаром вашу соль доделить помогу. А про отца своего даже не вздумай просить. Мне туда соваться не с руки.

— Не прошу, — ответил я. — Мне бы для начала сегодняшний день пережить.

Такая прямота меня скорее успокоила. Обещать всё на свете может кто угодно, а вот назвать вслух, чего делать не станешь, решаются немногие.

К тому же, я прекрасно его понимал. То, что Мелентий вёл дела с опричниками, ещё не делало его неприкасаемым. Лишь говорило о том, что царские люди пока ещё могут и договариваться там, где им это удобно, а не только грабить.

Но это вовсе не значит, что они не могут передумать в любой момент. И Мелентий точно так же может оказаться под угрозой, как и все остальные.

— Ну, теперь выкладывай, чей овёс, — он протянул мне руку.

Я пожал его горячую от жаровни ладонь.

— Лукьяна-мучника, с Рогатицы, — назвал я.

— Лукьяна? — Мелентий даже заморгал. — Я к нему летом за мукой приценивался. Он меня дальше ворот не пустил и слушать не стал.

— Сегодня ворота для тебя откроются, — пообещал я. — Только в амбар к нему не ходи. Мешки он сам к дверям вынесет.

Тянуть Мелентий не стал. Согласие у него сразу оборачивалось распоряжениями.

— Гришка! — гаркнул он, не поворачивая головы.

Мальчишка вскочил с мешков, на ходу дожёвывая сухарь.

— Беги к голове, — велел Мелентий. — Скажешь, овёс нашёлся, двадцать мешков, к вечерне будут у обоза. Только прежде пусть придержит Нечая. Тот собрался по моим поставщикам самовольно разъезжать, а мне от этого все дела встанут. А ответ неси на Рогатицу, ко двору Лукьяна-мучника. Мы там будем. Запомнил?

— Овёс нашёлся, двадцать мешков, Нечая придержать, самовольничает, — скороговоркой повторил Гришка, проглотив сухарь. — А ответ к Лукьяну на Рогатицу.

— Вот так и передай, — кивнул Мелентий. — Ступай.

Гришка припустил к мосту, на бегу натягивая шапку. Мелентий тем временем повернулся к амбару.

— Эти двое саней разгрузить, и живо, — распорядился он. — Да остальные две подводы со двора подавайте. Поедем за овсом.

Старший возчик молча взвалил на плечо сразу два мешка. Остальные тоже зашевелились быстрее.

К Лукьяну мы поехали на всех четырёх санях. Мелентий сидел на передних, закутавшись в шубу до самых бровей. Я шагал у полозьев и показывал дорогу.

Возчики всё время молчали. Один, правда, чихнул у церковной ограды, а другой пожелал ему здоровья. На этом разговоры и кончились.

Лукьян ждал нас у амбара, скрестив руки на груди. По бокам от двери застыли Васька со старшим братом. В руках у обоих были вилы, правда, зубьями в землю.

Мешки уже стояли у дверей, в два ряда по десять. Лукьян всё подготовил, как и договаривались.

Мелентий слез с саней и стянул рукавицу.

— Здорово, Лукьян, — сказал он. — Летом ты со мной и разговаривать не захотел.

— Летом за тебя никто не ручался, — отозвался Лукьян, не опуская рук.

Спорить Мелентий не стал и развязал кошель.

Лукьян снял шапку и подставил её вместо кошелька. Мелентий отсчитывал серебро прямо туда, по одной монете и вслух. Лукьян беззвучно считал следом.

— Сто сорок, — объявил Мелентий.

— Сто сорок, — подтвердил Лукьян и только тогда пересыпал серебро из шапки в кожаный мешочек.

Надел он её уже пустую. Потом кивнул возчикам на мешки.

Грузили люди Мелентия. В амбар никто из них не заходил, да и не смог бы. Лукьян встал в дверях и загородил проход плечом.

Я остался снаружи и считал. Мне нужно было своими глазами увидеть, что двадцать мешков разошлись по саням, по пять на каждые, и что ни один не потерялся по дороге от двери до полозьев.

На третьи сани молодой возчик потянулся класть шестой мешок, чтобы последним досталось поменьше. Я его остановил. Кобыла под этими санями и без того стояла, широко расставив задние ноги.

— По пять, — напомнил я. — Кобылу не надорвёшь, так и сам быстрее доедешь.

Возчик пожал плечами и понёс мешок к четвёртым саням.

Мелентий наблюдал за погрузкой, притопывая от холода.

— В царский обоз пойдёт, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивал. — Голова его сразу к Городищу отправит. Там коней столько, что сколько овса ни привези, к утру всё подъедят.

Он поморщился и потёр поясницу.

— Да и не один овёс у меня там висит, — пожаловался Мелентий. — Сена взял, крупы, рыбы солёной. Всё это до конца недели вывезти надо. А возчики мои с ног валятся. Коней почистить некому, одна кобыла вчера захромала, так за ней и поглядеть было некогда. Встанут одни сани, и вся ходка пропала.

Я слушал и кивал. Жалобы на возчиков и лошадей у купцов, наверное, не меняются веками. В моё время такие разговоры назывались проблемами с логистикой и обходились заметно дороже.

Зачем мне это, я пока не знал. Но запомнил. Это вообще полезно, слушать и запоминать с какими проблемами сталкиваются деловые партнёры. Иногда хорошее предложение, решающее этот вопрос, экономит месяцы переговоров.

Гришка прибежал, когда грузили последние сани.

— Голова велел, — выпалил он. — Нечай как раз с сеном воротился, а голова ему при обозе сидеть приказал, покуда с тобой, хозяин, не поговорит. Нечай ругался.

— Громко? — поинтересовался Мелентий.

— На весь обоз, — с удовольствием доложил Гришка. — Я пару новых слов запомнил.

Я разжал кулаки в рукавицах. Нечай сидел у обоза, а не катил к нашему двору. Значит, замок на наших воротах сегодня, скорее всего, уцелеет.

Только радоваться я не спешил. Ничего ещё не решено.

— Мешки твои верну, — Мелентий повернулся к Лукьяну. — Как разгрузят, так с Гришкой и пришлю. А пропадёт какой, заплачу по деньге.

— Тогда я сам к тебе приду считать, — пообещал Лукьян и наконец опустил руки.

Последние сани выползли со двора, и он задвинул на амбаре засов. Только тогда Мелентий снова развязал кошель.

Двадцать новгородок он отсчитал мне прямо на ладонь, не торопясь, и последнюю придержал пальцем.

— Двадцать, как уговаривались, — сказал Мелентий. — Пересчитывать будешь?

— При тебе не стану, — ответил я. — Ещё обидишься. Дома пересчитаю.

Не самая крупная сумма, но так и я по сути просто рядом постоял. А помимо денег укрепил свою репутацию перед обоими купцами, что сейчас куда важнее.

Вдруг в окошке избы мелькнуло чьё-то лицо и рыжий всполох волос, но тут же пропало. Кто это был, я догадывался, но задерживаться уже не стал.

Гришку Мелентий отдал мне ещё на одно поручение.

— Найдёшь Фому, сына Еремея, — велел я мальчишке. — Он на Нутной, у Устиньи, что при церкви живёт. Скажи, пусть возьмёт у Дарьи книгу и ведёт Ефима Ковша к нашей лавке на Торгу. А Дарья пускай с младшими сидит.

Гришка покосился на хозяина. Мелентий махнул рукавицей, и мальчишка снова сорвался с места. Похоже, бегать по городу и было его главной работой, и справлялся он с ней вполне неплохо.

Обоз стоял у Великого моста, на утоптанном снегу между рядами и рекой. Сани теснились там плотно, оглоблями друг к другу, и пройти между ними можно было только боком.

У костров на воткнутых палках сушились рукавицы, кто-то ругался из-за сена, кто-то чинил упряжь прямо на коленях, а один опричник спал, сидя на мешках.

