Нулевой наследник
Глава 1. Последний Воронцов
Книга первая. Кровь, которой нет
Меня лишили наследства в четверг.
Не знаю, чем четверг заслужил такую честь. Возможно, отец решил, что семейные трагедии лучше проводить ближе к выходным: к понедельнику все успеют вернуться к работе.
У князя Андрея Викторовича Воронцова имелся график. В одиннадцать — совещание с управляющими. В двенадцать — контракт с Демидовыми. В тринадцать — обед. В четырнадцать тридцать — избавиться от младшего сына.
Меня пригласили в Малый родовой зал ровно в половине третьего. Отец рассчитывал управиться быстро.
Он всегда отличался оптимизмом.
— Кирилл Андреевич, прошу подойти к алтарю, — произнёс секретарь.
Двенадцать рубинов в серебряной оправе горели ровным алым светом. Тринадцатое гнездо в центре пустовало. Над каменной плитой медленно вращался герб: серебряный ворон с расправленными крыльями.
Три столетия Воронцовы вкладывали деньги в оружейные заводы, эфирные месторождения и магические исследования. Но когда требовалось унизить родственника, предпочитали старый добрый каменный алтарь.
Традиции.
— А можно без торжественной части? — спросил я. — У меня двигатель разобран. Если до вечера не соберу, Григорий меня самого на запчасти пустит.
Никто не засмеялся.
Кроме Михаила.
Мой старший брат стоял справа от отца, в парадном мундире наследника. Высокий, светловолосый, красивый до неприличия. Такие люди украшают плакаты Императорской гвардии и заставляют юных барышень интересоваться военной службой.
— Ты даже сегодня не можешь вести себя достойно?
— Могу. Но тогда собрание получится совсем скучным.
— Кирилл, — произнёс отец.
Всего одно слово. В нашей семье это означало предупредительный выстрел из крепостного орудия.
Я замолчал.
Князю Андрею Викторовичу исполнилось пятьдесят четыре. Седина только начинала серебрить виски. Родовая магия огня позволяла не только испепелять противников, но и поддерживать здоровье.
При условии, разумеется, что у тебя имелась эта самая магия.
У меня её не было.
— Три года назад ты прошёл церемонию Пробуждения, — начал отец.
Я едва заметно сжал пальцы.
Шестнадцать лет. Полный зал гостей. Мать, поправляющая воротник моей рубашки. Родовой кристалл. Пятнадцать минут ожидания, потом ещё десять. Приглашённый специалист дважды перезагружал измеритель.
А на экране неизменно горела одна цифра.
Ноль.
Не слабый дар. Не нестабильные каналы. Даже не минимальный ранг F.
Абсолютное отсутствие эфирной проводимости.
Первый такой случай за триста двенадцать лет истории рода.
В тот вечер мать плакала. Отец молчал. Михаил впервые посмотрел на меня не как на младшего брата, а как на неисправную вещь.
Мать умерла следующей весной. Иногда я думал, что при ней сегодняшнее собрание не состоялось бы. Потом вспоминал, как редко она спорила с отцом, и переставал себя обманывать.
— Тебе предоставили все возможности доказать свою полезность, — продолжил князь.
Меня исключили из боевого отделения училища, закрыли доступ к библиотеке высших техник и отправили в мастерские вести учёт запчастей. Когда выяснилось, что я умею чинить эфирные двигатели, запретили подписывать разработки собственным именем.
Возможностей действительно было море.
— Однако ты не оправдал доверия.
— Я починил северный генератор, — напомнил я.
— Генератор отремонтировали специалисты рода.
— Конечно. Я всего лишь нашёл неисправность, заменил матрицу и три ночи собирал контур. Специалисты особенно помогли, когда перестали давать советы.
— Достаточно.
Северный генератор собирались списать. Я обнаружил ошибку в старой схеме и сэкономил роду около восьми миллионов рублей. На машине появилась табличка с благодарностью техническому управлению.
Без имён.
— Решением семейного совета ты исключаешься из линии наследования.
Секретарь коснулся планшета. На алтаре вспыхнули три рубина.
Я ожидал этих слов. И всё равно внутри что-то сжалось.
Одно дело — три года понимать, что ты здесь лишний. Другое — услышать, как собственный отец официально отказывается считать тебя частью будущего семьи.
— Кроме того, совет постановил прекратить ваше членство в родовом доме, — продолжил секретарь. — После регистрации решения в Геральдической палате вы вправе выбрать другую фамилию.
— А если не выберу?
— Вопрос решат в административном порядке.
— Удобно. Даже фамилию за меня выберут.
Михаил шагнул вперёд.
— Ты понимаешь, с кем разговариваешь?
— С человеком, который зачитывает документ. Пока всё довольно просто.
— Кирилл!
Вокруг пальцев отца заструились алые нити. Дорогие шёлковые портьеры дрогнули. Было бы забавно, если бы он сжёг зал, пытаясь доказать мою бесполезность.
— Ты получишь единовременное содержание. Пятьдесят тысяч рублей. Этого достаточно, чтобы устроиться в провинции.
Пятьдесят тысяч. Стоимость хорошего эфирного стабилизатора или двух месяцев аренды столичной мастерской, если не придираться к наличию крыши.
— Щедро.
— Поместье следует покинуть до восемнадцати часов, — добавил секретарь.
Я взглянул на часы. Три часа восемнадцать минут.
Почти отпуск.
— А мои инструменты?
— Всё, что приобреталось за счёт рода, остаётся здесь, — отрезал Михаил.
— Осциллограф я купил на призовые деньги.
— Конкурс проходил под покровительством Воронцовых.
— Если выиграю в лотерею, тоже потребуешь половину?
— Всю.
Я улыбнулся. Михаил — нет.
— Подойди к алтарю, — приказал отец.
Вблизи я заметил, что управляющий камень на правой грани мигает с неправильной частотой. Люди без дара не видят эфирных плетений, зато любой приличный техник умеет читать схему по расположению проводников, цвету кристаллов и характеру свечения.
— Положи руку. Назови имя.
— Кирилл Андреевич Воронцов.
Рубины вспыхнули. По серебру побежали красные линии.
— Подтверди согласие на регистрацию решения совета.
— А если не подтвержу?
— Решение всё равно вступит в силу. Но содержание перечислят только после завершения процедуры.
Я посмотрел на отца. В детстве мне казалось, что однажды заслужу его одобрение. Старался быть лучшим учеником, научился разбирать механизмы быстрее взрослых мастеров, год искал способ искусственно сформировать эфирные каналы.
И вдруг понял: дело никогда не заключалось в том, достаточно ли я старался.
Отец видел во мне не сына, который чего-то не умеет. Он видел ошибку, нарушающую порядок.
— Подтверждаю.
Алтарь загудел. Серебро обожгло ладонь коротким уколом.
— Это ещё что?
— Стандартный протокол прекращения родовой привязки, — пояснил секретарь.
Под низким гулом послышался тонкий свист. Так звучит контур, когда два управляющих сигнала пытаются занять один канал.
Обычно после этого оборудование выходит из строя.
Иногда вместе с оператором.
— Остановите процедуру.
— Кирилл, не начинай, — устало произнёс отец.
— Здесь дополнительная цепь. Кто-то изменил схему.
Свист усилился. Я попытался отнять руку, но серебряная поверхность удерживала её.
— Михаил, проверь, — приказал отец.
Брат направил к алтарю тонкое кольцо огня.
— Основной контур исправен.
— А дополнительный?
— Его нет.
И тут я заметил чёрную точку под оправой. Не крепёж. Капсульный резонатор — запрещённый боевой накопитель, который усиливает импульс и возвращает его в контур.
Удобная вещь, если хочешь взорвать алтарь изнутри.
Вместе с человеком, чья ладонь к нему прикована.
— Все назад!
Поздно.
Чёрная точка вспыхнула. Михаил вскинул защитный купол. Отец ударил по полу огненной волной. Секретарь нырнул под стол.
А мне защититься было нечем.
Ни щита. Ни заклинания. Ни возможности отпрыгнуть.
Я видел, как красные линии бегут по серебру, и думал. Григорий говорил, что это мой главный недостаток: сначала разбираюсь, почему меня бьют, и только потом решаю, надо ли уворачиваться.
Резонатор собирал энергию через рубины, серебряную сеть и мою ладонь.
Но куда она уходила?
У меня ведь не было эфирных каналов.
Ноль.
Под кожей возникло давление, словно кто-то пытался протолкнуть поезд через запертую дверь.
Свист превратился в визг.
И мир внезапно сделался неестественно чётким.
Царапины на серебре. Пылинка на рукаве Михаила. Трещина в левом рубине.
И красная нить от резонатора к моей руке.
Нить не была настоящей, но я видел её яснее собственных пальцев. Она состояла из переплетённых линий. Узел был неправильным — как шестерня с лишним зубцом.
Я попытался мысленно потянуть за одну линию.
Ничего.
За другую.
Узел дрогнул.
Четвёртой линии вообще не должно было существовать.
Я потянул.
И мир погас.
* * *
Первым я увидел потолок. Вторым — люстру. Третьим — Михаила, который смотрел на меня так, будто его боевой конь заговорил и потребовал жалованье.
— Живой, — сказал брат.
Я хотел ответить, но язык не послушался. Пальцы правой руки не двигались. Совсем.
Страх накрыл неожиданно и без всякой иронии.
Я заставил указательный палец согнуться. Тот едва заметно дёрнулся.
— Не двигайся, — велел Михаил.
— Тогда… убери колено.
Он посмотрел вниз и убрал колено с моей груди.
Я попытался сесть. Перед глазами поплыли тёмные пятна, люстра растроилась, пол накренился. Пришлось опуститься на локти.
Зал выглядел так, будто в нём испытывали новое артиллерийское орудие. Стёкла выбиты. Портьеры обуглены. На полу куски серебра.
Алтаря больше не было.
От него осталась нижняя плита и двенадцать потухших рубинов.
— Отец?
— Жив.
— Секретарь?
— Тоже.
— Значит, день… не совсем пропащий.
Михаил не улыбнулся. Левую руку он держал странно, словно она ему мешала.
— Что произошло? — спросил я.
— Это я хотел бы узнать у тебя, — ответил отец.
Князь стоял возле разбитого окна. Парадный сюртук прожжён на плече, по щеке тянулась кровавая царапина. Впервые в жизни я видел его растерянным.
— Кто-то установил резонатор, — сказал я. — Он начал собирать энергию после запуска протокола.
— Остатки устройства нашли. Резонатор был рассчитан на уничтожение одного человека. Тебя.
— Неудачная конструкция.
— Он не взорвался, Кирилл. Его структура распалась. Защитные контуры алтаря тоже. Михаил пытался удержать купол, но его заклинание исчезло.
Я повернулся к брату.
— Может, плохо сплёл?
— Я маг ранга B!
— Знаю. Ты сообщаешь об этом почти ежедневно.
— Моё заклинание не пробили. Оно просто перестало существовать!
Я посмотрел на ладонь. От основания большого пальца к запястью тянулась тонкая серая линия. Попытался прикоснуться к ней другой рукой — пальцы свело судорогой.
— Что ты сделал? — спросил отец.
Хороший вопрос. Я бы сам с удовольствием узнал ответ.
Но у Воронцовых существовало правило: никогда не показывай слабость, особенно когда тебя собираются использовать.
Я заставил себя пожать плечами.
— Видимо, сломал.
— Что именно?
Я оглядел зал.
— Судя по обстановке, всё.
* * *
Через сорок минут меня отпустили.
Отец хотел вызвать целителя, специалиста по эфирным аномалиям и Имперскую службу безопасности. Я согласился сотрудничать после того, как мне объяснят, почему во время семейной церемонии кто-то пытался меня убить.
Этот вопрос неожиданно испортил атмосферу.
Чтобы установить резонатор, требовался доступ к алтарю. Его имели отец, Михаил, секретарь, хранитель печатей и я.
В нашем семействе последний вариант наверняка сочли бы самым удобным.
Я потребовал письменное подтверждение решения совета и банковский перевод. Секретарь перечислил пятьдесят тысяч. Михаил велел охране сопроводить меня в мастерскую.
По дороге выяснилось, что ходить я тоже почти разучился. Ноги слушались с задержкой, словно сигналы от головы шли через неисправный передатчик. На лестнице меня повело в сторону.
Охранник протянул руку.
Я отмахнулся.
Гордость — крайне неудобное качество. Особенно когда тебя тошнит.
Мастерская встретила запахом металла, масла и крепкого кофе.
— О! — раздалось из-под двигателя. — Наше сиятельство пожаловало. Ну что, женили тебя наконец?
— Хуже.
— Неужели заставили работать?
— Выгнали.
Из-под двигателя показалась лохматая голова Григория Климова. Он посмотрел на меня, на охранников и снова на меня.
— С вещами?
— С теми, которые позволят забрать.
— А двигатель?
— Остаётся.
— Вот сволочи.
Охранник кашлянул.
— Не вы, уважаемый, — уточнил Григорий. — Хотя если решите обидеться, могу и вас включить.
Он подошёл ближе, и улыбка исчезла.
— Ты чего такой белый?
— Наследство потерял. Кровь от лица отлила.
Григорий повернул мою голову к свету.
— Зрачки разные.
Мне стало холодно.
— Насколько?
— Достаточно, чтобы мне это не нравилось.
Он подошёл к шкафу и открыл дверцу. Внутри стоял мой потёртый чемодан. Рядом — инструменты, одежда, ноутбук и переносной анализатор эфирных цепей.
— Ты знал?
— В семь утра пришёл приказ очистить твой сектор. К полудню. Без объяснений.
В семь утра. За семь часов до собрания.
— Кто подписал?
— Канцелярия князя. Через секретаря.
— Почему ты всё собрал?
— Потому что ты бы начал спорить, пока тебя не вышвырнули в одних носках. А хорошие инструменты жалко.
— Спасибо.
— Не благодари. Половина моя. Вернёшь, когда разбогатеешь.
Он заметил серую линию на ладони.
— Это ещё что?
— Понятия не имею.
Григорий закрыл дверь, оставив охранников снаружи. Я рассказал про резонатор, красные нити и исчезнувшие заклинания.
Он достал лупу с эфирной подсветкой и поднёс к моей руке.
Лупа мигнула. Погасла.
— Батарея? — предположил я.
Он включил её снова. Свет загорелся. Возле ладони — погас.
— Интересно.
— Нет, Кирилл. Интересно — когда разбираешь двигатель, а потом остаются три лишних болта. Вот это интересно.
Григорий убрал лупу.
— Ты слышал о нулевых контурах?
— Полная компенсация эфирного потока. Теоретически возможная, практически недостижимая. Фоновое поле всё равно остаётся.
— А теперь представь, что не остаётся.
— Куда же энергия денется?
— Вот и я хотел бы знать.
В дверь постучали.
— Кирилл Андреевич! Время!
Григорий достал из ящика латунную пластину размером с ладонь. На ней был выгравирован круг с тринадцатью лучами. Двенадцать расходились наружу, один был направлен внутрь.
— Нашёл в списанном оборудовании. Возьми.
На обратной стороне сохранилась надпись:
«Наследование не определяется кровью».
— Гриш…
— Убери. Быстро.
Я спрятал пластину во внутренний карман.
— Ты со мной? — спросил я.
Он покачал головой.
— Мне ещё зарплату за два месяца должны. Ты знаешь, как я отношусь к благотворительности.
— Знаю.
— Вот и иди. И хотя бы неделю никого не взрывай.
— Ничего не обещаю.
Он ухмыльнулся, но глаза остались серьёзными.
* * *
До ворот меня довезли на служебном электромобиле. Обычный транспорт для тех, кому не полагалось тратить дорогой Эфир.
Охранник поставил чемодан на тротуар.
— Дальше самостоятельно, Кирилл Андреевич.
— Спасибо за службу.
— Мне жаль, что так получилось.
Я посмотрел на него. Молодой парень, лет двадцать пять. На воротнике знак младшего служебного ранга.
— Как тебя зовут?
— Степан.
— Совет на будущее, Степан. Если возле родового алтаря увидишь незнакомую чёрную коробочку, лучше сразу увольняйся.
Он побледнел.
— Какую коробочку?
Я собирался ответить, но заметил, что Степан смотрит за моё плечо.
На другой стороне улицы стоял чёрный автомобиль без гербов и номеров. Воздух возле него едва заметно дрожал.
Эфирная маскировка. Дорогая.
— Это ваши? — тихо спросил я.
— Нет, господин.
Дверца открылась. Вышел невысокий лысоватый мужчина в сером пальто с чёрным чемоданчиком. Он выглядел бухгалтером, пришедшим сообщить о налоговой задолженности.
Только бухгалтеры обычно не носят боевые накопители на запястье.
— Кирилл Андреевич Воронцов?
— Зависит от того, кто спрашивает.
— У меня к вам небольшой разговор. Предлагаю пройти в машину.
— А я предлагаю остаться здесь. Свежий воздух, прекрасная погода. Почти не пахнет покушением.
Мужчина перестал улыбаться. Медленно поднял левую руку.
— У вас десять секунд.
— На что?
— Принять разумное решение.
Я взглянул на накопитель. Три синих индикатора. Против человека без дара — более чем достаточно.
— Девять, — произнёс мужчина.
Я сунул руку в карман. Пальцы коснулись латунной пластины.
— Восемь.
Серая линия на ладони обожгла кожу.
— Семь.
На мгновение воздух вокруг накопителя стал прозрачнее. Появились несколько синих линий — и исчезли.
Я попытался сосредоточиться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, рука онемела до локтя.
— Шесть.
Линии возникли снова. Управляющий узел. Подача энергии. Три защитных слоя.
И маленькая петля, которая казалась лишней.
Но я не знал, была ли она ошибкой. Не знал, что произойдёт, если попытаться её разрушить.
— Пять.
Мужчина заметил мой взгляд.
— Что вы делаете?
— Пытаюсь принять разумное решение.
— Четыре.
Я посмотрел на Степана. Он стоял у ворот, не решаясь бежать или вмешаться.
И вдруг мне стало по-настоящему страшно.
Не за себя.
За него.
Парень не имел отношения к нашей семейной истории. Просто выполнял работу. А теперь мог погибнуть из-за того, что кто-то решил избавиться от бесполезного Воронцова.
— Три.
— Последний вопрос, — сказал я.
— Что?
— Вы когда-нибудь слышали о нулевых контурах?
Мужчина побледнел.
— Откуда вы…
Он не договорил. Рука дёрнулась. Синие линии сомкнулись.
Я попытался потянуть за петлю.
В голове будто что-то лопнуло. Боль ударила за глазами. Мир распался на свет и тень.
Осталась только одна тонкая синяя линия.
Я не был уверен, что именно она удерживает заклинание.
Но выбирать было не из чего.
Я потянул.
Раздался сухой треск.
Кто-то закричал.
Затем что-то тяжёлое ударило меня в грудь. Я отлетел назад и рухнул на асфальт, не в силах вдохнуть.
— Кирилл Андреевич! Вы меня слышите?! — кричал Степан.
Я хотел сказать, что всё в порядке. Что просто немного не рассчитал.
Но вместо слов вырвался хрип.
Мужчина в сером пальто стоял посреди дороги. Левая рука безвольно висела вдоль тела. Накопитель на запястье потух.
Он смотрел на устройство с ужасом. Потом поднял голову.
— Нулевой…
В его голосе не было удивления.
Только страх.
И узнавание.
Он знал, кто я.
Точнее, что я.
Ещё до того, как я сам это понял.
Мужчина отступил, развернулся и бросился к машине.
А я остался лежать на холодном асфальте, пытаясь заставить лёгкие работать.
Мне следовало радоваться.
Я снова был жив.
Но в голове вертелся один вопрос.
Если даже профессиональный убийца боится человека с нулевым даром, что же на самом деле скрывается за этим нулём?
Глава 2. Ноль на приборе
Глава 2. Ноль на приборе
Асфальт оказался холодным.
Ещё минуту назад я пытался разорвать синюю петлю в чужом заклинании. Теперь лежал на спине, смотрел в вечернее небо и не мог вдохнуть полной грудью.
В памяти сохранились отдельные картинки: накопитель на запястье убийцы, тонкая линия, за которую я потянул, и его лицо. Когда устройство погасло, мужчина произнёс одно слово:
«Нулевой».
Не с удивлением. Со страхом.
— Кирилл Андреевич! — Степан опустился рядом на колени. — Вы меня слышите?
Я попытался ответить. Получился хрип.
— Не двигайтесь! Я вызвал помощь.
— Машина…
— Уехала. Мужчина тоже.
Прекрасно. Человек, который только что пытался меня убить, покинул место происшествия, а я остался лежать посреди дороги. Невоспитанный гость, который не понял, что вечеринка закончилась.
Я попробовал пошевелить правой рукой.
Ничего.
Пальцы не слушались. Я видел их, чувствовал холод асфальта под локтем, но приказ сжать кулак словно терялся по дороге.
— Степан, подними мою руку.
Он осторожно взял меня за запястье.
— Теперь отпусти.
Рука упала.
На несколько секунд шутки закончились.
— Плохо, — сказал я.
— Что плохо?
— Кажется, я сломал не только чужой артефакт.
Степан не улыбнулся. Я тоже.
* * *
Скорая приехала через семь минут. По словам Степана. Мне показалось, что через семь лет.
К тому времени чувствительность в пальцах начала возвращаться: сначала покалывание, затем тупая боль. Стоило приподнять голову, как дома и деревья накренились набок.
— Начальник охраны уже едет, — виновато сообщил Степан.
— Ты ему позвонил?
— Обязан был. Инструкция.
Я посмотрел на чугунные ворота поместья. За ними находился дом, где я прожил девятнадцать лет. Сегодня меня из него выгнали, а возле родового алтаря кто-то установил устройство, рассчитанное на мою смерть.
Не лучшее место для возвращения.
— Скажи начальнику, что меня забрали врачи. Это правда.
— А куда повезут?
— В больницу. Это тоже правда.
— А потом?
— Потом постараюсь не умереть. Дальше пока не планировал.
Степан хотел что-то сказать, но медик уже наклонился ко мне с фонариком.
— Фамилия?
— Воронцов.
— Возраст?
— Девятнадцать.
— Что произошло?
Я посмотрел на погасший след от накопителя, оставшийся на дороге.
— Семейные обстоятельства осложнились покушением.
Медик вздохнул.
— В карте так и запишем: воздействие боевого артефакта.
Наконец-то человек с практическим подходом.
* * *
Городской медицинский центр № 7 располагался неподалёку от Тверской. Над входом светилась надпись: «Здоровье граждан — сила государства».
Под надписью курили два санитара.
Государство выглядело уставшим.
Меня доставили в приёмное отделение на каталке. Я пытался возражать, но после второй попытки встать меня так затошнило, что пришлось признать поражение.
За стойкой сидела женщина с лицом человека, который уже видел все возможные варианты человеческой глупости.
— Фамилия?
— Воронцов.
— Из тех самых?
— До сегодняшнего дня.
Она подняла глаза, но уточнять не стала.
— Причина обращения?
— Нападение с применением боевого артефакта.
Её пальцы замерли над клавиатурой.
— В полицию сообщили?
— Пока нет.
— Почему?
Потому что не знал, кто стоял за нападением. Потому что в списке подозреваемых слишком высоко находились люди с моей фамилией. И потому что сам только что сделал с заклинанием нечто, чего не мог объяснить.
— Сначала решил убедиться, что жив.
Она нажала кнопку вызова врача.
— Кабинет четыре. Срочно.
* * *
Врач представился Сергеем Павловичем Ланским. Худой мужчина лет пятидесяти, седые волосы, внимательные глаза. На столе две кружки: пустая и с кофе такой крепости, что он, вероятно, мог самостоятельно пройти медицинскую комиссию.
— Рассказывайте.
Я рассказал о нападении у ворот. О родовом алтаре сообщил лишь после того, как Ланской обнаружил на моей ладони серую полоску и спросил, откуда она взялась. О линиях, которые видел перед разрушением заклинаний, промолчал.
После сегодняшнего дня откровенность казалась роскошью.
Врач проверил зрачки, чувствительность пальцев, дыхание и грудную клетку. Когда я поднял правую руку, он нахмурился.
— Боль?
— Скорее ощущение, что рука чужая.
— Чувствительность возвращается?
— Медленно.
Он записал что-то в карту.
— Необходимо исключить повреждение нервных путей и сотрясение мозга.
— Обязательно?
Ланской посмотрел поверх очков.
— Если вам нужно услышать, что вы совершенно здоровы, вы выбрали неподходящее учреждение.
Мне понравился этот человек.
После обычного осмотра он достал эфирный сканер — небольшое серебряное кольцо с экраном.
— Положите ладонь.
Кольцо вспыхнуло голубым. На экране появились пульс, давление и показатель проводимости.
0,000.
— Врождённое отсутствие дара? — спросил Ланской.
— Подтверждено лучшими специалистами империи. Они были очень расстроены.
— Меня интересует не дар. После двух воздействий должны оставаться следы эфирной активности.
Он переключил режим. Прибор пискнул:
«НЕДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ СИГНАЛА».
Ланской повторил измерение. Затем проверил прибор на собственной ладони. Показания появились. На столе сканер тоже уверенно фиксировал слабое фоновое поле.
Когда кольцо приблизилось к моему запястью, значение поползло вниз: 0,006… 0,003…
Экран мигнул и выдал ошибку.
Врач отодвинул сканер.
— Сломался? — предположил я.
— Возможно.
Он произнёс это так, что я сразу понял: сам не верит.
— Доктор, это опасно?
— Я не могу установить причину без дополнительных исследований. Но вижу нестабильное снижение поля рядом с вашей рукой. Оно не должно происходить само по себе.
Я посмотрел на серую линию под кожей. Она не светилась и не двигалась. Просто тонкая полоска, похожая на старый шрам.
— Значит, я теперь постоянно отключаю магию?
— Я этого не говорил. Во время первого измерения фон почти не изменился. Эффект возник только потом и исчез, когда я убрал прибор.
Я вспомнил годы в мастерской. Двигатели, накопители, управляющие матрицы. Если бы я гасил эфир всегда, Григорий давно выгнал бы меня за порчу оборудования.
— Тогда что со мной?
— Пока мы знаем только то, что показал сканер. Не больше.
Редкий случай, когда отсутствие ответа прозвучало обнадёживающе.
* * *
Обследование заняло почти час. Серьёзных внутренних повреждений не обнаружили, зато подтвердили ушиб грудной клетки, сотрясение и нарушение чувствительности правой руки.
Ланской предложил остаться под наблюдением.
Я отказался.
Не потому, что чувствовал себя хорошо. Мне было отвратительно. Просто я слишком ясно представлял, как быстро родовая служба безопасности найдёт пациента по фамилии Воронцов.
— Это плохое решение, — сказал врач.
— Сегодня я принимаю их сериями.
— Тогда хотя бы не оставайтесь один. При усилении головной боли, рвоте, спутанности сознания или новой слабости немедленно вызывайте помощь. И никаких контактов с активными эфирными установками до повторного осмотра.
— Даже с кофемашиной?
— Если она магическая — особенно.
Современная цивилизация стремительно теряла привлекательность.
Он выдал рекомендации и задержал взгляд на моей ладони.
— Я хотел бы показать результаты специалисту по эфирным поражениям.
— Без передачи моих данных третьим лицам, пожалуйста.
— Вы чего-то опасаетесь?
Я вспомнил мужчину в сером пальто. Его потухший накопитель. И страх, с которым он произнёс «Нулевой».
— Скажем так, стал осторожнее.
Ланской закрыл карту.
— Без вашего согласия ничего передавать не буду. Но повторное обследование необходимо.
У двери он окликнул меня:
— Кирилл Андреевич. Если снова столкнётесь с подобным воздействием, последствия могут быть куда серьёзнее.
— Насколько?
— Не советую проверять.
* * *
На улице уже темнело. Над проспектом проплывал рекламный экран Императорской академии магии. Улыбчивый курсант смотрел на прохожих с высоты трёх этажей.
«ТВОЯ КРОВЬ — ТВОЁ БУДУЩЕЕ».
Я посмотрел на плакат, потом на серую линию на ладони.
— Очень вдохновляет.
Телефон завибрировал.
Неизвестный номер.
«НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В ПОМЕСТЬЕ».
Следом:
«И НЕ ЗВОНИ ОТЦУ».
И третье сообщение:
«ПОСМОТРИ НАЛЕВО».
На противоположной стороне улицы стоял Григорий Климов. Держал телефон у уха и смотрел прямо на меня.
Я выдохнул.
— Гриш, ты идиот.
Он улыбнулся.
«ЗНАЮ. ИДИ К ПАРКОВКЕ».
* * *
— Ты мог просто позвонить, — сказал я, забираясь в старый фургон.
— Мог.
— Тогда зачем шпионский спектакль?
— Потому что за тобой могут следить.
— Кто?
— Не знаю.
Он завёл двигатель. Фургон кашлянул, задрожал и со второй попытки ожил.
— Это что за развалина?
— Моя машина.
— Я заметил. Вопрос был о её техническом состоянии.
— Едет же.
— Пока.
Григорий вырулил с парковки.
— Что сказал врач?
Я рассказал о сотрясении, руке и странных показаниях сканера. Он слушал молча, только пальцы на руле сжимались всё крепче.
— Помнишь пластину, которую я дал тебе в мастерской? — спросил он наконец.
Я достал латунный круг с тринадцатью лучами.
— Конечно.
— Она была внутри старого эфирного распределителя. Его списали с закрытого военного объекта.
— Какого?
— В накладной стояло: «Объект XIII».
— И ты решил оставить себе сувенир?
— Тогда я не знал, что это значит.
— А теперь?
— Хочу выяснить.
Он помолчал.
— Мой отец когда-то работал там.
Я повернулся к нему.
— Ты никогда не рассказывал.
— Он исчез после закрытия объекта. Официально сотрудников перевели. Но семьи некоторых так и не получили известий.
— И твой отец был среди них?
Григорий кивнул.
Я не сразу нашёл слова.
— Мне жаль.
— Давно было.
По тому, как он сжал руль, я понял: «давно» не означает «забыто».
* * *
Ремонтное депо на окраине Москвы выглядело заброшенным. Ржавые ворота, потемневший кирпич, заросший двор. Ни одного магического охранного знака.
— Ты здесь живёшь? — спросил я.
— Иногда.
— А официально?
— Ремонтная база.
— Чья?
— Сложный вопрос.
Внутри обнаружились старые подъёмные краны, разобранные двигатели, верстак, диван и маленький холодильник.
— Есть еда?
— Пельмени.
— Гриш, я тебя люблю.
— Не начинай. Сначала руки помой.
Через двадцать минут я сидел за столом и ел пельмени. Григорий возился у верстака с потёртым прибором, у которого были механические переключатели и круглый экран.
— Что это?
— Старый анализатор эфирного поля. Достался от отца. Я его ремонтировал, но часть схемы до сих пор не понимаю.
— Работает?
— Иногда.
— Обнадёживает.
Он включил прибор. На экране появилось 0,014.
— Фон, — пояснил Григорий. — Подойди.
— Врач велел отдыхать.
— Три шага.
— Сначала три шага, потом попросишь подержать высоковольтный провод. Я знаю твои эксперименты.
— Кирилл.
— Иду.
Я приблизился. Значение изменилось: 0,012… 0,010… затем вернулось к 0,011.
— Нестабильно, — пробормотал Григорий.
Он перезапустил прибор и положил рядом небольшой бытовой накопитель. Показания выросли.
— Поднеси руку. Только медленно.
Я вытянул ладонь. Сначала ничего не произошло. Потом серая линия под кожей слабо заколола.
0,008.
0,006.
И снова 0,014.
Григорий тут же убрал накопитель.
— Всё. На сегодня хватит.
— Даже повторять не будешь?
— Нет. Я не знаю, что именно происходит. И не собираюсь проверять ценой твоего здоровья.
— Надо же. В тебе проснулся ответственный взрослый.
— Иногда случается.
Я снова сел. Голова болела сильнее, чем час назад.
— Гриш, а что у тебя осталось от отца, кроме анализатора?
Он достал из металлического шкафа тонкую папку. В ней лежали пожелтевшая фотография и лист с машинописным текстом.
На снимке трое мужчин стояли перед дверью с тринадцатилучевым знаком.
— Отец слева, — сказал Григорий.
Я перевернул фотографию.
17 мая 2011 года.
— А остальные?
— Не знаю.
На листе значилось:
«ПРОТОКОЛ XIII. СИСТЕМА КОМПЕНСАЦИИ ЭФИРНОГО ПОТОКА».
Ниже — фрагмент схемы. Половина обозначений была зачёркнута, остальное выглядело как чертёж устройства, которое никто не собирался показывать посторонним.
Я придвинул лист ближе.
— Подожди. Здесь отсутствует обратный канал. Если это компенсация, энергия должна куда-то уходить.
— Ты уверен?
— В том, что схема неполная, — да. В остальном нет.
На обороте обнаружилась рукописная пометка:
«Нулевой контур не уничтожает поток. Он разрывает связь».
Я перечитал её дважды.
Вспомнил синюю петлю на запястье убийцы. И то, как заклинание исчезло, хотя сам накопитель остался цел.
— Гриш…
— Вижу.
— Это может быть связано со мной.
— Может. Но пока это только предположение.
Он постучал пальцем по фотографии.
— Отец исчез двадцать шесть лет назад. Я не знаю, что происходило на объекте, кто сделал эту схему и почему её спрятали. И не собираюсь придумывать ответы.
Я посмотрел на латунную пластину.
— А почему тринадцать? Великих родов двенадцать. На нашем алтаре было двенадцать рубинов и пустое гнездо в центре.
Григорий помолчал.
— Не знаю, существовал ли тринадцатый род. Но кто-то счёл число тринадцать достаточно важным, чтобы поставить его на каждом документе.
Разумный ответ.
К сожалению, совершенно не успокаивающий.
* * *
Мы просидели над бумагами ещё полчаса. Потом буквы начали расплываться, а в висках застучало.
Григорий забрал у меня лист.
— Спать.
— Я почти разобрался.
— Ты почти упал со стула.
Он указал на диван.
Я не стал спорить. Сил не осталось.
— Гриш.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
За чемодан. За инструменты. За то, что приехал. За то, что ни разу не назвал меня бесполезным.
— За пельмени.
Он хмыкнул.
— Обращайся.
Я закрыл глаза.
И почти сразу услышал щелчок.
Потом ещё один.
На верстаке засветился экран анализатора.
Григорий его выключил. Я точно помнил.
— Гриш!
Я приподнялся. От резкого движения закружилась голова.
На экране появлялись буквы:
«ВНЕШНИЙ КОНТУР ОБНАРУЖЕН».
Следующая строка:
«ПРОТОКОЛ XIII».
Григорий вошёл из соседнего помещения, увидел экран и остановился.
— Ты его включил?
— Нет.
Он шагнул к прибору, но замер, заметив, что питание не подключено. Аккумулятор лежал рядом с корпусом: Григорий снял его перед тем, как убрать анализатор.
— Так не бывает, — тихо произнёс он.
На экране возникло:
«ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ».
Я не прикасался к прибору. Не пытался вызвать знакомое ощущение. Просто сидел и смотрел, как по серой линии на ладони пробегает едва заметное покалывание.
— Гриш, откуда у анализатора вообще такой режим?
Он не ответил сразу.
— В заводской документации его не было. Я всегда считал, что внутри стоит дополнительный блок отцовской разработки.
— И ты не проверил?
— Корпус блока залит составом. Без повреждения его не вскрыть.
Экран мигнул.
«СИГНАЛ ПРИНЯТ».
В ту же секунду погас свет.
Не только над верстаком. Во всём ангаре.
Где-то под нашими ногами раздался тяжёлый металлический удар.
Потом второй.
И третий.
Григорий стоял неподвижно.
— Что это? — спросил я.
Он смотрел на тёмный пол.
— Не знаю, — ответил он наконец. — Но двадцать шесть лет назад мой отец оставил мне один адрес.
— Какой?
— Этого депо.
Я медленно опустил ноги с дивана.
Снизу снова донёсся удар.
— Гриш…
Он повернулся ко мне.
— Кажется, пора показать тебе подвал.
Конец второй главы.
Глава 3. Тринадцатая дверь
МАРК СЕВЕРИН
НУЛЕВОЙ НАСЛЕДНИК
Книга первая. Кровь, которой нет
Глава 3. Тринадцатая дверь
Первый удар из-под пола я принял за неисправность оборудования.
Второй — за очень серьёзную неисправность.
После третьего начал подозревать, что оборудование собирается выбраться наружу и предъявить претензии лично мне.
— Гриш, когда ты предложил показать подвал, я рассчитывал на банки с соленьями. Максимум — на незаконную коллекцию двигателей.
Григорий стоял возле верстака и смотрел на потухший анализатор.
— Отойди от прибора.
— Он выключен.
— Именно поэтому отойди.
Я послушался. Впервые за день без споров. Похоже, сотрясение действительно влияло на характер.
В ангаре было темно. Сквозь высокие окна проникал тусклый свет уличного фонаря. На полу серебрились рельсы старого ремонтного пути. Где-то за стеной гудел трансформатор.
Значит, электричество на улице оставалось.
— Автомат выбило? — спросил я.
— Проверим.
Григорий достал батарейный фонарик. Луч выхватил из темноты верстак, инструменты и аккумулятор, лежавший рядом с анализатором.
— Он ведь действительно работал без питания? — уточнил я.
— Ты сам видел.
— Хотел убедиться, что у нас коллективная галлюцинация. Это дешевле ремонта.
Снизу снова ударило. На этот раз я различил металлический скрежет, словно огромный засов медленно двигался в направляющих.
Григорий повернулся к дальней стене.
— Идём.
— Куда?
— К лестнице.
— В подвал?
— Ты удивительно быстро соображаешь.
Я поднялся с дивана. Мир немедленно напомнил, что несколько часов назад меня пытались убить дважды. Перед глазами потемнело, правая рука отозвалась тупой болью. Пришлось опереться о верстак.
Григорий заметил.
— Сиди. Я сам посмотрю.
— Ты туда один не пойдёшь.
— Кирилл, у тебя сотрясение.
— А у тебя в подвале что-то стучит изнутри. Предлагаю считать наши проблемы равноценными.
Он посмотрел на меня так, как обычно смотрел на двигатель, который после сборки продолжал стучать.
— Тогда держись за перила. И ничего не трогай.
— Особенно загадочные древние артефакты?
— Особенно их.
Это было обидно. Я трогал загадочные артефакты всего два раза. И оба закончились разрушениями.
✦ ✦ ✦
Лестница обнаружилась за металлическим шкафом.
Григорий сдвинул его по рельсовым направляющим, и в кирпичной стене открылся узкий проход.
— Ты здесь давно работаешь? — спросил я.
— Шесть лет.
— И за шесть лет ни разу не упоминал секретную лестницу?
— А ты часто рассказываешь знакомым, где хранишь запасные ключи?
— Запасные ключи обычно не весят полторы тонны.
За шкафом пахло сыростью и старым железом. На стене висел рубильник. Григорий перевёл его вниз. Ничего не произошло.
— Питание сюда не идёт, — сказал он.
— Тогда зачем рубильник?
— Раньше шло.
Он направил фонарик на бетонные ступени. Лестница уходила вниз, делала поворот и исчезала в темноте.
— Отец показал тебе это место?
— Он оставил адрес. Я нашёл депо уже взрослым.
— А лестницу?
— Когда приводил здание в порядок. Здесь была фальшивая стена.
— И ты спустился?
— Конечно.
— Что нашёл?
— Закрытую дверь.
— И не открыл?
— Не смог.
Я остановился.
— Шесть лет?
— Да.
— Гриш, я начинаю сомневаться в твоей квалификации.
— А я — в твоём инстинкте самосохранения.
На повороте воздух стал холоднее. Снизу тянуло сухим металлическим запахом, какой оставался после разрядки эфирного накопителя. Я почувствовал слабое покалывание в ладони. Серая линия под кожей стала чуть темнее.
— Гриш.
Он обернулся. Я показал руку.
— Началось ещё на лестнице.
— Болит?
— Пока нет.
— Если станет хуже, сразу скажешь.
— И ты немедленно отведёшь меня наверх?
— Да.
— Ты умеешь портить приключения.
— Зато умею сохранять тебе жизнь.
С этим спорить было трудно.
✦ ✦ ✦
Внизу нас ждала дверь.
Не ржавая решётка, не старый люк и не сейфовая створка, какие устанавливают в банках.
Дверь была гладкой. Тёмный металл без единого следа коррозии. Ни ручки, ни замочной скважины. Только круглая выемка на уровне груди и тринадцать узких углублений, расходившихся от неё лучами.
Я медленно достал из кармана латунную пластину, которую Григорий дал мне в мастерской.
— Удивительное совпадение.
— Я надеялся, что ты заметишь.
— Ты знал, что пластина подходит сюда?
— Предполагал.
— И не сказал?
— А что бы изменилось?
— Я бы взял с собой лом.
Григорий направил фонарик на дверь. Вокруг центрального круга тянулась тонкая канавка. На первый взгляд — декоративная. На второй — часть контактного узла.
— Это не ключ, — сказал я.
— Почему?
— Здесь нет механизма, который он должен повернуть. Контакты расположены по окружности. Похоже на съёмный идентификатор или часть управляющего блока.
— Попробуешь?
— Только поднесу. Вставлять ничего не буду.
Я приблизил пластину к выемке.
На поверхности двери появилась тонкая белая линия. Затем вторая. И третья. Тринадцать углублений медленно засветились.
— Гриш, ты точно раньше сюда приходил?
— Много раз.
— И она никогда так не делала?
— Никогда.
Белые линии сомкнулись вокруг центральной выемки. На металле проступили буквы:
ВНЕШНИЙ КОНТУР АКТИВЕН.
ДИАГНОСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ ПРИНЯТ.
ИСТОЧНИК НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН.
Внутри двери что-то щёлкнуло. Я отступил.
ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.
АВАРИЙНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ СОХРАНЕНА.
Я выдохнул.
— Хорошая новость: она работает.
— А плохая?
— Она нас не любит.
Под центральной выемкой проступила ещё одна строка. Не светящаяся. Выгравированная вручную.
Не открывать при активном поле.
— Гриш.
Он прочитал.
— Этого раньше не было видно.
— А сейчас видно. И я, кажется, впервые собираюсь послушаться врача. Он запретил мне приближаться к активным эфирным установкам.
Григорий посмотрел на мою ладонь.
— Разумно.
— Запомни этот момент. Повторится нескоро.
Мы повернулись к лестнице.
И за спиной раздался тихий механический голос:
— Источник не идентифицирован. Укажите основание доступа.
Я остановился.
— Она реагирует на речь, — сказал Григорий.
— Или на моё чувство юмора.
— Кирилл.
— Молчу.
Григорий осторожно произнёс:
— Технический персонал. Проверка оборудования.
Ничего.
— Обслуживание объекта XIII.
Надпись мигнула.
НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ.
— Уже прогресс, — заметил я.
— Система понимает старые обозначения.
— И прекрасно умеет отказывать.
Я снова поднял латунную пластину. Дверь отозвалась:
ИДЕНТИФИКАТОР СЧИТАН.
РЕГИСТРАЦИЯ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНА.
— Странно, — сказал Григорий.
— Что именно? Кроме всего происходящего?
— Пластина с объекта. Анализатор оттуда же. Почему система её не принимает?
Я повертел латунный круг. На обратной стороне виднелась знакомая надпись: «Наследование не определяется кровью».
— Возможно, регистрацию аннулировали при закрытии объекта. Или идентификатор предназначен для другого оборудования.
— Но система его распознала.
— Распознать и разрешить доступ — разные вещи. Мой отец тоже прекрасно знал, кто я такой. Это не помешало ему выставить меня за ворота.
Григорий посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Я убрал пластину.
— В любом случае открывать дверь этой штукой я не собираюсь.
— Ожидание основания доступа, — повторил голос.
Мы поднялись на несколько ступеней.
— Диагностический сеанс будет завершён через шестьдесят секунд.
— Слышал? — спросил я.
— Да.
— Тогда лучше не проверять, что произойдёт через минуту.
У поворота я всё-таки остановился.
— Гриш, она назвала меня источником.
— Неидентифицированным.
— Но не посторонним.
Он посмотрел вниз.
— Возможно, это стандартная формулировка.
— Возможно.
Я снова взглянул на ладонь. Серая линия стала почти незаметной.
— А возможно, она вообще не ждала человека с обычным магическим даром.
✦ ✦ ✦
Наверху свет не появился.
Григорий проверил щиток. Автоматы стояли в рабочем положении. На вводе напряжение было, но внутренняя сеть ангара оставалась отключённой.
— Защита, — сказал он. — Разомкнулось где-то ниже щита.
— То есть подвал решил, что мы недостаточно культурно себя ведём, и выключил нам электричество.
— Похоже.
Он поставил на верстак аккумуляторный фонарь. Анализатор оставался тёмным.
— До сегодняшнего дня он никогда не включался сам? — спросил я.
— Нет.
— Даже когда ты приносил сюда пластину?
— Нет.
Я сел на диван. Голова болела так, словно кто-то изнутри проверял череп на прочность.
— Тогда нужно записать всё по порядку.
Григорий взял блокнот.
— Говори.
— Анализатор обнаружил внешний контур. Потом протокол XIII, ожидание подтверждения, сигнал принят. Отключение электричества. Удары. Дверь. Система обнаружила источник, но не смогла его идентифицировать. Затем отказала нам в доступе.
— Почему ты решил, что источником был именно ты?
Я посмотрел на него.
— Хороший вопрос.
— Не привыкай.
Григорий достал с полки простой измеритель фонового поля с механической стрелкой.
— Проверим расстояние. Без активного источника. Если почувствуешь боль, остановимся.
— Мы только что решили больше не проводить эксперименты.
— И я не собираюсь ничего включать. Ты можешь отказаться.
Я посмотрел на прибор. Стрелка показывала слабое положительное значение.
— Один шаг, — согласился я.
Я приблизился. Стрелка едва дрогнула. На следующем шаге показание немного снизилось, а затем вернулось обратно.
— Всё, — сказал Григорий и убрал прибор.
— Какой вывод?
— Устойчивого результата нет.
— Запишем в журнал: эксперимент закончился здравым смыслом.
Он не ответил. Смотрел на латунную пластину.
— Отец работал с системами компенсации эфирного поля. Но в его бумагах почти ничего не было о самом объекте. Только технические записи.
— Ты мне их показывал.
— Не все.
— А вот это уже интересно.
Григорий открыл нижний ящик верстака и достал жестяную коробку. Внутри лежал сложенный лист бумаги.
— Нашёл вместе с адресом депо. Почерк отца.
На листе были два кольца, соединённые перемычками. В центре — пустой круг.
Под рисунком стояла подпись: «Компенсация не равна уничтожению».
Ниже: «При отсутствии измеримого потока проверить обратную связь».
Я перечитал дважды.
— Он описывал не источник энергии.
— А что?
— Систему управления. Обычный накопитель отдаёт эфир в контур. А здесь устройство сравнивает два потока и удерживает разницу между ними.
— Ноль.
— В идеале. Только у меня нет собственного потока. Поэтому я не понимаю, что эта схема делает рядом со мной.
Григорий задумался.
— Может, дело не в количестве энергии, а в том, что ты с ней делаешь.
Я посмотрел на серую линию на ладони.
Два раза я видел структуру чужих заклинаний. Два раза находил неправильную связь. Два раза пытался её разрушить. И оба раза едва не погиб.
— Если это способность, у неё отвратительная система безопасности.
— Возможно, ты используешь её неправильно.
— Спасибо. Теперь мне гораздо легче.
Григорий перевернул лист. У нижнего края обнаружилась ещё одна запись, сделанная более тёмными чернилами:
«Если контур ответит, не открывать дверь сразу».
Я медленно поднял глаза.
— Отец знал, что там есть дверь, — сказал Григорий.
— И знал, что она может ответить.
Он посмотрел в сторону лестницы.
— Теперь я не уверен, что проект был незаконченный.
✦ ✦ ✦
В половине первого ночи в ворота постучали.
Три коротких удара. Пауза. Ещё два.
Григорий мгновенно погасил фонарь.
— Ты кого-нибудь ждёшь? — шёпотом спросил я.
— Нет.
— Тогда, возможно, к нам доставка. Надеюсь, с обезболивающим.
Григорий осторожно выглянул в маленькое окно.
— Чёрный седан, — сказал он. — Без опознавательных знаков.
Я поднялся слишком быстро. Боль прострелила затылок, пришлось ухватиться за спинку дивана.
Снаружи донёсся женский голос:
— Григорий Сергеевич Климов! Я знаю, что вы внутри. Мне нужно с вами поговорить.
— У тебя есть тайная поклонница? — спросил я.
— Нет.
— Тогда дело хуже, чем я думал.
Женщина постучала снова.
— Я не собираюсь причинять вам вред.
— Обычно с этого и начинают, — пробормотал я.
Григорий достал из ящика короткий металлический прут и подошёл к боковой двери. Открыл внутренний засов, оставив цепочку.
— Кто вы?
— Елизавета Аркадьевна Морозова.
— Мне это имя ничего не говорит.
— Я работала с вашим отцом.
Григорий замер. Я перестал улыбаться.
— И если вы действительно запустили внешний контур, — продолжила женщина, — нам необходимо убедиться, что изолированный сектор остался закрытым.
Григорий не открыл дверь сразу. За это я его уважал.
— Назовите имя моего отца.
— Сергей Павлович Климов. Инженер второй группы. Занимался системами компенсации и резервными контурами объекта XIII.
— Этого недостаточно.
— Перед закрытием объекта он передал мне пакет документов и автономный сигнальный приёмник. Сегодня приёмник впервые подал сигнал.
— Какой?
— Три коротких импульса. Пауза. Два длинных.
— Почему вы приехали сюда?
— Адрес оставил ваш отец.
— Когда?
— Двадцать шесть лет назад.
— И вы всё это время ждали?
Женщина помолчала.
— Сначала ждала. Потом перестала верить, что прибор когда-нибудь заработает.
— Как он работает?
— Принимает только аварийный сигнал резервного контура. Не подключён к городской сети. Сегодня загорелся индикатор. Я живу в сорока минутах езды.
— Во сколько пришёл сигнал? — спросил я.
— Незадолго до полуночи.
Время сходилось.
— Откуда знаете моё имя? — спросил Григорий.
— Сергей Павлович говорил о сыне. Позже я пыталась выяснить судьбу его семьи и узнала ваше полное имя.
Григорий медленно снял цепочку.
На пороге стояла невысокая седая женщина в тёмном пальто. Она несла небольшой кожаный портфель и смотрела не на нас, а на пол — туда, где под ангаром находилась дверь.
— Она ещё заперта?
— Да, — ответил Григорий.
Елизавета Аркадьевна заметно расслабилась.
— Хорошо.
— Что хорошего? — не выдержал я. — У нас отключилось электричество, под полом кто-то стучал, дверь разговаривала, а теперь к нам приехала женщина, которая знает имя твоего отца. Мне бы хотелось понять, какая часть происходящего считается хорошей.
Она наконец посмотрела на меня.
— А вы кто?
— Кирилл.
— Фамилия?
— Воронцов.
Елизавета Аркадьевна едва заметно вздрогнула.
— Вы родственник князя Андрея Воронцова?
— Его младший сын. Хотя сегодня этот вопрос приобрёл некоторую юридическую сложность.
Женщина перевела взгляд на Григория.
— Вы понимаете, кого привели сюда?
— Моего друга, — ответил он.
Мне захотелось сказать что-нибудь смешное. Но почему-то не получилось.
✦ ✦ ✦
Елизавета Аркадьевна поставила портфель на верстак и открыла замки.
Внутри лежала тонкая папка, несколько фотографий и небольшой прибор с механическим циферблатом.
Она достала снимок. На нём стояли семеро человек в лабораторных халатах. Позади них виднелась эмблема: круг с тринадцатью лучами.
Григорий взял фотографию.
— Отец.
Он указал на высокого мужчину во втором ряду.
— Это он.
— Снимок сделан незадолго до закрытия объекта, — сказала Елизавета Аркадьевна.
Я наклонился. Лица были незнакомыми. Кроме одного.
Нет, не совсем.
Я уже видел этого человека. На старой фотографии в кабинете отца. Мне тогда было лет двенадцать. Я спросил, кто стоит рядом с князем Андреем Викторовичем. Отец ответил, что это бывший деловой партнёр, и убрал снимок в ящик.
Я указал на мужчину в первом ряду.
— Кто это?
— Виктор Николаевич Орлов. Руководитель научной группы.
— Он был знаком с моим отцом.
Женщина подняла голову.
— Вы уверены?
— Видел их вместе на фотографии.
— Князь назвал его деловым партнёром?
— Именно.
Елизавета Аркадьевна осторожно положила снимок на стол.
— Орлов работал с внешними заказчиками программы. Но у меня нет сведений, что среди них были Воронцовы. Это нужно проверить.
— Вы думаете, отец Кирилла финансировал объект? — спросил Григорий.
— Я этого не утверждаю. Одной фотографии недостаточно.
Она достала из папки лист со схемой.
— Объект XIII не занимался созданием новых видов магии. Мы изучали способы прерывания эфирных воздействий.
— Защитные контуры? — спросил я.
— Не совсем. Обычная защита принимает удар и рассеивает его. Мы искали способ остановить само формирование заклинания.
Я вспомнил красные нити родового алтаря. Синюю петлю на накопителе убийцы.
— То есть разрушить структуру до того, как она завершится?
Елизавета Аркадьевна резко повернулась ко мне.
— Откуда вы знаете?
— Предположил.
Она смотрела ещё несколько секунд.
— Да. Именно это.
Григорий положил рядом отцовскую схему.
— Здесь написано: «Компенсация не равна уничтожению».
Пальцы женщины замерли на бумаге.
— Сергей Павлович сохранил записи.
— Почему мой отец исчез? — спросил Григорий.
Елизавета Аркадьевна опустила взгляд.
— После аварии он числился переведённым. Я пыталась выяснить куда. Запросы возвращались с одинаковым ответом: сведения не подлежат разглашению.
— Вы разговаривали с ним после аварии?
— После первого сигнала тревоги. По внутренней связи.
Григорий выпрямился.
— Что он сказал?
— Попросил не открывать изолированные помещения. И добавил, что система работает не так, как должна.
— Это были его последние слова?
Елизавета Аркадьевна помолчала.
— Последние, которые я слышала.
— А потом?
— На следующий день прибыла комиссия. Нас вывезли, документы изъяли. Полного списка погибших я не видела. Не знаю даже, была ли авария причиной закрытия программы или поводом для него.
Григорий отвернулся.
Я смотрел на фотографию семерых сотрудников и впервые подумал, что для него объект XIII — не загадка из старых документов.