Шатёр головы я узнал по часовому у входа и по дыму, который шёл из дыры в верхушке.

Рядом на седле, брошенном прямо на снег, сидел крепкий мужик и ножом ел из глиняной миски варёную репу. Седая борода торчала у него вперёд, а на лбу краснел старый рубец. На нас он поднял глаза, только когда дожевал.

Мелентий снял шапку и прижал её к груди. Я последовал его примеру.

Чуть поодаль, у саней с сеном, топтался широкий детина с рябым лицом и стряхивал с рукавов налипшие травинки. На нас он поглядывал исподлобья.

— Нечай, — одними губами подсказал Мелентий.

Игнат возился у своей кобылы через двое саней и в нашу сторону не смотрел.

— Про овёс мне Гришка твой уже донёс, — голова отставил миску на снег. — Теперь растолкуй, чем тебе мой десятник помешал.

— Тем, Тимофей Никитич, что к моим людям за серебром собрался, — Мелентий тяжело переступил с ноги на ногу. — Я у этого парня соль брал на глазах у всего ряда. Всё по-честному было. Нынче он мне овёс достал, который ты третий день ждёшь. А Нечай к нему едет последнее выгребать. Сегодня он моего поставщика трясёт, а завтра со мной другие продавцы и говорить не станут. Да и купленное мной добро тогда поди пойми, моё оно или уже нет.

— А ты что скажешь, соляной? — голова вытер нож о колено.

— Долг у отца перед Окуловым есть, — ответил я. — Двадцать пудов. Они в лавке стоят отдельно, хоть сейчас забирай. Есть и свидетель, который скажет, сколько в бумаге было написано с самого начала. А двести пудов сверху я отдавать не стану, их у отца никто не покупал.

— А откуда ж ты узнал, что Нечай к тебе собрался? — прищурился голова.

— Окулов вчера сам людям говорил, что к вам пойдёт, — небрежно ответил я. — На Торгу такое за час разносится.

Игнат у своей кобылы уронил вожжи и на секунду замер, но быстро вернулся к работе.

Голова потрогал рубец на лбу.

— Что там у твоего отца покупали мне дела нет, — сказал он. — А коли он в опале и потому сам сейчас ответить не может, то и лавку вашу опечатают, когда до неё черёд дойдёт. Это не мне решать. А вот своими людьми я распоряжаюсь сам. Нечай!

Рябой детина подошёл и остановился в трёх шагах.

— За пятью рублями к этому купцу ты не поедешь, — не повышая голоса, произнёс голова. — Я тебя не посылал, а сам ты туда не ходок.

— Тимофей Никитич, так ведь Окулов сказывал… — начал было Нечай.

— Что мне Окулов? — перебил его голова. — Теперь он тебе приказы раздаёт?! Окулов твой пускай свои долги сам собирает. Раз так, то ступай за ним и приведи в лавку Фёдора. С бумагой. Пускай при людях возьмёт, что ему причитается. Подьячий мой поглядит, чтоб всё было по-честному.

У Нечая на скулах заходили желваки, но спорить он не посмел.

— А коли тебя кто зря по городу гонял, — добавил голова и снова взялся за миску, — с того и спрашивай. Только не с этого. Этот мне овёс возит.

Я выдохнул. Что ни говори, а вся эта история изначально никаких гарантий не имела. Но повезло, что голова всё-таки встал на нашу сторону, как мы с Мелентием и прогнозировали.

Хотя никакой нашей стороны для него, по правде, не существовало. За меня вступился Мелентий, который возил обозу припасы, а найденный мной овёс делал полезным и меня самого. Этого хватило, чтобы голова одёрнул своего десятника. В том числе, потому что тот за его спиной хотел дельце провернуть.

В остальном голова моим защитником не стал даже близко. Но и то хлеб.

Из шатра, пригнувшись, вылез молоденький подьячий. Нос у него покраснел от холода, а на шнурке на шее висел кожаный мешочек с чернильницей. Всю дорогу до Торга он грел его в ладонях.

Лавку нашу пока так и не опечатали. Замок висел на месте, а соль стояла там, где я её оставил. За перегородкой ждали своего часа три шестипудовые бочки и початый куль.

Подьячий первым делом обошёл лавку, пересчитал товар и что-то записал на дощечке, прижимая её к колену.

Я тоже прикинул в уме. После расчёта с Елизаром в лавке останется сорок восемь пудов: семь бочек и два куля.

Фома привёл Ефима скоро. Книгу, завёрнутую в холст, он тоже нёс под мышкой, и из неё торчали три полоски бересты.

— Дарья велела передать, — Фома отдал её мне. — Где береста заложена, там Окулов. Она с утра все листы перебрала.

Ефим держался у него за спиной. Трезвый он смотрелся заметно хуже, чем вчера пьяный. Шапку натянул на самые брови и морщился от каждого громкого звука на Торгу.

Пантелей выглянул из своей лавки на голоса. Увидел подьячего с Мелентием, подумал и вышел совсем, даже дверь за собой прикрыл.

Елизара привёл Нечай. Точнее, Елизар шагал впереди сам, бодро и по-хозяйски, а Нечай ехал следом на санях Игната и угрюмо жевал соломинку.

Мелентия он заметил сразу и поклонился ему. Перед подьячим согнулся ещё ниже. Мне досталась только усмешка.

— Ну вот, Демьян, — Елизар потёр ладони. — Дождался. Теперь при царском человеке и рассчитаемся.

— Для того тебя и звали, — согласился я.

Я положил ладонь на ближнюю бочку и заговорил так, чтобы слышал и Пантелей у двери.

— Отец продал тебе сорок пудов. Серебро за них ты отдал, он его взял, это в книге записано. Двадцать пудов тебе отвезли ещё осенью. А остальные двадцать вот, за перегородкой. Забрать их тебе здесь же предлагали, при Мелентии. Ты отказался. Предлагаю ещё раз.

— Было такое, — подтвердил от двери Пантелей. — Я сам слышал.

— Значит, двадцать пудов мы тебе должны и их отдаём, — продолжил я. — Теперь объясни про двести сверху. Откуда взялся этот долг? Когда и по какой сделке отец остался тебе должен? И кто при том был?

Елизар развёл руками. Говорил он мягко, почти ласково.

— Книжку свою Фёдор сам себе писал, — пояснил Елизар. — Что хотел, то и вписал, а чего не хотел, того в ней и нет. Мы с ним много лет друг другу верили, не всякий расчёт на бумагу клали. А настоящая бумага вот она, при мне. И под ней его рука.

Он тронул шубу на груди. Доставать бумагу он, однако, не торопился.

Одна книга отца и правда не доказывала, что других расчётов между ними никогда не случалось. Вот только на мой вопрос про двести пудов Елизар так и не ответил.

— Тогда положи её на прилавок, — предложил я. — Пускай люди посмотрят.

— В прошлый раз насмотрелся, — Елизар даже отступил на шаг. — Хватит с тебя.

— Положи, — негромко велел подьячий и подул на озябшие пальцы. — Голова приказал, чтоб при мне. Ты ведь своё получать пришёл? Вот и покажи, на чём своё держишь.

Елизар повернулся к Нечаю. Тот жевал соломинку и разглядывал пучок полыни под потолком.

Бумагу Елизар достал медленно. Развернул, расправил на прилавке, но край её так и оставил прижатым двумя пальцами.

— Прочти вслух, Мелентий, — попросил я. — Как незаинтересованное лицо. Пусть все слышат.

Мелентий наклонился над листом и повёл пальцем по строке.

— Писано, что Фёдор должен Елизару соли двести двадцать пудов, — огласил он. — И отдать обязан, как только Елизар спросит. Внизу рука Фёдора.