Это место, где двадцать шесть лет назад оборвалась история его семьи.
✦ ✦ ✦
— Давайте вернёмся к испытаниям, — сказал я.
Женщина посмотрела на меня.
— Что именно вас интересует?
— Люди. На ком проверяли эти системы?
— Первоначально на оборудовании. Затем на добровольцах. Позже программу расширили.
— Что значит «расширили»?
— Часть испытаний проводили на людях с необычно низкой эфирной проводимостью. Доступ к медицинским материалам у меня был ограничен.
Я почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Насколько низкой?
— Ниже порога стандартных измерений. Иногда приборы показывали ноль.
— И что с ними происходило?
— У некоторых не наблюдали никаких изменений. У других возникали кратковременные нарушения окружающего поля.
— А потом?
— Испытания прекратили.
— Из-за аварии?
— Да.
Я откинулся на спинку стула.
— Вы приехали не только рассказать об этом.
— Я приехала убедиться, что вы не открыли дверь. Сергей Павлович оставил предупреждение: прежде чем снимать изоляцию, нужно проверить источник сигнала.
— И что по ту сторону? — спросил Григорий.
— Изолированный сектор системы. Что сохранилось внутри после стольких лет, я не знаю.
— Помещение или оборудование? — уточнил я.
— И то и другое. Но опасаться нужно прежде всего действующего контура.
Она достала из портфеля небольшой прибор.
— Это автономный индикатор. Он только измеряет изменения фонового поля. Ничего не излучает.
Григорий нахмурился.
— Никаких активных воздействий на Кирилла.
— Их не будет.
Женщина включила индикатор. Стрелка остановилась на слабом положительном значении.
— Фон, — пояснила она.
Потом осторожно придвинула прибор ко мне.
Стрелка сначала не изменилась. Через несколько секунд медленно поползла влево, ниже нуля, и замерла.
Елизавета Аркадьевна выключила прибор.
— Достаточно.
— И что это значит? — спросил Григорий.
— Рядом с Кириллом фиксируется локальное снижение фонового поля. Причину это не объясняет.
— Доктор Ланской уже наблюдал такое, — сказал я.
Женщина посмотрела на серую линию на моей ладони.
— Когда вы впервые заметили изменения?
Я рассказал о родовом алтаре. О спрятанном резонаторе, разрушенном заклинании и онемевшей руке. Потом — о нападении возле ворот.
О том, что видел структуру магии, пока промолчал. Даже Григорию я не успел объяснить, насколько отчётливо различал линии.
— Нападавший что-нибудь сказал, когда его оружие отключилось? — спросила Елизавета Аркадьевна.
Я помолчал.
— Назвал меня Нулевым.
Она закрыла глаза.
— Значит, кто-то сохранил сведения о программе.
— Кто именно? — спросил Григорий.
— Этого я не знаю. Но слово «Нулевой» использовали в закрытых материалах.
— Для обозначения людей без дара? — спросил я.
— Нет. Для обозначения определённого результата испытаний.
— Какого?
— В программе различали отсутствие эфирной проводимости и способность воздействовать на чужие контуры. Первое встречалось. Второе долго оставалось теоретической возможностью.
Я усмехнулся.
— Прекрасно. Девятнадцать лет мне объясняли, что я бесполезен. Теперь выясняется, что я, возможно, теоретическая возможность.
— Если человек способен влиять на структуру заклинания без собственного измеримого потока, обычные методы диагностики ничего не покажут, — продолжила она.
— А цена? После первого раза я почти перестал чувствовать руку. После второго едва мог дышать.
— Поэтому прошу вас не пытаться повторять произошедшее, пока не станет ясно, что происходит с вашим организмом.
Григорий кивнул.
— С этим согласен.
Я посмотрел на обоих.
— Приятно, когда взрослые единодушны.
— Кирилл, — сказал Григорий, — тебе девятнадцать.
— Именно. Я уже достаточно взрослый, чтобы меня дважды попытались убить.
На этот раз никто не нашёлся что ответить.
✦ ✦ ✦
Телефон зазвонил в час семнадцать.
Я посмотрел на экран.
Михаил Воронцов.
— Вот только его не хватало.
Григорий поднял голову.
— Брат?
— Старший. Красивый. Наследник. Профессиональный источник неприятностей.
Елизавета Аркадьевна напряглась.
— Не отвечайте, пока не выясните, кому можно доверять.
— У меня сегодня с этим и без вас проблемы.
Телефон продолжал звонить.
Я вспомнил Михаила в разрушенном родовом зале. Его левую руку. Потухший защитный купол. И то, как он первым бросился ко мне после взрыва.
Я принял вызов.
— Если звонишь вернуть меня в семью, предупреждаю: теперь у меня почасовая оплата.
— Кирилл, где ты?
Голос Михаила звучал непривычно. Без насмешки.
— В безопасном месте.
— Адрес.
— Нет.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
На другом конце послышался шум. Михаил явно был не один.
— После твоего ухода отец приказал проверить алтарь. Нашли остатки резонатора.
— И?
— Его установили до церемонии. Доступ к алтарю фиксировался в журнале.
— Кто заходил?
Пауза.
— Я.
Я закрыл глаза.
— Михаил, если это признание, ты выбрал очень неудачное время.
— Я не устанавливал резонатор.
— Тогда зачем заходил?
— Проверял защиту перед церемонией. По приказу отца.
— И больше никто?
— В журнале — нет.
— Значит, кто-то воспользовался твоим допуском. Или ты сам.
— Кирилл…
— Я обязан рассмотреть все варианты.
Михаил тяжело выдохнул.
— Хорошо. Рассматривай. Но сначала послушай. Отец знает, что возле ворот на тебя напали.
— Откуда?
— Степан доложил. Отец приказал тебя найти.
— Чтобы извиниться?
— Не шути.
— Тогда зачем?
Михаил ответил не сразу.
— Он сказал, что ты должен вернуться до того, как тебя найдут другие.
Я медленно поднял глаза.
— Какие другие?
— Он не объяснил.
— Тогда пусть сам позвонит.
— Кирилл, отец…
В трубке что-то щёлкнуло. Михаил замолчал.
Потом произнёс совсем другим голосом:
— Не возвращайся в поместье.
Связь оборвалась.
✦ ✦ ✦
Я ещё несколько секунд смотрел на экран.
— Ну? — спросил Григорий.
— Семейный совет прошёл успешно. Меня снова не пригласили.
Я пересказал разговор.
Елизавета Аркадьевна посмотрела на фотографию научной группы.
— Теперь меня ещё больше беспокоит знакомство князя Воронцова с Орловым.
— Вы думаете, отец знает, что находится под депо? — спросил я.
— Не могу этого исключить.
— Но и доказательств у вас нет.
— Пока нет.
Григорий скрестил руки.
— Тогда что будем делать?
Елизавета Аркадьевна осторожно убрала фотографию.
— Сначала выясним, почему система активировалась. И только потом решим, кому можно рассказать об этом.
— А дверь? — спросил я.
— Останется закрытой.
— Наконец-то предложение, которое мне нравится.
Она снова посмотрела на отцовскую схему.
— Анализатор мог передать сигнал, но сам по себе он не должен был запускать протокол. Для этого требовалось ещё одно условие.
— Какое? — спросил Григорий.
Елизавета Аркадьевна перевела взгляд на мою ладонь.
— Похоже, именно это нам предстоит выяснить.
✦ ✦ ✦
Под полом снова раздался удар.
Один. Глухой. Знакомый.
Григорий схватил фонарь.
Елизавета Аркадьевна резко обернулась.
— Вы говорили, что дверь заперта!
— Она была заперта, — ответил он.
Второй удар.
По полу пробежала слабая вибрация. На верстаке звякнули гаечные ключи.
Я поднялся.
— Гриш, только не говори, что нам опять придётся спускаться.
— Сиди!
Третий удар.
Потом наступила тишина.
Елизавета Аркадьевна достала индикатор. Стрелка дёрнулась, отклонилась влево и остановилась у края шкалы.
— Что это значит? — спросил Григорий.
Женщина не ответила.
Серая линия на ладони внезапно обожгла кожу.
Я схватился за стол. Перед глазами поплыли тёмные пятна.
— Кирилл!
Григорий подхватил меня за плечо и помог опуститься на стул.
Из-под пола донёсся негромкий щелчок.
А потом заработал анализатор.
Аккумулятор по-прежнему лежал рядом с корпусом. Однако экран засветился белым.
— Резервный контур подаёт питание через встроенный приёмный блок, — тихо произнесла Елизавета Аркадьевна. — Связь установлена.
— Это безопасно? — спросил Григорий.
— Не прикасайтесь к нему.
На экране появилась надпись:
ПРОТОКОЛ XIII.
ВНЕШНИЙ КОНТУР СТАБИЛИЗИРОВАН.
ПОИСК АНОМАЛЬНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ.
Серая линия на моей ладони пульсировала.
Появились новые данные:
ЭФИРНАЯ ПРОВОДИМОСТЬ: 0,000.
ОТКЛОНЕНИЕ ФОНОВОГО ПОЛЯ: ПОДТВЕРЖДЕНО.
СОВПАДЕНИЕ С АРХИВНЫМ ПРОФИЛЕМ.
Елизавета Аркадьевна побледнела.
— Этого не может быть.
— Почему? — спросил Григорий.
— Архивные профили создавали во время работы программы.
На экране возникла следующая строка:
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ РЕГИСТРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.
СТАТУС: НУЛЕВОЙ ОПЕРАТОР.
ДОПУСК: УРОВЕНЬ 0.
Я посмотрел на женщину.
— Это означает, что дверь откроется?
— Нет. Нулевой уровень — диагностический. Он не даёт права входа.
— И на том спасибо.
Григорий приблизился к экрану.
— Что означает совпадение с архивным профилем?
— Система нашла запись с аналогичными параметрами.
— Чью?
Елизавета Аркадьевна не успела ответить.
Экран мигнул.
АРХИВНАЯ ЗАПИСЬ ОБНАРУЖЕНА.
Пауза.
Затем появились три слова:
КИРИЛЛ АНДРЕЕВИЧ ВОРОНЦОВ.
Никто не произнёс ни слова.
Я смотрел на собственное имя. На Елизавету Аркадьевну, которая явно не ожидала увидеть эту запись. На Григория, впервые за весь вечер потерявшего дар речи.
— Гриш, — сказал я наконец.
— Что?
— Напомни, когда закрыли объект?
— Двадцать шесть лет назад.
Я медленно кивнул.
— А мне девятнадцать.
Он снова посмотрел на экран.
— Значит, кто-то внёс моё имя в архив уже после официального закрытия объекта.
Елизавета Аркадьевна молчала.
И я впервые за весь день подумал, что исключение из рода Воронцовых могло оказаться не самой большой семейной тайной.
Глава 4. Чужая подпись
МАРК СЕВЕРИН
НУЛЕВОЙ НАСЛЕДНИК
Книга первая. Кровь, которой нет
Глава 4. Чужая подпись
Я смотрел на собственное имя.
КИРИЛЛ АНДРЕЕВИЧ ВОРОНЦОВ.
Оно светилось на экране анализатора так спокойно, словно старое оборудование имело полное право знать обо мне больше, чем я сам.
— Гриш, — произнёс я.
— Что?
— Скажи, что это розыгрыш.
— Хотел бы.
— Даже не очень хороший. Просто скажи.
Григорий молчал.
Елизавета Аркадьевна придвинула к себе стул, но садиться не стала. Только оперлась ладонью на спинку, продолжая смотреть на экран.
— Не трогайте прибор, — сказала она.
— Вы уже говорили.
— И повторю, если понадобится.
— Отлично. Первый пункт плана: ничего не трогать. Второй — паниковать по очереди?
— Второй — выяснить, откуда система получила ваше имя.
— Мне нравится. Особенно если выяснять будете вы.
Григорий повернулся ко мне.
— Ты можешь хоть минуту без шуток?
Я открыл рот.
Закрыл.
Потому что он был прав.
Серая линия на правой ладони перестала жечь, но пальцы по-прежнему слушались плохо. Перед глазами время от времени возникали тёмные пятна. Доктор Ланской предупреждал, что после повторного эфирного воздействия последствия могут оказаться серьёзнее.
Я, разумеется, прислушался к его советам.
Дважды за один вечер спустился к неизвестному объекту и успел попасть в его архив.
Если выживу, обязательно напишу Ланскому благодарственное письмо. С извинениями.
— Что мы можем узнать, не подключаясь к системе? — спросил я.
Елизавета Аркадьевна наконец села.
— Для начала — посмотреть, что именно она показывает. Не отправляя никаких команд.
Григорий повернул анализатор так, чтобы экран был виден всем троим.
Под моим именем появилась новая строка:
АРХИВНАЯ ЗАПИСЬ: СВЯЗАННАЯ.
ПЕРВИЧНЫЙ ПРОФИЛЬ: XIII-00.
ИСТОЧНИК ИМЕНИ: ВНЕШНИЙ РЕЕСТР.
Я нахмурился.
— Внешний реестр?
Елизавета Аркадьевна медленно выдохнула.
— Значит, ваше имя не обязательно хранилось здесь двадцать шесть лет.
— Какое облегчение. Я уже начал подозревать, что родился раньше собственного рождения.
— Система могла получить имя из другого источника и связать его со старым профилем.
— Каким источником?
— Этого мы пока не знаем.
Григорий наклонился к экрану.
— А первичный профиль?
Елизавета Аркадьевна провела пальцем по краю стола.
— Его обозначение действительно старое.
— И кому он принадлежал?
— Нулевой оператор не обязательно обозначал человека. В технических документах так называли контрольную точку, через которую проверяли состояние контура. Позже термин начали использовать и для экспериментальных профилей.
— То есть я могу оказаться не наследником древнего секрета, а неисправным выключателем?
— Кирилл.
— Что?
— Сейчас не время.
Я снова посмотрел на экран.
XIII-00.
Система обнаружила во мне нечто, соответствующее профилю, существовавшему ещё до моего рождения.
Но это не означало, что профиль создавали для меня.
И тем более не означало, что я понимал, почему он сработал.
⁂
Григорий взял аккумуляторный фонарь.
— Проверю распределительный щит.
— Один? — спросил я.
— Ты едва сидишь. Елизавете Аркадьевне нужно разобраться с показаниями. А мне — убедиться, что депо не загорится.
— Последний пункт неожиданно убедительный.
Он ушёл в соседнее помещение.
Я остался с Елизаветой Аркадьевной.
Она достала блокнот и переписала строки с экрана.
Почерк у неё был мелкий, аккуратный. Так пишут люди, привыкшие, что одна неверная цифра способна испортить не только отчёт.
— Вы боитесь, — сказал я.
Ручка остановилась.
— Конечно.
Ответ оказался настолько простым, что я не сразу нашёлся.
— А я думал, специалисты такого уровня ничего не боятся.
— Специалисты как раз знают, чего стоит бояться.
Она дописала номер профиля.
— Когда я работала на объекте, существовало правило: если оборудование сообщает о состоянии, которого не должно быть, сначала проверяй оборудование.
— А потом?
— Потом проверяй, кто решил, что такого состояния не должно быть.
Я усмехнулся.
— Хорошее правило.
— Сергей Павлович часто его повторял.
Она посмотрела в сторону двери, за которой исчез Григорий.
— Его отец был упрямым человеком. Иногда невыносимым. Но он никогда не принимал объяснение только потому, что его подписало начальство.
— Теперь понятно, в кого Гриш.
Елизавета Аркадьевна едва заметно улыбнулась.
— Пожалуй.
На столе лежала фотография семерых сотрудников объекта XIII.
На обороте Григорий ещё раньше обнаружил дату: 17 мая 2000 года.
Снимок сделали незадолго до аварии и последующего закрытия объекта.
Виктор Николаевич Орлов стоял в центре. Уверенный взгляд, строгий костюм, рука на плече другого инженера.
Когда-то я видел его рядом с отцом.
Случайная деловая встреча?
Возможно.
Но теперь случайностей становилось слишком много.
— Вы знали Орлова лично? — спросил я.
— Работали в одном проекте. Он руководил научной частью. Я отвечала за технический контроль.
— Какой он был?
— Умный.
— Это не характеристика.
— В его случае — опасная характеристика.
Она закрыла блокнот.
— Орлов умел убеждать людей, что их сомнения мешают великому открытию. И иногда был прав.
— А когда не был?
— Тогда за его уверенность платили другие.
Я снова взглянул на фотографию.
— Он мог быть связан с моим отцом?
— Вы сказали, что видели их вместе. Этого достаточно, чтобы проверить связь. Но недостаточно, чтобы обвинять кого-либо.
— Я пока никого не обвиняю.
— Вы очень похожи на человека, который уже составил список подозреваемых.
— Неправда.
Я помолчал.
— Только предварительный.
⁂
Григорий вернулся через десять минут.
На лице у него появилось выражение, которое я хорошо знал.
Так он смотрел на двигатель, когда находил неисправность, способную превратить мастерскую в кратер.
— Что? — спросил я.
— Питание депо не отключено.
— Тогда почему темно?
— Потому что его блокирует защита. Не на вводе. Внутри здания.
— Та самая система?
— Похоже.
Он положил на стол старую схему электроснабжения.
— Смотри. Обычная линия входит сюда. Потом распределяется на освещение, мастерскую и резервный блок. Но есть ещё один кабель.
Я наклонился.
— Под пол?
— Да.
— И он обозначен как демонтированный.
— Именно.
— Однако не демонтирован.
Григорий кивнул.
— Я проверил. Кабель цел. Более того, на нём есть напряжение.
— Откуда?
— Не знаю.
— Это начинает становиться традицией.
— Но есть кое-что интереснее.
Он достал сложенный лист из отцовской папки.
На нём была нарисована почти такая же схема, только рядом с подземным кабелем стояла рукописная пометка:
«Резервная линия — только для аварийного вывода данных. Не использовать для запуска основного контура».
Подпись:
С. П. Климов.
Григорий долго смотрел на эти буквы.
— Это его почерк, — сказал он.
— Уверен?
— Да.
Елизавета Аркадьевна поднялась.
— Покажите.
Она взяла лист и прочитала пометку.
— Я помню эту линию.
Мы оба повернулись к ней.
— Во время закрытия объекта её должны были обесточить. Сергей настоял, чтобы оставили возможность получить аварийный журнал, не открывая изолированные помещения.
— Значит, анализатор подключился именно к ней? — спросил я.
— Возможно. Если приёмный блок получает сигнал от резервного контура, он может показывать диагностические сведения, не управляя самим объектом.
— А журнал можно получить?
Она посмотрела на экран.
— Теоретически.
— Практически?
— Нужен действующий технический допуск.
Григорий поднял латунную пластину.
— Этот не подходит?
— Система распознала её, но регистрация недействительна.
— А если восстановить?
— Неизвестно, кто имеет на это право.
Я снова посмотрел на экран.
ДОПУСК: УРОВЕНЬ 0.
— У меня ведь тоже есть допуск.
— Диагностический, — напомнила Елизавета Аркадьевна.
— Я помню. Но посмотреть журнал — это диагностика?
Она задумалась.
И мне не понравилось, что не ответила сразу.
⁂
Через несколько минут выяснилось, что у нулевого уровня действительно есть доступ к ограниченному перечню записей.
Не ко всем.
Только к тем, которые система считала необходимыми для проверки собственной работоспособности.
Елизавета Аркадьевна объяснила, как открыть список без отправки команд управления. Григорий нашёл на корпусе анализатора старый механический переключатель.
— Если начнётся что-то странное, сразу отключаем приёмный блок, — сказал он.
— А если не отключится? — спросил я.
— Тогда убегаем.
— Прекрасный план. Особенно для человека с сотрясением.
— Поэтому ты сидишь.
Григорий повернул переключатель.
Экран погас на секунду.
Потом появились строки:
ДИАГНОСТИЧЕСКИЙ АРХИВ.
ДОСТУПНЫЕ РАЗДЕЛЫ: 4.
ПРОТОКОЛ АВАРИЙНОЙ ИЗОЛЯЦИИ.
ОТЧЁТ О НАРУШЕНИИ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ.
РЕЕСТР ТЕХНИЧЕСКИХ ИДЕНТИФИКАТОРОВ.
ЖУРНАЛ ВНЕШНИХ ОБРАЩЕНИЙ.
— Последний, — сказал я.
— Почему? — спросил Григорий.
— Если система получила моё имя из внешнего реестра, значит, у неё есть связь с чем-то за пределами объекта. Хочу знать, когда этой связью пользовались.
Елизавета Аркадьевна кивнула.
— Разумно.
Я удивлённо посмотрел на неё.
— Вы уверены, что правильно меня поняли?
— Не привыкайте.
Григорий открыл журнал.
На экране появилась таблица.
Большинство записей относились к периоду закрытия объекта. Последовательность номеров, служебные отметки, технические коды.
А затем — большой пробел.
Двадцать шесть лет.
И одна новая запись.
ДАТА: 14.10.2026.
ТИП: ВНЕШНИЙ ЗАПРОС.
КАНАЛ: СЛУЖЕБНЫЙ.
ИСТОЧНИК: СКРЫТ.
ОБЪЕКТ ПОИСКА: XIII-00.
Я посмотрел на часы.
Без четверти два ночи.
— Сегодня, — сказал я.
— Да, — ответила Елизавета Аркадьевна.
— Когда именно?
Григорий прокрутил запись ниже.
ВРЕМЯ: 00:06:17.
Я нахмурился.
— В это время мы уже были в депо.
— Да.
— Но ещё не знали, что система связала меня с архивным профилем.
— Да.
— Кто-то искал этот профиль раньше нас.
Елизавета Аркадьевна ничего не сказала.
На экране была ещё одна строка:
РЕЗУЛЬТАТ: ВНЕШНИЙ КОНТУР ОБНАРУЖЕН.
Григорий медленно отодвинулся от прибора.
— Значит, они могли определить, где находится активный контур.
— Кто «они»? — спросил я.
— Те, кто отправил запрос.
— Или автоматическая система, — возразила Елизавета Аркадьевна. — Пока мы не знаем, кто инициировал обращение.
Григорий подошёл к окну.
За стеклом лежал пустой двор. Ржавые ворота, старый кран, лужа под фонарём.
Ничего подозрительного.
Пока.
— Нам нужно уходить, — сказал он.
Елизавета Аркадьевна кивнула.
— Но сначала запишем данные.
— На что? — спросил я. — На салфетку?
— Я уже переписала номер обращения.
Она показала блокнот.
Григорий посмотрел на неё с уважением.
— Вы быстро работаете.
— В техническом контроле медленные сотрудники долго не задерживались.
⁂
Мы начали собираться.
Точнее, Григорий собирал оборудование, Елизавета Аркадьевна убирала документы, а я пытался надеть куртку, не упав.
Получалось не очень.
Правая рука снова онемела. Пришлось застёгивать молнию левой.
— Давай помогу, — сказал Григорий.
— Мне девятнадцать, а не девять.
— Тогда перестань вести себя как девятилетний.
Он застегнул куртку прежде, чем я успел возразить.
— Спасибо, папа.
— Ещё слово — оставлю тебя здесь.
Я улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла.
На столе лежала фотография сотрудников объекта XIII.
Я взял её.
— Елизавета Аркадьевна, можно вопрос?
— Конечно.
— Почему вы сохранили этот снимок?
Она посмотрела на фотографию.
— Потому что это были люди, с которыми я работала.
— И всё?
— А что ещё?
Я перевернул снимок.
На обороте стояла дата.
17 мая 2000 года.
Под ней виднелись следы старого клея и обрывок бумажной наклейки.
Я осторожно приподнял отклеившийся угол.
— Здесь что-то написано.
Елизавета Аркадьевна приблизила фонарь.
Под наклейкой проступили несколько слов, выведенных выцветшими чернилами:
«Если протокол повторится, искать не оператора…»
Дальше бумага была повреждена.
— Кто это написал? — спросил я.
Елизавета Аркадьевна взяла фотографию.
— Не знаю.
— Но почерк знакомый?
Она долго рассматривала буквы.
— Возможно, Орлова. Он иногда оставлял короткие пометки на документах. Но по нескольким словам утверждать нельзя.
— А почему вы раньше не замечали надпись?
— Потому что наклейка закрывала почти весь текст.
Григорий посмотрел на снимок.
— Откуда наклейка?
— После закрытия объекта часть личных вещей возвращали через комиссию, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Фотография пришла в конверте с инвентарным номером. Я не стала отклеивать бумагу, чтобы не повредить снимок.
Я снова прочитал обрывок.
Искать не оператора…
— Похоже на предупреждение.
— Возможно, — сказала она.
— Или подсказку.
— Или обычную рабочую заметку, — добавил Григорий. — Мы даже не знаем, к какому протоколу она относится.
Он был прав.
Что начинало раздражать.
Потому что за последние сутки Григорий оказывался прав подозрительно часто.
Я осторожно положил фотографию в конверт.
— Тогда сохраним её. И не будем пока придумывать недостающие слова.
⁂
Мы вышли из депо через боковую дверь.
Ночь встретила холодом и запахом мокрого асфальта.
Григорий шёл первым, проверяя двор. Елизавета Аркадьевна держалась рядом со мной.
— Ваша машина далеко? — спросил я.
— За соседним кварталом.
— А фургон?
— В гараже, — ответил Григорий. — Сейчас выведу.
— Предлагаю разделиться, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Если за депо наблюдают, вместе мы слишком заметны.
Григорий покачал головой.
— Кирилл едва ходит. Один он никуда не пойдёт.
— Я вообще-то здесь, — напомнил я.
— Мы заметили.
Я собирался ответить, когда телефон завибрировал.
Неизвестный номер.
На экране появилось сообщение:
«НЕ САДИСЬ В ФУРГОН».
Я остановился.
Григорий заметил выражение моего лица.
— Что там?
Я показал ему экран.
Он выругался.
Через секунду пришло второе сообщение:
«ОТОЙДИТЕ ОТ ВОРОТ».
Мы одновременно повернули головы.
Ржавые створки стояли закрытыми.
За ними — пустая улица.
Потом я заметил небольшую красную точку на внутренней стороне правой створки.
Она мигнула.
Раз.
Второй.
Третий.
— Гриш…
— Вижу.
Он схватил меня за воротник и резко потянул за бетонный выступ.
В ту же секунду ворота разорвало взрывом.
Металлические обломки ударили в кирпичную стену. Воздух наполнился пылью, ржавчиной и оглушительным звоном.
Я рухнул на колени.
Григорий навалился сверху, прикрывая меня от осколков.
Елизавета Аркадьевна успела упасть за бетонный блок.
Несколько секунд я ничего не слышал.
Только гул.
Потом сквозь него прорвался голос Григория:
— Кирилл! Живой?!
— Кажется…
— Руки? Ноги?
Я пошевелил пальцами.
— На месте.
— Тогда ползи!
Мы добрались до стены гаража.
Я обернулся.
Там, где секунду назад стояли ворота, теперь зиял пролом.
За ним остановился чёрный автомобиль.
Без номеров.
Без гербов.
Внешне похожий на машину, которую я видел после нападения человека в сером пальто. Но в темноте я не мог утверждать, что это именно она.
Из автомобиля вышли трое.
Все в тёмной одежде.
У двоих на запястьях светились боевые накопители.
Третий держал небольшой прибор, похожий на сканер.
Он направил его в нашу сторону.
— Контакт подтверждён, — произнёс мужчина. — Внешний контур активен.
Григорий прижался к стене.
— Они пришли за тобой.
— Возможно, — сказал я.
Мужчина со сканером заговорил снова:
— Цель не повреждать. Сопровождающих обездвижить.
Один из бойцов поднял руку.
Над его запястьем возникло синее кольцо.
Григорий успел толкнуть меня за угол.
Кольцо ударило в стену.
Кирпич побелел от холода, а по поверхности побежали трещины.
— Вот теперь точно не нравятся их обстоятельства, — пробормотал я.
— Молчи и не высовывайся!
Елизавета Аркадьевна находилась по другую сторону двора.
Между нами лежало открытое пространство.
Второй боец заметил её и направил накопитель в её сторону.
— Не двигаться!
Она замерла.
Я увидел, как вокруг его руки формируется заклинание.
Тонкие линии сходились в узел над запястьем.
Знакомая структура.
Если бы я потянул за соединение, плетение, возможно, разрушилось бы.
Но после прошлой попытки у меня едва работала правая рука.
И я понятия не имел, сколько ещё выдержу.
Григорий заметил, куда я смотрю.
— Даже не думай.
— Я ничего не делаю.
— Вот и продолжай.
Он вытащил из кармана небольшую металлическую гайку.
Я уставился на него.
— Ты собираешься победить двух боевых магов крепежом?
— Отвлечь.
— Тогда вопросов нет.
Григорий бросил гайку в дальний угол двора.
Она звонко ударилась о железный лист.
Один из бойцов повернул голову.
Этого хватило.
Елизавета Аркадьевна метнулась за старый подъёмник.
Но второй успел выпустить заклинание.
Синяя полоса ударила в край бетонного блока.
Крошка осыпалась ей на плечо.
Она вскрикнула и упала.
— Елизавета Аркадьевна! — крикнул Григорий.
— Жива! — донеслось из-за подъёмника. — Не подходите!
Мужчина со сканером поднял руку.
— Кирилл Андреевич Воронцов! Мы знаем, что вы здесь. Выйдите, и остальные останутся живы.
Я почти рассмеялся.
За последние сутки эту фразу мне говорили уже дважды.
Оба раза после неё кто-нибудь пытался меня убить.
— Вы из Имперской службы безопасности? — крикнул я.
— Мы уполномочены обеспечить вашу доставку.
— Куда?
Пауза.
— Вам всё объяснят на месте.
— А сейчас нельзя?
— Не усложняйте ситуацию.
Я посмотрел на Григория.
— Знакомая манера общения. Почти как дома.
Он не улыбнулся.
Потому что боец уже обходил гараж с другой стороны.
Ещё несколько секунд — и нас зажали бы между двумя заклинаниями.
Я поднял правую руку.
Серая линия отозвалась резкой болью.
Перед глазами проступили знакомые нити.
Я попытался сосредоточиться на ближайшем плетении.
И тут из глубины депо донёсся тяжёлый металлический удар.
Потом второй.
И третий.
Мужчина со сканером резко повернул голову.
Его прибор запищал.
На запястьях бойцов одновременно замигали индикаторы.
Один из них попытался завершить заклинание.
Синее кольцо рассыпалось, не успев сформироваться.
— Командир! Потеряна стабилизация!
Второй отступил.
Его накопитель погас.
Я опустил руку.
Я ничего не успел сделать.
Не разрушил плетение.
Даже не коснулся его структуры.
А магия уже переставала работать.
За спиной послышался голос Елизаветы Аркадьевны:
— Кирилл…
Она стояла у подъёмника, держась за ушибленное плечо, и смотрела на переносной индикатор.
Стрелка лежала у нуля.
— Это не ваше воздействие, — сказала она.
— Тогда чьё?
Из депо донёсся низкий гул.
Под ногами дрогнул бетон.
Елизавета Аркадьевна подняла глаза.
— Работает защитный контур объекта.
⁂
На улице погасли фонари.
Сначала возле депо.
Потом на перекрёстке.
Затем — вдоль дороги.
Чёрный автомобиль дёрнулся и заглох.
Мужчина со сканером ударил по прибору ладонью.
— Отходить! Немедленно!
Бойцы начали отступать к пролому.
Один из них попытался активировать резервный накопитель.
Тот вспыхнул красным.
И тут же погас.
На кирпичной стене депо проступили тонкие белые линии.
Они складывались в знакомый знак.
Тринадцать лучей.
Григорий смотрел на стену, забыв обо всём.
— Это невозможно.
— Гриш, сейчас не время спорить с физикой.
— Ты не понимаешь. Этот знак должен был остаться только на оборудовании.
Он не договорил.
Изнутри депо раздался металлический голос.
Тот самый, который мы слышали у подземной двери.
— АВАРИЙНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ: АКТИВНА.
Пауза.
— ОБНАРУЖЕНО НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.
Мужчины у ворот отступили ещё дальше.
— ВНЕШНИЕ УСТРОЙСТВА: ПРОВЕРКА РЕГИСТРАЦИИ.
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну.
— Что сейчас будет?
— Не знаю.
Впервые её незнание прозвучало по-настоящему страшно.
Мужчина со сканером сорвал с запястья небольшое устройство.
Не боевой накопитель.
Плоскую металлическую пластину.
На ней мелькнул знак с тринадцатью лучами.
— Гриш, — сказал я.
— Что?!
— У него такой же идентификатор, как твой.
Григорий выглянул из-за стены.
Мужчина заметил наш взгляд.
И резко спрятал пластину под куртку.
Но система уже отреагировала.
— ТЕХНИЧЕСКИЙ ИДЕНТИФИКАТОР РАСПОЗНАН.
— СТАТУС: ДЕЙСТВУЮЩИЙ.
— ПРОВЕРКА ПРАВ: НЕ ЗАВЕРШЕНА.
Григорий выругался.
— Значит, у них есть действующий допуск.
— Или действующий идентификатор, — поправила Елизавета Аркадьевна. — Это не одно и то же.
Мужчина со сканером бросил короткую команду.
Двое бойцов отступили к машине.
Третий достал из-за пояса компактный пистолет.
Я похолодел.
Магия могла не работать.
Но обычный металл никто не отменял.
— На землю! — крикнул Григорий.
Выстрел ударил по кирпичу над нашими головами.
Я вжался в стену.
Второй выстрел расколол край бетонного выступа.
Осколок полоснул меня по щеке.
Григорий схватил меня за плечо и потащил к служебному проходу.
— Двигайся!
— Я пытаюсь!
— Быстрее!
— Ноги в комплекте с сотрясением, извини!
За спиной раздался ещё один выстрел.
А затем — металлический скрежет.
Старые противопожарные створки, которыми десятилетиями никто не пользовался, начали опускаться между двором и гаражным проездом.
Не быстро.
С рывками.
Но достаточно, чтобы перекрыть линию огня.
Пуля ударила в створку.
Мы пригнулись.
Григорий втолкнул меня в узкий проход за мастерской.
Елизавета Аркадьевна успела добежать до нас с другой стороны.
Снаружи послышался крик:
— Контур блокирует проход! Уходим!
Затем хлопнула дверца автомобиля.
Стартер несколько раз беспомощно щёлкнул.
Кто-то выругался.
Послышались быстрые шаги.
Нападавшие уходили пешком.
Я прислонился к стене и попытался отдышаться.
— Всё? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Григорий.
— Отлично. Очень содержательная ночь.
Елизавета Аркадьевна прижимала ладонь к плечу.
— Они вернутся.
— Почему вы так думаете?
— Потому что не получили то, за чем пришли.
Она посмотрела на меня.
Я тоже посмотрел на себя.
— Понимаю. Невыносимая потеря.
Но шутка прозвучала плохо.
Потому что я вдруг осознал: кто-то только что пытался захватить меня живым.
А моих спутников — обездвижить или убить.
И действовал этот кто-то с использованием оборудования объекта XIII.
⁂
Когда гул под землёй стих, мы вернулись в мастерскую через служебный проход.
Григорий хотел немедленно уходить, но Елизавета Аркадьевна настояла, что сначала нужно убедиться, не повреждён ли резервный контур.
— Если защитная система снова включится при работающем питании, она может заблокировать весь квартал, — сказала она.
— А если мы останемся, нас заблокируют вместе с ним, — возразил Григорий.
— Мне хватит двух минут.
— Одной, — сказал он.
— Полутора.
— Договорились, — вмешался я. — Обожаю, когда судьбу города решают на рынке.
Анализатор всё ещё лежал на столе.
Экран погас, но на корпусе горел маленький индикатор приёмного блока.
Григорий перевёл механический переключатель в диагностическое положение.
Появилось сообщение:
АВАРИЙНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ СОХРАНЕНА.
ВНЕШНЕЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО ПРЕКРАЩЕНО.
ПОСЛЕДНИЙ РАСПОЗНАННЫЙ ИДЕНТИФИКАТОР: XIII-ТК-07.
Елизавета Аркадьевна замерла.
— Что? — спросил я.
— Этот номер…
Она открыла блокнот и быстро перелистала страницы.
— Я помню серию технического контроля. Такие идентификаторы выдавали ограниченному кругу сотрудников.
— Кому принадлежал этот?
— Не могу сказать по памяти. Но серию можно проверить по старым ведомостям.
Григорий указал на экран.
— А дальше?
Под номером появилась ещё одна строка:
СВЯЗАННЫЙ ДОКУМЕНТ: ПРЕДПИСАНИЕ XIII/26-14.
ДОСТУП К СОДЕРЖАНИЮ ОГРАНИЧЕН.
— Предписание, — повторил я.
— Возможно, распоряжение на обслуживание, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Или на проверку контура.
— Или на мою доставку?
Она посмотрела на меня.
— Мы этого не знаем.
На экране возникла последняя строка:
РЕГИСТРАЦИОННЫЕ ДАННЫЕ ДОКУМЕНТА ДОСТУПНЫ.
Григорий не стал ничего нажимать.
— Это тоже диагностика?
— Только реквизиты, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Без содержания.
— Значит, посмотрим, — сказал я.
Григорий повернул переключатель.
Экран мигнул.
Появилась короткая карточка.
ДОКУМЕНТ: XIII/26-14.
ДАТА РЕГИСТРАЦИИ: 13.10.2026.
ТИП: ВНЕШНЕЕ ПРЕДПИСАНИЕ.
СТАТУС: ПРИНЯТО К УЧЁТУ.
СОГЛАСУЮЩАЯ СТОРОНА: ВОРОНЦОВ А. В.
Ниже стоял длинный буквенно-цифровой код.
И отметка:
ЭЛЕКТРОННАЯ ПОДПИСЬ: ПРИСУТСТВУЕТ.
Я перестал дышать.
Григорий первым нарушил молчание.
— Это твой отец?
— Похоже.
— «Похоже»?
— Андрей Викторович Воронцов. Совпадают инициалы и фамилия.
Елизавета Аркадьевна наклонилась к экрану.
— Подождите. Здесь не сказано, что подпись проверена. Только что она присутствует в документе.
— Какая разница?
— Большая. Мы не видим сертификата, владельца ключа и результатов проверки. Не знаем даже, относится ли подпись к этому документу в его нынешнем виде.
Я смотрел на фамилию.
Воронцов.
Буквы были самыми обычными.
И от этого становилось только хуже.
— То есть это может быть подделка? — спросил я.
— Может. Или документ действительно согласовал человек с такой фамилией. Или кто-то воспользовался чужими полномочиями. Пока у нас нет оснований выбирать одну версию.
— А предписание могло быть связано с теми людьми?
— Возможно. Но система лишь показала, что их идентификатор связан с документом. Содержание нам недоступно.
Григорий медленно выдохнул.
— Нам нужен оригинал.
— И журнал подписания, — добавила Елизавета Аркадьевна.
Я не ответил.
В памяти всплыл голос Михаила.
Отец приказал вернуть тебя до того, как найдут другие.
А потом — его предупреждение:
Не возвращайся в поместье.
Тогда я решил, что отец хочет вернуть меня под контроль семьи.
Теперь существовала и другая возможность.
Он мог знать, кто за мной охотится.
Мог пытаться опередить их.
А мог сам участвовать в этой истории.
Все три объяснения подходили.
И ни одно мне не нравилось.
— Кирилл, — тихо позвал Григорий.
Я поднял голову.
— Что?
— Мы найдём, кто отправил документ.
Я посмотрел на него.
— А если это действительно отец?
Григорий не отвёл взгляда.
— Тогда выясним зачем.
Елизавета Аркадьевна закрыла блокнот.
— И сделаем это не здесь.
На этот раз никто не спорил.
Григорий отключил приёмный блок анализатора. Индикатор погас.
Мы забрали документы, фотографию и латунную пластину.
Через несколько минут вышли из депо через дальний служебный проход, не приближаясь к разрушенным воротам.
Я шёл последним.
На пороге обернулся.
В глубине мастерской стоял старый стол.
На нём остался пустой след от анализатора.
Под полом скрывалась дверь, которую мы так и не открыли.
А где-то за этой дверью находился архив, связавший меня с программой, закрытой за семь лет до моего рождения.
Я думал, что после исключения из рода больше никогда не увижу фамилию Воронцовых рядом со своим именем.
Ошибался.
Теперь она появилась в документе, который мог объяснить, почему за мной охотятся.
И впервые за весь день я не мог решить, чего боюсь больше.
Того, что подпись подлинная.
Или того, что кто-то очень хотел, чтобы я в это поверил.
Глава 5. Цена доверия
НУЛЕВОЙ НАСЛЕДНИК
Книга первая. Кровь, которой нет
Марк Северин
Глава 5. Цена доверия
Первым делом после побега из депо я выяснил, что у Григория есть ещё один талант.
Он умеет ругаться, не повторяясь.
За последние пятнадцать минут я услышал столько новых выражений, что всерьёз задумался о составлении словаря. Правда, большую часть из них приличное издательство отказалось бы печатать даже под видом научного исследования.
— Ты вообще понимаешь, что произошло? — спросил он, резко сворачивая в узкий переулок.
— Примерно.
— Нас пытались похитить!
— Меня. Вас собирались обездвижить. Давай соблюдать точность формулировок.
— Кирилл!
— Хорошо. Нас пытались похитить, покалечить и, возможно, убить. Так лучше?
Григорий сжал руль.
— Намного.
Мы ехали на старом фургоне, который он держал в отдельном боксе за ремонтным депо.
После нападения мы выбрались через дальний служебный проход. Он выходил за пределы основного двора, к узкой технической дороге. Оттуда Григорий провёл нас вдоль глухой стены к небольшому гаражу в соседнем квартале.
Фургон стоял там с прошлой недели.
Григорий проверил машину ещё до того, как мы сели внутрь. Осмотрел колёса, днище, замки и двигатель. После двух предупреждений с неизвестного номера он отказался верить даже собственному инструменту.
Елизавета Аркадьевна сидела рядом с ним, прижимая к ушибленному плечу холодный пакет из автомобильной аптечки.
Я устроился сзади между ящиком с запчастями и свёрнутым брезентом.
В обычных обстоятельствах пожаловался бы на условия перевозки.
Но обычные обстоятельства закончились тринадцатого октября, когда меня исключили из рода Воронцовых.
С тех пор я пережил попытку убийства, ещё одно нападение, закончившееся знакомством с больничной палатой, и попытку похищения у старого депо. А заодно обнаружил подземный объект, способный отключать магические накопители, и фамилию отца в подозрительном документе.
На этом фоне поездка в фургоне казалась почти отдыхом.
— Куда мы едем? — спросил я.
— В место, где нас не станут искать в первую очередь, — ответил Григорий.
— Это звучит как описание морга.
— Кирилл, я тебя высажу.
— Молчу.
Елизавета Аркадьевна повернулась ко мне.
— Как ваша рука?
Я попробовал пошевелить пальцами.
Большой и указательный слушались. Средний двигался с задержкой. Безымянный и мизинец будто принадлежали другому человеку.
— Лучше, чем могло быть.
— Это не ответ.
— Тогда хуже, чем хотелось бы.
Она нахмурилась.
— Боль в груди?
— При глубоком вдохе.
— Головокружение?
— Только когда пытаюсь думать.
— Кирилл Андреевич.
— Да. Есть.
Она обменялась взглядом с Григорием.
— Вам нужен врач.
— Я уже был у врача.
— И, судя по всему, проигнорировали половину его рекомендаций.
— Не половину. Почти все.
Григорий ударил ладонью по рулю.
— Вот поэтому я и ругаюсь!
Я отвернулся к окну.
Город спал.
Редкие фонари отражались в мокром асфальте. За закрытыми витринами темнели манекены, рекламные экраны показывали ночные объявления, а на перекрёстке лениво поворачивалась камера наблюдения.
Обычный город. Обычная ночь.
Где-то люди возвращались из ресторанов, ругались из-за парковки, спешили на ночную смену.
И никто из них не подозревал, что под старым ремонтным депо находится объект, способный отключать магические накопители.
Хотя, возможно, кто-то подозревал.
Именно это беспокоило меня больше всего.
✦ ✦ ✦
— Покажите ещё раз номер предписания, — попросила Елизавета Аркадьевна.
Григорий бросил взгляд на зеркало.
— Сейчас?
— Пока помню последовательность событий.
Она достала блокнот.
Я продиктовал:
— XIII дробь двадцать шесть — четырнадцать.
— Дата регистрации?
— Тринадцатое октября две тысячи двадцать шестого года.
— Согласующая сторона?
Я помолчал.
— Воронцов А. В.
Елизавета Аркадьевна записала.
— И отметка об электронной подписи.
— Присутствует, — сказал я. — Не проверена.
Она кивнула.
— Именно.
Григорий свернул с основной дороги.
— Что это вообще за документ? Приказ? Разрешение? Заявка?
— Мы не знаем, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Система показала только регистрационные сведения.
— Но идентификатор человека, который пришёл за Кириллом, был с ним связан.
— Да. Однако связь могла означать разные вещи: исполнитель, получатель, технический контролёр, уполномоченный представитель.
— Или похититель, — предложил я.
— Это уже не служебная категория.
— Жаль. Очень точная.
Елизавета Аркадьевна закрыла блокнот.
— Самое странное — дата.
— Почему? — спросил Григорий.
— Объект закрыт двадцать шесть лет назад. А документ зарегистрирован вчера, тринадцатого октября. Значит, кто-то сохранил возможность взаимодействовать с его внешним контуром.
— И действующие идентификаторы, — добавил я.
— По крайней мере один, — уточнила она. — Нельзя утверждать, что вся система допуска сохранилась.
Мне нравилось, что она постоянно отделяла факты от предположений.
Не нравилось лишь количество предположений.
— А мой отец? — спросил я.
Она повернулась.
— Что именно вы хотите узнать?
— Если он действительно согласовал предписание, мог ли знать, что оно связано с объектом XIII?
— Мог.
— А мог не знать?
— Тоже мог. Согласование иногда оформляют через представителей. Кроме того, мы не установили подлинность подписи.
— Очень обнадёживающе.
— Вы хотите, чтобы я сказала вам то, чего не знаю?
Я покачал головой.
Нет.
Мне хотелось другого.
Чтобы она сказала, что отец не имеет к этому отношения.
И чтобы я смог ей поверить.
Но за последние сутки вера в добрые намерения родственников перестала быть моей сильной стороной.
✦ ✦ ✦
Мы остановились возле трёхэтажного кирпичного здания на окраине промышленного района.
Над входом висела потускневшая вывеска: «РЕМОНТ ЭЛЕКТРООБОРУДОВАНИЯ. УЧАСТОК № 4».
Нижнюю половину букв давно съела ржавчина.
— Прекрасно, — сказал я. — Ещё одно заброшенное место. Гриш, ты коллекционируешь их?
— Это не заброшенное место.
— Тогда почему выглядит как декорация к фильму ужасов?
— Потому что здесь никто не тратит деньги на вывеску.
Он заглушил двигатель.
— Мастерская принадлежала моему дяде. Сейчас помещение числится за мной. Пользуюсь редко.
— Насколько редко?
— Последний раз был весной.
— Надеюсь, холодильник с тех пор выключен.
Григорий открыл дверь.
— Выходи.
Мы вошли через боковой вход.
Внутри пахло металлом, пылью и старым деревом.
Первый этаж занимали пустые ремонтные боксы. На втором находились небольшая комната отдыха, кабинет и склад.
Григорий включил свет. Лампы загорелись сразу.
Я посмотрел на потолок с искренним удовольствием.
— Вот это я понимаю. Электричество, которое просто работает.
— Не сглазь, — буркнул он.
Елизавета Аркадьевна села на диван.
Григорий достал аптечку и поставил перед ней.
— Плечо надо осмотреть.
— Сначала Кирилла.
— Я не нуждаюсь в осмотре, — сказал я.
Оба посмотрели на меня.
— Хорошо. Нуждаюсь. Но предлагаю сделать вид, что я здоров.
— Предложение отклонено, — ответил Григорий.
Он принёс воду и заставил меня сесть.
Впервые за несколько часов я оказался в помещении, где никто не пытался меня убить, допрашивать или зарегистрировать как часть древней экспериментальной программы.
Удивительно приятное чувство.
Продержалось оно недолго.
Потому что я достал телефон.
И увидел пропущенный вызов.
От Михаила.
✦ ✦ ✦
Звонок поступил двадцать минут назад. Уже после нападения.
Я смотрел на экран, пытаясь решить, стоит ли перезванивать.
— Кто? — спросил Григорий.
— Брат.
Елизавета Аркадьевна подняла голову.
— Тот, который предупредил вас не возвращаться в поместье?
— Он самый.
— Вы ему доверяете? — спросила она.
Вопрос оказался неприятнее, чем я ожидал.
Михаил был старше меня. Сильнее. Умнее в тех вещах, которые имели значение для семьи.
Он всегда умел вести себя правильно. Знал, когда промолчать, кому поклониться, какую фразу произнести на приёме.
Когда я в шестнадцать лет не прошёл Пробуждение, именно Михаил первым сказал, что всё ещё можно исправить.
Он нашёл преподавателей. Привозил редкие книги. Пытался объяснить мне основы эфирной чувствительности.
А потом постепенно перестал.
Не потому, что стал жестоким.
Просто даже он не смог исправить то, чего во мне не было.
— Раньше доверял, — ответил я.
— А сейчас?
— Сейчас он единственный человек в семье, который сказал мне не возвращаться.
— Это не совсем ответ.
— Другого пока нет.
Я нажал на вызов.
Один гудок. Второй. Третий.
— Кирилл?
Голос Михаила звучал напряжённо.
— Привет. Ты звонил.
— Где ты?
— В безопасном месте.
— Это не ответ.
— У нас сегодня прямо эпидемия этой фразы.
— Кирилл, я серьёзно.
— Я тоже.
На другом конце повисла пауза.
— Ты один?
Я посмотрел на Григория и Елизавету Аркадьевну.
— Нет.
— С кем?
— С людьми, которым пока доверяю.
Михаил тяжело выдохнул.
— Послушай меня внимательно. Если рядом с тобой есть кто-то, кто представляется сотрудником службы безопасности, не соглашайся никуда ехать.
Я выпрямился.
— Почему?
— Потому что приказ о твоём возвращении оформлен не через службу безопасности.
— А через кого?
Пауза.
— Я не знаю.
— Миша.
— Я действительно не знаю.
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну. Она жестом попросила не торопиться.
— Тогда откуда тебе известно о приказе?
— Я видел распоряжение отца.
— Какое распоряжение?
— Внутреннее. Для охраны поместья. Тебя должны были найти и привезти домой. Без применения силы, если возможно.
— Очень трогательно.
— Кирилл, выслушай.
— Слушаю.
— А потом я узнал, что кто-то ещё запрашивал сведения о тебе. Не через нашу канцелярию.
— Кто?
— Не установил.
— И отец?
— Он сказал, что разберётся.
Я прикрыл глаза.
— Миша, отец тринадцатого октября исключил меня из рода. После этого на меня напали, а сегодня ночью вооружённые люди пытались увезти меня неизвестно куда. Мне нужно понять, это совпадение или семейная традиция.
— Что значит «вооружённые»?
— Они пытались меня забрать. Сначала магией. Потом стреляли.
На другом конце стало тихо. Настолько тихо, что я услышал собственное дыхание.
— Ты ранен? — наконец спросил Михаил.
— Ничего нового.
— Кирилл!
— Жив. Это главное.
Он выругался. Редкое событие. Михаил почти никогда не позволял себе подобного.
— Где это произошло?
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что я не знаю, кто слушает этот разговор.
Снова пауза.
— Правильно, — неожиданно ответил он.
Я нахмурился.
— Что?
— Ты правильно делаешь.
Мне стало холодно. Михаил никогда не соглашался со мной так быстро.
— Миша, что происходит?
— Я пытаюсь выяснить.
— Ты говорил с отцом после моего ухода?
— Да.
— Он знает, что на меня напали?
— О первом нападении знает.
— И что сказал?
Михаил не ответил сразу.
— Что ты должен был остаться в поместье до выяснения обстоятельств.
Я рассмеялся. Коротко. Без веселья.
— Забавно. Мне казалось, он очень ясно выразил желание больше меня не видеть.
— Я знаю.
— Тогда почему изменил решение?
— Он не объяснил.
— Ты ему поверил?
— Кирилл…
— Ответь.
Михаил понизил голос.
— Я не уверен, что отец говорит мне всё.
Это было первое действительно полезное признание за весь разговор.
— Миша, — сказал я, — ты когда-нибудь слышал об объекте XIII?
Тишина. Я ждал.
— Откуда ты знаешь это название? — спросил он.
Я медленно сел ровнее. Григорий перестал двигаться. Елизавета Аркадьевна подняла глаза.
— Значит, слышал.
— Кирилл, не произноси это название по телефону.
— Почему?
— Потому что я не знаю, кто ещё его слышит.
Я посмотрел на экран.
— Ты сейчас где?
— В поместье.
— Один?
— Нет.
За его спиной раздался приглушённый звук. Словно открылась дверь.
Михаил резко сказал кому-то:
— Я занят.
Потом вернулся к разговору.
— Кирилл, мне нужно идти.
— Подожди. Что ты знаешь об объекте?
— Почти ничего.
— Миша!
— Я видел это обозначение в старых бумагах отца. Много лет назад. Тогда не придал значения.
— В каких бумагах?
— Не помню точно.
Он снова замолчал. Потом произнёс:
— И ещё кое-что. Не пытайся связаться с Орловым.
У меня пересохло во рту.
— С Виктором Николаевичем?
— Да.
— Почему?
— Потому что вчера, тринадцатого октября, отец сам пытался его найти.
Я сжал телефон.
— И нашёл?
— Не знаю.
Связь оборвалась.
Я ещё несколько секунд смотрел на экран. Потом медленно опустил руку.
— Ну что? — спросил Григорий.
Я поднял голову.
— Кажется, наша семейная история становится всё интереснее.
✦ ✦ ✦
Мы рассказали Елизавете Аркадьевне о разговоре. Она выслушала молча. Особенно внимательно — упоминание Орлова.
— Михаил сказал, что отец пытался найти Виктора Николаевича тринадцатого октября? — уточнила она.
— Да.
— Это не доказывает, что они действуют вместе.
— Я уже выучил эту фразу, — сказал я.
— Тогда запомните и другую: отсутствие доказательств не означает отсутствие опасности.
Григорий поставил перед нами чайник.
— Значит, искать Орлова пока не будем?
— Прямо сейчас — нет, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Мы даже не знаем, жив ли он и где находится.
Я посмотрел на неё.
— Вы не поддерживали связь после закрытия объекта?
— Нет. Некоторое время я пыталась выяснить судьбу сотрудников, но большинство сведений оказалось закрыто.