Я раскрыл книгу на первой бересте. Слов я по-прежнему почти не разбирал, но «к» под титлом узнал сразу. Отец вывел его крупно, с запасом места по обе стороны, и волнистая черта над ним тянулась широко, даже с хвостиком.

Потом я наклонился над листом Елизара.

«К» стояло и там, такое же крупное. А вот «с» перед ним теснилось вплотную, почти налезая на соседнее слово. Короткое титло лежало над одним «к», а над «с» никакой черты не было вовсе.

Чернила у этой буквы показались мне темнее. Ещё одна деталь в пользу моей версии.

— Глядите, — я положил книгу рядом с листом. — Вот так отец пишет двадцать. Широко, с местом. А здесь «с» еле влезла, и титла над ней нет. Да и к цвету чернил присмотритесь.

Подьячий наклонился так низко, что едва не задел его носом.

— Тесно писано, — признал он. — И черта короткая. Да и чернила будто правда отличаются.

— Тесно, — легко согласился Елизар. — Фёдор торопился, вот и тесно. А цвет тот же. Просто в лавке сумрачно, вот и кажется всякое.

— Может, и тот же, — неуверенно хмыкнул подьячий, вглядываясь ещё сильнее.

Уверенное поведение Окулова играло в его пользу. И без тщательной сверки почерка, которой тут никто сейчас заниматься не будет, мы могли спорить о подделке ещё долго. Так что я перешёл к другим аргументам.

— Ефим, — позвал я. — Скажи, что слышал.

Ефим стянул шапку, помял её в руках и надел обратно.

— Мы с Еремеем осенью двадцать пудов от этого прилавка к Окулову на двор возили, — заговорил он, глядя в пол. — После тут же ждали, пока нам за подводу заплатят. Фёдор при нас бумагу писал и вслух её прочёл. Двадцать пудов остатка там было. Я это число крепко запомнил. Мы за остатком собирались снова ехать, да так и не дождались.

— Пьяница твой свидетель, — отмахнулся Елизар. — Ему что двадцать, что двести, лишь бы наливали.

— Пью, — не стал спорить Ефим, и лысина у него побагровела. — Но про деньги, которых недодали, помню всегда! Вторая ездка мне бы пять новгородок принесла. Их-то я и не получил.

Пантелей кашлянул и шагнул от двери.

— Я за себя скажу, — предупредил он. — Что видел, то и видел. После Покрова Еремей с Ефимом отсюда соль грузили. Ефим тогда ещё Февронии ставню санями своротил, она мне потом неделю на ту ставню жаловалась. Так что он свидетелем точно был! А вот что Фёдор читал, не слыхал. У меня покупатель стоял.

Елизар покосился на Фому. Тот стоял у самого порога и глаз не отвёл. Но говорить он ничего не стал. При осенней сделке его не было, и ничего придумывать в мою пользу Фома не собирался.

Я открыл книгу на второй бересте, потом на третьей.

— Прочти и это, — попросил я Мелентия.

— Весной три пуда, оплачено сразу, — прочитал Мелентий. — На Троицу ещё пять, тоже оплачено.

— И больше про Окулова ни строчки, — подытожил я, — любой может взять книгу и сам поискать, если не верит. Вот и все твои дела с отцом, Елизар, — повернулся я к нему. — Каждая покупка записана, за каждую ты заплатил сразу. Где же тут двести пудов?

Отвечать мне он не стал. Вместо этого он обернулся к Нечаю.

— Нечай, ты ж сам вчера бумагу видел, — заговорил он быстро и уже безо всякой ласки. — Двести двадцать там! Скажи им!

Нечай вынул соломинку изо рта и задумчиво её осмотрел.

— Мне голова велел смотреть, — лениво протянул он. — Я и смотрю. А твои две сотни взыскивать я не нанимался.

Елизар застыл с открытым ртом. Пальцы его сжались.

— Вот что, Елизар, — Мелентий упёрся обеими руками в прилавок. — Бери свои двадцать пудов и скажи при людях, что больше с Демьяна ничего не спрашиваешь. А не хочешь, пойдём к голове. Там и про бумагу свою расскажешь, и про то, зачем моё имя почём зря трепал. Голова нынче свободен, репу доедает.

Елизар молчал, глядя на лист. Потом сложил руки на животе и поднял голову.

— Фёдор мне двести двадцать должен, — тихо сказал он. — Я это знаю, и вы меня не переубедите. Только судиться с вами мне нынче недосуг. Давай свои двадцать.

Каяться такие люди не умеют. Зато убытки считают быстро и без лишних эмоций. Так что теперь, когда его план провалился, Окулов решил забрать хотя бы то, что ему действительно принадлежало.

Соль мы отпускали при всех.

Три бочки выкатили из-за перегородки на середину лавки. На крышке каждой темнел знак, который отец выжег ещё осенью. Пантелей постучал по одной костяшками и кивнул: шесть пудов, он эти бочки знал.

Початый куль я поставил на большие весы у перегородки. На другую чашу легли гири на два пуда и ещё одна, маленькая, на вес самой рогожи. Расплачиваться с Елизаром рогожей вместо соли я не собирался. Её не хватило самую малость, и я досыпал из соседнего куля, пока чаши не встали вровень. А потом бросил сверху ещё горсть.

— До последней горсти отдал, — заметил Мелентий.

— Двадцать пудов, — объявил подьячий и что-то отметил на дощечке. — Принимаешь, Елизар?

— Беру, — сквозь зубы выговорил Елизар.

— Всё ли по этой бумаге получил? — не отставал подьячий. — Или ещё станешь чего искать с Фёдора и с его детей?

— Всё получил, — Елизар отвернулся к двери. — Больше ничего спрашивать не стану.

Подьячий взял лист, перечеркнул его крест-накрест и внизу дописал пару строк. Потом на отдельном клочке бумаги написал ещё несколько, помахал им, чтобы просохли чернила, и подвинул Елизару вместе с пером.

— Отпись, — пояснил он. — Что по этой кабале ты соль взял сполна и впредь ничего не ищешь. Руку приложи.

Елизар расписался быстро, не читая. Мелентий подписался следом, свидетелем.

Обе бумаги подьячий отдал мне.

— Держи, купец, — сказал он. — Береги. Без них твоё слово против его слова немного стоит.

Я сложил перечёркнутый лист вместе с отписью и убрал за пазуху.

А потом в дело вступил Нечай.

Он неторопливо подошёл к бочкам, постучал по крайней кулаком и повернулся к Елизару.

— Принял? — спросил Нечай.

— Взял, — буркнул Елизар. — Тебе-то что?

— А то, — Нечай бросил соломинку на пол. — Ты меня вчера с вечера баламутил, а с утра я из-за тебя от головы выволочку получил. Голова сказал, с кого шум, с того и спрос. Так что соль эта теперь моя. За беспокойство.

— Это ж моя соль! — Елизар шагнул к бочкам. — Я за неё ещё осенью серебром платил!

— То осенью было, — согласился Нечай. — А теперь со мной расплатишься. А будешь ерепениться, так и ещё чего возьму. За суматоху. Игнат, подавай сани.

Игнат молча подогнал сани к самой двери. Мы с ним за всё это время так ни одним взглядом и не перекинулись. И прекрасно.

Бочки выкатили на сани прямо из лавки, куль положили сверху. Таскать соль дважды никому не пришлось. Погрузка вышла образцовая, хоть в пример ставь. Жаль только, что к моему делу она уже не относилась.

Нечай хлопнул ладонью по бочке и скривился. Пять рублей серебром понравились бы ему куда больше. Только деньги ему брать запретили, а соль стояла прямо перед ним.

Елизар ушёл первым. Злой и молчаливый. Ещё бы. Незадачливый аферист не только выгоды не поимел, так ещё и своего лишился.

Для меня же дело закончилось. Нечай к нашему двору сегодня не поедет. Долг отца отдан сполна, а опасная бумага лежит у меня за пазухой. И двадцать новгородок за овёс тоже никуда не делись.