— А вы сами почему не попали под такую же секретность?
— Попала. Подписала обязательство о неразглашении. Долгое время даже не могла упоминать название проекта.
— А сейчас можете?
Она чуть помедлила.
— Формально я по-прежнему связана этим обязательством.
— Тогда почему рассказываете нам?
— Потому что после сегодняшней ночи вопрос уже не в старых документах.
Она посмотрела на мою ладонь.
— Кто-то снова использует результаты программы. И, судя по всему, не считает нужным спрашивать вашего согласия.
Я хотел ответить. Но вместо этого почувствовал резкую боль в груди.
Словно кто-то сжал рёбра изнутри.
Я наклонился вперёд.
— Кирилл? — Григорий оказался рядом.
— Сейчас…
Воздух не проходил в лёгкие. Перед глазами потемнело.
Я попытался вдохнуть глубже. И едва не закричал.
Григорий подхватил меня за плечи.
— Всё. Хватит. Едем в больницу.
— Нет.
— Это не обсуждается.
— Гриш…
— Я сказал — хватит!
Елизавета Аркадьевна опустилась рядом.
— Не двигайтесь. Дышите неглубоко.
Она проверила пульс. Потом посмотрела на Григория.
— Нужна медицинская помощь.
— Я знаю.
— Но в обычной больнице его могут быстро найти.
Григорий выругался.
— Тогда что предлагаете?
Она задумалась.
— Вы говорили, что его осматривал врач по фамилии Ланской?
— Да, — ответил я.
— Он знает о странных эфирных показаниях?
— Видел их.
— Значит, у него хотя бы есть отправная точка.
Григорий посмотрел на меня.
— Номер есть?
Я кивнул. Телефон лежал рядом. Он взял его.
— Звоню.
Я хотел возразить. Но боль снова сдавила грудь. На этот раз я промолчал.
✦ ✦ ✦
Доктор Сергей Павлович Ланской ответил не сразу.
Когда наконец взял трубку, голос у него был сонный и раздражённый.
— Слушаю.
— Сергей Павлович, извините за ночной звонок, — сказал Григорий. — Вы вчера, тринадцатого октября, осматривали Кирилла Воронцова.
Пауза.
— Что с ним?
— Сильная боль в груди, головокружение, онемение правой руки.
— Он снова подвергся эфирному воздействию?
Григорий посмотрел на меня. Я отвернулся.
— Мы оказались в зоне действия защитного контура, — ответил он. — Не знаю, повлияло ли это на его состояние.
Ланской тяжело выдохнул.
— Я предупреждал, что повторное воздействие может быть опасным.
Григорий не стал спорить.
Врач задал несколько вопросов: о дыхании, сознании, возможных новых травмах, времени появления боли.
Потом сказал:
— Если дыхание ухудшится или он потеряет сознание, немедленно вызывайте скорую. Не пытайтесь перевозить его самостоятельно.
— А сейчас?
— Сейчас мне нужно его осмотреть. Где вы?
Григорий замялся.
— Не в самом удобном месте.
— Это медицинский термин?
— Нет.
— Тогда назовите адрес.
Григорий посмотрел на меня. Я покачал головой.
Он прикрыл микрофон.
— Кирилл, у нас нет выбора.
— Есть.
— Какой?
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну.
— Сначала спросим, может ли Ланской приехать сам.
Григорий передал вопрос.
Врач долго молчал.
— Вы понимаете, что я не выездная служба? — наконец сказал он.
— Да.
— И что у меня нет оборудования для полноценного обследования на месте?
— Да.
— Тогда зачем спрашиваете?
Григорий посмотрел на меня.
— Потому что Кирилл боится появляться в больнице.
Снова пауза.
— У него есть основания?
Я встретился взглядом с Григорием. Тот ответил:
— Есть.
Ланской вздохнул.
— Продиктуйте адрес. Приеду, посмотрю, что можно сделать. Но если потребуется госпитализация, спорить не стану.
Григорий назвал адрес мастерской.
Когда разговор закончился, я откинулся на спинку дивана.
— Поздравляю, — сказал я. — Мы только что втянули ещё одного человека.
— Врача, — поправил Григорий. — Который нужен тебе прямо сейчас.
— Всё равно.
— Кирилл, ты не обязан спасать всех вокруг ценой собственной жизни.
Я хотел пошутить. Но не смог.
Потому что в этот момент понял: он действительно испугался.
Не за себя. За меня.
✦ ✦ ✦
Ланской приехал примерно через сорок минут.
Невысокий мужчина в тёмном пальто вошёл в комнату с медицинской сумкой и выражением человека, которого подняли среди ночи ради пациента, решившего лично проверить пределы человеческой глупости.
— Воронцов, — произнёс он.
— Сергей Павлович.
— Рад видеть, что вы ещё способны разговаривать.
— Я тоже.
Он снял пальто.
— Ложитесь.
Осмотр занял больше получаса.
Ланской проверил дыхание, пульс, реакцию зрачков, чувствительность пальцев. Осторожно ощупал грудную клетку.
На некоторых движениях я едва не взвыл.
— Ушибы никуда не делись, — сказал он. — Новых очевидных переломов при осмотре не выявляю, но без снимков исключить их нельзя. И неврологические симптомы меня беспокоят больше.
— Это из-за магии?
— Я не могу уверенно сказать, что именно стало причиной. У вас сотрясение, последствия травм и необычная реакция на эфирное воздействие. Это сочетание требует наблюдения.
Он посмотрел на правую ладонь. Серая линия оставалась на месте.
— Она изменилась?
— Иногда жжёт.
— После чего?
— После… определённых событий.
Ланской поднял бровь.
— Очень информативно.
— Стараюсь.
Он повернулся к Григорию.
— Ему нужен покой. И полноценное обследование. Я бы рекомендовал стационар.
— Он не поедет, — сказал Григорий.
— Я заметил.
Врач снова посмотрел на меня.
— Воронцов, я могу объяснить медицинские риски. Но заставить вас лечиться не могу.
— Понимаю.
— Тогда хотя бы перестаньте проверять, сколько воздействий выдержит ваш организм.
— Постараюсь.
— Это не обещание.
— У меня сложные отношения с обещаниями.
Ланской убрал приборы.
— Если появится нарастающая одышка, слабость, повторная рвота, нарушение речи или сознания — немедленно в больницу. Независимо от того, кто вас там ищет.
Он сказал последнюю фразу так буднично, что я поднял голову.
— Григорий рассказал?
— Достаточно, чтобы понять: дело не в боязни уколов.
Ланской застегнул сумку.
— И ещё одно.
— Да?
— При первом осмотре я видел у вас необычное снижение локального эфирного фона. Не могу объяснить его причину. Но если вы продолжите подвергаться сильным воздействиям, мы можем столкнуться с последствиями, которые не умеем лечить.
Я кивнул. На этот раз без шуток.
✦ ✦ ✦
Когда Ланской ушёл, на улице уже начинало светать.
Григорий проводил его до машины и вернулся с двумя стаканами крепкого чая.
Елизавета Аркадьевна сидела у стола, рассматривая фотографию сотрудников объекта XIII.
Я лежал на диване, укрытый старым пледом.
Впервые за сутки меня никто не заставлял бежать.
Можно было даже закрыть глаза.
Но стоило мне это сделать, как перед внутренним взглядом возникал экран анализатора.
СОГЛАСУЮЩАЯ СТОРОНА: ВОРОНЦОВ А. В.
ЭЛЕКТРОННАЯ ПОДПИСЬ: ПРИСУТСТВУЕТ.
Я открыл глаза.
— Гриш.
— Что?
— Нам нужно проверить подпись.
— Не сейчас.
— Я не предлагаю ехать в депо.
— Хорошо. Потому что я бы тебя связал.
— Ты очень заботливый друг.
— Лучший.
Я повернулся к Елизавете Аркадьевне.
— Вы говорили о журнале подписания.
Она кивнула.
— Если документ оформлялся через действующую систему электронного согласования, должны остаться сведения о сертификате, времени подписания и полномочиях подписанта.
— Где?
— Зависит от того, какая организация обслуживает реестр.
— То есть сначала нужно узнать, через какую систему прошёл документ.
— Именно.
Григорий сел напротив.
— И как?
Елизавета Аркадьевна задумалась.
— По номеру предписания, возможно, удастся определить ведомственный формат. Но я не хочу строить догадки по одному обозначению.
— Тогда нужен человек, который разбирается в таких документах, — сказал я.
Григорий посмотрел на меня.
— Только не говори, что у тебя есть знакомый.
— Есть.
— Конечно.
— Ты удивишься, но за девятнадцать лет я успел познакомиться не только с тобой.
— Меня удивляет другое. Почему после знакомства с тобой эти люди продолжают отвечать на звонки?
Я проигнорировал замечание.
— В семье был юрист. Не личный адвокат отца. Специалист по наследственным и корпоративным делам. Он несколько раз помогал мне с документами.
— Имя? — спросила Елизавета Аркадьевна.
— Павел Дмитриевич Соколов.
— Он связан с канцелярией князя?
— Работал с ней по отдельным поручениям. Но не состоял в штате.
— И вы ему доверяете?
Я задумался.
Павел Дмитриевич никогда не пытался понравиться.
Не говорил, что всё будет хорошо. Не обещал невозможного.
Когда я в шестнадцать лет впервые спросил, может ли отсутствие магии лишить меня наследства, он ответил:
«Зависит не от магии, Кирилл Андреевич. Зависит от документов, которые вы подпишете».
Тогда я решил, что это скучная юридическая осторожность.
Теперь начал подозревать, что он пытался предупредить меня.
— Достаточно, чтобы задать вопрос, — ответил я.
— Но не достаточно, чтобы рассказывать ему об объекте, — сказала Елизавета Аркадьевна.
— Согласен.
Григорий поднял брови.
— Ты сегодня второй раз соглашаешься с разумным предложением. Мне тревожно.
— Не привыкай.
✦ ✦ ✦
Павел Дмитриевич ответил в половине восьмого утра.
— Кирилл Андреевич?
Голос был сухой, собранный. Как будто человек заранее подготовился к неприятностям.
— Доброе утро.
— Для вас, насколько я понимаю, оно не слишком доброе.
Я напрягся.
— Почему?
— Вчера мне сообщили, что князь объявил о вашем исключении из рода.
— Новости распространяются быстро.
— Такие — особенно.
Я посмотрел на Григория. Тот жестом спросил, всё ли нормально. Я кивнул.
— Павел Дмитриевич, мне нужна консультация.
— По поводу исключения?
— Не совсем.
— Тогда слушаю.
Я выбрал слова осторожно.
— Если в электронном документе указана фамилия человека и стоит отметка о наличии подписи, означает ли это, что документ действительно подписал именно он?
Пауза.
— Нет.
— Даже если документ зарегистрирован в служебном реестре?
— Регистрация подтверждает факт внесения записи в конкретную систему. Но не обязательно личное участие указанного лица. Нужно проверять сертификат, полномочия подписанта, целостность документа и журнал операций.
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну. Она едва заметно кивнула.
— А если у меня есть только регистрационный номер?
— Тогда можно попытаться определить, кому принадлежит система учёта. Но без доступа к самому документу выводы будут предварительными.
— Понятно.
Павел Дмитриевич помолчал.
— Кирилл Андреевич, вы спрашиваете не из праздного любопытства.
— Верно.
— Речь о документах вашего отца?
Я почувствовал, как напряглись пальцы.
— Почему вы так решили?
— Потому что вы позвонили мне на следующее утро после исключения из рода и спрашиваете о подлинности подписи.
Логично. Раздражающе логично.
— Допустим.
— Тогда советую не предпринимать никаких действий до проверки.
— Это касается и общения с отцом?
— Особенно общения с отцом.
Я замолчал.
— Почему?
Павел Дмитриевич ответил не сразу.
— Потому что объявление об исключении и юридическое оформление такого решения — не всегда одно и то же.
— То есть меня могли исключить только на словах?
— Я не утверждаю этого. Я лишь говорю, что необходимо увидеть соответствующие документы.
— А вы их видели?
— Нет. В подготовке решения я не участвовал.
— Тогда откуда знаете, что оно вообще оформлялось?
— Не знаю. Мне сообщили о заявлении князя. И я получил косвенное подтверждение, что канцелярия занималась срочными распоряжениями, связанными с вашим статусом. Но содержание этих распоряжений мне неизвестно.
Я медленно выдохнул.
— Значит, нужно получить копии.
— Именно.
— Как?
— Сначала направить официальный запрос. Если документы затрагивают ваши права, у вас могут быть основания требовать ознакомления. Но порядок зависит от их характера.
Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.
— Хорошо.
— И ещё, Кирилл Андреевич.
— Да?
— Сохраните всё, что вам уже передали при уходе из поместья. Расписки, уведомления, любые бумаги. Если ничего не выдавали, так и зафиксируйте. Не подписывайте документы задним числом.
Я вспомнил вчерашний разговор с отцом.
Его слова. Охрану у дверей. Деньги, которые мне выдали перед уходом.
Но полного комплекта документов об исключении я действительно не получал.
— У меня нет официального решения на руках, — сказал я.
— Тогда тем более не делайте выводов о его юридической силе.
— Понял.
— И если вам предложат восстановить статус в обмен на какое-либо обязательство, сначала покажите мне бумаги.
Связь завершилась.
Я несколько секунд смотрел на телефон.
Потом произнёс:
— Кажется, вчерашнее изгнание было сложнее, чем мне объяснили.
Григорий поставил стакан на стол.
— Насколько сложнее?
— Пока не знаю.
Елизавета Аркадьевна посмотрела на меня.
— Но теперь у вас есть конкретный первый шаг.
Я кивнул.
И впервые за утро почувствовал не страх.
Злость. Холодную, ясную.
Меня исключили из семьи.
Лишили статуса — по крайней мере, так мне объявили.
Попытались убить. Потом попытались похитить.
А теперь выяснялось, что даже юридические последствия моего изгнания оставались неизвестными.
И всё это происходило вокруг человека, которого официально считали бесполезным.
Нулевая проводимость. Нулевая магия. Нулевой наследник.
Очень много усилий для того, кто якобы ничего не стоит.
✦ ✦ ✦
Ближе к девяти утра Григорий ушёл проверить фургон и наружные камеры.
Елизавета Аркадьевна задремала в кресле.
Я лежал на диване, глядя в потолок.
Спать не получалось.
В голове снова и снова возникал один вопрос.
Почему отец исключил меня именно сейчас?
Моё отсутствие магии было известно три года.
Все эти годы я оставался Воронцовым.
Не наследником в полном смысле. Не достойным продолжателем рода. Но частью семьи.
А тринадцатого октября всё изменилось.
Слишком резко. Слишком окончательно.
И почти сразу кто-то попытался меня убить.
Я повернул голову к столу.
На нём лежала латунная пластина с тринадцатью лучами.
Григорий оставил её рядом с блокнотом Елизаветы Аркадьевны.
Я протянул левую руку. Взял пластину.
Металл оказался холодным.
На обратной стороне виднелась надпись:
«Наследование не определяется кровью».
Я провёл пальцем по буквам.
Раньше считал это странным девизом неизвестных инженеров.
Теперь слова звучали иначе.
Если речь шла не о родовом наследовании, то о каком?
О передаче полномочий? О назначении оператора? О праве управлять системой?
И почему меня связали с профилем, созданным до моего рождения?
Я перевернул пластину.
На лицевой стороне, между лучами, виднелись мелкие следы износа.
Обычные царапины старого металла.
Никаких новых надписей. Никаких спрятанных ответов.
И, пожалуй, это было даже честнее.
Я положил пластину обратно.
И тут телефон завибрировал.
Неизвестный номер. Тот самый, с которого ночью пришло предупреждение.
Я замер.
На экране появилось сообщение:
ТЫ ЖИВ. ХОРОШО.
Я медленно сел.
Второе сообщение пришло почти сразу.
НЕ ДЕЛАЙ ВЫВОДОВ ПО ПОДПИСИ В РЕЕСТРЕ.
Сердце ударило сильнее.
Я набрал ответ:
«Кто вы?»
Сообщение ушло.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом появились три точки. Кто-то печатал. Исчезли. Появились снова.
Наконец пришёл ответ:
ТОТ, КТО ВИДЕЛ ПРЕДПИСАНИЕ РАНЬШЕ ТЕБЯ.
Я перечитал фразу.
Если это правда, отправитель мог знать содержание документа.
Но он также мог просто следить за нами.
Или пытаться заставить меня поверить в нужную версию.
Я быстро набрал:
«Тогда скажите, кто его подписал».
Ответ пришёл через минуту.
ПРОВЕРЬ НЕ ФАМИЛИЮ. ПРОВЕРЬ ВРЕМЯ ПОДПИСАНИЯ.
Я нахмурился.
Время?
На экране анализатора была дата регистрации.
Тринадцатое октября.
Но время подписания нам не показывали.
И именно его Павел Дмитриевич советовал искать в журнале операций.
Я набрал:
«Почему это важно?»
Ответ появился почти сразу.
ВРЕМЯ РЕГИСТРАЦИИ И ВРЕМЯ ПОДПИСАНИЯ — НЕ ОДНО И ТО ЖЕ.
Я перечитал сообщение.
Формально отправитель не сообщил ничего, чего не мог бы сказать грамотный специалист.
Но он почему-то считал эту разницу настолько важной, что рискнул снова связаться со мной.
«Где взять журнал?» — написал я.
Ответа не последовало.
Вместо него пришло сообщение:
ДО ПОЛУДНЯ УЗНАЙ, КТО ГОТОВИЛ ДОКУМЕНТЫ О ТВОЁМ ИСКЛЮЧЕНИИ.
Я посмотрел на часы.
До полудня оставалось около трёх часов.
Срок выглядел подозрительно.
Почему именно полдень? Что произойдёт после?
Я набрал:
«Что будет в двенадцать?»
Сообщение было доставлено. Но ответа не последовало.
Я положил телефон рядом с латунной пластиной.
Неизвестный явно пытался направлять мои действия.
Возможно, помочь. Возможно, заманить в ловушку.
И я не собирался выполнять его указания только потому, что ночью он дважды предупредил нас об опасности.
Впрочем, одну вещь я уже мог проверить независимо от него.
Кто готовил документы о моём исключении?
Павел Дмитриевич сказал, что в их подготовке не участвовал. Значит, существовал другой исполнитель.
Я взял телефон и открыл переписку с юристом.
Но прежде чем успел написать, пришло ещё одно сообщение.
На этот раз — фотография.
✦ ✦ ✦
Снимок был сделан под углом.
В кадр попала только верхняя часть документа. Остальное закрывала чья-то ладонь.
Текст выглядел как служебная регистрационная карточка.
«Распоряжение об изменении родового статуса».
Ниже:
Дата создания проекта: 13.10.2026.
Время: 08:42.
И последняя видимая строка:
Ответственный за подготовку: П. Д. С.
Я приблизил изображение.
Три буквы.
Никакой фамилии. Никакой подписи. Никакой печати.
И даже уверенности, что передо мной настоящий документ.
Но инициалы были слишком знакомыми.
Павел Дмитриевич Соколов.
Человек, который меньше часа назад утверждал, что не участвовал в подготовке моего исключения.
Я медленно перечитал строку.
Совпадение? Подделка? Другой сотрудник с такими же инициалами?
Все три варианта оставались возможными.
Я посмотрел на время.
Восемь сорок две утра. Тринадцатого октября.
Проект документа существовал ещё до того, как отец объявил мне о своём решении.
В этом не было ничего невозможного. Распоряжения часто готовят заранее.
Но если фотография настоящая, кто-то должен был знать о готовящемся исключении задолго до нашего разговора.
И кто-то очень хотел, чтобы я обратил внимание именно на эти инициалы.
Я набрал неизвестному:
«Откуда у вас фотография?»
Ответа не было.
«Почему вы считаете, что ей можно верить?»
Тишина.
Я посмотрел на дверь.
Из соседнего помещения доносился голос Григория. Он разговаривал по телефону с кем-то из знакомых механиков.
Елизавета Аркадьевна всё ещё спала.
Я мог немедленно позвонить Соколову.
Спросить прямо. Обвинить его во лжи.
И, возможно, предупредить человека, который действительно участвовал в подготовке документов.
Или дать неизвестному отправителю именно то, чего он добивался: поссорить меня с единственным юристом, согласившимся помочь.
Я открыл фотографию ещё раз.
В углу регистрационной карточки виднелся небольшой номер:
РС-1310/42.
Вот это уже было интересно.
Не инициалы. Не неподтверждённая фамилия.
Конкретный реквизит.
Если документ настоящий, номер можно попытаться найти в учётной системе канцелярии.
А если поддельный — проверить, существует ли такая серия вообще.
Я сохранил снимок.
Затем сделал отдельную копию номера в заметках.
И только после этого позвал:
— Гриш!
Он появился в дверях.
— Что опять? Ты встал?
— Пока нет.
— Уже достижение.
— Мне нужно кое-что проверить.
Григорий посмотрел на телефон в моей руке.
— Опять сообщения?
— Да.
— От того самого?
Я кивнул.
Он подошёл ближе. Я показал ему фотографию.
Григорий долго рассматривал экран.
— П. Д. С., — прочитал он. — Это же твой юрист?
— Возможно.
— Он сказал, что не готовил документы.
— Именно.
— Значит, соврал?
Я покачал головой.
— Пока это всего лишь фотография, которую прислал неизвестный человек. Мы даже не знаем, существует ли такой документ.
Григорий посмотрел на меня с неожиданным одобрением.
— Наконец-то разумная мысль.
— Запиши дату. Такое случается редко.
Он не улыбнулся.
— Что будем делать?
Я показал ему регистрационный номер.
— Проверим, существует ли эта карточка. Не называя пока ничьих фамилий.
— А если существует?
Я посмотрел на инициалы.
— Тогда выясним, кто действительно её подготовил.
Григорий помолчал.
— И что с полуднем?
Я снова взглянул на последнее сообщение.
ДО ПОЛУДНЯ…
— Пока не знаю.
За окном медленно поднималось осеннее солнце.
Город жил своей обычной жизнью.
А у меня оставалось чуть больше трёх часов, чтобы понять, почему неизвестный человек торопит меня с проверкой документа, который я никогда не видел.
И почему он так настойчиво подводит меня к человеку, которому я только что решил довериться.
Я ещё раз посмотрел на фотографию.
РС-1310/42.
Если номер настоящий, у меня появится первая проверяемая зацепка.
Если поддельный — я узнаю кое-что не менее важное.
Кто-то не просто следит за мной.
Кто-то пытается управлять моим расследованием.
И на этот раз я не собирался послушно идти туда, куда меня направляют.
Конец пятой главы
Глава 6 До полудня
Глава 6. До полудня
В девять семнадцать утра я выяснил, что существует способ испортить настроение человеку, который всю ночь провёл рядом с ранеными и неисправным оборудованием.
Нужно сказать ему, что собираешься проверить один регистрационный номер.
— Нет, — ответил Григорий.
— Я ещё не объяснил, как.
— В этом и прелесть. Экономим время.
Он стоял у маленькой плиты и пытался заставить закипеть чайник. Плита была электрической, старой и, судя по звукам, относилась к любым просьбам с заслуженным недоверием.
— Гриш, у нас три часа.
— У тебя сотрясение. У нас есть врач, который велел тебе лежать. А ещё у нас есть неизвестный доброжелатель, который присылает фотографии чужих документов и назначает сроки. Отличная причина никуда не ехать.
— Я и не собираюсь ехать.
— Вот теперь мне страшнее.
Я показал ему экран телефона.
РС-1310/42.
Вчера я потерял фамилию, наследство и почти всю способность нормально двигать правой рукой. Сегодня мне достался номер документа.
Прогресс, если смотреть с правильной стороны.
— Мы проверим серию, — сказал я. — Без доступа к родовой сети. Без взлома. И без того, чтобы сообщать неизвестному отправителю, что именно узнали.
Григорий поставил передо мной кружку.
— А если проверка приведёт нас к Соколову?
— Тогда проверим Соколова.
— Ты ему веришь?
Я посмотрел на остывающий чай.
— Я верю, что он знает, как устроены документы. Всё остальное пока открытый вопрос.
Из соседней комнаты послышались шаги.
Елизавета Аркадьевна вошла с блокнотом под мышкой. Она выглядела уставшей, но взгляд оставался внимательным. Ушибленное плечо она берегла, придерживая локоть здоровой рукой.
— Не нужно проверять серию, — сказала она.
Григорий удовлетворённо кивнул.
— Вот. Хоть один разумный человек.
— Нужно проверить формат записи, — продолжила Елизавета Аркадьевна. — Это не одно и то же.
Григорий закрыл глаза.
Я улыбнулся.
— Люблю, когда специалисты уточняют терминологию.
✦✦ ✦
На втором этаже мастерской нашёлся старый компьютер. Григорий заявил, что использует его для бухгалтерии. Судя по количеству неоплаченных счетов на рабочем столе, бухгалтерия использовала Григория в ответ.
Мы подключили ноутбук к обычной городской сети через отдельный модем. Елизавета Аркадьевна настояла, чтобы не открывали фотографию на компьютере и не вводили в поисковую строку полное имя Соколова.
— Если за вами наблюдают, не стоит облегчать работу, — сказала она.
— А я хотел сразу опубликовать объявление: «Ищу людей, пытавшихся меня похитить. Возможен торг».
— Кирилл Андреевич.
— Молчу.
Оказалось, что общедоступный справочник Геральдической палаты содержал описание форматов регистрационных номеров. Не сами документы, разумеется. Империя могла разрешить гражданину узнать, какой номер должен стоять на бумаге, но узнать, что в бумаге написано, считала излишней роскошью.
Мы нашли раздел «Изменение родового статуса».
Серия РС существовала.
Первое разочарование дня: фотография не была очевидной подделкой.
Далее шли четыре цифры даты, косая черта и порядковый номер записи внутри регистрационного пакета.
— Значит, тринадцатое октября, — сказал Григорий.
— Вероятно, — поправила Елизавета Аркадьевна. — Но серия могла быть сформирована заранее. Смотрите примечание.
Внизу страницы мелким шрифтом было написано, что порядковый номер присваивается не при подписании, а при создании проекта документа.
Я перечитал предложение.
— То есть сорок второй проект могли подготовить утром, а подписать вечером?
— Или не подписать вообще, — сказала она. — Номер всё равно останется.
— Тогда наш неизвестный не солгал. Время действительно важнее фамилии.
— Он мог знать правила оформления, — заметил Григорий. — Для этого не нужно быть нашим спасителем.
С этим я согласился.
Неприятно, когда друг оказывается прав именно в тот момент, когда хочется красивой версии.
Я открыл следующую вкладку справочника.
«Проверка состояния регистрационного пакета».
Для запроса требовались серия, номер и контрольные символы из оригинала.
Последних у нас не было.
— Всё, — сказал Григорий. — Приехали.
— Мы никуда не ездили.
— Ты понял.
Я увеличил фотографию.
В правом нижнем углу обрезанного листа виднелся кусочек чёрной рамки. Внутри — две цифры и буква. Остальное закрывала ладонь фотографировавшего.
Контрольные символы.
— Он показал нам почти всё, — произнёс я.
— Но не то, что позволило бы проверить документ, — закончила Елизавета Аркадьевна.
Мы переглянулись.
Впервые действия неизвестного перестали казаться просто странными.
Они выглядели рассчитанными.
✦✦ ✦
В девять сорок три я позвонил Павлу Дмитриевичу.
Григорий немедленно изобразил человека, который разочаровался в человечестве окончательно.
— Ты же хотел не называть фамилий.
— И не назову. Спрошу о порядке проверки.
— А он, конечно, ничего не заподозрит.
— Гриш, он юрист. Его профессия — подозревать, что все вокруг что-то скрывают, и брать за это деньги.
Соколов ответил после четвёртого гудка.
— Кирилл Андреевич. Надеюсь, вы следуете рекомендациям врача.
— Лежу, пью чай, изучаю бюрократию. Последнее, кажется, опаснее всего остального.
— Чем могу помочь?
Я включил громкую связь, предварительно предупредив его, что разговор слышит Григорий. Елизавета Аркадьевна осталась в стороне, записывая вопросы.
— Вы говорили о журнале операций. Если проект распоряжения зарегистрирован, но ещё не подписан, можно узнать, кто его создал?
Пауза была короткой.
— При наличии законного доступа — да. Обычно фиксируются учётная запись исполнителя, время создания и дальнейшие изменения. Но имя в карточке и фактический пользователь записи могут не совпадать.
— Почему?
— Делегирование полномочий. Общая служебная станция. Ошибка настройки. Неправомерное использование доступа. Причин достаточно.
Я посмотрел на фотографию.
П. Д. С.
— А если исполнитель указан инициалами?
— Тогда это не идентификация исполнителя, а отображаемое сокращение. Полную запись нужно смотреть в системе.
— Понятно.
— Кирилл Андреевич, — сказал Соколов, — вы задаёте вопросы не из праздного интереса.
— С некоторых пор праздные интересы у меня закончились.
— У вас есть документ?
Я не ответил сразу.
Он тоже молчал.
— Есть изображение части документа, — сказал я наконец. — Подлинность не установлена.
— Тогда не делайте выводов по изображению.
— Я и не делаю. Но хочу проверить, существует ли запись.
— Это можно запросить официально, если документ затрагивает ваши права. Я подготовлю обращение от вашего имени. Однако ответ не будет мгновенным.
— Насколько не мгновенным?
— Дни. Возможно, недели.
Я взглянул на часы.
До полудня оставалось чуть больше двух часов.
— А срочный способ?
— Уполномоченный сотрудник может проверить статус в своей системе. Но я не стану просить знакомых незаконно раскрывать сведения.
— Не прошу.
— Хорошо. И ещё. Если вам прислали неизвестную фотографию, сохраните исходный файл. Не пересылайте через приложения, которые меняют изображение. Метаданные иногда помогают установить происхождение.
— Уже сохранил.
— Умно.
Я невольно улыбнулся.
В моей семье это слово применяли ко мне редко и исключительно в прошедшем времени.
— Павел Дмитриевич, последний вопрос. Вы когда-нибудь пользовались сокращением П. Д. С. в служебных карточках?
На другом конце стало тихо.
Григорий перестал стучать пальцами по столу.
— Пользовался, — ответил Соколов. — Как и любой человек с такими инициалами. Почему вы спрашиваете?
— Пока не могу объяснить.
— Понимаю. Тогда я задам свой вопрос. Вы считаете, что я участвовал в подготовке распоряжения о вашем исключении?
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну. Она не вмешалась.
— Я проверяю такую возможность, — сказал я.
Соколов выдохнул.
— Разумно. Но если хотите получить от меня помощь, не подменяйте проверку подозрением. Я не готовил это распоряжение и не видел его до объявления решения. Это всё, что могу сейчас подтвердить.
— Спасибо.
— И ещё, Кирилл Андреевич. Не подписывайте ничего нового без независимой проверки. Особенно документы, которые якобы исправляют ваше положение.
Связь оборвалась.
Я положил телефон экраном вниз.
— Ну? — спросил Григорий.
— Он не признался в заговоре. Очень невежливо с его стороны.
Елизавета Аркадьевна смотрела на блокнот.
— Обратите внимание на его последнюю фразу.
— Про документы?
— Да. Он предупредил вас о новых документах, хотя вы спрашивали о старом.
— Возможно, обычная юридическая осторожность.
— Возможно.
Слово стало нашим любимым.
Ещё немного — и мы могли бы открыть клуб любителей неопределённости.
✦✦ ✦
В десять восемь пришло новое сообщение.
Неизвестный номер.
НЕ ЗВОНИ БОЛЬШЕ ЮРИСТУ.
Я прочитал его дважды.
Потом показал Григорию.
— Вот теперь мне это совсем не нравится, — сказал он.
— Раньше нравилось?
— Раньше я хотя бы не знал, что за твоими звонками следят.
Елизавета Аркадьевна придвинула телефон ближе, не касаясь экрана.
— Или отправитель знает, кому вы должны были позвонить, — заметила она. — Это не обязательно прослушивание.
— А если прослушивание?
— Тогда тем более нельзя отвечать поспешно.
Я набрал: «Вы утверждаете, что Соколов опасен?»
Ответ появился почти сразу.
Я УТВЕРЖДАЮ, ЧТО ТЕБЯ ПЫТАЮТСЯ ПРИВЕСТИ К ПОДПИСИ.
Следом:
ПОСЛЕ 12:00 БУДЕТ ПОЗДНО.
— К какой подписи? — пробормотал Григорий.
Я напечатал тот же вопрос.
Ответа не было.
Вместо него на экране появилась фотография.
На этот раз не документа.
Ворота родового поместья. Снимок сделан из автомобиля, стоявшего напротив. На заднем плане виднелась фигура в тёмном пальто. Лицо скрывал воротник.
Под изображением — короткая строка:
ТЕБЯ ЖДУТ НЕ ТАМ, ГДЕ ТЫ ДУМАЕШЬ.
Григорий резко отодвинул стул.
— Всё. Выключай телефон.
— Подожди.
— Кирилл!
— Посмотри на часы на воротах.
Он наклонился.
Над проходной висело табло. Девять пятьдесят шесть.
— Фото сделано двенадцать минут назад, — сказал я. — Или кто-то специально выставил время.
— Ты опять за своё.
— Проверяю.
Елизавета Аркадьевна нахмурилась.
— На фотографии нет доказательств, что вас ждут. Но есть доказательство, что отправитель хочет, чтобы вы так думали.
— И чтобы я не доверял Соколову, — добавил я.
— Именно.
Григорий взял с полки маленькую коробку из тонкой металлической сетки.
— Клади сюда.
— Это что?
— Экранированный контейнер для измерителей. Сеть и связь внутри почти не работают.
— У тебя есть коробка для телефонов, которые подозревают в шпионаже?
— У меня есть коробка для техники, которая слишком много о себе воображает.
Я положил телефон внутрь.
Крышка закрылась с тихим щелчком.
И неожиданно стало легче дышать.
Ненадолго.
✦✦ ✦
— Мы всё время обсуждаем то, что нам присылают, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Но почти не обсуждаем то, что уже знаем сами.
Она разложила на столе листы блокнота.
Первый: предписание XIII/26-14, зарегистрированное тринадцатого октября.
Второй: идентификатор XIII-ТК-07, которым воспользовались нападавшие у депо.
Третий: проект распоряжения об изменении моего родового статуса, предположительно созданный в восемь сорок две.
— Это разные документы, — сказала она. — Их связь пока не установлена.
— Кроме даты, — заметил Григорий.
— И моего имени, — добавил я.
— Ваше имя есть в архивной записи объекта. Но мы не видели его на фотографии распоряжения целиком. Не нужно объединять факты раньше времени.
Я вздохнул.
— У вас талант портить красивые теории.
— Хорошие теории должны переживать проверку.
Я посмотрел на три листа.
И вдруг заметил то, что до этого упускал.
— Погодите. На фотографии указано «ответственный за подготовку». А в карточке предписания — «согласующая сторона».
— Да, — сказала Елизавета Аркадьевна.
— Значит, даже если обе записи настоящие, это не две подписи одного человека.
— Верно.
— А почему неизвестный настойчиво говорит именно о подписи?
Она задумалась.
— Потому что ему нужна ваша реакция на неё. Или потому что в другом документе действительно есть подпись, которую вы ещё не видели.
Григорий постучал по столу.
— Мне не нравится второй вариант.
— Мне тоже, — признался я.
За окном проехал грузовик. Стекло задрожало.
На мгновение я снова оказался у родового алтаря, где двенадцать рубинов горели красным светом, а тринадцатое гнездо пустовало.
Всё началось с подписи.
Точнее, с моего согласия подтвердить решение, которое и без меня уже приняли.
«Подтверждаю».
Я произнёс это слово, потому что хотел забрать деньги и уйти.
А потом алтарь попытался меня убить.
— Гриш, — сказал я медленно. — У тебя осталась копия подтверждения, которое я получил после церемонии?
— Ты сам её забрал.
Я посмотрел на чемодан.
В суматохе последних суток он успел побывать в фургоне, в депо и снова в фургоне. Теперь стоял под столом, как единственный член нашей компании, которого происходящее совершенно не волновало.
— Достань, пожалуйста.
Григорий посмотрел на меня с подозрением.
— Зачем?
— Хочу прочитать то, что подписал.
— Это нужно было сделать до того, как подписывал.
— Спасибо, папа.
— Не называй меня так.
Он вытащил чемодан.
В боковом кармане лежала тонкая папка с гербом Воронцовых.
Я открыл её левой рукой.
Первый лист — решение семейного совета. Второй — уведомление о прекращении членства в родовом доме. Третий — банковское подтверждение перечисления пятидесяти тысяч.
И четвёртый.
Тот, которого я не помнил.
«Уведомление о временном порядке подтверждения статуса».
Я нахмурился.
— Это ещё что?
Елизавета Аркадьевна взяла лист за край.
Внизу стояла строка:
«При выявлении конфликта первичных идентификаторов заявитель вправе пройти внеочередную проверку до времени, указанного в уведомлении о приостановлении регистрации. По истечении срока самостоятельное подтверждение блокируется до решения уполномоченного органа».
Я почувствовал, как холодеют пальцы.
Времени, указанного в уведомлении.
Сегодня было четырнадцатое октября. Со вчерашнего дня прошло меньше суток.
— И кто назначает срок? — спросил Григорий. — Неужели тот, кто прислал сообщение?
Елизавета Аркадьевна быстро просмотрела текст.
— Здесь не указан конкретный час, — сказала Елизавета Аркадьевна. — И даже не сказано, что вам назначена повторная проверка. Это общее правило.
— При каких?
Она показала пальцем на начало абзаца.
— Если регистрация приостановлена и заявителю направлено отдельное уведомление.
— А у нас есть сведения о приостановке?
— Нет.
Я перевернул лист.
На обороте был напечатан адрес пункта идентификации.
Геральдическая палата. Московское отделение. Улица Большая Дмитровка.
И код процедуры: РС-ПИ/В.
Я вспомнил сообщение.
ПОСЛЕ 12:00 БУДЕТ ПОЗДНО.
Неизвестный мог знать о назначенном сроке. А мог просто рассчитывать, что мы испугаемся и сами придадим его словам значение.
Или хотел, чтобы я связал его угрозу с официальным документом.
— Если регистрация приостановлена, — сказал я, — кто должен меня уведомить?
— Орган, который ведёт реестр. По официальному каналу, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Не анонимными сообщениями.
Григорий уже доставал телефон.
— Сейчас проверим?
— Не по ссылке из сообщения, — сказал я. — И не по номеру, который нам прислали. Найдём официальный контакт сами.
Григорий медленно кивнул.
— Смотри-ка. Ланской тебя всё-таки чему-то научил.
✦✦ ✦
В одиннадцать двадцать две оператор Геральдической палаты сообщил нам, что по телефону сведения о статусе конкретного гражданина не предоставляются.
Это была первая фраза за последние сутки, которой я поверил безоговорочно.
— Можно проверить, направлялось ли уведомление? — спросил я.
— После идентификации заявителя через личный кабинет либо при личном обращении.
— А если личный кабинет недоступен?
— Обратитесь лично.
— Удивительно гибкая система.
— Чем ещё могу помочь?
— Пока ничем. Спасибо.
Я завершил разговор.
Григорий смотрел на меня с выражением человека, который заранее знал ответ.
— Не поедем, — сказал он.
— Я ещё не предложил.
— Предлагаю не предлагать.
Елизавета Аркадьевна положила рядом со мной чистый лист.
— Есть другой путь. Если регистрация действительно приостановлена, у вас должно появиться официальное уведомление. Проверьте личный кабинет, но только через известный вам адрес и без использования присланных ссылок.
Я открыл ноутбук.
Страница загрузилась не сразу.
Герб империи. Поля авторизации. Предупреждение о конфиденциальности.
Ввёл данные.
Система запросила второй код подтверждения.
Он пришёл на телефон, который лежал в экранированной коробке.
— Ну вот, — сказал Григорий. — Всё равно достанешь.
— На десять секунд.
Мы открыли коробку, получили код и снова закрыли её.
В кабинете значилось:
РОДОВОЙ СТАТУС: ИЗМЕНЕНИЕ В ОБРАБОТКЕ.
Я перестал улыбаться.
Ниже появилась запись:
РЕГИСТРАЦИЯ ПРИОСТАНОВЛЕНА.
ОСНОВАНИЕ: НЕСООТВЕТСТВИЕ ДАННЫХ ПЕРВИЧНОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ.
ТРЕБУЕТСЯ ПОВТОРНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ.
СРОК: 20.10.2026, 12:00.
Григорий тихо выругался.
Я посмотрел на часы.
Одиннадцать тридцать один.
Двадцать девять минут.
— Вот теперь, — сказал я, — у нас действительно проблема.
Елизавета Аркадьевна изучила экран.
— Не торопитесь. Сначала выясним, что именно означает пропуск срока.
Я открыл справку.
Текст был написан таким языком, что даже Григорий перестал ругаться и просто смотрел в стену.
После трёх прочтений выяснилось: если заявитель не проходит внеочередную проверку до указанного срока, самостоятельное подтверждение блокируется, а регистрационное действие остаётся приостановленным до решения уполномоченного органа. Никакой автоматической казни, ареста или передачи меня неизвестным людям документ не предусматривал.
— То есть в двенадцать я не превращусь в тыкву? — уточнил я.
— Нет, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Но можете потерять возможность самостоятельно подтвердить статус по обычной процедуре.
— И тогда?
— Потребуется разбирательство. Возможно, с участием представителей рода.
Я посмотрел на экран.
Вот теперь срок приобретал смысл.
Кто-то хотел, чтобы я либо явился лично, либо остался юридически связан с людьми, которые только что от меня отказались.
Оба варианта мне не нравились.
Особенно первый.
✦✦ ✦
В одиннадцать сорок две пришло уведомление из личного кабинета.
В уведомлении стояли номер дела, электронная подпись Геральдической палаты и отметка: «Внеочередная проверка назначена на 14.10.2026, до 12:00, в связи с конфликтом первичных идентификаторов».
— Теперь срок официальный, — сказала Елизавета Аркадьевна, сверив подпись с открытым реестром сертификатов. — Но кто запустил проверку и почему именно сегодня, мы всё ещё не знаем.
Значит, анонимное предупреждение совпадало с государственным уведомлением. Совпадало слишком точно, чтобы мне стало спокойнее.
«Доступна предварительная проверка идентификационных данных без посещения отделения».
— Раньше этой кнопки не было, — сказал я.
Елизавета Аркадьевна придвинулась ближе.
— Смотрите адрес и условия.
Кнопка открывала внутреннюю страницу портала. Система предлагала сравнить сведения из родового удостоверения с государственным реестром.
Никаких новых подписей.
Никакого согласия на передачу прав.
Только проверка.
— Может, попробуем? — спросил Григорий.
Я перечитал условия дважды.
— Только если она ничего не меняет. И сначала сохраним страницу.
Елизавета Аркадьевна одобрительно кивнула.
Я нажал «Просмотреть расхождения».
Появилась таблица.
Фамилия: Воронцов. Совпадает.
Имя: Кирилл. Совпадает.
Отчество: Андреевич. Совпадает.
Дата рождения: совпадает.
Я поднёс правую ладонь к краю стола. Серая полоска под кожей неприятно потянула, и на мгновение я увидел не свет экрана, а тончайшие линии вокруг строки с ошибкой. Они напоминали управляющие связи в эфирном контуре — только здесь не было ни кристалла, ни проводника.
Я убрал руку. Линии исчезли, а пальцы свело знакомой судорогой.
— Что с тобой? — спросил Григорий.
— Пока ничего, что стоило бы повторять. Мне хватило двух опытов с разрушением чужих схем.
Елизавета Аркадьевна посмотрела на мою ладонь, но расспрашивать не стала. За это я был ей благодарен.
Родовая принадлежность: требует подтверждения.
И последняя строка:
ПЕРВИЧНЫЙ ИДЕНТИФИКАТОР: КОНФЛИКТ ЗАПИСЕЙ.
Я почувствовал знакомое покалывание в ладони.
— Что значит «конфликт записей»? — спросил Григорий.
— Что в системе есть как минимум две несовместимые привязки, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Но какие именно — здесь не сказано.
Я прокрутил страницу ниже.
Под таблицей появилась техническая ссылка:
Под ссылкой значилось: «Служебные источники отображаются только для ознакомления. Выбор или изменение первичной записи допускается лишь после отдельного подтверждения личности».
— Значит, мы пока ничего не выбираем, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Просто смотрим, какие базы спорят между собой.
«Показать источники первичной идентификации».
Я открыл её.
Первый источник был ожидаемым.
РОДОВОЙ РЕЕСТР ВОРОНЦОВЫХ.
Второй — нет.
АРХИВНЫЙ КОНТУР XIII.
Григорий схватился за спинку стула.
— Это что, шутка?
— Если да, то у государства отвратительное чувство юмора, — сказал я.
Елизавета Аркадьевна побледнела.
— Такого источника не должно быть в действующей системе.
— Почему?
— Потому что, по официальным данным, объект закрыт двадцать шесть лет назад. Но у нас есть фотография от семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого. Либо архив использовали после закрытия, либо нам не всё известно о его истории. И ни в одном случае он не должен просто так участвовать в гражданской идентификации.
Ниже мелким шрифтом уточнялось: «Предварительный выбор не изменяет запись до очного удостоверения или подтверждения усиленной электронной подписью».
— Значит, кнопка не переписывает мою биографию одним нажатием, — сказал я.
— Но фиксирует намерение, — ответила Елизавета Аркадьевна. — А мы не знаем, кто потом увидит этот выбор.
Я посмотрел на две строки.
Одна связывала меня с родом, который меня отверг.
Другая — с программой, о существовании которой я узнал вчера.
— Получается, меня не могут исключить из рода, потому что какая-то старая система считает меня своим?
— Нет, — ответила она. — Получается, государственный реестр обнаружил несовместимость. Всё остальное пока гипотезы.
Я хотел возразить.
Я снова посмотрел на дату фотографии. Семнадцатое мая две тысячи одиннадцатого. Если объект закрыли за много лет до этого, кто стоял у его двери на снимке? И почему Григорий считал, что отец исчез именно при закрытии?
— Гриш, — сказал я, — когда вернёмся к твоим бумагам, нам придётся сверить даты. Не на словах. По документам.
— Думаешь, отец оставил ложный след?
— Думаю, мы слишком быстро решили, что знаем, когда закончилась история объекта XIII.
Но в этот момент экран обновился.
СРОК ПРОВЕРКИ ИСТЕКАЕТ ЧЕРЕЗ 00:09:58.
Девять минут.
Внизу появилась новая кнопка.
«Подтвердить выбор первичного источника».
Рядом — два варианта.
РОД ВОРОНЦОВЫХ.
АРХИВНЫЙ КОНТУР XIII.
Я медленно убрал руку с клавиатуры.
— Вот, — сказал я. — Теперь нам предлагают выбрать.
Григорий посмотрел на экран.
— И что будет, если нажать?
— Не знаю.
— А если не нажать?
Я посмотрел на часы.
До полудня оставалось меньше десяти минут.
Впервые за последние сутки мне не хотелось шутить.
Потому что передо мной стоял выбор, которого не было ни в одном документе семейного совета.
Остаться привязанным к фамилии, от которой меня избавились.
Или признать связь с неизвестной программой, из-за которой меня, возможно, пытаются убить.
И оба варианта требовали моего собственного подтверждения.
Я отодвинул ноутбук.
— Ничего не нажимаем, — сказал я.
Григорий выдохнул.
— Наконец-то.
— Сначала выясним, кто и зачем дал нам этот выбор.
Елизавета Аркадьевна смотрела на вторую строку.
— Кирилл Андреевич…
— Что?
— Посмотрите на обозначение источника. Не на название. Ниже.
Я наклонился к экрану.
Под строкой «АРХИВНЫЙ КОНТУР XIII» мелким шрифтом стоял код.
XIII-00.
Тот самый профиль, который анализатор обнаружил в подземном архиве.
Но теперь рядом с ним появилась ещё одна отметка.
ПРАВО ПЕРВИЧНОГО ВЫБОРА: ЗАРЕГИСТРИРОВАНО.
ДАТА: 17.05.2011.
Я почувствовал, как внутри всё похолодело.
Семнадцатое мая две тысячи одиннадцатого.
Дата на фотографии отца Григория.
— В две тысячи одиннадцатом мне было четыре года, — тихо сказал я.
Елизавета Аркадьевна не ответила.
На экране мигнул таймер.
00:07:41.
А затем появилась последняя строка:
ПРАВО ВЫБОРА ПЕРЕДАНО ОПЕРАТОРУ: К. А. В.
Я смотрел на три буквы.
Кирилл Андреевич Воронцов.
Или кто-то другой.
Впервые мне очень захотелось узнать, кто именно.
Кто-то зарегистрировал это право, когда мне было всего четыре. Задолго до церемонии Пробуждения, до позорного нуля на приборе и до решения семейного совета.
И теперь я хотел понять, кому понадобилось заранее распоряжаться будущим ребёнка, который ещё даже не знал, что такое эфирная проводимость.
Конец шестой главы.
Глава 7 Право на отказ
Глава 7. Право на отказ
Семь минут сорок одна секунда.
Примерно столько времени оставалось до того момента, когда государственная система решит, что я недостаточно хорошо знаю, кто я такой.
Справедливости ради, в последние сутки я и сам начал в этом сомневаться.
— Не трогай ничего, — сказал Григорий.
— Я уже отодвинул ноутбук.
— Тогда не придвигай обратно.
Елизавета Аркадьевна смотрела на строку «ПРАВО ВЫБОРА ПЕРЕДАНО ОПЕРАТОРУ: К. А. В.» так, словно надеялась обнаружить под ней сноску. Желательно с объяснением, что всё это нелепая ошибка программиста.
Сносок не было.
— Три буквы не доказывают, что речь о вас, — произнесла она.
— Утешительно.
— И дата не доказывает, что вас тогда назначили оператором. Она может относиться к созданию права, а не к его передаче.
Я взглянул на таймер.
00:07:02.
— Значит, система предлагает мне выбрать между двумя источниками, но даже не объясняет, кому принадлежит право выбора?
— Именно.
— Это уже похоже на семейный совет.
Григорий подошёл к окну. За мутным стеклом тянулся двор депо. Старый фургон стоял возле ворот, рядом покачивалась на ветру ржавая створка.
— Мы просто дождёмся двенадцати, — сказал он. — Никаких подписей, никаких подтверждений. Потом разберёмся.
— Если после двенадцати доступ заблокируют, — возразила Елизавета Аркадьевна, — у нас может исчезнуть единственная возможность получить технические сведения без участия рода.
— А если нажмём не туда, исчезнет Кирилл. Мне второй вариант нравится меньше.
Я не вмешивался.
Они оба были правы. Это раздражало сильнее обычного.
Я снова придвинул ноутбук.
— Кирилл! — хором сказали они.
— Не выбираю. Сохраняю доказательства.
Открыл меню страницы. В нём обнаружились пункты «Скачать уведомление» и «Получить протокол просмотра».
Елизавета Аркадьевна наклонилась ближе.
— Второй. Только проверьте, что он не требует подписи.
Я нажал.
Система предложила сформировать выписку о том, какие сведения были показаны заявителю. Никакого подтверждения личности сверх уже выполненной авторизации, никакого согласия с содержанием.
— Идея хорошая, — сказала она. — Сохраните оба файла. И контрольные суммы.
— А можно просто сказать «сохраните файлы»? — спросил Григорий.
— Можно. Но тогда Кирилл обязательно решит, что достаточно сделать снимок экрана.
Я обиделся.
Не потому, что она была неправа.
✦ ✦ ✦
До полудня оставалось пять минут, когда я заметил странность.
В протоколе просмотра было указано время формирования записи и перечень полей. Но напротив источника «АРХИВНЫЙ КОНТУР XIII» стояла не дата создания, а отдельный номер основания.
ОСНОВАНИЕ ПРИВЯЗКИ: АР-17/05-11.
— Гриш, это тебе что-нибудь говорит?
Он подошёл, прищурился.
— Семнадцатое мая одиннадцатого. Опять та дата.
— Похоже на внутренний номер, — сказала Елизавета Аркадьевна. — Но расшифровывать его по виду было бы ошибкой.
— А я уже собирался торжественно объявить, что раскрыл заговор.
— Отложите торжество.
Я пролистал выписку ниже.
Там обнаружилась строка, которой не было на основной странице:
«СТАТУС ПРАВА: НЕ ИСПОЛЬЗОВАНО».
Я прочёл её вслух.
Григорий нахмурился.
— То есть никто ещё ничего не выбрал?
— Это значит только то, что в этой системе не зафиксировано использование указанного права, — ответила Елизавета Аркадьевна. — Не больше.
Мне вдруг стало легче дышать.
Не намного. Ровно настолько, чтобы снова начать думать.
— Тогда у меня есть ещё один вопрос. Если право не использовано, почему мне предлагают подтвердить выбор именно сейчас?
Елизавета Аркадьевна не ответила.
Я посмотрел на таймер.
00:04:18.
Внизу страницы, под двумя большими кнопками, находилась едва заметная ссылка.
«Иные действия заявителя».
— Вот это уже интересно.
— Что там? — спросил Григорий.
— Сейчас узнаем.
— Ты только что обещал ничего не нажимать!
— Ничего не подписывать. Разница существенная.
Я открыл ссылку.
Появился список: «Запросить разъяснение», «Сообщить об ошибке», «Оспорить основание проверки».
Ниже мелким шрифтом:
«Подача возражения не является выбором первичного источника и не изменяет сведения о заявителе».
Елизавета Аркадьевна выпрямилась.
— Вот. Именно это нам и нужно.
— Возражение? — уточнил Григорий.
— Возможность зафиксировать, что Кирилл не согласен с самой постановкой вопроса. Он не обязан выбирать из двух записей, происхождение которых ему неизвестно.
Я почувствовал, как знакомая злость превращается во что-то полезное.
Вчера меня поставили перед алтарём и предложили подтвердить решение, которое всё равно вступило бы в силу.
Сегодня история повторялась, только вместо рубинов на меня смотрели две кнопки.
— Значит, можно сказать системе «нет»?
— Можно потребовать объяснений, — уточнила она. — И важно не перепутать эти вещи.
— Уже почти романтика.
✦ ✦ ✦
Форма возражения открылась в отдельном окне.
В верхней части стояло предупреждение: «Отправка обращения фиксирует позицию заявителя. Рассмотрение не гарантирует продления срока подтверждения».
Я перечитал его дважды.
— То есть если мы отправим, таймер всё равно дойдёт до нуля.
— Да, — сказала Елизавета Аркадьевна. — И мы должны быть готовы к блокировке обычной процедуры. Но у нас появится зарегистрированное обращение с отметкой времени.