Мелентий отправился к обозу, на прощание пообещав прислать Гришку, как только понадобится что-нибудь ещё. Теперь он явно рассчитывал на мою способность достать то, что ему нужно.

Подьячий потрусил за ним, на ходу засовывая дощечку под кафтан.

Ефиму я дал две новгородки за потерянный день. Он взял их без спора, а потом полез в собственную рукавицу и достал оттуда три деньги.

— Отцу отдашь, как вернётся, — Ефим сунул монеты Фоме в ладонь. — Скажешь, Ефим за ставню рассчитался.

Тот сжал деньги в кулаке и ничего не ответил.

Сани с пегой лошадью дожидались у соседнего ряда с тех пор, как к лавке явился Елизар. Их хозяин, коренастый мужик в заячьей шапке, всё разбирательство простоял возле них с работником. К прилавку он подошёл, только когда все разошлись и остались мы с Фомой.

— Кондратом меня звать, — мужик сдвинул шапку на затылок и мотнул головой на бочки. — Я, как и Сидор, по рыбе. Он сказывал, ты сухую соль по четыре новгородки отдаёшь, коли серебро сразу и вывоз свой. При подьячем я соваться не стал, мало ли чью соль у вас тут делят. Мне бы пудов двадцать, если осталась.

— Бери двадцать один, — предложил я. — Три бочки по шесть пудов и вот этот куль на три пуда, он нетронутый. Пересыпать ничего не придётся, и всё на одни сани встанет.

Кондрат велел работнику поддеть крышку на ближней бочке, зачерпнул горсть соли и крепко сжал её в кулаке. Когда он разжал пальцы, она рассыпалась по ладони. Сырая так и осталась бы комком.

Качество товара его явно удовлетворило, и сбивать цену ещё больше Кондрат не пытался. Восемьдесят четыре новгородки он выложил на прилавок кучками по десять и ещё четыре отдельно.

Я пересчитал. Сошлось. Серебро я убрал за пазуху, к бумагам Елизара.

Бочки работник с Кондратом по одной перевалили на сани по доске, куль уложили сверху, и вскоре пегая вывезла покупку из ряда.

В лавке теперь осталось двадцать семь пудов: четыре бочки и куль. Только второго Кондрата до прихода опричников Сидор вряд ли успеет прислать. Он и первого-то мне не обещал, тут просто повезло.

Вывезти эти бочки, конечно, можно, только пустая лавка опального купца ещё заметнее полной. Придут опечатывать, увидят голые стены и начнут выяснять, куда делся товар. А так есть шанс, что хотя бы остальное, что я уже успел припрятать, не раскопают.

Так что остаток я решил не трогать. Пусть опричники найдут здесь соль и увезут её с собой. Я надеялся, что такой добычей они и удовлетворятся, а большую часть я всё-таки и так успел продать или увезти.

Фома помог мне поставить ставни на место, и я запер лавку. Книгу сунул под мышку. Записать в неё продажу, не вызывая подозрений своей манерой письма, я пока не мог, так что оставил это Дарье.

К Устинье мы пошли вдвоём. Воронко с утра стоял у неё под навесом, а Дарья ждала обратно книгу.

Шли мы не спеша. Фома то хмыкал себе под нос, то оглядывался на Торг, а у первого поворота вдруг тихо рассмеялся.

— А я ведь вчера почти согласился, — признался он. — С Окуловым-то. Ещё бы немного, и сегодня я бы против тебя у прилавка стоял.

— Однако пришёл ты ко мне, а не к нему, — напомнил я.

— И правильно сделал, — Фома даже приосанился. — Окулов за свою соль теперь дважды заплатил. Один раз твоему отцу, другой раз Нечаю.

— Зато теперь знает настоящую цену своему вранью, — усмехнулся я.

Фома хохотнул и тут же оглянулся, не слышал ли кто. Проулок был пуст, только у чьих-то ворот грустно сидела рыжая собака.

— Матери скажу, пусть сегодня спит спокойно, — проговорил он уже серьёзнее. — Она вчера до самых петухов у окна просидела. Всё ждала, что за мной придут.

— Сегодня за тобой никто не явится, — пообещал я. — По крайней мере, из-за соли.

Проулок к Нутной сужался между двумя глухими заборами. Двум саням там было не разъехаться, а одни протискивались, задевая боками сугробы.

Навстречу нам как раз ползли одни. Мы с Фомой отступили в снег и прижались к забору.

Лошадь шла тяжело, низко опустив голову. Вёл её под уздцы молодой парень в потёртом тулупе, из-под которого до самых пят свисала длинная чёрная одежда. Поверх монашеской шапочки он натянул ещё и овчинный треух, так здесь назывался прототип шапки-ушанки. Во всяком случае, именно на неё этот головной убор был похож больше всего.

На санях под рогожей лежали длинные свёртки, плотно, один к другому. С краю из-под неё виднелся подол чёрной рясы.

Люди. Точнее, уже просто тела.

У самого забора лошадь ступила на наледь. Ноги у неё разъехались, сани повело боком, и рогожа с одного края сползла.

Я шагнул из сугроба и перехватил лошадь под уздцы с другой стороны. Вдвоём со служкой мы удержали её, пока она не нашла копытами твёрдое место.

Тот сразу вернулся к саням. Он подтянул рогожу обратно и аккуратно подоткнул её у крайнего тела, возле самого лица.

— Потерпи, отче Варлаам, — вполголоса попросил он. — Недалеко уже.

Фома снял шапку, и я следом за ним.

— Кто это? — тихо спросил он.

— Наши, из обители, — ответил служка, не поднимая головы. — На правеже стояли, серебро с них требовали. Нынче утром их палками забили, всех до одного. Тела по обителям раздать велено, хоронить.

Что такое правёж, я уже знал. Должника ставят на площади и каждый день бьют палками по ногам, пока он сам или родня не принесут серебро. У этих монахов, видно, столько не нашлось.

Да и не должники они были, если уж по-честному. Им просто объявили этот долг перед царём за измену, которой, вероятно, тоже не было.

— Отец Варлаам у нас просфоры пёк, — добавил служка и снова поправил рогожу. — Он мне третьего дня через сторожа передал, чтобы я квашню не застудил. Квашня цела, а вот…

Он не договорил и потянул лошадь, и сани поползли дальше. Мы стояли в сугробе, пока они не скрылись за поворотом.

Помочь этим людям я уже ничем не мог. Разве что придержать лошадь.

Фома шапку надевать не стал. Так и держал её в одной руке, а другой сжимал три деньги Ефима.

— Их ведь тоже на правёж ставят, — сказал он наконец. — Торговых. И серебро с них тоже требуют.

Я понимал, о чём он думает, но успокоить Фому мне было нечем. Беспредел и несправедливость в Новгороде в эти дни только нарастали.

Так что я просто похлопал его по плечу, и мы двинулись дальше.

У Устиньи нас встретил Мишка с деревянным мечом. Он загородил дверь и объявил нас пленными.

— Выкуп давай, — потребовал Мишка и ткнул меня мечом в колено.

Выкуп за нас заплатила Устинья. Она отвесила Мишке лёгкий подзатыльник, больше для порядка, и он с достоинством отступил к печи.

Книгу я отдал Дарье. Она развернула холст, проверила, все ли бересты на месте, и только потом подняла на меня глаза.

— Ну? — тихо спросила Дарья.

— Окулов взял свои двадцать пудов, — ответил я. — Больше он с нас ничего не спросит. Держи, — я передал ей бумагу.

Дарья тут же начала её внимательно разглядывать, медленно садясь прямо на деревянный меч, который Мишка успел положить на лавку. Мальчишка возмущённо потребовал оружие обратно.

Ульяна молча налила мне кружку горячей воды. Настя спала на печи и во сне держала лошадку за единственное ухо. Агафья сидела у окна над недошитой рубахой, но игла в её пальцах не двигалась.

Пелагея со Стёпкой пришли, когда Устинья уже зажигала лучину. Стёпка шёл первым и нёс пустую корзинку из-под калачей. Пелагея долго обивала снег с ног о порог и всё не поднимала головы.

— Полдня Аксинью ждали, — Стёпка поставил корзинку у печи. — Она от родни только к обеду воротилась. Потом до тех ворот шли, потом сторожа уламывали. Он сперва и говорить не хотел, пока Аксинья ему калачей не отдала.

— Ну что, про наших разузнали? — спросила Агафья.

— Кое-что разузнали, — ответил Стёпка и посмотрел на Пелагею.

Та наконец развязала платок. Дарья подвинулась, освобождая ей место на лавке.

— Я сама расскажу, Стёпа, — сказала Пелагея. — А ты поправишь, если что упущу.

Глава 10

Пелагея сняла платок с головы, сложила его вчетверо и уложила у себя на коленях.

— Пришли мы к воротам за Никольским собором, к тем самым, про которые Аксинья говорила, — начала она. — Сторож калачи взял, а разговаривать всё одно не хотел. Мы уж уходить собрались. Тут подвода с дровами подъехала, и ворота ему пришлось растворить. Гляжу, а во дворе у поленницы Еремей стоит.

Фома поднялся с лавки. Устинья положила ему на плечо сухонькую ладонь, и он сел обратно.

— Я его окликнула, — продолжала Пелагея. — Еремей, говорю, ты ли? Он обернулся и сразу меня признал. «Палашка, — говорит, — Фомке скажи, пусть Воронка не продаёт». Больше он ничего не успел. Его стражник от ворот отогнал.

— Какой он был? — Фома подался к ней через стол. — В чём одет? Как шёл?

Пелагея отвечала медленно и после каждой приметы кивала сама себе.

— Тулуп на нём старый, с рыжей заплатой на плече, — перечислила она. — Кушак красный, с кистями. Голос сиплый, он всегда на морозе сипит. А шёл тяжело. Спину берёг, за поленом нагнуться не мог, так и поворачивался к нему боком.

— Заплату мать ставила, — глухо отозвался Фома. — Рыжей овчины другой в доме не нашлось. И Палашкой он тебя всегда звал, ты ещё сердилась.

Он упёрся кулаками в колени и уставился в пол. Агафья притянула к себе Лушу.

— Рядом с ним мужик стоял, незнакомый, — тише добавила Пелагея. — У того вся щека синяя, а на ухе кровь засохла. Бьют их там, Фома. Ты уж прости, что говорю.

— Ты, тётка Пелагея, про хлеб забыла, — подал голос от печи Стёпка. — Они ж там все про хлеб спрашивали. Хлеба, кричат, принесите да одёжи тёплой. А один мужик к самым воротам подбежал и всё допытывался, не видал ли кто его ребят. Мальчонка у него и девка, на Славне живут. Сторож его палкой в грудь толкнул и ворота закрыл.

Стёпка выпалил это одним духом и снова взялся за горшок с кашей, который успел стащить у Устиньи с шестка.

Впервые за эти дни кто-то видел наших своими глазами, а не слышал от соседки, которой рассказала другая соседка.

Пелагея говорила с Еремеем, а Фома узнал по описанию заплату, которую ставила его мать. Такую примету с чужих слов не придумаешь.

— А что сторож сказал? — спросил я. — Кроме того, что ворота закрыл.

— За калачи он всё ж разговорился, — Пелагея покосилась на Стёпку, проверяя, не перепутает ли она чего. — Еремей, говорит, и ещё двое с ним записаны за приставом Истомой. Взяли их у Харлама-кожевника, когда его двор разбирали. Еремей Харламу кожи грузил, а те двое ему помогали.

— Яков да Прокоп, — уверенно вставил Стёпка. — Сторож и их назвал.

— Прокопа я раз у отца видал, — Фома нахмурился. — Он нам постромку чинил. В лицо, пожалуй, не признаю. Отец признает.

Что ж, Пелагея видела Еремея, это теперь мы знали точно.

А вот что с этим делать дальше вопрос.

По хорошему надо его как-то оттуда вытаскивать. Но Вряд ли Истома нам его просто так отдаст.

Зато, благодаря сторожу, мы теперь знаем, за кем они записаны. То бишь, кто за них отвечает.

— Где этот Истома сидит? — спросил я. — И как к нему войти?

— У ворот изба караульная, — вспомнил Стёпка и облизал ложку. — Сторож говорил, пристав по утрам там. А днём уезжает куда-то.

— Ворота с улицы или со двора соседнего?

— С улицы, — твёрдо ответила Пелагея. — Прямо за собором, где переулок к реке спускается. Ворота высокие, тесовые, а над ними крест.

— А к мужу Аксиньи? — спросил я. — Её-то пустили?

Пелагея перестала теребить сложенный платок.

— Не пустили, — сказала она. — Нет его там. Перевели к другому приставу, к Третьяку. У того двор на Михайловой улице, за церковью. Это тот же сторож сказал, он Аксинье калачами обязан. Она ему каждое утро носит.

— А сама Аксинья как? — поинтересовалась Устинья.

— Печь не бросила, — Пелагея покачала головой. — Только одна она теперь и месит, и печь топит, и воду таскает, и на Торгу стоит. Калачей, говорит, вполовину меньше выходит. Руки-то две.

Агафья выпрямилась на лавке у окна.

— А про остальных? — спросила она. — Про Онуфрия?

— Про Онуфрия не знаю, — Пелагея опустила глаза. — И про Терентия моего ничего, и про Фёдора с женой. Спрашивала я, Агафья Петровна, про всех спрашивала. Сторож плечами пожал. Много вас, говорит, тут ходит, всех не упомнишь.

Тут поднялся такой гвалт. Заговорили все разом. Каждый хотел узнать подробности, не видели ли они со Стёпкой ещё кого-то. Может быть хоть краешком глаза. Даже Дарья вмешалась в разговор, пытаясь перекричать остальных и узнать хоть что-нибудь про отца с матерью.

Маленький Мишка же решил, что начинается что-то интересное, схватил меч, выскочил в сени и распахнул дверь на улицу, видимо, чтобы встретить врага на пороге. По полу сразу потянуло морозом. Голоса из избы теперь, наверное, стало слышно у самой церкви.

Я встал и закрыл дверь. Мишку пришлось внести обратно вместе с мечом, и он всю дорогу брыкался.

— Давайте по одному, — попросил я, когда гвалт немного утих. — Ясные уточняющие вопросы. Точные факты в ответ. Иначе, мы только время потеряем. А его у нас не так много.

Конечно, я хотел узнать как можно больше конкретных имён. Вот только список родни арестованных, который собирает сын арестованного купца, за порогом этой избы становится опасным делом. Кто-нибудь непременно назвал бы его сговором.

Но пока выходило, что полностью мы были уверены в одном Еремее, а про мужа Аксиньи разве что слышали, где его искать. Про остальных пятерых ничего.

Но я надеялся, что это только пока.

Пока Агафья с Устиньей унимали детей, а Мишка требовал вернуть ему врага, Фома уже успел одеться и отозвал меня к печи.

— К тем воротам пойду, — вполголоса сказал он. — Сейчас, пока не поздно. Отдам сторожу всё, что есть. Пусть хоть хлеба отцу передаст, раз они там про хлеб кричат.

— Сторож возьмёт, — согласился я. — И хлеб, глядишь, передаст. Только отпустить отца он не может, ты сам сейчас слышал. А придёшь ночью с серебром к караульной избе, так рядом с отцом и сядешь.

— А чего ждать-то? — Фома так рванул завязку на вороте, что она осталась у него в пальцах. — Пока его на санях под рогожей не повезут? Ты ж сам этих монахов сегодня видел.