Григорий скрестил руки.
— Мне нравится, когда хотя бы одна неприятность документально оформлена.
Я начал печатать.
«Прошу разъяснить происхождение сведений о первичной идентификации и основание отображения архивного источника XIII-00 в моём личном кабинете. До получения документов не подтверждаю выбор какого-либо источника. Прошу сохранить журналы действий и сведения о лицах, инициировавших проверку».
Елизавета Аркадьевна прочла текст.
— Уберите последнее слово «лицах». Запросите должностных лиц и технические учётные записи отдельно. И добавьте номер уведомления.
Я исправил.
— Вы всегда такая внимательная?
— Когда от одной фразы могут зависеть последствия — да.
— А в обычной жизни?
— В обычной жизни я не позволяю девятнадцатилетним молодым людям спорить с государственным реестром после сотрясения мозга.
— Значит, сегодня у вас выходной.
Григорий хмыкнул.
Я приложил скачанное уведомление, проверил адрес портала и нажал «Отправить обращение».
Система потребовала подтвердить отправку одноразовым кодом. В тексте подтверждения говорилось именно об обращении, не о выборе источника.
Мы проверили это втроём.
Код пришёл на телефон.
00:01:53.
Я ввёл цифры.
На экране возникла вращающаяся окружность.
Одна секунда.
Три.
Пять.
— Давай же, — пробормотал Григорий.
Я смотрел на экран и впервые за день не пытался шутить.
Потом появилась зелёная строка:
ОБРАЩЕНИЕ ПРИНЯТО.
РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР: ОВ-14/2861.
ВРЕМЯ ПРИЁМА: 11:58:34.
— Есть, — сказал я.
Григорий хлопнул ладонью по столу.
— Ты сделал это!
— Отправил заявление. До звания героя империи ещё далеко.
Но я улыбался.
Потому что впервые за сутки не просто выжил после чужого решения.
Я принял своё.
✦ ✦ ✦
В двенадцать часов экран мигнул.
Таймер исчез.
Кнопки выбора стали серыми.
«СРОК САМОСТОЯТЕЛЬНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ИСТЁК».
Ниже появилось:
«АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО. ТРЕБУЕТСЯ ПРОВЕРКА ОПЕРАТОРОМ».
И отдельной строкой:
«ВОЗРАЖЕНИЕ ЗАЯВИТЕЛЯ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО».
Григорий медленно выдохнул.
— Ну вот. Ничего не взорвалось.
— Дай системе время, — сказал я.
Елизавета Аркадьевна не улыбнулась.
— Это небольшая победа, Кирилл Андреевич. Но только процедурная. Вы не подтвердили ни один источник, и теперь автоматическая процедура остановлена. Ваш статус не восстановлен, конфликт записей не разрешён, а решение живого чиновника может оказаться неприятнее любой кнопки.
— Вы умеете портить праздники не хуже Григория.
— Зато у вас теперь есть официальный номер, под которым можно требовать ответ.
Я записал номер в блокнот. Потом ещё раз проверил, что выписки сохранились в двух местах.
Маленькая победа.
Не магическая. Не героическая. Без огненных мечей и аплодисментов.
Но настоящая.
Вчера меня лишили права голоса. Сегодня я хотя бы заставил систему зафиксировать моё возражение. Не победа над родом, но первый документ, в котором решение принадлежало мне.
И тут серая линия на правой ладони ожгла кожу.
Я резко отдёрнул руку.
— Что? — Григорий мгновенно оказался рядом.
— Не знаю.
Перед глазами возникли тонкие белые нити.
Не на экране.
Между экраном и моей ладонью, как будто воздух вдруг стал чертежом.
Одна нить тянулась к строке «XIII-00». Вторая — к погасшему индикатору старого анализатора, который стоял у дальней стены.
Я моргнул.
Нити остались.
— Гриш, анализатор включён?
— Нет. После вчерашнего я вообще снял с него питание.
— А сейчас?
Он посмотрел через плечо.
На круглом экране прибора горела единственная точка.
Я почувствовал, как немеют пальцы.
— Не подходи, — сказал Григорий.
— Не собирался.
На этот раз я не пытался потянуть за линии. Не искал слабое место. Просто следил за ними, как за схемой неисправного двигателя, который ещё можно остановить, не сунув руку в шестерни.
Белая нить у ноутбука пульсировала в такт миганию точки на анализаторе.
— Это не поток энергии, — прошептал я.
— Что?
— Не уверен. Но похоже на связь. На запрос, который кто-то повторяет, пока не получит ответ.
Григорий медленно протянул руку к выключателю сетевого фильтра.
— Отключить ноутбук?
— Сначала сеть. Только обычную связь.
Он выдернул кабель модема.
Точка на анализаторе не погасла.
Я стиснул зубы.
— Значит, дело не в интернете.
Серая линия болезненно дёрнулась. Я почувствовал слабость в локте.
Врач предупреждал о последствиях повторного воздействия. Я прекрасно помнил его слова. Особенно ту часть, где он советовал не проверять, насколько хуже может стать.
— Всё, — сказал я. — Достаточно.
Я отвёл взгляд от нитей, закрыл глаза и заставил себя сосчитать до десяти.
Когда открыл, их уже не было.
Анализатор снова стоял тёмный.
Григорий смотрел на меня с подозрением.
— Ты что-то сделал?
— На удивление, нет.
— Тогда почему прибор погас?
— Не знаю. И не собираюсь утверждать, что из-за меня.
Елизавета Аркадьевна протянула стакан воды.
— Правильно. Наблюдение — не доказательство причины.
Я выпил воду. Рука дрожала.
Странное дело: когда тебе всю жизнь объясняли, что ты ничего не можешь, трудно удержаться от желания попробовать ещё раз.
Но сегодня я уже один раз выбрал не нажимать опасную кнопку.
Пожалуй, стоило закрепить полезную привычку.
✦ ✦ ✦
В половине первого позвонил Павел Дмитриевич Соколов.
Я увидел имя на экране и не сразу ответил.
Снимок с инициалами «П. Д. С.» лежал у меня в отдельной папке. Мы так и не установили, настоящий ли это документ и относятся ли буквы к юристу.
— На громкую? — спросил Григорий.
— Нет. Сначала сам.
Я принял вызов.
— Кирилл Андреевич, добрый день. Вы подавали сегодня обращение в Геральдическую палату?
У меня похолодело внутри.
— Почему спрашиваете?
— Мне поступил запрос о возможности представлять ваши интересы. С вашей стороны согласия не было, поэтому я ничего не подтвердил.
— От кого запрос?
— Через профессиональный кабинет. Инициатор обозначен как уполномоченный представитель родового дома.
Я посмотрел на Елизавету Аркадьевну. Та по выражению моего лица поняла, что разговор интересный.
— Вы знаете, кто именно его отправил?
— Нет. И без документов не стану угадывать.
— Вы говорили, что не участвовали в подготовке моего исключения.
— Не участвовал.
— А инициалы П. Д. С. вам ни о чём не говорят?
Пауза получилась длиннее обычной.
— Говорят. Это мои инициалы. Но вопрос вы задаёте не об этом.
— Верно.
— Если у вас есть документ с такими буквами, пришлите его целиком. Иначе я не смогу проверить ни происхождение, ни смысл записи.
— А если документ нельзя пересылать?
— Тогда сохраните оригинал и не делайте выводов по фотографии.
Он говорил спокойно.
Слишком спокойно? Возможно. Но спокойствие само по себе преступлением ещё не считалось.
— Павел Дмитриевич, — сказал я, — вам известно что-нибудь об архивном источнике с обозначением XIII-00?
Я не собирался задавать этот вопрос.
Он вырвался раньше, чем я успел вспомнить наш уговор ничего не рассказывать посторонним.
На другом конце линии стало тихо.
— Повторите обозначение, — попросил Соколов.
— Не нужно. Я уже понял, что зря спросил.
— Кирилл Андреевич, слушайте внимательно. Не сообщайте этот код по обычной связи. И никому не передавайте носители, на которых он записан.
Я выпрямился.
— Откуда вы знаете, что это опасно?
— Потому что в юридических документах, с которыми я работаю, подобных обозначений быть не должно.
— Это не ответ.
— Пока другого у меня нет.
— Тогда у меня тоже нет оснований вам доверять.
— Разумная позиция, — сказал он. — Именно поэтому я предлагаю встретиться не у вас и не у меня. В месте, которое выберете вы. С документами, которые сможете проверить.
— Позже, — ответил я.
— Не затягивайте. И ещё: если кто-то предложит вам срочно подписать согласие на представительство, не делайте этого.
Связь оборвалась.
Я несколько секунд смотрел на экран.
— Ну? — спросил Григорий.
— Он знает, что я подал обращение. И не хочет, чтобы я называл код XIII-00 по телефону.
— Прекрасно, — сказал Григорий. — У нас появился ещё один человек, который знает больше, чем говорит.
— Возможно. Но пока это не делает его врагом.
Елизавета Аркадьевна кивнула.
— И не делает союзником.
Мы обменялись взглядами.
Впервые за день никто не стал спорить.
✦ ✦ ✦
В час пятнадцать мы снова разложили на столе всё, что удалось сохранить.
Фотография от семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого. Латунная пластина. Выписка из реестра. Номер обращения. Снимок с инициалами.
Я провёл между ними карандашные линии.
— У нас есть три факта, — сказал я. — Первый: система показывает два источника моей идентификации. Второй: архивный источник связан с обозначением XIII-00. Третий: на дату фотографии зарегистрировано неиспользованное право выбора. Всё остальное — предположения.
— Четвёртый факт, — добавил Григорий. — Мой отец исчез. И я до сих пор не знаю, когда именно.
Он сказал это спокойно. Но карандаш в его пальцах треснул.
Я отложил свой.
— Гриш, мы найдём документы о его работе.
— Ты не можешь этого обещать.
— Не могу. Но искать будем.
Елизавета Аркадьевна развернула старую фотографию оборотом вверх.
— А пока начнём с того, что уже у нас есть. Здесь дата написана от руки. Кто её поставил?
— Не знаю, — ответил Григорий.
— А на машинописном листе с протоколом XIII есть подпись?
— Только пометка про разрыв связи.
Я вспомнил старую схему. «Нулевой контур не уничтожает поток. Он разрывает связь».
Разрывает связь.
Не уничтожает.
Я посмотрел на ладонь.
Когда я разрушил заклинание убийцы у ворот поместья, мне казалось, что я просто потянул за лишнюю петлю.
Сегодня, когда увидел нить между ноутбуком и анализатором, не стал ничего рвать.
И впервые не потерял сознание.
Конечно, это ещё не доказывало, что я научился управлять своим странным даром. Возможно, нагрузка была слабее. Возможно, я вообще ничего не сделал.
Но разница существовала.
— Я хочу попробовать кое-что другое, — сказал я.
Григорий поднял голову.
— Нет.
— Ты ещё не слышал.
— Мне уже достаточно.
— Не опыт с магией. Опыт с документами.
Он подозрительно прищурился.
— Это звучит почти так же опасно.
Я указал на выписку.
— Если источник XIII-00 действительно участвует в государственной идентификации, у него должен быть оператор или ведомство, ответственное за обмен данными. Не обязательно действующее. Не обязательно указанное публично. Но след в документации должен остаться.
Елизавета Аркадьевна задумалась.
— Не в самой выписке. В описании интерфейса обмена или в архиве нормативных изменений.
— И это можно найти без взлома?
— Иногда. Если документ когда-то публиковался.
Григорий вздохнул.
— Два часа назад вы радовались, что он отправил одно заявление. Теперь опять полезете в справочники.
— В справочниках, Гриш, обычно не стреляют. Хотя наши последние находки заставляют сомневаться и в этом.
— После знакомства с тобой я бы не зарекался.
Мы открыли общедоступный архив технических регламентов.
Поиск по «XIII-00» ничего не дал.
Поиск по «архивный контур» — несколько сотен документов, большинство о хранении старых данных.
А вот запрос по коду основания «АР-17/05-11» вернул одну запись.
Без текста. Без имени ответственного.
Только заголовок:
«УВЕДОМЛЕНИЕ О ПРЕКРАЩЕНИИ ОБМЕНА. ПРИЛОЖЕНИЕ К АКТУ ПЕРЕДАЧИ № 13».
И пометка:
«ОГРАНИЧЕНИЕ ДОСТУПА СНЯТО ЧАСТИЧНО».
Я уставился на экран.
— Мы что-то нашли.
— Название документа, — осторожно сказала Елизавета Аркадьевна. — Не его содержание.
— После последних суток даже название — праздник.
Я нажал на карточку.
Открылись дата регистрации и наименование получателя архивного пакета.
Григорий медленно наклонился ближе.
Получателем значилось:
«ЦЕНТРАЛЬНАЯ СЛУЖБА УЧЁТА РОДОВЫХ ПОЛНОМОЧИЙ».
— Не объект XIII, — сказал он.
— И не Воронцовы, — добавила Елизавета Аркадьевна.
Я перечитал строку.
Значит, хотя бы один документ связывал закрытую программу с государственной системой, в которой сегодня обнаружилась моя запись.
Не доказательство заговора.
Но уже и не случайное совпадение надписей.
— Сохраняем, — сказал я.
И на этот раз Григорий не возражал.
✦ ✦ ✦
В два часа сорок минут кто-то постучал в ворота депо.
Три коротких удара.
Пауза.
Ещё два.
Григорий мгновенно выключил монитор.
— Никого не ждём.
— Может, курьер? — предположил я.
— Я ничего не заказывал.
— Ты мог забыть. У тебя даже счета на рабочем столе годами лежат.
— Кирилл, сейчас не время.
Он подошёл к камере у входа и вывел изображение на маленький экран.
За воротами стоял молодой человек в куртке городской доставки. В руках — плоский бумажный пакет.
Лицо скрывал козырёк кепки.
— Доставку не заказывали, — сказал Григорий в переговорное устройство.
— Передача для Кирилла Андреевича, — ответил человек.
Я почувствовал неприятный холодок.
— От кого?
— Отправитель не указан. Оплачено заранее.
— Оставьте у ворот, — сказал Григорий.
— Нужно вручить лично.
— Тогда забирайте обратно.
Курьер замялся.
— Мне сказали, он здесь.
Григорий медленно повернулся ко мне.
Вот теперь стало по-настоящему интересно.
Не в хорошем смысле.
— Кто вам сказал? — спросил он.
— В заказе адрес. И имя.
— Покажите экран заказа в камеру.
Курьер поднял телефон. Камера едва различала текст, но одну строку я успел прочесть.
ПОЛУЧАТЕЛЬ: КИРИЛЛ А. ВОРОНЦОВ.
Ниже стояло время создания заявки.
11:58.
Я замер.
В одиннадцать пятьдесят восемь я отправлял возражение. Совпадение по минутам ещё ничего не доказывало: заявку могли оформить заранее, а время в чужой системе могло отличаться. Но от этого мне не стало спокойнее.
— Гриш, не открывай.
— Даже не думал.
Курьер несколько секунд стоял у ворот. Потом положил пакет на бетонную тумбу и ушёл.
Мы наблюдали, как он сел на обычный городской электроскутер и скрылся за поворотом.
Григорий не двинулся.
— Пакет трогать не будем, — сказал он.
— Согласен.
— И из здания не выйдем.
— Тоже согласен.
— Что-то мне не нравится, как быстро ты умнеешь.
Я посмотрел на экран камеры.
Пакет лежал неподвижно.
Но на его белой поверхности чёрным маркером было выведено всего одно слово.
«ОТКАЗ».
Елизавета Аркадьевна подошла к нам.
— Это может быть провокация. А может быть попытка передать информацию. Пока мы не знаем.
Я кивнул.
И тут завибрировал мой телефон.
Неизвестный номер.
Тот самый.
Сообщение состояло из двух строк:
«ТЫ ПРАВИЛЬНО СДЕЛАЛ, ЧТО НЕ ВЫБРАЛ».
«НО ТЕПЕРЬ ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ОТКАЗАТЬСЯ».
Я перечитал его.
Потом посмотрел на пакет у ворот.
И впервые понял, что право на отказ может оказаться опаснее любого выбора.
Конец седьмой главы.
Глава 8. Проверка на прочность
Глава 8. Проверка на прочность
Курьер ушёл.
Пакет остался.
Судя по тому, как Григорий смотрел на экран камеры, он всерьёз обдумывал возможность переехать в другой город, оставив пакет и меня в качестве приложения к зданию.
— Не трогать, — повторил он.
— Ты уже говорил.
— Тогда почему стоишь у двери?
— Потому что здесь лучше видно, как ты нервничаешь.
Григорий выразительно посмотрел на мой чемодан.
— Я могу выставить тебя вместе с ним.
— Снаружи подозрительная посылка. Неудачный момент для выселения.
Елизавета Аркадьевна не участвовала в перепалке. Она сидела у второго монитора и увеличивала изображение ворот. Пакет лежал на бетонной тумбе, белый прямоугольник с одним словом: «ОТКАЗ».
— Похоже, курьер мог не знать, что везёт, — сказала она.
— Откуда такая уверенность? — спросил я.
— Это только предположение. Он оставил пакет и уехал. Но и человек, знающий о ловушке, мог сыграть обычного курьера.
— У нас сегодня день осторожных формулировок, — заметил Григорий.
— В отличие от некоторых, я предпочитаю не делать выводов раньше фактов.
Она сказала это спокойно. Но после последних суток спокойствие стало для меня признаком профессионализма, а не отсутствия страха.
Я взглянул на телефон. Неизвестный отправитель больше не писал.
— Давайте вызовем службу, которая умеет обращаться с подозрительными предметами, — предложил я.
Григорий посмотрел на меня с неожиданным уважением.
— Вот это разумная мысль.
— Не привыкай.
Он потянулся к телефону.
В ту же секунду экран камеры погас.
Не мигнул. Не покрылся помехами. Просто стал чёрным.
Из глубины ангара донёсся сухой щелчок.
— Автомат? — спросил я.
— Камеры питаются от отдельного блока, — ответил Григорий.
Следом погасли две лампы над воротами. Остальной свет продолжал гореть.
Елизавета Аркадьевна поднялась.
— Это не похоже на случайную неисправность.
— Очень хочется с вами поспорить, — сказал я. — Но у меня недостаточно оптимизма.
Григорий быстро открыл металлический шкаф. Достал старый фонарь, два респиратора и тяжёлую монтировку. Респираторы он положил у станка: если начнётся пожар, без них далеко не уйти.
— Что ты собираешься делать? — спросил я.
— Закрыть внутренние ворота. Потом вызвать помощь с другого телефона. Наш проводной канал не зависит от сети ангара.
— А монтировка?
— Для душевного равновесия.
Он двинулся к противоположной стене. Я пошёл за ним.
— Кирилл, оставайся с Елизаветой Аркадьевной.
— Я тоже умею закрывать ворота.
— С твоим сотрясением ты и холодильник не всегда с первого раза находишь.
— Зато если в меня выстрелят, мы сразу узнаем, работает ли новая способность.
Григорий остановился.
— Ещё одна такая шутка — и я сам тебя оглушу. Для профилактики.
Я замолчал.
Он был прав. Снова.
Это начинало раздражать.
✦ ✦ ✦
Внутренние ворота отделяли ремонтную зону от короткого въездного коридора. Обычно их держали поднятыми: Григорий постоянно таскал через проход детали и ругался на необходимость лишний раз нажимать кнопку.
Теперь кнопка не отвечала.
— Ручной привод, — сказал он. — Слева, за кожухом.
Я посветил фонарём. Металлическая крышка держалась на четырёх винтах. Григорий снял её за несколько секунд.
Внутри находилась цепная передача. Самая обычная. Никакой магии.
— Слава механике, — пробормотал я.
— Не радуйся раньше времени.
Он потянул цепь.
Ворота опустились на ладонь и остановились.
Григорий потянул сильнее. Передача заскрипела, но створка не сдвинулась.
Я направил луч на нижнюю направляющую.
Между роликом и стенкой торчал тонкий металлический штырь. Его явно не было здесь утром: на чистой кромке блестела свежая царапина.
— Кто-то заблокировал ход, — сказал я.
— Изнутри?
— Похоже. Или через техническую щель снаружи.
Мы переглянулись.
Григорий отпустил цепь.
— Назад.
И тогда за внешними воротами что-то глухо ударило по металлу.
Один раз.
Потом второй.
Третий удар пришёлся выше. Я услышал, как с крепления соскочила цепочка.
— Это не курьер, — сказал я.
— Поздравляю с наблюдательностью.
Григорий схватил меня за плечо и потянул за колонну. В тот же миг между створками наружных ворот вспыхнула узкая синяя полоска.
Она прошла сверху вниз, как лезвие.
Металл зашипел. На бетон посыпалась горячая стружка.
— Резак, — выдохнул Григорий. — Боевой эфирный.
— Значит, монтировка не понадобится?
— Кирилл!
Я уже смотрел на синюю линию.
И видел за ней другое.
Не саму магию — во всяком случае, не так, как видел её Михаил. Скорее устройство, скрытое под светом. Слои. Подачу. Возврат. Узел, удерживающий разряд в узком канале.
У меня закололо серую полоску на ладони.
Я немедленно спрятал руку за спину.
— Не сейчас, — сказал я себе.
— Что? — спросил Григорий.
— Ничего. Пока.
Снаружи раздался голос, усиленный переговорным устройством:
— Кирилл Андреевич! Просьба выйти. Остальные не пострадают.
Григорий ответил таким словом, которое не следовало бы произносить при даме.
Елизавета Аркадьевна, подбежавшая к нам с проводным телефоном, никак не отреагировала.
— Линия молчит, — сказала она. — Даже гудка нет.
— Перерезали, — заключил Григорий.
Я посмотрел на ворота.
— Они очень не любят, когда им отказывают.
— Кто «они»? — спросила Елизавета Аркадьевна.
— Пока неизвестно. Но манеры у них одинаковые.
Синяя полоса снова вспыхнула. На этот раз длиннее.
— У нас минуты две, — сказал Григорий. — Может, меньше.
— Подвал, — предложил я.
— Если запрут лестницу, окажемся в ловушке.
— А здесь?
Он не ответил.
Мы оба понимали: здесь ловушка уже была.
✦ ✦ ✦
Григорий отвёл Елизавету Аркадьевну к дальней стене, за массивный станок. Там находился второй выход — узкая служебная дверь, которую с улицы закрывала решётка.
— Проверьте её, — сказал он. — Если свободна, уходите к соседнему складу. Звоните в полицию и скорую.
— А вы?
— Мы задержим гостей.
— Мы? — переспросил я.
— Ты будешь стоять за колонной и не мешать.
— Очень героическая должность.
— Зато оплачивается жизнью.
Елизавета Аркадьевна исчезла за станком. Через несколько секунд послышался скрежет засова.
Я присел возле заблокированной направляющей. Синяя полоса на воротах двигалась рывками: резак то набирал мощность, то остывал. Значит, у противника был ограниченный накопитель. Или оператор сознательно экономил заряд.
— Гриш, на старом подъёмнике есть механический тормоз?
— Есть. А что?
— Если снять блокировку с этой направляющей и отпустить ворота, они упадут до пола.
— Не успеем.
— Успеем, если они сами помогут.
Он посмотрел на резак.
— Ты предлагаешь дождаться, пока они разрежут верхнюю балку?
— Нет. Я предлагаю сделать вид, что ждём.
— Объясни нормально.
Я показал на штырь в ролике.
— Его вставили, чтобы ворота не закрылись. Значит, тот, кто готовил нападение, знал про ручной привод. Но штырь короткий. Если снять нагрузку с ролика, его можно выбить. Нужно приподнять створку подъёмником всего на пару сантиметров.
Григорий посмотрел на старый грузовой крюк, висящий над въездом.
— Подъёмник без питания.
— А аварийная лебёдка?
Он помолчал.
— Есть.
— Значит, не зря ты хранишь всё железо со времён основания империи.
— Я хранил его именно для такого случая, — буркнул он.
Мы подтащили к воротам ручную лебёдку. Григорий зацепил крюк за технологическую петлю, проверил трос и начал вращать рукоять. Металл натянулся с жалобным скрипом.
Снаружи ударили снова.
Над головой посыпалась пыль.
— Быстрее! — крикнул я.
— Кручу!
Штырь ослаб. Я поддел его отвёрткой.
И в этот момент через прожжённую щель в воротах просунулось что-то круглое.
Небольшой диск, размером с блюдце.
На его поверхности мигали три жёлтых огонька.
Я узнал конструкцию: дистанционный подавитель связи и двигательных импульсов. На испытаниях подобные штуки обездвиживали охранных собак. В боевой модификации — людей.
— Гриш, отойди!
Диск упал на бетон и раскрылся, как металлический цветок.
Воздух дрогнул.
Я успел увидеть тонкие линии, расходящиеся от центра к стенам.
И одну петлю, которой там быть не должно.
Не потому, что она была лишней. Наоборот: это был управляющий контур, задающий форму поля.
Если его разорвать, устройство могло не выключиться, а выбросить весь заряд сразу.
Я уже знал цену ошибке.
— Не трогай! — крикнул Григорий.
Поздно было только для хороших решений. Для плохих оставалось достаточно времени.
Я не потянул за петлю.
Вместо этого схватил лежавшую рядом металлическую крышку кожуха и швырнул на диск.
Крышка накрыла его с лязгом.
Жёлтые огоньки исчезли.
Поле не пропало. Но линии, которые я видел, изменили форму: часть ушла в металл, часть стала короче.
— Поле ослабло! — крикнул я. — Гриш, отойди за станок!
— А ты?
— Ещё секунду!
Я ударил отвёрткой по штырю.
Тот вылетел из направляющей.
— Отпускай!
— Назад! — крикнул Григорий и, убедившись, что мы оба отошли от проёма, отпустил тормоз лебёдки.
Ворота тяжело опустились до пола.
Грохот был такой, что у меня заложило уши.
Створка ударила по бетону, перекрыв прожжённую щель. Снаружи кто-то выругался. Резак погас.
Я успел обрадоваться.
Ровно на две секунды.
Потом из-под металлической крышки вырвался тонкий жёлтый луч.
Он прошёл по полу, коснулся моего ботинка — и правая нога перестала слушаться.
Я упал на колено.
— Кирилл!
Григорий бросился ко мне.
— Не подходи! — выдавил я.
Лучи расходились по бетону, как трещины на стекле. Экранирование помогло, но ненадолго. Устройство перестраивало поле.
Я мог попытаться разрушить управляющий узел.
Мог повторить то, что сделал у родового алтаря и возле ворот поместья.
А потом, возможно, снова перестать чувствовать руку. Или не встать вовсе.
Я сжал зубы.
— Думай, Кирилл.
Не как маг.
Как механик.
✦ ✦ ✦
В мастерской меня учили одному правилу: прежде чем чинить устройство, выясни, что оно пытается сделать.
Подавитель не охотился за мной. Он создавал поле вокруг собственного корпуса. Лучи находили проводящие поверхности и удерживали импульс на границе.
Значит, ему требовалась обратная связь.
Я увидел её — не одну петлю, а три короткие линии, соединённые в узел под крышкой.
Петля управляла полем. Вторая возвращала сигнал. Третья проверяла, что устройство всё ещё связано с источником.
Последняя линия дрожала.
Не из-за моей способности. Из-за крышки, которая мешала прибору правильно измерять пространство.
Если бы я мог не уничтожить контур, а всего лишь сбить подтверждение…
Я осторожно протянул левую руку к лежавшему рядом медному кабелю. Конец был зачищен. Другой конец уходил к старой заземляющей шине. В исправности соединения я не был уверен, но другого проводника под рукой не оказалось.
— Гриш! — позвал я. — Ключ на тринадцать!
— Ты серьёзно?!
— Очень! И не приближайся к жёлтым линиям!
Он бросил мне рожковый ключ. Тот проскользил по полу и остановился в полуметре.
Я дотянулся до него левой рукой.
Правая нога онемела до бедра. В висках стучало.
Я зацепил кабель за ключ и осторожно подтолкнул его к крышке.
Металл коснулся металла.
Жёлтые линии вздрогнули.
Под крышкой зажужжало.
На мгновение мне показалось, что устройство сейчас взорвётся.
Но оно лишь усилило импульс. Кабель нагрелся. Изоляция задымилась.
— Не выдержит! — крикнул Григорий.
Я видел это и без него.
Ещё секунда — и заземление превратится в раскалённую проволоку.
Тогда я сделал то, чего прежде не умел.
Не потянул за узел.
Не попытался разорвать всю схему.
Я коснулся мысленно одной дрожащей линии — той, что подтверждала связь, — и удержал её на месте.
Всего на миг.
Боль прошила ладонь до локтя. Мир сузился до жёлтого света и собственного дыхания.
Линия погасла.
Подавитель пискнул.
Потом ещё раз.
И выключился.
Я рухнул на бок.
Нога постепенно возвращалась. Сначала болью, потом ощущением холодного пола.
Григорий оказался рядом.
— Живой?
— Временно, — ответил я.
— Что ты сделал?
— Не сломал.
— Что?
Я посмотрел на накрытый крышкой диск.
— Кажется, впервые не сломал чужую штуку целиком.
Григорий выдохнул так, будто последние несколько секунд не дышал.
— Поздравляю. А теперь больше ничего не делай.
Я хотел возразить.
Но снаружи загрохотало снова.
Кто-то пытался поднять ворота домкратом.
✦ ✦ ✦
— Уходим через служебную дверь, — сказал Григорий.
— Елизавета Аркадьевна?
— Проверю.
Он нажал кнопку внутренней связи. В ответ раздался треск.
— Здесь, — донёсся её голос из-за станка. — Решётка снаружи заперта новым замком. Не нашим.
Григорий выругался.
— Значит, выходы подготовили заранее, — сказал я.
— А мы сидим в центре их плана.
— Не совсем.
Я показал на подъёмник.
— Над воротами есть ремонтная галерея. Она выходит к вентиляционному коробу.
— Слишком узко.
— Для нас — да. Для того, чтобы открыть решётку снаружи, хватит одного человека.
Григорий посмотрел на меня.
— Нет.
— Ты ещё не слышал предложение.
— Я вижу его у тебя на лице.
— Елизавета Аркадьевна меньше нас. И у неё целые обе ноги.
— Это уже похоже на план, — сказала она, выходя из-за станка.
Григорий перевёл взгляд с меня на неё.
— Вы понимаете, что там высота шесть метров?
— Я понимаю, что здесь вооружённые люди пытаются попасть внутрь, — ответила она. — А ещё понимаю, что ждать их внизу — не лучший вариант.
Она сняла пальто и аккуратно положила на станок.
Я невольно улыбнулся.
— Елизавета Аркадьевна, вы когда-нибудь занимались промышленным альпинизмом?
— Нет. Но в университете участвовала в соревнованиях по скалолазанию.
Григорий закрыл глаза.
— Разумеется. Почему бы и нет.
Мы передвинули под галерею лестницу. Григорий проверил крепления, дал Елизавете Аркадьевне фонарь и объяснил, где находится аварийная заслонка.
— Не рискуйте, если не откроется, — сказал он.
— Постараюсь.
— И не включайте там ничего эфирного, — добавил я. — Сегодня у техники нервный день.
Она впервые за весь день улыбнулась.
— А у вас, Кирилл Андреевич, судя по всему, обычный.
И полезла наверх.
За воротами послышался металлический хруст.
Нижняя створка приподнялась на несколько сантиметров.
— Поторопитесь! — крикнул Григорий.
Я поднялся, держась за колонну. Нога слушалась, но неуверенно. Правая ладонь горела.
— Нам нужно выиграть минуту, — сказал я.
— У тебя есть идея, от которой мы не погибнем?
— Одна. Почти.
В ремонтной зоне стоял разобранный грузовой электрокар. От него остались рама, четыре колеса и тяговый двигатель. Магический привод Григорий давно снял. Зато механический тормоз и тяжёлый аккумулятор были на месте.
— Сдвинем его к воротам, — предложил я.
— Он без управления.
— Зато отлично умеет стоять поперёк дороги.
Мы вдвоём толкнули раму. Она скрипнула, но поехала. Поставили её прямо перед внутренней створкой и затянули тормоз.
— Это задержит их ненадолго, — сказал Григорий.
— Ненадолго нам и нужно.
Внешние ворота наконец поддались.
В щель скользнула рука в чёрной перчатке.
На запястье блеснул синий накопитель.
Я застыл.
Три индикатора. Узкий корпус. Почти такая же конструкция, как у человека в сером пальто возле поместья.
Почти — не значит та же.
И всё-таки неприятное узнавание ударило сильнее боли.
— Выходите, Кирилл Андреевич, — произнёс тот же усиленный голос. — Это последняя просьба.
— У вас странное представление о вежливости, — ответил я.
— Мы не хотим причинять вред вашим спутникам.
— Тогда начните с того, что перестаньте резать чужие ворота.
Человек за створкой не ответил.
Синяя вспышка ударила в раму электрокара.
Металл завибрировал. С тормозного барабана посыпались искры.
— Вниз! — крикнул Григорий.
Мы укрылись за бетонной колонной.
Второй разряд прошёл выше и разнёс старый светильник.
Осколки осыпали пол.
Я видел линии боевого контура. Видел, как накопитель набирает заряд, как защитный слой удерживает отдачу.
И видел слабое место.
Не петлю, которую можно оборвать. Маленький промежуток между двумя управляющими ветвями. Он возникал каждый раз, когда оператор переводил оружие из режима резки в режим импульса.
Полсекунды.
Может, меньше.
Чтобы воспользоваться им, нужно было подойти ближе.
А подойти ближе означало попасть под следующий удар.
— Не смотри туда, — сказал Григорий, заметив мой взгляд.
— Я думаю.
— Именно этого я и боюсь.
Сверху раздался голос Елизаветы Аркадьевны:
— Заслонка открыта! Вижу двор за решёткой!
— Можете спуститься снаружи? — крикнул Григорий.
— Да. Но там кто-то стоит у калитки!
Мы замолчали.
Значит, нападавшие предусмотрели и этот выход.
— Сколько человек? — спросил я.
— Один. В тёмной куртке. Не вижу оружия.
— Возвращайтесь! — крикнул Григорий.
— Подождите, — ответила она. — Он уходит к воротам. Кажется, услышал шум.
Я посмотрел на Григория.
— Если она спустится сейчас, сможет открыть решётку и позвать помощь.
— А если он вернётся?
— Тогда она не должна выходить. Решение за ней.
Мы услышали короткое «поняла».
В этот момент человек у ворот поднял руку.
Я увидел, как по накопителю побежали синие линии.
Он целился не в нас.
В лестницу.
Туда, где находилась Елизавета Аркадьевна.
Времени на расчёты не осталось.
✦ ✦ ✦
Я шагнул из-за колонны.
— Эй!
Оператор повернул голову.
— Кирилл Андреевич, не вынуждайте…
— Вы всё время говорите одно и то же. Вам за словарный запас доплачивают?
Он перевёл оружие на меня.
Синяя структура дрогнула.
Вот он — промежуток.
Я не потянул за узел. Не разрушил защиту. Я мысленно коснулся той ветви, которая соединяла накопитель с прицелом, и задержал её переключение.
Боль была острой, но короткой.
Накопитель не погас.
Он просто не успел изменить направление разряда.
Синий импульс ударил в пол передо мной.
Бетон взорвался мелкой крошкой. Меня отбросило назад.
Я ударился плечом о колонну, но остался в сознании.
За воротами закричали:
— Сбой наведения! Отход!
Григорий подхватил меня под мышку.
— Ты что сделал?!
— Исправил плохую привычку стрелять по людям.
— Ты едва не погиб!
— Заметил.
Второй импульс не последовал.
Снаружи послышались быстрые шаги. Потом — шум двигателя.
Ещё один голос, более низкий, произнёс:
— Уходим. Объект подтвердил реакцию.
Я запомнил эти слова.
Не «цель ушла».
Не «задание провалено».
«Объект подтвердил реакцию».
Значит, их интересовало не только то, удастся ли меня забрать.
Им было важно увидеть, что я сделаю.
Из дальней части ангара раздался скрежет решётки.
— Открыла! — крикнула Елизавета Аркадьевна. — Я снаружи! Звоню!
Григорий прижал меня к стене.
— Сиди здесь. Я проверю двор.
— Только не геройствуй.
Он посмотрел на меня так, что я предпочёл промолчать.
✦ ✦ ✦
Полиция приехала через двенадцать минут после звонка Елизаветы Аркадьевны. Скорая — через пятнадцать.
Мне снова проверяли зрачки, чувствительность руки и способность отвечать на простые вопросы.
— Как вас зовут? — спросила фельдшер.
— Кирилл.
— Фамилия?
Я задумался.
— Это сейчас сложный юридический вопрос.
Она посмотрела на Григория.
— У него так всегда?
— К сожалению.
— Сотрясение было раньше?
— Накануне.
— А сегодня вы решили закрепить результат?
— Я бы предпочёл другое хобби, — признался я.
Фельдшер велела ехать в больницу. На этот раз я не спорил. После двух приступов онемения и удара плечом даже моя гордость начала понимать намёки.
Пока меня осматривали, сотрудники полиции фотографировали ворота и опрашивали Григория. Подозрительный пакет оставался на тумбе. Его огородили и вызвали специалистов. Никто не стал открывать его на месте.
Я был им благодарен.
Один из полицейских подошёл ко мне с планшетом.
— Вы можете описать нападавших?
— Одного видел только по руке. Чёрная перчатка, синий боевой накопитель с тремя индикаторами. Голос был усилен устройством. Второго слышал, но не видел.
— Они называли вас по имени?
— Да.
— Угрожали?
— Предлагали выйти добровольно, пока резали ворота. Думаю, это считается.
Полицейский записал.
— Почему они могли вас искать?
Я посмотрел на Григория, затем на Елизавету Аркадьевну.
Рассказывать о семейном совете было просто. О покушении возле поместья — сложнее. Об архивном контуре XIII — почти невозможно, если я хотел, чтобы меня не отправили из больницы прямиком на бесконечную экспертизу.
Но скрывать нападение тоже было глупо.
— Накануне на меня уже напали возле поместья Воронцовых, — сказал я. — С применением похожего накопителя. Прошу зарегистрировать связь между эпизодами как возможную, не установленную.
Полицейский поднял глаза.
— Вы подавали заявление?
— Нет. После первого нападения попал в больницу.
— Тогда начнём с вашего объяснения. И возьмём данные врача.
Он говорил сухо, без удивления.
После нескольких часов с неизвестными людьми и неизвестными полномочиями обычная бюрократия неожиданно успокаивала.
В ней хотя бы можно было попросить номер регистрации.
✦ ✦ ✦
Когда меня усадили в машину скорой, Григорий подошёл с телефоном в руке.
На экране была фотография обгоревшей металлической пластинки.
— Она выпала возле внутренней створки, когда специалисты разбирали подавитель, — сказал он. — Они забрали её как улику, а я успел сфотографировать маркировку. Смотри.
На экране, поверх обгоревшего металла, различались цифры и буквы:
13-МК / 04.
Ниже — знак из тринадцати коротких лучей.
Двенадцать расходились наружу.
Один был направлен внутрь.
Точно как на латунной пластине, которую Григорий дал мне в мастерской.
— Может быть подделка, — сказал я.
— Может. Или маркировка производителя. Но знак тот же.
Я долго смотрел на фотографию.
— Ты уверен, что это именно часть подавителя?
— Она выпала из-под крышки, когда специалисты поднимали устройство. Я видел. Но что означает маркировка — не знаю.
Я кивнул.
— Тогда не будем придумывать.
Григорий усмехнулся.
— Ты становишься скучным.
— Зато живым.
Он погасил экран телефона.
— Кирилл, ты сегодня сделал то, чего раньше не мог.
— Упал два раза подряд?
— Не разрушил поле. Ты вмешался в его работу.
Я посмотрел на серую линию на ладони. Она стала темнее и теперь доходила почти до середины предплечья.
Улыбка исчезла сама собой.
— Да, — сказал я. — Только я не уверен, сколько ещё таких вмешательств выдержу.
Григорий тоже заметил изменение.
— Покажи врачу.
— Покажу.
И на этот раз не собирался спорить.
✦ ✦ ✦
Машина скорой тронулась.
За окном медленно поплыли складские здания, остановки и мокрый асфальт. Обычный город. Люди шли по своим делам, не подозревая, что где-то в его старом депо неизвестные испытывают на бывшем княжиче боевое оборудование.
Телефон завибрировал.
Я ожидал очередного сообщения от незнакомца.
Но номер был другим.
Без подписи.
«ПОДАВИТЕЛЬ 13-МК НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ВЫЙТИ ИЗ ХРАНИЛИЩА».
Следующее сообщение пришло сразу:
«ЕСЛИ ВЫ ЕГО ВИДЕЛИ, ЗНАЧИТ, КТО-ТО ОТКРЫЛ СЕКТОР, КОТОРЫЙ ЗАКРЫЛИ В 2011 ГОДУ».
Я прочитал дважды.
Объект, по словам Григория, закрыли двадцать шесть лет назад.
На фотографии из папки Григория стояла дата: семнадцатое мая две тысячи одиннадцатого.
Теперь выяснялось, что в 2011 году закрыли ещё и какой-то сектор.
Фотография от 17 мая 2011 года и сведения о старом закрытии всё ещё не складывались в одну историю.
И кто-то теперь доставал оттуда вещи.
Я набрал ответ:
«КТО ВЫ?»
Три точки появились почти сразу.
Потом исчезли.
И вместо имени пришла фотография.
Пожелтевший пропуск. Печать. Номер.
Лицо мужчины на снимке было частично закрыто царапиной.
Но фамилия читалась отчётливо.
КЛИМОВ.
Ниже стояла дата выдачи:
17.05.2011.
И строка, от которой я перестал чувствовать холодную ручку носилок под пальцами:
«СТАТУС: ДОПУЩЕН К СОПРОВОЖДЕНИЮ НОСИТЕЛЯ XIII-00».
Я медленно поднял телефон.
— Гриш, — прошептал я, хотя его рядом не было. — Кажется, твой отец не просто работал на объекте.
Я ещё не знал, что означало слово «носитель».
Но теперь понимал: у человека, который прислал снимок, есть доступ к документам, которых не должно быть в открытом архиве.
А значит, он либо пытался мне помочь.
Либо очень старательно направлял меня туда, куда я сам идти не собирался.
Конец восьмой главы.
Глава 9. Человек из пропуска
Глава 9. Человек из пропуска
Когда в твоём телефоне появляется фотография пропуска человека, пропавшего много лет назад, есть два разумных решения.
Первое — показать её полиции.
Второе — хотя бы дождаться, пока перестанет кружиться голова.
Я выбрал третье: увеличил снимок до такой степени, что отдельные пиксели стали размером с семейные тайны Воронцовых.
Пользы это не принесло.
— Телефон уберите, — сказала фельдшер.
— Ещё минуту.
— Вы уже обещали минуту три минуты назад.
— У меня важное сообщение.
— У вас сотрясение, повторное воздействие боевого артефакта и рука, которая немеет при каждом удобном случае. Важнее сообщения я пока ничего не вижу.
Я посмотрел на серую полосу, протянувшуюся от ладони к предплечью. Раньше она напоминала шрам. Теперь — тонкую дорожку графита под кожей.
Фельдшер заметила мой взгляд.
— Это после сегодняшнего нападения?
— Стало длиннее после него.
Она наклонилась ближе, не касаясь руки.
— В карте отметим. Врач осмотрит.
Никакого «очень интересно». Никакого «впервые вижу». Просто отметим и осмотрит.
После знакомства с родовыми магами я начинал ценить людей, которых не тянуло превращать меня в научную сенсацию.
Телефон снова дрогнул.
Новое сообщение от номера, приславшего пропуск:
«НЕ ПЕРЕСЫЛАЙТЕ ФОТОГРАФИЮ ЧЕРЕЗ ОБЫЧНЫЕ СЕТИ».
Замечательно. Предупреждение пришло после того, как фотография уже прошла через обычную сеть и оказалась у меня.
Я выключил экран.
— Согласен, — сказал я фельдшеру. — Пока хватит.
Она посмотрела на меня с таким подозрением, будто я только что добровольно отказался от наследства.
Впрочем, это со мной уже случалось. Правда, добровольность там была весьма условной.
✦ ✦ ✦
В городской медицинский центр № 7 меня доставили второй раз за сутки.
Над входом всё так же светилось: «Здоровье граждан — сила государства».
Санитары под вывеской сменились. Государство продолжало курить.
В приёмном отделении дежурила другая сотрудница. Она изучила направление скорой, подняла глаза и попросила назвать фамилию.
— Воронцов.
— Кирилл Андреевич?
— Уже знаменит?
— Ваше предыдущее обращение ещё не закрыто в системе.
— Хорошо, что хоть что-то в моей жизни остаётся неизменным.
Меня отвели на осмотр. На этот раз я не сопротивлялся обследованиям, не требовал немедленно отпустить и даже позволил измерить давление дважды.
Видимо, взросление наступает не в девятнадцать лет, а после второго покушения.
Через полчаса в кабинет вошёл Сергей Павлович Ланской.
Он остановился на пороге.
— Только не говорите, что снова семейные обстоятельства.
— Теперь уже производственные. Напали на мастерскую.
— Вашу?
— Моего друга.
— Другу повезло?
— Пока да.
Ланской взял карту. Прочитал записи фельдшера. Его лицо стало серьёзным.
— Я предупреждал, что повторное воздействие опасно.
— Я помню.
— Тогда почему оно повторилось?
— Потому что нападавшие не спросили моего разрешения.
Он отложил карту.
— Покажите руку.
Я закатал рукав. Ланской долго рассматривал серую линию, затем достал обычную линейку и записал её длину.
— В прошлый раз она доходила до запястья, — сказал он.
— Я тоже заметил. Особенно когда она решила продолжить путешествие.
— Боль?
— При попытке воздействовать на эфирный контур — да. После — онемение и слабость.
Врач поднял глаза.
— «Воздействовать»? Вы что-то делали намеренно?
Вот и настал момент, когда осторожность перестала быть просто полезной привычкой.
Я мог соврать. Сказать, что стоял рядом с чужим заклинанием, а оно само отключилось. Но Ланской уже видел результаты первого обследования. И, в отличие от некоторых представителей моей семьи, не пытался немедленно назначить виновного.
— Я заметил в работе боевого накопителя определённую последовательность, — сказал я. — И попытался нарушить один переход.
— Каким способом?
— Не знаю, как это объяснить так, чтобы вы не вызвали санитаров.
— Попробуйте объяснить как инженеру.
Я посмотрел на него с уважением.
— Представьте реле, которое должно переключить цепь. Я не сломал реле. Только задержал момент переключения.
— Без физического контакта?
— Да.
Ланской молчал несколько секунд.
— Вы утверждаете, что управляли чужой эфирной схемой при нулевой проводимости?
— Я утверждаю, что разряд ушёл в пол, а не мне в грудь. Что именно произошло — ещё предстоит выяснить.
Врач кивнул.
— Это уже точнее.
Он включил обычный светильник, осмотрел зрачки, проверил силу пальцев и чувствительность кожи. Эфирный сканер так и остался на полке.
— Сегодня мы не будем проверять вашу реакцию активным прибором, — сказал Ланской, заметив мой взгляд. — Сначала исключим последствия травмы. А потом будем думать, какие исследования безопасны.
— Доктор, вы единственный человек за сутки, который предложил сначала подумать.
— Значит, сутки у вас были тяжёлые.
Он направил меня на дополнительное обследование и настоял, чтобы я остался под наблюдением хотя бы до утра.
На этот раз я согласился.
Не из послушания. Просто мне наконец стало страшно потерять возможность двигать правой рукой.
✦ ✦ ✦
Григорий позвонил, когда меня перевели в палату.
— Живой?
— Временно. Врач обещал продлить срок эксплуатации после диагностики.
— Очень смешно.
— У тебя тоже всё хорошо?
— Насколько может быть хорошо у человека, которому разрезали ворота, разгромили половину ангара и оставили на память полицейскую ленту.
На заднем плане кто-то громко спорил о протоколе осмотра.
— Елизавета Аркадьевна?
— В порядке. Разговаривает со следователем. У неё талант заставлять людей отвечать на вопросы, даже когда они этого не планировали.
Я выдохнул.
— Гриш, я получил фотографию.
— Какую ещё?
— Пропуск. На фамилию Климов. С датой семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого.
В трубке стало тихо.
— Ты уверен?
— Фамилия читается. Лицо повреждено. И там написано: «Допущен к сопровождению носителя XIII-00».
Григорий не ответил.
Я услышал, как он куда-то отошёл. Скрипнула дверь.
— Пришли, — наконец произнёс он.
— Отправитель предупредил не пересылать по обычной сети.
— Ты уже получил её по обычной сети.
— Именно. Логика незнакомца не безупречна.
— Тогда хотя бы не распространяй дальше. Я приеду и посмотрю с твоего телефона.
— Сначала скажи: ты уверен, что на той фотографии у двери был твой отец?
— Уверен, что человек слева похож на него. Снимок старый. Я видел отца совсем мальчишкой.
— А дата?
— Не знаю, кто её написал. И не знаю, когда фотографию сделали на самом деле.
Он произнёс это медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из ржавого механизма.
— Ты говорил, объект закрыли двадцать шесть лет назад.
— Так мне сказали. В бумагах о ликвидации фигурировал этот срок. Я не видел приказа о закрытии.
— Значит, у нас есть официальная версия, а не подтверждённая дата.
— Да.
— И пропуск может быть настоящим, поддельным или выданным для другого объекта.
— Кирилл, — перебил он. — Ты сейчас пытаешься меня успокоить?
— Пытаюсь не позволить нам сделать вывод, за который потом будет стыдно.
— Тебе редко бывает стыдно.
— Потому что я заранее готовлюсь.
Он коротко усмехнулся. Потом снова замолчал.
— Приеду вечером, — сказал Григорий. — И не вздумай уходить из больницы.
— Впервые наши планы совпадают.
✦ ✦ ✦
Через час мне принесли ужин.
Каша, котлета и чай, способный примирить человека с мыслью о голодной смерти.
Я успел съесть половину котлеты, когда в дверь постучали.
На пороге стоял мужчина в тёмно-синем костюме. Лет сорок, короткие волосы, аккуратная папка под мышкой. Без гербов, знаков отличия и заметных боевых накопителей.
Последнее, разумеется, ничего не доказывало.
— Кирилл Андреевич Воронцов?
— Сегодня все спрашивают. Начинаю подозревать, что у меня слишком распространённая фамилия.
— Меня зовут Артём Валерьевич Беляев. Я представляю Центральную службу учёта родовых полномочий.
Котлета внезапно перестала казаться главной проблемой вечера.
— У вас есть удостоверение?
Он показал карточку с фотографией и служебным номером.
Я не взял её в руки.
— Можно проверить номер через общедоступную приёмную службы?
Мужчина чуть заметно приподнял брови.
— Вы осторожны.
— У меня за два дня накопился опыт.
— Проверяйте.
Он положил удостоверение на тумбочку и отошёл на шаг.
Я нашёл официальный номер приёмной на сайте ведомства и назвал данные. Оператор подтвердил, что сотрудник с таким номером числится в службе. Но уточнил: проверить, направлен ли он ко мне, по телефону нельзя.
Я положил трубку.
— Удостоверение настоящее. Ваш визит — пока нет.
— Справедливое замечание, — сказал Беляев. — Поэтому я не прошу подписывать документы. Хотел лишь уточнить, получили ли вы уведомление о приостановлении автоматического подтверждения.
— Получил.
— И вы намерены сохранять возражение?
— Пока не пойму, что именно мне предлагают подтвердить.
Он открыл папку.
— Ваша запись относится к категории конфликтных. Обычно такие случаи решаются после сверки родового реестра с гражданским.
— А если гражданский реестр показывает ещё один источник?
Беляев перестал перелистывать листы.
— Какой источник?
— Архивный.
— Уточните обозначение.
Я не ответил.
Соколов советовал не произносить код XIII-00 по телефону. Совет не превращал его в союзника, но и забывать его я не собирался.
— Вы ведь пришли из службы, которая ведёт запись, — сказал я. — Разве у вас нет этих сведений?
— Доступ распределён по уровням.
— А у вас какой?
— Достаточный для рассмотрения вашего возражения.
— Тогда вы сможете сообщить номер официального поручения и направить запрос через канцелярию. Я отвечу письменно.
Он закрыл папку.
— Вы понимаете, что задержка может осложнить восстановление вашего статуса?
— Я уже понял, что поспешные решения осложняют жизнь гораздо быстрее.
Беляев смотрел на меня ещё несколько секунд.
— У вас есть основания полагать, что на вас оказывается давление?
Я невольно взглянул на дверь.
— Сегодня на мастерскую моего друга напали вооружённые люди. Полиция оформляет материалы. Если вашей службе нужны сведения, направьте официальный запрос следователю.
Впервые за разговор Беляев потерял безупречное выражение лица.
— Нападение произошло сегодня?
— Да.
— После подачи возражения?
— Да. Но я не утверждаю, что события связаны.
Он быстро записал что-то в блокнот.
— Это важно. Я передам руководителю.
— А мне оставьте контакт канцелярии и номер входящего обращения.
— Разумеется.
Он выписал номер на листке и положил рядом с удостоверением.
— Кирилл Андреевич, ещё одно. Если вам поступят предложения подтвердить личность через частный терминал или выездного оператора, не соглашайтесь без проверки полномочий.
— Почему?
— Потому что при конфликтной записи ошибка может оказаться необратимой.
— Какая именно ошибка?
Беляев уже убирал папку.
— Этого я сейчас объяснить не могу.
И ушёл.
Я проводил его взглядом.
Люди, которые ничего не могли объяснить, удивительным образом знали всё больше о моей жизни.
✦ ✦ ✦
Я не стал сразу звонить Григорию.
Сначала записал время визита, фамилию, служебный номер и то, что Беляев сказал дословно. Потом сфотографировал оставленный листок и сверил номер канцелярии с официальным сайтом.
Номер совпадал.
Это подтверждало только номер. Не мотивы посетителя.
Когда я закончил, телефон завибрировал.
На экране высветилось сообщение от неизвестного отправителя фотографии пропуска.
«БЕЛЯЕВ УЖЕ БЫЛ У ВАС?»
Я замер.
В коридоре кто-то катил тележку. Из соседней палаты доносился телевизор. За окном медленно темнело.
Я набрал:
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ?»
Ответ пришёл почти сразу.
«НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЕМУ».
Я посмотрел на экран.
Потом написал:
«ВЫ НЕ ПРЕДСТАВИЛИСЬ. ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ДОВЕРЯТЬ ВАМ?»
Три точки появились, исчезли, снова появились.