Сразу я ему не ответил.

Пожалуй, впервые с того утра, когда я очнулся, в моей новой жизни наступило небольшое затишье.

Гаврила путешествовал где-то по реке, а Игнат помалкивал. Окулов отказался от своих поползновений на нашу соль. Нечай сидел при обозе под присмотром головы, а сёстры поели и теперь шептались на тёплой печи.

На этом можно было остановиться. Не ходить к Истоме, наоборот затаиться и переждать самый опасный период, стараясь не попадаться опричникам на глаза.

Поступи я так, и никто бы меня не упрекнул. Даже Фома, который сейчас крутил в пальцах оборванную завязку и ждал, что я скажу.

Однако, лечь спать у печи, заранее решив даже не пробовать ничего изменить, у меня бы не вышло. Это я про себя хорошо знал.

Не просто же так я оказался в этом времени, чтобы трусливо поджать хвост в какой-нибудь дыре.

А как бизнесмен, я знал, что те, кто боятся действовать под давлением обстоятельств, никогда не добиваются успеха.

Да, я попал в это время слишком поздно, и в слишком незначительную политически фигуру, чтобы успеть остановить Ивана Грозного и его опричников. У меня ещё нет достаточного влияния, чтобы заставить его передумать и просто отступить.

Но это не значит, что я не могу попытаться смягчить последствия погрома и уменьшить количество его жертв.

Если я спасу хотя бы одного человека, это уже больше, чем ноль. А если десяток? Пару десятков? Сотню, чем чёрт ни шутит? Вдруг, моё вмешательство выкрутит судьбу так, что опричники Грозного закончат бесчинствовать быстрее и нанесут городу и его жителям меньший ущерб?

А если эффект бабочки вызванный моим попаданием позволит избежать чумы, которая вспыхнет после погромов из-за будущих массовых казней?

Нет, я не мог просто опустить руки и ждать. Я обязан вмешаться. Надо действовать.

Возможно, начав со спасения одного-единственного человека, я сумею раскрутить маятник изменений и повернуть течение истории по иному пути.

А менять в этом времени было что. Я помнил, например, про катастрофические итоги Ливонской войны, про последствия хаоса Смутного времени. И это только то, что лежит на поверхности.

Уже не говоря о том, что я не собирался сам прозябать до конца жизни в шкуре мелкого лавочника.

Но это всё потом.

А сейчас я вспомнил, на что днём жаловался Мелентий, пока грузили овёс. Возчики у него с ног валятся, коней почистить некому, кобыла захромала, а сено, крупу и солёную рыбу надо вывезти до конца недели. Тогда я только кивал. Теперь эти жалобы сами складывались в заказ.

Мелентию нужны руки при лошадях. Еремей с лошадьми работает всю жизнь, и двое грузчиков при нём. У Фомы есть Воронко и сани. Оставалось только поставить всё это рядом и показать ему.

Просителю отказывают легко. Того, кто пришёл с готовым делом, сначала хотя бы выслушают.

— Ждать не будем, — сказал я наконец. — Только к сторожу ты не пойдёшь. Сторож за деньги передаст хлеб, но это поможет разве что желудку Еремея, и то ненадолго. А вот отдать человека может только пристав, и идти к нему надо с делом, а не с кошелём.

— С каким ещё делом? — не понял Фома.

— Утром узнаешь, — пообещал я. — А сейчас я к Мелентию. Ты с рассветом запрягай Воронка и жди меня здесь, у Устиньи. Сани оставь пустыми, положи рогожу и овчину потеплее.

— Овчину-то зачем? — Фома прищурился.

— Затем, что в одной рубахе ехать холодно, — объяснил я. — А тулупы, сам слышал, там не у всех.

Фома помолчал, потом подобрал оборванную завязку и сунул её за пазуху.

— С рассветом, — повторил он уже спокойнее. — Только если ты к утру не вернёшься, я сам к тем воротам пойду.

— Не надо, — жёстко возразил я. — Не вернусь, значит, ходить туда незачем. А у твоей матери, кроме тебя и Воронка, никого нет.

Он хотел поспорить, но только махнул рукой и пошёл под навес отвязывать Воронка. Ночевать он собирался дома.

Устинья тем временем сгребала угли в загнетку, углубление в русской печи, созданное специально для этого.

— Моим можно ещё на одну ночь у тебя остаться? — спросил я. — Дарье с младшими. И Пелагее, если ей по темноте идти не с кем. Заплачу за всех.

— Ночуйте, — разрешила Устинья и стукнула кочергой о шесток. — Только серебро вперёд. И на лавках тесно будет, Мишка во сне лягается.

Я отсчитал ей три новгородки. Устинья пересчитала их на ладони, проворчала, что много, и убрала за божницу. Так здесь называют полку в углу, куда ставят иконы.

— Завтра я опять к тем воротам схожу, — вызвалась Пелагея. — Мне не трудно.

— Не ходи, — попросил я. — Сторож тебя запомнил, а стражник и подавно. Второй раз к одним воротам ходят те, кто чего-то ждёт, а таких там примечают.

— С детьми я посижу, — вмешалась Агафья. — Мне всё одно дома делать нечего. А Пелагея пусть к свекрови сходит, та её второй день не видела.

Дарья ждала меня у двери с фонарём в руках. Фонарь она выпросила у Устиньи, пока мы говорили. Огарков нашлось два, оба коротких, и Дарья долго выбирала тот, что подлиннее.

— Ты к Мелентию, — проговорила она вполголоса, чтобы на печи не услышали.

— К нему, — подтвердил я. — Попробую вызволить Еремея. Он на том дворе давно, может, знает, кто там ещё сидит. И про отца спрошу.

— А батюшку вызволишь? — Дарья с надеждой подняла на меня глаза.

— Если смогу, — ответил я. — Но сначала надо узнать, где вообще его искать. Тут Еремей может нам и пригодиться.

Дарья кивнула, вставила огарок в фонарь и зажгла его от лучины.

— До Славны хватит, — сказала она и сунула фонарь мне в руки. — Обратно с кем-нибудь иди. Одного тебя ночью…

Фразу она так и не закончила. Просто затянула на мне кушак потуже.

* * *

Фонарь я держал пониже, у самых колен. Огонёк в нём прыгал на каждом шагу, и моя тень бегала по сугробам то вперёд, то назад.

Через два двора от амбаров Мелентия, у самой церкви Ильи, стояли трое верховых с факелом. Хозяин двора, тощий мужик в одной рубахе, выносил им из клети мешки и складывал в снег прямо у копыт. Верховые с коней не слезали и пересчитывали мешки вслух.

Останавливаться я не стал. Прошёл по другой стороне улицы, прикрыв фонарь полой зипуна. Один из верховых проводил меня взглядом, но мешки в эту минуту волновали его больше.

Хорош бы я был, если бы меня взяли тут же, в двух дворах от человека, к которому я шёл просить за других.

Мелентий запирал средний амбар. Фонарь он держал в зубах за дужку, а обеими руками пытался попасть ключом в тяжёлый замок. Старший возчик стоял рядом со вторым фонарём и светил хозяину, судя по всему, куда-то в сторону.

Замок наконец щёлкнул. Мелентий вынул дужку изо рта и только тогда меня заметил.

— Соляной? — удивился он. — На ночь глядя? Ты, гляжу, у меня скоро ночевать станешь.

— Не бойся, не останусь, — ответил я. — Но дело есть. Только без лишних ушей.

Мелентий мотнул головой возчику, и тот ушёл под навес к лошадям.

Рассказывал я коротко. Еремей и с ним двое грузчиков сидят за Никольским собором, за приставом Истомой. Взяли их, когда разбирали двор кожевника Харлама: Еремей возил ему кожи, а те двое помогали грузить. Больше сторож ничего не сказал.