«ПОТОМУ ЧТО ОН ИЩЕТ НЕ ВАШУ ПОДПИСЬ».
Следом:
«ОН ИЩЕТ ПЛАСТИНУ».
Я непроизвольно коснулся внутреннего кармана куртки, висевшей на спинке стула.
Латунная пластина с тринадцатью лучами была там.
Незнакомец не мог видеть этого движения.
По крайней мере, мне очень хотелось так думать.
✦ ✦ ✦
Григорий приехал после девяти. С пакетом фруктов, зарядным устройством и выражением лица, обещавшим долгий разговор.
— Ты остался в больнице, — сказал он вместо приветствия.
— Пытаюсь удивлять тебя ежедневно.
— Врач сказал, до утра?
— Как минимум.
Он положил пакет на стол. Из него выкатилось яблоко и остановилось возле листка с номером канцелярии.
— Это что?
Я рассказал о Беляеве. О проверке удостоверения. О предупреждении насчёт частных терминалов. И о сообщении, пришедшем сразу после его ухода.
Григорий выслушал всё, не перебивая.
— Пластина у тебя?
— Да.
— Покажи.
Я достал её из кармана куртки.
Латунь потемнела по краям. На одной стороне тринадцать лучей, на другой — знакомая надпись: «Наследование не определяется кровью».
— Я держал её в руках сотню раз, — сказал Григорий. — Никогда не думал, что за ней будут охотиться.
— Мы пока не знаем, охотятся ли именно за ней. Так утверждает неизвестный номер.
— Который прислал пропуск моего отца.
— Именно.
Я убрал пластину обратно в карман куртки и открыл фотографию на телефоне.
Григорий сел рядом. Долго смотрел на фамилию. На дату. На строку допуска.
Потом увеличил верхний край пропуска.
— Стой.
— Что?
— Здесь есть номер подразделения.
Я присмотрелся. Под гербом, почти стёртым царапиной, виднелись четыре цифры и буква.
— 0413-К, — прочитал я.
Григорий достал из кармана старый складной блокнот. Обложка потрескалась, уголки были заклеены прозрачной лентой.
— Это отцовский. Я нашёл его среди вещей матери. Думал, обычные рабочие записи.
На одной из страниц он показал мне карандашную строку:
«0413-К — возврат не оформлять без второго ключа».
Я перечитал дважды.
— Ты раньше видел эту запись?
— Конечно. Но не понимал, к чему она относится.
— А теперь?
— Теперь у нас совпали пять знаков. Не больше.
Я улыбнулся.
— Гриш, ты учишься осторожности.
— Живу рядом с тобой. Приходится.
Он перелистнул страницу.
Ниже была ещё одна пометка, написанная другим карандашом или гораздо позже:
«ДОПУСК — НЕ ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ».
Мы замолчали.
— Значит, «сопровождение носителя» могло быть служебной функцией, — сказал я. — А не признаком того, что твой отец кого-то удерживал.
— Могло.
— И «второй ключ» не обязательно вторая пластина.
— Не обязательно.
Он посмотрел на меня.
— Ты нарочно оставляешь все варианты открытыми?
— Пока нас пытаются загнать в один — да.
✦ ✦ ✦
В коридоре послышались быстрые шаги.
Кто-то остановился у нашей двери.
Григорий убрал блокнот.
Ручка медленно опустилась.
— Кто там? — спросил я.
— Сестра, — ответил женский голос. — Проверка назначений.
— Сейчас? — удивился Григорий.
— Врач распорядился.
Я посмотрел на часы. Девять сорок семь.
Смена дежурной сестры должна была быть позже — так мне сказали при переводе в палату. Впрочем, я мог неправильно запомнить.
— Входите, — сказал я.
Дверь приоткрылась.
Женщина в медицинской форме держала планшет. Лицо закрывала обычная маска. На груди висел пластиковый пропуск, развёрнутый обратной стороной.
— Назовите фамилию и дату рождения, — попросила она.
Я назвал фамилию, но не дату.
— Какие назначения?
— Контрольная эфирная диагностика.
Григорий поднялся.
— Ему запретили активные установки.
— У меня распоряжение.
— Покажите, — сказал я.
Женщина задержалась на пороге.
— В электронной карте.
— Тогда вызовем дежурного врача и уточним.
Она быстро посмотрела на Григория, затем на мою куртку.
И я увидел, как из-под края планшета выглянула узкая металлическая скоба.
Не оружие. По крайней мере, на первый взгляд.
Контактный считыватель — такими в мастерской проверяли служебные метки на закрытых шкафах. Компактный, с двумя подпружиненными усиками.
Я мог ошибаться: обычный медицинский планшет не обязан быть оружием. Но после предупреждения Беляева о частных терминалах я не собирался подставлять руку под незнакомый прибор.
— Снимите маску и покажите лицевую сторону пропуска, — попросил Григорий.
Женщина шагнула назад.
— Вы мешаете работе персонала.
— Возможно, — сказал я. — Поэтому сейчас позовём настоящего сотрудника, и он нас поправит.
Я нажал кнопку вызова у кровати.
Женщина рванулась вперёд.
Не ко мне.
К куртке на спинке стула.
Григорий перехватил её руку. Планшет ударился о край тумбочки. Из корпуса выскочил металлический считыватель, соединённый с устройством коротким проводом.
— Отпусти! — выкрикнула она.
Второй рукой она выдернула из кармана плоский накопитель.
Три индикатора вспыхнули зелёным.
Я уже знал, что произойдёт, если попытаюсь разорвать весь контур. Боль, потеря чувствительности, возможно — что-то хуже.
Поэтому не стал тянуться к зелёным линиям, едва заметно проступившим вокруг её пальцев.
Вместо этого схватил со стола стакан воды и швырнул в сторону устройства.
Стакан разбился о стену.
Женщина дёрнулась, отвлекаясь на звук. Григорий толкнул её руку вверх.
Разряд ударил в потолок.
Штукатурка осыпалась на кровать. Свет мигнул. Из коридора раздался крик.
— На пол! — рявкнул Григорий.
Я сполз с кровати и ударился коленом о тумбочку.
Зелёные линии снова сомкнулись. Женщина пыталась развернуть накопитель вниз — туда, где сидел я.
На этот раз времени для второго стакана не было.
Я увидел управляющую развилку: короткая ветвь шла к спусковому контакту, длинная — к стабилизатору разряда.
Не вся схема. Только кусок, который удалось различить.
Я не мог знать, безопасно ли вмешиваться.
Но мог выбрать меньшее из двух плохих решений.
Я мысленно зацепил тонкую перемычку между контактом и управляющим контуром — и задержал переключение.
На долю секунды.
Этого хватило, чтобы Григорий выкрутил женщине запястье. Накопитель ударился о пол, прокатился под батарею и погас.
Серая линия на моей руке обожгла кожу.
Пальцы правой руки перестали слушаться.
Но я остался в сознании.
— Лежать! — крикнул Григорий женщине.
В палату ворвались двое санитаров. Следом — охранник и дежурная сестра, настоящая, с открытым пропуском.
На несколько секунд все заговорили одновременно.
— Оружие под батареей, — сказал я, стараясь не шевелить рукой. — Не трогайте. Вызовите полицию.
Григорий удерживал нападавшую на полу. Она больше не сопротивлялась.
И смотрела не на него.
На латунную пластину, выпавшую из кармана моей куртки.
— Вы даже не понимаете, что носите, — прошептала она.
— Зато теперь знаю, что за этим приходят, — ответил я.
Она закрыла глаза.
✦ ✦ ✦
Ланской появился через несколько минут.
Оценил разбитый стакан, дыру в потолке, охранника у двери и мою правую руку.
— Я оставил вас под наблюдением на один вечер, — сказал он.
— И вы уже получили материал для диссертации.
— Ещё одна шутка — и я лично попрошу перевести вас в палату без посетителей.
— Согласен, — сказал я.
Он замер.
— Вы опять согласны?
— Сегодня редкий день.
Ланской осмотрел меня. Потом приказал не трогать никакие приборы и дождаться специалистов по безопасности больницы.
Полицейские приехали быстро: часть группы, работавшей в депо, ещё находилась неподалёку. Они изъяли накопитель и считыватель, проверили документы задержанной и попросили нас дать объяснения.
Имя на её пропуске оказалось чужим.
Как её звали на самом деле, никто пока не знал.
— Она пыталась взять пластину, — сказал Григорий полицейскому. — Сначала потянулась к куртке, потом достала накопитель.
— Что за пластина?
Я показал латунный круг. Сотрудник сфотографировал его с обеих сторон и попросил объяснить происхождение.
— Мне передал друг, — ответил я. — Он нашёл её в списанном оборудовании. Мы считаем, что предмет может иметь отношение к нападениям.
Полицейский записал.
— Потребуется осмотр и, возможно, экспертиза.
— Я не возражаю, — сказал я. — Только прошу оформить изъятие, если оно понадобится.
Он кивнул.
После всех разговоров о тайных правах и неизвестных операторах эта простая процедура казалась почти роскошью.
Когда полицейские ушли оформлять документы, Григорий сел на край соседней кровати.
— Ты опять использовал свой дар.
— Да.
— И опять рука.
— Да.
— В следующий раз попробуй хотя бы не делать это в больнице.
— Согласен. Больницы явно не рассчитаны на такую нагрузку.
Он посмотрел на меня исподлобья.
— Я серьёзно, Кирилл.
— Я тоже.
Я разжал пальцы левой руки. Правая всё ещё лежала неподвижно.
— Гриш, если бы я мог решить эту проблему отвёрткой, давно бы решил. Но пока я знаю только одно: чем меньше вмешательство, тем меньше последствия. Возможно, это совпадение. Нужно выяснить.
— Не на себе.
— А на ком?
Он ничего не ответил.
Мы оба понимали, что вопрос был не риторическим.
✦ ✦ ✦
Почти в полночь Ланской вернулся с результатами обследования.
— Острых повреждений, требующих немедленной операции, не обнаружено, — сказал он. — Но повторная слабость руки и изменения кожи меня беспокоят. Наблюдение продолжаем. При ухудшении — дополнительные исследования.
— Хорошо.
— И больше никаких экспериментов.
— Постараюсь.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Мне не нравится слово «постараюсь».
— Мне тоже. Но обещать, что на меня больше никто не нападёт, я не могу.
Ланской вздохнул.
— Тогда хотя бы перестаньте искать неприятности сами.
Он ушёл, оставив нас вдвоём.
Григорий уже собирался встать, когда мой телефон снова завибрировал.
Номер был неизвестный.
Тот, что прислал фотографию пропуска.
«ТЕПЕРЬ ВЫ ПОНЯЛИ, ПОЧЕМУ Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ?»
Я показал экран Григорию.
— Он знал, что придут за пластиной, — сказал тот.
— Или сам направил их, чтобы мы поверили предупреждению.
— Ты вообще кому-нибудь веришь?
Я посмотрел на него.
— Тебе.
Григорий отвернулся к окну.
— Дурак, — сказал он тихо.
Я улыбнулся.
— Тоже рад тебя видеть.
Пришло ещё одно сообщение.
На этот раз не текст.
Фотография страницы старого журнала выдачи.
В верхнем углу — знакомое обозначение: 0413-К.
Ниже — несколько строк с датами и подписями. Часть закрыта чёрными полосами.
Но одна запись оставалась открытой:
«НОСИТЕЛЬ XIII-00. ПЕРЕДАЧА ПОД СОПРОВОЖДЕНИЕ. 17.05.2011».
Под ней — подпись.
Не Климова.
Я увеличил изображение.
И почувствовал, как холодеет спина.
Подпись была сделана фамилией, которую я видел тысячи раз: на приказах, договорах, семейных портретах и документах, лишивших меня наследства.
«А. В. Воронцов».
Мой отец.
Я смотрел на экран, пытаясь придумать хоть одно безобидное объяснение.
Подпись могла быть поддельной. Инициалы могли принадлежать другому человеку. Журнал мог оказаться тщательно подготовленной ловушкой.
Всё это было возможно.
Но от одной мысли избавиться не удавалось.
Семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого кто-то передал носителя XIII-00 под сопровождение.
И если подпись настоящая, мой отец знал об этой истории задолго до того, как объявил меня человеком с нулевым даром.
Я повернулся к Григорию.
— Похоже, нам придётся задать князю Андрею Викторовичу несколько вопросов.
— Он ответит?
— Не знаю.
Я снова посмотрел на серую линию на ладони.
— Но теперь хотя бы понимаю, с какого начать.
Конец девятой главы.
Глава 10 Отцовская подпись
Глава 10. Отцовская подпись
В детстве я боялся отцовского кабинета.
Не потому, что там наказывали. Князь Андрей Викторович предпочитал вещи более действенные: тишину, разочарованный взгляд и вопрос «Ты сам понимаешь, что сделал?», после которого хотелось признаться даже в том, чего не совершал.
Теперь я лежал в больнице с почти неподвижной правой рукой и рассматривал на телефоне его подпись под документом пятнадцатилетней давности.
Страх никуда не делся. Просто к нему добавились вопросы, на которые отец, вероятно, не захочет отвечать.
— Ты уже десять минут смотришь на экран, — сказал Григорий.
Он сидел у окна в куртке, пахнущей машинным маслом. В коридоре шуршали колёса тележки, кто-то спорил с дежурной сестрой из-за пропуска. Ночь продолжалась так буднично, словно совсем недавно в этой больнице не пытались добраться до меня под чужим именем.
— Проверяю, не изменится ли подпись, если смотреть достаточно сердито.
— И как?
— Пока князь не поддаётся.
Григорий протянул руку. Я отдал телефон. Он увеличил фотографию журнала, задержался на дате, затем провёл большим пальцем по нижнему краю экрана.
— Мой отец сопровождал носителя, — сказал он. — Твой, выходит, подписывал передачу.
— Если документы настоящие.
— Ты теперь каждому слову будешь добавлять «если»?
— Пока неизвестный человек присылает нам фотографии вместо объяснений — да.
Григорий опустил телефон. У него была привычка хмуриться, когда он злился, и тереть переносицу, когда боялся. Сейчас он делал и то и другое.
— Я двадцать шесть лет думал, что отец пропал после закрытия объекта. Потом нашёл фотографию, сделанную в две тысячи одиннадцатом. И теперь выясняется, что он мог сопровождать какого-то носителя. Я даже не знаю, был ли он тогда жив.
В его голосе не было привычной насмешки. Я вдруг вспомнил, как он бережно держал старый анализатор, доставшийся от отца. Не как дорогой прибор. Как последнюю вещь, к которой тот прикасался.
— Гриш, я не собираюсь делать из твоего отца преступника только потому, что его фамилия оказалась в журнале.
— А из своего?
Я посмотрел на подпись.
— Из своего тоже. Хотя он старательно облегчает мне задачу.
Григорий вернул телефон и поднялся.
— Спать надо. Тебе особенно.
— А тебе?
— Я посижу в коридоре. После этой медсестры с чужим пропуском мне спокойнее видеть дверь снаружи.
Он дошёл до порога, но остановился.
— Кирилл. Если твой отец действительно знал про XIII-00…
— Тогда он не просто выгнал меня из дома, — закончил я. — Он выгнал человека, о котором знал больше, чем тот сам.
Григорий кивнул и вышел.
Я не спал ещё долго. Перед глазами стояла не подпись, а мать, поправлявшая мне воротник перед церемонией Пробуждения. Тогда мне было шестнадцать. Она смотрела на меня так, будто заранее хотела попросить прощения.
Я всегда считал, что она боялась результатов испытания.
Впервые мне пришло в голову: возможно, боялась не результатов.
✦ ✦ ✦
Утром Сергей Павлович Ланской не стал спрашивать, как я себя чувствую. Он проверил это сам: заставил следить глазами за кончиком карандаша, сжимать пальцы, различать прикосновения к коже и повторять короткие последовательности чисел.
На третьей последовательности я ошибся.
— Ещё раз, — попросил он.
— Доктор, я не на экзамене.
— Именно поэтому не поставлю вам двойку. Ещё раз.
Я повторил. На этот раз правильно, но усилие отозвалось тупой болью за глазами.
Ланской записал результат.
— Слабость руки сохраняется. И утомляемость тоже. Сколько вы спали?
— Недостаточно.
— Это я вижу. Сколько?
— Часа два.
— Прекрасно. Вы решили проверить, насколько быстро можно ухудшить состояние без посторонней помощи.
Он измерил серую полосу на предплечье. Вчера после короткого вмешательства она стала длиннее. Сегодня её край выглядел бледнее, но пальцы всё ещё двигались с задержкой.
— Мне нужно поговорить с отцом, — сказал я.
Ланской не поднял глаз от карты.
— Разговоры не запрещены.
— Лично.
— А вот поездки из больницы пока нет.
— Он не любит приезжать по приглашению.
— Тогда пусть учится. Ваше состояние не обязано подстраиваться под привычки князя Воронцова.
Я посмотрел на врача с уважением. В нашей семье за такую фразу лишали доступа к столовой, а иногда и к банковскому счёту.
— Скажите, доктор, вы всегда так разговариваете с аристократами?
— Только с теми, кто пытается сбежать с сотрясением мозга.
Он закрыл карту и уже мягче добавил:
— Кирилл Андреевич, я понимаю, что вы боитесь упустить что-то важное. Но вы не сможете разобраться ни с одним врагом, если перестанете различать собственные пальцы. Дайте себе хотя бы день.
Мне хотелось возразить. Вместо этого я спросил:
— Можно телефон?
— Для разговора — да. Для очередного эксперимента с неизвестным устройством — нет.
Пришлось признать, что врач быстро учится.
✦ ✦ ✦
Павел Дмитриевич Соколов ответил после четвёртого гудка.
— Кирилл Андреевич? Вы в порядке?
— Определение «в порядке» сейчас сильно зависит от того, кто его произносит.
— Вы в больнице?
Я помолчал. Соколов не должен был знать, куда меня доставили, если только не следил за событиями в депо. Впрочем, после двух нападений предположить больницу было несложно.
— Да. И хотел бы встретиться с вами.
— Сегодня?
— Желательно до того, как меня снова попробуют похитить.
В трубке наступила пауза.
— Я приеду, — сказал он. — Но сначала скажите: речь о реестре?
— О документе, который мог подписать мой отец пятнадцать лет назад.
Павел Дмитриевич медленно выдохнул.
— Не обсуждайте содержание по телефону. Я буду через час.
Он отключился прежде, чем я успел уточнить, почему голос у него изменился.
Через сорок минут в палату вернулся Григорий с двумя стаканами кофе и пакетом булочек. Ещё через двадцать появился Соколов.
В поместье он всегда выглядел безупречно: тёмный костюм, идеально завязанный галстук, лицо человека, который умеет говорить неприятные вещи так, что собеседник благодарит за предупреждение. Сегодня галстука не было, воротник рубашки помялся, а на подбородке проступила щетина.
— Вы плохо выглядите, — сказал он мне.
— Спасибо. Взаимно.
Соколов даже не попытался улыбнуться.
Он положил на стол тонкую папку, но не открыл её.
— Я узнал о нападении в больнице. И о том, что в депо проводятся следственные действия. Не знаю, связаны ли эти события с вашим спором о статусе, но подозреваю, что связаны.
— У вас есть основания?
— Пока только последовательность событий.
Я показал ему фотографию журнала.
Павел Дмитриевич прочитал дату. Затем фамилию под подписью. Лицо его осталось спокойным, но пальцы сжали край телефона так сильно, что побелели костяшки.
— Где вы это взяли?
— Получил от неизвестного отправителя.
— Вы проверяли подлинность?
— Именно поэтому вы здесь.
Соколов вернул телефон.
— Я не эксперт по почерку. И не имею доступа к этому журналу. Но видел подпись князя тысячи раз. Внешне похожа.
— Похожа — не значит настоящая.
— Совершенно верно.
Григорий скрестил руки.
— А что означает «носитель»?
— В разных ведомствах — разное. Человек, которому передан артефакт. Лицо, закреплённое за программой. Иногда — субъект исследования. Без контекста термин ничего не доказывает.
Он сказал это слишком быстро, словно заранее готовил ответ.
— Вы встречали такое обозначение раньше? — спросил я.
Соколов посмотрел на дверь.
— В документах, которые мне не принадлежали. Давно. Я не стану утверждать, что это тот же проект.
— Вы знали о XIII?
— Я знал, что существовала программа с таким обозначением. Не знал её содержания. И уж точно не знал, что она касается вас.
Я хотел поверить. Очень хотел. Но в памяти всплыла фотография карточки с инициалами «П. Д. С.», появившаяся перед сроком выбора в реестре.
— Тогда объясните вашу подпись на подготовленном решении о моём статусе.
Соколов устало прикрыл глаза.
— Я не подписывал решение. Я готовил правовое заключение о последствиях исключения из рода. Это разные документы. Если кто-то использовал мои инициалы в другом поле, я хочу увидеть оригинал.
— Почему вы сразу этого не сказали?
— Потому что вы позвонили мне в момент, когда я пытался выяснить, кто внёс исправления после передачи заключения. И потому что, признаюсь, боялся: стоит произнести название старой программы, и разговор станет опаснее.
— Опоздали, — заметил Григорий.
— Вижу.
Соколов открыл папку. Внутри лежал лист с номером и временем регистрации — его собственное заключение. Он не пытался выдать его за окончательное доказательство, предложил сверить с оригиналом в канцелярии и независимой копией.
— А князь? — спросил я. — Он знает, что я видел журнал?
— Я ему не сообщал.
— Сообщите. И передайте, что хочу поговорить. Здесь. Без охраны в палате.
Павел Дмитриевич посмотрел на мою руку.
— Он может отказаться.
— Это у нас семейное.
— Кирилл Андреевич… — начал он и остановился. — Я передам.
Когда он ушёл, Григорий ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.
— Ты ему веришь?
— В том, что он чего-то боится, — да. Во всём остальном пока нет.
— А если князь приедет с людьми?
— Тогда мы хотя бы узнаем, сколько человек нужно, чтобы поговорить с собственным сыном.
✦ ✦ ✦
Князь Воронцов приехал в половине четвёртого. К тому времени Григорий принёс из машины мою куртку и повесил на спинку кресла у двери. В её внутреннем кармане лежала латунная пластина: после осмотра депо её вернули мне под расписку, предупредив, что она может понадобиться следствию. Я проверил карман ещё утром, прежде чем попросить Гришу убрать куртку подальше от кровати.
Я узнал об этом раньше, чем увидел его. В коридоре затихли разговоры, потом раздался уверенный стук дорогих туфель и негромкий голос администратора, который вдруг вспомнил все правила хорошего тона.
Григорий поднялся с кресла.
— Я останусь.
— Останешься, — согласился я.
Отец вошёл без мундира и без привычной свиты. За дверью задержался один человек в тёмном пальто, но в палату не последовал. Сам князь выглядел так же, как в день моего изгнания: прямая спина, сдержанное лицо, седина у висков. Только под глазами легли тени, которых я раньше не замечал.
Его взгляд остановился на моей руке.
— Что произошло?
— Какое именно происшествие тебя интересует? У меня накопился список.
— Кирилл.
Прежний тон. Тот самый, после которого я обычно замолкал.
На этот раз я не замолчал, но и шутить расхотелось.
— На меня напали. Дважды после того, как ты выставил меня из дома. Вчера — ещё раз. Врач говорит, что последствия могут остаться надолго.
Отец подошёл ближе. Он не коснулся моей руки, только посмотрел на серую полосу.
— Я не отдавал приказа причинять тебе вред.
— Я не спрашивал, отдавал ли ты приказ.
Он поднял глаза.
— Тогда что ты хочешь услышать?
Я показал ему фотографию журнала.
Отец взял телефон. Прочитал запись. И впервые за всё время, что я его знал, не сумел сразу скрыть выражение лица.
Не страх. Скорее узнавание, за которым пришла злость.
— Кто дал тебе это?
— Ты узнаёшь документ?
— Отвечай на вопрос.
— Нет.
Григорий шумно выдохнул у окна. Отец перевёл взгляд на него.
— Климов. Ты всё ещё рядом с моим сыном.
— Рядом с Кириллом, — поправил Григорий. — Сейчас это важнее.
Отец выдержал паузу, затем снова посмотрел на экран.
— Это копия. Без регистрационной цепочки, без заверения, без подтверждения происхождения. Её могли изготовить вчера.
— Знаю. Поэтому спрашиваю тебя, настоящая ли подпись.
— Я не обязан подтверждать сомнительные документы, присланные неизвестно кем.
Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое бессилие. С детства отец умел превращать любой вопрос в проверку того, имею ли я право его задавать.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда другой вопрос. Что произошло семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого?
Он положил телефон на стол.
— Ты был ребёнком.
— Четырёхлетним. Это я помню. Что произошло?
— Были приняты решения, которые тебя не касались.
— В документе указан носитель XIII-00. В реестре этот профиль конфликтует с моим именем. Меня пытаются убить люди, которые знают слово «нулевой». Неужели ты действительно рассчитываешь, что я поверю в отсутствие связи?
Отец отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь. На мгновение он показался не князем, а просто усталым мужчиной, который не может найти правильных слов.
— Ты не понимаешь, к чему прикасаешься, — сказал он.
— Тогда объясни.
— Некоторые вещи лучше оставить закрытыми.
— Ты говорил так о семейном архиве. О библиотеке техник. О матери, когда я спрашивал, почему она плакала после Пробуждения. У тебя для всего один ответ.
Он резко повернулся.
— Не впутывай мать.
В палате стало тихо.
Я смотрел на него и вдруг понял, что попал в точку, сам не зная куда.
— Почему?
Отец сжал челюсти.
— Потому что её здесь нет, чтобы ответить за себя.
Я отвёл взгляд. Впервые за разговор мне стало стыдно. Не за вопрос, а за то, как я его задал.
— Ты прав, — сказал я. — Прости. Но я всё равно хочу знать, что она знала.
Князь долго молчал.
— Твоя мать пыталась убедить меня прекратить одну работу, — произнёс он наконец. — Я не послушал. Это всё, что могу сказать сейчас.
У меня пересохло во рту.
— Работу на объекте XIII?
Он не ответил.
— И подпись?
Отец взял со стола телефон и ещё раз взглянул на изображение.
— Я не подтвержу подлинность по фотографии. Но в тот день действительно состоялась передача под сопровождение.
Григорий шагнул от окна.
— Кто сопровождал?
— Не могу назвать.
— Мой отец? — голос Григория дрогнул. — Его фамилия Климов. Он пропал. Скажите хотя бы, был ли он жив в две тысячи одиннадцатом.
Отец посмотрел на него дольше, чем требовалось.
— Я не располагаю сведениями, которым могу доверять.
— Удобно, — тихо сказал Григорий.
Отец не возразил.
Я попытался приподняться, но рука не удержала вес. Левым локтем задел стакан, тот покатился по тумбочке. Отец машинально подхватил его — быстро, точно, как когда-то ловил меня на лестнице, когда я был маленьким.
На секунду мы оба замерли.
Он поставил стакан обратно.
— Тебе нужно лечиться, — сказал он уже другим голосом. — Я могу организовать частную клинику. Хороших специалистов.
— За это придётся подписать отказ от вопросов?
— Нет.
Я не ожидал такого ответа.
— Тогда почему ты предлагаешь?
— Потому что ты мой сын.
Простые слова оказались больнее любой ссоры. Я ждал их девятнадцать лет — и услышал в день, когда перестал понимать, что они значат.
— Ты сам решил иначе позавчера.
— Я исключил тебя из наследования. Это не одно и то же.
— Для тебя, возможно.
Отец медленно кивнул, словно признавал поражение в споре, который не собирался вести.
— Подумай о клинике. И не приближайся к двери в подвале депо.
Григорий выпрямился.
— Откуда вы знаете про дверь?
Князь понял свою ошибку слишком поздно.
✦ ✦ ✦
Ответить он не успел.
За дверью раздался короткий вскрик, затем тяжёлый удар о стену. Охранник князя влетел в палату спиной вперёд, зацепил плечом дверной косяк и рухнул на колено. Следом появился мужчина в серой куртке санитара.
В руке у него был небольшой плоский прибор с голубой полосой света.
Я узнал конструкцию не сразу, а когда увидел тонкую сетку, расправлявшуюся от устройства к дверной раме. Не боевой накопитель. Запирающий контур: он должен был изолировать помещение и не дать открыть дверь снаружи.
— Лечь! — крикнул Григорий.
Он толкнул кресло под ноги незнакомцу. Тот отступил, но успел провести пальцем по прибору. Воздух у порога дрогнул, дверная ручка покрылась голубым инеем.
Отец вскинул ладонь. Вокруг пальцев вспыхнули алые нити — знакомое родовое пламя. Он не ударил сразу: между ним и нападавшим стоял Григорий.
— Отойди! — приказал князь.
Григорий бросился в сторону. Нападавший метнул прибор на пол. Голубая сетка поднялась выше, отрезая проход, а из коридора донёсся голос медсестры:
— Что там происходит? Откройте!
Мужчина выхватил из-под куртки короткий металлический стержень. Его конец засветился белым.
— Объект XIII-00 подлежит изъятию, — произнёс он ровно, будто зачитывал служебную инструкцию.
Отец побледнел.
— Кто вас направил?
Нападавший не ответил. Он шагнул ко мне.
Я видел, как князь собирает огненный щит, и впервые в жизни не хотел, чтобы он делал это быстрее. У двери стоял человек с неизвестным устройством, а за стеной — люди, которые могли попасть под удар.
— Отец, не бей по сетке! — крикнул я. — Она замкнута на раму!
Он услышал. Огонь свернулся, не коснувшись порога.
Нападавший воспользовался заминкой. Стержень метнулся в сторону моего плеча. Я успел отклониться; белый кончик рассёк ткань больничной рубашки и оставил на металле кровати оплавленную борозду.
Григорий ударил незнакомца табуретом. Тот выставил локоть, принял удар на защитный браслет и отшвырнул Григория к стене. Раздался болезненный хруст — не костей, надеялся я, а деревянной ножки.
Я потянулся к краю кровати, пытаясь встать. Ноги подогнулись. После вчерашнего вмешательства тело слушалось меня хуже, чем старый двигатель после зимы.
Стержень снова поднялся.
И тогда я увидел связь.
Не весь прибор. Не десятки красивых линий, которыми обычно грезят теоретики. Одну тонкую перемычку между браслетом на руке нападавшего и белым наконечником. Она появлялась только в момент удара, когда браслет отдавал команду.
Я мог попытаться её разорвать.
И почти наверняка снова потерять чувствительность руки. Или сознание. Или что-нибудь, что врач пока не придумал, как измерить.
Отец уже разворачивал ладонь. Алый огонь собирался в плотный узел, но нападавший стоял слишком близко ко мне.
— Не надо! — выдохнул я.
Князь остановился. Всего на мгновение.
Мне хватило этого мгновения, чтобы выбрать не самую сильную связь, а самую короткую. Не ломать браслет, не гасить поле, не тянуть на себя весь поток. Только сорвать команду в момент, когда стержень пойдёт вниз.
Незнакомец ударил.
Я мысленно задел перемычку.
Белый свет погас на долю секунды. Стержень ударил в край матраса обычным металлом.
Отец перехватил руку нападавшего и впечатал его в стену коротким, точно направленным толчком огня. Не взрывом — плотной волной, от которой с потолка посыпалась штукатурка. Стержень упал на пол.
Григорий, прихрамывая, подскочил и выбил браслет из руки мужчины.
А меня накрыла темнота.
Не полная. Я слышал, как кто-то зовёт врача, как отец приказывает не прикасаться к устройствам, как в коридоре кричит охрана. Но правая рука исчезла из ощущений, словно её никогда не было. Я попробовал поднять левую — и обнаружил, что пальцы дрожат так сильно, что не могу ухватиться за простыню.
— Кирилл! — голос отца прозвучал совсем близко.
Я хотел сказать, что жив. Получилось только кивнуть.
— Не двигайся, — приказал он.
На этот раз я подчинился.
✦ ✦ ✦
Ланской ворвался в палату через две минуты. За ним шли двое сотрудников больничной охраны и медсестра с каталкой. Врач одним взглядом оценил оплавленную кровать, разбитый табурет, человека у стены и мою руку.
— Я просил вас провести один спокойный день, — сказал он.
— Я тоже, — с трудом ответил я.
Он проверил мои зрачки и велел немедленно готовить повторное обследование. На попытку отца объяснить произошедшее коротко ответил:
— Ваше сиятельство, сейчас вы мне мешаете.
В другой обстановке я бы запомнил эту фразу на всю жизнь. Сейчас сил хватило лишь на слабую улыбку.
Нападавшего увели под охраной, предварительно сняв с него браслет и стержень. Запирающий контур у двери отключили специалисты, прибывшие с полицией. До этого никому не позволяли пересекать порог: никто не знал, не оставлена ли в устройстве вторая ловушка. Следователь записал наши имена, велел сохранить записи камер и отдельно спросил, почему посторонний вообще смог пройти в палату. Ответа у больничной охраны пока не нашлось.
Отец стоял у окна и разговаривал по телефону так тихо, что я не слышал слов. Когда он закончил, подошёл ко мне.
— Я останусь, пока не станет ясно, что с тобой.
— Не нужно.
— Это не просьба.
Я хотел возразить, но посмотрел на его лицо и передумал. Он был испуган. Не за фамильную честь, не за реестр. За меня. Возможно, впервые я видел это без маски.
— Тогда ответь на один вопрос, — попросил я.
Отец наклонился ближе.
— Какой?
— Почему ты сказал не подходить к двери в депо? Откуда знаешь, что она там?
Он посмотрел на Григория. Тот стоял у стены, прижимая к боку пакет со льдом, который ему выдала сестра.
— Потому что однажды я уже видел эту дверь открытой, — сказал отец.
Я перестал замечать боль.
— Когда?
— Семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого.
Григорий медленно опустил пакет со льдом.
— И мой отец был там?
Князь посмотрел ему прямо в глаза.
— Да.
Никто не произнёс ни слова. За окном дождь усилился, стуча по подоконнику.
— Что было за дверью? — спросил я.
Отец провёл ладонью по лицу. Этот жест был таким непривычным, что я вдруг увидел в нём возраст — не княжеские пятьдесят четыре, а просто годы, которые человек носил один.
— Я не могу рассказать всё здесь, — сказал он. — Но могу сказать, почему мы её закрыли. Не для того, чтобы удержать что-то внутри.
Он взглянул на серую линию, уходившую под мой рукав.
— Мы закрыли её, чтобы никто снаружи не смог снова подключиться к тому, что осталось по другую сторону.
— Подключиться к чему?
Отец не ответил сразу.
— В тот день связь оборвали. Мы считали — окончательно. Но сегодня человек вошёл в больницу и назвал тебя XIII-00. Значит, кто-то нашёл способ её восстановить.
Я вспомнил, как под полом депо ожил анализатор без питания. Как дверь отвечала на пластину. Как незнакомцы появлялись каждый раз, когда мы приближались к ответу.
— Кто? — спросил я.
— Не знаю, — произнёс отец. — И впервые за много лет очень хочу, чтобы это было правдой.
Ланской вернулся с каталкой и прервал разговор. Мне пришлось лечь ровно. Перед тем как меня повезли по коридору, отец наклонился и тихо сказал:
— Кирилл, пока ты был ребёнком, я думал, что смогу защитить тебя, если буду держать подальше от этой истории. Потом решил, что смогу защитить, если сделаю так, чтобы никто не считал тебя наследником.
— А спросить меня ты не пробовал?
Он опустил глаза.
— Нет. Это была моя ошибка.
Я ждал этих слов столько лет, что не нашёлся с ответом. Извинение не возвращало мне дом и не объясняло, почему меня оставили в неведении. Но впервые отец не пытался назвать свой выбор единственно правильным.
Каталка двинулась. Отец остался у дверей палаты, а Григорий пошёл рядом, несмотря на боль в боку.
— Слышал? — тихо спросил он.
— Слышал.
— Он признал ошибку.
— Надеюсь, ты записал. Второго раза может не быть.
Григорий не улыбнулся.
— Я не об этом. Он сказал, что связь можно восстановить. А ты её умеешь разрывать.
Я посмотрел на руку, лежавшую поверх одеяла. Она снова не слушалась. Цена даже короткого вмешательства оказалась выше, чем я надеялся.
— Значит, кто-то очень рассчитывает на мои способности, — сказал я. — Вопрос только, чтобы открыть дверь или чтобы закрыть её навсегда.
Мы доехали до лифта. Пока санитар нажимал кнопку, телефон Григория завибрировал. Он взглянул на экран и остановился.
— Что там? — спросил я.
Он повернул телефон ко мне. На экране было уведомление от старой камеры депо — той самой, которую Григорий когда-то установил над лестницей и оставил подключённой к своему телефону. После нападения полиция опечатала помещение, но не отключила местную систему наблюдения.
«ОБНАРУЖЕНО ДВИЖЕНИЕ. НИЖНИЙ УРОВЕНЬ».
Под сообщением — неподвижный кадр лестницы. На нижней площадке стоял человек в тёмной куртке. Лицо скрывала тень. Он держал в руке знакомую латунную пластину с тринадцатью лучами.
Я посмотрел на кресло у двери. Куртка по-прежнему висела на спинке, куда её положил Григорий. Я попросил его проверить внутренний карман. Он сунул туда руку, затем вывернул подкладку и поднял на меня глаза. Пластина исчезла. Когда её успели забрать — во время нападения или в суматохе после него, — мы не знали. Но кто-то воспользовался тем, что все смотрели на меня.
— Гриш…
— Вижу.
Человек на экране повернулся к камере. В другой руке у него был сложенный лист бумаги. Он развернул его так, чтобы можно было прочитать всего два слова, написанные крупно и от руки:
«НЕ ОТКРЫВАЙТЕ».
Затем за его спиной, в глубине лестничного пролёта, медленно загорелись тринадцать белых линий.
Конец десятой главы.
Глава 11 Тринадцать белых линий
Глава 11. Тринадцать белых линий
Лифт приехал, но никто из нас не вошёл.
Санитар держал палец на кнопке, поглядывая то на меня, то на Григория. Ему обещали обычную перевозку пациента на обследование. Вместо этого пациент разглядывал телефон с таким видом, будто на экране показывали прямую трансляцию собственной казни.
На фотографии из депо человек стоял у нижней лестничной площадки. В одной руке — латунная пластина с тринадцатью лучами, в другой — лист с предупреждением. А за его спиной, там, где ещё вчера была тёмная стена, светились белые полосы.
Я насчитал двенадцать. Тринадцатую заслоняло плечо незнакомца.
— Поехали, — сказал я санитару. — Только не вниз. Сначала обратно к посту охраны.
— Вам назначено обследование.
— Обследование подождёт несколько минут. А человек на записи уже мог уйти.
Григорий уже набирал номер следователя, который оставил ему визитку после нападения на мастерскую. Он говорил коротко, без лишних объяснений: движение в опечатанном помещении, запись камеры, возможное проникновение. Когда собеседник попросил назвать адрес, Григорий на секунду прикрыл глаза. Усталость наконец догнала его.
— Тот же адрес, — ответил он. — Да, где вчера был налёт. Нет, мы туда не едем.
Он посмотрел на меня так, словно опасался услышать возражение.
Я поднял здоровую руку.
— Не едем. Можешь записать это в календарь как историческое событие.
На лице Григория появилась слабая улыбка, но тут же исчезла. На экране телефон показывал всё тот же неподвижный кадр. Камера делала снимок при обнаружении движения; прямой трансляции через мобильное приложение не было, и узнать, что произошло дальше, мы не могли.
— У тебя остался доступ к архиву? — спросил я.
— К локальному — да. Но только с компьютера в депо. Удалённо приходят уведомления и отдельные кадры.
— Значит, пока у нас один снимок и очень плохое настроение.
— Два снимка, — поправил он. — Второй пришёл только что.
Он повернул экран. На новом кадре нижняя площадка была пуста. Белые линии погасли. На полу возле двери лежал лист бумаги, а пластину и незнакомца будто стёрли.
Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Не на Григория, не на неизвестного. На собственную беспомощность. За последние дни я слишком часто узнавал о важных вещах через чужие сообщения и фотографии, не имея возможности ничего изменить.
Пальцы правой руки лежали на простыне, которую санитар заботливо набросил мне на колени. Я попробовал согнуть указательный. Он дрогнул, но не подчинился.
Это было достаточно убедительное напоминание, почему ехать в депо нельзя.
✦ ✦ ✦
Сергей Павлович Ланской выслушал объяснение с выражением человека, который давно перестал надеяться на спокойную смену.
— У вас было два нападения в больнице за короткое время, — сказал он, закрывая дверь процедурной. — Я понимаю, почему вы хотите выяснить, кто за этим стоит. Но именно сейчас вы не способны даже самостоятельно застегнуть рубашку.
— Могу, — возразил я. — Если рубашка без пуговиц.
— Кирилл Андреевич.
В его голосе не было злости. Только усталость и такая непривычная для меня забота, что стало стыдно за шутку.
— Я не поеду, — сказал я серьёзно. — Григорий тоже. Мы передали снимки полиции. Мне нужно только понять, что происходит с рукой.
Ланской немного помолчал.
— Вот с этого и стоило начать.
Обследование заняло почти час. Обычные датчики не показывали ничего необычного, кроме нарушенной чувствительности и реакции на нагрузку. Ланской отказался включать эфирный сканер: после двух нападений неизвестными устройствами рисковать он не собирался. Когда он осторожно коснулся серой полосы на предплечье тупым концом карандаша, я ощутил прикосновение лишь на третьей попытке.
— Восстановление возможно, — сказал врач. — Но обещать сроки я не буду. И ещё: если вы продолжите применять свою способность в таком состоянии, последствия могут оказаться необратимыми.
Я смотрел на собственную руку. В детстве отец требовал, чтобы я одинаково уверенно держал рапиру обеими руками. Я тогда считал это бессмысленной жестокостью: зачем тренировать слабую, если сильная и так слушается? Теперь оказалось, что человек вообще слишком многое принимает как должное.
— Я понял, — ответил я.
— Вы говорили это и вчера.
— Вчера я понимал головой. Сегодня — рукой.
Ланской отложил карандаш. Впервые за весь осмотр он не стал спорить.
Когда меня вернули в палату, князь Андрей Викторович стоял у окна. Охранник, которого ударили при нападении, сидел на стуле возле двери с перевязанным плечом. Григорий разговаривал с полицейским по телефону.
Отец обернулся.
— В депо направили группу, — сказал он. — Но у меня к тебе другой вопрос. Ты уверен, что пластина оставалась в куртке до нападения здесь?
— До нападения она была там. Я проверял карман, когда переодевался. Потом началась суматоха, и я перестал следить за курткой.
— Значит, кто-то мог забрать её здесь.
— Или на записи другая пластина. Мы пока даже этого не знаем.
Отец посмотрел внимательнее.
— Ты допускаешь подмену?
— Я допускаю, что мы видим только фотографию. У меня уже накопилась коллекция документов, которые слишком удобно подтверждают чужие версии.
Князь сел. Он сделал это медленно, будто внезапно почувствовал возраст.
— В одном ты прав. В две тысячи одиннадцатом мы тоже поверили тому, что нам показали.
Я ждал продолжения. Отец молчал.
— Что именно вам показали?
— Протокол отключения. По нему все внешние каналы объекта XIII были закрыты. Включая резервный.
— И ты подписал акт?
— Я подписал передачу оборудования на хранение. Не акт уничтожения и не согласие на испытания.
— Ты говоришь так, будто различие должно меня успокоить.
— Нет, — тихо ответил он. — Оно должно объяснить, почему я ещё могу смотреть тебе в глаза.
Это было неожиданно. Я привык к отцовской уверенности, которая не допускала даже возможности ошибки. Теперь передо мной сидел человек, пытавшийся подобрать слова так, чтобы не солгать и не выдать больше, чем решался.
— Кто был носителем XIII-00? — спросил я.
Князь сжал пальцы на подлокотнике.
— Я не знаю, кто носит этот идентификатор сейчас. В документах, которые видел я, он обозначал не человека, а место подключения. Это важная разница.
Я вспомнил запись в реестре: право выбора первичного идентификатора, переданное оператору с инициалами К. А. В. В 2011 году мне было четыре. Место подключения, а не человек. Если отец говорил правду, кто-то мог позже привязать эту запись ко мне.
— Почему тогда люди называют меня объектом?
— Потому что кому-то выгодно, чтобы ты сам поверил в это.
Я не успел ответить. Григорий закончил разговор и подошёл к кровати.
— Следователь просит нас ни с кем не обсуждать запись до осмотра, — сообщил он. — Группа уже внутри мастерской. Пломба на верхней двери повреждена, а нижняя лестница…
Он замолчал.
— Что с ней?
— На полу вода. Хотя водопровод внизу перекрыт много лет назад. И бумага с надписью действительно лежит у двери.
— Человека нашли?
Григорий покачал головой.
— Пока нет. И пластину тоже.
✦ ✦ ✦
До вечера я успел поспать почти два часа. Для обычного человека это немного. Для меня — достижение, достойное фамильной летописи.
Разбудил меня не телефон и не очередное нападение. В коридоре кто-то тихо плакал.
Женщина говорила, что её сына увезли на обследование и не возвращают уже сорок минут. Медсестра терпеливо объясняла, что задержался врач. Я слушал сквозь полудрёму, пока не понял, почему эти голоса так задели меня.
Всю жизнь я считал, что опасность — это враг с оружием. Теперь видел другое: иногда она выглядит как пустое место рядом с человеком, которого ждёшь.
Григорий сидел возле окна, придерживая ладонью ушибленный бок. Он пытался разобрать старый отцовский блокнот, но уже минут пять смотрел на одну страницу.
— Тебе тоже надо к врачу, — сказал я.
— Был. Ушиб, ничего страшного.
— Тогда почему лицо такое?
— Потому что в блокноте отца есть запись про воду.
Он протянул тетрадь. На пожелтевшей странице карандашом было выведено: «При белом контуре проверить слив. Не подавать питание до отвода конденсата». Ниже — цифры, часть которых размылась от времени.
— Ты уверен, что это относится к двери?
— Нет. В этом и проблема. Отец ремонтировал всё подряд. Такая запись могла быть хоть про холодильную установку.
Я вернул блокнот.
— Но белые линии на записи и вода на полу совпали по времени.
— Да.
Он закрыл тетрадь и положил её на колени.
— Знаешь, чего я боюсь? — спросил Григорий. — Не того, что отец работал на плохих людей. С этим хотя бы можно разобраться. Я боюсь, что он знал, чем всё закончится, и всё равно остался. А я за столько лет даже не попытался выяснить, почему.
Я хотел сказать, что он не виноват. Но это прозвучало бы слишком легко. Виноватым Григорий себя считал не потому, что ему нужны были утешения, а потому, что за двадцать шесть лет успел построить жизнь вокруг отсутствующего человека.
— Ты сохранил его мастерскую, — сказал я. — И его записи. Когда я пришёл к тебе после изгнания, ты дал мне место, хотя знал, что за мной могут прийти. Это не похоже на человека, который ничего не пытался сделать.
Григорий усмехнулся, но глаза остались серьёзными.
— Слушай, ты сейчас почти нормально разговариваешь.
— Не привыкай.
Он осторожно поднялся.
— Следователь обещал перезвонить, когда закончат осмотр. А я пока принесу тебе ужин. Настоящий. Не больничную кашу.
— Если принесёшь жареную картошку, я даже соглашусь на ещё одно обследование.
— Вот это уже опасный симптом.
После его ухода я впервые за день почувствовал себя не только объектом чужого интереса, но и человеком, у которого ещё есть друзья.
✦ ✦ ✦
Следователь позвонил в начале девятого. Григорий успел вернуться с контейнером картошки и двумя пластиковыми вилками. Мы ели, когда телефон завибрировал.
Григорий включил громкую связь, предварительно спросив разрешения собеседника.
— Климов? — раздался усталый мужской голос. — С вами Воронцов?
— Здесь, — ответил я.
— Тогда слушайте оба. Мы осмотрели нижний уровень. Следов взлома самой двери нет. Но пломба на лестнице повреждена изнутри помещения. Кто-то проник туда до того, как выставили охрану, либо воспользовался неизвестным проходом. Пока это рабочие версии.
— А камера? — спросил Григорий.
— Запись сохранилась. Человек появляется на площадке в девятнадцать двадцать две. Лицо скрыто капюшоном. Он показывает предмет и лист бумаги, после чего уходит из кадра. Через сорок секунд фиксируется резкий перепад освещения. Источник света установить пока не удалось.
— Вода?
— Есть. Тонкий слой на полу, без видимых следов течи сверху. Пробы взяты.
— Пластина? — спросил я.
— Предмета на месте нет. И ещё одно. Вы уверены, что тот, который держал неизвестный, принадлежит вам?
Я переглянулся с Григорием.
— На снимке похож. Но я не видел обратную сторону.
— Правильный ответ. У нас есть ваше прежнее фото, сделанное при осмотре. Будем сравнивать. Пока прошу не строить выводов.
— А лист?
— Изъят. На нём действительно написано «Не открывайте». Почерк пока не идентифицирован. Бумага обычная, следов эфирного воздействия на поверхности прибор не обнаружил.
— Значит, предупреждение действительно оставили там, — тихо сказал Григорий.
— Надпись есть, — поправил следователь. — Кто и зачем её оставил, выясняем.
После разговора мы долго молчали. Мне понравилось, что человек не пытался превратить каждую находку в окончательный ответ. Жаль, что собственная жизнь не позволяла такой роскоши.
— Если пластина у него настоящая, — сказал Григорий, — он мог открыть дверь.
— А если подделка — хотел, чтобы мы так подумали.
— Ты можешь хотя бы раз выбрать одну версию?
— Когда появятся доказательства, с удовольствием.
В этот момент в палату вошла Елизавета Аркадьевна. Она двигалась осторожно, придерживая травмированную сторону, и держала в руках бумажный пакет.
— Добрый вечер. Я принесла вам вещи, которые остались после осмотра мастерской. Полиция разрешила забрать то, что не относится к делу.
— Вас вообще отпустили из больницы? — удивился я.
— Мне разрешили передвигаться. Это не одно и то же, что бегать по подвалам, Кирилл Андреевич.
Григорий отодвинул ей стул. Она села, поблагодарила и вынула из пакета старый измерительный шнур с обломанным наконечником.
— Я попросила показать мне фотографии следов на полу, — сказала она. — И заметила одну странность. Вода лежала не случайными лужами, а вдоль металлических направляющих. Как будто сначала по ним прошёл холод, а потом выступил конденсат.
— То есть белые линии были не светом? — спросил я.
— Не знаю. Но это могло быть видимое проявление работы охлаждающего контура. Или защитного. На фотографии недостаточно данных.
Григорий открыл отцовский блокнот на нужной странице. Елизавета прочитала запись, поджала губы и попросила ещё раз показать снимок двери.
— «Не подавать питание до отвода конденсата», — произнесла она. — Возможно, ваш отец предупреждал не о магии, а о последствиях запуска оборудования.
— Тогда почему дверь светилась без питания? — спросил Григорий.
— Потому что мы не знаем, откуда она получает энергию. И не должны делать вид, что знаем.
Мне хотелось улыбнуться. За несколько дней мы все выучили самый полезный научный принцип: неизвестное не становится известным оттого, что произнести объяснение уверенным голосом.
✦ ✦ ✦
Елизавета уже собиралась уходить, когда в коридоре появился Павел Дмитриевич Соколов. Он остановился у двери, увидел князя, который вернулся после разговора с охраной, и явно пожалел, что не позвонил заранее.
— Я привёз бумаги по вашему возражению, — сказал он мне. — Но, возможно, сейчас не время.
— Время, — ответил я. — Только без сюрпризов, пожалуйста.
Соколов положил на тумбочку конверт. В нём лежало уведомление: рассмотрение моего заявления принято к производству, автоматическое подтверждение идентификатора приостановлено до проверки. Ни победы, ни поражения. Просто система наконец признала, что я существую не только как строка в чужой таблице.
— Есть ещё кое-что, — произнёс юрист. — Я выяснил, почему в старой записи появились инициалы К. А. В.
Отец резко повернулся.
— Павел Дмитриевич, вы уверены, что хотите обсуждать это здесь?
— Я уверен, что Кирилл Андреевич имеет право знать, — ответил Соколов. — Но сведения предварительные. Инициалы могли принадлежать не человеку, а учётной роли. В документах той серии обозначения операторов иногда формировались из названия контура и категории доступа.
— Значит, это не моя подпись? — спросил я.
— У вас вообще нет подписи в том документе. Есть код. И это пока всё, что можно утверждать.
Отец смотрел на юриста так, будто тот нарушил негласный договор. Возможно, так оно и было.
— Ты знал? — спросил я отца.
— Я знал, что часть записей вели под кодами, — ответил князь. — Но не видел той, которую показали тебе.
— В семье Воронцовых, кажется, скоро придётся ввести отдельный реестр того, чего никто не видел.
Никто не засмеялся. И я пожалел о словах: Соколов действительно пытался помочь, а отец впервые отвечал, не прячась за приказами.
— Прости, — сказал я. — Продолжайте.
Соколов взглянул на меня с удивлением, но быстро вернулся к делу.
— Есть запрос, который мы можем направить официально. Он касается не содержания секретной программы, а цепочки передачи оборудования. Если ведомство ответит, появится возможность проверить подлинность документа от семнадцатого мая.
— Подайте, — сказал я.
— От вашего имени?
— Да. Но сначала покажите текст. Я уже однажды почти позволил системе сделать выбор за меня.
Юрист кивнул.
Когда он ушёл, отец задержался у двери. Мы остались вдвоём: Григорий проводил Елизавету до выхода, а охранник разговаривал в коридоре.
— Ты хотя бы начал проверять бумаги, прежде чем подписывать, — сказал князь.
— Меня неплохо учили последствиям.
Он принял эту колкость без возражений.
— Я хотел бы рассказать тебе больше о твоей матери, — произнёс он. — Но не сегодня. Не после того, что произошло.
Я долго смотрел на него. Раньше такая отсрочка прозвучала бы как приказ забыть тему. Сейчас в его голосе была просьба, хотя он, кажется, сам этого не замечал.
— Тогда завтра, — ответил я. — И без охраны, которая решает, что мне можно слышать.
— Завтра, — согласился он.
Я не простил его. Но впервые поверил, что разговор может продолжиться.
✦ ✦ ✦
Поздно вечером, когда больница наконец затихла, Григорий вернулся с новостью, которую не решился сообщить при остальных.
— Я пересмотрел старые снимки пластины, — сказал он. — Те, что сделал в первый вечер, когда ты принёс её в мастерскую. На обратной стороне есть маленькая царапина возле шестого луча. Помнишь?
— Похоже на букву «Г».
— Именно. На кадре из депо обратная сторона не видна. Поэтому я увеличил отражение в металлической полосе у стены. Там ничего нельзя разобрать наверняка, но мне показалось, что царапины нет.
— То есть пластина может быть другой.
— Может. А может, камера просто не различает такую мелочь.
Он сел рядом и помолчал.
— Но есть ещё одно. По журналу камера зафиксировала первое движение в девятнадцать двадцать две. Уже после нападения здесь.
Я выпрямился.
— Ты уверен, что часы не отстают?
— Проверил по старым уведомлениям и времени на телефоне. Погрешность меньше минуты. Неизвестный пришёл, когда мы все занимались больницей.
Впервые за весь вечер я ощутил не страх, а холодное, ясное понимание: нападение могло быть способом отвлечь тех, кто следил за депо. А могло оказаться отдельной операцией, которой воспользовался третий человек. Доказательств не было, но последовательность событий требовала проверки.
— Сообщи следователю, — сказал я.
— Уже отправил время и оба кадра.
Григорий убрал телефон. Я думал, что на этом день наконец закончится, когда он достал из кармана сложенный листок.
— Это нашли в старом ящике отца. Я не показывал раньше, потому что считал списком деталей.
На бумаге были нарисованы тринадцать коротких лучей вокруг пустого круга. Рядом — два столбца чисел и подпись, выведенная знакомым по блокноту почерком:
«Один ключ — для допуска. Второй — для отказа».
Я перечитал запись. Слова были простыми, но всё, что мы знали о двери, вдруг сдвинулось с привычного места.
— Значит, латунная пластина может открывать не всё, — сказал я.
— Или вообще не открывать, — ответил Григорий. — Может, она нужна, чтобы не дать двери открыться.
Мы посмотрели друг на друга.
Внизу, под опечатанной мастерской, кто-то оставил предупреждение «Не открывайте». А мы всё это время считали, что человек с пластиной собирался войти.
Я протянул Григорию листок левой рукой.
— Убери в отдельный конверт. Завтра покажем следователю. И отцу тоже.
— Отцу?
— Он видел дверь открытой. Пора узнать, каким ключом её тогда закрыли.
За окном прошла машина скорой помощи. На секунду красные отблески легли на стену палаты, и я поймал себя на том, что жду белых линий. Их не было. Только обычная больничная ночь и человек рядом, который устал не меньше меня.
— Гриш, — сказал я, когда он поднялся. — Спасибо, что остался.
Он остановился.
— Ты бы тоже остался, — сказал он после паузы.
— Не уверен, что смог бы столько раз терпеть самого себя.
— Вот поэтому я и механик, — ответил он. — Сложные случаи — моя специальность.
Он выключил верхний свет.
Впервые за несколько дней я уснул не с мыслью о том, кто придёт за мной следующим, а с вопросом, который действительно можно было решить: если у двери два ключа, кто сейчас держит второй?
Конец одиннадцатой главы.
Глава 12
Глава 12. Ключ, который не открывает
Утром я проснулся от звука, который по всем правилам должен был вызывать у меня радость: кто-то за дверью спорил с охраной и требовал пропустить его к пациенту.
Радости не было. За последние дни люди, слишком настойчиво желавшие меня увидеть, обычно приносили с собой неприятности. Иногда — в металлическом корпусе с эфирным накопителем.
— Я не собираюсь проходить без разрешения, — говорил знакомый голос. — Но хотя бы передайте, что его обследование перенесли.
Ланской. Значит, пока без покушения.
Я сел, опираясь на левую руку. Правая после вчерашнего приступа оставалась тяжёлой, будто её набили мокрым песком. Пальцы сгибались, если смотреть на них и очень стараться, но стоило отвлечься — переставали слушаться. Хуже всего было даже не это. Иногда мне казалось, что кожа на ладони чувствует движение воздуха раньше, чем прикосновение простыни. Серую полосу под большим пальцем я старался не рассматривать.
Вошёл Ланской, держа планшет так, словно собирался предъявить мне счёт за все разрушенные приборы больницы.
— Доброе утро, Кирилл Андреевич. Как рука?
— Выбирает независимость.
— А если без шуток?
Я попытался поднять указательный палец. Он послушался со второй попытки.
Врач присел рядом, проверил чувствительность кисти и долго молчал. Я уже научился бояться именно такого молчания.
— Улучшение есть, — сказал он наконец. — Но это не разрешение проверять, сколько ещё выдержит нервная система. Повторное воздействие может закончиться не временной слабостью.
— Вы говорили.
— А вы, судя по вашему послужному списку за трое суток, плохо слушали.
— Я слушал. Просто обстоятельства оказались убедительнее.
Он убрал планшет.
— Сегодня вас переведут в другое крыло. Палату и маршрут согласовали с полицией. Отец настоял на дополнительной охране.
Я посмотрел на дверь.
— А у меня спрашивать не стали?
— Я предложил сначала спросить у меня, можно ли вообще вас перевозить. Так что не только у вас есть претензии.
Его раздражение было настоящим. И усталость тоже: под глазами залегли тени, на халате возле кармана виднелась полоска кофе. Врач мог бы отказаться от такого пациента, передать меня дежурной бригаде и спокойно вернуться к людям, чьи болезни не сопровождались вооружёнными визитами. Но почему-то оставался.
— Спасибо, — сказал я.
Ланской взглянул на меня с неожиданной настороженностью.
— За что?
— За то, что не бросили.
Он поправил очки.
— Благодарите после выписки. И постарайтесь, чтобы она вообще состоялась.
Когда он ушёл, я достал телефон. От Григория пришло сообщение: «Лист с двумя ключами передал следователю. Копия у меня. Оригинал не трогай даже мысленно».
Следом — фотография того самого листа из отцовского ящика. Тринадцать лучей вокруг пустого круга, два столбца чисел и надпись: «Один ключ — для допуска. Второй — для отказа».
Слово «отказ» застряло в голове. Я уже однажды отказался выбирать между фамильным реестром и архивным контуром. Тогда это казалось просто способом не позволить чужой системе решить мою судьбу. Теперь выяснялось, что у отказа, возможно, был собственный механизм. И кто-то знал о нём задолго до моего рождения.
В дверь постучали.
Отец вошёл без свиты. Вчера я сам потребовал разговора без охраны, но всё равно удивился: князь Андрей Викторович Воронцов редко появлялся где-либо без человека, который заранее проверял, достаточно ли почтительно его встретят.
Он остановился возле окна. Утренний свет делал его лицо старше, чем я помнил. Отец держал в руках бумажный стаканчик с кофе и не пил.
— Ты хотел поговорить о матери, — сказал он.
— Хотел. И хочу.
Он сел на стул, который Григорий обычно придвигал к кровати, и поставил стаканчик на подоконник.
— Твоя мать работала с защитными контурами. Не с боевыми. Её интересовали системы, которые могли остановить действие заклинания, если оператор ошибся или потерял сознание.
— Странная специальность для нашей семьи.
— В нашей семье её тоже так называли. Особенно те, кто никогда не видел, как горит помещение после ошибки сильного мага.
Он говорил спокойно, но на слове «горит» сжал пальцы.
— Она участвовала в экспертизе оборудования XIII, — продолжил отец. — Не с самого начала. Её пригласили, когда стало ясно, что штатные способы отключения ненадёжны.
— И ты об этом молчал девятнадцать лет?
— Я молчал о многом.
— Это я заметил.
Раньше я бы добавил что-нибудь ещё, чтобы сделать больнее. Но отец не пытался оправдываться, а мне вдруг стало важно услышать не привычный спор, а ответ.
— Она знала про два ключа?
Он долго смотрел на рисунок, который я открыл на телефоне.
— Термин был другой, — сказал он. — «Допуск» и «запрет повторного соединения». Если твой лист подлинный, это упрощённая запись для техников.
— Значит, ключ отказа существует?
— Я видел устройство, которое не позволяло запустить контур повторно. Но не знаю, сохранилось ли оно и было ли единственным.
— Латунная пластина?
— Похожа на часть системы. Только похожа, Кирилл. Я не стану обещать тебе ответ там, где у меня есть лишь воспоминание.
Это было настолько непривычно, что я отложил телефон.
— А мама?
Отец провёл ладонью по краю стаканчика.
— Она считала, что право остановить систему должно принадлежать не тому, кто обладает наибольшей силой. Иначе рано или поздно кто-нибудь решит, что риск оправдан.
— Ты с ней спорил.
— Постоянно.
В его голосе на мгновение появилось тепло. Не княжеская гордость, не сожаление. Просто память о человеке, с которым он когда-то мог спорить не из-за власти.
— Почему ты не рассказывал мне этого раньше?
— После её смерти я решил, что смогу отделить тебя от той работы. А потом каждый год находил причину не начинать разговор.
Я смотрел на него и пытался понять, что чувствую. Злость никуда не ушла. Но рядом с ней появилось нечто более неприятное: возможность представить отца человеком, который боялся и ошибался. С ненавистью к безупречному злодею жить куда проще.
— Я не собираюсь благодарить тебя за молчание, — сказал я.
— И не должен.
— И не обещаю, что всё станет как раньше.
— Раньше было плохо, — ответил он. — Я это понимаю.
Он поднялся, будто разговор исчерпал запас сил, который не восполнялся никаким родовым источником.
— Есть ещё одно. В день закрытия мы не открывали дверь обычным способом. Сначала сняли внешний допуск, потом остановили соединение. Твоя мать говорила, что последовательность важнее самого ключа.
— Она была там семнадцатого мая?
Отец посмотрел на меня.
— Нет. К тому времени её уже не было в живых.
Я опустил взгляд. Дата 2011 года снова стала тяжелее, чем просто строка в архиве. Мама не могла подписать тот акт, не могла стоять рядом с отцом Григория. Но кто-то пользовался системой, которую она помогала сделать безопаснее.
— Тогда кто остановил соединение?
— Я не видел его лица, — сказал отец. — Нам приказали отойти от двери. Я слышал только голос через переговорное устройство.
— Что он сказал?
Отец ответил не сразу:
— «Если вы откроете снова, у вас не будет права закрыть».
✦ ✦ ✦
К полудню больница успела напомнить мне, что мир состоит не только из заговоров. В соседней палате ребёнок требовал мороженое, санитарка ругалась на неисправный лифт, а за окном рабочие чинили водосток и громко обсуждали футбольный матч. Я почти завидовал им: их проблемы хотя бы можно было решить гаечным ключом.
Григорий пришёл с пакетом еды и видом человека, который не спал, но собирался убедить в обратном всех присутствующих.
— Ты ел? — спросил он.
— Ланской считает, что я питаюсь исключительно неприятностями.
— Это объясняет, почему ты такой худой.
Он разложил на тумбочке контейнеры, отодвинул мой телефон и только после этого сел. Я заметил, что он всё ещё бережёт ушибленный бок.
— Что сказал следователь?
— Проверяют, как неизвестный попал в депо. По пластине ничего окончательного. А лист отец, похоже, действительно хранил давно: бумага старая, чернила тоже. Но когда именно написано — экспертиза пока не установила.
— И ты не попытался выпросить у них оригинал?
— Очень смешно. Мне уже объяснили, что такое вещественное доказательство.
Я рассказал ему разговор с отцом. Григорий слушал, не перебивая. Когда речь дошла до матери, он поставил вилку и долго смотрел на рисунок двух ключей.
— Получается, наши родители могли работать над одной системой, — произнёс он.
— Моя мать — раньше. Твой отец — по меньшей мере в две тысячи одиннадцатом. Это ещё не значит, что они встречались.
— Знаю. Но если мой отец понимал, как отключить эту штуку, почему он оставил мне только обрывки?
Я видел, как ему хочется превратить вопрос в обвинение. Не против меня — против человека, которого он столько лет ждал.
— Может, он не успел, — сказал я. — Или хотел, чтобы ты никогда туда не спускался.
— Отличный план. Оставить сыну загадку на полжизни и рассчитывать, что тот не полезет её разгадывать.
— Звучит знакомо.
Мы оба невольно улыбнулись. На секунду больничная палата стала похожа на старую мастерскую: тот же Григорий, тот же запах дешёвого кофе, те же разговоры о вещах, которые умнее нас.
Затем телефон на тумбочке завибрировал.
Сообщение пришло не мне. Григорию.
Он прочитал его и сразу перестал улыбаться.
— Что?
— Следователь просит не выходить из палаты. В больнице проверяют сотрудника транспортной службы. Его пропуск числится аннулированным со вчерашнего дня.
Я посмотрел на дверь.
— А перевод в другое крыло?
— Назначен на двенадцать сорок. По крайней мере, был.
В коридоре раздался стук колёс. Не торопливый бег, не крик. Обычный звук больничной каталки, который теперь почему-то заставил меня напрячься.
В дверь заглянул мужчина в серой форме транспортной службы.
— Воронцов Кирилл Андреевич? На перевод. Подготовьтесь, пожалуйста.
Григорий поднялся.
— Нам сообщили, что перевод отложен.
— У меня в системе действующее назначение, — ответил мужчина. — Можете уточнить у старшей сестры.
Он не выглядел опасным. Лет сорок, короткая стрижка, уставшие глаза. В руке планшет с наклейкой больницы. Только на груди вместо привычного пластикового пропуска висел пустой зажим.
— А пропуск где? — спросил Григорий.
Мужчина машинально коснулся груди.
— В машине оставил. Сейчас принесу.
Он отступил в коридор.
Мы услышали, как его шаги ускорились.
— Не нравится мне это, — сказал Григорий.
— Мне тоже.
Я потянулся к кнопке вызова, но раньше, чем успел нажать, в коридоре погас свет.
Не весь. Красные аварийные полосы вдоль пола загорелись почти сразу. Из-за стены донёсся короткий удар, словно кто-то захлопнул металлический шкаф. Затем сработала пожарная сигнализация.
Григорий распахнул дверь. В дальнем конце коридора медсестра пыталась успокоить женщину на костылях, а из служебного прохода тянулся едкий запах перегретой изоляции.
— Закрой дверь! — крикнул я.
Он обернулся.
На полу возле нашего порога лежал тонкий чёрный диск размером с монету. Его не было, когда мужчина заглядывал в палату. По краю диска пробежал бледный огонёк.
Григорий увидел его одновременно со мной.
— Назад!
Он успел толкнуть дверь, но не захлопнул. Диск выпустил три узкие светящиеся нити. Одна прилипла к металлической раме, вторая потянулась к батарее отопления, третья — к креплению кровати.
Воздух словно стал плотнее. У меня заложило уши.
— Это ловушка? — спросил Григорий.
— Похоже на неё. Не трогай металл.
Я не видел всей схемы. Только точки, где устройство цеплялось за окружающие предметы. Они вспыхивали на краю зрения, как искры в темноте. Нити были не похожи на огненную магию отца: холодные, тонкие, рассчитанные на то, чтобы удержать что-то на месте.
В коридоре кто-то вскрикнул.
Дверь напротив распахнулась, и пожилая женщина в больничном халате шагнула к поручню, который уже начинал светиться. Она не заметила этого. Для неё поручень оставался просто поручнем.
— Не беритесь! — крикнул я.
Она замерла, испуганно глядя на меня.
Григорий выскочил к ней, подхватил под локоть и отвёл от стены. На мгновение он оказался между двумя светящимися точками. Я увидел, как нить потянулась к металлической пряжке его ремня.
— Гриш, вниз!
Он присел, заслонив женщину собой. Нить прошла над его плечом и впилась в дверной доводчик.
Диск тихо щёлкнул.
Крепление кровати дёрнулось. Я успел оттолкнуться здоровой рукой, прежде чем металлическая спинка ударила в стену. На месте, где только что лежала моя голова, лопнула штукатурка.
Это было не похищение. Не попытка напугать.
Кто-то хотел, чтобы несчастный случай выглядел следствием аварии во время эвакуации.
✦ ✦ ✦
— Кирилл! — Григорий заглянул в палату. — Можешь идти?
Я спустил ноги на пол. Колени дрожали, но держали.
— Если не очень быстро.
— Тогда очень быстро и не надо. Только отсюда.
Он протянул руку, и я ухватился левой. В коридоре люди уже двигались к лестнице. Сработало речевое оповещение, просившее сохранять спокойствие, но сирена перекрывала половину слов.
У дверей появилась Елизавета Аркадьевна. Она шла из соседнего диагностического отделения и придерживала травмированный бок.
— Что произошло?
— У нас технический спор с оборудованием, — ответил Григорий. — Пока оборудование побеждает.
Она увидела светящийся диск, и лицо её изменилось.
— Не пересекайте линию между рамой и батареей. Там замкнутый контур.
— Мы уже догадались, — сказал я.
— Тогда не стойте!
Из служебного прохода появился тот самый мужчина в серой форме. Теперь на нём были перчатки, а в руке — небольшая плоская коробка. Он двигался против потока людей, прямо к нам.
— Отойдите от пациента, — приказал он Григорию.
Тот не двинулся.
— Покажите удостоверение.
Мужчина не ответил. Коробка в его руке раскрылась, и по внутренней поверхности прошла белая сетка.
Елизавета резко втянула воздух.
— Это не транспортный прибор. Он считывает активные связи.
Я почувствовал, как внутри поднимается холод. Считывает. Значит, неизвестный пришёл не за моим телефоном и даже не за латунной пластиной. Ему нужен был ответ на вопрос, который все остальные задавали словами: что именно я могу сделать с эфирным контуром.
— Уберите людей! — крикнула Елизавета.
Григорий повернулся к женщине, которую только что отвёл от поручня.
— Идите к лестнице. Держитесь за стену, не за металл. Сейчас вас встретят.
Женщина кивнула и поспешила прочь. Елизавета шагнула за ней, чтобы предупредить медсестру у поворота. Она не пыталась играть в героиню; просто делала единственное полезное дело, которое могла сделать в эту секунду.
Мужчина поднял коробку.
— Кирилл Андреевич, вы пойдёте со мной. Ваши друзья останутся живы.
— У вас странное представление о приглашениях, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Я не прошу согласия.
Он нажал на боковую пластину.
Три нити от диска натянулись одновременно. Дверь моей палаты захлопнулась, отрезая путь назад. Металлический поручень вдоль стены задрожал, словно по нему прошёл ток.
Григорий схватил пластиковый контейнер с инструментами, который стоял у ремонтной тележки, и швырнул в мужчину. Тот уклонился. Коробка на мгновение повернулась боком, и я увидел тонкую перемычку между её верхним контактом и диском на полу.
Не энергию. Команду.
И тут меня накрыло знакомое желание: коснуться этой связи и оборвать её. Одно короткое движение, и ловушка перестанет слушаться хозяина.
Я вспомнил предупреждение Ланского. Вспомнил, как вчера не чувствовал собственную руку и не мог выговорить простую фразу. Сейчас, если сорвусь, могу остаться здесь беспомощным, пока неизвестный уводит Григория и Елизавету.
— Гриш, — сказал я. — Сможешь закрыть коробку?
— С расстояния?
— Желательно без руки внутри.
Он посмотрел на ремонтную тележку, затем на меня. Понял.
— Попробую.
В тележке лежала длинная пластиковая трубка для изоляции кабелей. Григорий схватил её здоровой рукой и, не приближаясь к металлическому поручню, ударил по раскрытой крышке коробки.
Мужчина отшатнулся. Удар пришёлся вскользь, но крышка опустилась наполовину. Светящаяся перемычка стала тоньше.
— Ещё раз! — крикнул я.
Второй удар незнакомец встретил локтем. Трубка треснула, Григорий вскрикнул от боли в ушибленном боку и опустился на одно колено.
Коробка снова раскрылась.
Я увидел, как перемычка тянется к диску, и понял, что третьей попытки не будет. Незнакомец уже разворачивал устройство на Григория.
Мне не нужно было ломать весь контур. Только задержать одну команду — на мгновение, пока крышка закрывается.
Я представил перемычку не ниткой, которую надо порвать, а плохо закреплённым проводом. Чуть ослабить контакт. Ничего больше.
Мир болезненно сузился. Сирена стала далёкой, будто её включили под водой. Я дотянулся до связи тем странным чувством, которое не имело отношения ни к зрению, ни к осязанию, и сдвинул её ровно настолько, чтобы белый свет моргнул.
Григорий заметил паузу. Ударил обломком трубки по крышке.
Коробка захлопнулась.
Диск на полу погас, и натяжение исчезло. Дверь палаты с грохотом отскочила от рамы.
Незнакомец выругался и бросился ко мне.
Я попытался отступить, но ноги перестали слушаться. В правой руке вспыхнула такая боль, будто пальцы выворачивали в обратную сторону. Я открыл рот, чтобы позвать Григория, и не смог произнести ни звука.
Мужчина схватил меня за ворот больничной рубашки.
— Достаточно, — сказал он. — Я получил подтверждение.
Его лицо оказалось совсем близко. Никакой ненависти. Только сосредоточенность человека, который наконец закончил измерение.
А потом его резко оттащили назад.
Отец появился со стороны лестницы вместе с двумя сотрудниками охраны. Он не бросил огонь в коридор, где всё ещё находились пациенты. Вместо этого перехватил запястье нападавшего и прижал его к стене коротким огненным кольцом, которое сомкнулось вокруг рукава, не касаясь кожи.
— Не двигаться, — произнёс князь.
Мужчина дёрнулся, но кольцо удержало.
Один охранник выбил из его руки коробку, второй надел фиксирующие браслеты. Где-то позади кричали, чтобы освободили проход. К нам бежал Ланской.
Я хотел объяснить, что диск на полу может снова включиться, что коробку нельзя открывать, что отец должен отойти от батареи. Но язык не повиновался. Из горла вышел только хрип.
Ланской опустился передо мной.
— Кирилл, смотрите на меня. Вы меня слышите?
Я кивнул.
— Скажите своё имя.
Я знал его. Помнил каждую букву. Но между мыслью и голосом словно поставили дверь.
Врач повернулся к отцу:
— Не трогайте пациента. И уберите отсюда все устройства.
— Он остановил контур, — сказал Григорий, тяжело дыша. — И сразу после этого…
— Я вижу, — перебил Ланской. — Носилки. Сейчас.
Отец стоял рядом, не выпуская из поля зрения задержанного. На лице у него не было привычной холодной уверенности. Он смотрел на меня так, словно наконец увидел цену способности, которую так долго пытался скрыть.
✦ ✦ ✦
Голос вернулся не сразу.
Сначала я смог сказать «вода», потом — «рука». Слово «Григорий» почему-то распалось на бессмысленные звуки, и от этого стало страшнее, чем от боли. Когда ты не можешь назвать человека, который стоит рядом, собственная голова перестаёт казаться надёжным местом.
Ланской объяснил, что это может быть обратимая реакция после перегрузки, но обещаний не дал. Меня осмотрели, провели обследование и оставили под наблюдением. Перевод в другое крыло отменили: пока полиция не проверит маршрут, перемещать меня снова никто не собирался.
Григорий сидел у стены с новой повязкой на боку. Елизавета, несмотря на протесты, дождалась, пока врач убедится, что с ней всё в порядке. Она рассказала следователю, как выглядело устройство и какие связи удалось заметить до его отключения. Ни один из них не пытался выдать предположения за факты.
Самого нападавшего увели. По словам следователя, удостоверение оказалось поддельным, а пропуск транспортной службы — аннулированным. Кому он подчинялся, задержанный не сообщил.
— Он сказал, что получил подтверждение, — произнёс я, медленно подбирая слова.
Это была первая длинная фраза, которую мне удалось выговорить за несколько часов. Ланской поднял голову от записей, но не остановил.
— Подтверждение чего? — спросил следователь.
— Что я могу вмешаться в связь. Он не пытался меня убить. Хотел заставить использовать дар.
Григорий опустил глаза.
— Значит, мы сами ему помогли.
— Нет, — сказал я. — Он поставил людей под удар. Мы пытались их защитить.
— И всё же теперь он знает.
Я посмотрел на правую руку. Пальцы слегка дрожали, когда я пытался разжать кулак.
— Он узнал не всё. И я тоже.
Следователь записал мои слова и пообещал сообщить, когда эксперты изучат коробку и диск. Отец предложил задействовать собственную охрану, но после короткого спора согласился, что в больнице распоряжаться должны врачи и полиция. Для князя Воронцова это было почти чудо. Жаль, я слишком устал, чтобы оценить его как следует.
Когда все разошлись, Григорий остался.
— Я видел, как ты остановился перед тем, как использовать дар, — сказал он. — Ты действительно мог отказаться.
— Мог. Пока он не направил устройство на тебя.
— В следующий раз, пожалуйста, не жди, пока я окажусь в роли приманки.
Он пытался шутить, но голос сорвался.
— Гриш, — сказал я. — Мне было страшно.
Он поднял глаза.
— Я заметил.
— Не только из-за него. Я боялся, что снова потеряю руку. А потом понял, что могу потерять и речь. И всё равно сделал это.
Григорий молчал.
— Я не знаю, правильно ли поступил, — продолжил я. — Если каждый раз буду платить собой, рано или поздно платить станет нечем.
— Тогда будем искать другой способ, — сказал он. — Для этого и нужны ключи, схемы и люди, которые умеют читать инструкции.
— Ты сейчас назвал меня инструкцией?
— Нет. Инструкции хотя бы иногда предупреждают об опасности заранее.
Я засмеялся. Смех отозвался болью в висках, но на этот раз не захотелось останавливаться.
✦ ✦ ✦
Вечером Елизавета вернулась с неожиданной просьбой.
— Покажите мне рисунок двух ключей, — сказала она. — Только фотографию. Оригинал пусть остаётся у следователя.
Григорий открыл снимок. Елизавета увеличила два столбца чисел и провела пальцем по экрану, не касаясь самих обозначений.
— Я раньше смотрела на лучи, — сказала она. — А надо было на промежутки между ними.
— Там тоже что-то написано? — спросил я.
— Нет. Там разные расстояния. Видите? На одной половине лучи сгруппированы попарно, на другой — через один. Это может быть не изображение ключей, а порядок действий.
Григорий нахмурился.
— Последовательность допуска и последовательность отказа?
— Возможно. Но я бы не стала проверять её на действующей двери. После сегодняшнего мы знаем, что кто-то специально вынуждает Кирилла взаимодействовать с контурами. Любой «найденный» порядок может оказаться ловушкой.
Она сказала это без упрёка, но я почувствовал, как горят щёки. Елизавета права. За последние дни мы привыкли считать каждую новую подсказку шагом к разгадке, забывая, что подсказки оставляет не только тот, кто хочет помочь.
— Тогда что делать? — спросил Григорий.
— Сравнить рисунок с техническими записями, которые уже изъяты. Не с дверью. С бумагой. И спросить князя, помнит ли он последовательность, о которой говорила ваша мать.
Я кивнул.
— Сначала проверка. Потом действие.
Елизавета улыбнулась.
— Именно. Наконец-то у нас появился рабочий план, который не начинается со слов «спустимся в подвал».
Когда она ушла, отец попросил разрешения войти. Он принёс не бумаги и не очередное объяснение, а небольшую старую фотографию в конверте.
На снимке женщина стояла у окна лаборатории. Тёмные волосы были собраны небрежно, рукава закатаны, на щеке — след от чернил или машинного масла. Она смотрела в объектив с таким выражением, будто фотограф отвлёк её от важного дела и теперь должен объяснить зачем.
Я узнал её сразу, хотя почти не помнил живой.
— Мама, — сказал я.
— Да. Снимок сделан задолго до истории с закрытием XIII. Я хотел отдать тебе его раньше.
Я осторожно взял фотографию левой рукой.
На обороте был её почерк. Я помнил его по старой открытке, которую хранил в детстве.
«Андрею. Если опять скажешь, что защита мешает работе, вспомни, ради кого мы её ставим».
Ниже, уже другой ручкой, была дописана короткая фраза:
«Запрет — тоже выбор».
— Это она написала? — спросил я.
Отец покачал головой.
— Первую часть — да. Вторую я увидел только сегодня, когда достал фотографию из альбома. Не знаю, кто и когда добавил.
Я перевернул снимок. Женщина у окна улыбалась не мне, а кому-то за камерой. Я вдруг подумал, что все эти годы знал о ней только то, что позволяли семейные портреты: имя, даты, несколько вежливых историй. А она, оказывается, спорила, пачкала руки в лаборатории и считала право остановить опасную систему важнее права ею управлять.
— Я хочу увидеть её записи, — сказал я.
— Попробую найти то, что сохранилось.
— Не отбирай за меня, что можно читать.
Отец выдержал мой взгляд.
— Не буду.
Он ушёл, оставив фотографию у меня.
Григорий долго рассматривал надпись, затем открыл на телефоне старый рисунок своего отца. Два разных почерка, две семьи, одна мысль, которую кто-то пытался передать через годы: отказ не равен слабости.
— Знаешь, что меня беспокоит? — спросил он.
— У нас большой выбор.
— Сегодняшний человек хотел увидеть, как ты вмешиваешься в связь. Но если ключ отказа — это последовательность действий, ему недостаточно просто знать, что ты умеешь рвать контуры.
Я поднял глаза.
— Ему нужно понять, умею ли я останавливать соединение, не разрушая его.
— Да. А это уже другая задача.
Мы замолчали. На тумбочке лежала фотография матери, рядом светился экран с рисунком двух ключей. Между ними не было доказанной связи — только слова, повторявшиеся слишком настойчиво, чтобы я мог их игнорировать.
В этот момент пришло сообщение от следователя. Не анонимное, не загадочное: обычный официальный номер, по которому он звонил раньше.
«Эксперты осмотрели изъятое устройство. На внутренней панели обнаружена маркировка: КОНТУР ОТКАЗА / ПРОВЕРКА ОПЕРАТОРА. Прошу пока никому не пересылать сведения. Завтра обсудим лично».
Я перечитал сообщение дважды.
Сегодняшний нападатель не искал ключ.
Он проверял, могу ли я им стать.
Конец двенадцатой главы.
Глава 13 Цена остановки
Глава 13. Цена остановки
Утром я впервые за несколько дней сумел застегнуть пуговицу на больничной рубашке правой рукой.
На это ушло почти две минуты, три неудачные попытки и столько сосредоточенности, словно я собирался обезвредить взрывное устройство. Пуговица в конце концов прошла в петлю. Я посмотрел на результат с осторожной гордостью.
— Если вы намерены поставить рекорд, — заметил Ланской от двери, — советую выбрать дисциплину, в которой нельзя потерять сознание.
Он вошёл с папкой результатов обследования. Не с планшетом — после вчерашней истории врач, кажется, перестал доверять даже чайнику.
— Я просто одеваюсь.
— Вот именно. И хочу, чтобы это снова стало для вас простым действием.
Ланской проверил кисть, попросил повторить несколько движений и заставил произнести вслух дату, своё имя и адрес депо. На адресе я запнулся: не потому, что забыл, а потому, что вдруг представил тёмную лестницу и белые линии за плечом незнакомца.
Врач заметил паузу.
— Голова болит?
— Терпимо.
— «Терпимо» — не единица измерения.
— Тогда на четыре из десяти.
— Уже лучше. А вчера было?
— Восемь. Может, девять.
Он записал ответ.
— После повторного воздействия на нервную систему я не могу обещать, что восстановление пойдёт так же быстро в следующий раз. И особенно не могу обещать, что вообще будет следующий раз без последствий.
— Вы это уже говорили.
— А вы уже обещали быть осторожнее.
Я хотел возразить, но не стал. Вчера человек с поддельным пропуском заставил меня выбирать между собственным здоровьем и Григорием, который стоял под ударом. Если подобное повторится, правильные слова врача мало помогут.
— Есть способ научиться не срывать связь целиком? — спросил я. — Остановить, как тормозят механизм, а не разбивают его молотком?
Ланской закрыл папку.
— Это вопрос к специалисту по эфирным системам. А вопрос ко мне — можно ли экспериментировать на вас, пока вы едва восстановили речь. Ответ отрицательный.
Он не повысил голос. От этого запрет прозвучал окончательнее.
— Сегодня вы встречаетесь со следователем, — добавил врач. — При мне или при дежурном. Никаких приборов в палату без согласования. И, Кирилл Андреевич…
— Да?
— Не позволяйте никому убедить вас, что вы обязаны доказывать свою полезность ценой здоровья.
Я посмотрел на серую линию на ладони. В семье Воронцовых полезность всегда измеряли силой. Забавно, что человек, не способный провести через себя ни капли эфира, оказался самым востребованным специалистом по его отключению.
Только за работу пока никто не собирался платить. Кроме меня самого.
✦ ✦ ✦
Следователь пришёл в сопровождении женщины лет тридцати пяти в тёмном жакете. Она представилась инженером-экспертом Верой Николаевной Беляевой. Фамилия заставила меня вспомнить прежние предупреждения о частных терминалах, но я не стал делать выводов: Беляевых в империи хватало.
На стол поставили не изъятый прибор, а фотографии. Ланской проследил за этим с удовлетворением человека, которому хотя бы раз не пришлось спорить.
— Мы установили, что устройство из коридора было собрано из серийных элементов и одного нестандартного блока, — сказала Беляева. — Серийные части можно купить легально. Нестандартный блок несёт маркировку, о которой мы вам написали.
Она показала снимок внутренней панели. Надпись была выцарапана не заводским способом, а тонким резцом: «КОНТУР ОТКАЗА / ПРОВЕРКА ОПЕРАТОРА».
— Это название программы? — спросил я.
— Пока только надпись на детали, — ответила эксперт. — Мы не имеем права считать её достоверным указанием на назначение прибора. Кто-то мог нанести её специально.
Я невольно улыбнулся.
— Удивительно приятно слышать человека, который не делает из каждой надписи откровение.
— Это потому, что я потом подписываю заключение, — сухо сказала Беляева.
Григорий, сидевший рядом, спрятал улыбку за ладонью.
Следователь разложил ещё два снимка. На первом — диск, который бросили под нашу дверь. На втором — маленький блок управления со снятой крышкой.
— Нам важно понять последовательность действий нападавшего. Вы утверждаете, что прибор сначала удерживал металлические предметы в коридоре, а затем был направлен на вашего друга?
— Не совсем, — ответил я. — Диск цеплялся к металлическим предметам. Коробка передавала ему команду. Когда Григорий ударил по крышке, связь на мгновение ослабла.
— И вы вмешались именно тогда?
— Да.
— Почему?
Я помолчал. Сказать «потому что увидел подходящий момент» было бы правдой, но не всей.
— Потому что до этого боялся, — произнёс я. — А потом понял: если попробую разорвать всё сразу, могу упасть раньше, чем люди выйдут из коридора. Я искал самую слабую связь.
Беляева подняла глаза.
— Вы говорите о связи как о видимом предмете.
— Для меня она иногда почти такая. Не всегда. И не по желанию.
— Сможете нарисовать?
Я взял карандаш левой рукой. На листе появились три точки и короткая перемычка между ними. Рисунок вышел неровным, будто его сделал ребёнок.
— Вот здесь команда шла от коробки к диску. Я не трогал питание. Только задержал передачу.
Эксперт внимательно посмотрела на лист.
— Любопытно.
— Это слово обычно предшествует неприятностям, — сказал Григорий.
— В данном случае оно предшествует вопросу. Вы уверены, что связь была одна?
— Нет, — честно ответил я. — Я видел одну, до которой смог дотянуться.
Беляева кивнула и убрала рисунок в отдельную папку.
— Это важное различие.
Следователь сообщил, что задержанный отказывается назвать заказчика. В его вещах нашли документы на чужое имя, а маршрут к больнице восстановили лишь частично. Доказательств того, что он действовал по приказу Центральной службы, пока не было. И столь же мало оснований считать его одиночкой.
— Он сказал, что получил подтверждение, — напомнил я. — Может быть, передал его кому-то?
— Проверяем средства связи. Пока подтверждения передачи нет.
Я взглянул на Григория. Он понял без слов: человек мог уйти из коридора с нужным ответом даже без телефона. Достаточно того, что ответ теперь находился у него в голове.
— Ещё вопрос, — сказал следователь. — Откуда у вас фотография рисунка с двумя ключами?
Григорий рассказал про ящик отца и старые записи. Не приукрасил и не стал утверждать, что лист обязательно относится к XIII. Мне это понравилось. Ещё недавно мы хватались за любую совпавшую цифру, как утопающий за бревно. Теперь хотя бы учились различать бревно и нарисованную на воде палку.
— Оригинал у вас, — закончил он. — Мы ничего не скрывали.
— И правильно сделали, — ответил следователь. — В ближайшие дни туда, где находится дверь, никто из вас не спускается. Территория опечатана.
— Согласен, — сказал я.
Григорий повернулся ко мне так резко, что стул скрипнул.
— Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно.
Следователь тоже посмотрел с недоверием.
— Не думал, что вы так легко согласитесь.
— После вчерашнего я понял, что не всякую дверь нужно открывать самому. Иногда полезно дождаться людей с полномочиями и хорошей страховкой.
Ланской, стоявший у окна, одобрительно хмыкнул.
✦ ✦ ✦
Когда следователь ушёл, Беляева задержалась у порога.
— Могу задать вопрос не для протокола?
— Попробуйте.
Она взглянула на Ланского. Врач не возражал.
— В тот момент, когда вы задержали команду, что произошло с самой связью? Она исчезла?
Я вспомнил белую перемычку. От напряжения в висках стало неприятно, хотя я даже не пытался вызвать её перед глазами.
— Нет. Будто контакт на секунду перестал прилегать. Потом коробка закрылась, и команда больше не прошла.
— Значит, вы не разрушили систему, — сказала она. — Вы помешали ей выполнить одно действие.
— На практике разница оказалась болезненной.
— Я не предлагаю повторять опыт. Но хочу объяснить, почему это важно.
Она придвинула к себе чистый лист и нарисовала простую электрическую цепь: источник, выключатель, лампу.
— Представьте, что обычный маг умеет подавать в такую цепь больше энергии. Вы, похоже, воздействуете на то, как соединены её части. Но выключатель может быть предусмотрен конструкцией, а может оказаться случайным повреждением провода. Со стороны лампа погаснет в обоих случаях.
— А для того, кто держит провод, последствия разные, — сказал Григорий.
— Именно.
Я посмотрел на рисунок. Впервые за несколько дней объяснение не делало мою способность страшнее. Оно делало её понятнее. Ненамного, но достаточно, чтобы задать следующий вопрос.
— Если в системе есть штатный выключатель, зачем нужен человек, который умеет обрывать связи?
Беляева не ответила сразу.
— Возможно, штатный выключатель не работает. Возможно, он требует особого допуска. Или кто-то хочет проверить, способен ли человек заменить его. Это версии, не заключение.
— И если он способен?
— Тогда такой человек нужен всем, кто боится потерять управление. И всем, кто хочет его вернуть.
Она попрощалась и ушла.
Я ещё долго смотрел на нарисованную лампу. Странно: до сегодняшнего дня мне казалось, что я ищу способ открыть тайную дверь. Теперь я начал подозревать, что настоящая задача — не дать кому-то использовать меня вместо сломанного замка.
✦ ✦ ✦
После обеда отец пришёл один, как и обещал. Он принёс тонкую папку, перевязанную бечёвкой. Я заметил, что руки у него пусты: никакого накопителя, фамильного перстня с активным контуром или привычной охраны за плечом.
— Нашёл часть записей твоей матери, — сказал он. — Не всё. Остальное могло остаться в лаборатории, которую давно закрыли.
Я протянул руку к папке, но он не отдал её сразу.
— Прежде чем ты откроешь, я должен кое-что сказать.
У меня внутри всё сжалось.
— Если это очередное объяснение, почему мне нельзя знать правду…
— Нет. Это о том, почему я боялся, что ты её узнаешь.
Он положил папку на кровать.
— После смерти твоей матери я получил заключение, в котором говорилось, что её работа с защитными контурами не представляла угрозы. Официально всё выглядело чисто. Но я знал, что незадолго до этого она спорила с руководством проекта о праве остановить испытание.
— Ты думаешь, её смерть связана с XIII?
— Я не знаю. И не стану говорить, что думаю, пока не найду подтверждения. Я слишком долго подменял факты страхом.
Мне хотелось задать десяток вопросов. Вместо этого я спросил один:
— Почему ты оставил записи?
— Потому что не смог выбросить.
Он сел у окна. Некоторое время мы молчали. Потом я развязал бечёвку.
В папке были листы с расчётами, несколько страниц технического дневника и фотография маленькой испытательной установки. Никаких громких названий. Никакого XIII на обложке. Только аккуратный почерк женщины, которую я почти не помнил.
На одной странице она записала: «Защита, которую нельзя отключить без разрешения создателя, — не защита. Это поводок».
Я прочитал фразу вслух.
Отец закрыл глаза.
— Она любила это слово, — сказал он. — «Поводок». Особенно когда спорила со мной.
— И кто обычно побеждал?
— Она. Но я долго делал вид, что мы ещё обсуждаем.
Я впервые услышал, как отец почти смеётся, вспоминая мать. В груди стало тесно. Мне захотелось спросить, какой она была дома, любила ли поздно вставать, сердилась ли на разбросанные вещи. Но на языке вертелось другое.
— Ты выгнал меня, чтобы спрятать от людей, которые ищут оператора отказа?
Отец не отвёл взгляд.
— Я надеялся, что без родового статуса тебя перестанут искать через официальные каналы. И ошибся. Более того, лишил тебя защиты дома именно тогда, когда она была нужна.
Он произнёс это без привычного «но». Не добавил, что у него не было выбора, не попросил понять.
— Ты мог рассказать, — сказал я. — Мы могли решить вместе.
— Мог. Я привык принимать решения за других. Особенно когда боялся.
Мне хотелось, чтобы этих слов хватило. Они не хватали. Но впервые между нами возникло что-то, на чём можно было построить следующий разговор, не делая вид, что прежнего не было.
— Папку я оставлю у себя, — сказал я.
— Она твоя.
— И если найдёшь остальные записи, принесёшь всё. Даже то, что тебе не понравится.
— Да.
Я повернул следующую страницу и увидел рисунок, от которого сердце ударило сильнее. Тринадцать коротких линий вокруг пустого круга. Не такой, как на латунной пластине: здесь линии были разделены на две группы. Рядом мать написала: «Принудительный останов не равен добровольному отказу».
Под рисунком шли два слова: «Согласие оператора».
— Что это значит? — спросил я.
Отец наклонился, но не коснулся листа.
— Не помню, чтобы она показывала мне эту страницу.
Я не поверил бы такому ответу неделю назад. Теперь допускал, что он действительно не знал всего.
— Можно сфотографировать? — спросил Григорий, появившийся в дверях с чашкой чая.
— Можно, — сказал я. — Только сначала покажем следователю, что у нас появилась ещё одна запись.
Григорий удивлённо поднял брови.
— Ты становишься невыносимо разумным.
— Потерпи. Возможно, это временное осложнение.
✦ ✦ ✦
Вечером мы устроили самый скучный эксперимент в истории магии. Без магии.
Григорий принёс пластиковую коробку, два шнурка, несколько прищепок и старую настольную лампу с обычным выключателем. Ланской разрешил это только после того, как лично убедился, что внутри нет накопителей и к сети ничего не подключено.
— Я надеялся, вы хотя бы сегодня обойдётесь без лаборатории, — сказал врач.
— Это кружок рукоделия, — заверил Григорий.
— В вашем исполнении разница неочевидна.
Мы разложили на столе копии рисунков — лист отца Григория и страницу из дневника матери. Елизавета присоединилась по видеосвязи. Ей всё ещё было больно долго сидеть, и я настоял, чтобы она осталась дома.
— Сравнивайте не слова, — сказала она с экрана, — а порядок обозначений. Если это действительно схема, там должны повторяться группы.
Григорий закрепил шнурки на коробке: один изображал линию допуска, другой — линию отказа. Прищепки стали условными контактами. Я смотрел, как он терпеливо переставляет их, и пытался не торопить.
Оказалось, что два рисунка не совпадают полностью. На листе Григория лучи образовывали замкнутую последовательность, а в дневнике матери один промежуток оставался пустым.
— Ошибка? — предположил я.
— Или недостающий шаг, — ответила Елизавета. — Но нельзя подгонять рисунки под желаемый ответ.
— Есть ещё вариант, — сказал Григорий. — Это вообще разные устройства.
Он произнёс это с досадой, но я почувствовал облегчение. Наконец-то кто-то сказал вслух, что совпадение тринадцати лучей не превращает каждую найденную бумагу в ключ от двери.
— Тогда начнём с того, что точно знаем, — предложил я. — Мать писала о согласии оператора. Отец Григория — об отказе. Нападавший проверял, могу ли я остановить связь. Всё остальное пока догадки.
Елизавета одобрительно кивнула.
— Именно. И отсюда возникает вопрос: кто должен давать согласие?
Мы замолчали.
Если оператором называли человека, способного остановить соединение, согласие могли требовать от него. Но если «оператор» был всего лишь технической должностью, я не имел к этому никакого отношения. Разница была огромной, и ни один рисунок не позволял её устранить.
— Я хочу найти первичное описание испытания, — сказал Григорий. — Не пересказ и не копию. То, где написано, зачем вообще придумали эту систему.
— Согласен, — ответил я. — Но в депо не пойдём.
— Ты уже второй раз за день разрушаешь мой образ безрассудного героя.
— Я работаю над собой.
Елизавета улыбнулась, а затем вдруг насторожилась.
— Подождите. Покажите ещё раз оборот фотографии матери.
Я достал снимок из конверта. На обратной стороне две надписи по-прежнему стояли одна под другой: мамина шутка про защиту и добавленное неизвестной рукой «Запрет — тоже выбор».
— Увеличьте вторую строку, — попросила она.
Григорий навёл камеру. Елизавета долго смотрела на экран.
— Не могу утверждать по фотографии, — сказала она, — но почерк напоминает одну из пометок в блокноте отца Григория. Особенно буква «т».
Григорий медленно опустил телефон.
— Ты думаешь, это он дописал?
— Думаю, нужно сравнить оригиналы у специалиста. И узнать, когда фотография могла оказаться у него в руках.
Я посмотрел на отца. Он стоял у окна, держа руки за спиной.
— Ты знал, что они были знакомы?
— Я знал, что они работали в одном круге специалистов, — ответил он. — Но не могу сказать, встречались ли лично.
Григорий ничего не произнёс. Я видел, как ему хочется услышать определённое «да». Оно превратило бы исчезнувшего отца из призрака в человека, который когда-то смеялся, разговаривал, оставлял подписи на чужих фотографиях. Но князь не дал ему утешительного ответа наугад.
И, пожалуй, правильно сделал.
✦ ✦ ✦
Ночью я не мог уснуть.
Больница снова была тихой, и от этой тишины становилось неуютно. Я прислушивался к шагам за дверью, различал скрип колёс и далёкие голоса, хотя понимал, что на этаже дежурят люди, которым доверяют и врач, и следователь.
На тумбочке лежали две вещи: фотография матери и карандашный рисунок лампы, оставленный Беляевой. Одна напоминала, что у меня было прошлое, о котором я почти ничего не знал. Вторая — что у моего дара, возможно, существовало объяснение.
Я попытался поднять правую руку. Пальцы слушались лучше, чем утром. Это должно было радовать. Вместо радости пришла мысль: чем скорее я восстановлюсь, тем скорее кто-нибудь снова решит проверить, на что я способен.
Телефон тихо завибрировал.
Сообщение было от Соколова. Он не прислал ни тайного кода, ни угрозы. Только короткую служебную информацию: по запросу о передаче оборудования поступил предварительный ответ. Ведомство подтвердило существование акта от семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого, но отказало в выдаче приложений без отдельного разрешения.
Я перечитал сообщение и почувствовал раздражение. Мы наконец получили официальное подтверждение существования документа — и тут же упёрлись в очередную закрытую дверь.
Следом пришло второе сообщение.
«В открытой части ответа есть примечание, которое лучше обсудить лично. Я не хочу пересылать его снимком: пока не уверен в толковании».
Я набрал Соколова. Он ответил после второго гудка, сонный и настороженный.
— Кирилл Андреевич? Что-то случилось?
— Нет. Просто я больше не люблю загадочные примечания. Скажите хотя бы, о чём речь.
На том конце провода послышался шорох бумаги.
— В ответе перечислены основания для прекращения обмена с архивным контуром. Среди них есть формулировка «отказ оператора от повторного соединения».
Я сел.
— Это ведь не доказывает, что оператором был я? И вообще, что речь шла о человеке с моим даром?
— Конечно нет. В две тысячи одиннадцатом вы были ребёнком. «Оператор» мог означать сотрудника, допущенного к оборудованию, а не обладателя какой-то способности. Мы даже не видели полного текста приложения. Совпадение слов пока лишь повод запросить документы.
Я посмотрел на фотографию матери.
— Значит, в документах вообще предусматривали отказ. Но от чего именно?
— Возможно. Но это пока только формулировка из ответа, а не текст самого регламента. Там упомянуто, что для отмены отказа требуется подтверждение оператора. Кто считается оператором, в каких обстоятельствах и какие исключения предусмотрены, мы не знаем.
Слова были сухими, канцелярскими. Но я вдруг понял, почему кто-то так настойчиво пытается выяснить, что я умею. Если существует действие, которое нельзя отменить княжеским приказом или подписью чиновника, оно нарушает привычный порядок. А люди, привыкшие распоряжаться чужими решениями, очень не любят такие исключения.
— Спасибо, Павел Дмитриевич, — сказал я. — Завтра обсудим с оригиналом перед глазами.
— И без поспешных выводов, — добавил он.
— Учусь.
Я положил телефон и ещё долго сидел, прислушиваясь к собственному дыханию. Впервые с того дня, когда отец объявил меня бесполезным наследником, у меня возникло ощущение, что отсутствие силы не обязательно делает человека слабым.
Но вместе с ним пришло другое, куда менее приятное понимание.
Если Соколов верно понял примечание, кому-то может понадобиться не просто мой дар. Возможно, понадобится и моё согласие — или хотя бы то, что в документах смогут выдать за него.
Именно это пугало сильнее всего: чужую подпись я уже видел. Теперь предстояло выяснить, можно ли подделать чужой выбор.
Я убрал фотографию матери в конверт и выключил свет. Завтра мы должны были встретиться со следователем, Беляевой и Соколовым. Впервые за долгое время у нас был план, который начинался не с риска, а с проверки фактов.
Мне хотелось верить, что этого хватит.
Конец тринадцатой главы.
Глава 14 Свидетель без подписи
Глава 14. Свидетель без подписи
К утру дождь превратил больничный двор в серое зеркало. По нему медленно ползли отражения машин, а над воротами дрожал красный огонёк охранного поста. Я стоял у окна и пытался вспомнить, когда в последний раз видел обычное утро: без следователя, без людей с чужими пропусками, без мысли о том, что кто-нибудь опять попытается проверить меня на прочность.
Правая кисть слушалась, но после нескольких движений в пальцах появлялось неприятное покалывание. Ланской назвал это обнадёживающим признаком восстановления и тут же запретил считать восстановление завершённым. Я решил не спорить. В последнее время врач слишком часто оказывался прав.
На столе лежали копии материнских записей. Оригиналы оставались у меня: накануне мы показали их следователю, составили опись и договорились о передаче на экспертизу под расписку. Ещё недавно я счёл бы такую предусмотрительность излишней. Теперь мысль о том, что бумаги могут исчезнуть вместе с очередным человеком, уже не казалась преувеличением.
В дверь постучали.
— Кирилл Андреевич, — сказал дежурный, — к вам посетитель. Утверждает, что вы его ждёте.
— Фамилия?
— Назвался Соколовым. Говорит, что он из адвокатской конторы.
Я посмотрел на часы. Девять сорок. Адвокат обещал приехать к десяти вместе со следователем. Возможно, просто пришёл раньше.
— Попросите подождать внизу. И позвоните следователю, пожалуйста.
Дежурный кивнул. Его не удивила просьба, и от этого стало немного спокойнее.
Через минуту зазвонил телефон. На экране высветилось имя Соколова.
— Я застрял у въезда, — сказал он без приветствия. — Охрана проверяет машину. Вы уже внизу?
— Нет. Но только что приходил человек, который представился вашим сотрудником.
На другом конце повисла тишина.
— Я один, — медленно произнёс адвокат. — И из машины пока не выходил.
Я повернулся к двери. За ней послышались быстрые шаги, затем короткий разговор вполголоса. Никаких криков, никакой суеты — только то неприятное изменение привычного ритма, по которому иногда понимаешь, что опасность уже рядом.
— Не поднимайтесь, — сказал я. — Здесь кто-то прикрывается вашим именем.
— Я сообщу следователю. А вы оставайтесь в палате.
Он отключился.
Мне хотелось выйти и посмотреть, что происходит. Это желание было таким сильным, что я даже взялся за ручку двери. Потом вспомнил вчерашнюю фразу Ланского: полезность не обязана оплачиваться здоровьем. И убрал руку.
В коридоре хлопнула дверь. Кто-то побежал к лестнице.
✦ ✦ ✦
Через четверть часа выяснилось, что неизвестный не пытался попасть ко мне в палату. Он предъявил на посту удостоверение помощника адвоката и попросил передать «срочное приложение к делу». Когда дежурный решил уточнить полномочия, посетитель бросил конверт на стойку и ушёл. На лестнице его задержать не успели: по камерам он свернул в служебный переход, где ремонтировали проводку и временно отключили один из объективов.
— Прекрасное место для ремонта, — заметил Григорий, когда я рассказал ему новости. — Прямо у нас под носом.
— Камеру отключили ещё до нападения, — ответил я. — Это не значит, что её вывели из строя специально.
— С тобой стало невозможно разговаривать. Ты теперь у каждой плохой новости требуешь доказательства.
— Попробуй. Удивительно полезная привычка.
Григорий уселся на подоконник, но, увидев мой взгляд, перебрался на стул. Он почти не спал. Под глазами залегли тени, а пальцы без конца теребили край куртки. Вчера мы говорили об отце, и я понимал, что он провёл ночь, мысленно сравнивая буквы на старых листах.
— Ты звонил домой? — спросил я.
— Маме. Сказал, что задержусь. Она услышала мой голос и сразу спросила, что случилось.
— И что ты ответил?
— Что ничего. Потом извинился и сказал правду — насколько сам её понимаю.
Он посмотрел на мокрый двор.
— Она не просила найти отца. Сказала только: «Вернись сам». Знаешь, от этого почему-то хуже, чем если бы она начала кричать.
Я не нашёл подходящего ответа. Григорий столько лет жил с исчезновением отца, что поиск превратился для него в способ не соглашаться с потерей. Теперь, когда появились первые настоящие следы, он рисковал потерять ещё и собственное спокойствие.
— Сегодня можешь не участвовать, — сказал я. — Встреча с Соколовым никуда не денется.
— А ты бы ушёл?
— Не знаю. Но хотел бы, чтобы у меня была возможность выбирать.