Мелентий дослушал до конца и со стуком поставил фонарь на пустую бочку у дверей.

— Я тебе что днём говорил? — начал он вполголоса, но с каждым словом всё громче. — Не проси за своих! Ты согласился. А теперь ночью являешься и опять за своих хлопочешь!

— Ты велел не просить за отца, — напомнил я. — За него я и не хлопочу.

— А Еремей твой мне кто? — Мелентий ткнул пальцем в темноту, туда, где за крышами стоял Торг. — Сват? Кум? Я сегодня за тебя у головы слово сказал. Один раз, потому что ты мне овёс привёз, а Окулов моё имя трепал. А начну я за каждого твоего знакомого хлопотать, так меня самого спросят, с чего это Мелентий за взятых людей стоит. Что я тогда скажу? Что у соляного купца знакомые хорошие?

Возмущение Мелентия было очень даже резонным. Сегодня он попросит за трёх чужих мужиков, а завтра кто-нибудь у головы поинтересуется, что его с этими мужиками связывает. Отвечать на такие вопросы в этом январе не хотелось никому. Даже тем, кто запросто заходил к голове в шатёр.

— Скажешь, что тебе люди нужны, — спокойно ответил я. — И это будет правдой. Я не за милостью, Мелентий. Я с делом, которое снимет с тебя твою же беду с возчиками.

Мелентий открыл рот и закрыл его обратно. Видно, ждал он чего угодно, только не этого.

— Днём ты жаловался, что возчики у тебя с ног валятся, — продолжал я. — Сено, крупу и рыбу надо до конца недели вывезти, а коней почистить некому. Дай мне завтра одну ходку. То, что у тебя уже куплено и лежит в амбарах, свезу к обозу у моста. Еремей будет при лошадях и упряжи, он с ними обращаться умеет получше многих. Яков и Прокоп на погрузке. Фома даст свою подводу, за плату, как положено. Людей я сам получу у ворот и сам пригляжу за грузом, пока его не примут.

Мелентий слушал, засунув руки в рукава шубы.

— Только сразу скажу, — добавил я. — От сторожа я знаю только, где их держат, при каком деле взяли и за каким приставом они записаны. Загребли их по пустяку и за компанию. Так что шансы есть. Но отдадут ли их под работу или нет, ещё предстоит выяснить. Если пристав ими распоряжаться не волен, никакая польза для обоза тут не поможет, и обижаться я не стану.

— А с чего мне ради трёх мужиков хлопотать? — спросил Мелентий уже совсем другим голосом. — Возчиков в городе, поди, не один Еремей.

— Не один, — согласился я. — Только остальных тебе ещё искать надо, рядиться с ними и проверять, на что годятся. А этих я приведу тебе готовыми, с подводой и с человеком, который за ними смотрит. Завтра утром ты об этой ходке и думать не будешь.

— А кто скажет, что они дело знают? — прищурился Мелентий. — Может, твой Еремей лошадь от коровы не отличит.

— Еремей отцу товар много лет возил, — ответил я. — Его половина Торга знает. Прокоп упряжь чинить умеет, Фома сам видел. А за Якова Еремей поручится, они вместе грузили.

— А коли груз в снегу встанет? — не унимался Мелентий. — С кого спрашивать?

— С меня, — ответил я. — Принимать людей будешь ты, работать они будут у твоих амбаров, на виду. А я сам поеду с первыми санями и сам сдам груз. Мне за это заплатишь после сдачи, не раньше.

— И сколько ж ты хочешь? — Мелентий высвободил руку из рукава.

— Работникам по две новгородки за день, — начал я. — Фоме пять за Воронка, за ходку. Мне десять, когда груз примут.

— Десять за то, что ты рядом с санями прогуляешься? — хмыкнул он.

— За то, что ты завтра будешь заниматься обозом, а не искать по городу людей, — уточнил я.

Мелентий почесал бороду ключом от амбара.

— Добро, — сказал Мелентий и сунул ключ за пояс. — Только голова спросит, кто за этих троих хлопочет. Под чьим именем просить?

На этот вопрос ответ у меня был один.

— Под моим, — ответил я. — Демьян, сын Фёдора с Соляного ряда.

— Сын Фёдора, — медленно повторил Мелентий. — Того самого, которого взяли.

— Того самого, — подтвердил я.

Ещё один распорядитель узнает, кого я ищу и за кого прошу. Если ему что-нибудь не понравится, оставить меня рядом с Еремеем будет проще простого. Двор там, судя по рассказу Пелагеи, большой. Ещё одного купеческого сына вместит легко.

Впрочем, другого имени у меня всё равно не было. Не в этом времени.

— Ладно, — решил Мелентий и взял с бочки фонарь. — Сейчас же к голове схожу, он по ночам не спит, у него обоз. Если получится, то с утра пошлёт к Истоме своего человека. С ним пойдёшь. Только запомни, соляной. Это я делаю за этих троих и под эту работу. Скажет Истома, что не волен, второй раз я к голове не пойду.

— Понял, — ответил я.

Мелентий уже повернулся к навесу, но остановился на полпути.

— Хлеба бы мне ещё, — добавил он, не оборачиваясь. — Для моих людей. Пекари кто по дворам сидит, кто за приставами. Мужики второй день на сухарях, а на сухарях много не наработаешь.

Я сразу подумал об Аксинье. Сам я её ещё не видел. И муж её сидит за другим забором у Третьяка. Но, по словам Пелагеи, печь она и сама умеет. Правда, сперва надо бы всё хорошенько разузнать, и не обещать Мелентию ничего раньше времени.

— Узнаю, — сказал я. — Есть у меня одна калачница на примете.

— Узнай, — разрешил Мелентий. — Раз ты у нас такой деятельный. А один обратно не ходи. Тебя по дороге прибьют, а мне завтра без смены сидеть. Ванька! Проводи соляного до Нутной.

Ванька довёл меня до Нутной, всю дорогу хлюпая носом. У Ильиной улицы нас остановили двое конных, посветили факелом в лица, услышали имя Мелентия и поехали дальше.

У Устиньи все уже спали, только Агафья шёпотом передала, что Фома заходил ещё раз и обещал быть с рассветом, а младших утром она возьмёт на себя.

Я лёг на лавку у двери, не снимая зипуна. Сквозь дрёму я слышал, как за стеной скрипит снег под чьими-то ногами, и каждый раз ждал, остановятся шаги у калитки или пройдут мимо.

***

Человек головы ждал нас у паперти Никольского собора. Он сидел на коне боком, свесив обе ноги на одну сторону, и ножом подрезал нитку, торчавшую из рукавицы. Звали его Влас. С коня он слез, только когда нитка наконец сдалась.

— Мелентий сам не придёт, занят, — сообщил Влас вместо приветствия. — Голова велел мне принять работников и при передаче постоять. Где твои люди?

— Пока за воротами, — ответил я. — Затем и пришли.

Фома остался с санями у угла собора. Ворота оттуда было видно хорошо, а его самого из караульной избы почти не разглядеть. Воронко стоял смирно, только иногда тряс головой, и тогда у него на сбруе звякало железное кольцо.

Из-за ворот доносились окрики и глухие удары. Потом кто-то закричал и сразу замолчал.

У ворот стояла женщина с узелком. Видно, хотела передать что-то узникам, она как могла убеждала стражника, а тот, не слушая, отодвигал её древком бердыша, пока не вытеснил на другую сторону улицы.

Я заставил себя смотреть не на женщину, а на крыльцо караульной избы. Там невысокий человек в лисьей шубе сбивал палкой сосульки с края крыши. Сосульки падали в снег одна за другой, и он каждую провожал взглядом.

— Истома, — вполголоса сказал Влас и пошёл к крыльцу первым.

Мы поклонились. Пристав сбил ещё одну сосульку и только после этого опустил палку.