Он кивнул, словно услышал не совет, а обещание.
✦ ✦ ✦
Конверт вскрывали в присутствии следователя. Внутри оказались три листа и фотография мужчины лет пятидесяти в рабочей куртке. На первом листе — распечатка старого пропуска, на втором — схема складского помещения, на третьем — короткая записка, набранная на машинке без подписи:
«Проверьте человека, который принимал оборудование после закрытия объекта. Он ещё жив. Не приводите к нему князя».
— Это может быть попыткой направить нас по ложному следу, — сказал следователь, когда я закончил читать. — Конверт пока рассматриваем как вещественное доказательство, а не как приглашение действовать.
— Или предупреждением, — возразил Григорий.
— И это тоже. Поэтому начнём с проверки личности, а не с поездки по указанному адресу.
Соколов положил на стол свою папку. Он выглядел усталым и, кажется, злился на себя за то, что неизвестный использовал его имя.
— На копии указано имя Леонида Матвеевича Зорина, старшего кладовщика, — сказал он. — По предварительным данным, такой сотрудник действительно работал на территории, позднее переданной другому ведомству. Но подлинность пропуска ещё предстоит установить.
— А схема? — спросил я.
— Похожа на складскую часть старого технического корпуса. Там не должно быть никакого входа в XIII. По крайней мере, в известных нам планах.
— Значит, пока это обычный склад и обычный кладовщик, — сказала Беляева. Она пришла со следователем и теперь рассматривала снимок через увеличительное стекло. — Но на пропуске есть одна деталь. Видите серый штамп у нижнего края?
Я прищурился. Там едва различались две пересекающиеся полосы.
— Что это?
— Похоже на метку временного допуска, — ответила Беляева. — В некоторых ведомственных системах такие ставили людям, присутствовавшим при передаче имущества без права работать с оборудованием. Но я пока не подтверждала, что именно здесь действовал тот же порядок. Если догадка верна, Зорин мог видеть груз и ничего не знать о его назначении.
— В таком случае он хороший свидетель, — сказал Григорий.
— Возможно, — ответила эксперт. — Но плохой источник для объяснения самого объекта. Не будем требовать от человека знаний, которых у него никогда не было.
Мне понравилось, что Беляева снова отделила факт от желания. Ещё больше понравилось, что на этот раз нам предстояло искать не устройство и не тайный проход, а живого человека. С человеком можно разговаривать. Он может отказаться. Может ошибиться. Может даже сказать правду.
— Если вы найдёте Зорина, я хотел бы поехать с вами, — сказал я.
Ланской, до этого молча стоявший у двери, поднял брови.
— Нет.
— Вы даже не спросили куда.
— Для начала мне достаточно слова «поеду».
— Это не спуск под землю. Если свидетель существует, я хочу услышать его лично.
— И если вас там ждёт ещё один человек с прибором?
Я открыл рот, но ответа не нашёл.
Соколов вмешался осторожно:
— Сначала установим, живёт ли Зорин по указанному адресу, — осторожно вмешался Соколов. — Связаться с ним официально разумнее, чем появляться без предупреждения. И не придётся подвергать Кирилла Андреевича риску.
— А если он исчезнет, пока мы оформляем бумаги? — спросил Григорий.
Следователь посмотрел на него спокойно.
— Тогда ответственность будет на мне. Не на вас.
Впервые за последние дни кто-то произнёс эти слова так, будто действительно собирался их выполнить.
✦ ✦ ✦
К полудню следователь подтвердил, что Леонид Зорин жив. Ему исполнилось пятьдесят восемь, он работал сторожем на муниципальной ремонтной базе. Обычные реестры ничего не говорили о его связи с исчезновениями; впрочем, и опровергнуть такую связь они не могли.
Ещё через час он сам позвонил следователю.
— Сказал, что не пойдёт в управление, — сообщил тот, вернувшись в палату. — Боится, что после этого его уволят. Но согласен встретиться на территории базы, если рядом будет его начальник.
— И вы согласились? — спросил я.
— После проверки места и охраны — да. Мне важнее услышать свидетеля, чем доказать ему, кто здесь главный.
Встречу назначили на следующий день. Я испытал одновременно облегчение и досаду. С одной стороны, никто не собирался везти меня к неизвестному человеку. С другой — меня опять оставляли за пределами события, от которого, возможно, зависело всё расследование.
Когда остальные ушли, я попросил Ланского разрешить хотя бы короткую прогулку по этажу.
— В сопровождении, — ответил он. — И без попыток стать героем на лестнице.
Мы с Григорием дошли до небольшого холла у зимнего сада. Там пахло влажной землёй и дешёвым кофе из автомата. За стеклом, между двумя фикусами, сидела пожилая женщина и читала газету. Нормальная жизнь существовала в нескольких шагах от нашей палаты, но мне казалось, будто я смотрю на неё через толстую стену.
— Ты сердишься, что тебя не берут? — спросил Григорий.
— Да.
— А я рад.
Я повернулся к нему.
— Не ожидал.
— Вчера, когда ты не мог выговорить слово, я думал, что всё. Что мы нашли ответы, а тебя потеряли. И тогда никакой отец, никакая дверь уже не имели бы значения.
Он сказал это тихо, без обычной неловкой шутки. Я почувствовал, как поднимается стыд. Мне хотелось считать себя единственным, кто расплачивается за применение дара. Но цена всегда доставалась и тем, кто стоял рядом.
— Я не собираюсь умирать ради железной двери, — сказал я.
— Я знаю. Ты собираешься сначала выяснить, что за ней, а уже потом решить, стоит ли.
— Очень смешно.
— Вообще-то не очень.
Мы постояли у окна. Потом Григорий достал из кармана маленький пакетик печенья и протянул мне.
— Мама передала. Сказала, что в больницах кормят так, будто человек должен восстановиться исключительно силой характера.
Я взял печенье. Оно было сухим, с крошками по краям, и почему-то оказалось вкуснее всего, что я ел за последние двое суток.
✦ ✦ ✦
Вечером Беляева принесла не новый прибор, а результаты исследования того, что осталось от старого. На стол она положила схему с тремя цветными линиями.
— Мне удалось установить лишь принцип передачи команды, — сказала она. — Не назначение всей установки. Один канал задавал действие, второй подтверждал приём, третий отвечал за прекращение передачи. Устройство, которое использовал нападавший, было переделано: канал прекращения замкнули на отдельный блок.
— То есть его можно было остановить обычным способом? — спросил я.
— Если знать код и иметь доступ к управлению — вероятно. Но нападавший, судя по повреждениям, рассчитывал на другой способ остановки.
— На меня.
— Это одна из версий. Я не могу утверждать больше.
Она не пыталась скрыть, что ей любопытно. Но когда я машинально потянулся к схеме правой рукой, Беляева отодвинула лист.
— Не надо. Я принесла рисунок, а не приглашение к испытанию.
— Вы с Ланским договорились заранее?
— Нет. Просто у меня тоже есть совесть.
Мы рассмеялись. И тут я заметил странность, которую раньше пропускал: на её схеме канал прекращения был показан не оборванной линией, а петлёй, возвращавшейся к источнику.
— Почему он идёт обратно? — спросил я.
— Потому что остановка требует подтверждения. Система должна узнать, что команда получена.
— А если подтверждения нет?
— В зависимости от конструкции она либо продолжает работать, либо переходит в безопасное состояние. Мы не знаем, как было устроено здесь.
Я вспомнил слова из ведомственного ответа: «отказ оператора от повторного соединения». До этого я представлял отказ как удар по связи. Но, возможно, речь шла не об ударе. Возможно, система должна была получить сообщение, что человек сознательно не разрешает ей соединиться снова.
Это была красивая догадка. Опасно красивая.
— Не спешите делать выводы, — сказал я Беляевой, когда она потянулась к блокноту. — Я и сам пока не уверен, что правильно понял.
Она посмотрела на меня с неожиданным уважением.
— Разумно. Но вашу мысль я всё-таки запишу — именно как предположение, а не результат экспертизы.
— Тогда укажите рядом, что автор предположения склонен ошибаться. У меня строгие преподаватели.
✦ ✦ ✦
На следующий день Ланской разрешил мне выйти в больничный двор на десять минут. Не потому, что я убедил его, а потому, что показатели действительно стали лучше. Он объяснил условия так подробно, словно выдавал разрешение на полёт: без бега, без нагрузки, с дежурным поблизости, при головокружении немедленно назад.
Я согласился на всё. Иногда свобода начинается с десяти минут под дождливым небом.
Во дворе пахло мокрыми листьями. Я прошёл вдоль низкой ограды, остановился у скамейки и впервые за долгое время почувствовал, что воздух не пахнет лекарствами.
Отец ждал у ворот. На нём было простое тёмное пальто, которое я раньше не видел. Он не подошёл сразу, будто не был уверен, имеет ли право нарушать мои десять минут.
Я махнул ему рукой.
— Ты похож на человека, которого выгнали из собственного кабинета, — сказал я, когда он подошёл.
— Почти так и есть. Меня третий день не пускают к части семейного архива без сопровождения юриста.
— Сочувствую. Не слишком сильно.
Он принял это без обиды.
— Соколов сообщил мне о Зорине. Я могу помочь с транспортом и охраной, если следователь сочтёт нужным.
— В записке специально просили не приводить князя.
Отец кивнул.
— Поэтому я не поеду.
Простота ответа меня удивила.
— Даже не спросишь почему?
— Спрошу. Но не у тебя. Если свидетель меня боится, моё присутствие не поможет ему говорить.
Мы присели на скамейку. Дождь почти закончился, только с голых ветвей падали тяжёлые капли.
— Ты помнишь маму в день, когда она решила уйти из проекта? — спросил я.
Отец долго молчал.
— Помню вечер, когда она сказала, что больше не подпишет ни одного акта без права остановки испытания. Она пришла домой поздно, сняла пальто и долго стояла в прихожей. Я решил, что она устала, и предложил отдохнуть. Она рассердилась. Сказала, что усталость не отменяет ответственности.
— И что ты ответил?
— Что начальство знает больше нас.
Он посмотрел на свои руки.
— Иногда я вспоминаю это и думаю, что всю жизнь пытался убедить себя в той же глупости.
Я не знал, стоит ли его утешать. Прощение не возникало по расписанию, даже когда человек говорил правильные слова.
— Ты можешь помочь, — сказал я. — Не охраной. Расскажи следователю всё, что помнишь об этом вечере. Даже если тебе кажется, что это неважно.
— Расскажу.
Впервые я не услышал в его голосе обещания решить проблему вместо меня. Только согласие сделать свою часть работы.
✦ ✦ ✦
Встреча с Зориным началась без нас. Следователь позвонил ближе к обеду, когда я сидел в палате и безуспешно пытался читать книгу. На заднем плане слышались скрежет металла и чей-то кашель.
— Свидетель подтвердил, что в мае две тысячи одиннадцатого участвовал в приёмке нескольких контейнеров, — сказал следователь. — Но отказывается обсуждать подробности по телефону. У него есть причина.
— Какая?
— Он утверждает, что дважды видел человека, которого считал умершим. Один раз — в день приёмки. Второй — на прошлой неделе.
Я почувствовал, как холодеют пальцы.
— Кого?
— Он назвал фамилию Климов. Но я ещё не проверил, того ли человека он имеет в виду. И предупреждаю: свидетель сильно нервничает, мог ошибиться.
Я посмотрел на Григория. Он стоял у окна и не слышал слов из трубки. Я мог бы подождать, пока сведения подтвердятся. Мог бы избавить его от надежды, которая через час окажется ошибкой.
Но он имел право знать то, что касалось его отца. И право самому решить, что делать с этой новостью.
— Вы можете повторить это ему лично? — спросил я. — Он рядом.
Следователь согласился. Я передал телефон Григорию и увидел, как меняется его лицо. Сначала недоверие, затем внезапная надежда, от которой становится страшно даже наблюдателю.
— Вы уверены? — спросил он хрипло. — Нет, простите. Я понимаю. Вы не уверены. А он... Зорин видел фотографию моего отца? Настоящую?
Он слушал долго, не перебивая. Потом поблагодарил и вернул телефон.
— Он сказал, что Зорин готов посмотреть фотографии, — произнёс Григорий. — Но сначала следователь хочет уточнить дату и место второй встречи.
— Это правильно.
— Я знаю.
Григорий сел на край кровати. Пальцы у него дрожали.
— Я столько раз представлял, как кто-нибудь скажет, что отец жив. А теперь мне хочется, чтобы никто ничего не говорил, пока не будет точно.
— Тогда будем ждать точности, — сказал я.
Он кивнул. Я не стал обещать, что всё закончится хорошо.
Через двадцать минут следователь перезвонил. Его голос изменился: в нём появилась та осторожная напряжённость, которая бывает у человека, внезапно обнаружившего, что привычная схема дела больше не работает.
— Мы показали Зорину две фотографии. На одной — отец вашего друга, снятый много лет назад. На другой — человек из нашей ориентировки по нападению на больницу, без головного убора и маски. Свидетель опознал не Климова.
— Кого же?
— Человека из ориентировки. Он и приходил к Зорину на прошлой неделе. Представился Климовым и спрашивал о контейнерах.
Григорий медленно выдохнул. Я не знал, почувствовал ли он облегчение или разочарование. Наверное, и то и другое.
— Значит, у нападения и истории со складом может быть общая нить, — сказал я.
— Вероятно. Но это ещё не доказательство общего заказчика. Есть другое обстоятельство. Зорин рассказал, что в две тысячи одиннадцатом один контейнер отказались принимать по обычной описи. Не потому, что он был повреждён. На нём не оказалось фамилии ответственного за передачу.
— И что сделали?
— Оставили на временном хранении до выяснения. На следующий день контейнер забрали по отдельному распоряжению. Зорин не знает, куда. Он сохранил номер акта, потому что потом с него пытались взыскать недостачу.
— Номер совпадает с документом Соколова?
— Пока не знаю. Адвокат уже едет ко мне. Мы сверим.
Я хотел задать ещё вопрос, но следователь продолжил:
— И последнее. В графе «особые условия» Зорин запомнил необычную фразу. Не уверен, что дословно, поэтому не цитируйте её как документ. Он сказал: «Не передавать без свидетеля отказа».
Я молчал. В голове складывалась слишком удобная картина: два ключа, согласие, отказ, свидетель. Каждое новое слово будто просилось на своё место. И именно поэтому я не доверял ей.
— А что такое свидетель отказа? — спросил я.
— Не знаем. Может быть, должность. Может быть, техническая метка. А может быть, Зорин неверно запомнил слова. Мы найдём акт.
Он отключился.
Я положил телефон на стол. Григорий смотрел на меня, ожидая объяснения.
— Есть след, — сказал я. — Не ответ. След.
Я пересказал разговор целиком, не скрывая ни того, что нападавший выдавал себя за его отца, ни того, что свидетель мог ошибаться. Григорий слушал молча. Когда я закончил, он спросил:
— Почему он назвался Климовым?
— Не знаю.
— Значит, имя отца кому-то нужно. Не только нам.
Я посмотрел на лист с материнским рисунком. Там оставался незамкнутый промежуток между линиями. Ещё вчера я был готов назвать его недостающим контактом. Сегодня впервые подумал, что пустое место может означать человека, который не должен принадлежать ни одной из сторон.
Но это была лишь мысль. Я не стал произносить её вслух.
Вместо этого достал чистый лист и написал три вопроса: кто забрал контейнер, почему понадобился свидетель и зачем чужой человек использовал фамилию Климова. Рядом оставил место для ответов.
— Что делаешь? — спросил Григорий.
— Чтобы мы не забыли, чего на самом деле не знаем.
Он взял второй карандаш и добавил четвёртый вопрос: «Где мой отец?».
Мы долго смотрели на эти слова. Потом Григорий аккуратно положил карандаш рядом с моим.
Впереди оставалось слишком много неизвестного. Но теперь мы искали не тайную дверь и не способ применить мой дар ещё раз. Мы искали человека, который однажды присутствовал при чьём-то отказе, — и, возможно, знал, почему после этого начали исчезать имена.
Глава 15 Чужое имя
Глава 15. Чужое имя
На листе, который мы с Григорием оставили возле больничной кровати, было четыре вопроса. За ночь ответов не прибавилось, зато под последним появилась новая строка: «Кому выгодно, чтобы мы искали не там?»
Почерк принадлежал Григорию. Он сидел в кресле у окна, не снимая куртки, и выглядел так, будто только что вернулся из долгой поездки. Я не слышал, когда он пришёл.
— Ты вообще спал? — спросил я.
— Часа два. Потом мама позвонила. Сказала, что у неё закончились убедительные причины верить моим словам «всё нормально».
— И что ты ответил?
— Что у неё хорошие основания.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла неубедительной. Я подвинул к нему чашку с остывшим чаем, которую оставили мне после завтрака.
— Гриша, у нас нет оснований считать того человека твоим отцом.
— Я слышал, что сказал следователь.
— Знаю. Просто…
— Ты хочешь, чтобы я не цеплялся за чужое имя, как за доказательство. Я понял, Кирилл.
Он говорил спокойно, однако я заметил, как крепко сжимает чашку. Ещё несколько дней назад я непременно попытался бы отвлечь его шуткой. Сейчас мне казалось, что у каждого человека есть право немного побыть несчастным, не развлекая окружающих своей выдержкой.
— Тогда давай хотя бы не будем строить версии на одной фамилии, — сказал я. — Начнём с того, что знаем наверняка.
Григорий развернул лист к себе.
— Мы знаем, что кто-то пришёл к Зорину под фамилией Климов. И что Зорин счёл его похожим на человека, которого ищут после нападения.
— Зорин сравнивал посетителя с фотографией, — уточнил я. — Но мы не видели протокола опознания и не знаем, насколько он уверен.
— Ты стал ужасно занудным.
— Это лечебное учреждение. Здесь многое меняется.
Он всё-таки улыбнулся. Потом взял карандаш и зачеркнул на листе слово «отец», оставив вопрос: «Зачем использовали фамилию Климов?»
В дверь постучали. На пороге появился Ланской с привычной папкой и таким выражением лица, будто заранее ожидал обнаружить у меня под подушкой взрывчатку.
— Рад видеть, что вы оба на месте, — сказал он. — Это упрощает утренний обход.
Он проверил кисть, попросил меня закрыть глаза и коснуться пальцем кончика носа. С первого раза получилось. Со второго — я промахнулся на пару сантиметров.
— Ещё есть головокружение?
— Иногда, когда резко встаю.
— Значит, резко не вставайте. И сегодня никаких поездок, несмотря на все ваши новые сведения.
— Я даже не просил.
— Вы думали. Это обычно видно.
Ланской помолчал, разглядывая результаты, и добавил уже тише:
— Вчера вы говорили, что не хотите больше проверять пределы дара на себе. Я рассчитываю, что это не было обещанием только на один вечер.
— Я тоже рассчитываю.
На этот раз он поверил мне не сразу, но спорить не стал.
✦ ✦ ✦
Соколов приехал к десяти. С ним были следователь и Вера Николаевна Беляева. Никто не выглядел довольным, зато у адвоката в руках имелась папка с официальными ответами на запросы, а не очередной конверт, доставленный неизвестно кем.
— Начнём с того, что не подтвердилось, — предложил следователь, усаживаясь за стол. — Номер акта, который сохранил Зорин, не совпадает с номером документа от семнадцатого мая две тысячи одиннадцатого.
Григорий медленно откинулся на спинку стула.
— Значит, тупик?
— Не обязательно. Один акт относится к приёмке имущества, другой — к прекращению обмена с архивным контуром. Они могли существовать независимо. Мы проверяем связь, но пока её не установили.
Соколов положил перед нами две копии, в которых почти всё содержательное было закрыто серыми прямоугольниками.
— Мне выдали сведения о регистрации, а не сам документ, — пояснил он. — Поэтому даже совпадение дат ничего бы не доказывало. Зато удалось выяснить, кто запрашивал сведения о приёмке за последние полгода.
— Разве такие данные можно получить? — спросил я.
— Только в пределах официального запроса по делу. И не все. Я их не добывал тайно, если вас это беспокоит.
— Меня беспокоит всё, что можно будет оспорить потом.
Соколов посмотрел на меня с неожиданным одобрением.
— Тогда мы наконец говорим на одном языке.
За последние полгода архивом интересовались двое. Первый запрос поступил от ведомственной комиссии, занимавшейся передачей старых зданий. Второй — от частного представителя по доверенности. Имя доверителя в доступной выписке отсутствовало.
— И фамилия представителя? — спросил Григорий.
— Указана, но я не хочу озвучивать её до проверки личности. Она может принадлежать человеку, который вообще не знал, для чего понадобилась справка.
Я уже собирался возразить, когда Беляева развернула фотографию найденного у нападавшего устройства.
— У меня есть другой результат. На корпусе обнаружили следы старой ремонтной маркировки. Это не номер XIII и не тайный знак. Обычный штамп мастерской, которая когда-то обслуживала промышленные контроллеры.
— И что в нём интересного? — спросил я.
— Мастерская находилась на территории муниципальной ремонтной базы. Той самой, где сейчас работает Зорин.
Мы переглянулись. Совпадение было слишком удобным, чтобы сразу ему обрадоваться.
— Могли перепродать корпус, — сказал Григорий.
— Могли, — согласилась Беляева. — Или штамп вообще относится к старому корпусу, который использовали повторно. Но у нас появилось основание проверить складские остатки.
— На базу уже направили сотрудников, — добавил следователь. — Без вас.
— Я даже не успел предложить, — сказал я.
— Именно поэтому сообщаю заранее.
В этой маленькой победе над собственным характером не было ничего героического. И всё же я почувствовал облегчение. Впервые события двигались вперёд, пока я оставался на месте, и мир от этого не рушился.
✦ ✦ ✦
Ближе к полудню на телефон Григория пришло сообщение от матери. Он прочитал его, побледнел и сразу набрал номер.
— Мам, ты дома?.. Нет, не открывай. Я сейчас объясню. Просто скажи, он ещё там?
Я поднялся с кровати, забыв о запрете Ланского. Пол качнулся под ногами. Пришлось ухватиться за спинку кресла.
Григорий заметил это и жестом велел мне сесть. Сам он продолжал слушать, отвернувшись к окну.
— Хорошо. Позвони участковому. Я передам номер следователю. И, пожалуйста, ничего не подписывай.
Он отключился.
— Что случилось?
— К маме пришёл мужчина. Сказал, что занимается оформлением компенсаций семьям работников закрытого объекта. Показал какое-то удостоверение, предложил заполнить заявление.
— Назвал фамилию?
— Представился Климовым.
На секунду я услышал только мерный стук батареи. Человек, который использовал имя исчезнувшего отца Григория при разговоре с Зориным, теперь добрался до его семьи. Или кто-то другой использовал ту же уловку. Ни один вариант не нравился мне.
— Мама его не впустила, — продолжил Григорий. — Он просунул бумагу под дверь. Сказал, что срок подачи заявления истекает сегодня.
— Она сфотографировала?
— Да. Прислала.
На экране был бланк с гербом какого-то фонда, строками для паспортных данных и мелким текстом о согласии на обработку сведений. Внизу стояла графа «основание участия». Среди вариантов имелось «родственная связь с оператором».
Я перечитал её дважды.
— Не нравится мне это.
— Мне тоже. Особенно то, что они знают наш адрес.
Я взял телефон и набрал следователя. Он ответил сразу, будто ждал неприятностей.
— Не трогайте документ руками больше необходимого, — сказал он, выслушав меня. — Пусть мать Григория сохранит его в отдельном конверте. Я направлю человека для опроса и проверки камер. Никаких встреч с посетителем.
— Посетитель представился Климовым, — повторил я.
— Понял. Пока не считайте, что это тот же человек, который приходил к Зорину.
Григорий смотрел на меня с таким выражением, что я понял: сейчас он сорвётся и поедет домой, несмотря ни на что.
— Ты можешь поехать к маме, — сказал я, когда разговор закончился. — Но не один. Попроси следователя организовать сопровождение.
— Ты предлагаешь мне просить разрешения, чтобы попасть в собственную квартиру?
— Я предлагаю сделать так, чтобы тебя там встретила мама, а не человек с чужим удостоверением.
Он резко отодвинул стул. Я не стал удерживать. Григорий прошёлся по палате, остановился у двери и несколько раз глубоко вдохнул.
— Я ненавижу это, — сказал он наконец. — Отец исчез, и нам годами никто ничего не объяснял. Теперь кто-то ходит по нашим адресам, будто мы часть его имущества.
— Ты не обязан терпеть. Но можешь не давать ему решать за тебя, что делать дальше.
Григорий кивнул, достал телефон и позвонил следователю сам.
Когда он вышел, мне стало не по себе от тишины. Я привык, что Григорий рядом: шутит, спорит, суёт мне печенье и не позволяет превратить любую беду в личное испытание. Теперь он должен был защищать свою семью, а я не мог даже проводить его до машины.
✦ ✦ ✦
Через час пришёл отец. На нём был тёмный плащ без родового знака. Он остановился у двери, увидел моё лицо и не стал спрашивать, всё ли в порядке.
— Григорий уехал?
— К матери. С сопровождением.
Отец кивнул. Потом положил на стол небольшой пакет.
— Это копия объяснений, которые я дал следователю о работе твоей матери. Тебе оставил экземпляр. Не хочу, чтобы ты снова узнавал обо мне из чужих пересказов.
Я не сразу взял пакет.
— Ты нашёл что-нибудь ещё?
— Вспомнил имя человека, с которым она спорила незадолго до ухода из проекта. Не руководителя, а представителя комиссии по безопасности. Константин Арсеньевич Руднев.
Имя ничего мне не сказало.
— Он связан с XIII?
— Не знаю. Я слышал его фамилию за семейным ужином. Она говорила, что Руднев настаивает на формальной процедуре остановки испытаний, которая позволяет начальству считать молчание согласием.
Я посмотрел на отца.
— А мама была против.
— Она сказала: «Если человек не ответил, это не значит, что он согласился». Тогда я посчитал спор терминологическим.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что из таких слов иногда складываются чужие судьбы.
Он сел в кресло, где недавно сидел Григорий, и некоторое время смотрел на свои руки.
— Я знаю, что ты не обязан мне верить, Кирилл. И всё же хочу попросить об одном. Не позволяй моей вине превращаться в твою обязанность всё исправить.
Я невольно усмехнулся.
— Похоже, сегодня все решили учить меня осторожности.
— Потому что ты слушаешь. Раньше бы мы оба начали кричать.
Это было правдой. Оттого особенно неприятной.
— Ты говорил следователю про Руднева?
— Да. Он проверяет, существовал ли такой сотрудник и имел ли отношение к проекту. Я не прошу тебя считать мою память доказательством.
— Спасибо.
Слово прозвучало непривычно. Отец посмотрел на меня, но ничего не ответил. Я был ему за это благодарен: иногда короткому слову нужно дать остаться коротким.
✦ ✦ ✦
После обеда Беляева позвонила по видеосвязи. На экране за её спиной виднелась стена с инструментами, а рядом стоял мужчина в защитных очках. Она не стала представлять его по имени.
— Мы нашли старый журнал выдачи корпусов на ремонтной базе, — сказала она. — Бумажный, поэтому он пережил две смены программного обеспечения и одно затопление архива.
— Бумага снова победила технику? — спросил я.
— Не торопитесь. Половина страниц размокла, а другая написана почерком человека, который ненавидел потомков.
Она показала разворот. На полях тянулись карандашные пометки, а в середине была запись о партии пустых корпусов, списанных несколько лет назад.
— Среди них есть серия, совпадающая с маркировкой устройства из больницы, — сказала Беляева. — Но это лишь корпус. Начинку могли установить где угодно.
— Кто получил партию?
— По журналу — подрядчик. Организация существовала недолго, потом была ликвидирована. Название я передала следователю. Проверять его будут официально.
Я смотрел на размытую фотографию страницы и вдруг заметил, что рядом с номером партии стоит не фамилия, а две буквы: «К. А.».
— Это инициалы?
— Возможно. Или код участка. Я специально не стала бы строить на них теорию.
— А кто подписывал выдачу?
Беляева увеличила изображение. Подпись была перечёркнута жирной чертой; рядом виднелась пометка «получено без сверки».
— Кто-то принял коробки, не проверив содержимое, — предположил я.
— Не обязательно. Такая пометка могла относиться к учётной процедуре, а не к физической проверке. Нам нужен человек, который вёл журнал.
— Зорин?
— Нет. Он работал на другом складе. И вот здесь начинается неприятное: человек, отвечавший за выдачу, умер три года назад. А подрядчик исчез задолго до этого.
Я вздохнул.
— У нас талант находить тех, кто уже не может ответить.
— Тогда ищите тех, кто может, — сказала Беляева. — И не забывайте, что отсутствие ответа тоже бывает результатом.
Она помолчала, затем добавила:
— Есть ещё одна вещь. На внутренней стороне корпуса обнаружена отметка о повторной сборке. Её нанесли совсем недавно — в пределах нескольких месяцев, судя по состоянию покрытия. Точнее скажет экспертиза.
Это было важнее инициалов. Кто-то не просто сохранил старое оборудование. Кто-то вернул его в работу незадолго до нападения.
— Значит, опасность не закончилась вместе с задержанием того человека, — сказал я.
— Я бы не стала делать такой вывод только по метке. Но следователь уже проверяет, куда ушли остальные корпуса.
Мы попрощались. Я остался смотреть на погасший экран, чувствуя знакомое раздражение: каждая зацепка приближала нас к ответу и одновременно показывала, как мало мы знаем.
✦ ✦ ✦
К вечеру Григорий вернулся. Он выглядел измученным, зато впервые за день держал плечи ровно.
— Мама в порядке, — сказал он с порога. — Следователь прислал сотрудников. Соседка видела посетителя, но лицо запомнила плохо. Камера у подъезда сняла машину без переднего номера.
— А документ?
— Забрали на экспертизу. Мама даже не успела прочитать мелкий шрифт. И правильно сделала.
Он снял куртку, сел рядом и протянул мне маленький пакет с домашними пирожками.
— Она сказала, что ты тоже должен поесть. И что, если мы ещё раз заставим её пережить такой день, она сама приедет сюда и объяснит нам, как надо вести расследования.
— Судя по твоему тону, это серьёзная угроза.
— Очень.
Мы ели молча. Впервые за день я почувствовал голод. Потом Григорий достал из кармана старую фотографию отца, ту самую, которую показывали Зорину.
— Я возил её домой, чтобы мама посмотрела, — сказал он. — Она заметила кое-что странное.
На снимке его отец стоял возле грузовика, опираясь ладонью на открытую дверь. Рядом виднелся угол складского здания. Я помнил фотографию, но прежде смотрел только на лицо мужчины.
— Что именно?
Григорий перевернул снимок. На обороте карандашом была выведена дата. Ниже — две фамилии, одна почти стёртая.
— Мама говорит, что это не похоже на подпись отца. Он обычно не сокращал своё имя таким образом. А вторую фамилию она раньше не замечала.
Я наклонился. Под слоем старого клея проступали буквы «Зор…».
— Зорин?
— Может быть. А может, Зорич или Зоренко. Я не собираюсь угадывать. Но посмотри на край.
На фотографии возле двери грузовика висела небольшая табличка с номером склада. Цифры были слишком мелкими, чтобы различить их без увеличения. Я вспомнил, что в копии схемы, присланной неизвестным, склады были обозначены не только номерами, но и буквами.
— Отдай снимок следователю, — сказал я. — Пусть сравнят с планом и журналом.
— Уже отправил ему фотографию. Оригинал завтра передам под расписку.
Я посмотрел на друга с уважением.
— Ты тоже становишься невыносимо разумным.
— Не привыкай.
Он убрал снимок обратно в конверт, но не в карман. Положил на стол между нами.
— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил он.
— Что отец окажется жив и не захочет возвращаться?
Григорий долго молчал.
— Нет. Что мы найдём причину его исчезновения, а я всё равно не пойму, почему он не попрощался.
Я не стал говорить, что у него наверняка были причины. Не знал. И не хотел превращать чужую боль в удобную историю о жертве ради великой тайны.
— Если найдём его живым, ты сможешь спросить сам, — ответил я. — А если нет, я не стану придумывать ответ за него.
Григорий кивнул. Кажется, именно этого он и ждал.
✦ ✦ ✦
В девять вечера Соколов прислал сообщение с просьбой перезвонить. Я набрал номер, и он ответил сразу.
— Кирилл Андреевич, есть уточнение по бумаге, которую оставили матери Григория. Это не официальный бланк фонда. Организация с указанным названием не зарегистрирована по этому адресу.
— Значит, мошенники?
— Как минимум кто-то использовал ложные реквизиты. О мотивах говорить рано. Но в тексте есть пункт, на который следователь обратил внимание.
Я попросил прочитать.
— «Заявитель подтверждает отсутствие возражений против восстановления ранее прекращённого допуска к архивным материалам».
Я выпрямился.
— То есть человек, подписавший такую бумагу, якобы соглашается открыть доступ?
— Не обязательно. Юридической силы у такого текста может не быть вовсе. Мы не знаем, к какому допуску он относится, кто его прекращал и может ли заявитель что-либо подтверждать. Но формулировка подозрительно перекликается с тем, что мы видели в старых материалах.
— Вы думаете, кто-то пытается получить подпись семьи Климовых вместо подписи оператора?
— Я думаю, что кто-то собирает подписи и сведения. Для чего — ещё предстоит установить. И очень прошу: не считайте каждую подпись магическим ключом. Так мы начнём играть по правилам того, кто подбрасывает нам эти бумаги.
Он помолчал.
— Есть и хорошая новость. Следователь получил разрешение запросить журнал перемещения контейнера, который не приняли по обычной описи. Не сам контейнер и не место его хранения — только запись о передаче.
— Когда будет ответ?
— Не знаю. Возможно, завтра. Возможно, через неделю. Я не хочу обещать то, что не контролирую.
Я поблагодарил его и положил телефон.
Григорий стоял у окна. По его лицу я понял, что он услышал достаточно, чтобы догадаться о главном.
— Маму хотели заставить подписать что-то связанное с объектом?
— Возможно. Но мы не знаем, с каким именно архивом. И не знаем, имела ли бумага хоть какую-то силу.
— Значит, хорошо, что она не подписала.
— Очень хорошо.
Мы помолчали. За стеклом шёл мелкий холодный дождь, оставляя на подоконнике тёмные дорожки. Город жил своей жизнью: люди возвращались домой, спорили о ценах, покупали хлеб, ждали автобусы. И только в нескольких больничных палатах, на складах и в чужих квартирах продолжалась история, которую никто из нас не выбирал.
Я взял лист с вопросами и добавил ещё один: «Кто пытается оформить согласие задним числом?»
Григорий прочитал и покачал головой.
— Ты опять слишком уверен. Может, они просто собирают данные.
Я перечеркнул последние слова и написал иначе: «Зачем им нужны подписи и сведения о родственниках?»
— Так лучше, — сказал он.
Я положил карандаш. Правая рука ныла, хотя сегодня я почти ничего ею не делал. Тело напоминало, что даже без магии у каждого решения есть предел.
На столе лежали фотография человека, которого Григорий называл отцом, и поддельный бланк, который кто-то пытался вручить его матери. Между ними пока не было доказанной связи. Но одна вещь стала ясна: те, кто охотился за старым оборудованием, теперь обращались не только к архивам и складам. Они приходили к семьям.
И если мы хотели остановить их, нам предстояло научиться защищать людей раньше, чем выяснять, какую роль им отвели в чужом плане.
Впервые я понял, что поиск отца Григория и расследование XIII могут оказаться двумя разными задачами. И что однажды нам, возможно, придётся выбирать, какой из них заниматься первой.
Глава 16. Право не отвечать
Глава 16. Право не отвечать
Утром Григорий принёс мне завтрак, который выглядел как попытка подкупить лечащего врача. В бумажном пакете лежали две горячие булочки, яблоко и термос с чаем. Сверху он положил записку от матери: «Оба ешьте. Расследование на голодный желудок не ведут».
— Она решила взять нас под наблюдение? — спросил я.
— Считай, что уже взяла. И, в отличие от тебя, мама умеет доводить начатое до конца.
Я разломил булочку. От неё пахло корицей, и на несколько минут больничная палата перестала казаться местом, где люди только ждут неприятных известий.
Накануне вечером мы договорились, что Григорий не будет ездить к старой ремонтной базе, а я — искать способ выбраться из больницы без разрешения Ланского. Договор дался нам с трудом. Особенно Григорию, который с детства привык чинить сломанные вещи собственными руками и терпеть не мог смотреть, как другие возятся с ними слишком медленно.
— Следователь звонил? — спросил я.
— В семь. Сказал, что мать пока не будут беспокоить. Бумагу проверяют, записи с камер собирают. А ещё попросил меня не публиковать фотографию посетителя в сети.
— Ты собирался?
— Подумал. Потом представил, как на неё откликнутся двадцать человек, каждый со своей правдой.
Он отвернулся к окну. На подоконнике стояла чашка с засохшим следом от вчерашнего чая.
— Мне не нравится, что они приходят к ней, — сказал Григорий. — Если им нужен я, пусть разговаривают со мной.
— Они как раз рассчитывают, что ты так подумаешь.
— Знаю. От этого не легче.
Я не стал его утешать. Иногда лучшее, что можно сделать для друга, — не спорить с очевидным.
В дверь постучали, и вошёл Ланской. Он внимательно осмотрел наши булочки, словно подозревал в них эфирный накопитель.
— У меня хорошие новости, — сказал он. — Если сегодняшние показатели останутся такими же, завтра обсудим выписку.
— «Обсудим» — это почти «выпишем»?
— Нет. Это «обсудим». Я специально выбираю слова, чтобы вы не подменяли их своими.
Он проверил мою правую кисть. Пальцы слушались лучше, но при попытке быстро соединить большой и указательный меня прошила тупая боль до самого запястья.
— Восстановление идёт, — сказал врач. — Неравномерно. И я хочу, чтобы вы перестали считать улучшение разрешением на новую нагрузку.
— Я не собираюсь использовать дар.
— Хорошо. Тогда попробуйте прожить день так, чтобы эта фраза осталась правдой.
✦ ✦ ✦
В половине одиннадцатого следователь прислал короткое сообщение: на ремонтной базе обнаружили несоответствие между журналом выдачи корпусов и фактическими остатками. Вызванный для объяснений кладовщик отказался разговаривать без представителя работодателя. Никакого сенсационного открытия пока не было.
Мы с Григорием прочитали сообщение трижды, как будто между строк мог появиться ответ.
— Если часть корпусов исчезла, — начал он, — значит…
— Значит, нужно выяснить, когда их в последний раз считали, — перебил я. — И не записали ли их дважды. Ты сам вчера учил меня не угадывать.
— Ненавижу, когда мои советы используют против меня.
В этот момент позвонил Соколов.
— У меня для вас не новость, а просьба, — сказал он вместо приветствия. — Следователь получил сведения о частном посреднике, который оформлял запрос к архиву. Возможно, тот же человек собирал подписи у родственников бывших сотрудников. Я хотел бы, чтобы вы оба внимательно вспомнили, кому за последние дни показывали фотографии документов.
Мы переглянулись.
— Вам, следователю, Беляевой, Елизавете, — перечислил я. — Отцу — только часть записей матери. И ещё Зорину показывали фотографию.
— Отправляли кому-нибудь файлы?
Григорий поднял руку, хотя Соколов не мог этого видеть.
— Я отправил маме фотографию отца. И снимок бланка следователю.
— Это нормально. Вопрос не в том, что вы сделали неправильно. Мы пытаемся понять, кто мог узнать о ваших поисках до появления посетителя.
Я почувствовал неприятный холодок.
— Вы считаете, что сведения утекли от кого-то из наших?
— Не считаю. Проверяю такую возможность наряду с другими. Пожалуйста, не устраивайте самостоятельных допросов.
— Павел Дмитриевич, вы так говорите, будто знаете нас.
— После последних дней — немного знаю.
Он сообщил, что ближе к вечеру сможет показать нам законно полученную выписку из журнала посещений архивного хранилища. Там была фамилия, которую требовалось проверить. Называть её по телефону он не стал.
После разговора Григорий долго смотрел на экран.
— А если это кто-то, кому мы доверяем?
— Тогда особенно важно не обвинять без доказательств.
— Ты действительно изменился.
— Не настолько. Я просто устал ошибаться за чужой счёт.
✦ ✦ ✦
Около полудня в больнице сработала пожарная тревога. Я сперва решил, что кто-то уронил поднос: звук был коротким и резким, и лишь через секунду его сменил протяжный сигнал.
Сначала раздался короткий сигнал, похожий на звук неисправного домофона. Потом под потолком вспыхнул красный указатель, и спокойный женский голос попросил всех следовать указаниям персонала.
Я отложил телефон. Григорий уже был у двери.
— Сидеть, — сказал он.
— Это мне?
— Тебе. Я посмотрю, что происходит.
Он приоткрыл дверь и сразу отступил, пропуская медсестру.
— Ложная тревога? — спросил я.
— Пока неизвестно, — ответила она. — Мы переводим пациентов в безопасную зону. Возьмите только необходимые вещи.
Я встал. Голова не закружилась, но сердце билось слишком быстро. После нападения в коридоре любое необычное движение казалось частью чужого плана.
Ланской появился почти сразу. Он взял меня под локоть, не обращая внимания на моё недовольство.
— Не геройствуйте. Идите рядом.
В коридоре пахло нагретой пластмассой. Из вентиляционной решётки под потолком тянулся слабый дымок. Дежурный охранник направлял людей к лестнице; рядом санитарка успокаивала пожилого мужчину, который отказывался оставить сумку с лекарствами. За нашими спинами кто-то спросил, где его дочь, и не получил ответа. От этого простого вопроса стало страшнее, чем от сирены.
Всё выглядело слишком обыкновенно, чтобы быть нападением. И именно это пугало: вчерашний человек тоже пришёл под видом обычного работника.
Мы дошли до поворота, когда впереди раздался грохот. С потолка посыпалась пыль: один из светильников сорвался с крепления и повис на кабеле, ударившись о стену. Охранник успел оттолкнуть носилки от качающегося корпуса, но переднее колесо зацепилось за упавшую металлическую рамку. Медсестра вскрикнула. Пациент на носилках открыл глаза и попытался подняться, хотя не мог даже удержать голову.
— Назад! — крикнул Ланской.
Люди остановились. Кто-то начал толкаться. За нами уже подходили пациенты из соседних палат, и узкий коридор быстро превращался в ловушку.
Дым шёл из вентиляции, а не из палаты; источник мог находиться где угодно. Под ногами валялась рамка светильника, над проходом раскачивался его корпус, и кабель натягивался при каждом движении. Я не знал, обесточен ли повреждённый участок, и не собирался проверять это на ощупь.
— Не наступайте туда! — сказал я и указал на пол.
Охранник сдвинул людей к стене. Григорий подхватил носилки за переднюю раму, но колесо не поддавалось. Рядом женщина в халате пыталась удержать стойку с капельницей, и её руки заметно дрожали.
Я почувствовал знакомое ощущение: будто за обычными предметами проступает ещё одна схема, состоящая из тонких напряжённых линий. Оно возникло само, на границе зрения. Где-то над светильником мерцала слабая эфирная связка — возможно, часть аварийного стабилизатора. Я мог бы попробовать прервать её. Но не знал ни того, что именно она поддерживает, ни того, что случится с остальными светильниками после моего вмешательства. От одного взгляда на линии в висках болезненно стукнуло.
Но я не знал, не поддерживает ли она одновременно освещение лестницы.
— Кирилл! — окликнул Григорий. — Помоги с ремнём!
Он имел в виду не магию. Ремень крепления носилок запутался в сломанном колесе. Я опустился на колено, левой рукой подцепил застёжку, а правой придержал раму. Пальцы отозвались болью, но ремень поддался. Григорий высвободил колесо, и носилки сдвинулись.
— Проход свободен! — крикнул охранник.
Люди двинулись дальше. Я поднялся, чувствуя, как под рубашкой выступил холодный пот.
— Ты видел что-то? — тихо спросил Григорий.
— Видел. Но не трогал.
Он задержал на мне взгляд, потом кивнул.
Мы спустились на этаж ниже, где дежурный персонал собирал эвакуированных, а сотрудники пожарной службы уже поднимались навстречу. Только позднее администрация сообщила предварительную версию: перегрев блока питания вентиляционного оборудования. Почему при этом сорвало светильник, никто пока не объяснил. Причину происшествия ещё предстояло установить.
Ланской усадил меня на скамью и измерил давление.
— Вы бледный.
— Зато не упал.
— Не надо превращать это в достижение.
Я хотел ответить, но увидел у стены женщину с носилок. Она благодарила Григория, всё ещё дрожащими руками поправляя одеяло на пациенте. И мне впервые за долгое время не захотелось доказывать, что я мог бы сделать больше.
Мы помогли. Этого оказалось достаточно.
✦ ✦ ✦
В палату нас вернули только через час. Вентиляцию в дальнем крыле отключили, а повреждённый участок огородили. Следователь, узнав о тревоге, приехал лично.
— Не нужно связывать каждый инцидент с вашим делом, — предупредил он, едва мы начали рассказывать.
— Мы и не связываем, — ответил я. — Но после вчерашнего вы ведь проверите?
— Проверим. Как и любую аварию, которая произошла в охраняемом отделении.
Григорий показал, где упал светильник, и объяснил, что видел дым из вентиляции. Я рассказал о повреждённом блоке, не упоминая эфирные линии: сначала следовало понять, была ли там вообще нештатная система. Беляева сможет проверить это по оборудованию, если пожарные передадут материалы экспертизы.
Следователь записал наши слова.
— И ещё, — добавил я. — Если окажется, что это обычная неисправность, скажите прямо. Нам полезно иногда слышать, что мир ломается без всякого заговора.
— Обещаю.
Он уже собирался уходить, когда в коридоре появился мужчина в сером костюме. Его сопровождала сотрудница администрации. Мужчина остановился у двери, увидел следователя и явно растерялся.
— Я по поводу господина Воронцова, — сказал он. — Мне поручено передать уведомление.
— Кем поручено? — спросил следователь.
— Представителем архивного фонда. Я курьер.
Он протянул запечатанный конверт. На нём стояло моё полное имя, но адрес палаты был указан неверно. Мужчина поспешно объяснил, что номер переписал с накладной.
— Передайте документ сотруднику канцелярии, — сказал следователь. — Получатель ознакомится после проверки.
— Мне нужно подтверждение вручения.
— Его оформят в установленном порядке.
Курьер помедлил, затем отдал конверт администрации. Когда он ушёл, Григорий медленно выдохнул.
— Уже второй человек за сутки хочет чью-то подпись.
— Пока это просто курьер, — сказал я.
— Ты снова собираешься всех оправдывать?
— Нет. Просто не хочу обвинять человека за то, что он пришёл на работу.
Следователь попросил нас не обсуждать конверт до проверки. Я согласился. Внутри всё равно росло неприятное предчувствие: слишком много людей внезапно интересовались моим правом получать бумаги.
✦ ✦ ✦
Вечером приехала Елизавета. Ланской разрешил ей остаться ненадолго, предупредив, что оба пациента должны отдыхать. Она принесла небольшую папку и пакет мандаринов, от которых сразу запахло домом.
— Я слышала про пожар, — сказала она. — Вы в порядке?
— Мы целы, — ответил Григорий. — Кирилл даже ни разу не попытался обрушить половину здания.
— Это звучит обнадёживающе.
Елизавета села у стола. Лицо у неё было усталым, но взгляд оставался внимательным.
— Я сравнила доступные нам схемы, — сказала она. — Не для того, чтобы найти ключ. Наоборот: хотела понять, какие признаки могут быть общими у разных систем.
Она разложила три копии. На каждой встречались группы линий, напоминавшие рисунок с тринадцатью лучами, но их расположение различалось.
— В старых разработках подобные обозначения использовали не только для допуска, — пояснила Елизавета. — Иногда так отмечали последовательность проверки. Поэтому я бы не называла рисунок вашей матери схемой двери.
— А чем бы назвали?
— Пока — рабочей пометкой. Это менее красиво, зато честно.
Григорий провёл пальцем по краю листа.
— И что нам делать с этим?
— Искать контекст. Кто писал, для кого, в какой момент. Без этого даже точная копия может увести в сторону.
Я вспомнил слова Соколова о поддельном согласии.
— А если кто-то специально разбрасывает похожие символы, чтобы мы всё связали с XIII?
— Тогда ему удобно, что вы ищете смысл в каждом совпадении, — ответила она. — Но не забывайте: часть совпадений может быть настоящей. В этом и сложность.
Елизавета помолчала, затем достала из папки ещё один лист.
— Я хотела показать вам не схему. Это выписка из старого каталога научных публикаций. Там есть фамилия Руднев, которую назвал ваш отец. Автор статьи занимался системами аварийной остановки, но я пока не доказала, что это тот же человек.
— Тема статьи?
— «Пределы автоматического подтверждения в распределённых контурах управления».
Я посмотрел на неё.
— Переведите на человеческий.
— Когда машина считает, что человек согласился, хотя он ничего не ответил.
Григорий перестал вертеть карандаш.
— Значит, мать Кирилла спорила не из-за формальности.
— Возможно. Но сначала установим личность автора. Фамилия не редкая.
Мы ещё некоторое время обсуждали, где искать библиографические данные. Потом Елизавета закрыла папку.
— Я боюсь, что вы оба слишком быстро привыкли к опасности, — сказала она. — Сначала вы пугались каждого нового факта. Теперь радуетесь, когда находите повод для следующего риска.
Григорий хотел возразить, но не нашёл слов.
— Я сегодня не использовал дар, — сказал я.
— Я знаю. И это важнее любой найденной вами бумаги.
Она улыбнулась и встала. На прощание задержала мою ладонь в своей — осторожно, чтобы не задеть больные пальцы.
✦ ✦ ✦
Соколов приехал поздно, когда Ланской уже дважды напомнил, что посетителям пора расходиться. Адвокат выглядел уставшим и нёс с собой не папку, а один тонкий лист в прозрачном файле.
— Проверка конверта ещё продолжается, — сказал он. — Поэтому начнём с того, что можно обсуждать. В журнале посещений архива есть запись о человеке, действовавшем по доверенности от организации-посредника.
Он положил лист на стол.
Я увидел дату, номер пропуска и фамилию: Руднев. Буквы были напечатаны ровно и безразлично. Мне захотелось тут же соединить их с рассказом отца, словно одного совпадения достаточно, чтобы превратить давний семейный разговор в улику.
Григорий тихо присвистнул.
— Тот самый? — спросил Григорий, но уже по его тону было ясно: он сам не верит, что всё может оказаться настолько просто.
— Неизвестно, — ответил Соколов. — Имя и отчество в выписке сокращены. Возраст и должность не указаны. Я запросил дополнительные сведения. Пока это совпадение фамилии, а не установление личности.
— И он был в архиве недавно? — спросил я.
— Три месяца назад. До того, как вы начали расследование. Это важно: нельзя считать, что он следил именно за вами.
Я провёл взглядом по строчкам. В графе «цель посещения» стояло: «Уточнение условий прекращённого допуска». Не «восстановление», не «отмена отказа». Это мог быть обычный запрос о порядке архивного доступа; он мог вообще не относиться к XIII. И всё-таки от осторожной формулировки мне стало не по себе: слишком хорошо она перекликалась с вопросами, на которые мы пока не нашли ответа.
— Если это человек, с которым спорила мама, он мог заниматься этой темой много лет, — сказал я.
— Да. А мог быть его родственником, однофамильцем или представителем совершенно другого проекта.
Соколов убрал лист обратно в файл.
— У меня есть ещё одна просьба. Завтра, если врач разрешит, я хотел бы провести с вами короткую встречу в присутствии следователя. Не для того, чтобы задавать вопросы о даре. Нам нужно восстановить последовательность всех случаев, когда от вас требовали что-то подписать или подтвердить.
— Думаете, это одна схема?
— Думаю, мы слишком долго рассматривали каждый эпизод отдельно. Но сначала соберём факты.
Я согласился. Григорий тоже.
Когда Соколов ушёл, я подошёл к окну. Внизу, под фонарями, блестел мокрый асфальт. Обычная больничная ночь. Машина скорой помощи въезжала во двор, санитар закрывал багажник, кто-то спешил к дверям с пакетом вещей.
Я вспомнил коридор, где днём упал светильник. В тот момент я видел связь, которую мог оборвать. Мне хватило одного движения мысли, чтобы представить, как она исчезает. Но я не сделал этого. Вместо того чтобы вмешиваться в неизвестную систему, помог Григорию освободить носилки.
Раньше я счёл бы такой выбор проявлением слабости. Сегодня он казался первым решением, которое действительно принадлежало мне.
Телефон завибрировал. Пришло сообщение от отца.
«Следователь попросил меня завтра дать дополнительные показания. Я приду. И не стану просить тебя молчать».
Я перечитал его дважды. Между нами оставалось слишком много невысказанного, чтобы одна фраза что-то исправила. Но она хотя бы не требовала от меня ничего взамен.
На столе лежал лист с нашими вопросами. Я дописал последний: «Кто решил, что молчание означает согласие?»
И впервые подумал, что это вопрос не только об объекте XIII. Это был вопрос о моей семье, об исчезнувшем отце Григория, о людях, которые приходили к чужим дверям с готовыми бланками.
Завтра мы попробуем найти того, кто поставил правило выше человека.
Но сегодня я имел право не отвечать ни на один чужой вызов.
Глава 17. Подпись отсутствует
Глава 17. Подпись отсутствует
Утром Ланской разрешил мне спуститься в переговорную на первом этаже. Разрешение сопровождалось условиями, которые он перечислял с таким удовольствием, будто давно мечтал составить для меня отдельный свод законов.
— Полчаса. Никаких нагрузок. Если появится головокружение, разговор заканчивается независимо от того, насколько важным вы его считаете.
— А если разговор будет совершенно неважным?
— Тогда закончите раньше.
Перед осмотром мне дали подписать согласие на обследование. Я уже прочитал бланк, но всё равно задержал ручку над строкой. Ланской заметил.
— Это медицинский документ, Кирилл Андреевич. Здесь написано, на что именно вы соглашаетесь. Можете прочитать ещё раз.
— Я прочитал.
— Тогда решайте сами. Если остались вопросы, я отвечу.
Он говорил о самом обычном медицинском бланке. Наверное, поэтому мне и стало неловко: за последние дни я разучился видеть в подписи что-либо обычное.
В переговорной пахло свежей краской. За столом сидели Соколов, следователь и Григорий. У окна стоял отец. Увидев меня, он сделал движение навстречу, но остановился, словно решил предоставить мне самому выбрать расстояние между нами.
— Доброе утро, — сказал я.
— Давайте восстановим последовательность, — предложил следователь. — Не пытайтесь заполнять пробелы догадками. Не помните — так и скажите.
Он разложил на столе лист с датами. Нападение в больнице, устройство с маркировкой контура отказа, конверт от неизвестного, визит к Зорину, появление человека у матери Григория, вчерашняя доставка уведомления. Я ожидал увидеть аккуратную цепочку. Вместо неё получились отдельные островки, между которыми зияли пробелы.
— Неизвестный у матери Григория назвался Климовым, — сказал следователь. — Но личность не установлена. Курьер из больницы действительно работает в службе доставки. Его вызвали через обычную заявку. Заказчика проверяем.
— А пожар? — спросил Григорий.
— Предварительно — повреждение блока питания вентиляции. Следов умышленного вмешательства пока не нашли. Это не окончательное заключение.
Григорий отвёл взгляд. Он тоже искал связь между вчерашней тревогой и теми, кто приходил к его матери. Мне хотелось найти её не меньше. Но пока пожар оставался пожаром, а наши страхи — не доказательством.
Соколов придвинул ко мне копию бланка, который пытались оставить матери Григория. Персональные данные были закрыты.
— Посмотрите на последнюю строку. Вы уже встречали похожую формулировку?
«Заявитель подтверждает отсутствие возражений против восстановления ранее прекращённого допуска к архивным материалам».
— Фразу из старых записей, — ответил я. — Но там речь шла об отказе оператора от повторного соединения. Здесь — об архивном допуске. Это разные вещи.
— Именно, — сказал Соколов. — И пока нет доказательств, что кто-то собирался подменить одно другим. Но есть попытка получить подпись под заведомо туманным текстом. Этого достаточно, чтобы отнестись к ней серьёзно.
Отец впервые вмешался:
— У матери Кирилла был принцип: если решение может причинить вред, человек должен понимать, что именно он разрешает.
Я посмотрел на него. Раньше он произнёс бы это как семейное предание, которым можно украсить речь. Теперь говорил негромко, будто каждое слово приходилось извлекать из неприятного воспоминания.
— Вы знали об этом принципе, — спросил следователь, — когда она работала над проектом?
— Знал. Но не понимал, насколько далеко зашёл спор. И не спрашивал, — ответил отец. — Это моя ошибка, а не доказательство чьей-либо вины.
Следователь записал его слова. Никакого примирения не произошло. Просто впервые в одной комнате мы оба говорили о матери, не пытаясь победить друг друга.
✦ ✦ ✦
Встречу прервал звонок. Следователь выслушал собеседника, отодвинул стул и попросил Соколова выйти с ним в коридор. Они вернулись через несколько минут. По лицу адвоката я понял: разговор изменил порядок дня.
— В ремонтной базе нашли второй экземпляр журнала, — сказал следователь. — Не копию того, что показывала Беляева. Журнал возврата. В нём есть запись о контейнере, который в две тысячи одиннадцатом не приняли по обычной описи.
Григорий подался вперёд.
— И где он?
— Неизвестно. Запись подтверждает только передачу контейнера со склада. Есть дата и номер распоряжения. Подпись получателя отсутствует.
Григорий смотрел на следователя, ожидая продолжения. Я же уставился на пустую графу: всё расследование будто упиралось в места, где кто-то должен был оставить имя и не оставил.
— Может, лист испорчен? — спросил я.
— Поле не повреждено. В графе стоит прочерк. Рядом рукой кладовщика написано: «Выдано по устному распоряжению. Ответственный не прибыл».
— Тогда кто увёз контейнер? — спросил Григорий.
— Это и выясняем. Установили машину, которая в тот день въезжала на территорию. Номер записан неполностью. Не будем делать вид, что задача уже решена.
— А фамилия Руднева? — не выдержал я.
— В журнале её нет.
Он произнёс это спокойно, но я всё равно ощутил досаду. Мне хотелось, чтобы имя, найденное вчера, наконец заняло своё место в общей картине. Вместо этого следователь снова оставил нас наедине с пробелом.
— Есть человек, который может объяснить порядок выдачи, — продолжил он. — Бывшая сотрудница базы. Она не работала с объектом XIII и не утверждает, что видела контейнер. Но знает, кто мог отдавать устные распоряжения. Мы едем к ней сегодня.
— Я поеду с вами, — сказал Григорий.
Следователь посмотрел на него без раздражения.
— Нет. Вы не участник следственного действия. И сейчас вы особенно уязвимы: к вашей семье уже приходил неизвестный. Мы не собираемся делать вас приманкой.
— Мой отец мог быть связан с этим контейнером.
— Мог. Но у нас нет подтверждения. Я понимаю, почему вы хотите присутствовать. И всё же ответ остаётся прежним.
Григорий поднялся так резко, что стул скрипнул по полу. Я приготовился удерживать его, хотя понимал, насколько это было бы глупо: взрослого человека нельзя удержать от страха за отца одной рукой.
— Вы просите нас ждать, — сказал он. — А кто-то тем временем приходит к моей матери домой. Вы понимаете, как это выглядит для меня?
Следователь не отвёл взгляд.
— Да. И я обязан объяснить, что мы делаем для её безопасности, а не требовать от вас спокойствия. С ней связался сотрудник, она знает номер для экстренной связи. Мы проверяем записи у дома и происхождение бланка. Это не гарантия, но конкретные меры.
Григорий молчал. Потом медленно сел.
— Тогда скажите, когда сможете сообщить хоть что-нибудь о машине.
— Когда получим проверенные сведения. Я свяжусь с вами лично.
Отец всё это время молчал. Когда Григорий сел, он придвинул к нему стакан воды — неловко, почти незаметно. Тот кивнул, не поднимая глаз.
✦ ✦ ✦
Ланской прервал встречу ровно через полчаса. Он не стал слушать объяснения Соколова и велел мне возвращаться в палату. По дороге я чувствовал себя хуже, чем хотел признавать: правая кисть подрагивала, а в затылке нарастала тяжесть. Я не использовал дар, но даже обычное напряжение теперь обходилось мне дороже.
Григорий проводил меня до двери.
— Прости за сцену, — сказал он.
— Ты не устроил сцену. Ты спросил, что делают для твоей матери.
— Я хотел поехать за ними. Даже сейчас хочу.
— Знаю.
Он прислонился плечом к стене.
— Когда отец исчез, мне было проще злиться на него, чем признать, что я боюсь. Злость хотя бы что-то делает. А страх сидит рядом и ждёт.
Я долго искал ответ. Потом сказал:
— Я много лет злился на своего. Но мой хотя бы был рядом, и я мог высказать ему всё в лицо. У тебя даже этого не было.
— Не надо мериться, кому хуже, — ответил Григорий. — Мне и так есть на что злиться.
Мы стояли молча. За дверью кто-то смеялся в коридоре, звякнула тележка с посудой. Больница продолжала жить, не замечая наших семейных трагедий.
— Пойдём, — сказал я. — Мама передала пирожки не для того, чтобы мы тут голодали.
— Это вчерашние пирожки.
— Тогда тем более надо спасти их, пока не стало поздно.
Он улыбнулся — устало, но по-настоящему.
✦ ✦ ✦
В три часа позвонила Беляева. Она сразу предупредила, что говорить будет о техническом результате, а не о происхождении контейнера.
— Мы проверили уцелевшие детали устройства из больницы. Там нет полноценной системы управления объектом. Это компактный узел, который посылает команду и ждёт ответа от внешнего контура.
— То есть сам ничего не запускает?
— Сам по себе — нет. Но неизвестно, к чему его подключали раньше и какой ответ он мог имитировать. Меня интересует другое: на плате есть место для дополнительного модуля. Сейчас оно пустое.
— Его сняли?
— Не могу утверждать. Контакты чистые, но так бывает и после заводской сборки. Нам нужны чертежи именно этой версии.
Я вспомнил нападение и ту секунду, когда решился разорвать командную связь. Тогда мне удалось остановить угрозу, но после я с трудом выговаривал простые слова. Теперь выяснялось, что устройство могло быть лишь одним узлом более сложной системы. Это не делало мой выбор ошибкой. Только показывало, насколько мало я понимал о том, во что вмешался.
— Вы говорили, что принудительная остановка и добровольный отказ могут отличаться, — сказал я.
— Это гипотеза по вашим записям и по устройству. Не доказанная характеристика XIII.
— А может ли система принять молчание за ответ?
Беляева задумалась.
— Плохо спроектированная — может. Но это зависит от протокола. Иногда отсутствие сигнала означает отказ, иногда ошибку, иногда повод повторить запрос. Нельзя переносить общие принципы на неизвестный механизм.
— Получается, нам всё ещё не хватает главного.
— Да. Оригинальной документации и человека, который сможет объяснить, почему её составили именно так.
После звонка я открыл блокнот. Хотел записать её слова, но ручка выскользнула из правой руки. Я поднял её левой и некоторое время смотрел на дрожащие пальцы. Раньше такие мелочи вызывали у меня ярость. Теперь — страх, что однажды я привыкну к ним настолько, что перестану замечать цену каждого нового риска.
Я отложил блокнот и лёг. Силы кончились быстрее, чем день.
✦ ✦ ✦
Отец вернулся к вечеру. В руках у него был бумажный пакет с вещами, которые я просил привезти из дома: свитер, зарядка, старая тетрадь. Он поставил пакет на стул и остался у двери.
— Врач сказал, что тебя, возможно, выпишут завтра.
— Если я пройду испытание на способность не спорить с врачом.
— Тогда шансы невелики.
Я удивился. Это была почти шутка, и отец, кажется, сам не ожидал, что сумеет её произнести.
— Ты дал показания? — спросил я.
— Да. Рассказал о Рудневе всё, что помню. Следователь попросил не обсуждать с тобой детали проверки личности, пока не будет результата.
— Я не прошу нарушать его просьбу.
Отец кивнул и сел. Некоторое время мы слушали, как за окном шумит дождь.
— Я хочу спросить не о проекте, — сказал он наконец. — О тебе. Когда ты вернёшься из больницы, куда поедешь?
Вопрос застал меня врасплох. Несколько дней я жил от одного известия до другого, не думая о том, что когда-нибудь снова окажусь за больничными воротами.
— Пока не решил.
— Можешь вернуться в дом. Если захочешь. Я не стану ставить условий.
— В доме Воронцовых условия обычно объявляют ещё до того, как человек переступит порог.
Он принял упрёк, не пытаясь его отбить.
— Раньше так и было. Я не могу потребовать, чтобы ты поверил, будто всё изменилось.
— Тогда не требуй.
— Не буду.
Я смотрел на человека, который когда-то назвал меня ошибкой рода. Сейчас он сидел напротив, не зная, куда деть руки. Мне хотелось спросить, почему ему понадобилось столько времени, чтобы увидеть во мне сына. Но я уже знал: на этот вопрос он не сможет ответить так, чтобы прошлое исчезло.
— Я подумаю, — сказал я.
Он поднял глаза.
— Этого достаточно.
Впервые его слова не прозвучали как приказ.
✦ ✦ ✦
После ужина пришло сообщение от Соколова. Он просил нас с Григорием не строить выводов по непроверенным сведениям, а затем сообщил одну подтверждённую деталь: фамилия человека, посетившего архив три месяца назад, действительно Руднев. Но полное имя в доверенности — Константин Арсеньевич Руднев — пока не удалось сопоставить с человеком из воспоминаний отца. Данные удостоверения требовали проверки, а сама доверенность могла быть оформлена на чужое имя.
Я перечитал сообщение. Теперь у нас было полное имя, а не два инициала. Совпадение становилось существеннее, но подтверждало лишь то, что в доверенности значился Константин Арсеньевич Руднев. Кто предъявил её в архиве — отдельный вопрос.
Григорий пришёл с двумя стаканчиками чая. Я показал ему сообщение.
— Думаешь, он жив? — спросил он.
— Не знаю. Но если документы настоящие, кто-то под этим именем недавно интересовался прекращённым допуском.
— А если ненастоящие?
— Тогда придётся выяснить, кто и зачем воспользовался этим именем.
Мы сели за стол. На нём лежал наш лист с вопросами. За последние дни он стал похож на карту города после сильного дождя: одни дороги размыты, другие обрываются в пустоту, и только кое-где видны мосты.
Григорий взял карандаш и написал рядом с фамилией Руднева: «Проверить человека, не только документ».
— Неплохо, — сказал я.
— Учусь у зануды.
Он уже собирался убрать карандаш, когда мой телефон снова завибрировал. На этот раз звонил следователь.
— Кирилл Андреевич, вы один?
— Со мной Григорий.
— Хорошо. Я не могу обсуждать детали опроса свидетеля, но должен предупредить вас обоих. Сегодня бывшая сотрудница базы сообщила, что распоряжения о выдаче имущества иногда передавались через служебную связь без подписи получателя. Такие распоряжения регистрировались отдельно. Мы нашли ссылку на один из этих журналов.
— И что там?
— Сам журнал пока не найден. Но в учётной карточке указано, что его изъяли для проверки спустя несколько дней после передачи контейнера. Кем и на каком основании — неизвестно.
Григорий наклонился ближе к телефону.
— Вы знаете, куда его увезли?
— Пока нет. Зато известно, кто оформлял изъятие. Фамилия — Климов.
Мы оба замолчали.
— В карточке есть имя и отчество? — спросил Григорий наконец.
— Нет. Только фамилия и должность, — ответил следователь. — Я сообщил вам это потому, что завтра нам может понадобиться уточнить сведения о работе вашего отца. Пока не связывайтесь с бывшими сотрудниками самостоятельно.
— Понимаю, — сказал Григорий. Голос у него стал хриплым.
После звонка он долго смотрел в одну точку. Я не пытался угадать, что происходит у него в голове. Может быть, надежда вернулась. Может быть, страх стал сильнее. А может, впервые за годы у него появилась не легенда об исчезновении отца, а маленький, проверяемый факт о том, что тот делал перед исчезновением.
— Он мог забрать журнал по работе, — сказал Григорий. — И это мог быть другой Климов.
— Мог.
— Но теперь хотя бы есть что искать.
Я кивнул.
За окном дождь почти закончился. В стекле отражались два человека, которые устали от чужих имён и пустых граф, но всё ещё сидели рядом. Мне хотелось пообещать Григорию, что мы найдём его отца. Вместо этого я придвинул к нему лист бумаги.
— Запишем точно, что сказал следователь, — предложил я. — Пока память не превратила это в то, что нам хочется услышать.
Григорий взял карандаш. На этот раз его рука не дрожала.
В журнале возврата не было подписи получателя. В карточке изъятия значилась фамилия Климов. Между этими записями оставалось несколько дней, а между нами и ответом — пятнадцать лет.
Григорий дописал на листе: «Журнал изъятия. Кто оформил? Куда передали?» Потом подвинул лист ко мне, чтобы я проверил каждое слово. Впервые за весь день мы не спорили о том, что делать дальше.
Глава 18. Обратная запись
Глава 18. Обратная запись
Выписку мне выдали утром. Ланской подписал её так, словно ставил подпись не под медицинским документом, а под личным обязательством с моей стороны не возвращаться сюда в ближайшие сутки.
— Две недели без эфирной нагрузки, — повторил он, пока я застёгивал куртку. — Осмотр через три дня. Если вернутся нарушения речи, онемение усилится или начнётся необычная головная боль — сразу ко мне. Не к вашим знакомым инженерам, не к адвокату.
— Я понял.
— Вы поняли это и вчера. Меня интересует, что вы сделаете завтра.
Он передал мне пакет с лекарствами и заключением. На последней странице стояла фраза «состояние с положительной динамикой». Я почему-то смотрел на неё дольше, чем на все остальные записи. За последние дни мне нечасто сообщали, что хоть что-нибудь меняется к лучшему.
Григорий ждал у выхода с двумя сумками. В одной лежали мои вещи, в другой — его собственные: за время моих больничных дней он успел обжиться здесь не хуже постоянного посетителя.
— Я думал, ты здесь уже прописался, — сказал я.
— Прописаться не успел. Зато научился различать три вида больничной каши по запаху.
Он взял у меня пакет с лекарствами. Я хотел возразить, но передумал: правая рука ныла даже после обычной застёжки молнии.
У дверей стояла машина отца. Сам он ждал возле неё без охраны и без привычной уверенности человека, привыкшего, что всё вокруг подчиняется его расписанию.
— Я могу отвезти вас, — сказал он. — Если не хотите, вызову другую машину.
Григорий посмотрел на меня. Вопрос был простой, но ещё месяц назад я бы превратил его в повод для ссоры.
— До квартиры, — ответил я. — Не до усадьбы.
— Конечно.
Отец не стал улыбаться. Он открыл заднюю дверь и отступил, давая нам сесть самим.
Всю дорогу мы говорили о погоде и ремонте улицы возле депо. Разговор выходил неловким, зато впервые никто не пытался заполнить паузы обвинениями. Перед домом отец помог вынуть сумки из багажника.
— Следователь просил меня оставаться на связи, — сказал он. — Сегодня могут понадобиться дополнительные показания о Рудневе.
— Он уже звонил тебе?
— Да. Я передал всё, что помню. И сказал, что не могу поручиться за каждую деталь.
Я кивнул.
— Спасибо, что не решил за меня, где мне жить.
Отец задержал взгляд на моём лице.
— Я слишком долго решал.
Он сел в машину и уехал. Григорий дождался, пока та скрылась за поворотом, и только тогда произнёс:
— Это было почти похоже на нормальный разговор.
— Не привыкай. Мы оба пока плохо обучены.
✦ ✦ ✦
Квартира встретила нас запахом пыли и холодного чая. На кухонном столе лежала оставленная неделю назад квитанция, возле окна — книга, раскрытая на странице, которую я уже не помнил. Ничего не изменилось, и от этого стало странно. В больнице мне казалось, что мир за дверью успел перестроиться вокруг нашей тайны. Здесь же требовалось вымыть чашки и выбросить испорченный хлеб.
Григорий открыл форточку.
— Я останусь до вечера. Потом поеду к маме.
— Ты и так потратил на меня половину жизни.
— Не преувеличивай. Пока только несколько очень неприятных дней.
Он поставил чайник и разложил на столе наши записи. Мы договорились не устраивать расследование до обеда. Договор продержался семь минут.
Позвонил следователь.
— Григорий Сергеевич, вы рядом с Кириллом Андреевичем? — спросил он после приветствия.
— Да, — ответил друг, включив громкую связь.
— Мне нужна ваша помощь в проверке одной записи. Не встреча с подозреваемым, не поездка на базу. Только уточнение биографических сведений об отце. Вы сможете приехать в отдел к четырём? Желательно с документами о его работе, если они сохранились.
— Мама хранит старую трудовую книжку и несколько удостоверений, — сказал Григорий. — Я попрошу её посмотреть.
— Не приносите оригиналы без необходимости. Сначала фотографии, потом решим, что нужно осмотреть официально.
— А вы нашли журнал? — не выдержал я.
— Нет. Но нашли человека, который дежурил в день его выдачи.
Григорий поставил чашку так резко, что чай выплеснулся на блюдце.
— Он видел моего отца?
— Он видел сотрудника, представившегося Климовым. Это не одно и то же. Я прошу вас приехать именно для проверки.
После звонка Григорий долго молчал. Я ждал, пока он сам заговорит.
— Мне хочется поехать прямо сейчас, — сказал он наконец.
— Знаю.
— И одновременно не хочется. Если выяснится, что это чужой человек, всё снова закончится одной строчкой.
— Не закончится. У нас останется свидетель, которого можно расспросить, и журнал, который ещё можно найти.
— Ты научился звучать убедительно, даже когда ничего не обещаешь.
— Это не талант. Просто я сам больше не верю обещаниям без оснований.
Григорий взял телефон и позвонил матери.
✦ ✦ ✦
К четырём мы приехали в отдел. Ланской разрешил мне недолгие поездки при условии, что я не буду перенапрягаться. Соколов настоял на том, чтобы присутствовать при разговоре, хотя следователь заранее объяснил: Григория приглашают для уточнения сведений, а не для опознания по фотографии.
В небольшой комнате пахло бумагой и кофе. На стене висел календарь с прошлым месяцем. Следователь сидел напротив нас, рядом — женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой. Она держала сумку на коленях обеими руками.
— Это Нина Петровна Савельева, — представил её следователь. — В две тысячи одиннадцатом году она работала диспетчером на ремонтной базе. Согласилась рассказать о записи, которую обнаружили в старой карточке.
Савельева посмотрела на Григория.
— Вы сын того Климова?
— Мой отец тоже Климов, — ответил он. — Но мы пока не знаем, о нём ли вы говорите.
Она кивнула, будто такой ответ её успокоил.
— Тогда я расскажу, как помню. Без догадок.
В тот майский день она дежурила на служебной связи. Около полудня ей передали распоряжение подготовить к выдаче журнал регистрации временных перемещений. Не сам приказ — короткую запись с номером и отметкой о срочности. За журналом пришёл мужчина в рабочей куртке. Он назвался Климовым, предъявил пропуск и расписался в книге посетителей. Савельева видела, как ему передали папку, но не могла поручиться, что внутри лежал именно тот журнал: обложку она не открывала.
— Вы видели подпись? — спросил следователь.
— Видела, как он писал. Но что именно — не помню. Пятнадцать лет прошло. И тогда никто не говорил, что это важно.
— Как он выглядел? — тихо спросил Григорий.
Савельева нахмурилась.
— Высокий. Волосы тёмные, кажется. Не молодой, но и не старик. Простите, это почти ничего.
Следователь положил перед ней несколько фотографий без подписей. Савельева долго переводила взгляд с одной на другую, затем покачала головой.
— Я не могу никого уверенно узнать. Один похож, но прошло слишком много времени. Если скажу больше, то совру.
Среди снимков была фотография отца Григория. Друг не сводил глаз с края стола, будто боялся случайно выдать, какое лицо ему нужно увидеть выбранным.
— Что произошло после выдачи? — спросил Соколов.
— Через два дня журнал потребовали вернуть, — сказала Савельева. — А в архиве его не оказалось. Я помню этот разговор, потому что начальник пытался обвинить диспетчерскую. Я хотела проверить книгу посетителей, но страницу с той датой уже забрали на сверку.
— Кто забрал?
— Не знаю. Приходили люди из комиссии. У них были свои бумаги.
Она открыла сумку и достала потрёпанный блокнот.
— Я ничего не выносила с работы, — поспешно сказала она. — Это мой личный ежедневник. Там только смены, телефоны и напоминания. Я нашла его вчера. Посмотрите на запись.
Следователь принял блокнот, осмотрел страницу и показал нам копию, которую успели сделать до встречи. Напротив даты стояли три слова: «Журнал — К. С. — обратный».
— Что значит «обратный»? — спросил я.
— Наверное, обратный звонок. Или обратная накладная. Я так сокращала многое. Честно не помню.
Григорий наклонился ближе.
— «К. С.» — это инициалы?
— Может быть. А может, «контроль связи». Не хочу вас обнадёживать.
Я заметил, как следователь слегка расслабил плечи. Он явно ожидал, что кто-нибудь немедленно объявит две буквы именем пропавшего человека.
— Спасибо, — сказал Григорий. — За то, что не пытаетесь вспомнить больше, чем помните.
Савельева посмотрела на него с жалостью, от которой он обычно сердился. Но сейчас не отвёл глаз.
— Если бы я знала, что эта запись когда-нибудь понадобится семье, — сказала она, — я бы записала всё полностью.
— Вы не могли знать, — ответил он.
✦ ✦ ✦
Когда Савельеву проводили, следователь попросил нас остаться. Он достал ещё один документ — схему перемещения имущества с базы. На ней были обозначены три склада и старый служебный проезд, который теперь использовался как парковка.
— Зорин говорил о контейнере, который не приняли по обычной описи, — напомнил он. — Сегодня мы получили подтверждение, что в тот же период на базу поступал нестандартный груз. Но номера пока не совпадают полностью. Нельзя утверждать, что речь об одном и том же контейнере.
— Значит, пока это может быть совсем другой груз? — спросил Григорий.
— Да. Но в обоих документах упоминается один служебный проезд. И мы установили, кто арендует прилегающие помещения сейчас.
Соколов подвинул ко мне лист с названием организации. Я прочитал его и почувствовал, как неприятно сжалось горло.
— Подрядчик, которому выдавали старые корпуса?
— Связанная компания, — уточнил следователь. — Учредители частично совпадают. Это не доказательство преступления, но основание проверить движение имущества.
— Значит, эта компания работает там с тех пор? — спросил я.
— Нет, аренда оформлена значительно позже. Сегодня сотрудники выехали осмотреть помещения с согласия представителя арендатора. Дальнейшие действия будут зависеть от того, что обнаружат.
— И вы говорите нам об этом сейчас, чтобы мы туда не поехали, — догадался Григорий.
— Именно.
Я уже собирался ответить, когда у следователя зазвонил служебный телефон. Он выслушал короткое сообщение, встал и отошёл к окну.
— Не вскрывайте без специалиста, — сказал он. — И никого внутрь не допускайте до осмотра.
Он отключился.
— На складе обнаружили запертую техническую комнату, — сообщил он. — В документах арендатора она обозначена как пустая. Сейчас устанавливают, кому принадлежат замки и оборудование.
Григорий подался вперёд.
— Там может быть журнал?
— Может. Может быть и старый распределительный щит. Пока никто не знает.
Мне хотелось спросить, почему в голосе следователя появилась тревога, но я удержался. Человек, который ежедневно сталкивается с чужими ошибками, имеет право не объяснять каждое изменение своего лица.
✦ ✦ ✦
Домой мы вернулись к вечеру. Григорий почти не разговаривал. Он достал из холодильника вчерашний суп, разогрел две тарелки и поставил их на стол. Я заметил, что он ест механически, не чувствуя вкуса.
— Ты думаешь о Савельевой, — сказал я.
— О том, что она не узнала отца. И о том, что это ничего не значит.
— Да.
— Я всё время пытаюсь представить тот день. Он пришёл за журналом. Или не он. Потом кто-то забрал страницу из книги посетителей. И я не могу понять, это следы одного человека или десятка случайных людей.
— Пока нельзя понять.
Григорий отложил ложку.
— Знаешь, что самое мерзкое? Если отец действительно забрал журнал, значит, у него была работа, о которой он нам не рассказывал. А если не забрал, кто-то воспользовался его фамилией ещё тогда. И я не знаю, какой вариант хуже.
Я долго смотрел на него. В любой другой день предложил бы одну из своих теорий. Сейчас теории были последним, что ему требовалось.
— Ты можешь злиться на него, даже если он оказался жертвой, — сказал я. — И можешь скучать, даже если он что-то скрывал.
Григорий усмехнулся без радости.
— Ты где этому научился?
— Кажется, у собственного отца.
Мы убрали посуду. Потом он ушёл к матери, пообещав позвонить, как только доберётся. Я остался один.
Квартира казалась непривычно просторной. Я включил настольную лампу, достал тетрадь и попробовал восстановить события без фамилий. В мае две тысячи одиннадцатого года кто-то получил журнал. Через два дня журнал потребовали вернуть. Страница, которая могла подтвердить личность получателя, исчезла из книги посетителей. Позже кто-то забрал контейнер по отдельному распоряжению. В настоящем неизвестные использовали старые фамилии, интересовались архивным допуском и пытались получить подписи родственников.
Всё это могло быть связано. Но связи, нарисованные карандашом, не становились от этого доказательствами.
Телефон завибрировал. На экране высветилось имя Беляевой.
— Вы дома? — спросила она.
— Да. Григорий уехал к матери.
— Хорошо. Я хотела сообщить вам одну вещь до того, как вы услышите её в пересказе. На складе нашли устройство, внешне похожее на блок управления из больницы. Не такое же, но из той же группы промышленных контроллеров.
— Рабочее?
— Неизвестно. Его не включали. И правильно сделали: рядом обнаружили следы недавнего подключения к сети.
Я почувствовал, как похолодели ладони.
— Это связано с XIII?
— Не знаю. Маркировки на корпусе недостаточно. Но есть деталь, которую стоит проверить: к устройству подведён отдельный проводной канал, не предусмотренный стандартной схемой.
— Для подтверждения команды?
— Может быть. Для контроля состояния, аварийной сигнализации или передачи данных — вариантов много. Я не собираюсь называть его каналом отказа, пока не увижу начинку.
Она сделала паузу.
— И ещё, Кирилл. Не пытайтесь почувствовать эту систему на расстоянии. Даже если вам кажется, что вы можете.
— Мне не кажется.
— Тогда прекрасно. Оставим проверку приборам.
После разговора я закрыл тетрадь. Правая рука дрожала от усталости, и я убрал карандаш в ящик. Впервые за много дней у меня не возникло желания проверить, откликнется ли на найденное устройство мой дар. Достаточно было знать, что где-то в городе существует ещё одна вещь, которую кто-то мог заставить работать против человека.
✦ ✦ ✦
Около девяти позвонил отец.
— Ты дома? — спросил он.
— Да.
— Следователь сообщил, что сегодня на базе нашли оборудование. Он попросил меня ещё раз вспомнить разговоры с твоей матерью. Я хотел спросить тебя о другом.
Я прислонился к кухонному шкафу.
— О чём?
— Ты когда-нибудь видел, как она подписывала рабочие бумаги?
Вопрос застал меня врасплох.
— Я был ребёнком. Помню только, что она иногда работала по ночам. И не любила оставлять ручку без колпачка.
Отец тихо выдохнул.
— Да. Она говорила, что чернила засыхают от беспечности.
Мы оба замолчали. В памяти вдруг возникла мать за письменным столом: тёмные волосы убраны за ухо, рядом кружка с остывшим чаем, под ладонью лист, который она закрывала, когда я подходил слишком близко. Я не мог поручиться, что воспоминание точное. Возможно, за годы я собрал его из фотографий и чужих рассказов.
— Почему ты спрашиваешь?
— Я вспомнил одну её привычку. Когда она не соглашалась с формулировкой документа, она не перечёркивала его и не писала «отказ». Она возвращала лист без подписи и требовала составить новый.
— И что это меняет?
— Возможно, ничего. Но я слишком долго думал, что отсутствие подписи — просто задержка. Для неё это было решением.
Я сел на край стула.
— Ты рассказал следователю?
— Да. И попросил проверить, не сохранились ли черновики актов, которые она возвращала на переработку.
Мне захотелось спросить, почему он раньше не пытался понять её. Но я знал ответ: он не считал это важным, пока цена ошибки не стала очевидной. Мы оба жили с последствиями этой слепоты.
— Спасибо, — сказал я.
— Кирилл… если завтра тебе понадобится помощь, позвони. Не потому, что ты обязан мне доверять. Просто я буду рядом.
— Я подумаю.
Он не стал требовать большего.
✦ ✦ ✦
Поздно вечером пришло сообщение от Григория: «Я дома. Мама заставила съесть ещё два пирожка. Жив».
Я уже набирал ответ, когда телефон зазвонил снова. Номер был незнакомым. Я посмотрел на экран, вспомнил все наши разговоры о поддельных документах и не стал отвечать.
Через минуту пришло текстовое сообщение.
«Передайте Григорию Климову: его отец не забирал журнал. Он пытался вернуть его».
Я перечитал фразу. Ни имени отправителя, ни объяснения, откуда ему известны наши поиски. Только утверждение, слишком точно попадавшее в самое больное место.
Я сохранил сообщение и переслал следователю вместе с номером отправителя и временем получения. Только после этого позвонил Григорию.
— Что случилось? — спросил он сразу.
— Пришло сообщение о твоём отце. Я не знаю, кто его отправил и можно ли ему верить.
Он помолчал.
— Прочитай.
Я прочитал дословно.
На другом конце линии стало тихо. Потом Григорий спросил:
— «Пытался вернуть» — кому?
— Не знаю.
— Откуда отправитель знает про журнал?
— Тоже не знаю. Я передал сообщение следователю. Не отвечай, если тебе напишут то же самое.
Григорий тяжело вздохнул.
— Они снова хотят, чтобы я побежал за одной фразой.
— Возможно. Но теперь у следователя есть номер, время и текст. Пусть сначала проверит он.
— Кирилл?
— Да?
— Если окажется, что отец был там и пытался что-то исправить… это не значит, что он не виноват в том, что исчез, верно?
Я посмотрел на тёмное окно. В нём отражался человек, который всю жизнь искал простое объяснение поступкам своего отца и только недавно понял, что объяснение не отменяет боли.
— Не значит, — ответил я. — Но, может быть, поможет понять, что произошло.
Мы договорились встретиться утром и закончили разговор.
Я оставил телефон на столе экраном вверх. Сообщение не доказывало ничего: его мог написать свидетель, участник старой истории или тот, кто пытался направить нас по ложному следу. И всё же оно изменило один вопрос.
До сегодняшнего дня мы спрашивали, кто забрал журнал.
Теперь нужно было выяснить, существовала ли попытка вернуть журнал вообще. И почему кто-то решил сообщить нам об этом именно сейчас.
Глава 19. Тот, кто возвращает
Глава 19. Тот, кто возвращает
В девять утра Григорий стоял у моей двери с двумя стаканами кофе и таким выражением лица, будто собирался предъявить счёт за все неприятности последних недель.
— Ты рано, — заметил я.
— Мы договорились встретиться утром.
— Утро — понятие растяжимое. Некоторые цивилизованные люди считают его временем для сна.
— Некоторые цивилизованные люди вчера получили сообщение о моём отце.
Он протянул мне стакан. Кофе оказался горячим, крепким и совершенно несладким. Григорий прекрасно знал, что я предпочитаю сахар, и обычно не упускал случая сообщить, что портить хороший кофе — преступление против человечества. Сегодня он даже не пошутил.
— Заходи.
Он прошёл на кухню, поставил стакан на стол и оглядел разложенные бумаги.
— Опять?
— Это тетрадь. Обычная бумажная тетрадь. Не документ, не реестр и даже не протокол. Можешь расслабиться.
Григорий сел, но к кофе не притронулся.
— Что сказал Соколов?
— Пока ничего.
— Ты звонил?
— Нет. Я вчера передал ему сообщение, номер отправителя и время получения. Дадим человеку возможность поработать.
Григорий отвернулся к окну. Последние дни мы слишком часто разговаривали именно так: он требовал действий, я напоминал об осторожности, и оба раздражались. Раньше подобные споры заканчивались предложением разобрать какой-нибудь двигатель. Теперь двигатель ничего бы не исправил.
— Ты спал? — спросил я.
— Немного.
— Сколько?
— Кирилл.
— Это не ответ.
Он поднял глаза.
— А ты?
— Часа четыре.
— Значит, примерно одинаково.
Выглядел он хуже. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны. На пальцах правой руки виднелась свежая царапина.
— Что с рукой?
— У матери кран потёк. Починил.
Он повертел стакан в ладонях.
— Мама спросила, нашли ли мы что-нибудь. Я сказал, что встретили женщину, которая работала на базе. Что она помнит журнал. И что пока ничего не ясно.
— Ты правильно сказал.
— Она спросила, не было ли там отца. А потом достала коробку с его вещами. Часы, фотографии, какие-то ключи. Двадцать шесть лет хранит. И каждый раз, когда появляется новая зацепка, начинает ждать.
Григорий провёл ладонью по лицу.
— А я прихожу и говорю: «Пока ничего не ясно».
Мне хотелось найти слова, после которых ему стало бы легче. Я не нашёл.
— Я не хочу, чтобы она снова надеялась зря, — продолжил он. — Но и скрывать от неё всё не могу.
— Ты не обязан приносить ей готовые ответы.
— А что я обязан?
— Ты не обязан исправлять то, что случилось до того, как ты мог на это повлиять.
Григорий невесело усмехнулся.
— Красиво говоришь. Отцу своему тоже так сказал?
Я почувствовал укол.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ему есть за что отвечать.
— Вот именно. Моему, возможно, тоже.
Я понял, что он боится не только узнать правду. Он боится обнаружить человека, которого придётся одновременно любить и ненавидеть. С этим я был знаком.
Телефон завибрировал. На экране появилось имя Соколова.
— Доброе утро, — сказал следователь. — Вы оба на месте?
— Да.
— Можете приехать к одиннадцати?
— Что-то нашли? — спросил Григорий прежде, чем я успел ответить.
— Григорий Сергеевич, я на громкой связи?
— Да, — признался я.
— Тогда предупрежу сразу: результаты предварительные. Мне необходимо уточнить несколько обстоятельств. Выслушайте всё до конца, прежде чем делать выводы.
— Это касается моего отца? — спросил Григорий.
— Возможно.
Одно слово — и Григорий уже поднялся.
— Будем к одиннадцати, — сказал я.
Когда связь оборвалась, он направился к двери.
— Куда?
— За машиной.
— До одиннадцати почти два часа.
— Значит, не опоздаем.
Я посмотрел на недопитый кофе. Похоже, завтрак снова отменялся.
✦ ✦ ✦
В кабинете Соколова пахло бумагой, пылью и крепким чаем. Следователь выглядел так, словно тоже спал часа четыре, но, в отличие от нас, не считал это поводом для жалоб.
Он предложил сесть и положил перед собой папку.
— Начну с сообщения, которое вы получили вчера. Номер числился за организацией, прекратившей деятельность несколько лет назад. Это не означает, что отправитель имеет к ней отношение. Сейчас выясняем, как номер использовался.
— Человека не нашли? — спросил Григорий.
— Пока нет. Зато появилась информация по складу.
Соколов развернул фотографию. Небольшая техническая комната, серые стены, металлические стеллажи, шкаф управления. Возле пола проходил толстый кабель в защитной гофре. На дверце шкафа виднелись свежие царапины.
— Помещение осмотрели в присутствии представителя арендатора. Оборудование не включали. Специалисты обнаружили следы недавнего подключения, о которых вам уже сообщала Беляева. Но нас заинтересовал не только шкаф.
На втором снимке была металлическая табличка с выбитыми обозначениями: номер изделия, серия, год изготовления. И строка, заставившая меня задержать дыхание.
«ВОЗВРАТНЫЙ КОНТУР. РЕЖИМ РУЧНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ».
— Это что? — спросил Григорий.
— Маркировка, — ответил Соколов.
— Спасибо. Теперь всё понятно.
— Гриш, — остановил его я и наклонился к снимку. — Можно общий вид подключения?
Следователь достал ещё одну фотографию. От нижней части шкафа отходили два кабельных канала. Один шёл к распределительному щиту, другой уходил под пол.
— Куда ведёт второй?
— Пока выясняем. Часть трассы скрыта.
— Маркировка заводская?
— Предварительно да. Происхождение оборудования устанавливается.
Возвратный контур мог означать что угодно. Но рядом с нашим расследованием это словосочетание звучало слишком настойчиво.
— Есть ещё кое-что, — сказал Соколов.
Он положил перед нами фотографию длинного металлического футляра.
— Нашли в той же комнате. Пустой. По размерам он мог использоваться для перевозки журнала большого формата.
Григорий подался вперёд.
— А на нём что-нибудь есть?
— Повреждённая инвентарная наклейка. Сохранилась часть обозначения.
На снимке различались три символа: «КС-13».
— В блокноте Савельевой было «К. С.», — тихо произнёс Григорий.
— Мы проверяем эту связь, — сказал Соколов.
Григорий смотрел на фотографию, не моргая. Я заметил, как побелели его пальцы. Надежда возвращалась к нему быстрее, чем появлялись основания для неё, и я не знал, как уберечь его от очередного разочарования.
✦ ✦ ✦
Когда мы вышли, начался мелкий холодный дождь. Григорий шёл впереди; я догнал его возле машины.
— Не надо туда ехать.
Он остановился.
— Куда?
— На склад. Ты уже трижды посмотрел адрес на телефоне.
— Может, я проверял пробки.
— В районе, где никогда не бываешь?
Он убрал телефон в карман.
— Я не собираюсь ломиться через охрану.
— А что собираешься?
— Увидеть место, где, возможно, лежал журнал моего отца.
— Мы даже не знаем, был ли он там.
— Прекрати.
Я замолчал.
— Прекрати повторять одно и то же, — сказал Григорий. — Я понимаю, что ничего не доказано. Мне не нужно напоминать об этом после каждого предложения. Но ты представляешь, что это значит для меня?
— Представляю.
— Нет. Ты знаешь, где твой отец. Можешь позвонить ему, накричать, послать к чёрту, потом снова позвонить. У тебя есть такая возможность.
Я ощутил, как внутри болезненно сжалось что-то старое.
— А у меня двадцать шесть лет нет даже могилы, — добавил он.
Проезжающая машина обдала нас грязной водой. Обычно я обязательно высказался бы о водительских навыках её хозяина. Сейчас не хотелось.
— Я не прошу тебя рисковать, — продолжил Григорий. — Не прошу лезть в чужую систему. Просто не мешай мне хотя бы посмотреть.
— Я не пытаюсь мешать.
— Тогда что ты делаешь?
Я мог сказать, что защищаю его. Но вспомнил, сколько раз сам требовал права выбирать, даже когда последствия могли оказаться ужасными.
— Боюсь, — ответил я.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Чего?
— Что ты найдёшь человека, который знает больше нас, и поверишь ему только потому, что он скажет то, что ты хочешь услышать.
— Ты считаешь меня идиотом?
— Нет. Я на твоём месте, наверное, поступил бы точно так же.
Григорий опустил глаза.
— Когда отец впервые позвонил после изгнания, я тоже хотел поверить, что у него были причины. Что если получу достаточно ответов, последние три года перестанут существовать. Не перестали. Даже когда кое-что прояснилось.
Дождь усилился.
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь использовал это против тебя.
Григорий долго смотрел на мокрый асфальт.
— А я не хочу всю жизнь ждать разрешения узнать, что случилось с отцом.
— Тогда поедем вместе. Посмотрим на склад с общественной дороги. Никуда не войдём и никого не будем расспрашивать. Если заметим что-нибудь важное, сообщим Соколову.
— Ты серьёзно?
— Нет, я просто обожаю стоять под дождём и произносить драматические речи.
Григорий слабо улыбнулся.
— Идём.
— Только сначала купим что-нибудь поесть. Кофе без сахара не считается завтраком. Это наказание.
✦ ✦ ✦
Склад находился в промышленной зоне за старой железнодорожной веткой. Половина зданий стояла с заколоченными окнами; на воротах соседнего предприятия висела выцветшая табличка о сдаче помещений в аренду.
Мы остановились на общедоступной парковке у небольшого магазина. Отсюда просматривался служебный проезд. Возле ворот стояли два автомобиля: машина охраны и тёмный фургон без обозначений.
— Ну вот, — сказал я. — Склад существует. Можем ехать.
Григорий не ответил. Он смотрел на дальний корпус.
— Видишь вентиляционную шахту? А под ней пристройку?
— Вижу.
— Там раньше могла быть трансформаторная. Отец показывал мне схемы таких зданий.
Он достал телефон и открыл старую семейную фотографию. Трое мужчин стояли возле промышленного здания. За плечом одного виднелась кирпичная стена и характерный выступ вентиляционной шахты.
— Похоже, — сказал я. — Но постройка типовая.
— Знаю. Раньше я не понимал, где искать.
Мы ещё раз сравнили снимок со зданием.
— Отправь Соколову, — предложил я.
— Уже отправил.
— Когда успел?
— Пока ты изучал архитектуру.
Я покачал головой.
В этот момент из склада вышли двое мужчин. Один нёс контейнер с инструментами, второй придерживал дверь. За ними появился третий — высокий, худощавый, в тёмной куртке. Он остановился у ворот и внимательно оглядел улицу.
Я невольно опустил голову.
— Что? — спросил Григорий.
— Не знаю.
Мужчина казался знакомым не лицом, а манерой двигаться. Он стоял чуть боком, щадя правую ногу, и держал левую руку близко к корпусу. Так двигались люди, привыкшие к тяжёлому снаряжению или недавно перенёсшие травму.
Он повернулся. На мгновение мне вспомнились люди у ворот поместья, боевой накопитель с синими индикаторами, запах раскалённого металла. Нет, это был не тот человек. Я не мог даже утверждать, что он имел отношение к нападениям.
— Поехали, — сказал я.
— Ты его узнал?
— Нет. Но оставаться здесь незачем.
Григорий завёл двигатель. Только когда склад исчез за поворотом, я заметил, что всё это время сжимал правую руку в кулак.
✦ ✦ ✦
Беляева встретила нас в лаборатории. На столе лежали распечатанные фотографии шкафа управления, рядом стоял ноутбук с открытой схемой.
— Соколов сказал, что вы ездили к складу, — произнесла она вместо приветствия.
Я посмотрел на Григория. Тот пожал плечами.
— Я отправил ему фотографию.
— А ещё он сказал, что вы не пытались проникнуть внутрь. Уже достижение. Садитесь.
Она развернула схему.
— Это типовая структура промышленного контроллера: питание, входные сигналы, исполнительные цепи. А вот этот канал в стандартной конфигурации отсутствует.
Она провела пальцем по линии, уходящей к отдельному блоку.
— Тот самый проводной? — спросил я.
— Да. Пока мы не знаем, что он обслуживал, но есть рабочая гипотеза. «Возвратный контур» может относиться не к передаче данных, а к подтверждению состояния системы.
Григорий нахмурился.
— То есть?
— Представьте: устройство получает команду, но перед исполнением должно проверить, сохранилось ли исходное условие. Например, положение переключателя, состояние защитного реле или наличие обратного сигнала.
— И если условие исчезло?
— Правильно спроектированная система остановится или перейдёт в безопасное состояние.
Я вспомнил слова отца о матери. Она возвращала документы без подписи, если не соглашалась с формулировкой. Для неё отсутствие подписи было решением.
— А если кто-то хотел, чтобы система продолжала работать после отказа оператора?
— Тогда пришлось бы обойти проверку. Но не приписывайте конкретному шкафу то, чего мы ещё не установили.
Я кивнул. И всё же мысль не отпускала.
Нулевой контур не уничтожает поток. Он разрывает связь.
Что, если мы всё это время смотрели не только на способ лишить мага силы, но и на механизм, позволяющий остановить уже запущенный процесс?
— Почему мог понадобиться отдельный ручной контур? — спросил я.
— Возможно, разработчики не доверяли автоматике. Или существовали ситуации, в которых только человек мог подтвердить безопасность продолжения работы.
— А если этот человек исчезал?
— Система могла остановиться, перейти в ожидание или передать полномочия. Всё зависело от архитектуры.
Григорий поднял голову.
— Значит, отец мог пытаться вернуть журнал не для того, чтобы скрыть записи?
Беляева посмотрела на него.
— Мы пока не знаем, имел ли он к журналу отношение.
— Но если там отмечалось, кто подтверждал работу системы…
Он не договорил.
— Тогда журнал мог понадобиться, чтобы установить, кто разрешил ей продолжать работать, — закончил я.
В комнате стало тихо.
Беляева закрыла папку.
— Это версия, которую стоит проверить. И на сегодня достаточно. Вы оба выглядите так, словно собираетесь заменить сон расследованием.
— Мы уже заменили, — сказал я.
— Я заметила.
✦ ✦ ✦
К вечеру я окончательно убедился, что человеческий организм устроен крайне неудачно. Особенно мой.
Голова болела. Правая рука временами немела. Когда я наклонился за упавшей ручкой, перед глазами потемнело. Пришлось ухватиться за край стола.
— Замечательно, — пробормотал я. — Ещё немного, и начну падать в обморок от канцелярских принадлежностей.
Григорий услышал.
— Что случилось?
— Голова закружилась. Уже прошло.
Он посмотрел на мою руку.
— Ланскому звонил?
— Нет.
— Сейчас позвонишь. Или я позвоню.
Я достал телефон.
Ланской выслушал описание симптомов и велел приехать на осмотр в тот же вечер. Я попытался перенести встречу на завтра, но спор закончился прежде, чем успел начаться.
— Вы удивительно категоричный человек, — сказал я.
— А вы удивительно настойчиво проверяете пределы моего терпения, — ответил он.
После разговора Григорий молча принёс мою куртку.
— Ты получаешь удовольствие от возможности командовать мной?
— Огромное.
Он помог мне надеть куртку, потом задержал руку на плече.
— Кирилл. Спасибо, что сегодня поехал со мной. И прости, что сорвался утром.
Я хотел ответить привычной шуткой, но передумал.
— Я понимаю, почему ты злишься.
— Это не значит, что можно срываться на тебе.
— Верно.
Григорий хмыкнул.
— Мог бы хотя бы для приличия возразить.
— Я сегодня слишком устал быть благородным.
Он рассмеялся — негромко, но по-настоящему. И я впервые за день почувствовал, что между нами снова всё в порядке. Насколько это вообще возможно между двумя людьми, которые расследуют исчезновение одного отца и пытаются понять поступки другого.
✦ ✦ ✦
Ланской осмотрел меня внимательно и без спешки. Проверил чувствительность пальцев, координацию, реакцию зрачков. Заставил несколько раз сжать и разжать правую руку.
— Сегодня вы применяли способность?
— Нет.
— Контактировали с активным эфирным оборудованием?
— Тоже нет.
— Симптомы сохраняются, и мне это не нравится. Потребуется повторное обследование. А до него никаких экспериментов.
— Насколько всё серьёзно?
— Пока нельзя сказать. Часть симптомов может быть связана с прежними травмами, часть — с воздействием эфирных контуров. Возможно, причины сочетаются.
— То есть опять неизвестность.
— Да. Но неизвестность не даёт разрешения рисковать.
Он снял очки.
— Вы боитесь потерять способность?
Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрел на серую линию под кожей.
— Раньше я хотел получить любой дар. Даже самый слабый. Просто чтобы отец перестал смотреть на меня как на неисправный прибор.
— А теперь?
— Теперь знаю, что могу делать то, чего другие не могут. И боюсь, что если это исчезнет, снова стану никем.
Признаться в этом оказалось неприятнее, чем я ожидал.
Ланской не стал утешать меня пустыми словами.
— Вы были способным инженером до появления этих эффектов и останетесь им независимо от результатов обследования. Не превращайте новую способность в единственное доказательство собственной ценности. Иначе те, кто захочет ею воспользоваться, очень быстро поймут, чем на вас можно давить.
Я поднял глаза. Впервые за долгое время мне нечего было возразить.
✦ ✦ ✦
Мы вернулись поздно. Григорий довёз меня до дома, дождался, пока я поднимусь, и уехал.
Я разогрел ужин и сел у окна. На улице шёл дождь. Город жил обычной жизнью: где-то гудели машины, светились окна, люди возвращались с работы и строили планы на выходные. Никто из них не подозревал, что в старом промышленном здании стоит шкаф с возвратным контуром — возможно, совершенно безобидный, а возможно, связанный с программой, которая изменила судьбы нескольких семей.
Я открыл тетрадь и записал три строки:
«Журнал».
«Возвратный контур».
«Право остановки».
Потом зачеркнул стрелку, которую собирался провести между ними. Слишком рано. Я уже научился отличать красивую теорию от доказательства.
Телефон завибрировал. Сообщение от Соколова: «Проверка фотографий завершена частично. Позвоните, когда сможете говорить».
Я набрал номер.
— Кирилл Андреевич, вы один?
— Да. Что случилось?
— Мы получили дополнительные сведения по футляру. Под повреждённой наклейкой обнаружили более старую маркировку. Судя по ней, футляр предназначался для возврата носителя в архив.
— Значит, журнал действительно могли возвращать?
— Могли. Но пока неизвестно, какой именно носитель перевозили и использовался ли футляр по назначению. На внутренней стороне крышки сохранился фрагмент ещё одной наклейки.
— Что на ней?
— «Приём после отказа».
Я посмотрел на записи в тетради.
— Отказа в чём?
— Пока не установлено.
За окном проехала машина; свет фар на мгновение скользнул по потолку.
— Вы сообщили Григорию?
— Ещё нет. Хотел сначала обсудить это с вами обоими. И попросить не предпринимать самостоятельных действий.
— Соколов, можно попросить проверить ещё кое-что?
— Что именно?
— Были ли на объекте XIII процедуры, при которых отказ оператора оформлялся отдельно от основного журнала?
— Почему вы спрашиваете?
Я вспомнил слова отца о матери. Она не подписывала документы, с которыми не соглашалась. Возвращала их и требовала исправить.
— Возможно, мы ищем не запись о том, кто разрешил системе работать, а запись о том, кто пытался её остановить.
— Проверю, — ответил Соколов. — Но пока это предположение.
— Понимаю.
После разговора я открыл переписку с Григорием. Хотел рассказать о находке, но остановился. Не потому, что собирался скрывать информацию. Просто не хотел, чтобы он узнал об этом из короткого сообщения, один, поздно вечером.
«Соколов нашёл кое-что новое. Ничего окончательного. Утром расскажу лично».
Ответ пришёл почти сразу: «Это про отца?»
Я долго смотрел на экран.
«Возможно».
Три точки появились, исчезли и возникли снова.
«Ладно. До утра».
Я отложил телефон и только тогда заметил, что правая ладонь снова холодеет. Серая линия оставалась неподвижной: никакого свечения, никаких видимых эфирных нитей. Я разжал кулак, прошёлся по комнате. Покалывание ослабло.
Возможно, всё объяснялось усталостью или последствиями прежних повреждений. Я не собирался искать мистическую причину для каждого неприятного ощущения.
На столе лежала тетрадь. Карандаш, оставленный поперёк страницы, теперь оказался на полу.
Я посмотрел на край стола. Он вполне мог скатиться сам. Поднял его и положил подальше. На этот раз карандаш остался на месте.
Я выключил лампу и уже направился в спальню, когда телефон коротко завибрировал.
Номер был незнакомым.
«ВЫ ИЩЕТЕ НЕ ТОГО, КТО ЗАБРАЛ ЖУРНАЛ».
Через несколько секунд пришла следующая строка:
«И НЕ ТОГО, КТО ЕГО ВЕРНУЛ».
Я медленно сел.
Третье сообщение оказалось короче:
«НАЙДИТЕ ТОГО, КТО ОТКАЗАЛСЯ ЕГО ПРИНЯТЬ».
Отправитель снова знал слишком много. И снова пытался направить нас.
Я сохранил сообщения и переслал Соколову, не отвечая неизвестному. Затем открыл тетрадь.
«Журнал».
«Возвратный контур».
«Право остановки».
Я добавил четвёртую строку:
«Кто имел право не принять журнал обратно?»
Ответа не было. Но теперь в истории исчезнувшего журнала мог существовать третий участник: не тот, кто забрал его, и не тот, кто пытался вернуть, а человек, которому он предназначался.
Я посмотрел на часы. До утра оставалось несколько часов. Будить Григория не стал — пока. Сон окончательно прошёл.
Мне предстояло выяснить не только то, кто отправлял анонимные сообщения. Гораздо важнее было понять, почему неизвестный так настойчиво подталкивал нас к человеку, отказавшемуся принять журнал.
И что этот человек мог знать о последних днях работы объекта XIII.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