— От Тимофея Никитича, — Влас протянул ему свёрнутую грамотку с печатью. — Мелентий-купец при обозе работников берёт. Троих твоих, что при Харламе-кожевнике взяты.

Истома развернул грамотку, подержал её на вытянутой руке и вернул Власу.

— А ты кто такой? — Истома повернулся ко мне и постучал палкой по ступеньке. — Почему за людей просишь? Тебе-то они на что? Возчиков в городе мало?

— Мне Мелентий за каждого работника платит, — ответил я. — А взять ему людей негде.

Жалость здесь вызвала бы вопросы. Серебро не вызывало никаких.

— Возчиков в городе нынче, считай, и нет, — продолжил я. — Кто покрепче, тех обоз уже разобрал. Остальные по домам сидят, ворота на засов заперли. По своей воле к обозу никто не идёт, а сено к Городищу возить надо каждый день.

— Голове к полудню овёс увязать надо, — вставил Влас. — Ему руки нужны, а не трое у тебя на соломе.

— А сбегут? — Истома перестал стучать палкой. — С кого тогда спрос?

— Куда им бежать? — пожал плечами я. — Дома их первыми и возьмут. А при обозе они сыты и на глазах. Работать будут у Мелентия, на Славне, у церкви Ильи. Там их и найдёшь, если понадобятся.

— А вон и сын Еремея с санями, — добавил я. — Он подтвердит, кто это и чем живёт.

Истома глянул в сторону собора. Фома снял шапку и поклонился издали.

Пристав долго разглядывал свою палку. Видно, что отдавать пленников, ему не хотелось. Не из вредности, а из страха, как бы чего не вышло.

Но на нашей стороне было то, что голове действительно нужны работники. И голова отдал распоряжение не на словах, а с печатью. Видно, людей и впрямь сильно не хватало, раз Мелентий сумел его уговорить.

— Еремей, Яков, Прокоп, — назвал Истома, — Этих при добре Харлама взяли, заодно с хозяином. Государь их отдельно не требовал. Отдам. Только запишу, кому и под какую работу.

Из караульной избы по его окрику высунулся молодой писарь с пером за ухом и чернильным пятном на щеке. Истома продиктовал ему три имени, имя Мелентия, а потом спросил моё. «Демьян Фёдоров сын» писарь вывел тем же скучным почерком, что и всё остальное.

Когда с формальностями было покончено, Истома бросил стражнику: «Ведите», и снова взялся за свои сосульки.

Ворота приоткрыли так, чтобы прошёл один человек.

Первым вышел Еремей. Ту самую рыжую заплату на плече я заметил раньше, чем разглядел лицо. Он перешагнул через порожек боком, придерживая рукой поясницу, и сощурился на белый снег. Борода у него свалялась, под левым глазом темнел синяк.

Фома рванулся вперёд. Я поднял руку, и он остановился на полпути, так и не выпустив из кулака вожжи. Воронко от рывка мотнул головой и переступил с ноги на ногу.

— Он? — спросил Истома с крыльца.

— Он! — крикнул Фома. — Отец это мой, Еремей! Возчик!

Голос у него сорвался на последнем слове. Еремей повернулся на крик, увидел сына и долго не мог отвести от него глаз.

Следом из ворот выбрался длинный сутулый мужик в драном армяке и сразу втянул голову в плечи.

За ним показался третий, пониже ростом. Тот шёл медленно, подолгу примериваясь к каждому шагу, и смотрел только вниз.

— Шевелись, Прокоп! — прикрикнул на него стражник у ворот. — До вечера ползти будешь?

Прокоп дёрнулся, хотел шагнуть шире, и ноги у него подогнулись. Стражник сразу поднял палку и зло замахнулся. По тому, как быстро он принял решение, сразу стало понятно, что с пленниками тут особо не церемонились.

Но ударить я ему не дал.

Я шагнул вперёд и подхватил Прокопа под руку. С другой стороны его поймал Еремей, и вдвоём мы удержали его на ногах.

— Работников уже принимают, — громко сказал я, не выпуская Прокопа. — Под обозную работу. Влас, скажи ему.

— Оставь, — бросил Влас стражнику. — Этот теперь обозный. Покалечишь его, голова с тебя и спросит.

Стражник постоял ещё немного с поднятой палкой. Между нами было полшага, и я видел на древке занозистые следы от ножа. Потом он опустил палку и сплюнул в снег.

Драться с ним я не собирался. Мне было нужно одно: чтобы Прокоп дошёл до саней без лишнего удара по спине.

Шёл он долго. Мы с Еремеем вели его под руки, Яков ковылял сзади. У саней Фома всё-таки не удержался, бросил вожжи и обнял отца. Еремей охнул от боли в спине, но сына не оттолкнул.

Наконец, троих освобождённых мы укутали в овчину и усадили в сани. Фома взял Воронка под уздцы, мы с Власом пошли рядом.

Ворота за спиной закрылись. А значит, хотя бы сейчас мы в безопасности.

У амбаров Мелентия в возчицкой избе топилась печь. На столе стоял горшок с горячей кашей, а на лавке лежала стопка чистых рогож. Распорядился об этом Мелентий ещё с вечера, а сам теперь сидел при обозе у моста.

Ели все трое молча и быстро. Прокоп держал ложку обеими руками и после каждого глотка отдыхал. Яков доел первым и так и сидел над пустой миской, обхватив её ладонями.

К счастью, ничего сломанного ни у кого из троих не нашлось. Синяки, натёртые щиколотки Прокопа, да спина Еремея, которую он берёг при каждом движении.

Старший возчик Мелентия заглянул в избу, оглядел новых работников и поскрёб обмороженное ухо.

— Хозяин сказал, ты смену приведёшь, — проворчал он, повернувшись ко мне. — А смена вон, кашу хлебает.

— Каша для смены первое дело, — ответил я. — Сломается у тебя Прокоп на первом же мешке, кто тебе вечером упряжь чинить станет? Первую ходку начнём с Фомой и с твоими людьми. Эти пусть отогреются. Встанут на ноги, возьмут, что смогут.

Старший возчик подумал и спорить не стал.

— Упряжь и правда никудышная, — признал он. — Кобыла захромала, так у неё ещё и седёлко трёт. Пускай твой Прокоп после глянет.

Прокоп услышал своё имя и поднял голову от каши. Похоже, впервые за много дней кто-то говорил о нём как о мастере, а не как о пленнике.

Фома тем временем сел на лавку рядом с отцом. Сначала молчал, а потом полез за пазуху и выложил на стол три мелкие монетки.

— Ефим вернул, — сказал Фома. — За ставню. Велел тебе отдать.

Еремей посмотрел на деньги и усмехнулся в свалявшуюся бороду.

— Ефимка? — сипло переспросил он. — Отдал-таки. Я уж думал, до второго пришествия ждать придётся.

Он сгрёб монеты в ладонь, подержал и сунул сыну обратно.

— Матери отнеси, — велел Еремей. — Ей нужнее. Мать-то как? А Нюрка всё кашляет?

— Немного, — ответил Фома. — Мать ей редьку с мёдом трёт.

— Редьку пускай не жалеет, — Еремей покачал головой. — И Воронка по утрам тёплой водой пои, не колодезной. Он у нас нежный.

— Так я и пою, — обиделся Фома.

Про двор за Никольским собором оба молчали.

Я отошёл к двери, чтобы им не мешать.

И Еремея отозвал только когда он отогрелся и доел вторую миску. Мы вышли из избы и встали за углом амбара. Ветер сюда не доставал, а возчики с мешками ходили по другую сторону двора.

— Про отца хочешь спросить, — сказал Еремей прежде, чем я успел открыть рот. — И про мать.

— Про обоих, — подтвердил я.

Он долго мял в пальцах кисть красного кушака. Потом поднял на меня глаза.

— Нет их, Демьян, — сипло проговорил он. — Обоих нет.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге