Обложка О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

Imre

0% прочитано
Стандартный
Imre

О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1. Морна. Большинство может ошибаться

1942 год

Он входит.

И внутри обрывается.

На кителе нашивка — корона и две красно-золотые ерунды — полковник, но слишком молод. Пытается не хромать, но хромает. На лице полковника нет выражения — пустое, даже глаза не блестят, будто умер и тут же об этом забыл. В руке — папка, такая толстая, что сразу понимаю — конец.

Пытаюсь выковырять «Вудбайн» из пачки, пальцы трясутся, не могу ухватить сигарету.

Я виновата в чем-то ужасном, но я почти ничего не помню. На шее теперь такая штука, она кожаная, а в центре крупный янтарь, штука похожа на ошейник, она и называется душитель — нацепили, чтобы я наконец-то стала в себе. И вот я в себе. Что толку? Помню, когда прояснилось, когда вдруг выплыло из ватного тумана лицо доктора. Нет, даже не так, я осознала: пятно — человек; человек в белом халате, с фонендоскопом на шее — доктор. Теперь осознаю: передо мной — полковник.

Под грудью металлический обод, такими стягивают бочки; мой слишком тугой, ребра хрустят. Доктор поцокал языком и сказал: «Ну, терпите». Я терплю.

— Можете обращаться ко мне полковник Киллмур. — В словах нет гласных; полковник говорит быстро, упускает предлоги, как телеграмму отсылает.

Я наконец вытаскиваю сигарету, и если раньше внутри горело так, что сигарета прикуривалась сама, то теперь не знаю, что делать. Сигарета в губах, крошка табака на языке, горчит и жжется. Стены болотно-зелёные, металлический стол… Киллмур — смерть кошки? Пытаюсь понять, смешная это фамилия или страшная. Я не помню своей фамилии. Кошачья смерть… Он… Кошачья смерть — это рогатки и собаки. Во мне вдруг вскидывается. Так вскидываются половики: сильные руки хватают их за углы, рывок, и воздух полон пыли и сора.

Марево, я, огонь, движемся, я, кажется, стою в кабине грузовика, и все горит. Когда все вокруг горит, я соображаю немного, могу ухватить по верхам, ведь горит снаружи.

Вдоль улицы серые дома, сквозь огонь всполохи мглы, как яркий свет сквозь сигаретный дым — то тут, то там.

Вот дым так близко, могу коснуться, и из него собака, уши острые как осока, чёрное тело летит на меня, и Хью орёт во всю глотку: «Жги, блядь, жги»! Когда Хью орет, я делаю. Я успеваю не испепелить, но поджарить, только вот дым ещё ближе, и кулак врезается в скулу.

Это он. Его кулак. Это он. Хромает. Из-за меня — огонь его догнал. Не могу сидеть. Я не могу больше сидеть! Вскакиваю. Стул падает, грохочет. Сигарета падает, катится. Обод жмёт по рёбрам, не дышится. Тут нет окон!

Металлические пальцы на плече, металлический скрежет — поднимает стул — и давит тоже металлически, заставляет сесть. Щелчок, и перед лицом огонёк зажигалки. Огонёк. Какой красивый огонёк. С сердцевиной. В сердцевине всегда горячее. Предлагаю ему пачку. Боль из-под ребер отдаёт в плечо.

— Я не курю. — Но носит зажигалку.

Он снова садится напротив. Я наконец затягиваюсь. Оскаленная морда собаки перед глазами.

— Как ваш пёс?

— Пёс? — Полковник чуть приподнимает брови. У него глаза стальные, у него глаза как северное море. — А, Джульетта. В порядке, спасибо, она не совсем собака, вы должны понимать.

Я не понимаю, но раз должна.

— Вы помните, как зовут вас?

Хью. Как же звал меня Хью, он же постоянно орал, Хью Макатир. Это так странно. Я помню Хью Макатира, но не помню себя. Я ковыряю ногтем заусенец. Все сильнее и сильнее, заусенец все не поддаётся и не поддаётся. Мне блевать хочется от Хью Макатира.

— Слышь Блядь. — Вот и имя, и фамилия. Плохая такая шутка.

Смотрит на меня, замирает пальцами. Не думает ведь, что…

— Простите, это я не вам, это…

— И кто вас звал «слышь блядь»?

— Хью… Макатир.

— Хорошо. — Мне кажется, что не очень, но он наконец-то опускает глаза и открывает папку. Обычно в таких толстых папках половина листов пустые, но не в этой — я вижу, как чуть изгибается бумага, каждый лист помечен буквами. Каждый лист — про меня. — Официально вас зовут Морна Дарнфорд. Хью Макатир и ещё ряд лиц, причисляющих себя к ИРА, забрали вас из приюта в Северной Ирландии… Святого Джозефа, если не ошибаюсь… — Он перелистывает две страницы и вчитывается. Даже если ошибается, кому какое дело?.. — Да, верно. Как раз накануне того, как вы должны были быть переведены в приют Магдалины.

Он смотрит на меня. Он ждёт подтверждения.

Я шмыгаю носом. Я киваю. В приюте давали люминал. В какой-то момент перестал помогать. Когда перестал помогать, был вариант с психиатрической больницей, но те опасались, а вот прачечная Магдалины была в себе уверена. Оно и правильно, там меня могли запереть в очень маленькую каменную комнатку. Камень не горит.

— Из последних… достижений Макатира — взрывы казармы британской армии в Кроссмаглене, взрывы в Рэндалстауне. Вы в этом участвовали, вы это помните?

— Где это? Рэндалстаун.

— Графство Антрим.

Я качаю головой. Не могу понять, где это, графство Антрим. Северная Ирландия?

— Врачи утверждают, что ваши способности носят способности компульсии, это так?

— Вероятно, да.

— Послушайте, Морна, ответ «вероятно» — плохой ответ. Вас, вероятно, повесят в таком случае. Соберитесь.

— Зачем? Давайте, я подпишу, что это я все сделала и меня повесят.

— Нет, так просто не получится. Понимаете, Морна, Макатир меня порядком достал, я хочу найти его штаб. Вы ведь знаете, где он?

— Мы ехали и потом шли…

— Ориентиры? Названия? Что-то вы помните?

— Когда я ещё жила с мамой, у меня были жёлтые галошки.

Я говорю, а потом понимаю, что говорю. Оно само. Мои галошки и правда ориентир, отсчёт, но совершенно не тот. Полковник на секунду прикрывает глаза. Он сдерживается? Он в ярости?

— Мне жаль, Морна, — слова льются без выражения.

— Полковник, я сперва была как в тумане, потому что пила люминал… А потом Хью… Он, понятно, его мне не особо давал, я просто как будто не могла ухватить суть. Я, когда под люминалом, еще хоть немного соображаю, а без него… Он говорил, что делать, я делала.

Это очень похоже на оправдание. Это оно и есть. Есть две сказки про Несси, героическая и поучительная. В первой Несси — волшебница, которая превратилась в чудовище, чтобы защитить народ, а вот во второй и Несси-то не было, было только чудовище. И там, и там скрыт шанс улизнуть, выбирай.

Хью Макатир шепчет в моей голове: «Англичане свиньи, английская свинья должна умереть, должна, а знаешь, какая свинья самая отвратительная — эта мразь, ты же видела Тома, видела, как он болтался, видела?! И кто?! Кто повесил Тома?!»

— Ирландский палач.

Вот он кто. Полковник Киллмур. Ирландский палач. Пепел падает на бетонный пол. Ирландский палач смотрит на меня, и в глазах у него я же. Ну. Может, раз уж так все сошлось, Ирландский палач окажет мне услугу?

— Вы уверены, что вам нечего сказать, Морна?

«Ты, сука, моя винтовка, вот и не пизди!»

Говорят, в прачечных Магдалины происходят страшные вещи; говорят, в прачечных Магдалины сжигают в посмертном наказании даже католичек, потому что в прачечных Магдалины надо работать, а не умирать. Но я часто очень злилась на Хью, что не попала в прачечную. Там бы меня убеждали, что я плоха и испорчена, а с Хью я действительно стала такой. Всегда такой была. А еще трусливой, мерзкое существо, от него надо избавиться, да, полковник?

— Мне нечего сказать.

Полковник не расстроен, не удивлён, полковник совершенно ничего не отражает, точнее, как раз отражает, как зеркало — ничто не трогает его. В тишине отбивает такт указательным пальцем, это похоже на капанье воды, и оно сводит меня с остатков ума. Я слушаю его и треск папиросной бумаги.

Мне нечего сказать.

Нет, это не бумага, это трещит у меня же за ушами. Обод все сжимается, по-моему, они меня переоценили, по-моему, это слишком сильный янтарь, но голова такая ясная.

В допросную входит женщина. У нее очень приятное лицо, оно и доброе, и милое, у нее даже ямочки на щеках, я это вижу, ведь она улыбается. На ней форма капрала, и она явно как-то подшила ее — уж больно хорошо сидит. Женщина низенькая и чуть, может, полновата. Мне кажется на секунду, что она моя… Нет. Что за дура.

Полковник Киллмур оборачивается. Он не удивлен. Ему никак, даже если бы сюда зашёл слон. Снова смотрит на меня и кивает куда-то назад, на женщину.

— Это капрал О’Донэлл. Рекомендую с ней сотрудничать.

— Ой, иди погуляй в самом деле, рекомендует он. — Капрал О’Донэлл сгоняет полковника с места как домашнюю птицу — помахивает руками. Она говорит понятнее — напевно, и гласных очень много. Капрал же младше полковника, почему капрал так говорит с полковником? Почему полковник встаёт и даже не морщится?

— Меня зовут Ширли, я вроде как разбираюсь в мозгах, ну что, хорошо тебя помотало?

Я смотрю, как за полковником закрывается дверь, я смотрю на Ширли, я говорю Ширли, будто знаю ее сто лет:

— У меня так болит под рёбрами, дышать тяжело.

Ширли чуть морщится:

— Ну, наши наворотили про запас, я скажу Мортимеру, он туда-сюда. Ну что, смотри… Я, конечно, постараюсь поаккуратней, но это ж мозги, там дюйм влево, дюйм вправо — и ты овощ. Дашь сигаретку? Он, кстати, хотел сказать, что я пытаюсь помочь, но как всегда криво-косо.

Я даю ей сигарету. У Ширли волосы медные и короткие, жесткие. Ширли, наверное, около сорока. А ещё у нее глаза разные: один коричневый, один зелёный.

— Что надо делать?

— А вспоминай, — она отмахивается и закрывает левый глаз. Коричневый. И все плывёт. У меня немеет язык. Тошнит. Давит на глаза изнутри. — Хью Макатир.

И нет ничего. Ни Ширли, ни допросной. Хью. Сапоги. Заляпанные грязью. Слюна течёт по подбородку. Мне хочется поднять руку и вытереть лицо, но я не могу поднять руку. Хью смотрит на меня исподлобья, на руках сбиты костяшки в кровь о мою скулу. Зуб сломан, царапает изнутри мягкую щеку. У меня слюна течёт, и кто-то щупает мои мозги. Я опускаю глаза, слюна и кровь с лица капают на доски, это не доски, это пол грузовика, только это не пол называется, а как-то по-умному. Мы куда-то едем. У меня в башке не ворочается. Я улыбаюсь, и кровь из губы и рта начинает сильнее течь, сильнее смешивается со слюной. Я перестаю улыбаться.

— Прости, Хью.

— Слышь, блядь, заткнись, блевать с тебя тянет, на месте разберёмся.

У Хью зубы кривые, но их полон комплект. Слышь, блядь, урод, блядь. Надо мной брезент, он мне, похоже, люминал дал, ног не чувствую, но себя как-то чувствую. Тут так жарко. Так хочется пить. Я сглатываю слюну. Он постоянно боится, что я его сожгу. Сожгу. Почему я его не сожгу?! Сейчас бы, блядь, сожгла. Не могу, он дал мне столько люминала, что не могу. Сука. Я не могу шевелится. У меня башку трогают, извилины аж пружинят.

Брезент откидывают. Я смотрю в ночь. Ветрено. Воздух! Ковш. Большой и малый. У меня слюна изо рта течёт.

И Хью встает. Он мне сейчас выдаст сапогом; но нет — поворачивается куда-то вбок, говорит невидимому тихо, но я слышу — мне больше нечего делать, только слышать и чувствовать, как в мозгах копошатся:

— МакКаферти.

Ферма. Схрон. Ковш. Большой и очень маленький.

треск…

треск…

ТРЕСК

***

Янтарь снова сменили. Теперь он слишком слабый. Меня дергает, пока только левую руку и правый глаз, но иногда судорога сильная и тогда разворачивает всем корпусом влево. В принципе ничего, но спать тяжело, падаю иногда с койки. Узкая. Я когда была маленькая, у меня была красивая мама. Она убирала высоко волосы, красила губы алым и накидывала на плечи шаль. Иногда мы шли с ней за руку. Она красивая, я дерганая. Она меня очень стеснялась. Я сожгла буфет. Потом моя мама родила себе нового ребёнка, обычного, кажется, мальчика. Ну что ж, надеюсь, маме больше не было стыдно. Я переворачиваюсь налево, пытаюсь зажать руку между собой и кроватью, чтобы дергало поменьше.

Наверное, теперь, когда они всё узнали, меня повесят. Надо только подождать. Я закрываю глаза. И вижу полковника Киллмура. Открываю. Закрываю. Снова Киллмур. Я не хочу смотреть на полковника Киллмура. Я не хочу снова навязчивостей в голове. Я не хочу…

Дверь открывается, в камеру входит Ширли, каблучки её туфель так весело цокают, что я улыбаюсь.

— Привет! Ну что, дергает? Эх! Ну ничего! Мортимеру полезно побегать. Держи сигаретку!

Она скидывает мои ноги с койки и тут же садится, сбрасывает туфли, забавно поджимает пальцы. Ширли как будто пришла в гости к подруге, и Ширли нисколько не грустит, Ширли полна энтузиазма, кажется, это потому, что она низенькая и как будто покатая. Рядом с Ширли неловко, как и тогда, с мамой, но я беру у неё из рук сигарету. Зажигается сама, ведь янтарь очень слабый. Ширли почему-то приходит в восторг:

— Ого, как удобно, а ну-ка и мне. — Я касаюсь сигареты Ширли указательным пальцем. — Ну, шик! Ты же не устроишь нам гори-гори-ясно?

— Нет, это, похоже, все, что могу. — Меня дергает, чуть не падаю с кровати, Ширли подхватывает под локоть. Внутри вибрирует, мелко противно дрожит. Мне тяжело. Думать. Как обычно. Я, может, поэтому такая дура.

— Ну и славно, а знаешь, сегодня Дэс все сделал, у него все получилось по этому Хью. Я его видела, мерзкий такой, мелкий.

— Можно меня не вешать вместе с ним? Можно меня отдельно? Ну, как бы до или после него. Или нет?

Он же снова будет орать. Ты, блядь, предатель родины, блядь. У блядей нет родины, мог бы и сам понять. Я дура и не понимаю, что такое родина.

— В смысле вешать? — Ширли хмурится. Лучше перевести разговор, может, такое нельзя спрашивать. Может, Ирландский палач просто натравит на нас собак. Вот радость будет Джульетте.

— А кто такой Дэс?

— Полковник Киллмур. Ты с ним говорила, помнишь? На собачку похож.

— Он не… Понятно.

Мы молчим. Меня мотает, то вправо, то влево, то я здесь, то я там, в моменте кажется, что на мне жёлтые галоши, и я даже протягиваю руку, чтобы схватить маму, но вовремя одергиваюсь — это Ширли, не мама, Ширли мне не мама.

— Тебя не будут вешать. Дэс… ну, Киллмур, он будет обсуждать. Но вообще тебя хотят представить, как торжество английской медицины, чтобы народ понял, как правительство прекрасно контролирует магов, а то народ спит неспокойно, очень завидует. Эту же штуку относительно недавно придумали.

Ширли тыкает пальцем в душитель, а я тру глаза. Если очень сильно тереть глаза, это иногда помогает проснуться. Проблема только в том, что не сплю. Нога начинает дёргаться, я пытаюсь прижать её к полу локтем. Ширли видит и поджимает губы.

— То есть меня отпустят?

Как меня можно отпустить? Я что-нибудь сделаю, я буду идти, а сзади будет этот… Не помню. У королев… Такой длинный… Шлем… Шлея… Шлейф!

— Ну как отпустят. Будут тебя судить, историю твою с нужной стороны расскажут, потом будут обсуждать, пыхтеть, в итоге дообсуждаются до нужного им результата. Что, мол, только Англия и может нас контролировать и использовать в праведных целях. А ты будешь вроде как живым доказательством. А то, говорю ж, у народа беспокойство.

— Я ничего не поняла.

— Ну тебе и не надо, сиди просто с таким вот лицом как сейчас трагичным. Вы все ирландцы такие в миноре, дичь просто. Макатира этого псы Дэса жеванули, так он орал, аж у меня уши заложило. Они ж ещё хотят подвязать, что они с нацистами так борются, а то успехи у нас нынче так, знаешь, Хью вроде как того этого, получал от Гитлера кой-чего, там это кой-чего Дэс и нашёл. Но я тебе ничего не говорила, ясно дело. — Ширли наклоняется и заглядывает мне в глаза. Меня это пугает, я отворачиваюсь. — Ты Де Валеру-то знаешь?

«Большинство может ошибаться, сукин сын! Чтоб он сдох!» Хью, блядь, изыди из моей головы.

— Смутно. Кто такой Гитлер?

— Однако. — Ширли выдыхает вверх дым колечком. Кто так делал… А потом смеялся… Ну, давай. Я закрываю глаза ладонью. Но темноты не вижу, в темноте пятна, то овал, то как кубик, то красный, то синий. Переливаются, переходят друг в друга, вместо того, чтобы вспоминать, я вглядываюсь в них, стараюсь остановить, мне почему-то очень хочется, чтобы они застыли, стали простыми и плоскими. Не получается. Только быстрее скользят, пирамидка, после пирамидки цилиндр, я морщусь. И как всполох, мальчик лет двенадцати, он что-то говорит, но я не понимаю, у него очки разбиты, он плачет.

— Антон… Он должен был там быть. Он как я. С ним что?

Я убираю руку от глаз, но фигуры не пропадают, они накладываются на Ширли, и она то синяя, то розовая, будто между нами церковный витраж.

— Да был какой-то, его тоже в душитель рядят. Слушай, а тебе Киллмур…

Прямо в камере. Чёрный дым. Я зажимаюсь, я хочу не шевелиться, но чем больше хочешь остановить тик, тем сильнее он разрастается, я это знаю, но ничего не могу с собой поделать.

— Ширли. — Киллмур упирается в нее пустым взглядом, а Ширли только дергает плечом.

— Сто лет уж.

— Пошли быстрее в штаб, тебя ищут. — Он наклоняет голову, и сразу становятся видны чёрные круги под глазами.

— Ой, нет, я пешочком, у меня нет пакета. — Она встаёт, потом вдруг оборачивается ко мне. Смотрит сверху вниз. — Меня тошнит от его прыганья просто дико.

— Скажи, чтобы Мортимера вызвали, он что, ее не осматривает? — Полковник Киллмур поворачивается и первый раз за свой приход… явление смотрит на меня. А меня сжимает и перекручивает. — Он вас осматривает?

Я молчу. Я не помню.

— Отвечайте, когда я спрашиваю.

— Уймись, Дэс, я тебя прошу, уймись.

Ширли говорит что-то ещё, но так быстро, как стишок читает, что я не понимаю, но полковник дергает углом рта — он понимает, и ему это не нравится. Когда закрывается дверь за Ширли, он почему-то не исчезает, а продолжает смотреть на меня, я держусь руками за койку. Куда дела сигарету, не помню.

— Кормят нормально?

Я киваю.

— Вам есть вообще чем заняться? — Делает паузу, а потом вдруг: — Мячик?

Что это значит? Пялюсь в ответ. Может, считает, что я слабоумная? У нас вроде была такая в приюте, но я не совсем такая. Полковник, кажется, сам это понимает, поэтому быстро исправляется:

— Вы читать умеете?

— Конечно, умею. Я не слабоумная. Я и в мяч умею играть.

Он на секунду прикрывает глаза. Взбесила? Хочу извиниться, правда, не знаю за что, но он продолжает:

— В таком случае, я попрошу, чтобы вам принесли хотя бы несколько книг. Это скрасит пребывание здесь. А сидеть вам здесь долго.

Тут бы подошла кривая усмешка, но нет. Нет. Он все такой же. Никакой.

Я в отчаянии.

2. Дэс. Пусть переменятся все сказки

1948 год

Меня размазывает по стулу, я испытываю глубокое отвращение от нахождения в этой комнате, хочется уйти в дым, к собакам, но, c'est la vie — вынужден сидеть с видом возбужденным и деловым одновременно.

— Вы готовы поделиться своим мнением, Дэс? — Во-первых, приятно видеть, что ненависть Эттли ко мне столь выкристаллизовалась, что придаёт его глазам цвет. Во-вторых, приятно слышать, что Эттли тщится унизить меня моей же кличкой, значит, опасается, пусть и немного. Доставлю же ему удовольствие и подкину новых поводов для:

— Идея провальна.

— Она не может быть провальна, пока не проведено исследование!

Сколько же сил иногда требуется, чтобы не закатить глаза. Надеялся, что субъект напротив будет смиренно молчать, но надежды мои как обычно тщетны. Я навел справки: у субъекта есть порода; субъект из новых бедных, но костюм на нем скроен на удивление сносно. И на закуску: зовут субъекта Бенджамин. Если Бенджамины что и приносили в мою жизнь — сталкивался с ними не единожды, — то лишь доверху наполненные помойные ведра. Взять к примеру отца, — прекрасный образчик типичного Бенджамина. Но оставим тварей божьих, этот Бенджамин последние полгода роет землю, что заправский крот, в попытках добраться до… Жизни безбедной? Эпохальных открытий? Кто знает. Но к неведомой цели движется уверенно: нашел в силосной яме истории Ура-Линду, и манит, манит перспективами беднягу Эттли, а тот и рад.

— Что именно нужно исследовать? Ура-Линда — мистификация, доказано сперва фашистами, потом американцами. Мы будем третьими?

Они мечтают наделать магов навроде меня из людей приемлемых — не навроде меня — и вертеть ими, как хочется. От этой мертворожденной идеи отказаться немыслимо, очаровывает любого властьпредержащего. Я снова смотрю на Эттли; он, кажется, от предвкушения будущего забыл, что иногда стоит вдыхать.

— Перевод Германа Вирта очень приблизительный. Да, я согласен, что сам трактат весьма свеж. — Как элегантно завуалировано, что Ура-Линда полное фуфло. — Но в тексте действительно присутствуют неискаженные части на фризском. Я постарался, сделал точный перевод, и выходит, основная проблема в отсутствии проводников. Вы же умный человек, милорд, по законам симпатические магии нужно…

Милорд — это для Эттли, не мне в угоду. Да, действительно, вдруг премьер-министр забудет, что перед ним ходячая и говорящая кость в горле, виконт на службе у социалиста — почти оксюморон. Только другого, невиконта, не имеется. Точнее, имеются, но все они либо стары, либо невыразительны. Интересно, отчего же он тогда преисполнен такого расположения к товарищу Бенджамину, у которого в родословной тоже пробежало пару баронетов? Возможно, подкупает, что товарищ Бенджамин своими силами пытается выбиться из грязи? Я-то пришёл на готовенькое — отец мой достопочтенный умер раньше, чем успел все спустить на скачках в отличие от.

— Мы не в четырнадцатом веке, чтобы ссылаться на симпатическую магию.

Бенджамин смаргивает растерянно, но быстро находится:

— Вы же поддержали проект с душителями, он тоже сперва выглядел сомнительным, а еще весьма финансово затратен, насколько мне известно.

— По вашему мнению, я теперь обязан подвязываться на любую сомнительную авантюру?

На самом деле да, они так считают. Они впихнули меня в Департамент чуть ли не силой на место старого сморчка Коллинза, и теперь уверены, брось палку — я и побежал, благодарный по гроб жизни за… За спасение моего греховного тела от пляжей Майорки, не иначе.

— Если Ура-Линда настолько хорошо показала себя со всего лишь одной коптской статуэткой, то представляете, что она покажет с двумя. — Бенджамин все не сдаётся.

— Но симпатическая магия не работает по принципу кумулятивности.

— Да, но подобие…

— Неустойчивая форма.

— Вы так часто перебиваете, милорд, что кажется, будто настроены против меня лично. Премьер-министр, что скажете вы?

Апелляция к авторитету — дешевый приёмчик подтверждает мою правоту — сопровождается ерзанием на стуле. Бенджамину бы попринимать сироп матушки Зигель.

— Насколько возможно найти ещё одну статуэтку? Аугани, я правильно понял? Почему, кстати, именно они?

— Наиболее близки к зверолюдям. — Я пытаюсь представить себе Аугани. Это что-то маленькое, каменное и мёртвое. Статуэтки — это время, а время не пахнет. Задачка бегать и искать камень в каменоломне все навязчивее выглядывает из-за угла. Что ж, похоже, все оговорено заранее и меня лишь ставят перед фактами, но не могу же я отказать себе в удовольствии и побрыкаться ещё немного.

— Вы проверили эффект на трех людях, но я так и не понял, в чем же эффект? Вот здесь написано… — Перелистываю страницы. Страницы полны воды, ерунды и вводных конструкций, отчего мозг отключается, и реальные факты — мизерная экспериментальная выборка и полное отсутствие контрольной группы — могут проскочить незамеченными. — Параллаксное зрение. О чем это?

— Читайте чуть дальше, милорд, это про эффект, близкий к предсказанию будущего. Люди угадывают, какой стороной упадёт монета.

— Сколько?

— Что сколько?

— Раз они угадывают.

— Пять.

— Весьма краткосрочный эффект.

— Это лишь начало экспериментов!

— Или это все, на что способна Ура-Линда. Примерно то же самое было в отчётах фашистских учёных.

И вызвана эта сомнительная чехарда случайно удачным сочетанием рун. Если мартышку посадить за печатную машинку, она тоже рано или поздно выдаст слово без ошибок.

Эттли кладёт руки на стол. Уверен, была бы такая возможность, он бы придушил меня на месте. Все же с Черчиллем было легче — он магам не доверял, но находил нас весьма забавными существами; Эттли же находит нас психически неустойчивыми, ненадежными элементами, которые спят и видят, как нарушить его хрупкий социальный баланс. Опустим тот факт, что в Англии никаких социальных балансов не существовало примерно никогда.

— И все же определённый резон в вынесенном предложении есть. Ищите статуэтку, Дэс.

Похоже, моё брыкание сочли за симптомы болезни святого Витта и проигнорировали. Как жаль, как жаль, но попытаться все же стоило.

***

Я хватаю Алоизия прямо посреди совещания с, как он выражается, идиотами. Он, конечно, не против, но вести его по пространству приходится почти за руку: сжимает мое запястье пальцами с силой плохо подогнанных наручников. Боится открыть глаза, выдумывает, что вокруг все кишмя кишит чудовищами, а в действительности тут лишь я и мои собаки. Джульетта нервозна, Отелло подвывает от скуки, Просперо упрямо наклоняет лобастую голову, Оберон и Титания сейчас далеко. Вокруг тихо и почти пусто, мне все меньше хочется покидать это место, хотя оно по сути и есть ад: тут всё чернота, и собаки тоже чернота, только чуть другая, подвижная.

Я тащу Алоизия в Шотландию: Лондон прокурен, а в местных лесах так сладко пахнет ежевикой и березой… Так уж вышло, что переношу только одну марку сигарет, от остальных першит в горле и чешется в носу. На самом деле, я просто убедил себя, что переношу «Вудбайн», о, это было очень легко и даже приятно.

Выхожу на поляне, истоптанной мной же и собаками — приходится отпихнуть скучающего Отелло, прогуляется потом. Впрочем, от этого мне слегка совестно. Но совесть свою я уже давно держу в чулане, а чтобы не сильно орала, засунул ей в рот кляп.

Стоит Алоизию обрести пружинящую мхом почву под ногами, как его фонтан прорывает:

— Ну ты конечно и беспардонный субъект, Дэс, я был на середине диатрибы.

— Ты их хоть иногда хвалишь?

— Этих нельзя хвалить, они бездарны. Можно подумать, ты своим поешь дифирамбы.

— Иногда.

И всегда не к месту. Это так пугает коллектив, что некоторые даже начинают сносно работать.

Я усаживаюсь на поваленное бревно и ковыряю каблуком землю. Не знаю зачем. Алоизий смотрит на мой ботинок, я смотрю на Алоизия. Его строгое лицо — напоминание, что катехизис все ещё существует. Совесть радостно похрипывает в чулане.

— Ох, ну не знаю, не знаю, один тут оживил спьяну белку, так испугался, что теперь отказывается пить. Я заставляю его пить, а он не хочет. Ну и как прошло заседание весёлого кружка?

— Эттли приказал найти коптскую статуэтку. Кончится тем, что спросит, удобно ли мне вскрыть вены в полдень в жертвенном кругу.

Алоизий морщится. У него над головой, на березе сидит малиновка. Я слежу за ней глазами и отчасти понимаю кошек — птичьи прыжки нервируют.

— Ну, может, и сработало бы, ты же у нас вылитый зверочеловек, прямо по Ура-Линде.

— Насколько я знаю, моя мать не состояла в интимной связи с собаками.

Каблук испорчен, зато я докопался до лисьего запаха, приятно щекочет в носу. Лисы, палая прошлогодняя листва — я бы, пожалуй, остался здесь. Здесь солнце светит сквозь листы деревьев и становится кружевным. Да, я бы остался здесь.

И все же интересно. Алоизий придерживается мнения, что маги появляются, согласно теории Вернадского, по запросу в ноосферу, как некоторое выражение общественной мысли. Что же случилось с общественной мыслью, если она пожелала меня?.. Снарядный шок?

— Тоже видел эти картинки на полях? Эротические маргиналии неолита, так сказать.

Обсуждение с Алоизием порнографических рисунков в классическом стиле школьников, конечно, очень интересно, но в Шотландию я его отконвоировал совершенно не для этого. Мне необходимы дружественные уши, чтобы насвистеть в них недружелюбные мысли:

— Такое чувство, что мальчик Бенджи хочет устроить себе синекуру. Я буду бегать по шарику в поисках того, чего нет, а он проводить один провальный эксперимент за другим. Как удобно. — Алоизий кроит то ли сочувствующее лицо, то ли пренебрежительное. — Эттли очень скептически настроен по поводу душителей. Думаю, он так загорелся этой идеей, потому что тогда можно нас, неугодных, сплавить в психушку, вымыть руки и наделать новых, поугоднее, потоковым методом. Мне не нравится, что он ищет какие-то варианты.

— Ну, в таком случае он будет давить на тебя, пока ты либо не найдёшь, либо не треснешь.

— Я найду. Хотелось бы, чтобы Эттли не строил никаких иллюзий. Пусть занимается продовольственными карточками и к нам не лезет.

— Он премьер-министр.

— И что?

— Ну, это я так, напомнил на всякий случай. А то такой апломб на ровном месте, что меня аж в жар бросило.

Возможно, он и прав. А возможно, малиновка на березе сейчас сделает Алоизия помазанником божьим, тут как повезёт.

— Откуда он вообще вырыл эту несчастную пописульку?

— Если б я знал. Может, Британский музей?

— Уж вряд ли.

Я смотрю на истоптанный мох и вижу 1945 год, Берлин. События слипаются, что ириски на жаре. Вспоминаю себя в американском секторе, и там же товарищи, это кабак, пивнушка, американец что-то кричит, товарищ хватает его за ногу, закинутую на стол, дергает, американец рушится на пол вместе со стулом, все орут, свисток коменданта. Нет, тут нет Ура-Линды, Гамбург? Чуть раньше? Алоизий в форме, и в руках листы, грязные, как пожеванные. Да. А потом? Куда мы её дели потом?

— И вообще, Дэс… — Картинка рассыпается, декорации рушатся, Ура-Линда теряется где-то между Лондоном и Гамбургом. Мне сразу не нравится вкрадчивый тон Алоизия, но я старательно стискиваю зубы, чтобы не перебивать. Ибо «в старцах — мудрость, и в долголетных — разум», хотя я бы поспорил, что носить до сих пор рубашки Эрроу с высоким воротником такая уж мудрость. — Заведи интрижку или женись уж, тогда твоё либидо найдёт более адекватное воплощение, а так ты все ближе к амплуа озлобленного хрыча. Есть кто на примете? У тебя же была какая-то актрисулька.

Тема меняется так внезапно, что я как лошадь, потерявшая подковку, вспотыкаюсь на ровном месте. Начнем с того, что у меня никогда не было никакой актрисульки. А закончим вот этим: ту, что могла бы быть, я изгнал что злой дух. Алоизий прищуривается и смеривает меня испытующим взглядом. Алоизий возомнил себя трикстером? Локи в лаковых штиблетах? Даже если так, глупо ожидать, что я разольюсь перед ним своими душевными терзаниями что река по весне. Лучше вывести это странное ответвление беседы в фарс; в конце концов, чужое мелкое несчастье — отличный повод для смеха. Но все же, с чего вдруг именно сейчас его так озаботила моя личная нежизнь?..

— В следующий раз, когда решишь обсудить со мной эту тему, вспомни, что твои некроманты бездарны и воскресить тебя не смогут.

— О, угрозы, я попал в точку? — Он ухмыляется, его полное лицо становится полным еще и торжества, аж лоснится. — А нет, погоди, тебе отказали, виконт Киллмур? Кто посмел?

Мне не отказали, я не дал возможности согласиться, будем же точны в формулировках.

— От многих знаний голова лысеет. — Я улыбаюсь пустой улыбкой, губы растягиваются, но больше ничего. Алоизий не пугается. Жаль. Привык, значит, как и Ширли. Они, к сожалению, прозорливы и настойчивы, а я, тоже к сожалению, строптив и в высшей степени невыносим. На том и закусились.

Алоизий пучит глаза, вероятно, не может разобраться — была ли моя реплика оскорблением или завуалированным подтверждением его слов: ведь причёску Алоизия и правда ветром сдуло. Да, в уме ему не откажешь.

— Знаешь, есть такие собаки, они от стресса начинают себя жевать.

— Я не такая собака, ты что-то путаешь.

Я такая собака. «А вот если бы…» Кажется, это называется сожалениями. Все никак не могу запихнуть их в чулан к совести, и забить уже этот чулан досками, крест-накрест. Пусть гниют там вместе, атавизмы психики, копчики свободной воли.

— Тогда какого черта ты этим занимаешься, соберись. Вспомни уже, что ты из себя представляешь.

Разворачиваю привычную ширму. Её не пробьешь ни шуткой, ни логикой:

— Ирландский палач.

Пусть же это будет единственное, что видно снаружи. Палач действует в рамках закона, он им огражден. Интересно все же, что Алоизий жаждет услышать? Правду? Поток рефлексии со щепоткой самоанализа? Признание в грехах? Так вот оно: у меня есть такой психический дефект, я вроде как весь такой трепетный, прямо как пекинес, и вообще я не выживаю в одиночестве, но вот ведь незадача — ни с кем не могу сблизиться. Кусачий пекинес, идиот, одним словом. Я даже нашёл вроде бы ту, что не бежала в ужасе от моих экзерсисов — то мясо сырое жру, то на коврике валяюсь, — но, представляешь, и она дала деру, точнее, я ей придал такое ускорение, что теперь сижу и никак не соображу, как догнать. Во, дурак, а еще виконт. Но у нас все в роду такие, у нас в Лонглите даже есть собачье кладбище. Больные люди.

— И все? Это все, что ты можешь сказать про себя? Я был о тебе лучшего мнения, если уж говорить откровенно. Ирландский палач. — Алоизий демонстративно качает головой и закатывает глаза. — Тебе давно надо дать пинка под зад для резвости.

— Мне его только что дали, не много ли пинков?

— Ну а что ты хочешь, любви и ласки? — Надо же, оказывается, всё, чего у меня нет, можно свести до двух слов, приятно, когда все так четко. — Найди того, кто тебя приголубит, от нас этого ждать бесполезно. Как её зовут? Ну? Мы в Шотландии, в лесу, можешь меня и правда в конце концов прикопать потом под бревном.

Я вот смотрю на него. Я вот думаю, может, и правда прикопать?..

— Нет.

— Ах ты засранец. Только не говори, что ты любишь постарше и твоя избранница Ширли.

Господи избавь, за что же бедной женщине эта чёрная метка — моя беззаветная любовь?..

— Алоизий, это просто невыносимо. Тебе что, сплетен мало в своём департаменте?

— Ага, это кто-то с работы. Только не говори, что та профурсетка ваша новенькая.

— Какая профурсетка?

У меня куда-то силы деваются, я плыву по волнам, надеясь, что они унесут меня в ментальное небытие. Я встаю с бревна. Возможно, я близок к паническому бегству как никогда.

— Ну с отдела учёта. Она у вас там одна такая. Эмансипе и волосы назад.

— Какая емкая характеристика, ты о ком вообще? — Я смотрю в землю, я вижу брюкву. Я понятия не имею, как выглядит брюква, но пусть это будет она.

Почему я так упорно защищаюсь, не проще ли согласиться? Это что, меня как-то оскорбит или унизит? Сам себя не понимаю. Что может быть проще — подтвердить, ведь на самом деле Алоизий, пусть и в хамоватой манере, просит откровения. Некромантам нравятся всяческие загадки с того света, почему бы просто не дать ему ответ, чтоб унялся? Ах, ну да. Киллмуры — больные люди, вот тебе и ещё одна ширма.

— Ну, она все ногти пилит.

— Ты меня уже пугаешь. Я знать не знаю, кто там в отделе учёта пилит ногти.

И где-то там, далеко-далеко, на островке здравого смысла в океане стыда, раскаяния и горести, зудит мыслишка — откуда у Алоизия, в его-то семьдесят, такой интерес к профурсеткам? Откуда он знает, что она пилит ногти?

— У-у-у, как много ты теряешь, ну иди сходи, погляди, может, понравится. Может, она сумеет в тебе разглядеть очаровательного спаниеля, а не вот это вот чудовище.

Ну попробуй. Когда только увидел, понял — она, северное море мое омывает берег ее. Ну. Киллмур. Ну. Скажи. Вот он, Алоизий. Скажи хоть ему. Признай. Скажи: «Как только увидел, решил — она, Мойры перерезали нить, ее имя — их ножницы».

— Давай закончим, пока все живы. — Не могу. Люди без совести — трусы. Что мне делать?

— «Ну что ж, беги, пусть переменятся все сказки».

Алоизий с деланным равнодушием пожимает плечами. Разочарован. Не сильнее меня.

Ничтожество. Отбрехивающееся ничтожество. В чулан тебя. Изыди, порождение твари по имени Бенджамин. Ничтожество.

Но.

Откуда все же старина Бенджамин вырыл Ура-Линду?..

3. Ширли. Бомбардировщик всегда пробьется к цели

1949 год

Теперь даже мокасины растоптанные лохматого года давят на косточки эти сбоку! С правой стороны невыносимо, с левой еще туда-сюда. Ужас — старость подобралась внезапно. Набираю внутренний:

— Герди, дорогая, там у тебя Морна далеко?

— Морна в отпуске, — снова недовольна эта Гертруда. К ней на хромой козе не подъедешь, считает, что ли, я по любому вопросу должна бежать с шоколадкой в зубах? Тоже мне. Где его взять, шоколад этот? Уж все запасы раздала еще в том году, в заначке ветры свищут. — До вторника.

— Ой, спасибочки.

Где-то у меня было записано… Ага, нашла. Заставили бедную девочку протянуть дьявольский агрегат, ненавижу телефоны: дамочки на проводах греют уши, ничего толком не обсудить… Морна берет трубку на третьем гудке, и отвечает как-то странно, полузадушенно.

— Ты заболела, что ли?

— Нет, все в порядке. Привет.

— У меня завтра билеты на «Стратегему красавцев»… ну, в «Лирик»… ну, на Шафтсбери, а Патриция внуков сказала привезет, тебе билетик не подсуропить? Правда, я ещё у начальства не отпросилась.

— Ой, Ширли, боюсь, не получится, у меня завтра…

Где-то в квартире лает собака. Громко так, басовито, явно здоровенная, не шпиц захудалый. Это что за новости?

— Ты завела кого?

Морна почему-то смеётся. Нашла повод.

— Нет, соседи попросили пару дней последить за их псом.

— А, ну, надеюсь, он тебя не сожрёт.

— Нет, он хорошо воспитан. Спасибо за билеты, но, боюсь, никак.

— Ой, жаль, жаль, ну ладно, давай, до вторника, забегай, чайку глотнем.

Очень интересно она время проводит — в крошечной квартирке с собакой. Ну и кому теперь билеты пристроить?.. Не Гертруде же, в самом деле, этой старой перечнице…

Начальство является, опоздав на четыре часа, где-то около двенадцати. Очень вовремя, я уже с трудом держу оборону: страждущие ломятся в двери, наяривают по трем телефонам и шлют телеграммы. На войне и то спокойнее было.

У Дэса какое-то сегодня выражение лица странное, не пойму — то ли рад, то ли что, обычно его мимические упражнения укладываются в диапазон таковых же у репы, а тут поглядите.

— Тебе звонили все и даже больше. Половине я сказала, что ты в Томбукту, но Алоизий мне не поверил.

— И что я там делал? — Дэс подхватывает со стола папку из ячейки «Очень срочно»; ячейки «Срочно» и «Побыстрее» игнорирует.

— Все-то тебе расскажи, это секретная информация.

Он пролистывает бумаги без особого интереса, пока наконец не доходит до списка груза PO. Вчитывается. Некоторые пункты вымараны черным, да так плотно в этот раз, что даже на просвет не видно. Я проверяла. Папка захлопывается. Дэс постукивает картонным корешком по раскрытой ладони и внимательно смотрит на меня. Сейчас выдаст два вагона указаний, до вечера мотыляться по этажам буду.

— Полчаса ко мне никого не пускай.

— Будет сделано. — Пронесло вроде, но сейчас ведь забаррикадируется в форпосте и поминай как звали. — Слушайте, милорд, а вы старую женщину не отпустите на завтра?

От вопроса Дэс отмахивается папкой. Ну вот и славненько, вот и замечательно. Дверь в кабинет захлопывается, а дверь в приемную тут же распахивается: Стивенсон в своем уродском стетсоне… Как жена-то из дома-то выпустила, кошмар. Хотя, может, он вылетает в окно? С него станется, очередной природный выверт — вроде человек, а вроде и ворон. Ну, точнее, выглядит-то человеком, но хочешь не хочешь посреди лица рисуется огромный чёрный клюв.

— Начальство принимает? — Мало того, что голос у Стивенсона скрипит как телега несмазанная, так он ещё в конце предложения вечно клёкот добавляет. Вот в самом деле, отчего б ему соловьём не родиться.

— Тебя лично нет, вставай в очередь, конец у Вестминстерского собора.

— Ну ты уж звякни, как можно будет.

— Если можно будет.

Стивенсон и его раздраженный клёкот удаляются в неизвестном направлении.

Интересно, чем бумажка Дэса так заинтересовала? Постукиваю резинкой карандаша по щеке. Ерунда ведь, хоть и срочная: перечень коллекции Грейвза, когда-то посла Англии в Польше, нынче покойничка… Нацисты конфисковали в сорок первом, а недавно Дэс ее обнаружил в очередных фашистских загашниках, и вот теперь Вермеер стремительно плывет на родину, а родственнички дипломата обрывают телефоны. То, что это барахло надо ещё и осмотреть на предмет артефактов, их не интересует. Собственно, Алоизий по этому поводу и звонил: все пытается выбить себе какую-то ерунду, якобы египетскую, якобы необходимую ему для работы. Что ж там такое зачёркнуто?..

Телефон не дает сосредоточиться на мысли — страждущие страждут. Я сдуваю чёлку со лба. Ненавижу среды, их надо отменить на законодательном уровне. Или как это там говорится правильно, на государственном?..

— Приёмная начальника департамента магического сотрудничества, с вами говорю я.

***

Пять часов уборки, и гостиная готова к нашествию мелких чудовищ, моих родных внучков. Им, конечно, эти вавилоны не сдались — одному пять, второму два, а матери их, дочери моей, хоть и двадцать четыре, все равно красотища такая даром не надь, но главное — я довольна. Вытираю руки о фартук, оглядываюсь. За последний год все же удалось вытравить из дома запах пыльной старости, последний привет от моей дражайшей свекровушки. Ее б разбил второй паралич ровненько поверх первого, когда б увидела, во что я превратила семейное гнездо: стол самого монструозного вида и пианино, на котором играли псалом одним пальцем дай бог на мою свадьбу — тридцать лет назад, — я в комиссионку сдала. А на вырученные деньги прикупила на распродаже в муниципалитете, вон, ковер зелёный. Шерстяной! Когда покупала, мне втирали очки, что он самой герцогиней Девонширской топтан, но я уж не настолько из ума выжила, чтобы поверить. Может, и стоило, конечно, вместо этого Тобиасу ботинки зимние на развале купить по карточке… Но ковёр… Ой, Тобиас все равно из дома почти не выходит, обойдётся. От свекрови разве и осталось, что кресла у камина жёсткие, как из дербиширского камня сделанные, да фотографии. Висят на тёмной стене, каждая как кадр с того света: отец и мать Тобиаса — свекровушка моя — с удивительно коровьими выражениями на лицах на фоне нарисованного задника, вроде бы замка. На фотографии рядом — я и сам Тобиас, — с таким же вялым интересом на лицах пялимся в объектив. У Тобиаса волосы ужасно набриолинены, а у меня такой тугой воротничок, что еще немного и помру от удушья. Да уж… Ну чем богаты… Богаты мы немногим.

Ещё раз поправляю подушки на креслах — зачем, не знаю, все равно ж разметают во все стороны — и прохожу на кухню. Тобиас сидит напротив плиты и смотрит в духовку, не двигается, даже не моргает, как дурак кухарит, одним словом. Но какой-то смысл в таком подходе все же есть: мои-то пироги есть без слез нельзя, а вот его и правда близки к шедевру. Хотя, может, разгадка в другом — я изобретаю из водянистого джема по карточкам, а мистер О’Донэлл разбазаривает на коржи дефицитное свекровино варенье.

— Ну? — Я запихиваю позорный фартук весь пятнах в один из кухонных шкафов. Порядок тоже не должен быть везде. — Когда разродишься?

— А ты все финтифлюшки натерла, чтоб их снова заляпали?

Тобиас левый глаз, слепой и белый, в меня упер, а здоровым все на плиту косит.

— Нет, осталась ещё одна, вот передо мной сидит, вечно жизнью недовольная.

Вздергивается, трясёт седым веником, что у него вместо волос — ох, напугал, — но разораться не успевает, телефон звонит. Хоть бы никто не заболел, Патриция вечно драму разводит из-за соплей, будто бывают дети без них.

В трубке истерика, и я с трудом узнаю голос Морриса, орёт, аж захлебывается:

— Киллмура убили! Двадцать минут назад в Попларе!

Мне б стул. Да нет стула. Я сглатываю. Я стараюсь осознать. В мозгах натягивается, натягивается… От правого глаза к затылку. Всасываю сквозь зубы воздух. Ногу не чувствую.

— Заткнись, Моррис.

Он осекается и даже не дышит, только линяя шуршит. Я сжимаю бакелит трубки с такой силой, что либо пальцы, либо она — что-то да треснет.

— Кто тебе сказал?

— Синди из Ярда.

Понятия не имею, кто это, а если не знаю, то и пошла Синди к чертям.

— Перезвони ей и уточни, что точно известно на текущую минуту.

Я бросаю трубку, промахиваюсь, шваркаю на рычажки, тренькает. Я смотрю на Тоби — замер в дверях, в руках прихватка — и смаргиваю. А потом очень быстро: сумку, пиджак, шляпку; ввинчиваюсь в мокасины и замираю над телефоном. Капельки пота собираются над верхней губой. Отвратительно. Звонок.

— Он в Святого Томаса.

— Еду.

Тоби кивает. Я киваю. Влага течёт из зелёного глаза.

Через коридор, по дорожке, запрыгиваю в «Белинду», форд тудор свой. Стартер срабатывает, мотор заводится — ещё ни разу чахотка меня не подвела.

***

Успеваю на поезд, цена — сбитая загородка у церкви, потом принесу тысячу и одно свое извинение. Бог простит, он вроде как всех прощает, кого не проклинает.

Пока бегу по перрону, запрыгиваю в вагон, отдуваюсь, сгоняю мужчину с места у окошка — мужчина того сорта, что считают, будто развёрнутый «Дейли Мейл» превращает людей в невидимку, — все думаю: «Ну, нет. Дэс. Ну, нет». Тут какая-то ошибка, Моррис истеричка, а Синди, хоть знать её не знаю, явно то ещё трепло.

Поезд едет из боро слишком долго, и я пытаюсь хоть как-то успокоить себя, я сжимаю ручки сумки, но ничего не выходит. Зачем отпросилась? А что бы я сделала? Я что — провидец? Не было у него никаких дел в Попларе, что он вообще туда понёсся? Как могли убить Дэса? Это же Дэс. Ну, ошибка же какая-то. Я помню. У него нога была в месиво, мясо выжгло, он орал от боли, заперся в одной из подсобок и орал, извиваясь на бетонном полу, но он даже тогда не умер. Я стояла под дверью, хотя он и велел уйти. Тогда осталась, а сейчас ушла. Дура, чтоб тебя. Ох, Ширли, заткнись!

Ещё никогда поезд не тащился из Баркинга так медленно. Бегущий в ужасе мужчина обронил «Дейли Мейл», свернутый трубочкой, газета закатилась между сиденьем и стенкой вагона. Взгляд цепляется за буквы, начало броского заголовка: «Коллапс эк…». Как точно. Коллапс. Божечки.

***

Больница встречает меня обычной для больницы толкотней, выглядит все сумбурно и плохо организовано, кроме очереди — ну как без этого! — у стойки из страждущих разной степени одна проблема: медсестры за стойкой ищи-свищи. У меня, судя по всему, спазм мозговой — горят щеки, немеют губы и туман в глазах. В трех симптомах вся жизнь женщины хорошо за пятьдесят. От старости, насколько знаю, только смерть и лечит, а у меня, как нарочно, дел невпроворот.

Я быстро осматриваюсь. По широкой лестнице спускается худенький доктор. Бабочка, очочки, папочка под мышкой, весь такой трепетный, что фиалочка — идеальная жертва. Бросаюсь к нему, активно работаю локтями, распихивая калечных и не утруждая себя извинениями.

Ловлю доктора на последней ступени, хватаю под локоток и смотрю прямо в глаза. Деморализован.

— В какой палате находится Дэс Киллмур?

— Простите, но я… — Доктор делает попытку сбросить мою руку. Вот уж нет. Сжимаю пальцы сильнее.

— Виконт Дэс Уинфред Дэвид Киллмур где?

Уголки рта доктора трагически обвисают. Все, поломался, слабак. Отводит глаза.

— Вам надо подняться…

— Я буду вам очень признательна, когда вы проводите меня туда лично.

— Вы, должно быть, его мать?

— Лучше. Секретарь.

По крайней мере я — единственный актив, которым Дэс располагает. И уж я его постараюсь не подвести.

— Хорошо, пройдемте, но после я…

— Конечно, конечно, дальше вы можете делать, что хотите.

***

У двери дежурит полисмен. А вот представителя магического департамента на горизонте не видно. Как всегда. Работнички, мать их. Я смотрю в окно. Там лето. Там ездят даблдекеры с рекламой печенья «Вестонское», которое днем с огнем не сыщешь, и мальчишки-скауты полируют туфли… Сейчас стошнит. Не хватает силенок посмотреть на кровать. Там зима.

Дэс тридцатых испуган, Дэс начала сороковых ожесточен, Дэс конца сороковых почти мертв.

Я смотрю.

Серое лицо, такое серое, что можно накрывать саваном, руки выпростаны, но кулаки не сжаты.

Полковник Киллмур, виконт Киллмур, сын без матери, кто ты мне? Дэс.

Это я должна лежать там со своим ревматизмом и сосудистыми спазмами. У меня хотя бы есть семья, хотя бы кто-то сможет подержать меня за руку, а ты? Мой мальчик.

Я же помню, как где-то между испугом, ожесточением и смертью ты встретил её. Вышел из изолятора и сказал: «Ширли, она там». Как будто я была не в курсе. И все шансы у тебя были найти того, кто поддержит за руку. Но.

Сзади шаги. Меня качает вперёд, я тоже иду и сжимаю твою ледяную руку. Увидь мой фонарик, дорогой. Каждый идёт к небытию в одиночестве, но у каждого горит фонарик, их мерцание скрашивает путь. Увидь мой фонарик, Дэс, пожалуйста.

— Почему ты не регенерируешь? — я спрашиваю сперва Дэса шепотом, а потом громко мозгляка в очках: — Почему он не регенерирует?

— Я не лечащий врач, что вы… Я вообще ассистент!

Забился в угол, сбежать не может, выход перекрыл бобби. Оно и не удивительно, что ассистент: у мозгляка бабочка на шее, но нет фонендоскопа, он очень острый — локти, плечи, нос, — прямо как штангенциркуль.

Я перевожу взгляд на бобби, тот свой шлем прижал к животу.

— А вы что скажете?

Я продолжаю держать руку Дэса, и зимний холод вползает в меня. Я не отпускаю руку Дэса.

— Ничего, мэм, никто не приходил, мэм, кроме мэм.

— Как это случилось?

— Не знаю, мэм, не в чинах.

— Так, ты, — я тычу пальцем в ассистента, — ищи врача. Я отсюда не уйду, пока не поговорю с врачом.

— Мэм, это вообще… — Я прикрываю коричневый глаз и смотрю на бобби. Я ему мозг расплавлю, клянусь, если мне не дадут сделать то, что считаю нужным, я всем поплавлю мозги. Он, наконец, сообразил, что я такое, потому быстро поправился: — Не, ну вам тут можно, ясно дело. Мэм.

То-то же. Я снова смотрю на Дэса. Мой бедный мальчик, кто посмел, какая тварь?..

***

— Морну арестовали!

Стула опять нет. Я приваливаюсь к стене. Я не в том возрасте. Даже лет пять назад — вполне выдержала бы, нервы ещё не так истрепались временем. Даже помню момент, когда поняла — всё. Это когда Патриция на сносях ходила, а у дальней знакомой родился больной, изломанный, почти недышащий малыш, и я подумала: «Пожалуйста, только не такой же». Я разрешила себе подумать, что у моей дочери может родиться инвалид. Как сказал бы Дэс: «Это фиаско».

Я роюсь в сумке. Там точно лежит фенацетин. Под руку попадается все, кроме нужного: платок, пудреница, расчёска, скрепки, карандаш, свисток, мерная ложка.

Моррис — и правильно, что гонцов с плохими новостями пристреливают — подхватывает меня под локоть и тащит за гигантский фикус в углу. Основная задача фикуса — прикрывать отходящие обои.

— За что? — Язык плохо шевелится.

— Она шефа того.

— Что того? — К черту фенацитин. Зелёный глаз снова слезится, вытираю его кулаком как маленькая. Я что же. И в этом виновата? Нет какого черта. Что это вообще значит? Моррис хорёк. Сладкий и гадкий одновременно, за ним бегает толпа девиц, а он покупает костюмы из Бёртона, и сидят они на нем так влитые, потому что «полнота шесть» делает из мужчины мечту. Сейчас сладкий и гадкий Моррис, мужчина-мечта, обкусывает ногти и смотрит на меня так, будто только я и могу что-то исправить.

— Ну? Не молчи, меня может хватить удар прямо сейчас, а я так и не узнаю в чем цимес.

— Шефу кто-то позвонил, он вылетел из кабинета, как пробка из шампанского, а потом позвонила Синди, а потом сюда ввалился Скотленд-Ярд, чуть ли не конными, и затребовал Морну, а Морна в отгуле.

— Так откуда ты знаешь, что ее арестовали?

— От Синди.

— Да кто такая эта Синди, что она все знает?!

— Понятия не имею.

— Моррис!

— В кабинете шефа сидит чёрт и говорит, что он тут на замене.

— За четыре часа? Они вырыли кого-то через четыре часа?!

Жёсткий лист фикуса трогает мои волосы, я мотаю головой, словно лист — муха, словно реальность — муха, которую можно отогнать. Я отгоняю её и сразу, резко, понимаю, что теряюсь: я в лесу, и фикус теперь бузульник, листом которого можно укрыться в дождь. Почти тропики, картинка из британской энциклопедии, только не цветная, а настоящая. Я моргаю — снова и снова, — только коричневым глазом. Это такая старая иллюзия, она ещё с рабочего дома, я проваливаюсь в неё, когда… Я слишком стара, чтобы проваливаться в неё. Я моргаю, на этот раз с усилием, и бузульник снова фикус, а ясень с черно-фиолетовыми листьями — Моррис.

— Сколько сейчас времени?

— Без четверти пять.

Мне нужен настоящий информатор, проверенный и закаленный в боях. Мне нужна миссис Берлингтон. Я бросаю испуганного Мориса за фикусом.

***

Миссис Берлингтон толкает свою тележку с чаем и печеньем ровно там, где и должна быть в пять часов. Второй этаж, левое крыло. Миссис Берлингтон из тех, кто в разгар блица на развалинах Ист-Энда торговал цветочками, — ничто не собьёт её с раз проложенного курса.

— О, миссис О’Донэлл, погодка-то сегодня, духота страшная.

Мне хочется трясти миссис Берлингтон за плечи и орать, а не отплясывать вокруг до около.

— Парит аж, к грозе, да.

— Но говорят, и к урожаю.

— Да, я тоже слышала что-то вроде, либо так, либо все сгниет.

— Вот-вот.

Я иду рядом с тележкой, миссис Берлингтон тележку катит. Лицо горит, виски ломит, ощущения, что не иду, а по воздуху скольжу. Может, я это, уже… Как его… Вознеслась?!

Ладно.

Почему Дэс не восстанавливается? Врач, настоящий, с фонендоскопом на шее, которого притащил мозгляк, сказал коротко: «Понятия не имею, что с ним, почему магия ваша не работает». Может, постарел? В сорок лет. Ну, это просто смешно, для мужчины сорок — не возраст. Мужчины в сорок только-только осваивают науку подборки галстука к костюму.

Ладно.

— А знаете, что в кабинете милорда Киллмура сидит теперь бывший начальник департамента лесозаготовок?

— Слыхала.

— А слыхали, что без пяти минут двенадцать милорд ушёл, а этот уже в два часа пришёл?

— Да что вы.

— Угу, угу. А слыхали, что его двоюродный дядя по бабке Энтони Иден? Это я не выдумываю.

Конечно, не выдумывает. Миссис Берлингтон, когда не катит тележку, штудирует Дербетт, а когда не штудирует Дербетт, общается с другими катящими тележки. Разведка многое потеряла в лице миссис Берлингтон.

— А он маг?

— Да прям. Он по другой магии. — Миссис Берлингтон выразительно прикладывает средний и указательный палец к горлу.

У меня глаз дергается. Я беру с тележки галету и засовываю в рот целиком. От задних зубов разливается едкая слюна. Либо стошнит, либо отпустит. Возьми себя в руки, старая карга.

— А говорят, бобби явились.

— Да, около трех, потолкались у Френни.— Френни называют статую кентавра в холле, сперва прозвали Олигофрен, из-за лба, низкого, что осенние тучи, потом коллектив несколько смягчился. — Потом в отделе учёта наследили, а потом восвояси отбыли. Пончики в понедельник будут, говорят.

И что им понадобилось в отделе учёта? Хотя, кажется, я догадываюсь, но сама своей догадке не радуюсь.

— Врут, чернослив опять навалят.

— Как пить дать.

— Всего хорошего, миссис Берлингтон.

— А вы милорда-то видели? — Жадный интерес в глазах миссис Берлингтон блестит как коса Смерти в замахе.

— Видела.

Белая простыня уравняла нашего милорда со средним классом. Не хочу об этом говорить. Сплетня потянется верёвочкой через все этажи. Я так стремительно проворачиваюсь на месте и отбываю в сторону отдела учёта, что миссис Берлингтон не успевает загарпунить меня очередным вопросом. Расплачусь за это как-нибудь потом.

***

Честно, я так надеялась, аж только не молилась, что сегодня смена Ричарда, он-то тёртый калач, ему-то в этом году на Михайлов день должно семьдесят стукнуть. Случись Ричарду говорить с бобби, прикинулся бы ветошью или слабоумным, или изобразил припадок для отвода глаз, но… Сегодня не его смена. Блондиночка. Блондиночка пилит ногти, и юбка у нее задралась аж выше колена. Похоже, из этих — слова с языка, бретелька с плеча. Но за рукам правильно, что ухаживает, кольца-то нет, ввинтилась в коллектив в расчёте на замуж, а руки-то на пару с шеей как раз женский возраст и выдают — активнее надо кремом мазать, активнее, а то сразу видно, — за двадцать пять, какую юбку ни натяни.

— Ой, миссис О’Донэлл, а я…

— К тебе приходили полицейские зачем?

— Ой, миссис О’Донэлл, так… — Она тычет в куски материнского янтаря, рассортированные по ячейкам. Каждая ячейка подписана именем-фамилией того, кто носит душитель.

Система проста и тупа до безобразия: если душитель снимают, материнский янтарь реагирует, горит, что твой торшер. Ячеек всего пятьдесят семь; маги, они все сумасшедшие, но по-настоящему сумасшедших среди нас не так много. Морнина ячейка самая нижняя слева. Она все-таки его порешила. Он что-то выкозлил. Дэс может. Выдать в эфир. Как тогда. Он ей каждый раз выдавал. Нет. Не верю. Выкозлить может, но не настолько.

Я сглатываю. Зачем Морна сняла душитель? Раны Дэса не похожи на раны от Морны: не ожоги. Не видела под повязкой, но доктор чётко сказал — осколочные. От чего осколочные? Зачем Морна снимала душитель? Если выкозлил, это состояние ярости, в состоянии ярости, скорее, бьют ножом, чем сдирают с себя побрякушки. Да и если бы она впала в настоящую ярость, боюсь, ей бы и душитель не помог. Может, все же что-то не так я понимаю? Ну, не сходится ведь. Ерунда. Придумка. Может, она его по какому-то другому поводу сняла. Может, она кого-то другого решила порешить. Тьфу на тебя, Ширли.

— И ты все показала, рассказала? — Мой язык вот-вот раздвоится.

— Ну конечно, надо же было все правильно сделать.

Как же мне хочется съездить по начесанной макушке сумкой раз-другой, кто бы знал, кто бы знал.

— Правильно, моя дорогая, ещё не значит целесообразно.

***

В приёмной все как обычно, и от этого мурашки бегут по спине. Мой стол завален бумагами, дверь в кабинет Дэса открыта, и я вижу. Сидит. Лет пятьдесят, шатен, лицо со следами порока — отекшее. Сомневаюсь, что рыдал навзрыд, скорее уж накануне была хорошая пьянка. Ещё и ноги на стол возложил. Дэс никогда не клал ноги на стол. Не кладёт ноги на стол. Дэс вообще… У него глаза закрыты. Он что, спит?! Хоть бы дверь закрыл! Нахал.

Я пытаюсь думать. Меня не отпускают мысли, я стою посреди приемной и думаю с такой скоростью, с которой последние десять лет не думала.

Вот. Осколочные раны, контузия, что-то рвануло, но арестовали Морну, у которой ничего рвануть не могло. Полиция считает ее соучастницей? Она его заманила? Регенерация Дэса все же ограничена. Например, если произойдёт коллапс — опять это слово, черт его дери, — восстановиться он не сможет, ногу отрастить или, к примеру, голову. Нет, он может восстановить только то, что может восстановиться само собой временем. Пулевое отверстие, к примеру, он зарастить может. Ожог. Если мяса кусок выдрать. Так. А что, если они — какие-то они — хотели вызвать коллапс, но что-то пошло не так? К примеру, Дэс как-то сдвинулся и… И что? И надо что-то очень быстро решать. Что они придумали, что тут можно придумать? Я не знаю. Вроде бы направление мысли правильное, но дальше все — пустота. А если они повторят? Попробуют завершить начатое? Там же никого нет. Из наших никого. Что за черт. Я смотрю на новое руководство. Новое руководство подхрапывает и подсапывает. Я прикусываю губу.

Да, возможно, я утрирую. Я вообще склонна к драме, даже сильнее Морны, хоть во мне и из ирландского хватит разве, что на апостроф в фамилии, да и то не моей.

Рассказать ему? Гуттаперчевому в кресле?

Если его посадили в это кресло за четыре часа — явный признак, что рука руку моет. От участника таких схемок понимания ждать не приходится.

Что мне делать?

Однажды, очень давно, в другой жизни, мне сказал Черчилль «умница», он ткнул в меня сигарой, и сказал «умница». Теперь мы с ним на пороге старости, но он-то к власти рвется до сих пор, а ты рвешься… Куда? Ты умница или кто?

Я сгребаю со стола все документы и ежедневники в сумку, мнутся, еле впихиваются. Беру ручку, пишу заявление на отпуск за свой счёт и кладу его в центре стола.

Болдуин, кажется, сказал, что бомбардировщик всегда пробьется к цели. Защита бесполезна, атакуй.

Я хлопаю дверью кабинета с такой силой, что стекло дребезжит. Гуттаперчевый с перепугу взбрыкивает на стуле, почти падает, но успевает вцепиться пальцами в столешницу и удержаться.

С добрым утром, дорогуша.

Запах перегара такой плотный, что вытесняет из кабинета кислород, и глаза слезятся уже не от чувств.

— Вы что расселись?

— А вы это… Вы… — Он пытается в меня вглядеться, но пьяные глаза на это не способны, и он все щурится, становясь похожим на китайца.

— Я секретарь Киллмура. Почему к Киллмуру не приставлен человек от нас? Пошлите хотя бы Фелпса.

Зачем-то шарит руками на столе, то бумажку какую-то дернет, то нож для писем. Я смотрю на его мозги. Правое полушарие прямо огнём горит, а левое зато, что Йоркширская пустошь, без огонька. О, божечки, о…

— Да что вы разорались! — Мне выговаривает, а сам орёт, как чокнутый, вскакивает, руки трясутся. Омерзительно. Ненавижу алкоголиков всей душой, мой отец был точно таким же, с трясущимися руками и без унции здравого смысла в дырявой башке.

— А вы что, спите, мистер…?!

— МакГрейф!

— Ширли О’Донэлл, очень приятно! Сделайте уже что-нибудь! Вдруг решат доделать начатое!

— Кто?!

— Враги!

— А вы тогда кто?!

— Я секретарь!

Я секретарь, а не нянечка. Я секретарь. И я закатываю глаза. Кто-нибудь, дайте мне сил. Ну, пожалуйста. Ну, немножко. Дайте мне сил.

4. Морна. А я попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь

1942 год

И начинается.

Вызывают снова и снова, спрашивают и спрашивают, и на некоторые вопросы я даже могу ответить — обрастаю воспоминаниями, как ель снегом. За двадцать четыре года не сделала ничего, чем можно было бы гордиться. Начинаю понимать маму, она как раз все сделала правильно: изгнать, вычеркнуть, жить дальше; надеюсь, счастливо. Я — нечто ненормальное даже по магическим меркам, Ширли говорит, такое бывает, когда не справляются, но теперь думаю — может, я могла справиться, но не захотела. Помню: огонь лижет мысы сапог, волосы трещат от жара. Огонь влечёт, он переменчив, он как изнанка моря; так, может, я жгла не потому, что Хью приказывал, а потому что хотела смотреть, как огонь растекается?..

Невыносимо. Мысли, мысли, мысли.

Когда допросов нет, я в камере одна, в камере я не устаю, в камере я не сплю. Я наедине с собой, и это тоже наказание, просто виселица — наказание быстрое, а постоянно смотреть на себя — тяжёлое. Ширли почти не приходит, полковник не приходит вообще, они очень заняты. Теперь я знаю, кто такой Гитлер. И я видела, как вздернули Хью. Виселица — это по законам военного времени. Последний приказ Хью прочтен мной по его губам: «Сдохни, английская свинья!» Теперь я — английская свинья! До этого была ирландской мразью, и кто я в сухом остатке?.. От душителя очень чешется кожа. Доктор Мортимер сказал, что это называется аллергия и приказал терпеть — терплю, но, может, это немного другое, может, это одна личина на другую меняется?..

***

В один из дней ко мне приходит маленький человек в котелке. Его зовут доктор Дарби, он присаживается на стул и улыбается. Я надеюсь, что ответит на мои вопросы, но он задаёт свои:

— Как ваши дела, мисс Дарнфорд?

Мисс Дарнфорд. Мое имя. Привыкать приходится даже к нему. «Слыш Блядь» — очень подходило, я откликалась. А теперь — мисс Дарнфорд. Это кто вообще? Мисс Дарнфорд должна быть девушкой в цветастом платье и с чистыми волосами. Хотя бы чистыми, а у меня на голове… Я даже не знаю, что у меня на голове, да и какая разница, если в голове такое дерьмо.

Пока пережевываю мысли, доктор Дарби рассказывает, что сейчас служит военным психиатром на фронте, но его попросили меня навестить. Много чести… Надо оплатить доктору Дарби хотя бы вежливостью, и поэтому говорю ничего не значащее: «У меня всё хорошо».

— Я вижу у вас книгу, что вы сейчас читаете?

Полковник Киллмур выполнил обещание, да, теперь мне разрешают читать. Разное. Читаю, но не всегда понимаю смысл.

— Шекспир, «Король Лир».

— Вы уже составили свое мнение?

— Король Лир… отказывается от престола, но хочет, чтобы к нему относились как к королю. Он всех предал. А в конце ещё и умер.

Мои глаза почему-то увлажняются, я смаргиваю и отворачиваюсь. Всех предала. Как смею требовать определенности, если всех предала?

— Вы видите в этой истории что-то от себя?

— Я очень обязана полковнику Киллмуру. Он мне очень помог. — Почему-то это первое, что приходит на ум.

— Что-то мне не хочется вам верить.

Ну и не верьте, в самом деле, что мне теперь от того, верите вы или нет! Я должна так говорить. Проглатываю раздражение вместе с набежавшей слюной. Под коленями чешется дико, едва сдерживаюсь, чтобы не разодрать в мясо.

— Хорошо, и что же мне сказать, чтобы вы мне поверили?

— Например, вы на него злитесь.

— Злюсь? Какая ерунда.

Больше мы про это не говорим. Он проводит тесты, я стараюсь отвечать честно, хотя и не могу до конца осмыслить некоторые вопросы. Даже про детство спрашивает, и вот тут бы и ввернуть про детские галошки, но не могу заставить язык двигаться, он огромный и тяжелый.

В конце доктор говорит «до свидания», я говорю «прощайте», ведь больше не вернётся, я знаю — полковник Киллмур только попросил провести обследование на вменяемость. Я должна быть благодарна полковнику Киллмуру: подарил мне такой приятный час в обществе доктора Дарби, но я не благодарна.

***

Душитель работает идеально. Его наконец-то подобрали: и не сдавливает, если только едва-едва, и треска за ушами нет. И магии нет. Когда внутри домна, кончики пальцев становятся тёплыми-тёплыми, и если водить ими по щеке, становится так приятно, почти объятие. Но человек может прожить и без объятий, правда ведь?

Моё дело как-то продвигается. Честно, мне неинтересно. Я видела Черчилля, похож на бульдога, даже поворачивается по-собачьи всем телом. За его правым плечом стоял полковник и смотрел сквозь меня, чернота залегла под глазами в мешки. Черчилль ткнул в меня сигарой:

— Вы были правы, Киллмур, выглядит безобидно. Ваша умница ей там вправила, что смогла?

Они говорили про меня так, будто меня в комнате не было.

***

«Остров сокровищ» принесла Ширли, она объяснила — любимая книга дочери. Патриция счастливая девочка. У Патриции полон комплект: мать, отец, тётки, дядьки. Это меня озлобляет против себя же, как можно завидовать девочке, тебе столько лет, а ты завидуешь девочке так сильно, что иногда дышать становится нечем.

В книге вложена бумага, я так долго смотрю на неё, что следы от взгляда останутся. Пожелтела по краям, стала хрусткой. Если положить лист горизонтально, получится море, если вертикально — собачья морда. Я кручу и так, и этак, пытаюсь прикинуть, как будет выглядеть лучше. Можно рискнуть и попросить карандаш. Можно рискнуть.

***

Чёрный дым. Я захлопываю книгу, страницы скрывают мой нелепый рисунок. На нем доктор Ливси, и это так стыдно, что у меня щеки горят. Карандаш, огрызочек, прячу под матрас. Мне разрешили держать в камере карандаш, но я не хочу вопросов от полковника Киллмура.

Полковник Киллмур проявляется. Полковник Киллмур смотрит на меня. Море переменчиво. Глаза полковника Киллмура всегда одинаковые.

— Вас переводят, мисс Дарнфорд. Давайте быстрее, у меня нет времени.

Я вцепляюсь в книгу, а он тянет ко мне руку и нетерпеливо водит кистью. Облизываю губы. Топорщатся кусками высохшей омертвелой кожи. Неужели придётся бросить огрызочек?.. Огрызочек. Какое отвратительное слово.

Полковник Киллмур, наверное, злится, резко опускает руку. Переводит взгляд на книгу. Хмыкает.

— «А я попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь». Доктор Ливси.

Формально, полковник Киллмур, вы её уже спасли. Вы молодец, полковник Киллмур. Вам идет форма, вы прекрасно себя держите, у вас, скорее всего, блестящее образование, и вообще вы человек блестящий, что Джимми о’гоблинжаргонное название соверенов. Формально вы сделали все прекрасно, но фактически выходит какая-то ерунда — кого вы спасли, зачем вы спасли, спасли бы лучше Антона, но у него шрам на лице, поэтому, наверное, вы выбрали меня, я страшная, но без шрама, лучше выгляжу на газетных разворотах, лучше представляю ваши душители, более, что ли, благообразно. Ширли показала мне статейку, у меня на фотографии глаза загнанной лошади и жилы выступают, как у загнанной лошади.

— Да ответьте уже хоть что-нибудь. У меня впечатление, что я говорю со стеной.

Мне нечего сказать. У меня нет ничего, что полковник захотел бы услышать. Я встаю, прижимаю книгу к животу и делаю шаг. Какая разница, куда мы. Там будет так же, ведь там буду я. Полковник Киллмур сжимает мое запястье так сильно, что кости трещат, и я тут же проваливаюсь в дыру и лечу. Сердце ухает, дым плотный, царапает щеки, в секунду замечаю плотные тела среди дыма — собаки, у них уши-осока, одна из своры успевает коротко и зло рыкнуть. Джульетта.

Врезаюсь в землю, пол бьёт по пяткам, не успевая спружинить, что-то аж щёлкает в колене, падаю, ударяюсь плечом.

Полковник Киллмур стоит и смотрит на меня сверху. Устоял. И руки не подает. «Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво».

— Будете здесь теперь жить. Из квартиры не выходить, даже в случае авианалета. Не пытайтесь, я сразу же узнаю. Еду вам будут приносить, по телефонам никому не звонить. В остальном — все в вашем распоряжении.

Прямо передо мной рояль. Лежу на полу и смотрю на его гладкий чёрный бочок. Сверху, на крышку, наброшена ткань, зеленого, глубокого цвета бархат, на бархате — фотографии в серебряных рамках, они в пыли, даже пол в пыли, чувствую мелкую шершавость под подушечками пальцев.

Стены в книжных шкафах, красивых с ромбовыми переплётами, рядом библиотечные ступени на колёсиках, так небрежно сдвинуты, что сразу видно, ими пользуются. Тут даже есть камин. Но нет двери. Это так странно.

— Чья это квартира?

Я никогда не видела таких квартир и таких ковров, он прямо передо мной с узором, как перья павлина, но я сижу не на нем, а на ледяном паркете. Ничего не могу с собой поделать — трогаю уголок ковра кончиком пальца. Толстый, шерстяной и колючий. На ощупь совсем не похож на павлина.

Полковник Киллмур смотрит на меня сверху.

— Моя.

— А вы будете жить со мной?

Это просто катастрофа. Моя реакция. Облегчение. Пусть Киллмур, пусть кто угодно, только не одна.

— Нет.

Все же одна. Nevermore! Nevermore!

— А где же тогда вы будете жить?

— Где-нибудь. У меня есть каморка в штабе.

Каморка?.. Он быстро смотрит на фотографии на рояле и так же быстро отворачивается. Я сижу на полу, я вижу, как медленно его ноги оплетает дым. Нет. Ещё минуту.

— И что я за это буду вам должна?

— Должны? Ничего. Вы должны быть под наблюдением. Это лучшее место. Ну, или хотите, оставлю вас в камере, если вам там приятнее.

Я встаю, сустав в плече скрипит, колени трещат. Полковник Киллмур делает шаг назад. Между нами ничего нет. Даже кусочка ковра. С ним невыносимо говорить. Я не понимаю, как с ним говорить. Так зачем говорю?

— У всего есть цена.

— А то есть на этой теме вы разговорились. Так хотите мне отплатить? Чтобы ничем не быть обязанной?

Он решил, что я ему себя предлагаю? Ну, пусть берет, я себе не то чтобы необходима. Впрочем, вряд ли он так решил, сдался ему лежалый товар. Полковник Киллмур ждет ответа, смотрит на меня исподлобья. А. Так вот он как это показывает. Настроение. Наклоном головы.

— Я знаю, я вам неприятна, вы общаетесь со мной по долгу службы. Но я не могу не делать ничего. Просто сидеть. Чем я могу быть здесь полезна?

Исподлобье исчезает, держит голову совершенно прямо. Я смотрю в камин. В нем пусто и каменно, прямо как в моих мыслях.

— С чего вы решили, что вы мне неприятны?

— Это логично. Я решила с вашего поведения. — Так, по-моему, не говорят, что-то я напутала с предлогами, но хоть как-то, язык и без грамматики к небу прилипает. Он наклоняет голову, будто прислушивается к чему-то далекому. А, это, видимо… замешательство?.. Раздумья?..

— А. С моего поведения. Ну, Ширли предупреждала. Да. Что ж. — Голова выпрямляется. Как интересно. Он что же… и правда похож на собаку? — В таком случае приберитесь тут, вот цена. Вам так легче?

— Немного. Спасибо.

Исподлобье. К чему оно здесь?..

***

Полковник является, когда занимаюсь снова не тем делом, неправильным. Я могла бы мыть посуду — вилка и тарелка лежат в раковине — или протирать пыль — она оседает на серебряных рамках, будто за углом кирпичный завод — или менять постель, но вместо этого я сижу и вывожу на бумаге Хью Макатира. Когда появляется дым, успеваю накрыть рисунок анатомией Грея, это книга большого формата, она ложится на Макатира надгробным камнем.

Полковнику все равно, он не смотрит на книгу, на карандаш, он ставит на стол бумажный пакет и смотрит на него, и говорит ему:

— Вот. Все по карточкам, и еще мне дали ветчины. Я не могу есть ветчину, поэтому я отдаю её вам.

Я заглядываю в пакет. Консервы.

— А что вы едите?

Души умерших. Скажи: «души умерших». Ты же Дэс, твои собаки доберманы, а значит, ты почти Анубис.

Полковник молча разворачивает свой пакет и чуть наклоняет в мою сторону. В пакете, завернутые в бумагу и перевязанные бечевкой, куски сырого мяса. О. Ну. Почему бы и нет, собственно. Странно, правда, что он ест мясо, но не ест ветчину.

— Хотите, я приготовлю? Меня учили, я не испорчу. — Ширли потратила целый вечер, чтобы объяснить азы. Она, конечно, сказала, что у меня прекрасно все получается, но пюре на самом деле вышло клейким, водянистым. Вряд ли это из-за картошки, по крайней мере, я не верю, что проблема в картошке.

— Нет. Я ем так. Как собака. — Он улыбается, и это читается, как неприятная ухмылка, но голова чуть наклонена, а значит… Это что-то значит. Надо составить обучающую брошюру, где зарисовать все варианты поворотов головы полковника. Очень упростило бы общение.

— Ну тогда, может быть, вы ко мне присоединитесь? Я поем ветчину с хлебом, а вы свое.

— Вас стошнит.

— Ну, если уж вы как собака, такие мелочи смутить вас точно не должны.

Он хочет напугать меня тем, чем напугать невозможно, и тратит на это столько сил. Лучше бы сели и поели без этих никому не нужных реверансов. В конце концов не он один тут не умеет нормально общаться. Я жду ответа. И неожиданно он кивает. Чудесно. Это даже удобно. Просто вывалить на тарелку. Только на какую? Я подхожу к посудному шкафу, пялюсь. Тарелки, оказывается, разнообразны. Тут есть глубокие, есть маленькие и глубокие, есть с каемочкой, есть очень тонкие. Костяной фарфор, кажется. Ещё одна неожиданность — полковник приходит на помощь:

— Любую берите.

Он ест уж точно не омерзительно, у него в одной руке — в правильной правой — нож, правда не десертный, а обычный, бытовой, в другой вилка. Отрезает маленькие кусочки и заглатывает, кажется, даже не жуя. А я вот как всегда… Сделала что-то вроде сэндвича, но понятия не имею, надо ли его резать, так и сижу над двумя треугольничками, силясь сообразить… Была бы одна…

— Ешьте руками, вилки — для неуверенных в себе людей.

Это так похоже на шутку, что я улыбаюсь. И через три укуса даже решаюсь на ответную реплику:

— А кашу вы едите? Ведь собаки, мне кажется, вполне уважают кашу. Там есть разные витамины. Наверное. Но они явно другие, чем в мясе.

— Я все же не совсем собака.

— С этим не поспоришь.

— Если вам интересно, я пью рыбий жир.

— О. И как, советуете?

— Если вы мазохист, то да.

Он наклоняет голову и смотрит на меня. Как у него получается? Почему глаза ничего не выражают? Ни любопытства, ни злости. Почему его глаза — это просто глаза? Интересно, что он думает про меня. Наверное, что-то про иждивенку и дуру.

— У вас очень красивая квартира.

— Может быть. Не думал об этом.

Он почти доел, он почти сбежал в дым. Не уходите. Хью Макатир ужасен даже под надгробным камнем, он снится мне так часто, что кажется, мы снова вместе. Я пытаюсь вспомнить, делал ли он что-то со мной, но не могу. Наверное, да, наверное, я просто не хочу вспоминать.

— У вас так много родственников, я про фотографии на рояле, или это друзья?

— Это не мои фотографии.

— О.

— Моих родителей.

Исподлобье. Но смотрит куда-то в стену. Кухня убрана белой плиткой кабанчиком, я протерла каждый скос, и теперь его взгляд скользит по перекрестьям легко, не цепляется за пыль.

— Скажите, с Антоном Окстоном, с ним все в порядке? — Вот что не даёт покоя, все зудит и зудит. Конечно, можно утешить себя, что я и не должна ему помогать, что мне самой нужна помощь, но это фальшивое утешение. Полковник Киллмур смотрит куда-то вверх, будто силится вспомнить. — Он тоже… Хью…

— А, этот. Да, вроде он тоже теперь в душителе. Но с ним проще. Он не такой… одаренный. Почему вы спрашиваете?

Неужели вы, такой умный, и не понимаете, почему спрашиваю?

— Ему было там очень непросто. Я должна была оказать ему помощь, но… Он по возрасту, как мой брат. Как вы думаете, я могу написать ему письмо?

— Нет. Никаких писем. Потом. — Он вдруг смотрит на меня в упор, с совершенно неприличной открытостью. — А вам, получается, там было просто? Окстону очень непросто, а вам очень просто.

— Ну, я… Я не очень как бы… Ну, знаете, то там, то вообще нигде.

— Вы про Окстона поменьше беспокойтесь, он своего не упустит. Как вам новость, что вы были правой рукой Макатира?

— Что простите?

— И некоторые операции были спланированы по вашей инициативе?

Я куском поперхиваюсь. Все кашляю, не могу пропихнуть, приходится водой запивать. Будто наотмашь ударил. Вода проскальзывает болезненным комом. И что же, верит?!

— Я не считаю эту информацию правдивой, Морна. Я озвучил её, чтобы вы… не обольщались.

Как мысли прочитал. Больше на меня не смотрит, чуть подталкивает зубчиками вилки мясо, оставляет на тарелке кровавые капельки, как… Краски иногда так ложатся. Капельками. На бумагу. Понятия не имею, откуда знаю, может, я в детстве рисовала?.. Зачем Антон так сказал? Я никогда… Мне казалось… О, нет. Я не буду про это думать. Я не могу думать еще и про это. Я перевожу тему:

— А скажите, возможно ли мне поступить на курсы стенографисток?

Не могу же я сидеть у вас на шее вечно, когда-нибудь это закончится и, возможно, стоит все же немного постараться, чтобы не вздернуться в тот же день, как выйду из этой квартиры. Ледяной. Тут все ледяное: фотографии людей с якобы весёлыми лицами, книги… А знаете, полковник, я поняла, какие книги вы читали. Да, они очень выделяются, у них листы живые, неслепленные, в некоторых даже остались закладки. А иногда на белом карандашом проверена линия, она определяет абзац, который вам особенно понравился, а если вести пальцами по белому, то почувствуешь отпечатки вашего ногтя. Вас не очаровывает Шекспир, но вы любите Голсуорси, Скотта и, удивительно, Шарлотту Бронте… Можно, я хотя бы стану стенографисткой.

— Позже. Пока вы находитесь здесь, вы ничего не предпринимаете. Я бы мог предложить вам собаку, но с ней надо гулять, это тоже нельзя.

Ничего нельзя. Нельзя быть кем-то и с кем-то быть нельзя. Нельзя. Нельзя.

— В понедельник к вам придёт один идиот из Таймс, расскажите ему, как живётся с душителем, они накропают статейку. Особо не утруждайтесь, она будет на вторых страницах.

— Полковник…

— Не зовите меня полковник Киллмур, или зовите и отдавайте честь.

Исподлобье. Понятно.

— А как тогда?

— У меня есть имяDes и death по-английски могут звучать похоже, особенно в быстрой речи. И все считают, что оно мне исключительно подходит, некоторые даже считают это перстом судьбы.

— Меня пугает ваше имя.

Слишком на неё похож. На смерть. Так же внезапен и неотразим. Только вместо чёрных тряпок чёрный костюм, осовремененная Смерть. Так что же её выкликать, если вот она здесь?

— Вот как. Холзи. Меня так тетка звала. Вас это устраивает?

Холзи подходит кому-то порочному, молодому и любящему коньяк. Три пункта, и по всем трем промах.

— Это ваше второе имя?

— Нет, Дэс — это второе имя.

— А первое?

— Дэвид.

— Я могу звать вас Дэвид, мне кажется, оно вам очень идёт.

Он застывает с куском мяса на вилке. Смотрит на меня. Ничего не выражает, как и всегда, но, странно, мне кажется, попала в больное место. Какая неуместная прозорливость. Как и у него касаемо Антона, как будто добить хотел. И получилось ведь. Получается… Что же получается? Никого у меня не осталось?.. Все. Забудь. Никого нет. Ты одна. Nevermore! Не смей плакать при полковнике, ему это будет отвратительно.

— Хорошо, — с усилием, как через воду. Вот зачем я полезла, куда не звали, англичане не любят интимности, а я её навязываю. Чувство, как если бы к протестантам на поминальный обряд заявилась с пирогом и коврижками.

— Простите, если обидела, я буду звать вас, как…

— Да что ж вы все не успокойтесь? Ничем. Вы совершенно ничем меня не обидели.

Все-таки выкликала. Исподлобье.

— Ну вы же злитесь.

— Да с чего вы взяли?

Если сказать ему про наклоны головы, он перестанет наклонять голову. Он может, я верю, и станет абсолютно непроницаем. Я молчу. Вилка и нож кладутся. Скрещены.

— Молчите? Хорошо. Когда будете готовы, скажете, сейчас мне пора. Спасибо за обед.

— Дэвид, пож…

Уже через дым вижу, как передергивает плечами, когда зову его по новому имени.

И опять, и снова одна.

5. Ширли. Ранняя птица больше корму клюет

1949 год

Патриция с внуками уже уехали. Дом тёмный, только у моего кресла в гостиной и горит торшер. Я сбрасываю мокасины — колготки порвались на большом пальце. Надо бы подхватить петлю, последние ведь приличные… Ну и черт с ними.

Заглядываю на кухню — пустое блюдо по центру стола. Вот, спасибо, вот, удружили: пирог пожрали, что саранча египетская, ни крошки не оставили; игрушки по всему дому валяются, старушке Ширли на радость… В гостиной из подушек сложен вполне сносный форт, даже тряпку какую-то — мое парадное полотенце, засранцы! — примотали к палке… Красоту такую рушить жаль, а вот солдатиков лучше убрать: если ж наступишь случайно и штык сломаешь, вой до небес поднимется, причём выть будет Тобиас…

— Ширл, ну чего? Как он? — Тобиас вылезает из своего кабинета, подвала то бишь. На башке монокуляр. Вот не видит ни черта, а все туда же, здоровый глаз — ну как здоровый, так, относительно второго — алый. Я шваркаю коробку на журнальный столик. Обычно солдатики разложены по ячейкам, а сегодня свалила их в кучу, как в братскую могилу отправила.

— Никак. Контузия, осколочные ранения. Он не регенерирует и в себя не приходит.

— Дык как… Это, как его…

Тобиас фразы закончить не может и перестать подтягивать кальсоны тоже не может — явный признак душевного расстройства. Тут вдруг из подвала бой часов — прям набат, — меня до потолка вскидывает.

— О, заработали! А в Лондоне миссис Поттс отказали!

Я фыркаю, я в трех секундах от инфаркта и впритык к нервному тику. Откуда у миссис Поттс деньги на ремонт часов, если на прошлой неделе она принимала трагичные позы на моей кухне, намекая, что хорошо бы ей одолжить фунт-другой?..

— Поздравляю. У нас самогонка осталась, или ты её прикончил?

— Тебе же нельзя.

— Сегодня льзя.

Пока Тобиас в рыцарском поиске, я валюсь в кресло, подтягиваю пальцами ног табуреточку и пытаюсь расслабиться. На самом деле просто пялюсь в темноту. Темнота пялится в меня. Ну что я сделаю, ну что я сделаю! Божечки! Отворачиваюсь, вот честно — сама себе отвратительна. Бездеятельная старая клуша. Надеюсь, мне хотя бы удалось вбить в похмельную башку МакГрейфа мысль, что надо приставить кого-то к Дэсу. Официально. Неофициально я уже пошепталась со Стивенсоном, тот конечно покаркал, но вроде бы обещал договориться с гагарой, чтобы на окне посидела. Гагара. И это ведь не подпольная кличка какого-нибудь тертого калача, это он про настоящую птицу. С кем приходится работать… Как гагары вообще выглядят?

Тоби выплывает из коридора с подносом, на нем рюмка и тарелка с куском пирога. Ох, ну я во власти буфетной любви, не мужчина — чудо, уберег-таки от троглодитов. На подносе ещё и газета. Приступ любви чуть ослабевает. Только панегириков мне сейчас и не хватает: «Пусть виконт Киллмур еще не отбыл на тот свет, но вспомним же об удивительном пути…» Тьфу.

— Что пишут?

— Сама посмотри.

Перед тем, как смотреть, опрокидываю стопку, внутри разливается, приплющивает и встряхивает. Великолепно! Вот все же деревце хлеба с сыром всему чему угодно придаст нотку благородства.

«ПОКУШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ ПАЛАЧА: взрыв бомбы потряс столицу

Сегодня, в результате взрыва бомбы, произошедшего в Ист-Энде, пострадал виконт Дэс Киллмур, начальник департамента магического сотрудничества. Инцидент, который, по предварительным данным, был организован ячейкой Ирландской Республиканской Армии, привел к серьезным ранениям высокопоставленного чиновника и смерти гражданского лица, личность которого на данный момент выясняется, и вызвал целый ряд вопросов».

Предварительные данные? ИРА?! Ещё и умер кто-то. Лучше б панегирик вкорячили, чем эти гнусные инси… инсу… Да к черту!

«Взрыв произошел около 11:30 по местному времени, когда виконт выполнял рабочие задачи. Очевидцы сообщают о сильном грохоте, который сотряс окрестности, и о клубах дыма, поднимающихся в воздух».

Дальше два графина воды про источники, которые что-то видели, но ни в чем не уверены, процитирован якобы Эттли, которому так жаль, что прямо куда деваться, и наконец то, что мне совсем не нравится:

«По неподтвержденным данным нападение на виконта Дэса Киллмура, в прошлом известного своими радикальными методами по разрешению североирландского вопроса, а так же адаптировавшего метод Павлова-Сакеля под магические нужды (т.н. в народе «душители»), произошло с участием мага, бывшего участника ИРА, ныне реабилитированного».

У меня печень прихватывает. Если уж «Таймс» такое выдает… Страшно подумать, что понаписали остальные. В конце оставалось только добавить «Угадай имя и фамилию бывшего психически неустойчивого ИРАшника с первой попытки». Это ж все прахом пойдет. Нас же на тряпки порвут. Я поднимаю глаза на Тоби. Тоби задумчиво пожевывает губу:

— Они про девочку твою? Морну? Да?

— Получается, что так. Ее арестовали.

— А она могла?

— Ну, если она это сделала, я просто чудовищно в ней ошиблась, Тоби. Чудовищно. — Я запихиваю в себя пирог и даже не чувствую вкуса. Надо срочно перевести тему, надо срочно отвлечься, у меня сил не хватает пойти с собственными мыслями в лобовую: — Как Патриция?

Упираю локоть в подлокотник кресла и закрываю ладонью глаза, тут же отдергиваю — ледяная. Дэс. Вздрагиваю. Доберманы. Совесть. Соберись ты уже!

— Я сказал, что тебя на работу вызвали. Ничего. Играли. Она пока там по делам каким-то ездила. Уолли написал на кресло.

— На это?

— Да нет. Ну, я вытер тряпкой с твоей этой… болтушкой для пола. Но чего-то попахивает.

Болтушка для пола с уксусом и содой. Отлично, кресло теперь можно выкидывать… Ну что поделать, зато хоть у кого-то сегодня радости были полные штаны… А ведь должна была идти в театр, с маленькой сумочкой. Смотреть… Морна. Билеты. Собака. Лай. Встреча. Я вскакиваю. Коленные суставы щелкают, как честь отдают.

— У нее в квартире осталась собака. Большая. Черт, она ж там все разнесет, она ж лаяла, будто с корову размером.

— Да разберутся. Может, полицейские соседям отдадут, что ты прям, не тупые ж там все. — Тобиас снова берется за кальсоны. Сколько можно в самом деле!

— Она сказала, что собака как раз соседская. — Я просто без сил, у меня голова раскалывается, бедро разламывается и внутри потряхивает. Мне б помощи немножко. Мне б… — Слушай, отвези меня, а?

— Ширл. Ты ж знаешь, не могу, — голову опускает, будто виноват в чем. А вообще… Да! Виноват! Ладно — не видит он ни черта из-за глаза, особенно в сумерках, говорит, одно в другое сливается, не разберешь — это он не виноват. Тут уж судьба — в Первой пронесло, так во Второй в инженерных войсках подорвался. А вот что из дома не выходит — это он виноват! И башка его виновата! И я виновата! Что помочь не могу! Боюсь хуже сделать, так боюсь, что нутро сводит! Все виноваты! И я, и он, и все! Ладно. Могла бы вообще вдовой остаться. Грех жаловаться. Я вдыхаю. Я выдыхаю. Я полна сил и энергии. Да ни черта, божечки, да ни черта.

***

Никакой собаки нет. Но лучше бы она была. Лучше бы Морна приютила тибетского мастифа, это хоть как-то объяснило происходящее.

Квартирка из одной комнаты. Тут и спальня, и кухонька, и стол обеденный. В горле встает ком. Кажется, у умных людей это зовется тревогой, но мне на нее отвлекаться не с руки — крошечная квартирка разгромлена. Может, полицейский обыск? Нет, где тогда бобби, торчащий у двери? Да и не проводят так полицейские обыски, после них обычно все в пыли, которой отпечатки пальцев снимают, а тут другое: вещи вышвырнуты из шкафов, выкинуты из кухонного буфетика… Бирмингемская кровать перебуроблена, даже матрас стянут. И что тут искали? Что вообще можно искать в таких квартирах… Деньги? Смешно. Документы? Поддельные паспорта? Я совершенно без идей. Бедро, как нарочно, так разнылось, что стоять не могу.

Поднимаю венский стул — лежит ножками в небо, что дохлая лошадь. Сажусь. Кладу на колени сумку. Смотрю. Разбитая статуэтка, из холщового мешочка вытянуто нижнее бельишко, пачка сигарет… Пачка сигарет. Отлично. То что нужно. Мне, правда, нельзя — как покурю, так виски ломит, ну и… Значит, будет ломить еще и виски, велика беда. Раньше сигаретку от всех проблем прописывали, а теперь прописывают курить бросать, потому что, оказывается, у людей эти самые… нервы. Или сосуды. Никак не определятся, короче. Хорошо, что спички у меня с собой, еще, поди найди их в подобном разгроме…

Дым проползает в горло, выдыхаю через нос, щекочет, чихаю так, что чуть башка не отрывается — ох, хорошо! Соображай, Ширли! Но Ширли как обычно вместо того, чтобы соображать, начинает убираться: ну не могу я на такое смотреть — одежду аж в половичок втоптали. Может, полицию вызвать? Сомнительно. А если это бобби и сделали, а если этим я Морне только…

Мужская рубашка. Чтоб меня. Я смотрю на мужскую рубашку, так идеально открахмаленную — уже, правда, нет, вся измялась, но до этого солнце могла отражать. Мужской пиджак. Это… Может… Нет, не может, я тушу сигарету об осколок скорее всего вазы и начинаю рыться уже без всяких оправданий в виде уборки. В голове после сигареты легко и чуть подкруживается, а бедро все так же ноет, но неожиданно возраст перестает быть препятствием.

Это костюмы Дэса. И чем больше я роюсь, тем больше его вещей нахожу. И карты, несколько колод — всегда раскладывает «Дьявола» вечерами, — и горлорезка, и пара оксфордов, и чего тут только нет…

Но красноречивей всего рисунки. Их много, но как нарочно первым на глаза попадается тот, на котором нарисован виконт Киллмур. Голый. Сидит на кровати, уперся подбородком в колено, и как бы самого главного не видно, но… Вот лет в двадцать я бы вся как морковка стала, лет в тридцать похихикала, в сорок я б всмотрелась, в пятьдесят я думаю, что надо было в двадцать меньше краснеть и больше улыбаться. Хороший рисунок. Мне нравится. Душевно. Интересно, он снова, что ли, бегать начал по Грин-Парку как полоумный, кругами, мышцы прям… Или это художественное преувеличение?.. Интересно, а можно этот взять образцом и попросить Морну Кирка Дугласа… Ой, все, ладно.

Собаку она завела. А этот, значит, сидел тут и подбрехивал, пекинес чертов. И ничего не рассказали, ни словечка. Когда они сошлись? Как они сошлись?! И почему не сказали мне?! Мне! Ладно. На самом деле, это еще больше осложняет понимание момента — квартиру обыскали из-за Дэса? Из-за Морны?.. Так. Нет, не так — самое удивительное, не Морна перебралась к Дэсу, в его эту столетнюю музейную элегантность, а виконт перебрался в домишко многоквартирный, хорошо, хоть в меблирашках или каком-нибудь унылом приюте трезвости не обосновались. Вообще, как-то плохо укладывается в моей старорежимной голове — жить вместе без брака, не большевики ведь. Да и мало ли что, будешь потом с кульком мыкаться под хор общественного презрения… Хотя… Они люди взрослые, даже слишком взрослые, поди в состоянии отличить глубокое чувство от страсти…

Ради интереса пролистываю толстую пачку рисунков. Один сильно выделяется — нарисован как-то дергано, грубее и грязнее, что ли: линии толстые, лежат густо, одна на одну… Мужчина. Ну точно ведь видела его, глаз так выразительно прищурен из-за шрама… А лицом ну чисто король-бобёр… Игра такая была в двадцатых у ребятни: надо было на улице выискивать мужчин с бородами. Если с черной найдёшь — одно очко, а вот если с рыжей, то сразу выиграл, главное выкрикнуть «Король-бобёр!»… Я переворачиваю лист, а там Морниной рукой надпись: «Вот и пошёл ты». О как. Ну, загадочно, ничего не скажешь. Но где я его видела-то?.. Если Морна его знает… И я знаю… Это значит… Что я ни черта не понимаю, вот что это значит.

Откладываю рисунки, легкий укол стыда за неуемное любопытство списываю на желудочную колику, и продолжаю наводить порядок.

За одним тянется другое, и вот я уже пытаюсь разобраться с кроватью. Бумага находится в комом свернутой простыне. Измята страшно, но дата выдачи стоит позавчерашняя. Разрешение на брак. Вот если бы мне сейчас отвесили пощечину, я бы не была так разочарована и оскорблена. Да если б мне пощечину отвесили, я бы была зла как все демоны ада разом, а не чувствовала себя такой старой, пустой и разочарованной. Немножко им не хватило. Капельку. Почему?..

Нет, так дела не делаются. Обыски, которые не обыски, аресты, ИРА и главное — ничего между собой не вяжется… А когда что-то не вяжется, надо звонить людям, которые свяжут. Даже если очень не хочется.

Коньячку бы. Самогон полирнуть…

— Да что ж за люди-то нынче, по чужим каморкам шарятся?! О, Ширл, привет. — Я медленно оборачиваюсь. Поппи. На плечах шаль столетняя, в зубах самокрутка. Подружайка моя, хозяйка квартирная, через неё Морну сюда и устроила. Только её и не… Стоп. Ее-то как раз мне и не хватало для полноты картины. — А ты че эт?

— Через плечо. — Умение рифмовать на кокни в печке не сожжешь и по ветру не развеешь. Большую часть времени сдерживаюсь, но Поппи по-нормальному все равно не поймет.

— Че, забрали-то ее? Че сделала? Это она, что ль, милорда рванула?

Вот и то, чего следовало ожидать. Зачем Морне подрывать Дэса, если она его испепелить могла? Но этот вопрос для большинства не очевиден.

— Эт ты мне скажи, че она сделала, я знать не в курсе.

— Дык, тихая была, они ж влетели, повязали, она вроде рыпнулась, да её крутанули, да и этого.

— Из-за мужика, мож?

— Да какой мужик, не было у нее мужика, токма на работу и таскалась. — Поппи заглядывает в квартиру, водит жалом. Ну-ка. Не прознала ничего раньше и не надо тебе. Я подхожу ближе к двери, перекрывая обзор. Значит, Дэс сюда инкогнито прыгал. В шпионов они, что ли, поиграть решили?.. — А че ты тут устроила? Че за бордель?

— Эт ты мне скажи.

— Я?! — Поппи так брови высоко поднимает, что еще немного, и они ей скальп снимут. — Я ток пришла!

— Ты ж говорила, ты видела, как её брали, брешешь, мать?

— Сама ты себе мать-перемать. — Поппи ощеривается, становятся видны верхние зубы, жёлтые и вызывающе кривые. — Нормально все было, я ни на духу, че тут. Потом ты вперлась и вот. — Она обводит рукой разгромленную квартиру.

Поппи врать не будет, тем более мне: уверена, я мысли читаю.

Я тяжело вздыхаю и поджимаю губы. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Но Морна как-то подорвала Дэса. Это уже взаправду пугать начинает.

***

Дэс. Смотрит на меня. Я смотрю на его развороченный осколками бок. Он говорит без передышки, губы шевелятся, но я не слышу ни звука. Я мнусь, мусолю край пиджачка, будто школьница, будто учудила что. Потом он кривится — Дэс никогда не кривится, — хватает меня за палец и заставляет засунуть его в рану.

***

Фу, какая гадость. Снова вспоминаю сон, и меня передергивает. Прямо чувствую — палец входит в мясо, как игла в ткань. Очень реалистично. Аж слишком, аж затылок ломит.

Народ валом валит, оно и понятно — Южный Кенсингтон — узловая, тут Дикстрит, Пикадилли и Кольцевая пересекаются. Сегодня суббота, а народ как ополоумел — три раза меня задели плечом, а извинились только один. Да, нынче в Лондоне куча приезжих. Вон, две дамочки щебечут, заливаются про универмаг Питера Джонса, по мне, так уродство страшное: стен нет, одни стекляшки по фасаду. Может, зайти потом, глаза порадовать? Хоть посмотрю, что нынче носят, а то из-за работы только и успеваю, что в лавку в боро своём заглянуть. А из модного там сапоги резиновые зелёные одного размера.

Пока думаю о том о сем, успеваю дойти до дома Уильяма. Это надо — назначить встречу в семь утра в субботу! Но, с другой стороны — ранняя птица больше корму клюет. Да и вообще, удача, что согласился со мной встретиться. Повыпендривался, конечно, но согласился. Еще б — суперинтендант, так его растак. Выслужился…

Сперва я замечаю темно-зеленый ягуар и только потом Уильяма. У машины отирается: то по-хозяйски фару протрет, то дверь откроет, внутрь салона посмотрит.

Я приподнимаю бровь. Я смотрю на свои стоптанные, когда-то рыжие мокасины.

Во мне вспыхивает классовая ненависть любительницы пампасной травы и садовых гномов. Перевожу взгляд на Уильяма, тот все мнется у ягуара, но наконец-то меня замечает и смотрит затравленно-зло.

— Ширли, прекрасно выглядишь. — С таким лицом не комплименты говорят, а на могилы врагам плюют.

— Ты тоже, Уильям. В форме.

Шара. Вон пуговица на пузе того и гляди застрелит кого-нибудь. Молчим. Это особое молчание, оно мягкое и лживое, каждый боится начать, чтобы не выдать то, чего другой не знает. Я на это не рассчитывала, но удивительно — Уильям ломается первым:

— Как Киллмур?

— Отлично.

— Вот как. У меня другие сведения.

— Я хочу знать, что именно случилось.

— Любопытство не порок, Ширли, но, насколько я помню, ты нынче секретарша и не имеешь права затребовать такую информацию. Почитай в газете.

Укус болезненный, но ты, Уильям, со мной встретился. Значит, ты не считаешь меня просто секретаршей. Или тебя очень беспокоит, что я знаю, как просто секретарша. А вот тебе. Черчиллевское «V» ладонью к себе, смекаешь? У меня мало активов, дорогой, но самое смешное: ты один из них. Ты мне должен, и если ещё не до конца оскотинился — ягуары даже на суперинтендатскую зарплату не приобретаются, — заплатишь. А если не захочешь…

Я прикрываю глаз. Выбираю зайти снизу, там есть такая точка, под мягкими извилинами… Очень старая, а потому чувствительная. Хочу, чтобы ты вспомнил запах сырой штукатурки. Злость пропадает, теперь в глазах Уильяма муть со дна пруда. Да, да, хорошо. Ты должен помнить, так же, как помню я. Когда подбежал в штабе по усканью верхов и умолял кое-что сделать. Операция «Динамо». Дюнкерк. Как чудесно Люфтваффе ослепли. Прямо ма-а-агия. Тогда я как-то выдержала, но это было начало, а вот потом, под конец, в сорок четвертом, меня шандарахнуло так, что мало не показалось — не могла говорить, спать, думать, а правая половина тела в желе превратилась.

Я отлепляюсь от его мозгов. Ну, оскотинился, или осталась частичка того Уильяма, что подбежал ко мне? Вспомнил? На его лбу выступает бисеринами пот, а губы сереют. Вспомнил.

— Его кто-то вызвал в Поплар, звонили из будки. Он примчался, и кто-то активировал взрывное устройство типа которое любило пользовать ИРА. — Да уж, их устройства и правда в жизни ни с какими не спутаешь: что-то вроде банки кофейной и козьего дерьма. Я поджимаю губы. Новости не радуют. — Киллмура задело, а тот, кто активировал — труп, — выдаёт на одном дыхании, как священнику исповедуется.

— При чем тут Морна?

— Она участница ячейки.

Уильям упускает ключевое. Бывшая.

— И? Доказательства? Или теперь, где что взорвётся, так Морна первая в очереди?

— Косвенные.

— И что ты хочешь сказать, что ячейка ИРА завалила Ирландского палача, и не устроила национальный праздник? Где манифесты? В сорок втором, значит, опубликовали, а тут как барышни застеснялись? Какие доказательства, я тебя ещё раз спрашиваю?

Мозги после того, как их пальцем потыкать, какое-то время еще плоховато работают — мой шанс подловить его расторможенного, — поэтому напираю. Глаза Уильяма пусты и блуждают. Мимо нас течет толпа, но, к счастью, ей не интересны ни Уильям, ни мои мокасины.

— Ширли, это не твоё дело.

— А у меня, знаешь, по жизни все дела, которыми занимаюсь, не мои. Судьба, видать.

— Морна снимала душитель, и тебе это должно быть известно. Она снимала его именно в тот момент времени, когда было совершено покушение на Дэса и её видели недалеко от места преступления. У нас есть надёжный свидетель, вероятно, она планировала завершить начатое бомбистом, но не успела. Все, Ширли, я больше ничего не скажу.

— А в квартире вы её что нашли? А то искали так, что аж надорвались.

— Ты о чем вообще?

Брови Ульяма приподнимаются. Ага, значит, не бобби перевернули квартиру. А если не они, то кто? А если это удивление наигранное? Брови он приподнял. Ну и что, собственно?..

— Ни о чем, я хочу поговорить с Морной лично, устрой мне встречу.

— Ещё чего.

Время идти с козырей. К счастью, есть такая категория мужчин, что считают женщину ходячим подносом, я эту категорию бесконечно люблю и совершенно не уважаю — она языком треплет только так. И Уильям вот прямо типичный образчик. Как-то раз напился и решил излить душу стене. А я тут как тут.

— А как думаешь, Громовержцу понравится история, как в штабе барыжили синими билетами? — Я неприятно улыбаюсь. У меня левая сторона рта онемела и улыбается не до конца. Вот, чтоб меня, ничего толком не сделала, а рожу уже перекосило. — Некто, кто сейчас, скажем так, не последнее лицо в Скотленд-Ярде. Война-то, конечно, кончилась, но осадочек выпадет, а, как думаешь?

— Ты двинулась? — Уильям смотрит на меня, и лицо идёт пятнами. Ах, как хорошо, ах, как славно. Выдыхает так сильно, что я чую — ел чеснок на завтрак. Следит за здоровьем, какой молодец. Оно ему понадобится.

— Ну, может, слегка. Все маги с приветом. Или, смотри… вдруг что-то случится, и ты, например, сам захочешь устроить мне встречу. Какой вариант тебе приятнее?

Я, конечно, так сделать не могу — мозг механизм посложнее даже тех часов, что Тобиас чинит, и прямые команды я отдавать не могу… Но всегда говорила, что могу. А проверить на собственной шкуре никто так и не рискнул. Красные пятна на лице Уильяма сливаются в кляксу. Клякса пунцовеет.

— Это шантаж и угрозы!

— Они, родимые. Люблю их. Я ж обычная секретарша, да?

— Понятно, чего Киллмур тебя держал.

— Держит. — Была бы моя воля, мозги твои жиром заплывшие сожгла, скотина, до денег охочая.

— Как скажешь. Я позвоню.

— Давай-давай, завтра жду звонка.

— Не зарывайся.

— Даже ещё и не начинала.

Уильям морщится, и снова появляется настороженная злобность в глазах.

— Послушай, Ширли, я, конечно, все понимаю, но если… теоретически… я тебе это устрою, ты сможешь мне помочь?

Только собралась гордо отправиться восвояси, а тут такое. Поправляю сумку на плече. Делаю суровое лицо.

— Если ты не обратил внимания, мы не услугами обмениваемся, я тебя шантажирую.

— И все же?

— Что случилось? — Мужчина может быть даже омерзительным, но он должен быть всегда уверен в том, что говорит, или хотя бы вид делать. Иначе… А иначе это Уильям.

— Не здесь, это… магические делишки.

— Так. Либо ты сейчас рассказываешь, в чем дело, либо мы заканчиваем. Никаких обещаний я наперёд не даю, ты знаешь. — Я стараюсь говорить спокойно, а сама думаю, может, его галетой подманить, нервного такого? Весь издергался. Уильям смотрит в небо, Уильям смотрит в землю, Уильям смотрит на ягуар, и когда моё терпение почти полностью иссекает, выпаливает:

— Магические проклятья бывают?

— Нет. Только самосбывающиеся проклятия.

— Это что-то некромантское?

— Почти. Из социологии.

Это мне Патриция рассказала, больно любит книжки умные читать, и все мать пытается подтащить поближе к материям тонким. Мать сопротивляется, мать работает со своих шесть лет, ей эти тонкие материи, как собаке пятая нога. Хотя… Вот пригодилось ведь. Молодец, Патриция, продолжай в том же духе, так, глядишь, и кроссворды начну гадать.

— А какая-то штука, чтобы жизнь высасывала?

У Уильяма мелко трясутся руки. Да что с ним?! То рявкает на меня, как хозяин на собаку, то трепетным становится, что фиалочка… Двинулся? Или газетенок воскресных начитался? В них обычно подобные страсти пишут. На прошлой неделе выкатили историю про магический жезл какого-то короля Иакова, который якобы может убивать одним касанием. Вообще, любой жезл может убивать одним касанием, если под словом «касание» подразумевается удар по голове. В итоге я потратила пять листов и час времени, чтобы донести до редакции одну простую мысль: «Магия — продукт работы мозга, и ни в каких жезлах её быть не может». Говорят, может что-то получиться через руны, но это бабка надвое сказала, вон, Алоизий сколько лет уже пыхтит со своими иероглифами, а толку ноль.

— Сироп от кашля, я им так траванулась лет десять назад, думала помру. Нет такой штуки, ты ужасов за пенни начитался?

— У меня сын заболел.

Ну, все, это удар ниже пояса, я моментально растекаюсь в лужу.

— Что с ним?

Уильям отводит глаза, крутит пальцем у виска. Что ж, понимаю. Проще и правда валить все на магию, чем признать, что родной человек сошел с ума… Сам по себе. И ничего уже не исправить.

Я ухожу. Редкий случай — мне совершенно нечего сказать.

***

Дома снова бьёт набат, стоит распахнуть входную дверь. Час дня. Куда делось время, не знаю, еще поезд тащился еле-еле, будь он живым, решила б, что присутствую при предсмертной агонии, а так мы просто стояли посреди полей и любовались пейзажем.

— О, Ширл. — Тоби высовывается из двери в подвал, на башке опять монокуляр, нет, у него, похоже, в планах ослепнуть полностью, иначе откуда такое рвение. — Ну, как все прошло? Встретились?

— Отвратительно, спасибо.

— Тебе Алоизий с утра звонил. Несколько раз.

Ну, в свете последних новостей — неудивительно, я бы и сама себе обзвонилась.

Соединили практически мгновенно, и так же мгновенно рявкнули в трубку:

— Чего?!

— Это Ширли, дорогой, ты меня искал.

— Где тебя носит? Я звоню с утра.

Сжимаю зубы до скрипа. Если я секретарь, я что, должна жить на коврике у телефона?!

— По миру пошла.

— Так, ладно, диктуй мне свой домашний адрес, я приеду.

— Баркинг, Морли Роуд, 42.

— Моя уверенность тает, но я постараюсь.

Можно подумать, я живу на Аляске, чтобы так нервничать по поводу длинной дороги, всего-то час… Ну ладно, час двадцать, и то из Лондона. Бывало иногда, ещё до того, как Центральную линию открыли, приходилось потолкаться, чтоб на Оксфорд-Серкус впихнуться, но это когда было-то. Нахал. Вешаю трубку без «до свидания».

Так. Время переходить на вопросы сугубо приземленные, как того рода, что ненавижу всей душой.

— Тоби! У нас есть рагу и рагу. Ты что будешь?

— Рагу с мясом?

— Без!

— Тогда рагу!

6. Морна. Холодный солнечный день, который становится все более холодным

1942 год

Я еду в бедфорде, в кузове, и Хью Макатир снова орет. Он не затыкается, он в ярости от того, что просто существую, везде я дерьмо, везде я нехороша, и вдруг понимаю — могу двигаться. Луминал не действует. Срываюсь с мешка, заношу руку, но оп — Хью Макатир меняется на мою мать, лица не уловить, но голос знаком: «Неужели нельзя вести себя прилично?!»

Нельзя! Нельзя! Не получается, блядь!

Скатываюсь с кровати, бьюсь о тумбочку; лампа, книга падают сверху: лампа в голову, книга в плечо. Черт бы вас всех подрал! Кое-как встаю. Теперь на голове будет шишка. Откуда-то знаю, что надо приложить холодное. В висках стучит. Хью Макатир продолжает орать. Касаюсь пальцами янтаря — ледяной. Но Хью Макатир все равно орёт. Ужасная квартира, просто ужасная. Даже в камере не снился каждую ночь.

Бреду в сторону кухни. Хоть Ширли и показала, как подшивать правильно штанины, пижамные брюки все равно длинны, то и дело наступаю на край — сползают, подтягиваю, раздражаюсь из-за ерунды. Киллмур сказал — ничьи, новые, но все равно так выходит, что хожу в обносках Киллмура. Даже пижаму себе не могу купить, вот какая я взрослая… Не ерунда. Пижама по размеру — не ерунда.

Хочу включить на кухне свет, но свет уже включён. В свете полковник Дэвид. На кухонном столе оставила рисунки, он роется в них. Перекладывает первый на второй, второй на третий, рассматривает, так близко к лицу подносит, будто хочет сожрать как кусок мяса.

— Что вы делаете?

Он не вздрагивает. Он не оправдывается. Он смотрит на меня исподлобья, а у меня холодеют руки и в желудке становится так тяжело, словно проглотила гирю.

— Это кто-то видел? Вы кому-то показывали?

— Вам прямо сейчас. Положите, где взяли.

Мне надо сделать целых шесть шагов, чтобы дойти, выхватить и… Он делает шаг назад. Семь шагов.

— Это действительно вы рисовали?

— А кто? Я тут все дни торчу одна.

— У вас кровь.

Провожу рукой по лбу наугад, пальцы в красном. Странно, что не в прозрачном. Странно, что кровь не вода. Зудит кожа по границе волос, у лампы металлическое основание… Неважно! Он выше, если он поднимет руку, допрыгну или нет? Нам по пять? Нам по три? Да что за черт!

— Отдайте!

Киллмур игнорирует «отдайте», будто не сам себя с собакой ровнял. Хотя, может, собаки и правда такие: зажмут в челюстях тухляк, мусор, кусок рванья и не отпустят, хоть тресни.

Меня трясти начинает, кровь течёт, снова вытираю уже руковом его пижамы — хоть так отомщу.

— Вы упали?

Это так глупо. Я пытаюсь успокоиться. Хочу сжать кулак и врезать ему по лицу. Я всасываю ледяной воздух и выдыхаю ледяной. У меня ноги босые, от холода начинает горло болеть. Зачем он в них вцепился? Когда ерунду какую-нибудь напишешь, будут пописульки, а мне как свое называть? Порисульки?! Доктор Ливси смотрит на меня с верхнего листа. Я перевожу взгляд на полковника. Господи. Снова на доктора Ливси. Я что. Нарисовала полковника Ливси? Да чтоб меня. Вылитый. Тот же нос, те же глаза.

— Да. Упала. С кровати. Который час?

— Три.

Я все ещё смотрю на доктора Дэвида, полковника Ливси. Я что. Не понимала, кого рисую? Надо взять себя в руки. Усилием воли перевожу взгляд на настоящего полковника. Его голова наклонена влево. Он смотрит на меня неотрывно.

— А вы почему здесь в три часа ночи? Что-то случилось?

— У меня просто появилось время, я решил проверить, все ли в порядке.

В порядке с чем? С паркетом? С роялем? В этом доме все прекрасно только с обстановкой, с людьми в этом доме творится что-то невообразимое. Не могу! Я не могу! Пусть положит рисунки и выкатывается! Что у него там — дела, операции, собрания, повешения?! Пусть катится туда. Или идёт спать. Снова накатывает. Снова трясёт. Черт тебя дери, никому не нравятся злые женщины, я зла как тысяча женщин разом, я никому не нравлюсь. Зачем он вцепился в рисунки?!

— Дэвид! — Опять это дерганье плеч, оно едва заметно, но это оно. Как бесит! — Ну, давайте, я буду звать вас звать Дэс. Просто скажите, что вы дергаетесь?

— Мне не неприятно, я вам, кажется, уже говорил, — рявкает так, что хочется отойти. Я не отхожу. Не неприятно. А не неприятно — это как?! Овца — это не верблюд, очень понятно, спасибо! У меня трещит за ушами. Могу содрать душитель и сделать так, чтоб все сгорело, вместе со мной и рисунками! Зачем я на это подвязалась, если бы они видели, что я не хочу сотрудничать, вздернули бы да и все! Идиотка! Во что ты опять вляпалась!

— Ладно, хорошо. Все эти рисунки… Это я так, от безделья, их надо выкинуть.

Пытаюсь его задобрить — голос мягче, плечи ниже. Не смотрю на рисунки. Но держит их, сволочь, аккуратно, за уголок, чтобы не смазать карандаш. Шаг.

— Только попробуйте, — выговаривает совсем без гласных, совсем без выражения, чеканит. Не слушаю, больно надо. Еще шаг. — Только рискните их выкинуть, я заставлю вас рыться в помойке. Много вы понимаете. Дайте два. Любых. Я покажу их кому следует. У вас все шансы стать иллюстратором, как минимум.

— Я даже стенографисткой стать не могу! Вы мне не разрешаете! — ору и не понимаю, почему ору. Все порешал! Ну все порешал! Как Хью, тот тоже все порешал: Ирландия должна быть свободная, да может, самой Ирландии вообще насрать!

— Да зачем вам эта ерунда, если вы так прекрасно рисуете. Как вы научились?

— Анатомию Грея почитала!

— И все? Это же с натуры? — Он выхватывает из стопки лист и тычет мне этим в лицо. Господи, боже, что за срань, убери! На рисунке люди и улица, и солнце, и идут, и мальчик смотрит вверх, и у него одного зуба нет, а сзади парк, и все черно-белое, но все равно зелёное, кроны, и старик на скамейке, он тоже зелёный, из-за парка. Убери! Я это ненавижу! — Вы смотрели из окна?

— Это просто баловство, блажь, что вы раскудахтались!

— Да что вы уперлись! Вы ни черта не поняли сами, что нарисовали! — Вместо последних шагов прыгаю, пальцы касаются бумажного уголка — почти! Киллмур перехватывает руку за запястье, выворачивает, я выворачиваю в другую сторону, мне плевать, я прикусываю язык до крови, я зверею. Я бью его под колено со всей силы, от неожиданности он заваливается на сторону и разжимает пальцы. Вот! Мой! Нет. Не мой. Киллмур его видел. Не мой. Как пронзает от макушки до пяток. Слово есть… Попрано! Я сминаю лист, бумага под пальцами хрустит. Киллмур смотрит на ком, а я смотрю прямо на Киллмура.

Доволен?! На мне душитель, я соображаю прекрасно, я готова тебя убить, полностью себя контролируя, безумием уже не прикроешься.

Швыряю бумажный ком полковнику под ноги, а хочу в лицо. Полковник смотрит и не шевелится. Ком чуть раскрывается. Смяла недостаточно, ком чуть раскрывается, а меня раскрывает полностью, не раскрывает, а разрывает от ярости:

— Я для себя это рисовала! Для себя! Не для вас! Так можно я сама решу, что мне хотя бы с рисунками делать?! Нет?! Чтоб я еще раз этот сраный карандаш в руки взяла! Благодетель чертов! Подавись!

***

Не знаю. Кажется, уже час сижу на унитазе и вытираю сопли полотенцем. В башке набатом: позор, позор. Хотя почему мне-то позор, Киллмур же полез, ищейка, ему же тогда позор, но нет. Нос заложен. Ненавижу плакать. Раньше слезы высыхали сами, от жара, а теперь… Может, уже ушёл? Вместе с рисунками. Пусть забирает, не нужны мне они, пусть думает и делает, что хочет. Каждое утро просыпаюсь, встаю и продолжаю существовать. Зачем?!

— Морна, откройте дверь.

Я чуть с унитаза не соскальзываю от неожиданности. Ушел, как же! Зачем-то прижимаю к груди полотенце все в соплях и крови.

— Идите к черту!

— Морна, если вы не откроете дверь, я её вышибу.

И испортит дверной косяк. И опять виновата буду я. Надеюсь, не расскажет Ширли про рисунки и как я орала. Она же будет считать, что я совсем не в себе.

Открываю дверь, вряд ли это что-то исправит, но я открываю дверь:

— Что вы хотите ещё? Медаль вам нарисовать? За взятие Бастилии? Я могу.

Исподлобье, ой, да иди ты в самом деле. Плетусь опять на унитаз. Смотрю на ванну. Раскорячилась на львиных ногах по центру комнаты. Каждый раз, когда из неё вылезала, боялась, что нога поедет по дну и башку раскрою о вентили. Найдут мёртвую и голую. Теперь бояться не буду, сильнее уж не опозориться.

— Как ваше запястье? Давайте сходим к врачу.

У меня на запястье чуть позже браслет будет из синяков. Второй подарок от полковника — первый удар в скулу. Кто-то говорил, бьёт, значит, любит. Угу. Ну да. Хью тогда от меня был просто в восторге.

— Я сложил все ваши рисунки в папку. Я ничего не буду брать, это правда не моё дело, приношу вам свои извинения, такого больше не повторится. — Интересно, он может выражаться еще более казенно, или это все, на что способен? — Как вы правильно заметили, вы не моя собственность, и если вы хотите стать стенографисткой, я это устрою при первой же возможности. Я так же приношу свои извинения за то, что так грубо себя вёл под впечатлением от ваших художественных способностей. Мне очень жаль, такого больше не повторится.

Смериваю его взглядом. Совсем он не похож на доктора Ливси, тот правда пристрелил пару человек, но не то чтобы со зла, а из необходимости. Так, может, Киллмур тоже… Ой, не хочу думать.

Отвратительно. Это вот так, наверное, жены живут, да? Неужели так живёт Ширли? Тобиас говорит ей, что делать, и она тут же берет под козырёк? Не верю. Ширли даже этого не всегда слушает, а он официально старший по званию. Как прекрасно, что я никогда не выйду замуж, что я никому не нужна! И Дэвиду. Я тоже не нужна.

— Что вы так смотрите и молчите, Морна? Почему вы опять молчите? Ну хоть поорите на меня, я не знаю. Обзовите. У вас хорошо получается. — Я не отвечаю и не поворачиваю головы. Слова звучат гулко, в них из-за плитки на стенах наконец-то появляются гласные. — Не переживайте, однажды все это закончится и вы будете делать все, что сами решите, а я превращюсь в прыгающего Джека, о котором вы вскоре благополучно забудете.

— Вот уж вряд ли, вы незабываемы, полковник Киллмур. Спокойной ночи.

Он уходит. Я захлопываю дверь ванной. Меня тошнит. Я снова сажусь на унитаз.

Странное чувство — все могло быть совершенно иначе, если бы я сделала что-то другое. Но что?

Неважно.

***

Я читаю «Толкование сновидений» Фрейда. Сложная книга — продвигаюсь медленно, приходится сверяться со словарём, но некоторые термины все равно остаются без объяснения, выписываю их на бумажку в столбик, чтобы потом спросить… Кого? Возможно, передам список Ширли, и она… У Ширли служба, муж и ребенок. Ну ничего. Может, позже… Доктор Дарби! Я могу попросить Киллмура… Да пошёл он. Лучше, когда разрешат, отправлю доктору письмо, возможно, он сможет подсказать какую-то литературу или дать разъяснение… Вот почему не нарисовала доктору Ливси лицо доктора Дарби? Это же логично: и тот, и тот доктор. Ну почему щёлкнуло в мозгах именно так?! Потому что не вижу в докторе Дарби мужчину. Ой, все, хватит, помо…

За стеной что-то рушится. Этажерка у пальмы сломалась. Не выдержала кадку. Была ведь мысль! Была! Я же хотела попробовать ее перетащить! О, черт, там же ковер! Как его чистить! Я не знаю!

Вскакиваю, бегу босиком, хотя зачем бежать, что могу сделать, если она уже рухнула.

Это Киллмур. Опять он! Везде он! Повалил кресло. Стоит перед ним на одном колене и пытается встать. Он пьян?

— Дэвид, что с вами?

— Пожалуйста, идите спать. Все в порядке.

Вот ещё, теперь я тоже буду везде совать свой нос, пока его дверью не защемит… Подхожу. Китель залит кровью, ткань тёмная, но и тёмная ткань побурела. Оборачивается. На лице кровавые полосы, зрачок с игольное ушко. Вцепляюсь в его предплечье, и тяну вверх изо всех сил. Подчиняется.

— Давайте, Дэвид, на диван.

— Я испачкаю обивку.

— Да черт с ней в самом деле, вы что, с ума сошли.

Спина тоже в крови, и она все течёт. Дэвид дышит с присвистом, и у него синие губы. Я стараюсь вогнать панику обратно в глотку. Внутри онемело.

— Я позвоню Ширли.

— Никому. Не звонить. — Он морщится. Прижимает ладонями. Он морщится. И это самое ужасное. Лицо Дэвида Киллмура что-то выражает.

— Хватит идиотничать!

— Подождите… Они затянутся… Как на собаке.

— Черт бы вас побрал, снимите хоть…

Кое-как стягиваю с него китель, рубашка прилипает к телу от крови, в него стреляли, вижу дыры, такие глубокие, кажется, могу засунуть в них палец. Три пулевых… как это может затянуться прямо сейчас?! Он же умрет на этом диване!

— Так, хватит.

Позвоню Ширли домой, и мне плевать, что он там запрещает. Пусть вызовет врача. Ветеринара. Кого-нибудь!

В дверях стоит огромный доберман. Он не скалится, он просто стоит и смотрит на меня с любопытством, чуть наклонив голову. Я присаживаюсь обратно на диван, ноги ватные.

— Это Оберон. — Дэвид издаёт какое-то хриплое скрежетание, слегка похожее на смех. Я пытаюсь думать. Если он говорит, значит, лёгкие не задеты. Но внутри куча всего, что можно ещё задеть! Печень. Селезенка. Куча! Почему. Почему. Я должна просто сидеть и смотреть!

— Замечательно. Если вы умрёте, я буду во всем винить Оберона и вас.

— Я отдохну, и все пройдёт, меня отпустили до завтра. Они сквозные, если бы застряли, пришлось бы помучиться их выковыривать. Раньше легче было. — Он пытается вытянуть ноги, но не получается, заваливается как-то набок, на подлокотник. И больше не двигается.

Дышит?.. Внимательно смотрю на его грудь. Вроде да. Притрагиваюсь к руке. Ледяная. Надо перечитать Дикккенса «Холодный дом», явно в них есть какие-то намеки на ледяных Киллмуров. «… Холодный солнечный день, который становится все более холодным, по мере того как склоняется к вечеру». Очень подходяще, можно «день» заменить на «Дэвид» и сразу все представляется в правильном свете.

В проёме доберман теперь лежит, за одеялом не сходишь, но есть плед… Шевелись!

Когда набрасываю на Дэвида плед, он с трудом приоткрывает глаза. Все так же пусты. Ну что за чудовище в самом деле, чудовищней меня, даже у добермана глаза живые, вон с каким любопытством косит на меня и с какой тревогой на Киллмура, так отчего же у его хозяина глаза, как у мёртвой рыбы.

— Плед тоже испачкается, зря вы. Обычно я лежу на полу.

— Потому что вы дурак.

— Вы правда так думаете?

— Я в этом уверена. Отзовите собаку, я принесу вам грелку. И чая сладкого.

— Я не пью чай.

— Хорошо, воды, я принесу вам стакан чёртовой воды. Воду-то вы пьёте?

Пока Дэвид думает над таким сложным вопросом — я подтаскиваю ему пуфик под ноги, хотел же вытянуть. Может, пойти в сиделки? Вот как хорошо получается, ещё бы подопечный был посговорчивей и не травил собаками… Когда помогаю ему поднять ноги, не сопротивляется, только снова морщится.

— Вы поэтому со мной не говорите? Потому что считаете дураком?

— Я с вами не разговариваю? Это с каких это пор?

— На каждый вопрос молчите.

— А что умного я могу сказать? Женщина без знания школьной программы.

— Ну, если не пробовать, никогда и не получится. — Он замолкает, он молчит так долго, что я теряюсь, не знаю, чем себя занять.

В комнате лежит пачка сигарет, к счастью, прикуриваю и отхожу к окну. Ночь. Фонари парка не светятся, и почему-то кажется, что там, в парке, тепло. Кажется, везде теплее, чем здесь, на мне свитер, но руки все равно двигаются плохо, с усилием. Нет, он не умрет, он же хромал, когда я его подожгла, а потом хромота исчезла. Наверное, все будет в порядке. Может, ему надо поесть? Вроде бы кусочек мяса оставался с прошлой субботы. Хотя лежалое… Вдруг отравится? Как он вообще функционирует, этот Дэвид Киллмур?!

— Давайте, я дам вам мяса? А? У меня…

— Я хочу вам кое-что рассказать, сядьте.

Исподлобье. Да что ж такое, неужели снова заведет шарманку про мои выдуманные художественные способности. Почему он не может просто разговаривать о чем-то, как Ширли? На прошлой неделе она забегала, так интересно рассказывала про фильм… «Миссис Минивер», очень, сказала, трогательный, даже всплакнула — героиня умерла… Никогда не видела ни один фильм.

Я поднимаю кресло, присаживаюсь. На этот раз нас с полковником разделяет огромный ковер, пуфик и мертвый взгляд Дэвида Киллмура.

— Просто послушайте. Молча. — Он откашливается и мучительно вздрагивает всем телом. — Я хочу вам кое-что объяснить. Чтоб вы поняли. Мои мать и отец умерли, мне было что-то около четырех, я их почти не помню. Отец был нездоров. В Суссексе есть обрыв самоубийц, он специально поехал в Суссекс. С матерью. Сперва столкнул её, а потом сам прыгнул. Я гостил у тёти. Это та, которая звала меня Холзи, потому что так звали ее любимого пеки… Неважно. Тетю новости не удивили. Она вроде как ждала чего-то похожего. У нас в семье все нездоровы. Но проблема не в этом. Это на самом деле ерунда. — Если проблема не в этом, если это ерунда, то мне, наверное, лучше выбежать из комнаты прямо сейчас. Потому что даже ерунда мне дается тяжело, горло высохло и першит, и глаза жгутся. — Мне не к кому возвращаться. Не к кому. Я решил сам придумать. Я представил женщину. Она была сперва без лица, с размытым лицом. Потом мне стало мало. Я представлял её лицо, она сидела на лужайке и ждала, а я вроде как выходил из-за стены дома. Я научился это очень хорошо представлять. — Самое страшное, что даже это Дэвид говорит совершенно равнодушно, и совершенно не двигаясь, он даже не потчует меня своим фирменным исподлобьем, слова падают, разбиваются, а я смотрю на осколки и понятия не имею, что с ними делать. У него под глазами совсем черно, а лицо пепельно. — И когда я увидел вас, Морна, я сразу понял — у этой женщины ваше лицо, или ваше лицо у этой женщины, как угодно. Я после этого представлял вас. Только это невежливо, представлять кого-то без разрешения. И вот мой вопрос — могу ли я представлять вас?

Я не чувствую рук. Он смотрит на меня, и в глазах что-то появляется, голубизна становится штормовой, непроницаемой. Он ждет. Я не могу с собой справиться, он дал слишком много. Он весь в крови, на лице густые разводы, в них дорожки, идут от висков и лба, щеки ввалились и скулы выступают болезненно остро. Как будто ему снова четыре. Как будто и он тоже когда-то гулял с мамой в жёлтых галошках. Я открываю рот. Жалость. Участие. Стыд. Возмущение. Сочувствие. Грусть. Секунда. Если бы сидела рядом, взяла бы его за руку. Если бы. Но я не сижу. Я молчу.

Лицо твердеет, теряет выражение. Захлопывается. Это не море, это стекло, стекло закрытого и законопаченного окна. Секунду! Он не даёт и секунды:

— Хорошо, нет так нет. Курсы стенографисток с понедельника.

И нет его, и собаки нет, вместо них только дым.

Я получила то, что хотела. Но хотела я, как оказывается, совершенно не этого.

7. Ширли. Иголку в стоге сена не найдёшь, пока не уколешься

1949 год

После рагу — какая неожиданность — сбегаю в садик воевать с огурцами. В этом году небывалый урожай, плети того и гляди шпалеру обломят. Куда их девать… Сэндвичи? Ладно, на хлеб карточки отменили, но масло-то, масло — что это за сэндвич с огурцом и без масла?..

Какая-то ерунда! Мне подумать больше не о чем?! Что, Ширли, страшно про Дэса и Морну думать?! А кто кроме тебя о них подумает, кому они нужны-то кроме тебя! А ты… про карточки! Смирись и сталкивайся, сталкивайся, нет никакого безопасного пятого угла, у тебя их четыре: Дэс, Морна, проклятье Уильяма, обыск-необыск — бегай между ними и, может, вырвешься, ручку дверную нащупаешь.

Нет, а в самом деле, с чего Уильям решил, что сына именно прокляли? Иглу нашел в притолоке, или башку козлиную ему на двери нарисовали?..

Калитка открывается, мысли обрываются — Алоизий врывается на мой подсохший от недостатка любви газон и тут же, без здрасьте, переходит в лобовую атаку:

— Какие новости?

— Это ты мне скажи, ты же на работе обретаешься. — Хитрый какой. Я стягиваю рабочие перчатки. Всё-то тебе расскажи да покажи.

Он качает седой головой. Алоизию уже лет семьдесят, из примечательного — в конце войны вызвал дух Гитлера, только ради того, чтобы тот поведал о своей любви к эклерам. Не знаю, как это характеризует самого Алоизия, но все причастные зубоскалили потом полгода без продыху.

— Всё плохо, нас трясут. — Равнодушно пожимает плечами, будто «все плохо» — нечто само собой разумеющееся. Даже нас не трясут — только с грязью мешают.

— По поводу? Кто?

— Требуют, чтобы разобрались с неопознанным трупом в кратчайшие сроки, а мои идиоты размазывают сопли. Ну, ты слышала, наверное, что там кроме Дэса ещё и убитый был?

Какое счастье, что Алоизий не мой начальник, а то бы как по волшебству превратилась из сносной женщины в сопливую идиотку. Процесс, кстати, уже запустился — второй раз за день говорим, а поздороваться еще ни разу не удосужился.

— Слыхала, даже в газетенках писали. Ну и? Получается до трупа достучаться?

— Фазы не сходятся.

Я засовываю перчатки в карман фартука с остервенением, аж нитки трещат. Как удобно быть некромантом: то Меркурий не в Венере, то Луна, понимаешь, не овальная. Зато вот с Гитлером всё тютелька в тютельку сошлось, когда хвост накрутили.

— А у тебя-то, как у начальства, какие мысли? Что случилось?

Алоизий молчит. Постукивает по навершию трости, блуждает взглядом между огурцами и ведром.

— Ты слишком себя растрачиваешь на… — Он тростью обводит вокруг и как камнем бросает: — Это. — Не даёт опомнится, продолжает: — А соображений у меня никаких. Единственное, им, конечно, легко всё повесить на Морну, она выглядит психически неустойчивой и имеет сомнительную репутацию. — И смотрит.

Бабочка у него повязана. Не галстук, бабочка. Она отчего-то раздражает меня особенно сильно, до того, что руки трястись начинают. Серьёзно, думает — смолчу, покиваю? Голову пеплом посыплю?

— Под «это» — ты что имеешь в виду, дорогой? Жизнь мою?

Он примирительно поднимает руки и улыбается. Фальшиво выходит — глаза как были жестокие, так и остались, даром, что светлые, почти прозрачные.

— Ширли, я просто считаю, что ты зря растрачиваешь потенциал. Ты могла бы, к примеру…

— Мы либо говорим по делу, либо ты уходишь. Я себя с тобой обсуждать не намерена. У нас тут не встреча Женского института, чтобы исподним трясти.

Потенциал. Уже реализован. Я из себя все соки выжала, напролом шла, по головам, чтобы жить прилично, не в каморке в муниципальном жилье, а в своём доме, и иметь пусть и одного ребёнка, но от мужчины, который, конечно, не шик-блеск, но не пьёт, не орёт и не бьёт. Вот мой реализованный потенциал, мой прорыв — с низов до среднего класса. Будет он ещё рожу кривить — потенциал мне надо реализовывать. Всегда делаю больше, чем могу, и сорок четвёртый тому доказательство.

— Ширли, извини, я не имел в виду ничего такого, если был груб — каюсь. — Конечно, так я и поверила, что Алоизию совершенно не хотелось меня то ли на место поставить, то ли унизить. Только вот… Что ж он так резво сдал назад? «Извини, Ширли», ага, размечтался. И ждет, главное — молчит — надеется, что я как рыбка — оп-оп и забыла, успокоилась? Наклоняется, достает из ведра огурец, чуть трет об рукав пиджака, надкусывает. Маленький выбрал. Повкуснее. Это, видимо, жест примирения, но по мне, так жест, скорее, про натуру его. — А если по делу, ты в курсе, что Дэс с Морной сошёлся?

Думает, не знаю, кидает факт как собаке кость. Швыряю в ответ — на, грызи:

— И у Морны в квартире что-то искали. Не знаю кто.

— Что искали?

— Без идей.

В квартире Морны ещё был, очевидно, Дэс. Может, искали из-за него? Это логично. Но… неужели Дэс потащил бы в квартиру к женщине, с которой так хотел быть, что-то потенциально опасное? Документы, к примеру. Или… Не знаю. Что-то для кого-то очень важное.

Скольжу взглядом по саду, натыкаюсь на бересклет, здоровенный, по осени особенно красив, листья становятся алыми, что кровь. Главное, чтобы младшенький внучок ягоды с него не обожрал — отравится. Может, выкорчевать? Так. Алоизий так в меня впялился, будто ждёт, что я прямо сейчас свой потенциал реализую — разорву ткань времени и пространства, и мы окажемся в стране фей.

— Надо ехать к Дэсу, на Пикадилли, поглядеть, что да как.

— На такси?

— Нет, у меня спецразрешение на бензин, Дэс выбил, как раз хватит туда-обратно. Я сегодня уже на поезде и подземке круг почёта из Лондона до дома сделала, второй не осилю.

— Выяснить что-то пыталась по делу?

Я останавливаюсь, медленно развязываю рабочий фартук. Алоизий смотрит на меня. Снимаю фартук через голову и бросаю на ведро с огурцами. Алоизий смотрит на меня. Улыбаюсь так неприятно, как только могу:

— А вот это, дорогой, совершенно к нашему разговору не относится.

У него уголок губ дергается и желваки выступают, но следом идет. Конечно, как же упустить возможность в тайне чужой поковыряться, в этом моменте полностью Алоизия понимаю и даже немного поддерживаю.

Взглядом натыкаюсь на подвальное окно и скорее угадываю, чем вижу макушку Тоби: над часами опять сидит. Вот почему? Почему всё так сложилось? Не хочу я ехать с Алоизием, сдался мне этот хлыщ древний. Вон мой муж сидит, как отщепенец, забурился в такое место, откуда не выковырить. Идиот. Почему ты не выходишь на улицу, идиот?! Боится. Потеет. Сердце колотится. Ну и что! Тоже мне! В мозгах помутилось! Ну, не могу я тебе помочь. Боюсь, хуже только сделаю. Не знаю я, что у тебя там поломалось, не пойму. Беспомощность чёртова, ненавижу её! И себя за неё ненавижу.

***

Свою квартиру Дэс всегда терпеть не мог, предпочитал ночевать в штабе на столе, под столом, в каморке со швабрами, лишь бы не смотреть во французские окна на Грин-парк. Я никогда не спрашивала почему — у каждого своя придурь, — но, может, и есть в таком избегании что-то рациональное: в его квартире всегда по-особенному холодно. Даже в жаркий день как в лягушку превращаешься, и не в тех миляг, что скачут по грядкам после дождя — темно-зелененьких, блестящих, а иссохших ведьмовских жаб. И Морна ведь тоже здесь не захотела оставаться, сбежала при первой возможности. Но, может, про Морну я придумываю, сбежала она, скорее, чтоб Дэсовскую каменную рожу не видеть. Интересно всё же, что отчебучил?.. Только бы не тупость, терять четыре года из-за тупости просто непозволительно в его возрасте. Божечки. О чем я. Какая разница. Он лежит почти мертв. Пусть чебучит, что хочет, лишь бы… Трясу головой — слишком стара для таких мыслей. Как и Алоизий. Так нервничал в машине, что аж лысиной взмок — ну наехала два раза на бордюр, подумаешь, с кем не бывает! Преступление не ужасней, чем сбить на скорости волынщика.

— Милорд меня убьёт. Он меня просто уничтожит. — Консьерж, мистер Оливер, в припадке, того и гляди мозги заклинит.

Руки, губы, голова, поджилки — весь мистер Оливер трясётся, вибрирует и неприлично потеет. Да и было бы из-за чего — вынутые из пары шкафов книги, перетряхнутый консольный столик да фотографии, сброшенные с рояля. Сомнительный повод для убийства, Дэс бы и не заметил, не то, что у Морны — платья в половик втоптаны. Вообще, по-хорошему, так сильно переживают, когда в чем-то виноваты.

В чем же вы виноваты, мистер Оливер?.. Я осматриваюсь.

И правда, не дом, а мавзолей, всё такое… ненужное. Тёмное. Стоим в прихожей, и тут сразу и тебе панели дубовые, и зеркало в стиле… как его… завитушки сплошные. И хоть бы что-то от самого Дэса, даже картины в золотых рамах: вот вроде миленько, а все, как одна, мрачные, тёмные, у людей на портретах выражение лиц такое, будто сейчас помрут от горя на месте. Давит… А. Кажется, поняла. Ты тут не живой человек, а экспонат, как в музее.

Наверное, в Лонглите, бессемейном змеином гнезде Киллмуров, ещё хуже — Дэс на моей памяти нос туда сунул всего один раз, когда вводил в курс дела нового управляющего, после чего прочно уверовал в его честность и компетентность, и ограничил общение письменными отчетами и созвонами. Ну, определённая аура у Дэса была всегда, и надо быть действительно бесстрашным, чтобы творить делишки у него под носом. Или идиотом.

Вы идиот, мистер Оливер?

На лице мистера Оливера доминанта — зубы, они огромные и удивительно белые. Они странным образом удлиняют лицо, делая его похожим на лошадиную морду, впрочем, весьма милую.

Если и идиот, то не злокозненный.

Глаз прикрывается, звон в ушах появляется, даже не звон, а размещённый рокот, как у паровых косилок. Я поглаживаю лобные доли мистера Оливера, будто они — любимая диковатая кошка, и если бы мозг мог заурчать, он бы заурчал. Немножко упокоимся, немножко отпустим контроль. Мистер Оливер без всяких переходов срывается в истерический пронзительный крик:

— Да, это точно тот засранец, чтоб он сдох! Я из-за этой твари подставился как мальчишка!

— Какая паскуда! — Алоизий вплетается в рисунок истерики изящно, как нить в вышивку. Не зря следом увязался.

— Да! Разжалобил! Сказал, что Киллмур его порешит! Что он забыл ему отчёт передать! Ну я и пустил! — Мистер Оливер театрально заламывает руки. Вот сколько раз наблюдаю такое, всё привыкнуть не могу — чем более откровенны люди, тем больше их откровенность смахивает на спектакль.

Картонная папка действительно лежит на столике у входной двери. Подхожу, открываю. Пустые листы. Блистательный отчёт. Примерно такой же мне Моррис сдает каждый месяц. Там ещё правда иногда приписочка: «Прости, Ширли, люблю-не могу». И билетики в театр вложены или ещё что-то приятненькое. Тут ничего подобного не наблюдается.

— Когда это было? Когда он приходил? — Я поворачиваюсь к мистеру Оливеру.

— Вот вам крест, единственный раз так сделал, но он так просил! В пятницу утром! Я же ему сказал, вообще не факт, что милорд посмотрит, я вообще не в курсе, бывает он или нет!

Не до посещений мавзолеев было милорду, он строил личную жизнь, позировал голым и всё отсюда вытекающее. Утром, значит… В пятницу… Я внимательно смотрю на пол. Ну да. Детская уловка — у стены лежит смятый кусок коричневой упаковочной бумаги. Чуть касаюсь его мыском рабочих ботинок — не успела сменить на мокасины, и теперь с какой-то радости стопа как пополам разламывается. Мелочи, впрочем…

Правильно, он приходит в пятницу утром, оставляет папку. И когда мистер Оливер захлопывает дверь, отвлекает его разговором и незаметно блокирует замок бумажкой. Или вообще сам захлопывает — ещё проще. Потом он возвращается, чтобы спокойно осмотреть квартиру. Только вот… В квартире Морны всё с таким энтузиазмом вывернуто, а тут по верхам. Как будто два разных человека работали. Или… Он быстро нашёл, что искал. Но… Мистер Оливер видел его, говорил с ним и остался жив, значит, устроивший обыск у Дэса либо трус, либо дилетант, либо и первое и второе. Что даёт мне информация? Ничего.

— И как он выглядел?

— Худой, в очках, с вас ростом, мадам. Одет по-модному, но, мадам… новое у него всё. Не как джентльмен.

Да, я уже давно уяснила из общения с Дэсом, что первый признак джентльмена — произвести впечатление, будто ты, собираясь на встречу, споткнулся о край ковра и растянулся посреди комнаты во весь рост. По итогу — тут замялось, там поднялось, чуть перекосило галстук. Лёгкая небрежность придаёт шик.

— Если встретите, узнаете?

— Уж не сомневайтесь! — мистер Оливер рявкает и тут же виновато отводит взгляд.

Я смотрю на Алоизия. Он мрачнее мумий в Британском музее. Да и правда, особо толку от такого описания нет, под него подпадает половина дельцов в Сити. Так. Я показываю Алоизию глазами в сторону выхода, мол, выводи несчастную жертву. Он на пару секунд теряется, потом, видимо, до него всё же доходит — начинает городить какую-то успокоительную ерунду, подхватывает мистера Оливера под ручку, и они отбывают в сторону выхода. Вот и славно, теперь остаётся только надеяться, что в мавзолее отыщется что-то кроме помпезной ерунды.

***

Не отыскалось. Я сдуваю со лба челку. Ничего. Зеро. Дырка от бублика. Зато я нашла пуговицу от пиджака и пыль под шкафом, что доказывает — горничная у Дэса лентяйка ещё та. Алоизий на соседнем сиденье тоже что-то не особо весел, постукивает пальцами по набалдашнику трости. Вот я всё никак в толк не возьму — ему правда ходить тяжело, или это часть образа, как и бабочка? Может, и мне тростью обзавестись? Будет очень импаз… эмпаз… Без разницы.

— Ну неужели Дэс тебе ничего не рассказывал, может, он каким-то делом занимался? Тайным? Не знаю, разведка?..

— Нет, — говорит раздражённо, может, я уже спрашивала или на себя злится? Я вот на Алоизия точно злюсь — что ни спроси, всё ответ «не знаю». Прям ровнехонько как и у меня. — Почему ты не в курсе, Ширли, ты же секретарь.

У меня бровь как будто даже против воли взлетает и заламывается. Сталкиваемся взглядами.

— Ну так я секретарь, а не доверенное лицо, в конце-то концов, мне Дэс отчёты о проделанной работе не пишет.

— Так и мне не пишет. — Кривая улыбочка. К чему она здесь?

— Слушай, Алоизий, а чего ты вообще от меня хочешь? Чтобы я дело раскрыла? Я кто, миссис Марпл?

— Она была не замужем.

— Вот ей повезло-то, счастливая женщина. — Демонстративно фыркаю, так громко, что чуть носоглотку не обдираю, и шумно роюсь в сумке — в очередной раз проклятущий аспирин потерялся. Всё вот есть, кроме него. Ещё и документы не выложила с работы, что со стола сгребла, дура старая, у меня так скоро сумка по шву разойдется…

Под руку попадается копия письма со списком грузов РО. Того самого, где пункты вымараны. Меня не то чтобы озаряет — за соломинку хватаюсь. С другой стороны… по датам совпадает. Резко сую документы под нос Алоизию, он даже отшатывается — без разницы, я в потоке:

— Слушай, а если дело в этом? Смотри, я же эту копию всем рассылала, даже в Британский музей, вдруг кто-то был в курсе, что тут замазано? Вдруг кто-то решил, что Дэс, к примеру, мог просто засунуть себе «это» в карман в Европе и припрятать уже здесь, на месте. Может, оно слишком ценное, чтобы перевозить кораблем.

— Дэс мог вполне «это» прикопать под бревном где-нибудь в Шотландии. Никто бы и не узнал. — Алоизий досадливо морщится, но документы просматривает.

— Мог. Но… — Я прикусываю губу. Я так хорошо знаю Дэса. Я знаю, что он бы не прикопал, но почему-то не могу сформулировать. Потому что… Он весь такой из себя независимый и суровый мужчина, но. Но. Не дурак и не самовлюбленный, он всегда прикрывает тылы. Кажется, мысль — вот она, но не могу ухватить. Кем прикрывал? Морной? Да ни в жизнь. Боевым товарищем? Алоизием? Алоизий ни черта не знает, ни черта не в курсе, бесполезный кусок некромантии.

У меня уже всё болит, затылок ломит, бедро отваливается, божечки, да что ж такое, что ж я так устала. К лицу приливает. Откидывась на спинку кресла, вцепляюсь в руль, запрокидываю голову и смотрю в матерчатый потолок. Выть хочется. Не могу собраться. Мысли разбегаются. Иголку в стоге сена не найдёшь, пока не уколешься.

— Но он что, Ширли? Договаривай.

Вот прицепился. Нехорошо мне, не видишь, что ли… Смотрю в зеркало заднего вида, коричневый глаз алый от полопавшихся сосудов. Сейчас ещё удар хватит.

— Не знаю я. Нечего договаривать, мысль потеряла. — Кручу ручку окна, хоть воздуха впустить. На часах почти десять, столько времени впустую. Ладно. Главное, не раскисать, держи фокус, Ширли. — Ты думал, почему Дэс не регенерирует?

— Возможно, это вызвано травмой головы. Ты пробовала его пощупать?

— Когда радио настраиваешь и волну не можешь поймать — такие ощущения. Он без изменений? Ты когда к нему ездил? — Молчание. Я поворачиваю голову. Алоизий смотрит чётко прямо, четко в лобовое стекло. Нехорошая догадочка рождается в моем воспаленном мозгу: — Ты что… у него не был?

И он качает головой. И вот тут… Забываю, что мне плохо. Сжимаю руль. В башке тоже что-то сжимается. Сказать, что возмущена — промолчать. Почему мужчин так скукоживает в старости, ответьте мне кто-нибудь, почему все они становятся жалкими сморчками с обвислым лицом, а?!

— Он тебя другом считал!

— Я ничем не смогу помочь Дэсу, — как по нотам, унылое нисходящее зубодробительное ту-ту-ту.

— А ты пробовал вообще ему чем-то помочь? Ты пробовал?! Да ты ко мне явился даже, чтобы просто новости последние подсобрать! Или ты что, думаешь, я не поняла?

Он поворачивается, и в том, как залегает складка у рта и… Секунда, и он натягивает примирительную, чуть снисходительную улыбочку. О нет, дорогой. Вот теперь мне всё очевидно. Ты, похоже, считаешь, что я идиотка, как твои мальчики для битья. Но знаешь, может, и не очень умна, но жизненный опыт кое-какой имею.

— Вылезай из машины.

— Послушай, Ширли, не знаю, что ты опять там себе выдумала…

А может, и выдумала. А может, я вообще сумасшедшая. А может, и нет. Я прикрываю глаз, я сближаю лица, его мозг мерцает, он что-то ищет — в себе, вокруг, — но я всегда быстрее.

— Скажу тебе на своём языке, мистер Голдшмит, — кокни рвется из меня, как буря из Морриса, — я тя ща угандошу, мразота такая, если не выкатишься. Живо. Пошел.

Смотрит. Но и я смотрю, заставляю себя зелёным глазом не моргать, коричневый закрыт. Ну что, сцепимся? Дрожью идет от кончиков пальцев волна, поймала не ту, что хотела, но вот она. Я его и правда… угандошу. Прямо сейчас. В два счета. Как в лучшие годы. Всё разочарование последних дней, последних лет отыграю.

Алоизий открывает дверцу, аккуратно, бочком, не отводя взгляда, выходит из машины. Хлопает напоследок так, что аж стекло дрожит. Пошёл ты, Алоизий. Не можешь ты ничем Дэсу помочь. Так я тоже не могу ему ничем помочь! И я тоже! Но я со своей беспомощностью борюсь, а ты, похоже, ею вполне доволен. Мразота.

***

Не знаю, как дотащилась до дома. Когда ярость схлынула, а реальность навалилась, почувствовала себя отвратительно старенькой и отвратительно уставшей, сгорбилась за рулём, задрожала руками. Сразу захотелось подружайкам звонить, жаловаться на всех подряд…

Все, хватит. Швыряю сумку прямо на пол. Хватит себя жалеть. Тут таких жалельщиков, оказывается, каждый второй — МакГрейф, Алоизий, все тыкаются, мыкаются как кутята.

Сейчас единственное, что я могу — дождаться звонка от Уильяма… Но что ж искал-то этот хлыщ?! Не нашёл ведь, чую! Погоди, Ширли…

С трудом стаскиваю ботинки и хромаю на кухню. На плите стоит рагу — Тоби забыл убрать! Вот и как его звать-то после этого, если не дураком. Патриция тоже: «Что ты вечно ругаешься на папу?!» Да потому что дурак твой папа ещё тот, вот и ругаюсь!

Беру вилку и от злости прямо из кастрюли начинаю есть. Смотрю в кухонное окно, как раз напротив, так посуду мыть приятней. Оксфордская герань от ветерка чуть шевелится листьями. Хорошая в этом году выросла, цветёт густо, значит, подрезала… Да и черт с ней! Вылавливаю кусок кабачка посолиднее и жую с остервенением. Картошка сыровата, прав был Тобиас. Я хоть раз в жизни приготовлю что-то съедобное полностью или нет, в конце-то концов!

Если было два человека. Один осматривал квартиру Морны, второй Дэса… Потому что один светанул лицом, а второй нет… Или это всё же один человек? Как раз у Морны разошёлся в ярости или… Да какая разница. Ну, допустим, не нашли ничего, один их, два, без разницы. Не нашли. Где оно может быть?!

Мечусь по кухне с кастрюлей, к груди прижатой. Жахаю её в мойку. Так. Не усну, пока не пойму. Должна понять.

Самое время доставать коклюшки. Хранятся в старой деревянной шкатулке в гостиной. И все как одна подписаны: одна с бусинами — моим именем, вторая с выжженным узором — именем матери. У меня их двадцать пять, и каждая с именем. Отца. Бабушки. Все, чьи имена написаны на них, мертвы. Кроме меня. Единственное, что осталось от семьи Остинов. Коклюшки. Что ж. Спрятала их внутри себя, прямо перед рабочим домом, перед тем, как мать сдалась туда. Слабая женщина была моя мать, к жизни без отца не приспособленная.

Развязываю узелок на бечёвке, коклюшки ложатся на стол с деревянным мягким стуком, раскатываются по столешнице, замирают. Однажды отдам их Патриции. Сперва куплю ещё десяток и напишу на одной из них её имя, а потом, очевидно, умру. Но пока ещё не умерла. Пока… Резко сжимаю пальцы в кулаки, потом разжимаю, и так несколько раз. Сжать-разжать. Разжать-сжать. Кружево упорядочивает мысли.

Переставляю металлический гвоздик, что удерживает нить в рисунке.

Если Дэс хотел спрятать «это», значит…

Коклюшки стукают. Пальцы шевелятся. Глаз уже не слезится.

Он должен был спрятать «это» там, куда был доступ ещё кому-то.

Сцепка, втыкаю булавку.

Не дома. Он не доверял своему дому.

Заплет, плету овальчик из узора, ставлю булавку, прихожу к месту, где снова надо сделать сцепку.

Не у Морны. Её бы он не захотел впутывать. Романтическая любовь.

В отверстие, где была булавка, ставлю крючок, вытягиваю ближайшую нитку.

Кому Дэс доверял?

Вставляю вторую коклюшку из пары в петлю, утягиваю пару, возвращаю булавку на место.

Мне.

А если Дэс доверял мне, то…

Знаю! Поняла!

Коклюшки падают на стол.

И я теряю петлю.

8. Дэс. Они могут, потому что они думают, что могут

1949 год

Я вижу ее в конце коридора.

И внутри обрывается.

С одной стороны, на мне висит Стивенсон, с другой — Ширли, впереди ждёт полумертвый замороженный Эттли, а я стою и смотрю, как она улыбается буре в стакане, Моррису, и меня так тошнит, что чуть ли не выворачивает.

Почему она говорит с ним, почему улыбается, у них роман? Видит меня и тут же отворачивается. Вот, держи, что заслужил. Довольно отвратительный, довольно поверхностный, довольно трусливый. И все это про в высшей степени великолепного меня.

У меня ничего нет, только руины и обветшалая память, провонявшая похоронными пирожками. Так себе приданое, скажешь ты, и будешь совершенно права.

Я люблю тебя, женщина, как умею. И любовь эта — самое мучительное, что мне доводилось испытывать.

***

Я постукиваю карандашом по карте. Куда он делся потом? Этот свинорылый Аугани. В двадцатом его купил неизвестный никому Сирил Г. Класс в парижском Адер и отвез в Америку… Потом, в тридцать первом, перепродал Демскому, который то ли еврей, то ли поляк, то ли вообще польский еврей… И Аугани, как и Демский, словно в воду канули.

Голова раскалывается. Эттли требует отчётов и статуэтку: старина Бенджи выжал из Ура-Линды еще немного бесполезности навроде параллаксного зрения. Параллаксное зрение… Оно либо есть, либо нет его, не может оно быть частично, на пять минут. Насколько помню, предсказывать будущее могла только одна дамочка из Озерного края, но предсказания и постоянный дождь плохо влияют на психическое здоровье — утопилась в тридцать девятом к разочарованию всего парламента, — отчего-то решили, что у нее получится предвидеть, когда Гитлер нападёт на Польшу. А может, действительно предвидела, оттого и утопилась. Дискуссионный вопрос.

Хочется прогуляться. Обычным образом. Эта квартира будит во мне самое плохое. Кажется, что в ванной до сих пор плачет Морна. Из-за меня, естественно. Ведь талантливый человек талантлив во всем, а я — так воистину гений, любую женщину доведу до истерики рано или поздно.

На стене кабинета висят рисунки. Доктор Ливси с чудными глазами, вид на Грин-Парк… Она их бросила, а я их обрамил: вставил в тонкий металл, подобрал паспарту. Даже Хью Макатира, мать его, я обрамил.

Голова болит — здравый смысл колотится в черепушке, а я его упорно игнорирую.

Не дом, а иллюстрация к Диккенсу. Что-то про обездоленных, с тонкими чувствами. Это не мой дом. Из дорогих сердцу вещей — Хью Макатир. Какой кошмар! Может, я меланхолик? Всегда неадекватно возбужденно реагировал на сравнение жизни человеческой с лодочкой в море.

Вот что я делаю со своей лодочкой? Отец с матерью умерли — в принципе, бывает, в принципе, неоригинально. Тетка ко мне относилась сносно, Ширли, дщерь Иерусалимская, ко мне относится прекрасно… Неужели «сносно» и «прекрасно» недостаточно, чтобы хоть как-то функционировать?..

Мог бы не искать Аугани, тогда бы Бенджамин смог бы кормить Эттли завтраками долгие годы, но тут другой подвох. Чем дольше Бенджи доит Эттли, тем меньше у Эттли денег; чем меньше у Эттли денег, тем меньше выделяется на душители; чем меньше денег на душители, тем хуже качество медицинского сопровождения и меньше закупается янтаря, который стоит уже не условное пенни. А чем хуже медицинское сопровождение, тем хуже работает душитель и тем быстрее кое-кто с рыжими волосами поедет в психушку. Чисто теоретически, я мог бы оплачивать медицинское сопровождение кое-кого с рыжими волосами самостоятельно, но… Обязательно поднимется вой в газетенках, что маги в душителях должны быть изолированы от честного среднего класса. Странно, что еще не поднялся, ведь это так заманчиво… Хотя… До меня доходил слушок, что существует некая очередь из высшего класса, которому вот очень надо. Срочно. Магические силы. У-у-у. Это же так здорово. Хочешь — сходи с ума, хочешь — силой мысли паркет полируй. Идиотство. Идиотство надо определённо сворачивать, чтобы ослабить давление на департамент. Мой департамент. Дело ведь не только в ирландской фее, а во всех… Хотя нет. В фее. Отсылка к остальным — не более, чем попытка потушить костёр эгоизма.

Но вот странно, неужели у Бенджамина есть смелость провернуть идею с очередями? В его биографии нет ничего примечательного: учился в Крайст-Черч, великом и ужасном; специализируется на древних языках, великих и ужасных; из Оксфордской жизни — ни одного события сколько бы то ни было великого и ужасного.

Ну хоть что-то же у человека должно быть в прошлом, намек — подковерная интрига, подсиженное место, трагическая и таинственная смерть богатой тетушки, в конце-то концов. Хуже того, он, кажется, в эту ерунду искренне верит! Что за бред! Кто стоит за стариной Бенджи?

Я швыряю карандаш, прижимаю пятерню к лицу и смотрю сквозь пальцы на Хью Макатира. А меня она, значит, не нарисовала! В полный рост на коне!

Все, я устал, я хочу перелома. Возможно, хребта и, возможно, даже своего.

Нет семьи и почти без друзей.

А вдруг она тоже. Умрет. А вдруг я умру? А вдруг все умрут! И тогда никому не будет обидно.

***

Мне бы тренч и вонючую сигарету — без них образ неполный, отираюсь по переулкам без должного шика.

На Морне пальто, ботинки чуть выше щиколотки, кажется, мужские, и чёрное платье. Из цветного — шарф. Красный, простенький, повязан на шее небрежным бантом. Женщина из не-здесь.

Она идёт по одной стороне улицы, а я по другой; то исчезает за проезжающими машинами, то появляется снова — шарф расцветает, сумка раскачивается в такт шагам.

Это вуайеризм. А вуайаризм — это что-то про идеальную женщину, да? Я придумал себе идеальную женщину и теперь боюсь приблизиться, дабы в ней не разувериться.

Мы идём довольно долго, и на часах уже начало седьмого, и теперь я бьюсь в сетях уже ревнивой ерунды — а с кем, а кто.

Удивительно, но, похоже, у Морны встреча с доктором Дарби. Поверни она сейчас голову направо и увидит меня, и?.. Ну?.. Увидит меня. И?..

Вот о чем я сейчас? Я её оттолкнул, не она меня. Я не дал ей шанса согласиться, решил всласть пострадать. Поразительное открытие настигает меня прямо перед окнами доктора. Я даже не в курсе, хочет ли Морна отношений. Я, я ей отказал, так испугался, что согласится… И что? И я не справляюсь. Если она согласится, а ничего не получится…

Голова перестаёт болеть.

Мальчик в окне второго этажа показывает мне язык. Оперся локтем на бюст Вергилия, чувствует надо мной и Вергилием полное моральное превосходство. Из-за занавески высовывается женская рука и затаскивает мальчика вглубь комнаты — даже не успеваю показать язык в ответ. Все беззащитны перед женщинами. Кроме Вергилия, конечно, он в безопасности — умер.

Почему бы не рискнуть? В случае краха смогу упиваться одиночеством в полной мере, принимать позы страдания не таясь… К черту и в задницу.

Кажется, если снова уйду в пространство, тут же потеряю кураж. Кажется, пространство высасывает жизнь, хочет, чтобы я навсегда остался в нем, как Святой Христофор на иконах. Меня чуть не сшибает форд, разминулись на дюйм — какой бы был ироничный конец, но нет.

Вергилий таращит глаза. А что ты таращишь, сам же сказал: «Они могут, потому что они думают, что могут». Я и подумал!

— Мисс Дарнфорд!

Чуть приседает от неожиданности и резко оборачивается.

— Сэр…

У нее бегают глаза, я стараюсь остановить их ответным взглядом, но не выходит. Сэр. Вот теперь я сэр.

— У меня к вам серьезный разговор.

Как у настоящего сэра!

— Простите… Я опаздываю, у меня назначена встреча.

С доктором. Да, я знаю. Хоть что-то хорошее ты от меня получила, хоть доктора Дарби.

— До скольки?

— Боюсь, я… Это так срочно? — Брови, о брови, что же вы приподнимаетесь так испуганно-элегантно?! Я сразу глупею. — О чем вы хотите со мной поговорить, я не понимаю.

— Я вас дождусь.

— Вы что, будете торчать здесь битый час?

— Да.

— Это как-то связано с работой?

— Это совершенно секретно.

Её глаза темнеют тревогой, её зрачки расширяются — ни на секунду не допускает мысли, что я бессовестно вру.

— Хорошо. Да… Хорошо. Тогда я… Зайду? А вы будете… тут?

— Да, все верно, я буду тут.

Буду изображать из себя гипсовую стилофорную собаку — монументальную снаружи и полую внутри. Зато гипсовая собака никуда не сбежит, правда ведь, Киллмур? Правда?!

***

Когда Морна выходит, у нее красное лицо и глаза заплаканы, и это так удивительно, потому что в тюрьме Морна ни разу не заплакала. А доктор Дарби, оказывается, не промах, любого доведёт. Давлю порыв щелкануть на доктора челюстями — в конце концов доводить людей до слез его работа. Через страдание — очищение. Маги в курсе. В средние века очистилось столько магов, что нас почти не осталось. Хотя магия не наследуется. Интересно, отчего же тогда нас так мало? Индустриализация? Теория свободного капитала? Да, мы несколько устарели.

Молча предлагаю Морне платок. Ношу его только для того, чтобы была возможность ей предложить.

— Все в порядке. Спасибо. — Закусывает губу и снова отводит глаза. Вот как понять: ей неприятно от чего-то внутри или от того, что вынуждена общаться со мной?

— Пойдёмте, тут недалеко.

***

Соврал, тут далеко. Я окончательно потерялся в расстояниях, слишком редко хожу по-настоящему. И пока идём, никто не говорит ни слова: на меня нападает обычное косноязычие, на Морну — типичная Морна, что в моем присутствии предпочитает молчать, как французское Сопротивление на допросе в гестапо.

На улице людей слишком много, запахов слишком много — голова гудит колоколом, все запахи как один — безобразные. Особенно безобразны бензин, табак и почему-то цикорий.

В ресторанчике уже пахнет другим, но не сказать, что приятнее — рыбой, лимоном, тмином и еще какой-то неудобовармой дрянью. К счастью, меня тут знают, поэтому тащат в угол — тот, что за ширмой, — это не спасает от запаха, но почти спасает от шума.

Морна садится, ставит сумку на колени и вцепляется в неё будто в спасательный круг. Готова к неприятному разговору. Заслуженно. Приятных у нас и не было.

Меню кладут только перед ней.

— Милорду, как обычно?

Да, милорду, как обычно — воды, милорд не готов пожирать сырое мясо у всех на глазах. К тому же оно, как обычно, не то чтобы свежее.

Морна смотрит в меню, но глаза ее очаровательные не двигаются. Поднимает голову и улыбается в сторону белого фартука:

— Можно мне чаю? И сэндвич с огурцом.

Спасибо, добрая женщина, что не с тунцом — ненавижу, когда тунец так близко ко мне.

— О чем вы хотели со мной поговорить, так срочно? — Смотрит глазами без улыбки, губы поджаты, складка между бровей.

Что ж, самое время ерничать и сарказмировать, в тщетных попытках прикрыть эмоциональную некомпетентность.

— Мы не договорили. Тогда. На Пикадилли.

— Вы серьёзно, сэр? — Ее брови снова выгибаются. В романах «луком Купидона» зовут губы. На мой вкус, ерунда, у Морны Дарнфорд «лук Купидона» — брови: изящны и подвижны сверх меры. Влюбленные мужчины всегда несут чушь.

— Да.

— Мне кажется, вы все решили за меня. — Не поверишь, дорогая, с трудом, но я так же осознал сей прискорбный факт. — И вернулись с войны.

— К вашему разочарованию.

Правильно, давай-давай, герой, укуси побольнее, чтобы вздрогнула — прямо как сейчас — и с трудом сдержалась, чтобы не отвести глаза. Перестань. Хватит. Она устроена сложно и элегантно, ты же не идиот, ты же не бросаешь часы в стену, если с первого раза не смог подхватить колёсико завода.

— Этого я не говорила.

— В свое оправдание могу сказать, что ждал вашего ответа сто двадцать секунд. Считал про себя. И может, вы прекратите меня звать сэром?

Молодец, требуй, ничего не давай взамен. Алоизий, истовый фанат мумий, рассказывал, что при бальзамировании фараонам отсекали языки, которые затем помещали в ушебти. Может, стоит попросить Алоизия провернуть эту манипуляцию со мной?

— Я на вас работаю, я не могу звать вас Дэвид, так вас вообще никто не зовёт. И к тому же вам это не нравится. — Я в восторге, милая. Последний раз меня звали так больше тридцати лет назад, только имя умерло вместе с матерью, и я навек превратился в невыразительное чудовище. — Может быть, «милорд»?

Её губы округляются. Мило-о-орд. О боже.

— Это уже слишком. И, кстати, вы работаете не на меня, а на правительство Англии. Я вам зарплату не плачу.

— Хорошо, Дэвид. Вы довольны, Дэвид? — Она достаёт из сумки пачку сигарет, что-то новое черно-золотое, в центре — щит и кошка. Чувствую себя преданным. Кошки такие… Они такие… Не друзья. — Как вы узнали, что я пошла к доктору Дарби, Дэвид?

— Вы перестали курить «Вудбайн»?

Морна удивлённо смотрит сперва на меня, потом на пачку. На меня. Только на меня смотри. И зови меня, расплывшегося в лужу, Дэвидом.

— Да, «Крэвен» как-то помягче. — Хочет вынуть сигарету, но вдруг останавливается, снова смотрит на меня. Неужели помнит? Вместо того, чтобы достать сигарету, начинает мять картон пачки. — Так, как узнали?

Мой бультерьерчик.

— Я за вами следил.

Надрывает клапан. Поджимает губы, пальцы.

— Зачем?

— Чтобы увидеть.

— Больше так не делайте. Смотрите на меня на работе. Я не делаю ничего подозрительного. — Она не поняла.

А. Ирландский палач. Как отодрать от себя Ирландского палача хоть на тридцать секунд?! Даже ты, Морна, которой я рассказал больше, чем всем остальным, при первой же заминке выбираешь именно это моё амплуа. Самое время обозлиться на то, что меня, такого откровенного, не поняли, вскочить и отчитать ее за глупость.

Сижу, как морем затопленный. Приносят сэндвич, чай, воду. Она не шевелится. Давай, Киллмур. Скажи что-то настоящее. Она нападает, а ты не отвечай. Заткнись, Киллмур, хоть раз в жизни!

— Как же мне на вас смотреть на работе, если вы убегаете постоянно? — Я выдыхаю.

— Потому что вы меня бесите. — Картон раздирается. — Ведёте себя как маленький мальчик, грубите, извиняетесь и хлопаете дверьми.

— Пр…

— Только попробуйте извиниться!

На самом деле я хотел сказать, что она ведёт себя примерно так же, но гневная отповедь спасла меня от позора. А еще. А еще. Это очень унижает, должно быть, если ты в отношениях с надсмотрщиком. Это тоже. Останавливало. Ещё оправдание. Но весомое. Как ты назвала меня? Чертов благодетель? Да, ты тоже умеешь отталкивать… Странно, но это ободряет.

— Вы подождали две минуты, ну подождали бы ещё одну, может, и узнали чего интересного. Так нет же. Зачем вы меня позвали? Чтобы поругаться? Опять?

— Я вас пригласил, потому что…

Как же сказать. Как в книгах? Люблю тебя, Морна, больше жизни, живи теперь с этим и смотри, не поперхнись? Так люблю, что боюсь, до финала нашей истории ты не доживешь? О боже. Проклятое косноязычие, приходится прятать его в глубине злобной иронии. Морна успевает откусить сэндвич, прожевать кусок, проглотить кусок, посмотреть в окно, на меня, отпить чаю. А я все молчу.

— Если вы не продолжите, я не узнаю, в чем же дело.

— Подождите, это сложно.

Она стучит указательным пальцем по наручным часам и улыбается с издевкой:

— Ой, ну смотрите, Дэвид, у вас две минуты, а потом я вскочу и убегу, и уволюсь с работы, и перееду в Канаду. Давайте.

Властвуй, дорогая, если тебе это в удовольствие. Если. Я не знаю. Я знаю твоё личное дело назубок, но о том, что ты думаешь — ничего. Я даже Ширли спрашивал: покрутила пальцем у виска, закатила глаза и рекомендовала в своей уникальной манере, вместо того чтобы строить гипотезы, поговорить с тобой. Ширли плохого не посоветует. Грубого — сколько угодно, плохого — никогда. Говорю:

— Вы бы могли полюбить меня? — Ширли, мой вечно недовольный ангел-хранитель, помоги.

Морна застывает. Открывает рот. Сцена достигает пика нелепости, сейчас захохочу как гиена. Или сбегу. Или поперхнусь насмерть водой. Сбегу. Морна разжимает пальцы. Сэндвич падает на тарелку. Слежу за ним глазами. Жаль, не свысока падает — следить не долго. Сглатываю. Ну. Достаёт сигарету. Прикуривает. Старательно пытаюсь не дышать носом.

— Такой глупый вопрос, Дэвид. — Она трет указательным пальцем лоб. Я боюсь, что подожжет сигаретой волосы. Пепел рушится в чай. — Ну вот как тебе ответить? Могу ли я пробежать милю? Могу. Хочу ли я пробежать милю? Нет. Но поздно думать об этом, когда уже бежишь. Но ты-то за что меня любишь, виконт?

Я не знаю, как это понимать, я вообще не хочу это никак понимать. Единственное, что хочу: встать — я встаю, — обойти стол — я обхожу стол, — наклониться — и… Чихаю, чуть голова не отрывается. А потом ещё раз. И ещё раз. До слез. Не могу остановиться, в носу свербит, будто шомпол засунули. Раздирает.

— Дэвид, извини, извини… — Морна бросает недокуренную сигарету в чай, вскакивает, снова садится.

Я занят. Чихаю! Нервное?! В голове звенит. Глаза слезятся. Чихаю в сгиб руки, может, куда-то в другое место надо чихать, но в книге про этикет не пишут, что делать, если одолел приступ сенной лихорадки в самый романтический момент жизни. Чтоб меня черти драли! Всплывает в памяти момент из Агаты Кристи про Пуаро: он говорил, надо куда-то надавить на нёбо и… Так давлю языком, что сейчас им же и поперхнусь. Вроде отпускает.

Морна смотрит на меня. Сигарета плавает в чае. Она в порыве хватает со столика пачку, сжимает её в кулаке и засовывает в сумку, так глубоко, что рука исчезает по локоть.

— Я вообще при тебе курить не буду. А то у тебя голова оторвется, как у тряпичной Энни.

— «Вудбайн» ничего вроде бы. Сносно.

Если дальше так пойдёт, нам в конце встречи останется пожать друг другу руки и пообещать встретиться в клубе любителей пены для ванн через пару месяцев. Что за… Херь! Нет!

— За то, что ты Морна Дарнфорд. Я люблю тебя за то, что ты Морна Дарнфорд. Всё.

Когда они дочери графов, они думают, я обеспечу им светскую жизнь. Когда они ниже, они думают, я обеспечу им безбедную жизнь. В реальности я могу предложить только эксцентричность и замкнутость. Морна Дарнфорд обзывается и вглядывается пристально. Я хочу отдать ей то немногое из душевных чувств, что есть у меня, в попытках хоть немного… Утешить? Смягчить? Подбодрить? Я не понимаю, как можно не любить Морну Дарнфорд.

Я протягиваю тебе руку и — такое уже было, но сейчас все немного иначе — ты вольна её не принять.

9. Ширли. Дай дураку веревку — он и повесится

Коридор загибается внутрь, как раковина улитки. Дэс рядом, я иду, а он отчего-то бежит и орёт, трясёт руками как припадочный. Я никогда не видела такого Дэса. Он меня пугает, у меня не хватает сил посмотреть на него прямо, отворачиваюсь, но отчего-то никак не получается отвернуться до конца — маячит тенью на переферии…

Я не хочу. Я не хочу. Можно я просто уйду!

Нет, нельзя.

Страх как вода на глубине. Плотный. Шея поворачивается со щелчком.

Дэс держит руку под пиджаком, на правом боку, рубашка пропиталась кровью, но орёт он не от боли. Он скалится. Он мне показывает.

Собачьи клыки.

***

Я сбегаю с лестницы, теряю тапку, поскальзываюсь на последней ступеньке. Щиколотка оглушительно хрустит, а я оглушительно ругаюсь, но к телефону успеваю. Из госпиталя звонят. Умер. Умер. Дэс. Божечки! Пожалуйста, не надо!

— Разбудил?

Это Уильям, чтоб его два раза приподняло и прихлопнуло. Поджимаю ногу со свернутой щиколоткой и без тапки — доски пола отчего-то дико холодны, хотя в доме тепло.

— Без разницы, Уильям!

— Ну, можешь встречаться со своей мисс Дарнфорд.

Да как бы упростило жизнь, будь она миссис Киллмур! Жену виконта даже в наши годы никто бы и пальцем не посмел тронуть. А какую-то мисс Дарнфорд до смерти можно зашпынять!

— Куда? В Ярд?

Он почему-то медлит с ответом, моё сердце делает оп-оп, трепыхается на верёвочках. На втором этаже скрипят половицы. Тобиас. На улице проезжает машина.

— Имей в виду, она созналась.

Швыряю трубку, будто трубка — гюрза.

***

На машине ехать уже не вариант — бензина почти не осталось, — глотаю сразу три таблетки аспирина и бросаюсь на штурм вокзала. Ещё одну таблетку забрасываю после того, как читаю заголовок в «Таймс» — газету держит мужчина, сидящий напротив:

«ЯВЛЯЮТСЯ ЛИ ДУШИТЕЛИ ПАНАЦЕЕЙ?»

Хоть бы сноску поставили, что ли.

— Что такое панацея? — В воздух спрашиваю, в надежде, видать, что господь бог ответит. Ну хоть на какие-то вопросы он же должен отвечать!

— Лекарство ото всех болезней. — Сегодня вместо бога у нас мужчина в сером котелке под цвет коротко стриженной бороды. Ну что ж. Божественно, мать его ети!

— Вот спасибо, дадите страничку? Прочитать хочу статейку.

— Только верните, там кроссворд еще.

«Нападение на виконта Дэса Киллмура, осуществлённое участницей ячейки Ирландской республиканской армии (ИРА), вновь подняло тревожные вопросы о безопасности и эффективности душителей. Душители, как известно, призваны обеспечивать безопасность граждан от потенциально опасных индивидов с нестабильной психикой».

Причём тут индивиды с нестабильной психикой? Как ловко они все в одну кучу навалили.

«Как ранее заявлялось представителями магического департамента, душитель, блокируя магические проявления, в целом улучшает психическое состояние».

А, ну да, заявляли… Мы вообще каждый день что-то заявляем, что ж теперь — всему верить? Действует душитель и правда неплохо.

«Как сообщают эксперты, несмотря на свою первоначальную цель, эти устройства не всегда способны предотвратить акты насилия со стороны тех, кто, казалось бы, должен быть под контролем. В свете недавних событий возникает резонный вопрос: действительно ли душители выполняют свою функцию?

Согласно источникам в правительстве, на данный момент рассматриваются альтернативные методы решения данной проблемы.

Общество ожидает от властей…»

Бла-бла, ла-ла… Какие альтернативные методы? Всех в дурдом, а кого не в дурдом, того пристрелить? Логика больная какая-то: а если у человека изъять револьвер — это тоже гарантия того, что он не совершит… как там… акт насилия?

Я смотрю в окно. Мне совершенно ничего не идёт в голову. Альтернативные методы. Не могли же они это совсем уж из воздуха состряпать, значит, ходят какие-то толки? Но где они ходят?

— Если уж маги своих начальников валят, пора их к ногтю прижимать. — Мужчина смотрит на меня поверх газеты, очков и здравого смысла и, видимо, ждет полной и незамедлительной солидарности.

— Предлагаете костёр разжечь в Королевских садах, и всех их туда, засранцев? Или на Тауэр-Хилл снова лобное место сгандошим?

— Ну, сейчас не те времена, но что-то в этом есть. — Идея будит в Котелке невиданный энтузиазм, даже газету опускает. Интересные, конечно, англичане люди: ненавидим объединяться, ненавидим идеи, которые натягивают на массы, как чулок на ногу, но по сути — все та же голыдьба, что и двести лет назад — дай только повод чужие окна побить…

— Вроде недавно с евреями такое проворачивали, не?

— А вы… — Он начинает елозить на месте, чем выдаёт натуру — нет мужчины гаже, чем тот, кто заливается соловьем о своей жизненной позиции только в кругу единомышленников.

— А я. Отсядьте подальше, а то вдруг испепелю или того хуже — сумкой огрею. Вот ваш кроссворд, мозги тоже иногда напрягать полезно.

***

Меня не пустили внутрь камеры, смотрю на Морну через зарешеченное окно, а за спиной пыхтит Уильям и еще какой-то бобби в низконадвинутом шлеме. Она и правда призналась, она прямо сейчас признается, орёт бессвязно, но суть-то ясна: «Я убила полковника Киллмура».

Полковника Киллмура…

Душитель на ее шее, но он почти не действует.

Морна образца 1942 года. Тики, безумие, хаос. У меня коричневый глаз отекает, а язык прирастает к нёбу. Полковник Киллмур. В отсутствии полковника Киллмура за Морну Дарнфорд отвечает капрал Ширли О’Донэлл.

Ширли О’Донэлл провалила задание.

Позор Ширли О’Донэлл.

Ширли О’Донэлл… образца 1949 года — старая дура.

Я сглатываю. Я не могу сглотнуть. В голове мутится, свистит, почти заваливаюсь, вцепляюсь в решетку, смотрю сквозь и ничего не вижу. Слепну. Тошнит. Как… 1944 — и я развалина. Ужасное рождается внутри. Капрал… Капрал… Когда… Капрал…

1942 год.

Как призрак приходит в память. Я запахиваюсь в шинель. Раз — одна пола, раз — вторая, запахиваюсь внахлест. Раз, два. Капрал. Раз, два. Капрал Ширли. Я скалюсь. Губы не чувствуются. Зато зубы болят. Запахиваю все ужасное внутри в шинель. Оно, ужасное, тяжелое и ровное, плотное, оно бильярдный шар. Оно остаётся во мне, но проваливается в глубину, к позвоночнику. Раз. Два. Ты хочешь Морну 1942 года, Уильям? Ну так получи в придачу капрала О’Донэлл, сука.

Я открываю глаза. Я держу полы несуществующей больше шинели изо всех сил, так вцепляюсь, что пальцы скрючивает. Оборачиваюсь.

— Еще немного, и она начнёт тут все жечь, и тебя в том числе.

Я распрямляюсь. Я тела не чувствую. Только шинель. Как саван. Я где-то не здесь. Может, умерла и не заметила. Уильям влажно улыбается:

— На ней ж душитель ваш хваленый, нет разве?

Лучше бы в лицо плюнул.

Морну прошвыривает к двери, бьёт о дверь головой. Бум! Быстрее, чем Уильям останавливает, засовываю руку между прутьями, хватаю за Морну за волосы и давлю на затылок, чтобы вниз голову опустила. Душитель завязывается очень просто, на шнурочки, но Морне они неприятно щекотали шею, и она просила меня их перевязывать.

Узел и бантик.

Морна рвется, но я успеваю увидеть. Это мой узел и мой бантик. Это мой бантик, не двойной, а куцый, на одну петельку. Мой! Она не снимала душитель. Морну снова дергает, выворачивается всем телом, не удержать — клок волос остается в кулаке. Вытакиваю руку. Смотрю. Девочка поседела за два дня, прогорает что дрова в печке… Рука дрожит. Рука с трудом держит и клок, и полу шинели.

Ты виновата.

Капрал О’Донэлл.

Только ты.

Бильярдный шар становится размером с пушечное ядро — так растут опухоли, так растут внутри дети. Моя шинель на мне. Моя вина во мне. Терпи, как всегда терпела, как в работном доме терпела.

Я поднимаю глаза.

— Она не снимала душитель.

Как и я, оказывается, не снимала шинели.

— Это чистосердечное признание. Ты слышала. — У Уильяма губы изгибаются на слове «признание». Он дышит громко и часто. От его лица отливает цвет. Серое, как застиранное. Это паника. Но в словах её нет. Думал… Надеялся, ромашки лягу удобрять? И все закончится? Нет. — А учитывая, что твой дорогой Киллмур долго не протянет, оно полностью соответствует истине. Ты должна смириться, Ширли, и принять факты. — Оказывается, и бледность бывает мерзкой — одутловатые щеки дрожат. Подбородок вверх. Взгляд чуть вниз. Вызов?..

Смириться.

Ни за что.

Сжимаю губы.

Скорее прыгну с Тауэрского моста.

И ты это знаешь.

Шар раскалывается. Спазм. Снизу, от ног вверх, к голове. В мозгах что-то вправляется. Сейчас и только сейчас, могу сделать так, чтобы весь гребанный Ярд, все этажи, все уроды в черненькой форме и с номерами на воротничках дышать перестали. Как при Дюнкерке…

Волосы Морны в руке. Тоби. Сломлен. Дэс. Почти мертв. Глаз не видит. Закрой глаз, Ширли, закрой. Вокруг искрит. Трещит. Если я сейчас начну — они все лягут, потому что не… Стоп. Дюнкерк. Динамо. О. Это уже 1940. Это уже я в расцвете. Шинель запахивается плотнее. Мне уже почти нечем дышать.

Капрал.

Шинель.

Черчилль.

Умница.

Думай.

Душители хваленые — признание — Киллмур мертв — смириться. Одно неприемлимое за другим.

Я поняла.

Куда ты ведёшь.

У меня бы брови приподнялись, но внутри сороковой и ничего на лице не двигается. Пустое лицо, как у Дэса — одним миром мазаны.

Ты хочешь бойни. Почему ты меня не боишься? Ты всегда меня боялся. Я смотрю на Уильяма снизу вверх. Ботинки — не чищены. Брюки — измяты. Кого ты боишься больше меня?

— Непременно, Уильям. И ты смирись с тем, что я посылаю тебя на хер.

Вздрагивает лицом, будто пощечину отвешиваю.

Бросаю волосы на пол. Мне так жаль, девочка. Я правда могу убить их всех, но я не буду этого делать. Не сегодня.

Проворачиваюсь на каблуках, правая нога подволакивается. Я игнорирую. Правая рука онемела. Я игнорирую. В глазах двоится. Воздух шуршит и обретает вес, всасывается с усилием. Шинель гнет к земле, и внутри плещется.

— Ширл! — Резко из издевательств в панику. Хотя нет. В ужас. Уильям хватает меня за руку, притягивает к себе и шепчет в ухо, и запах чеснока становится убийственней моей магии: — Ширл, кабзда, кабзда, Ширл.

— Руку убрал.

— Если ты не психанешь, ему ещё хуже станет.

Его сыну? Станет хуже его сыну? Или кому? Он все же верит в проклятье? И делает это… Зачем он делает это?

— Почему ему станет хуже?

— Так сказали. — Уильм потеет, мерзко, дорожки бегут по вискам. Глаза как бешеные белки мечутся. Я вглядываюсь. Мне бы его мозг тронуть, но занята шинелью. Специально позвал, специально показал, специально говорил, а теперь, когда не сработало, давит сыном — последний аргумент. Спасает своих, подставляя моих. Он заткнул Морной брешь в деле, он наворовал на ягуар, а теперь он хватает меня за руки и просит помощи.

Морна завывает как оркнейский ветер, полна злобы и тоски.

— Ты устроил водевиль. Ты запер больную женщину в клетке, а теперь слезу из меня выжимаешь? — Губы не разжимаются. Слова выталкиваются с присвистом. — Мне тебя не жалко, Уильям. Мне таких как ты не жалко, всекаешь?..

И он отступает. Потому что все еще боится. Меня.

***

Как добралась до Спенсер Хауса не помню. Помню, шпарила по Пэлл-Мэлл, а перед тем, как свернуть у Трафальгальской площади, чуть не поцеловалась даблдекером.

В башке раскладывается. Дэсов «Дьявол». Я на лодке в тридцать седьмом, вода залита солнцем, Тобиас в кепи; я у койки Тобиаса в сорок четвертом, смотрю на его голову, обмотанную бинтами так плотно, что голова похожа на тупфер; Дэс с кружкой кипятка в руке смотрит на разложенную перед ним карту и почесывает Оберона за ухом; Дэс на кровати с выпрастанными бессильными руками…

Картинки меняются, ни за одну не могу зацепиться, рассмотреть поближе; одна мысль, вторая, сливаются в ком, мозг в жгут заворачивается. Я сейчас наворочу дел. Я сейчас тут устрою. Нервный срыв. У меня нервный срыв. Дожили. Дожила.

Я стою на ступенях Спенсер Хауса.

И у меня нервный срыв.

Нервный срыв… Это что такое… Это когда что-то было прикрыто тряпками и ты их резко убираешь… Срываешь. Срыв.

Отворачиваюсь от бурлящей людьми Пикадилли и устремляюсь в оплот родной бюрократии, будто внутри — спасение.

Мистер Пибоди у стола регистрации посетителей провожает меня ленивым безресничным взглядом.

Шинель на мне и засталяет чеканить шаг. Иду и рассматриваю стены. Обои отходят то здесь, то там. Ступени. Потёрты. Стрельчатый потолок. Облетела позолота. Мятный цвет стен выцвел пятнами. Концентририруйся, Ширли, на том, что вокруг, иначе провалишься… Прямо в… Концентрируйся.

Миссис Берлингтон преграждает путь тележкой. На секунду мне кажется, что у миссис Берлингтон вместо тележки французский крупнокалиберный Гочкисс.

Либо я что-то сотворю — естественно, ужасное, — либо выдержу и само пройдёт. Такое уже было. Успокойся. Было. Когда мать забирали. Когда коклюшки в себя запихнула, когда дверь открылась. Дверь. Огромная.

Как в стену врезаюсь.

Не надо!

Дверь открывается.

1900 год. Мне шесть.

Тряпки срываются.

Нет, нет, нет. Не надо! Я больше не могу слышать, как они кричат! Я больше не могу плакать! Я плачу. Стою. Больная, босая, рядом с больной, босой матерью, и единственное, что у меня есть — чёртовы коклюшки и возможность немножко давить на мозги! А потом нас разделили и мать я свою больше не увидела — там она и померла! Меня побрили! Ненавижу свою мать — за то, что не справилась; ненавижу мать Морны — за то, что не справилась; ненавижу людей, которые не справляются, ничтожества! Я должна справиться хотя бы с собой!

1900. Плохой год.

Скрежещу зубами и заставляю себя сдвинуться.

Нет никакой стены.

Нет никакой двери.

Есть только я.

Иду в комнату учёта. И там снова сидит блондиночка — Эбигейл! — и пытается со мной разговаривать. Не до нее. Приподнимаю стойку, подхожу к камням в упор. Какого черта. Не может быть, чтобы Морна не снимала душитель, а у нас отразилось, что снимала. Либо Эбигейл врёт, либо…

— Миссис О’Донэлл, если вы не объяснитесь, я буду вынуждена…

Ячейки ничем не закрыты, на дерево оседает пыль. Протирают её дай бог раз в год по большим праздникам навроде дня Святого Георгия, да и то вряд ли, потому что праздник же.

Пыль вокруг, клубы пыли в углах ячейки, вокруг материнского янтаря Морны пыли нет. Это не тот камень. Он не подходит под оставшийся след. Маловат. В башке скребется. Нет. Пикает. Как сигнал точного времени, как по радио, но моя башка точно не радио.

Поворачиваюсь. Эбигейл сидит с закрытыми глазами, кулаки сжаты. Звуковая волна проходит сквозь слуховой проход и оседает где-то… Где-то… В висках. Идея, конечно, интересная, способности твои тоже, конечно, интересные. Но… Какая же ты самоуверенная, блондинистая дрянь!

Я отворачиваюсь, я разберусь с тобой позже, мне от твоего пиканья ни жарко, ни холодно. Меня сейчас можно травить иприном — все ни по чем.

Ну, если Морне поменяли материнский янтарь, то на чей? Рыщу по полкам, беру табуретку. Пыль на полке Антона Окстона свезена, как будто на нее что-то задвигали. Третья снизу посередине. У кого-то не хватило времени или роста, чтобы взять аккуратно… Мрази. Я оборачиваюсь на блондиночку. Её лицо алое в цвет гладенько выкрашенных ногтей. Горло перехватывает, едва могу просипеть:

— Это ты поменяла?

Эбигейл раскрывает глаза. Пиканье пропадает.

— Что поменяла?

Хватит. До нее три шага — управляюсь за два. Хватаю за волосы — орет, алыми когтями вцепляется в запястье. Орёт, орёт, орёт! Пытается вывернуться. Хватит!

Впечатываю Эбигейл лицом в стол и тут же назад, чтоб прогнулась, чтоб перекладина стула в позвоночник впилась, чтоб в глаза мне посмотрела:

— Закон о гостайне действует, моя дорогая! Как лорд Хоу-Хоу пойдешь! — ору в голос, и тут же шепотом: — Или мне самой с тобой разобраться? Ну?! Кто трогал камни?! — Встряхиваю.

— Не делать! Не делала!

Кровь из разбитого носа заливает блузку.

— А кто?!

— Я не знаю! Не видела!

Кровь, сопли, потекшая тушь, размазанная помада. Не она. Вряд ли. Ладно. Никакого характера, сплошной макияж. Надо было в её башке еще порыться, но если начну, не остановлюсь — все перекручу, как мясорубка, ничего не останется. Не сейчас. Не в таком состоянии. Разжимаю пальцы — тут же вскакивает, бежит, спотыкается, вцепляется в косяк. Она выше меня: чтобы достать янтарь с полки, ей не нужна табуретка, могла просто приподнять его. Не она.

— Давай, давай, поспеши, Эбигейл. И как ты облажалась с камнями — доложи, не забудь.

Она замирает на секунду, вздрагивает, хлюпает носом, подтягивая кровавые сопли, и убегает в коридор.

Скатертью дорожка, дорогая.

Выхожу следом.

Моррис выруливает из-за угла коридора и вцепляется в меня как в родную. С трудом сбрасываю его руку с локтя. Да откуда они все повылезали! Обычно никого днем с огнем не сыщешь!

— Ширли, ты что тут забыла? Я тебе все утро трезвоню…

— Попозже.

Но он не отцепляется, тащится следом как на привязи и гундит, гундит. Что именно гундит, улавливаю смутно — сосредоточена на цели, которая, как обычно, мой кабинет.

Есть только одно место, куда Дэс мог запрятать статуэтку. Место, о котором знаю только я и он, и это нутро рвет: неужели единственный человек, которого нажил, на кого мог рассчитывать — я? И Алоизия нет в этом списке — вычеркнула. Как можно не навестить друга в больнице? Ты же для себя это делаешь, это же признание: друг — часть жизни.

— Слушай, Ширли, а куда мы идём?

Сбросить Морриса с хвоста? Он мог поменять камни? Останавливаюсь как спотыкаюсь. Моррис смотрит на меня и грызёт ноготь. Моррис устроил Гамбургский огненный шторм, операция Гоморра. Моррис умеет делать бурю, больше Моррис не умеет ничего, но и этого иногда достаточно. Возможно, газетки правы, надо бы сжешь нас всех на площади, но не сегодня.

— Ты был у Дэса?

— В больнице? Ну да. Вчера, после работы. А что?

Очень сомнительный повод для доверия, но другими я не располагаю.

— Ничего. МакГрейф у себя?

Моррис закатывает глаза.

— Перерыв на обеденный коньяк. Сказал, будет через сорок минут, вот — второй час ждём.

— Пошли.

Кабинет пуст, на моем столе хаос — огрызки, бумажки, из пепельницы вываливаются окурки. Даже плакат со смешным котиком, что приколот за спиной к пробковой доске, и тот перекошен. Телефон почему-то не разрывается от ярости, бегу взглядом по шнуру. Выдернул! Оборачиваюсь к Моррису с немым вопросом.

— Ну я тут похозяйничал немного. — Он виновато разводит руками. — Меня ж посадили на твоё место, за секретутку.

— Ты сейчас за секретутку получишь подзатыльник.

— Ширли, ну ты секретарь, да, а я чисто секретутка. Я перепутал адрес и послал какие-то документы вместо Министерства юстиции на адрес в Шотландии.

Вредитель! Корзина для мусора переполнена, бумаги аж вываливаются. Ногой отодвигаю корзину в сторону и лезу под стол. Кости скрипят, колени щелкают, в поясницу вступает. Боль отрезвляет — сглатываю. А если бы не сдержалась? Что бы от Эбигейл осталось?.. Пациент Бедлама? Смаргиваю. Отмахиваюсь.

Ломая и так не шибко прекрасные ногти, подцепляю и выдвигаю скрытый ящик между задней стенкой и шуфлядками — они короче, чем должны быть. Тайник смастерил лет пять назад плотник за бутылку французского коньяка, а за палку салями клятвенно пообещал молчать по гроб жизни. И таки да. В тайном ящичке бутылка портвейна на всякий случай, набор конфет на совсем экстренный случай, и ещё что-то уродливое, вытянутое, не могу даже сразу понять… Последний раз залезала сюда с месяц назад за шоколадкой той самой Гертруде и ничего уродливого здесь точно не было…

Каменный, увесистый, страшный, как моя жизнь: тело человечье, а башка собачья. Хотя… больше похожа на свиную, только пятачка не хватает. Наверное, это… Я понятия не имею, что это. Но, скорее всего, из-за этой штуки Дэс вляпался в неприятности, в которые зачем-то втянули и Морну, и… Я все ещё сижу под столом, а Моррис ждёт у стола. Где-то ходит МакГрейф, где-то Эбигейл строчит докладные записки… Можно поставить статуэтку на место и сделать вид, что просто сошла с ума и потому забралась под стол. Но. Если камни переставили…

— Ширли, ты живая?

— Стой, где стоишь! Сейчас вылезу.

Мой мозг все ещё искрит. Сосудистый спазм все ещё близок. Я почти в себе… Почти… Я смотрю в каменные глаза свинособаке. Они у нее пустые, выбитые, незрячие… У меня мышцы дрожат. У меня плечи болят. Мне хочется ныть.

Я смотрю в глаза свинособаке.

В моем саду деревья с фиолетовой листвой и малиновки все с алыми грудками, все как один самцы. В моем саду качели, они висят на старом изломанном грабе. На джутовой верёвке висят.

Я смотрю в глаза свинособаке.

И пошлая пампасная бордовая трава. И кусты магнолии. И где-то там за гигантскими лопухами ходит призрак матери и собирает только расцветшие крокусы.

— Где эта женщина?! Где О’Донэлл?!

— Под столом.

— Что она там делает?!

И чтобы не отняли коклюшки… Я бросила их под самый огромный, под самый красивый рододендрон. Под тот, у которого цветы — металл… И если я очень постараюсь… И если я провалюсь… Если Дэс её прятал, чтобы я нашла… Мне нужно время. Из меня её точно никто не достанет, никто не отнимет.

Я смотрю в глаза свинособаке.

— Что вы делаете, О’Донэлл?! Что вы тут устроили, я запрещаю вам устраивать то, что я не понимаю!

МакГрейф появляется — на корточках, напротив, и пялится мне прямо в глаза. Он размыт, он вне фокуса. Вижу и его, и качели, я все вижу. Глаза слезятся. Слюна во рту густая, как клей.

Правое полушарие мозга МакГрейфа темно, высушено, ни искры, ни огонька. Зато левое горит, что рождественская ёлка. Желтушные глаза. Вцепляется в статуэтку обеими руками и тянет на себя. Чувствую его сухие пальцы поверх своих, ледяных.

Не надо! Не сейчас!

Я себя не удержу.

Не могу.

Я уже почти…

Ноги Морриса, Моррис орёт, вцепляется МакГрейфу в плечи, пытается оттащить. Не успевает.

Пола нет. Вместо пола трава. МакГрейф смотрит вниз, его глаза расширяются.

Беги, идиот!

Он не бежит. Он скалит зубы.

Дай дураку веревку — он и повесится.

Я убью его.

Я не могу остановиться.

Я соскальзываю.

10. Дэс. Я встретил девушку в лугах

— Они же — порождения ада и все такое…

— Очень сомневаюсь, их максимум — дьявольские отродья.

Трое взрослых, можно сказать, состоявшихся в жизни собак, тащат длиннющую палку, почти бревно. Все разом. По центру — Оберон, он отчего-то гарцует как лошадь и так старается, что слюни разлетаются веером. Отелло и Джульетта — мистер Бескомпромиссность и мисс Упертость — выступают в роли ассистентов. Заминка в том, что доберманы пытаются пропихнуть бревно между стволами берез: прут вперёд и никто не хочет отступить, развернуть палку боком. Блестящая командная работа, а я, безусловно, блестящий командир — неудивительно, что медаль Дикин обошла нас стороной.

Морна тихо смеётся, веснушчатый нос забавно морщится. «Я встретил девушку в лугах, прекрасную эльфийку. Распущена её коса, а взгляд невинно дикий». Идиотический рыцарь Кидса-Дикси повержен: разинул рот, выпучил от восторга глаза, забыл про меч, про доспехи, про все забыл. Опираюсь локтем о бревно, лежу прямо на земле — брюкам конец, но это такая ерунда, ведь она рядом: смотрит на меня сверху вниз и морщится веснушчато. Вполне достаточно… Для чего?.. А для того, чтобы декламировать вирши приторно-романтические — про свет, проходящий сквозь пряди тициановых волос, про кожу, пахнущую как хлопок, на солнце высушенный etc. Воздержись, Киллмур. Декламируй про себя.

— О чем они сейчас думают? — Морна кивает на дьявольские отродья, которые никак не разберутся с палкой.

— Откуда же я знаю. Может, как они умны и великолепны?

— А я была уверена, что ты читаешь их мысли.

Мысли?.. Джульетта сдается первой: удаляется в глубь леса и на прощание издаёт ругательный ёмкий гавк. Мне не надо читать их мысли - все написано на мордах написано.

— О, нет… Они… Я скорее как вожак стаи. Довольно придурковатой, кстати. — Морна слушает внимательно. За секунду до откручивает крышку термоса, а тут замирает. — Сперва появился Оберон, потом Титания… В детстве от меня пытались оттащить Оберона, а он прокусил дворецкому палец. Меня наказали.

У отца была тяжёлая рука и необузданный нрав. Иногда я думаю, что его смерть спасла меня от чего-то более ужасного, от более глубокого помешательства. Что ж, спасибо, папа, как видишь, твой сынок преисполнен благодарности в своём стиле.

— Тебя? А ты-то тут при чём?

— Так Оберон — моя собака, посчитали, я его науськал.

— И сколько тебе было?

— Что-то около трех.

— А как же…

— Морна, это все такая ерунда, не бери в голову.

Воспоминания мёртвые, аж хрустят на зубах, но она не сдаётся:

— Как тебя наказали?

Терзай меня, безжалостная красавица, терзай, твою жажду заглянуть в самые тоскливые углы меня отныне и вовек я считаю даром. Но сказано ведь: «Кто будет злословить отца своего или мать свою, тот да будет предан смерти; отца своего и мать свою он злословил: кровь его на нем» Левит 20:9. Посему промолчу, пожалуй. А не то поразит меня ангел господень, как Ирода, а я ещё даже не обедал.

Оберон вдруг перехватывает палку ближе к свободному концу, совершает мощный рывок — Отелло от неожиданности разжимает челюсти, — несется к нам. Он бросает добычу у ног Морны и виляет филейной частью с таким энтузиазмом, что вот-вот на бок завалится.

— Молодец! — Руки Морны скользят по собачьей шее, пальцы чешут за теплыми собачьими ушами, а приятно почему-то мне. — Какая щедрость! А вот хозяин твой совсем не галантный мужчина, ни одной палочки мне не принёс. — Морна оборачивается, полуулыбка искрит обычно серьезные губы. — Брось палочку.

— Морна, они не совсем собаки…

— Брось собаке палку, Дэвид, или ты боишься, забудешься и первым за ней побежишь?

— Что ж я, совсем дурак, самому себе палку бросать?

На самом деле да. Совсем дурак. Есть в хорошо летящей палке птичья порывистость… Хотя мячики интереснее, но мои идиоты почему-то предпочитают палки. А ведь палки даже не подпрыгивают!

— А что, удобно.

— Ничего ты не понимаешь, женщина.

Я все же встаю, поднимаю палку и, размахнувшись, бросаю на край полянки. Оберон срывается с места, бежит с невиданной прытью, как русская борзая. Совсем помешался.

Стряхиваю с рук кору, оборачиваюсь. Морна завернула юбку, сидит под рассеянным листвой солнцем, как под перголой. По бледной коже длинных ног скользят тени, переплетаются. Она сидит на бревне, на котором я всегда сидел один. Вот сейчас прекрасный момент. Вот сейчас я должен врать так вдохновленно, как только умею. Потому что если поймёт, никогда не сделает того, что прошу.

— А ты не хочешь посмотреть, какая погода в Риме?

От неожиданности Морна издаёт такой забавный фырк, что мне моментально становится стыдно. О, какой ты мелкий человек, Киллмур, прикрываешься ложью во спасение. О, какой ты мелкий человек, врёшь единственной, кто дорожит тобой. Морна же хрупкая, что севрская ваза. Когда Морна решается показать рисунки, то сперва прикрывает от страха глаза. Хрупкая… Предчувствие ужасного конца застряло в голове, его не выбить — как воду, затекшую в ухо. Чувствую себя уязвимым, наверное, первый раз в жизни. Ничем не обремененный, я вдруг стал добровольно обременен всем. С этим надо научиться жить, но у меня нет времени.

— Что это на тебя нашло? Хочешь от меня избавиться? — Брови изгибаются нежной дугой.

Да. Хочу. Только не от тебя, а на время избавить тебя от себя. На чуть-чуть. Бенджамин — трусливая истеричка — мямлит и жмется, он действует якобы из благородных чувств, но если веревочка начнёт виться, боюсь, как бы на невидимом ее конце не оказался динамит… Если с тобой что-то случится или… Или… Или… Или! Цена близости — постоянная тревога. Я беру тебя за руку. Статуэточка тоже непроста. Симпатическая магия. С ней чернота пространства становится вороньей, такой глубокой, что отливает синевой. Если все устроил действительно тот, о ком я думаю — не-Бенджамин, — перестану быть Ирландским палачом: выйду за рамки закона, насажу его голову на кол и пронесу по Пикадилли, как штандарт.

— Дэвид?

— А? — Выныриваю из приятной фантазии, где я такой блистательный в окружении трупов врагов — меч блестит на солнце, свободной рукой прижимаю к себе прекрасную даму. Впрочем, последнее могу сделать прямо сейчас. Прекрасная дама неожиданно легкомысленно хихикает и говорит, что боится щекотки. Безжалостная красавица!

— У тебя точно все в порядке?

— Конечно. — Как иногда Морна неуместно прозорлива! — Я договорился с одним старым знакомым, он готов сопровождать тебя, пока я изображаю бурную деятельность на работе. А завтра непременно прибуду на место.

— Можно лучше с тобой? Завтра? — Ощущаю ее дыхание на коже, и мысли истаивают быстрее полуденных теней. Можно и завтра, но лучше сегодня, но если надавлю, Морна начнет сопротивляться; а когда я давлю, а Морна сопротивляется, беседы перерастают в кровавое побоище. Все должно быть нормально. Твое плечо такое покатое, так приятно держать на нем руку… Если я все правильно понимаю, ситуация никак не должна тебя коснуться. Это просто… Нет, этого не может быть. Остановись. Не думай. Вот она. Прекрасная, солнечная, с голыми ногами, что-то говорит. Слушай её. Она даже согласилась выйти за тебя, такого странного, замуж, правда только в конторе регистратора, но согласилась ведь, поэтому слушай её. Слушай её, доделывай дело и вези туда, где вам обоим будет хорошо. Сделай. Постарайся. А сейчас слушай её.

— … и доктор Дарби сказал, что даже взрослые боятся заходить в темноту одни. Я подумала, и правда. А тебе как кажется?

Мне кажется, я годами был в темноте, но потом появилась ты, мой бультерьерчик, и мне стало все равно на темноту.

— Что доктор Дарби умен не по годам и прямо-таки святозарен. Ему надо дать рыцарский титул. А про меня он что говорит?

— Что ты дурак.

— Вот старый засранец, никогда он мне не нравился.

Я глупо шучу, а ты все равно смеёшься. Моё знойное лето, отчего же ты так хороша?..

11. Ширли. Все новые философы в сомненье

И я в саду.

На качелях.

Ноги вперёд, ноги назад. Верёвка скрипит.

И тут в первый раз есть кто-то ещё.

Я поднимаю глаза.

Это как сон. Это мой отец и не мой отец. Картинки спутались. Как во сне.

Он качает качели.

Я не видела его пятьдесят лет.

Так пронзительно. Думала, я слишком стара, чтобы скучать по отцу. Думала, я уже и забыла, кто он такой. Отец. Он поднимал меня на вытянутых руках над головой. Так пронзительно.

И что сказать?

Он улыбается и качает головой, и качает качели, и мир качается — я отлетаю назад, я смотрю на него, но он так далеко, что мутится, рябью идёт, и это больше не мой… Ну скажи хоть что-нибудь, из нутра скажи, скажи, иначе опоздаешь! Снова! Кричу почти в истерике, кричу, как пятьдесят лет назад кричала:

— Хватит! Перестань! Пить! Хватит!

***

Надо мной лицо Морриса, близко, почти в упор — замечаю у него под глазом крошечную родинку. И он совсем, вот кардинально не похож на моего отца. Почему-то я лежу. Шею колет палас, а глаза — свет потолочной люстры, остатки былой роскоши.

— Ширли, ты как?! Ширли!

Моррис помогает мне сесть, и я чувствую, как дрожат у Морриса руки. И у меня дрожат, я вся дрожу, в голове, на лице очень жарко, и противные мурашки опять бегут, но теперь от затылка вниз, по шее, бегут и растворяются колкой болью между лопатками. В глазу жжёт, закрываю его ладонью. Тошнит. Половину языка чувствую, половину нет. Ну неужели опять! Но думается легко. Это хорошо. В прошлый раз не получалось улыбнуться ровно. Растягиваю губы.

— Симметрично? — Голос такой, будто ещё немного, и закаркаю, как Стивенсон.

— Улыбка? — Он впивается пальцами в — мой — подбородок и резко крутит — моей! — головой вправо-влево. — Да, вполне!

— Ты сбрендил, что ли?! — Сбрасываю его руки, но ощущение липкого тепла на лице остаётся. Фу! — МакГрейф умер?

Моррис оборачивается и переспрашивает как дурак:

— Вы умерли?

Я чуть наклоняюсь в сторону: Макгрейф сидит у стены, вытянув ноги и смотрит зачем-то на свои руки. Парализовало?! Поднимает глаза — ни намека на желтизну:

— У меня пальцы не дрожат! — Пальцы, может, и не дрожат, но орёт в той же тональности, что и пять минут назад. А почему он… не умер?..

— Мои поздравления, сэр, такое бывает. — Моррис подхватывает меня под мышки и очень медленно ставит на ноги. На морально-волевых запрещаю себе кряхтеть. Главное сейчас — к себе не прислушиваться, авось как-нибудь рассосётся.

— Так, Ширли, я постараюсь дозвониться доктору Мортимеру, он…

Игнорирую кудахтанье Морриса и смотрю на МакГрейфа. Что я сделала? Выглядит… Отлично он выглядит — взгляд живой, никакого тумана. Чуть щупаю его мозг — на особо тщательный осмотр не решаюсь, не в форме; сороковой год, судя по ощущениям, покинул меня окончательно… Веселый у МакГрейфа мозг, как лампочка светится — штепсель наконец в розетку воткнули.

МакГрейф тоже встаёт, опираясь ладонью о стену. Выпрямляется. Вот он похож на отца. Правда похож: высокий, несуразный, растрепанный, с прямым носом и кривыми зубами. Разве что не рыжий.

— Это так выглядит ваша магия?! Очень интересно. А почему же это не написано в вашем деле, миссис О’Донэлл?! — Он улыбается. Я смаргиваю от неожиданности. — Чудесная ясность мысли! Мне-то рассказывали, что вы… а оказывается, совсем по-другому!

Мы с Моррисом стоим как два идиота. Сказать МакГрейфу, что моя магия в жизни так не выглядела, или уж сохранить лицо? Если бы знала, что могу излечивать от алкоголизма… Я бы… Вряд ли. У отца на роду было написано бесславно спиться — характер слабый, МакГрейф покрепче, но… похож.

— Все новые философы в сомненье.

Эфир отвергли — нет воспламененья,

Исчезло Солнце, и Земля пропала,

А как найти их — знания не стало.

Он прикрывает глаза, будто в этом… как там… экстазе, наслаждается сказанным прямо-таки неприлично. Рехнулся. Точно рехнулся. Я смотрю на Морриса, Моррис смотрит на меня. Глаза Морриса, глубокого серого цвета, полны если не ужасом, то паникой так точно.

— Вы представляете, я снова помню Джона Донна! Это удивительно!

А, это стихи, божечки, я-то думала… Стряхиваю руку Морриса со своего предплечья: так вцепился, что у меня кость того и гляди хрустанет.

— Какой забавный кинокефал. — МакГрейф наклоняется и поднимает свинособаку. Делаю шаг — слишком порывисто, — замечает, выгибает бровь с какой-то обезоруживающей, сквозной иронией. Как он так быстро превратился из алкоголика в это? — Я так понимаю, из-за него пострадала мисс Леви? Встретил её в коридоре. Она бежала навстречу судьбе, то есть мне, с разбитым носом. Собственно, поэтому я в него и вцепился. — МакГрейф крутит статуэтку, будто ищет маркировку по типу дербиширской. — Был раздосадован дракой сотрудников на рабочем месте.

Он смотрит на меня. Время объяснений? Оправданий? Не думаю. Я поджимаю губы и скольжу взглядом по костюму МакГрейфа: ткань хорошая, пошив великолепный, но и брюки, и пиджак чудовищно измяты. Какой разительный контраст. Интересно, каково ему сейчас? Осознавать.

— Она не упомянула, что камни Морны Дарнфорд и Антона Окстона поменяли местами, из-за чего Морна Дарнфорд теперь прохлаждается в каталажке? — Зло говорю, прям аж с присвистом.

МакГрейф замирает — как его зовут-то хоть, так и не узнала, — смотрит на свинособаку. Улыбка тает. Он вдруг делает широкий жест в сторону кабинета Дэса:

— Прошу, миссис О’Донэлл, и вы, мистер Моррис, как, я так понимаю, участник событий.

Вспомнил, что он тут начальник — как не вовремя, надо было бежать на выход при первой возможности, но если я сейчас ещё и побегу, это будет вообще последнее, что в жизни сделаю.

— Да не… — Моррис пытается отойти, но я успеваю ухватить его за локоть.

— Простите, сэр, нам надо посовещаться. — Выпихиваю Морриса в коридор, он, как нарочно, врезается плечом в дверной косяк. Все так нелепо и по-детски, что хочется мучительно краснеть.

В этом коридоре нет фикуса, за которым можно спрятаться, тут есть только угол с отходящими в стыке обоями в мутный цветок, но сойдёт и он. Слышится скрип тележки — миссис Берлингтон вездесуща. Моррис начинает остервенело ковырять отходящие обои указательным пальцем, и я еле сдерживаюсь, чтобы не треснуть ему по руке.

— Что нам делать? Рассказать?

— Откуда я знаю, Ширли. Ты у нас капрал, а я так.

Вот опять. Опять я капрал. Не тяну я уже капрала. У меня руки вялые, будто не мои; пальцы сцепляю, сжимаю с усилием. Стоим у окна. Половину стекол во время Блитца выбило — кто-то закрыл дыры фанерой. Временно. Так и стоит эта фанера последние лет девять.

Ладно. Вернёмся к МакГрейфу: что лучше — черт или глубокое синее море? Если смотреть объективно — на детектива я совершенно не тяну: недостаточно умна, недостаточно иронична и совершенно необразованна. Из улик только и есть, что пара наблюдений да свинособака. Ещё есть долг да ответственность. Ширли О’Донэлл — человек-долг. Тьфу, самой противно. А вот МакГрейф…

— Ширли, а как ты сделала, чтоб он протрезвел? — Моррис оставляет обои и прикуривает сигарету, жадно затягиваясь. Дым лезет прямо мне в лицо. Нет, не соблазнюсь, хоть и очень хочется. — Это из-за этой штуки? Уродца?

Однако. Такая идея мне в голову не приходила. Правда ведь, с чего вдруг я так сделала?

— Понятия не имею, может… — Осекаюсь и смотрю на Морриса. Ну вот к чему сейчас эти рассуждения? Неужто мы с Моррисом сообразим на двоих нечто великое? Вот уж вряд ли. У него припадок был после Гамбурга. Моррис прекрасно приспособлен к лёгкой жизни в ресторанах, ему бы профессиональным партнёром для танцев быть — ноги длинные, видела, что он на Рождество выделывал с какой-то фифой. У него, кстати, глаз дергается. А у меня ком в горле, никак не протолкну, сглатываю и все без толку. У Морриса мозг работает неправильно: то тут загорится, то там… Короче — не сообразим. Да и вопрос на повестке дня другой стоит: рассказывать МакГрейфу или нет. Подойдём формально: МакГрейф адекватен. У него есть административный ресурс. Он вроде как рад, что трезв, а значит, он мне теперь должен. А значит, как минимум может помочь Морне. Может попробовать помочь Морне.

— Пошли, рискнем.

Моррис коротко кивает и тушит сигарету о подошву ботинка. Нет. Не возьмут его в танцоры с такими манерами.

***

— Ваша история, миссис О’Донэлл, звучит поистине феерически. — Быстрее, чем я успеваю возмутиться, МакГрейф продолжает: — Значит, этого кинокефала нашёл сэр Киллмур, спрятал у вас в столе, затем кто-то — неизвестно — организовал ему встречу в Попларе. Официальная версия — сработало взрывное устройство. Сэр Киллмур ранен. Обвиняют Морну Дарнфорд, нашу сотрудницу, в организации покушения от лица ИРА. Она должна была сэра Киллмура добить, но почему-то не вышло. Верно?

МакГрейф сидит за столом Дэса, он делает пометки на листах из записной книжки Дэса, и вокруг нас тоже Дэс: на стене картина в скромной раме с русской борзой, я сижу в кресле с веселенькой обивочкой, которые он притащил с Пикадилли, папки в кряжистом шкафу расставлены его рукой. Вот это все — Дэс, только Дэса здесь нет.

Я с трудом отвечаю, язык тяжёлый, мне б поспать… Или хотя бы поесть, но куда там, из МакГрейфа так и хлещет.

— Вроде бы все так. Душитель завязан так же, как был, а…

— А камни переставлены. — МакГрейф задумчиво смотрит в свои записи. — Таким образом, вариант с тем, что Морна Дарнфорд решила тряхнуть стариной и устроить Пасхальное воскресенье, ставится под сомнение, и на первый план выдвигается некто Антон, как черт из табакерки. Дайте мне краткую справку.

Он с невиданным доселе в этих стенах энтузиазмом упирает острие карандаша в листок. Перед ответом я так глубоко вздыхаю, что в груди колоть начинает:

— Антон был вместе с Морной в ячейке Хью Макатира. Он также был признан невменяемым из-за своих магических способностей и затем торжественно обряжен в душитель. Он примерно как Морна, но пожиже и разжигать не умеет, только жару поддать. Из примечательного — во время ареста все валил на Морну, насколько я помню. После этого они не общались, по крайней мере я от Морны никогда этого имени больше не слышала.

— Так, понятно. — МакГрейф делает очередные пометки. — Это только мне видится бессмысленным? Рано или поздно подмена бы обнаружилась, вы же должны систематически проводить инвентаризацию, правильно?

— Раз в полгода. — Моррис внезапно выходит из летаргического сна и, кажется, вспоминает, где он — достает пачку сигарет и выбивает одну и смотрит на МакГрейфа: — Угоститесь, сэр?

МакГрейф вздергивает брови и, кажется, сам себе удивляясь, задумчиво качает головой:

— Не хочу, спасибо, мистер Моррис. — Вот это я расстаралась, конечно… Не могу удержаться — чуть прищуриваюсь, в голове гудение сразу. Может, дело в лобной зоне… Уж больно она у МакГрейфа теперь яркая, такого раньше точно не было. А может, правда, из-за статуэтки. Но я, наверное, должна была что-то почувствовать? Как в романах. У них там вечно то ток в пальцах, то ноги не держат. — Продолжим. Так зачем совершать эту манипуляцию? Выиграть время? Мне так видится, что это для того, чтобы раскачать маховик о неблагонадежности магов через обобщение. Как вы думаете?

Божечки, я вот ничего не думаю уже. Моррис вдруг начинает нервно ерзать на стуле:

— Может, ее из-за связи с шефом притянули?

— А ты откуда про них знаешь? — Это уже слишком. Тоби — не удивляется, Алоизий — догадывается, а Моррис вообще первее всех оказался в курсе. Я теряю хватку?

Кажется, Моррис это чувствует, нотка заносчивости проскальзывает в его обычном размеренном гундеже:

— Она булки перестала брать в обед месяца уже два как. А потом ещё шеф…

— А что же ты молчал-то тогда? Я тебе что, тетка с рынка, а не коллега?

Моррис только открывает рот — надеюсь, для оправданий, — как МакГрейф нас резко прерывает:

— Не будем отклоняться от темы. Насколько я понял, свои отношения они не афишировали, верно? А значит, вряд ли… Впрочем, не знаю. — Наклоняет голову и начинает беседовать с царапинами на столешнице — кажется, я поторопилась с выводами о его адекватности: — Мисс Дарнфорд действительно могла быть использована исключительно с целью дискредитации и…

Слово это… «дискредитация». Наводит на мысли. Я внимательно смотрю на МакГрейфа. Он почему пьёт? Пил.

— Скоро Морна ещё больше дискредитирует всех подряд, когда душитель совсем отрубится.

Бедная девочка. Бедная полубезумная девочка. Опять ты попала в мясорубку.

— Душитель сломался? Такое возможно?

— Нет, он не сломался, он почти перестал работать. Божечки. — У меня дыхание перехватывает. Как я сразу не увязала. Божечки. Если она от Дэса беременна, а Дэс… А она будет в тюрьме. У меня начинает глаза жечь, оба сразу, я открываю и закрываю рот. Это крах. Как он мог. Как он мог так подставиться?! Что с ней теперь делать? В деревню отправить?! К кому?!

— Миссис О’Донэлл? Что? Вы что-то сообразили?

— Он… перестал работать, потому что Морна… — Делаю большие глаза. Моррис отворачивается и судорожно закашливается. МакГрейф так морщит лоб, что тот на стиральную доску становится похожим.

— Вот как. Гормональный фон… Это… — Теперь МакГрейф откашливается. Да что ж они все кашляют, какое слово они так упорно выкашлять хотят, Тоби также кашлял все мои две… Всю одну. Божечки, забудь, женщина, такое бывает. — Миссис О’Донэлл, данный факт, естественно, значим, но… — Так резко берет себя в руки, меняя интонацию с растерянной на деловую, будто крутой поворот на дороге закладывает: — Думаю, это вообще не относится к делу, так подгадать невозможно, они же не в газетах давали объявление, поэтому…

— Нам надо как-то оживить Киллмура, — произношу и понимаю — бессмысленно, но поделать с собой ничего не могу. Морне нужен Дэс, он теперь ей нужен даже не как романтический герой, он ей, черт бы его побрал, просто нужен для выживания. Идиот.

— Так. Миссис О’Донэлл, давайте исходить из того, что мы можем сделать, а не из того, что нам хотелось бы. Не думаю, что кому-то в этой комнате под силу излечить сэра Киллмура, иначе бы это было бы уже сделано.

Он прав. Я смотрю на борзую. Сухая голова и очень выразительный живой коричневый глаз. Он прав. Да пошел он!

Надо взять себя в руки. Не знаю как. Сжимаю подлокотник кресла — не помогает. Я устала делать вид, что обладаю каким-то там характером. МакГрейф сидит, сцепив пальцы так, что костяшки побелели и снова говорит столешнице:

— Я в любом случае сделаю все от меня зависящее, чтобы наш сотрудник не находился в тюрьме из-за домыслов, которые не проходят даже элементарной логической проверки. — Он вскидывает глаза на меня: — Вы упоминали инцидент в Ярде и странное поведение суперинтенданта Уильяма Тэтчера. Он хотел вас спровоцировать, потом признался, что его сына прокляли… — МакГрейф откидывается на стуле. — Вообще, если бы не ваша перепалка, я бы подумал, что мисс Дарнфорд просто удобная кандидатура прикрыть дыры в деле. Но тут ещё намеки, весьма мутные, на шантаж… И они даже не дают информации о её признании в газеты. — Он кивает на утренний «Таймс» на столе. Так измят, как если б на нем спали. Хотя почему как… — Скажите откровенно, магические проклятия вообще бывают? Я вот недавно… — МакГрейф осекается. — Давно читал детектив, и там они были.

— Нет. — Я устало тру лоб, кожа между бровей болезненно чувствительна. — Не бывает магических проклятий, их путают с магическим воздействием. Я, например, могла бы сделать сына Уильяма безумным… Еще пара человек на такое способны. Например, у нас есть мистер Шарп, он умеет делать что-то вроде гипноза. Но если мозг действительно подвергся какому-то серьезному магическому воздействию, это как травма, как по голове ударить — назад уже не откатишь. Но Уильяма этим шантажируют, судя по всему… Может… Даже не знаю.

— Ну так и запишем пока, что без соображений, что происходит, в любом случае шантаж — дело тонкое. Конечно, будь больше данных, можно было бы тоже нажать на Уильяма… На него есть какой-то компромат?

— Он барыжил синими билетами во время войны, я на это уже нажала, и он согласился устроить мне встречу с Морной.

— Или ему была выгодна ваша встреча с Морной и на ваш шантаж он не купился. Смотрите, очень удобно получается, вас арестовывают, что равно изоляции. И вы… Вероятно… — МакГрейф скатывается в едва слышимые бормотания и что-то очень быстро пишет в блокноте, мне бы подглядеть, но кресло слишком далеко от стола. Вдруг к нему возвращается его прошлая оживленность: — Вот ещё момент. Кто труп? Когда сэра Киллмура взорвали, ещё кто-то умер. Этот кто-то, он кто?

— Синди, моя знакомая из Ярда, говорит, что труп фрагментирован и опознать его не могут. Последние дни она вообще не берет трубку.

Моррис делает такое страдальческое лицо, будто женщина первый раз в жизни ему от ворот поворот дала. Или правда в первый раз? Да что они в нем все находят — дерганный, ну, похож немного на Грегори Пека… Я проглатываю жгучий хихик. Ну, может, и не немного!

— Так. Очень странно… Получается, либо сэр Киллмур как-то очень удачно стоял, либо он до какого-то момента регенерировал. — Пусть будет второй вариант — хоть какую-то надежду дает. МакГрейф перехватывает мой взгляд и ободяюще улыбается. — Этот фрагментированный труп может быть Антоном Окстоном? — Ободряющая улыбка на фоне вопроса перестаёт ободрять.

— Нет, у него янтарь тёплый. Это значит, что ответная часть, то есть сам душитель, надета и функционирует… — Моррис тушит окурок уже второй сигареты в карманной пепельнице. У него пальцы дрожат, когда новую прикуривает.

— Как у вас все восхитительно запутано. Так. Этот пункт кое-как прояснили. — Судя по движениям руки, он ставит галочку. Надо бы ещё крест рядом поставить: прояснили, но ничего не поняли. — Вернёмся к статуэтке. Вы считаете, что из-за неё перерыли квартиры?

— Да. Я думаю, что кого-то спровоцировали мои письма. Я их рассылала, и они могли…

— Хорошо, но зачем обыскивать квартиры, если кто-то решил, что статуэтка на корабле?

— Догадались. Не я же одна такая умная на всю округу.

Моррис хмыкает как-то слишком дерзко и тут же делает серьёзное лицо. Как жаль, что я не умею испепелять взглядом.

— Учитывая, что статуэтку этот кто-то очень умный не нашел, а вы вдруг включились в поиски, за вами должны были следить.

Дестабилизация. Слежка. Быстро соображает. Я таких ребят встречала во время войны, все как один были на канцелярской работе. Но даже после той канцелярской работы так не пьют.

— Не было за мной слежки. — Или я её не заметила. Может такое быть? Когда ехала назад, машин было совсем мало, но и состояние у меня было посредственное. Так.

— Уверены?.. — Вот зачем так спрашивать — теперь уже не уверена, но все равно киваю. МакГрейф отбрасывает от себя карандаш и откидывается в кресле, массируя переносицу. — Ну, тогда я ничего не понимаю, делать при таком раскладе гипотетические увязки — лишь усложнять.

Только стало проясняться, и вот тебе раз! Нет, он не в «Хижине» работал, там народ въедливый, дай им в руки загадку — со стула не встанут, пока не поймут.

— Не понимаю, почему вы все считаете, что я усложняю. Как тогда ещё все объяснить? — С трудом, но получается убрать из интонации раздражение.

— Как вы сказали? — МакГрейф резко убирает руку от лица и весь подается вперед. — «Вы все считаете»? И кто кроме меня ещё так считает?

— Алоизий. — Вспоминаю сцену в машине, и уголок рта досадливо дергается сам по себе: — Он ко мне приехал узнать последние сплетни и увязался следом на Пикадилли.

— Погодите, так вы же только что сказали, что слежки не было.

Я прикусываю язык и фигурально, и натурально. Даже кровит, во рту — мерзкий едкий привкус. Моррис скидывает пепел себе на брючину и не замечает. Алоизий?.. Самолюбивый, высокомерный засранец — да. Предатель, дезертир, уклонист — нет. Поднятие бесполезных полуразложившихся трупов — да, взрывы — нет. Мне нужно время осознать.

— За черта ему такое проворачивать? Они приятельствовали с Дэсом… С сэром Киллмуром. Он мог просто попросить у него статуэтку.

— Опять же, не хочу вас разочаровывать, миссис О’Донэлл, но это только ваше мнение. И возможно, дело не только в статуэтке. — Он тычет карандашом в свинособаку, та качается и чуть не падает. А может, как раз и в ней… Если я с помощью статуэтки засунула МакГрейфа в палисадник… Но как проверить? Если еще раз такое изображу — выживу? Как не хватает Дэса, он разбирался во всей этой мутоте! — За такими вещами всегда стоит некоторая идея, если, конечно, дело не в страстном коллекционировании.

— Алоизий вроде как по египетским штучкам, а этот урод вообще что-то не похож. Он какой-то… странный. — Моррис смотрит на меня. Сейчас скажет — как ты. — Ширли, может, она магическая? Ну, вдруг?

Лучше бы глупо пошутил, чем задавал глупые вопросы.

— Ну как это вдруг, Моррис! Ну нам же Киллмур методички каждый год раздаёт! Там написано, что в вещах магии нет!

— Будто я ее читал хоть раз! — Тон нашей приятельской беседы повышается, как ртуть в градуснике. Еще чуть-чуть, и Моррис заорет. Как и я. — Как тогда ты сэра МакГрейфа вылечила, если в ней магии нет?!

— В садик-полисадик запихала!

— И часто ты делала это до?!

— В детстве с коклюшками получилось!

— Что-то он не похож на коклюшку!

Моррис смотрит на МакГрейфа, я смотрю на МакГрейфа, в длинную паузу вполне себе укладывается мысль, что МакГрейф и правда похож на коклюшку. Обмен криками резко пресекается — МакГрейф сдержанно кашляет в кулак, я продолжаю уже совсем другом тоне:

— Руны могут заработать, но на…

— А может, руны внутри? А давайте…

— Мистер Моррис. — МакГрейф говорит очень спокойно, но убийственно, вероятно, параллели с коклюшкой его все же зацепили. — Давайте, мы пока не будем разбивать статуэтку. Ваша дискуссия и правда очень интересна — почти теологический спор, но мы пока ограничимся выводом, что статуэтка обладает для кого-то — возможно, Алоизия — высокой значимостью.

Мистер Моррис, чей приступ вандализма пресекли, с явным недовольством перекидывает ногу на ногу и резко поддергивает брючину. Если эта статуэтка правда что-то может… Может, поэтому её Дэс прятал? Внезапно — от Алоизия, что выглядит полной ересью. Но с другой стороны… Ни черта не понятно! Только я хочу попросить у Морриса сигарету — ну помру и помру, что ж теперь, — как МакГрейф так резко хлопает ладонью по столу, что мысль теряю:

— А теперь давайте обрисуем наши перспективы. Начальник департамента магии — взорван. Сотрудница департамента магии готовится взорвать Скотленд-Ярд. Где-то бегает бывший ИРАшник, который может взорвать что угодно. Душители почти дискредитированы, с ними дискредитированы и маги, у которых все выходит из-под контроля. Ещё больше маги дискредитированы назначением на временно исполняющего обязанности начальника алкоголика, который с треском вылетел с прошлой должности. Из активов: статуэтка-свинья непонятного назначения, и я, внезапно обретший ум, но не обретший скромность. И у нас даже имеется подозреваемый — Алоизий, который действовал непонятно зачем. Что следует делать в этой ситуации?

Плакать! Даже если Алоизий — злой гений, к чему в этой схеме Морна? Кстати, если Алоизий все у неё на квартире расшвыривал, то понятно, почему не удивился интрижке… Мозги изнутри и чешутся, и болят, и гудят.

— Может, он помочь хотел, а мы что-то не так поняли? Может, он знал о важности статуэтки и пытался найти её до того, как кто-то другой найдёт? А со мной просто не захотел делиться информацией. Я вообще не вижу причин, почему ему надо было пытаться убить Киллмура… Через Антона, получается, и подставлять еще и Морну.

МакГрейф молча смотрит на меня, постукивая карандашом по столу. Надеюсь, он так глубоко задумался о сказанном, а не о том, как бы половчее удалиться на коньячный перерыв. В любом случае Моррис раздумья сбивает:

— Я могу съездить к Антону, адрес в картотеке есть. Ну, просто проверить. Если вас озадачивает, что он где-то бегает.

— Неплохая идея… Если бы не ваши камни, я бы подумал, что Антон мертв… Отчего он больше ничего не предпринял? Самый странный персонаж этой истории — явился из ниоткуда и ушёл в никуда.

Да за черта нам этот Антон, помню я Антона, как был трусливым мальчиком, так и остался — руку даю на отсечение, с чего бы ему вырасти в криминального гения. И вообще, мне не нравится, в какую сторону уходит обсуждение:

— Послушайте, если кто-то — ну, пусть Алоизий, — хотел перехватить эту статуэтку, то кому она изначально предназначалась?.. Он же её перехватить хотел, правильно? Или вы считаете, сэр Киллмур по своей инициативе ее искал?

— Боюсь, это останется для нас тайной, покрытой мраком, как пишут в романах. Но, согласен, немного абсурдно… — МакГрейф снова ударяется в задумчивые бормотания. Что-то быстро сдался — не в моем стиле. Тайна, покрытая мраком. Вот еще. Сумка валяется у кресла, и что-то я, конечно, погорячилась, называя себя старой дурой, что документы не выложила…

Достаю и открываю «книгу сплетен и предположений», ежедневник то бишь. Обычно помечаю часы, в которые Дэс будет отсутствовать на рабочем месте, чтобы случайно не назначить на это время встречу или совещания. Пролистываю. Потом ещё раз пролистываю. Сплошные вычеркнутые даты. Иногда рядом с прочерком стоит пометка. Вот, например, «по делу Пима»… Так. Ну, теперь смысл таких частых отсутствий Дэса с утра до меня доходит. Занят был, в трубки тяфкал, внебрачных детей делал, засранец. Вот тут. Даунинг-Стрит… Потом снова… Чекерс, пометка — «когда вернётся не знает». Снова через неделю Даунинг-Стрит.

— Эттли. Эта штука, похоже, была нужна Эттли. — Я поднимаю глаза на МакГрейфа. Он смотрит в потолок и, стоит ему услышать фамилию, как тут же скукоживается и плечами передергивает, будто по его могиле гусь прошел. — Вот, посмотрите, если почерк поймёте. Видите, он таскался туда раз в неделю, раньше такого не было. Отлистайте на три месяца назад.

— Что же Эттли тогда не требует ее назад? — Моррис начинает дергать ногой, надеюсь, это хотя бы помогает ему думать. Только надежда и сдерживает меня, чтоб не треснуть ему по голове — невыносимо рядом находиться.

— Так, может… — Ну, никак не могу отвести взгляд от Моррисовой ноги. — Он не в курсе, что уродство уже здесь?..

— Хорошо. — МакГрейф аккуратно закрывает ежедневник, отодвигая его к краю стола. — Вы, Моррис, едете к Антону… Ваши магические способности предполагают, что если что, вы его… Что вы с ним справитесь?

— Нет.

— А что вы умеете?

— Бурю.

— В смысле — вы управляете ветром?

— Нет, в смысле — я могу устроить бурю. Без вариантов. Буря или буря.

— Так, хорошо. Буря, значит. — МакГрейф смотрит на Морриса так долго, что у того начинают дёргаться уже обе ноги. — Я дам вам кое-что на всякий случай. Миссис О’Донэлл, вы посидите в комнате с душителями, будете регистрировать…

— Не буду я ничего регистрировать! Я поеду с Моррисом… — Моррис радостно вскидывается, но МакГрейф продолжает, и говорит с нажимом, от которого вскидываюсь уже я:

— Нет, вы будете сидеть, потому что мисс Леви отправлена домой, и ей будет подписана премия за то, чтобы она не побежала с жалобами. Миссис О’Донэлл, мы — не детективные ребусы разгадываем из альманаха. Ситуация, как я уже сказал, патовая, а я должен действовать в интересах департамента, а не отдельных лиц, поэтому я поеду позориться перед Эттли и спрошу, нужна ли ему статуэтка.

У меня дыхание перехватывает:

— Вы не можете! Дэс её прятал, значит, у него была какая-то мысль! Как можно её отдавать! Вдруг это…

— Мы не знаем, что хотел с ней делать сэр Киллмур, — МакГрейф говорит заборчиком, у него кажется одни сплошные «Т». МакГрейф выстраивает заборчики вокруг моей паники, и не могу сказать, что мне это нравится. — И узнать, что он планировал, в ближайшее время не предвидится. Поэтому мы сделаем гамбит и попытаемся посмотреть, что из этого выйдет. Учитывая непонятную ситуацию с доверенными лицами, мне нужен человек по вашей рекомендации, он будет следить за Даунинг-Стрит. У вас есть какой-нибудь, не знаю, человек-хомяк? Незаметный, чтобы нас потом всех не отдали под трибунал?

— Ну, есть же другое решение… — Ничего не могу поделать — мямлю, от самой себя противно, глубоко во мне сидит в ярости молодая безжалостная Ширли, но у меня не хватает сил ее выковырнуть. Как можно отдавать такую ценную вещь! А если она и правда магическая! Ну и черт с ним, что такого не бывает!

— Хорошо, миссис О’Донэлл, какое другое решение? Я ничего больше придумать не могу. Так мы хотя бы покажем, что что-то делаем, а не сидим полностью дезорганизованные. Плюс никто пока не знает, что вы нашли статуэтку, эту будет неожиданно. Я нисколько не сомневаюсь, что сэр Киллмур что-то хотел сделать, но не успел. Если у вас есть другие предложения, озвучьте, мы подумаем.

— Ну, рассказать бобби про смену камней, — говорю и вспоминаю лицо Уильяма, да, конечно, толку-то?

— Которая непонятно как и зачем произошла.

— Они снимут отпечатки…

— Они не пускают к Морне врача, а начальник вас провоцировал на атаку. Они, безусловно, будут действовать очень корректно. Ещё варианты?

— Стивенсон, — цежу сквозь зубы и самомнение. — Он сейчас у сэра Киллмура. Он всегда занимался внешней разведкой.

— Отлично, — МакГрейф кивает с явным удовлетворением — аж противно становится — и снова приподнимает брови. — Отлично. Надеюсь, Эттли не врежет мне этим кинокефалом по башке. Если уж Эттли не знает, для чего эта статуэтка, я сдаюсь. И, миссис О’Донэлл, я запрещаю вам покидать это здание. У вас после вашей разведдеятельности есть все шансы стать фрагментированным трупом и сейчас вас защищает только тот факт, что о том, что статуэтка найдена, никто, кроме нас троих, не знает. Я вас об этом очень прошу. Вы послушаетесь голоса разума или ринетесь в атаку?

Я поняла. Он из PWE. Поэтому ему ближе политические игры, а мне лобовая атака. Я очень долго смотрю на МакГрейфа. Он не делает то, чего я хочу. Он не спасает Морну, он предлагает другой путь. Мне хватит гордости выдержать?

— Ринусь в атаку, слушая голос разума. — Гордости хватит, но ненадолго.

МакГрейф кивает, выразительно задерживает на мне взгляд и поворачивается к Моррису:

— Пойдемте, я выдам вам револьвер, которого у меня быть не должно.

Я смотрю на русскую борзую. Похоже, все, что остаётся мне сейчас делать — просто смотреть.

12. Ширли. Я ранен в мозг

В комнате учета первым делом выкидываю пилочку в помойку. Второе дело делаю параллельно с первым — думаю. Черт с ним, с Антоном, но Алоизий! Я же его сто лет знаю, и он вдруг резко… перековался? Перековался ли? Что же получается, он и взрыв организовал? Если думать логически — почему тогда не добил Дэса в больнице?.. Ему нужен был полумертвый Киллмур и каменная собака? И какой смысл подставлять Морну?! Алоизий в любом случае не настолько глуп, он должен понимать — если мы покатимся, то и некромантов поганой метлой погонят. Преследует личные цели? Какие могут быть у Алоизия личные цели, он даже не женат!

Так. Я сажусь — ужасный стул, жесткий, не стул, а орудие пыток. Что подозрительного делал Алоизий за последнее время? Ничего! Блестяще! Не пойму, в какую сторону двигаться и надо ли вообще двигаться. А в детективах всегда так ловко: они что-то туда-сюда, с тем поговорили, с этим обмозговали, нашли случайно какую-то ерундистику и оп — убийца пойман, переходим к беседам у камина. Только загвоздка: мы не ищем убийцу, мы снова спасаем чью-то честь. Раньше я спасала честь Великобритании, теперь вот департамента — годы идут, ничего не меняется… Наверное, МакГрейф все же прав… Какая чудесная пара: МакГрейф и адекватность, ну прям марьяж в бридже!

Хватаю телефонную трубку и прошу на редкость визгливую дамочку соединить с Баркингом. Тоби без моих ценных указаний явно соскучился. На самом деле я соскучилась по Тоби — он всегда умудряется парой фраз настроить меня на раздраженно-деловой лад.

— Привет, ну ты меня не жди.

— Вообще? — хрипит в трубку, как престарелый мопс — видать, бежал из подвала.

— Размечтался, сегодня не жди. Ты доел рагу?

— Да. Представляешь, мне пикшу подогнали, я вот думаю, может, кеджери сварганить? Рис-то есть.

Провожу по выступающему основанию телефона пальцем. Пыль. Фу.

— Рис-то есть. Там вроде одно яйцо только оставалось, а ты ж это… — Проглатываю слово. Не могу смириться с тем, что Тоби психический. Лучше злиться, чем жалеть. — Сделай с одним, что теперь. Ты только, как приготовишь, потом в холодильник поставь. Я яйца потом у Мейсенов дерну. — Они держат куриц прям в доме, идиотство, но лично мне очень удобное. — И достругаем.

— Что б я без тебя делал. — То же самое, что со мной, только без меня, иллюзий не питаю. — Ширл, а там все плохо?

Слышу по интонации, что вопрос задает и морщится в трубку. Не любит со мной про работу говорить, потому что она у меня есть.

— Ну, так. Помнишь, как по Новому Би-Би-Си свистели? Так вот про нас даж выдумывать не пришлось бы. Ещё и спать хочу, не могу.

— Ну, ты притулилась бы где-нибудь в углу.

— Поспишь тут. Тебе Патриция звонила?

— Да, тебе тоже звонила, но у тебя линия занята постоянно. — Какой Моррис молодец, все предусмотрел. — Волнуется, видать, что я все ж прибил тебя лопатой.

— Ты там шутки-то шути да не перешучивай, а то твой кролик сдохнет. Ладно, давай, все, побежала.

Кладу трубку, никуда, естественно, не бегу — чувства после разговора смутные. Я что от него хотела-то на самом деле?.. Что вообще можно хотеть от Тоби? Сейчас. Раньше я от Тоби кучу всего хотела. Пойдём туда, пойдём сюда, раньше было так много общего, а сейчас? Кеджери? Патриция? Внуки? Как интересно! Внуки. Внуки — это чужие дети, что в них вообще может быть интересного? Один гундит без передышки, второй так и норовит крыжовник обожрать зелёным. Первый, кстати, тоже. Это же… Сожаления? Нет у меня времени сожалеть. Рабочий дом, две войны, испанка, свекровь. Я скучаю по Тобиасу. Только что с ним поговорила, а все равно скучаю. Потому что раньше… Потому что… Почему, мать его, я смогла помочь МакГрейфу, а родному мужу нет?! Смотрю на янтарь с такой ненавистью, будто эти тупые каменюки нанесли мне личное оскорбление. А вообще… А вообще, нанесли!

Постукиваю когтями гарпии по столешнице. Может, зря пилочку выбросила?.. Какая ж тупая работенка. Неужто Эбигейл не могла найти себе что-то повеселее?.. Если это не Эбигейл переставила, то… Ричард? Нет. Хотя я про Алоизия тоже думала нет, но психоаналитик из меня оторви и брось. У Ричарда тут сын работает, славный мальчик, абсолютно бестолковый, но славный, неужели он сына б родного подставил?.. Не мысли, а комок макарон переваренных. Как же хочу спать!

***

Поднимаюсь по лестнице убивать Тоби. Это ж катастрофа! Я ж убиралась вот, днями, и на тебе — непролазная грязища! Ступеньки в шерсти, короткой, острой… И песок. Хрустит под каблуками, зубы сводит. Ещё и шторы на втором этаже закрыты плотно, как при светомаскировке, а свет не работает: верчу выключателем — хоть бы что, так и сверзиться недолго. Нет, я точно его убью, если он все это устроил и спать завалился!

На кровати мужчина. Сидит. Лицо грязное, в разводах, волосы обгорели, чёлка опалена. Он смотрит поверх очков, круглых, заляпанных, в нагаре. Где Тобиас? Если этот сидит здесь, то где Тобиас? Я делаю шаг назад. Дома так тихо, что звук каблуков оглушителен. Одним каблуком тук, вторым каблуком тук. Я пытаюсь потрогать его мозг. Я не могу потрогать его мозг. Я не могу. Тук. Тук. И все. И больше ничего не могу. Как парализовало. Все, конец: лопнуло, разодралось в башке окончательно. Нет магии. Парализовало. Меня. Привет от свекрови. Смеётся на том свете.

Я его знаю. Точно. Смутное ощущение захлестывает и совершенно не помогает. Знаю, знаю. Кажется, если соображу… Но все комом — чёрные волосы, большие кисти рук, рукава рубашки подвернуты; слишком высокий, чтобы встретить и забыть. Шрам. От крыла носа вниз, как запятая, уродливый шрам, такие прячут под бородой, но он не прячет.

Я не могу пошевелиться!

Он бросается. Резко, как варежка на резинке — раз, и нос к носу, воняет… Сера. Гарь. Знаю! Когда ИРА взрывали… Не успеваю. Пальцы на шее — большие, внахлест, узлом, прямо по кадыку! Трахея сминается, в башке тук-тук, глаза выпучивает. Это сюр! Это не про меня!

Ширли! Ударь!

Не могу. Руки - вата.

Мир. Сжимается. Мир. Чужая рожа.

В голове нет воздуха, только кровь.

Ноги не держат. Дрожь волной.

Все.

Ширли.

Дура.

Движение. В воздухе, совсем рядом. Вместо серы — запах псины. Рожу откидывает, мир расширяется, кашляю, но на горле все равно чувствуются руки, и ужас пóтом глаза заливает.

Существо с головой собаки, но отчего-то в костюме, с человечьим телом — еще сюр! Оно вцепилось в чужого. И как будто все разваливается, я даже не вижу — угадываю, — у собаки глаза голубые до стали. Дэс! Дэс?!

***

Ужас какой! Голова трещит, шею сводит, еле отдираюсь от столешницы. Заснула! Быстро смотрю на камни — ничего нового. Ощупываю плечи — мышца аж заходится, так сильно свело. Давлю пальцами — ничего, только еще больнее становится. Вот же ты, родимая, идёшь по задней части шеи вниз к лопатке, эк скукожило… Ну, раскукоживайся!

Дурдом на мягкой подкладке. Мне столько кошмаров даже во время войны не снилось. Надо капелек себе накапать.

Ладно. Я встаю, все хрустит, но на пыточном стуле оставаться тоже опасно, еще опять усну, что мне дальше приснится? Апокалипсис?..

Дэс с башкой добермана. Нет уж, увольте. И ощущения такие… Ещё и запах. А запахи снятся вообще? Кажется, первый раз такое. Нет бы запах сдобы; нет, куда там, держи тебе запах как после ИРАшных поделок из кой-чего и палок…

Я прохаживаюсь по кабинету, продолжая давить на мышцу, и пытаюсь хоть за что-то взглядом уцепиться. Ужасающе скучное местечко, все такое обшарпанное, прямо не комната учёта, а умиральная яма… Интересно… Естественно, ящики стола набиты романами так плотно, что когда открываю средний, мягкие обложки в нижнем аж заминаются. Так, поглядим. Чейз «Нет орхидей для мисс Блэндиш». Я все же присаживаюсь на свой страх и риск:

«Она была из тех женщин, которые заставляют мужчину забыть о матери, родине и даже о собственном имени». Божечки, какая пошлость, а дальше… «Видите, какая я слабая. Мне нужен человек, на кого бы я могла опереться. Я совершенно лишена самостоятельности, за меня всё делали другие». Вот это да. Вот это надо запомнить, когда Тоби будет в следующий раз орать, что я заставляю его яму под хосту копать. Можно еще и слезу пустить.

Нет. Я отбрасываю романчик на столешницу: скользит и срывается с обрыва. Спасать его я не спешу.

Эбигейл — любительница изданий «Пингвин». Ничего удивительного. Если у нее, допустим, была с Антоном интрижка, он, например, ее, дурочку, специально подловил… Нет, стоп, я же вроде только решила, что Алоизий зачинщик. Антон тогда в этой идиотской истории каким боком? Ладно, Антон — пособник Алоизия. Он видит, что Эбигейл дура, и как-то хитростью заставляет ее поменять камни. А сейчас Эбигейл, вся такая вдохновленная книжной требухой, пытается Антона защитить… Божечки. У меня от самой себя глаза закатываются, может, роман накропать?.. Детектив не потяну, я даже в ту идиотскую игру с уликами, которую Патриция притащила на Рождество, ни черта не поняла… А что, если… Рождество… Мы устраивали вечер… Нет, не подходит, тогда бы нападало больше пыли. Ещё был сабантуйчик на день рождения короля… Это было как раз… А что, если… Я пялюсь на камни. Конечно! Пибоди! Божечки, какая я идиотка! Ну, может, и не совсем идиотка, но где-то рядом!

Выскакиваю в коридор. Джулия Питербридж на свою беду дефилирует мимо. На ней чудесное платье в крупный цветок, прекрасная причёска в крупный локон, и ручкой она мне машет отвратительно дружелюбно и жизнерадостно. Я кидаюсь на нее, как собака на кость:

— Джулия, дорогая, посиди в учёте, а?

— Ой, Ширли, мне надо… — Она пытается вырваться и многозначительно дергает головой в сторону уборной.

— Посидеть, моя ты дорогая! Ещё и мысли читаешь!

Хватаю за руку, впихиваю в комнату. Ничтожные попытки вывернуться и избегнуть я игнорирую:

— Значит, смотришь, если что — пишешь, если ничего не происходит — думаешь об Англии. Все, скоро буду.

Бедняга пытается что-то побулькать мне в спину, но бесполезно — исчезаю стремительней, чем шиллинг в день получки.

***

Мистер Пибоди сидит за стойкой в своём обычном сонном оцепенении и освещает холл отполированным блеском лысины. Никто так и не разобрался, маг Пибоди или нет, но главное — он все помнит. Мистер Пибоди у нас за британскую энциклопедию или, на худой конец, за словарь Чемберса. Другое дело, доступ к информации крайне затруднён: надо задавать вопрос точный, а я даже не знаю, кого искать… И кто-то мог назваться чужим именем… Если не Эбигайл, кто мог поменять камни?..

— Мистер Пибоди, будьте добры: двадцать первое июня, Антон Окстон записывался?

Мистер Пибоди даже не поворачивается в мою сторону. Его глазки, прозрачные, что горный хрусталь, вперены в дверь. Он, кажется, моргает не по необходимости, а по зову сердца. А, нет, все же по необходимости.

— Отсутствовал.

— Алоизий Голдшмит?

— Присутствовал.

Так, прекрасно, вроде бы Пибоди работает, только толку от этого пока немного. Можно, конечно, попросить огласить весь список, а потом уже вычёркивать… У меня нет столько времени, МакГрейф вернётся и, как пить дать, занудит про целесообразность. Ненавижу целесообразность. Я задумчиво скольжу взглядом по разошедшимся стыкам обоев, пока не упираюсь в потемневший прямоугольник — до войны здесь висел портрет очередного герцога Мальборо, который так потихоньку, под шумок, забрали якобы в эвакуацию в Элторп, а потом забыли вернуть. Как и дубовые плинтусы. Да. Я работаю в очень престижной конторке, ничего не скажешь.

— Эбигайл Леви приходила со спутником?

— С подругой.

— Как они выглядели?

— Шушукались, вышли с мистером Моррисом.

Вот хорек, уже с двумя сразу променады устраивает. Срочно жениться, а то совсем от рук отобьется:

— Кто-то вызвал у вас особенный интерес?

— Все было в режиме обычный.

Все было в режиме обычный! Если бы все было в режиме обычный, Дэс Киллмур сидел бы в кабинете со своей обычной постной рожей, а Морна Дарнфорд стучала на печатной машинке отчеты да срамные картинки рисовала…

— Кто-то ругался?

— Нет.

— Кто-то говорил на повышенных тонах?

— Нет.

Господи, да что за идиот, кладезь информации, до которой не добраться. Нет, все же он маг, точно, таким идиотом только маг может быть. Вроде есть способности, а к какому больному месту ни приложи — все неуместно!

— Кто-то вёл себя странно? Вызывающе?

— Нет.

Ну, думай… думай, Ширли. Если они и правда все увязаны, неважно пока чем, какой-то идеей, может… Что такого… специфического я знаю, о чем можно было бы спросить? Если Алоизий был, но сам не светится, если Антона, допустим, не было, и если… О!

— Мозгляк, очки, моего роста, одет в новое; хорошо одет, но не так, как Киллмур, в слишком новое.

— Бенджамин Куинбери.

Меня затапливает изнутри удовольствием приторным, как патока.

— Все, что ты знаешь по Бенджамину Куинбери, вообще все.

— Бенджамин Артур Куинбери, родился 12 марта 1922 года, седьмой баронет Куинбери. Приглашен милордом Киллмуром, пытался завязать с ним разговор, милорд Киллмур отвечал формально, в своей специфической саркастичной манере. — Киваю, хотя Пибоди даже на меня не смотрит. — После окончания мероприятия сэр Куинбери вышел, покачиваясь, и забыл пальто, вероятно, был пьян.

— А…

Неожиданно мне на плечо опускается чья-то рука. Пол уходит из-под ног, не пойму — то ли от руки, то ли от Пибоди — пялится за мою спину и орёт нечеловеческим голосом:

— Запрещено!

Рука все ещё лежит у меня на плече. Пибоди встаёт: что сидит, что стоит — разницы в росте никакой. Я медленно оборачиваюсь.

Мужичок, типичный Джон Буль, даже морда красная. Скидываю руку и смотрю на него сверху вниз:

— Вам чего, милейший?

— Запрещено!

Все, завелась машина, Пибоди будет визжать, пока нарушитель не выйдет вон.

— А как вас зовут, мадам?

— Констанция, вам чего?

— О, как красиво, как у Дюма?

— Да, прям один в один. Вам чего?

— Запрещено!

— Я так вижу, вы здесь работаете?

— Вроде того.

— И вас не беспокоит, что один из начальников смертельно ранен, а второй выставляет себя на посмешище? Вы ведь в курсе, что он бегал голым?..

Я приподнимаю брови. Я оглядываю его очень внимательно. Может, затереть цитату про слабую женщину и зайтись в рыданиях?

— Запрещено!

К счастью, в этот момент в двери входит Стивенсон, и у него на плече удивительно жирная речная чайка. Речная чайка начинает орать как потерпевшая. Джон Буль — имя спросить забыла — вздрагивает и отворачивается, еще бы — как такое пропустить, в город приехал цирк! Пока все пялятся, предпринимаю стратегическое бегство: обхожу Джона слева и хватаю Стивенсона под руку. Стивенсон пытается вырваться. Чайка орёт. Пибоди орёт. Сейчас тоже заору!

Как там было у Шекспира?

«Я ранен в мозг…»

А дальше я не помню.

***

— Это кто был?

Стивенсон стоит посреди приемной. Руки на груди перекрещены, чайка на плече, стетсон лихо сдвинут — прям адмирал Нельсон, куда деваться. Промахиваюсь маслянистой оберткой от картошки с рыбой мимо урны. Нет, все же Моррис и правда хорёк, весь такой миленький — «Ширли это, Ширли то», а в итоге Ширли убирает его завалы на — своём, прошу заметить! — рабочем столе. Телефон я обратно так и не подключила — подождут.

— Журналюга в поисках сенсации. Как Дэс?

— Ровно так же, как был. Будто застыл, знаешь.

Что же ты хотел, мой бедный мальчик? Что ты хотел, Дэс?!

Зажмуриваюсь, он перед глазами как живой… Он и есть живой, дура старая! Ладно. Вот он. Дэс. Никогда не весёлый, всегда собранный. Язвительный. Всех раздражает, ото всех закрыт. Ты прячешься… Ты прячешь… Понятия не имею!

Чайка кричит, как вестник бури.

Я открываю глаза.

Стивенсон пытается оттереть пиджак документом с моего стола. Похоже, не я одна признала в Стивенсоне Нельсона — чайка вон тоже его с памятником перепутала. Сидит теперь на шкафу, очень упитанная и очень невоспитанная, и орёт уже издевательски.

— Как зовут? — киваю на пернатое чудовище.

— Отто.

— Как Отто тонко чувствует людей, не правда ли?

Стивенсон смотрит поверх своего носа-клюва с такой яростью, что то ли сейчас лопнет, то ли родит. К счастью искрометный ответ так и не звучит: входит МакГрейф, на его лице прискорбное отсутствие энтузиазма. Хорошие новости вообще будут на этой неделе? Или мне завтра в парикмахерскую записываться, чтобы встретить финал — Судный день, пришествие масонского Яхбулона и поднятие Ктулху из бездны. Кто там ещё у нас в планах — во всеоружие.

— Кого выкинул местный Игор?

— Газетчика. — Пытаюсь тряпкой оттереть со столешницы липкое пятно. — Хотел получить от меня заявление.

— Весьма опрометчиво. — МакГрейф проводит рукой по лицу, будто хочет стереть выражение. — Мистер Моррис прибыл?

— Нет ещё. Сэр, а что со статуэткой? Эттли её… признал?

— Мы сперва дождёмся прибытия мистера Морриса, как важного участника нашей шизофренической эскапады.

Если бы я последние лет пятнадцать с Дэсом не проработала, не поняла б, что сказал. МакГрейф переключается на красного от злости Стивенсона:

— Эта чайка, — указывает на шкаф и бегающего по нему Отто, — вы ее правда понимаете?

— Как вас, сэр. Он достаточно сообразителен для чайки. Но оплату лучше подготовить сразу.

— Оплату? Фунты?

— Крекеры.

Услышав заветное слово, Отто издает еще один отвратительный стекольный вопль, а потом впяливается в МакГрейфа выпуклым глазом.

— Прекрасно. — МакГрейф переступает с ноги на ногу и стыдливо отводит от чайки взгляд. — Крекеры мы себе можем позволить. Мистер Стивенсон, будьте любезны, тот репортёр явно где-то рядом обивает пороги, приведите его сюда.

Стивенсон кивает и походя, небрежно так, бросает испачканный в помете документ мне на стол. Ополоумел, что ли! Если б начальства не было, взяла бы и в башку швырнула, а так приходится просто дыры в спине прожигать взглядом. Поворачиваюсь к МакГрейфу — уже почти улизнул в кабинет, фраза застает его в дверном проеме:

— Я, кстати, тут разузнала. Похоже, камни поменял какой-то Бенджамин Куинбери, он же был на квартире у Киллмура. Если в одном замешан, то и…

Макгрейф резко оборачивается.

— Мисс О’Донэлл…

— Миссис, — шиплю по-змеиному. Единственное достижение в жизни — замуж выскочила, и то попрали. МакГрейф растерянно смаргивает, лицо из каменного становится уставшим. Не жаль мне тебя, не старайся даже.

— Простите. Конечно, миссис О’Донэлл. Я вас просил не заниматься детективными расследованиями, у нас нет ни опыта, ни ресурса. В то время как департамент…

— Плевать я хотела на департамент. — Кажется, поражен. Тоже мне. — Я тут и сидела только из-за Киллмура, а теперь мне прикажете на старости лет под новую дудку плясать? Увольте. Так-то я вообще в отпуске, могу развернуться, отбыть домой пироги свои несъедобные печь или в детектива играть, а вы тут, сэр, разбирайтесь как знаете. Я и так, знаете ли, с вами лично надорвалась. Слегка.

Швыряю в ведро какие-то бумаги, не знаю, важные-неважные, к черту. В самом деле. МакГрейф молчит. Смотрит. Вот что он хочет увидеть?! Правду. А правда в том… Что бы я ни сделала, как бы я ни старалась… Возможно, у меня получится вытащить Морну… А Дэс. Возможно, мы больше не встретимся с ним никогда. К щекам приливает. Он мне не сын. И я ему не мать. Я секретарь. Это даже лучше, ведь в таком случае я не имею ничего общего с его отцом. Я поднимаю глаза.

— Что по мисс Дарнфорд? Сэр.

— Я работаю над этим.

— Очень обнадеживающе.

МакГрейф смеривает меня взглядом. И судя по взгляду, то, что видит, ему не очень нравится — складка трагичная у рта.

— Вы мне очень помогли, я чувствую себя обязанным перед вами, миссис О’Донэлл. Попробуйте поверить в то, что я не подведу, хотя методы у меня несколько специфичные. Ваша информация про Бенджамина нам, к сожалению, ничего не даёт. Вы знаете, кто это?

— Понятия не имею, — бурчу в сторону пола. Подловил. Засранец. Но, откровенно говоря, я надеюсь, он знал этого Бенджамина. Пибоди сказал — баронет, они же одного круга, так? Вот Дэс всех знал. Но Дэс никогда и не пил по-лордовски.

— Вот и я нет, чтобы это выяснить, нужно время. Мы даже Окстона найти не можем.

Ладно, бесполезно, Ширли, склони голову, прими поражение достойно, как тогда, когда Тобиас полдня искал свой парадный костюм перед свадьбой Патриции, а ты орала на него как сумасшедшая. В итоге оказалось, что ты сама же отнесла его в химчистку и счастливо про это забыла.

— Куда подевался мистер Моррис, я уже…

И, как в театральной постановке, стоит упомянуть имя — Моррис входит.

***

— В квартире никого не было минимум неделю, там еда на столе была — вся стухла. — Моррис косится на чайку, та сидит на вешалке-ноге, а рядом с ней, на соседнем крючке, висит федора Дэса. Невыносимо! — Все выглядит так, как будто вышли на минутку и уже не вернулись. Не похоже, чтобы Антон убегал. Я на всякий случай наведался в Британский музей — там он тоже не появлялся.

Я снова сижу в кресле и пытаюсь как-то так нажать на веко, чтобы коричневый глаз перестал дёргаться. МакГрейф выхаживает по кабинету, будто планирует протоптать дорожку на водопой.

— А Британский музей, Окстон там работал?

— В отделе египтологии, в архиве коробки с места на место таскал, вёл учёт, что-то такое. Отзываются хорошо. Ничего необычного. Единственное интересное — я порылся в его бумагах, он делал весьма щедрые переводы родителям, в Ирландию.

— Если я ещё раз услышу слово Ирландия, меня стошнит. — МакГрейф вдруг так резко меняет траекторию движения, что я едва успеваю подобрать под кресло ноги. — И если бы не ваши камни, я бы решил, что он мертв. Он должен быть мертв, понимаете?!.. Миссис О’Донэлл, вы меня понимаете?!

Если это был крик души — вышел на отлично, аж вздрагиваю.

— Конечно-конечно, понимаю. Так что там с дражайшим премьер-министром?

— Что-что, — МакГрейф передергивает плечами. — Ему-то и нужна была эта статуэтка.

Я выпрямляюсь, Моррис перестает ковырять заусенец, и только Стивенсон как стоял у окна, так и стоит, голубей гипнотизирует.

— Зачем?

— Они проводят эксперимент… Если эксперимент удастся, можно будет штамповать магов. Теперь понятно, в какую очередь мне предлагали встать.

Это звучит как полная ахинея. Белиберда. Это просто невозможно. Они что… Я даже не могу придумать что. Как можно из человека мага сделать? Из человека человек получается не каждый раз. А тут. Маг.

— Не может такого быть.

— Может, только сумма за место такова, что выходит за пределы моих скромных возможностей в любом случае.

— О. — Божечки, да было б из-за чего так стараться: я чуть в паралитика не превратилась; Моррис вон даже сидеть спокойно не может, ногой дергает, будто тормоз ищет да все никак; Стивенсона обосрали все сорта птиц, а Морна с Дэсом… вообще… И все ради чего? Никаких королей Артуров и фей Морган. Хотя одна у нас имеется — по коридору тележки толкает, ведьма старая. — А Эттли про очередь в курсе?

МакГрейф задумчиво качает головой:

— Я изображал из себя идиота и даже намекнул, что статуэтку нашёл, когда упал под стол. Извините, миссис О’Донэлл, получается, украл ваши лавры. — Сдались они мне, лучше б премию выписал. — Но департаменту сейчас очень важно, чтобы я оставался дураком.

Ощущение, будто в фантазиях МакГрейфа департамент — это кто-то живой, навроде коровы. А если по делу: статуэтка якобы нужна, чтобы делать магов — сомневаюсь, конечно, но допустим. Алоизий тут каким местом? Получается, схема наживы, которую Дэс мог прервать, отдав статуэтку. Тогда бы либо получилось, либо нет. Склоняюсь к тому, что не получилось. Зачем пляски с тайниками? Алоизий пытался не допустить разоблачения, а значит и прекращения денежных вливаний? Получается, танцы на костях из-за денег? Фу, какая пошлость. Да и Алоизий вроде в них не нуждается, но…

Переглядываюсь со Стивенсоном — едва слышно щелкает клювом и чуть наклоняет голову вбок. Ладно, спрошу, так и быть. Навязчивые вопросы — мой профиль.

— Что-то я так и не поняла, чего мы добились. По мне, так просто отдали ценную улику.

— Вы действительно немного не поняли, миссис О’Донэлл. — МакГрейф барабанит пальцами по столешнице и смотрит не на на меня, а куда-то вдаль. Ну, тут он неправ: я не понимаю не немного, я вообще ничего не понимаю. — Я пока начальник департамента. И как начальник департамента я крайне озабочен интенсивностью, с которой под департамент копают, и как это все выглядит в прессе. Особенно, если к этому еще и добавится возможность создавать магов, которая нас обесценит в момент. Поэтому я сейчас сделаю заявление в прессе. В нем я выставлю всех бессердечными идиотами, которые лишают несчастную мисс Дарнфорд медицинской помощи! — Он говорит это Стивенсону таким тоном, словно тот минуту назад пытался его в обратном убедить. На деле Стивенсон молчит и вид имеет весьма придурковатый. — А мы будем великомучениками, которые, несмотря на разброд и шатания, сумели доделать работу милорда Киллмура. И внесли лепту в проведение очень важных экспериментов для Министерства обороны.

Я медленно смотрю на него сверху вниз. Я, кажется, первый раз его как человека вижу. Он умен, театрален и немного нелеп — высокий, иссохший, с острым часто скачущим кадыком и глазами жиденького цвета. Некрасивый, на любительницу доходяг. Может, в том, что говорит, и есть толк. Но. Это никак не помогает исправить другую ситуацию.

— При чём тут Министерство обороны? — Моррис все же нашёл воображаемый тормоз, и теперь у него пальцы дергаются — рычаг переключения передач нащупывает, не иначе.

— Ни при чём. Министерство обороны придаст заявлению необходимого лоска.

— Вас Эттли уничтожит после такого. — Кажется, выражаю общую мысль — Моррис и Стивенсон кивают что китайские болванчики.

— О, так и будет, но мне терять нечего, я алкоголик. — МакГрейф хищно улыбается, ах, черт бы ты, черт, внучатый племянничек, тебе это нравится!

Я чуть улыбаюсь, МакГрейф улыбку перехватывает, впрочем, момент упоительного признания его гения длится всего секунды две, задаю новый вопрос:

— И как нам это поможет понять, что случилось?

— Никак. Но. — Он указывает пальцем на меня — хамство, конечно, но если скажет что-то дельное, готова пережить даже тычок в глаз. — Вы, миссис О’Донэлл, поговорите с тем, кто заберёт статуэтку. Или с тем, кому ее передадут курьером. Я читал ваше личное дело, вы участвовали в допросах. Вы сможете провести неофициальный допрос?

— Могу, но если как раньше, меня после этого на погост свезут… Но что-то вроде могу.

— Вот и отлично. В таком случае, мистер Моррис, вы идёте в пару к миссис О’Донэлл, и оба ориентируетесь на чайку мистера Стивенсона. А я, — одергивает пиджак, — наслажусь беседой с представителем прессы. Заодно скормлю ему бутылку портвейна, мое воображение он все равно перестал возбуждать.

И даже не прощаясь, МакГрейф решительно выходит из кабинета. Вроде как своего. Мы остаёмся сидеть — в хозяйском кабинете — и пялиться друг на друга как три дурака. Четыре, простите, Отто же ещё. Кстати, про Отто.

— А за Даунинг-Стрит кто сейчас следит?

— Голубь. Но он только до пяти. Потом у него дела.

— Что, голуби время по часам умеют определять?

Стивенсон глядит так, будто именно из-за меня разуверился в существовании здравого смысла.

— Нет, я должен в пять сказать Отто, он сменит Причарда.

Нас ждёт сокрушительный успех. Просто сокрушительный.

***

Пока Стивенсон пытается оттереть пол под вешалкой от внутреннего мира Отто, я пытаюсь хоть немного рассортировать бумаги на столе — на самом деле пытаюсь упорядочить мысли, но Моррис как нарочно стоит чуть ли не впритык и пялится. Не выдерживаю и обращаю на него свое королевское внимание:

— Чего?

— Ты что-то выглядишь… — Он делает такое страдальческое выражение лица, что на секунду мне его аж жалко становится. — Ну, то есть выглядишь ты прекрасно, но…

— Мне не двадцать пять, Моррис, не утруждайся.

— У тебя коричневый глаз кровью заплыл.

Уж прям заплыл… На всякий случай достаю из ящика стола зеркальце. Ну… Выгляжу и правда ужасно. Алое пятно растелкось по белку, тушь посыпалась, а под глазами мешки набрякли. Лучше б не смотрела. Ещё и тело ватное: когда внимания не обращаешь, вроде ничего, а как сконцентрируешься, сразу чувствуется — пальцы отекшие, затылок ломит. Моррис продолжает смотреть так внимательно, будто ждёт, что преставлюсь с минуты на минуты. Не дождётесь.

— Да мне поспать нормально нужно. Как с Киллмуром началось, так меня кошмары бьют без продыху.

— Мне тоже иногда Гамбург снится.

Ещё бы он Моррису не снился… Кидаю на него взгляд и тут же натыкаюсь на ответный. Я не видела его Гамбург, он не видел мой Дюнкерк… Вот как бывает, да? Один раз в жизни сделали что-то ужасающе-грандиозное, и больше ничего. Развалились. Ушли в серые дни. Да, так обычно и бывает… Так, может, поднапрячься и еще хоть что-то сделать?!

— Не совсем такие кошмары, больше какая-то ерунда. Я вот заснула в комнате учёта, не говори только никому… — Перекладываю бумажки из кучки в другую кучку. — Мужики какие-то снились, один вроде как Киллмур, только с доберманской башкой, а второй… А второй… Такой со шрамом на щеке, в очочках, я его не…

Я его знаю.

Он был на рисунке Морны. Такой же шрам. А Морна… Откуда его знает?!

Я сажусь, почти падаю, на стул, аж копчик болью простреливает. Пялюсь на Морриса, Моррис приподнимает брови и пялится на меня.

А это Антон Окстон. Меня во сне душил Антон Окстон. Какого черта во сне меня душил Антон Окстон?!

— Меня Антон Окстон душил. Слушай, Моррис, это ни черта не похоже на сны. Последний так точно…

Моррис вскидывает бровь. Его лицо вдруг приобретает почти фантастический шарм и совершенно не свойственную ему ироничность, я даже на секунду теряюсь и пытаюсь в ответ улыбнуться. Вовремя спохватываюсь и поджимаю губы.

— Да ты просто переживаешь, Ширли, ну что это, если не сны?

— Не знаю.

Я правда не знаю, я от того сна постаралась побыстрее отделаться, замести его, так сказать, под половичок — слишком ужасно и чрезмерно отвратительно… Снова выхватываю из ящика зеркальце и пытаюсь в этот огрызок так посмотреться, чтобы шею увидеть. Дряблая. Фу. Нет, синяков, нет. Но их и не может быть. Швыряю зеркало обратно с ящик.

— Ну а какие есть ещё варианты? Прокляли тебя, что ли? Сама знаешь, такого не бывает.

Я сглатываю. Моррис говорит мне ровно то, что я говорила Уильяму. Проклятий не бывает. Штук, высасывающих жизнь, тоже. Что он третьим сказал? Что Уильям сказал третьим?! Пытаюсь вспомнить тот день: улица, тётки, универмаг, смотрю на мокасины… Он провоцирует меня, потому что… Иначе… Он сведёт сына с ума.

— Ни черта. Думай, Моррис. Мне Уильям то же самое говорил. Смотри, я поднимаюсь по лестнице дома, смотрю в спальню, там Антон сидит. И начинает меня душить, я не могу двигаться. А потом его Дэс отталкивает.

— Это действительно звучит как сон, Ширли. — Скепсис на лице Морриса можно измерять в фунтах.

— Знаю, думай.

— Да о чем мне думать?! Ну, видимо в комнате душно было…

— Ой, ты когда думаешь, то вечно ерунду говоришь.

— Хорошо, к тебе приходил Песочный человек, так лучше?

— Угу, чтобы вырвать мне глаза и унести на Луну.

— Песочный ж человек добренький, вроде бы, а не некромантская страхота.

Самосбывающееся проклятье! А он спросил — это что-то некромантское! Вскакиваю.

— Мне надо кое-что спросить у Уильяма. Срочно! — Моррис, как обычно, стоит прямо на проходе, пытаюсь его обогнуть, но он вдруг проявляет сноровку и снова преграждает мне путь. Сейчас вдарю засранцу!

— Нам сказали ждать отмашки. Ты не можешь сорваться и побежать. Ты мне без тебя предлагаешь ехать? Допрашивать? Мне?

— Черт бы тебя подрал, голос разума.

Надо было расспросить Уильяма поподробнее. Надо было. Как я удивительно крепка задним умом.

***

Слежка в самом разгаре — пью третью кружку чая за два часа, а от крекеров начинается изжога. Уже раз пятнадцать могла бы съездить к Уильяму, а вместо этого сижу здесь! Нет ничего более омерзительного, чем в отпуске сидеть на работе. Моррис смотрит в пространство. Стивенсон воркует с чайкой. Все очень заняты!

Алоизий мог познакомиться с Антоном в Британском музее, но… Каким образом он мог засунуть его в мой сон? И зачем Морна нарисовала Антона, ещё и с такой подписью? Как там было… Да пошел ты? Куда пошел… Хотя это как раз понятно. Может, нарисовала в память о былом, и рисунок лежал в какой-то другой папке?..

— А я вот, кстати, вполне верю, что Алоизий мог пытаться шефа убить. — Моррис говорит это ни с того, ни с сего, будто читает написанное на стене. Вздрагиваю, выныривая из своих мыслей.

— Это ещё почему?

— А он вечно думает, что умнее других. Помните, он мне сказал, что буря — это проза жизни, и цитатку еще какую-то сказанул?

Не помню, но допустить такое вполне могу. Он и мне сказанул про потенциал, до сих пор противно.

— Нет, если бы он убивал тех, кого дураками считает, весь Лондон бы выкосило. — Моррис открывает рот, чтобы возразить, но я не даю возможности, продолжаю: — Мне кажется, он все же может как-то влиять на сон… И Антон правда хотел меня задушить… — До меня, кажется, только сейчас доходит эта мысль в полном объёме. Я замираю. Выпрямляюсь на стуле. Вот ведь… И правда он пытался меня убить… И если бы не Дэс… Чувствую, как глаза расширяются, а мешки под ними набухают еще сильнее.

— Ты выдумываешь на ровном месте. — Стивенсон решил подключиться к беседе в самый неподходящий момент, как всегда.

— Да, ни черта! И Киллмур там был, он мне вообще постоянно снится. — Я сглатываю. — Получается, он что, все ещё в своём этом… коридоре? — Как эту ерунду-то назвать, по которой перемещается. Пару раз и меня протаскивал, но меня потом тошнило ужасно, хуже, чем когда Патрицией была беременна. — Он мне что-то пытался сказать. Палец мне в рану запихивал.

Моррис едва уловимо вздрагивает — иногда хорошее воображение хуже врага. Я поворачиваюсь к Стивенсону:

— Киллмур точно никаких признаков жизни не подавал? Может, там ногой дёрнул?

— Лежал, что полено. — Я опасно приподнимаю брови. — Прости, Ширли.

— А как такое может быть, что он и там, и тут...

Без ответа. Тишина такая плотная, что, кажется, еще немного, и на улицу польется, через открытое окно. Дождь собирается. Тучи тяжелее тишины, свинцовые. Я больше не могу сидеть и страдать раздумьями:

— Слушайте, а давайте позвоним некромантам? Спросим, на месте ли Алоизий?

— Зачем? — Моррис останавливает руку с крекером, чуть-чуть не доведя его до рта.

— Понятия не имею. Просто так? — Я оборачиваюсь к Стивенсону. Ну, может, хоть он поддержит?

— Тебе МакГрейф этого не разрешал делать.

Размечталась! Я ж не синичка какая, чтобы воспринимать меня всерьёз!

— Вот еще я буду у МакГрейфа разрешения спрашивать, чтоб по телефону позвонить! Я что, вообще свихнутая?!

— Так это тебе снятся сны вещие, а не мне. — Это мне, видать, за ту шуточку в приемной. Очень вовремя. Не могу, такое напряжение внутри, что заорать хочется. Как у мужчин получается сидеть и ни черта не делать?!

— Они не вещие, сколько можно объяснять! А если сыну Уильяма такая же дребедень снится, я понимаю, почему он решил, что сынок потёк, и вообще, Стивенсон, ты…

На подоконник приземлился чрезвычайно жирный и нервный голубь.

Я вскакиваю, чуть не опрокидываю кружку. И тут же сажусь обратно. Голова кружится, и естественно, совершенно нестерпимо, именно в эту секунду, когда ожидание заканчивается, мне дьявольски начинает хотеться в туалет. Ну почему!

13. Ширли. Наши цели — цели не только этой нации

Втискиваемся со Стивенсоном на заднее сиденье «Остин Девон» Морриса уже насквозь мокрые: стоило выйти из Спенсер-Хауса, дождь стеной ливанул, будто кран сорвало.

Стивенсон клекочет, я отлепляю юбку от ног, а Моррис почти кричит, стараясь перекрыть барабанную дробь дождя по крыше. В автомобиле, оказывается, курить нельзя, а то пепел летит — больно надо, хотя из принципа готова рискнуть здоровьем. С другой стороны, Моррис так пыжился и экономил больше двух лет, что плевать человеку в душу тоже не хочется.

«Дворники» работают на пределе возможностей, но в лобовое стекло все равно мало что видно. Еще и Моррис постоянно оттормаживается — педаль того и гляди асфальта коснётся. На Хаймаркете от очередного фортеля ударяюсь лбом о переднее сиденье, сумка падает в лужу, натекшую под ногами. Да чтоб тебя! Водит так, что молитвы из детства вспоминаются.

Пока корячусь, поднимаю, Стивенсон открывает окно — в салон вместе с дождем залетает толстый мокрый голубь. Он усаживается Стивенсону на колено, и они начинают ворковать как две подружки про третью.

Выезжаем, кажется, на Уайтхолл.

Прекрасная мы команда. Особенно из нашей троицы прекрасна я. Алоизий прав. Потенциал спущен в унитаз: была бы мужчиной, перешла бы с глоткорезок на безопасные бритвы. Уродство. Патриция подарила такую Тоби на Рождество: не знаю уж, как сдержалась, не высказала все, что думаю — родного отца считать бесхребетным! Я встряхиваюсь. Вечно в голову лезет всякая чушь. А может, и не чушь. Растеряла потенциал. Уже не та. В кабинете у МакГрейфа — вспышка, у камеры Морны — остатки куража. Я сейчас-то справлюсь?

Где-то рядом гудят клаксонами машины. Не знаем, кого преследуем, шаримся в тёмной комнате, охотимся на гуся. Может, МакГрейф просто рехнулся.

Ну, если и так.

Ну и что, в самом деле.

Ну, даже если я — обёртка, если внутри ничего.

«Наши цели — цели не только этой нации».

Георг VI. Заика. Сказал. По радио. Моя цель — не только моя цель, поэтому самое время заткнуть фонтан и заставить себя что-то делать.

— Давайте как всегда. Два к одному. — Голос не мой. По крайней мере, не хочу думать, что скрип телеги — теперь мой голос.

— А ты справишься, если к одному?

Какое счастье, что Стивенсон не спросил это две минуты назад, когда почва под моей самооценкой была особенно болотистой. Ору ему в ответ через шум дождя, но смотрю на голубя. Пялится так нагло — что Стивенсон про меня наплел?..

— За собой следи! Ну, кто нам нужен? Кто забрал уродца?

— Зелёный зонт, и выглядит… Выглядит так, что на него хочется нагадить.

— Голубю, надеюсь, а не тебе. Хотя если бы тебе, описание было бы информативней.

Светофор, кажется, сломался — стоим и стоим. Шесть часов. Конец рабочего дня: толпа раскручивается перед глазами, как моток двуцветного провода — черно-коричневый, — перед остином пробегает хохочущая стайка девиц — пытаются вчетвером спастись от дождя под разложенной над головой газеткой.

Не вижу зелёного зонта, хоть убей.

— Ладно, вываливаемся.

Стивенсон выскакивает из машины, перебегает на другую сторону улицы, ввинчивается в толпу. Я тоже выпрыгиваю — как нарочно, прямо в лужу, сразу горло схватывает — от напряжения или от холода, поди разбери.

Пропихиваюсь между двумя француженками — возбужденно щебечут, меня даже не замечают. Скольжу глазами по толпе: старый дед в потрепанном хомбурге — немец?! — прямой, будто палку проглотил; женщина с коляской… Слова как фантики — «дождь», «кошмар», «паб». Ещё пара секунд, и начну метаться. В висках стучит, за грудиной стискивает, время уходит — паника, раньше паники не было, но и… Вижу. Мужчина, зелёный зонт, под мышкой коробка, и одет так… слишком, что ли, неизмято. Неизмято. Пиджак в уродскую клеточку, жесткий, совсем новый… Новый. Ого! А это не может быть…

Догоняю Зелёный Зонт у пешеходного перехода, остин прижимается к обочине, Моррис выскакивает с водительской стороны. Резко хватаю мужчину за локоть — вздрагивает всем телом, рвется в сторону. Моррис распахивает заднюю дверь.

Сталкиваемся взглядами сквозь дождь. Глаза Бенджамина Куинбери на миг становятся пронзительно зелёными, и тут же выцветают от страха. А я…

Во мне уже ничего не трепещет.

***

Идиот бьётся на заднем сиденье между мной и Моррисом как птица в силках. Только собираюсь слегка пригладить ему мозги… Моррис успевает первым. Удар под дых всегда быстрее магии и часто действенней. Бенджамин — возможно, Бенджамин — скукоживается и резко затихает. Успеваю бросить взгляд в лобовое стекло: Стивенсон — с волос аж ручьи льются, а пиджак хоть выжимай — аккуратно, в отличие от Морриса, рулит в сторону Семи циферблатов. Дождь закончился — что за скотство, — но тучи нависают. Лета как не бывало.

У меня мокасины полны воды, и она все прибывает, стекая со сложенного зонта — едва сдерживаюсь, чтобы в окно его не выбросить. Бенджамин стонет сквозь зубы, держась рукой за бок. Надавить? Растормозить? Запугать? Смотрю быстро его мозги: выглядят, как Лондон во время Блитца — там горит, тут дымится. С чего это он так? Совесть, надеюсь, заела. Лучше не трогать, в таком состоянии непонятно, что выдаст. Надо сперва немного успокоить.

Наклоняюсь чуть вперёд и заглядываю в бесцветные глаза:

— Печенье хотите?

— Что вам надо?!

Кричи, кричи, громче кричи, может, полегчает. От него так воняет розмарином и еще чем-то сладким, что у меня в носу начинает щекотать. Одеколона, как и окружающих, не жалеет.

— Так печенье хотите? Нет? Ну ладно. Как вас зовут?

— Вы что, похищаете меня и не знаете, как меня зовут?! Вы кто?! — Серые губы дрожат. На фоне нового хрустящего пиджака лицо Бенджамина выглядит застиранным. Россыпь мелких прыщей у рта.

— Я догадываюсь, что тебя зовут Бенджамин Куинбери. — Моррис чуть приподнимает брови. Поражен? То-то же. — И ты обшарил квартиру лорда Киллмура, пытался найти статуэтку, которую как раз сейчас так трепетно сжимаешь в ручках своих потных.

Я стучу ногтем по коробке у него в руках — тук-тук, — как по крышке гроба. Бенджамин бледнеет стремительней, чем если бы ему оторвало взрывом ногу, на висках выступает испарина. Такими темпами крякнет, и нам придётся вместо допроса могилку копать.

— Откуда…

— Оттуда.

— Послушайте, это легально, я… это задание премьер-министра, я… Официально!

— Отлично. Очень интересно. Только я что-то в толк не возьму, ты так же официально на квартире Киллмура побывал?

Сжимает пальцы, картон крышки продавливается. Очень смутно, как через стекло, смотрит на меня, но, кажется, меня-то и не видит.

— Ну? Мы ждём.

— Я не буду вести диалог под давлением. — Формулирует на отлично, но трясущийся голос все портит.

— А никто на тебя не давит. — Вот Моррис, когда в образе, умеет говорить вкрадчиво, и лицо становится замкнутым, что витрина магазинчика, досками забитого на время бомбёжек.

— В смысле, вы же меня ударили…

— Тебе показалось, я помогал откашляться. И вообще, мы просто подкидываем тебя до дома по доброте душевной.

— До дома? — В ответ Моррис кивает, неприятно улыбается только губами. Бенджамин всем хилым телом поворачивается ко мне, как за помощью. Правильно, в мужском коллективе женщина — самое слабое звено. Не сегодня. — Мэм, а вы Ширли О’Донэлл?

— Точно. И я делаю тебе большую услугу — пока просто задаю вопросы ртом и даже не пытаюсь сделать из твоих мозгов кисель. За это мне положено спасибо.

— Спасибо. Послушайте, я ничего не хотел плохого. — Бенджамин морщит истрепанное лицо. — Мы с лордом Киллмуром не сходились во мнениях, но я ничего плохого милорду не желал. Он со мной ругался, я с ним ругался…

— А потом милорд подвзорвался, чем всех нас очень огорчил.

— Мне очень жаль!

— Славненько. Ладненько. — Я с деланным равнодушием пожимаю плечами, поднимаю руку и тянусь к его лбу. Бенджамин отшатывается, врезается в Морриса — ещё немного и к нему на колени запрыгнет:

— Не надо!

Моррис даёт Бенджамину локтем в ребра, откидывая от себя, тот хватает ртом воздух как рыбка на берегу, глаза выпучены… Да, Бенджамин, это тебе не Йозеф Крамер. Йозеф Крамер пугал до чертиков — не человек, а функция, предмет, совершенно без чувств, идеальный бюрократ.

— Ещё раз. Ты был у Киллмура зачем? — рявкаю, перекрывая истерические причитания и вой клаксонов. Главное, чтобы от холода зубы стучать не начали, тогда буду выглядеть скорее жалко, чем угрожающе.

— Я просто подумал, что… Миссис О’Донэлл, мэм, — он вдруг сам хватает меня за руку, — я правда не думал, что все так получится с этой девушкой, с Дарнфорд, простите меня, пожалуйста.

— Получается, я должна тебя простить за то, что ты, во-первых, обманом проник в квартиру моего начальника, во-вторых, подставил беременную женщину. Я прям даже не знаю, не настолько духовно развита.

Выдираю руку из его хватки и вытираю пальцы о мокрую юбку. Бенджамин смотрит на это, на мое отвращение, и пробивается отвращением, как штырем — частит и запинается:

— Она же ваша сотрудница… Я подумал, что это самое безопасное… — Если бы кто знал, чего мне стоит сейчас не заорать в голос, он бы сильно удивился. — Я надеялся, что так у него будет хотя бы алиби, вы понимаете?

Да ни черта.

— У кого будет алиби?

— У Антона.

Ого.

— И зачем Антону алиби?

— Понимаете…

— Ещё раз скажешь «понимаете», и я за себя не отвечаю.

— Пон… Простите. Хорошо. Я постараюсь. — Он с силой зажмуривается, вероятно, пытается взять себя в руки, но у него руки так дрожат, что единственное уместное в них сейчас — погремушка. — Мы два года назад познакомились. Антон работал в Британском музее, отдел Египетских и ассирийских древностей. А я как раз работал над монографией по древнефризским правовым памятникам, «Семнадцать статутов» и другие, вы в курсе?..

— Безусловно. — Первый и, надеюсь, последний раз в жизни слышу этот набор слов. Мне вообще кажется, что образование переоценено: один не смог сообразить, что сперва надо на женщине жениться, а потом уходить во все тяжкие; другой спился под аккомпанемент какого-то там Донна; третий вон — учёный-копчёный.

— Антон сам предложил мне проект по Ура-Линде. Представляете?! — Нет. — Это было просто блестяще, он считал, что если усилить эффект рун кинокефалами… Фашистские учёные использовали ее без этого… — Бенджамин вдруг приходит в совершенно неуместное оживление: глаз горит, руки всплескиваются. Мы с Моррисом одновременно чуть отодвигаемся, даем пространство, чтобы в нужный момент навалиться и задавить любое сопротивление. — В Ура-Линде присутствуют рисунки зверолюдей, и если использовать основы симпатической магии, то гипотетически возможно разбудить в человеке магические силы, представляете?

Какое смешное слово. Симпатичная магия. Где-то я уже его слышала.

— Это Хэнки-Пэнки.

— Что, простите?

— Прощаю. Козни, проделки ерундовые.

— Вы как милорд. Он тоже не верит. — Бенджамин поджимает губы. Обиделся, что ли? Вот те раз! И продолжает выдавать информацию со скоростью пулемёта, будто боится, что я придушу его раньше, чем он закончит рассказ. В принципе, правильно боится. — Я понимаю, что по большей части Ура-Линда — мистификация, но в ней действительно содержатся неискаженные куски на древнефризком. Я предлагал Антону презентовать эту идею сэру Эттли хотя бы совместно, но он отказался, до сих пор не возьму в толк почему, говорил, что Эттли пусть и социалист, но не настолько, чтобы выслушать его…

— То есть у Антона, человека, получившего блестящее образование в конторке под названием Ирландская Освободительная Армия, и говорящего ещё хуже, чем я, вдруг открылась бездна талантов.

Бенджамин растерянно смотрит на коробку в своих руках.

Я успеваю краем глаза ухватить скольжение улицы за окном — проезжаем мимо Лирик. Лучше бы пошла в ту пятницу в театр. Лучше бы Морна пошла с Киллмуром в театр. Лучше бы они мне все рассказали и поехали в театр, чтоб их!

— В любом случае, когда я узнал про эту очередь, я сперва растерялся, а потом постарался объяснить Антону: то, что он делает — непозволительно. И когда я понял, откуда идут субсидии, я правда постарался его остановить, клянусь, это было так унизительно, когда друг моего отца… — Бенджамин совершенно не мужественно прикусывает нижнюю губу и становится похожим на белку. — Даже если бы Антон сбежал в Аргентину — это бесполезно, при умениях милорда! Тем более, эксперименты были не завершены, как Антон… Он был очень талантливый.

Неожиданно на меня нападает совесть — резкий, острый спазм по позвоночнику. Если бы. Если бы за такими, как Антон и Морна, следили. С детства. Если бы кто-то удосужился придумать программу наставников… Вот чем закончилось пиханье люминала во все места. Стоп. А почему Антон был? Янтарь же тёплый. Очень хочется переспросить, но боюсь сбить Бенджамина с волны откровенности.

— И я сказал Антону, чтобы он поговорил с сэром Киллмуром лично, потому что… Мне кажется, только так возможно было утрясти проблему. Но вы знаете, как все кончилось…

— Не знаем, как и ответ на вопрос: зачем ты рылся у шефа в вещичках, — Моррис продолжает говорить вкрадчиво. Он сидит полубоком, рука лежит на подголовнике кресла Стивенсона, а пальцы опасно сжаты в кулак. Он не дрожит, не нервничает и представляет собой больше, чем является. Я медленно перевожу взгляд на Бенджамина.

— Он мне снится. Он говорил, что я должен делать то, что он говорит, а если нет… Он сказал. Антон мертв, но он мне снится.

Я снова смотрю на Морриса. Его пальцы разжимаются, и он едва заметно пожимает плечами. Стивенсон как раз выруливает на Оксфорд-стрит, тут движение плотнее, но и он отвлекаться от дороги — чуть поворачивает голову, чтобы лучше слышать. Чувствую, как мышца в шее напрягается, еще немного и снова болью задребезжит.

— Антон тебе снится?

— Да.

— Ты уверен, что он умер?

— Я… взрыв, там же писали про труп. Я испугался идти в полицию, я подумал, что…

Бенджамин судорожно сглатывает, я вижу, как ходит над воротом рубашки кадык, он склоняется голову, он слишком молодой и слишком испуганный, к ударам судьбы не готов. Ни к чему не готов. Он служил? Если и да, то в домашней гвардии. Или же полумифические проблемы с сердцем избавили его от проблем.

— И что говорил? Антон в твоём сне.

— Что, если я не буду слушаться, то все узнают, что это я все придумал с очередями, и моя академическая карьера…! — Снова истерика в голосе и в мозгах. — А ещё станет известно, что я тоже брал те деньги. Но я же не знал! Антон не говорил, откуда они! Он сказал, что… чтобы я презентабельно выглядел! Ну я же не знал, откуда эти деньги!

— Ты решил, что если Антон все же решится бежать, то смена камней ему поможет, — пытаюсь как-то резюмировать сказанное.

— Я ему был должен за Ура-Линду. Я сумел договориться с милордом о встрече с Антоном, но…

Опять Ура-Линда. Чуть ли не в каждом предложении ее поминает.

— Откуда она вообще взялась, Ура эта?

— Антон нашёл ее в хранилище, привезли из Уэльса. Он сказал, что, когда перебирал…

— Не может такого быть. Если ее фашисты пользовали, то она не могла быть в Уэльсе. Туда направляли только из Британского музея. Он тебе соврал. — Антон как был скользким и мутным, так и остался, гаденькая душонка. Каждый раз на допросах хотел к Дэсу подольститься, но с Киллмуром все не так просто. Зато с Бенджамином проще простого: получил от Морриса два раза, я ему угрожала, а он сидит и треплется, будто мы лучшие друзья — никакой магии не нужно. Допустим, он в отчаянии, но это не оправдание. Я тоже в нем, но соловьем что-то не разливаюсь. — Ты знаком с Алоизием?

— Некромант? Голдшмит? Антон делал для него подборки, насколько я знаю. Может, видел пару раз. — Бенджамин задумывается на секунду, тут же вскидывается: — Он же с обществом археологии еще сотрудничает? Вроде бы я его там видел, когда они устраивали…

Алоизий знаком со всеми, но со всеми шапочно. Как удобно.

— Угу. Понятно. Куда ты везёшь статуэтку? Ты ее должен кому-то передать?

— Нет, никуда не везу… В смысле, к себе в кабинет, в Британский музей, там же первая статуэтка… Мне надо посмотреть, что получится…

— И ты никому не говорил ничего? Куда едешь, или что тебя вызвал Эттли? Антону во сне?

— Нет. Я не сплю второй день.

Так вот что у тебя с мозгами, вот что они такие нервные и истощенные. Чисто теоретически Алоизий, значит, не в курсе, что вторая статуэтка нашлась…

Чтобы смотаться в Аргентину с деньгами, Антону надо было убрать Киллмура. Но убрали и Антона. Заодно. Вероятно, до конца Алоизий ему не доверял. Боялся, что Антон сдаст контору. Не рискнул дожидаться, когда статуэтка будет официально передана Эттли. Откуда он знал, что статуэтка уже у Дэса? Тот проговорился? Алоизий за ним следил? Из отчётов для Эттли? Учитывая, что Алоизий явно знал про Морну — иначе бы не разворошил квартиру — они с Дэсом продолжали общаться. Как же не вовремя, Дэс, ты закрутил роман. Нельзя одновременно крутить роман и решать мировые проблемы…

МакГрейф сказал, я делаю слишком много предпосылок — шут его знает, что это такое. Что ж, буду делать их ещё больше: не умею просто фиксировать, вечно хочется выводы какие-то делать. Видимо, привычка из детства — чтобы приспособиться и выжить, приходилось осмыслять чужое поведение, иначе бы затоптали.

Я пялюсь в затылок Стивенсона. Затылок Стивенсона невозмутим.

Алоизий вынудил Дэса найти вторую статуэтку, чтобы что?.. Не знаю. Почему не спросил Киллмура напрямую, к чему весь этот цирк? Хотел сделать побольше прослойки из людей — тут и Антон, и Бенджамин этот, и Эттли. Значит, хотел провернуть нечто, что совсем бы Киллмуру не понравилось. Убить короля? Он — большевик? Советский шпион? Явно умеет больше, чем показывает. Все эти мёртвые Антоны…

— Ширли, тебе… как?

— Может, нам стоит заехать к врачу? У миссис О’Донэлл нездоровый цвет лица.

— Захлопнись! Стивенсон…

— Миссис О’Донэлл, послушайте…

— Ширли, мне сразу к Хайгрейту сворачивать?

— Я думаю!

Мурашки бегут от макушки вниз, по позвоночнику — мелкие, ледяные и колкие, — рассыпаются по плечам. Я не могу представить все разом, слишком много деталей навалено в голове, как рухлядь на чердаке.

Патриция любила в детстве с подружками играть у дома в марбс. Мелом рисовали круг. Расставляли шарики. Задача такая: своим стеклянным шариком — марблом — выбить чужой из круга.

Я закрываю глаза.

Я очерчиваю круг.

Бросаю в него шарики, каждое с именем, как мои коклюшки. Шарики сталкиваются, разлетаются, замирают.

Алоизий. Находит Антона. Антон находит Бенджамина-дурачка.

Три шарика.

Бенджамин находит Эттли. Эттли находит Киллмура. Киллмур находит Морну.

Цепочка.

Выкидываем лишних за пределы круга.

Бенджамин танцует под дудку Антона — пошел вон.

Антон мертв — вон.

Морна, девочка для битья — вон.

Алоизий хотел подставить Антона, но Бенджамин поменял камни и подставилась Морна. Алоизию даже лучше. Все бегают и орут, и позорятся. Между Антоном и Морной мало разницы — оба бывшие ирашники, но ситуация становится все запутанней.

Остаётся Алоизий — Эттли — Киллмур.

Треугольник. Разбиваю его двумя свинорылыми собаками.

Эттли — посредник — вон.

В круге остаются: Алоизий — собака — собака — Киллмур.

Квадрат.

Идеально.

Я улыбаюсь.

У меня ничего не болит. А на свете жить не так уж и плохо, не надо только унывать. Но не всегда получается.

— Есть Киллмур без сознания, есть две статуэтки и один некромант. Какой суп готовится из этого?

— Суп? — Бенджамин переспрашивает слишком высоким голосом. Моррис изгибается, и все же достает из кармана пиджака пачку, зажимает сигарету зубами, но не прикуривает.

— Из этой комбинации что можно сделать? Ты же учёный, что там у вас в книжках написано по этому поводу?

— Ничего…

Его растерянность мешает мыслям в моей голове. Мокрая юбка холодит ноги, но я все равно прижимаю ткань еще ближе к коже, стискивая колени, чтобы себя притушить. Не ори. Он и так дерганный. Он не сообразит. Выговариваю сквозь зубы так размеренно, как только могу:

— Некромант мог добить Киллмура, но почему-то не стал. Он остановил регенерацию, но не добил его. Значит, так было нужно. Дэс мечется там же, где и Антон, и не может вырваться.

— А с чего вы решили, что они в одном месте? — Бенджамин вдруг собирается, и выражение лица становится мягко-внимательным. Его ногти обкусаны, заусенцы надорваны, кровоточат. Это руки брошенного человека, человека в отчаянии. Удивительно, но, кажется, мы, три идиота, дали четвертому, еще большему идиоту, опору.

— Киллмур во сне оттащил от меня Антона. Это точно был Дэс, у него башка, как у добермана.

— А… А милорд Киллмур, он тоже был коричневый? Во сне. Или чёрный? Как оникс?

— Чёрный вроде.

Это-то тут при чем?.. Бенджамин задумчиво склоняет голову, шевелит губами, а потом вдруг вопрос:

— Вы не могли бы мне описать, что еще умеет делает сэр Киллмур? Он регенерирует, у него есть собаки, он перемещается…

— Куда ж больше-то? Всё.

— А вот перемещения — он через что-то это делает или напрямую?

— Нет, он как бы идёт по… коридору. Ну это как бы не коридор… Он его называет пространство. Там темно и всё как дым, что ли, но не дым. Такого больше ни у кого нет, черт знает, что это.

— Почему ни у кого нет? У тебя же есть сад, Ширли. — Моррис терзает фильтр зубами, того и гляди откусит. Вот пепел его смущает, а то что в салоне потоп — нормально. Мужчины — загадочный народ.

— Это другое, я ж там почти не оказываюсь, а Дэс каждый день шляется как неприкаянный.

— Ваш сад, он где?

— Понятия не имею. — Еще бы спросил, где именно мое «я» сидит в мозгах. Где-то. Везде. — В башке. Мне в детстве мать рассказывала про сад, который был заброшен, но девочка его нашла и развела там красотищу. Я такой же захотела, придумала, он и образовался.

— А у вас такое бывает? — Бенджамин оборачивается к Моррису. Тот встречает его взгляд вздернутой на сторону ухмылкой.

— Я вообще в цветах не разбираюсь, они мне все на одно лицо — веники из земли.

— Какое-то место, не обязательно сад.

— Ну… Нет. Не думаю. — Моррис задумчиво качает головой. А действительно, почему так?

Бенджамин кивает с таким выражением, как будто ему все понятно, и чуть наклоняется вперед, к Стивенсону. Тот как раз остановился на Оксфорд-Серкус. На металлическом возвышении стоит полисмен и тянет свои загребущие руки вперед, останавливая поток.

— А вы же тоже маг?

Стивенсон оборачивается с искренним недоумением на лице:

— А что, не видно? — Слова перемежаются клекотом. Его несуществующий призрачный клюв — это все же про характер. Полустервятник, полуголубь. Держу свои мысли при себе из последних сил.

Бенджамин откидывается назад, снова прикрывая глаза, теперь его пальцы уже не терзают коробку, а медленно задумчиво поглаживают острые картонные уголки.

— Видимо, дело в том, как именно вы взаимодействуете, связана ли магия с предметами окружающего мира, или она больше отображается в ментальном плане. У лорда Киллмура условно смешанный тип взаимодействия. А это тема как-то изучалась?

— Откуда я знаю. Мне когда-то там звонили вроде из Института Неврологии, на Куинс-сквер который, но у меня времени не было с ними общаться. А фрицы вроде чего-то там делали, но у них как всегда все больше было про вскрытие черепушек. — Мерзкие отчёты я читала, и передергивает меня от прочитанного до сих пор. Как там это называлось?.. Поиск материального фактора Х. Не нашли.

— Хорошо, понятно. Смотрите, эти коптские статуэтки кинокефалов и вообще кинокефальный образ по одной из версий являются заимствованием из египетской мифологии, в данном случае они — развитие Анубиса. Сперва Анубис был судьей умерших в Дуате, а вот потом он стал проводником в рай Осириса. Вы улавливаете параллели с нашими реалиями?

— Шеф — бог египетский?! — Моррис все же откусывает у сигареты фильтр.

— В символическом плане он не настоящий бог, но как символ бога он подходит. Вот эти собаки — тоже символы. Любые символы обладают большой энергией. Вот как сад ваш, Ширли. — Он кивает мне с энтузиазмом, который я не разделяю. Я, конечно, тоже во власти идеи, но куда ведет идея Бенджамина, совершенно не понимаю. — Образ сада, видимо, так захватил ваше воображение, что стал символом вашего внутреннего магического пространства. Вы там действуете в символическом плане, что высвобождает энергию.

— Можно как-то попроще?

— Простите, я не знаю, как ловчее объяснить. У меня всегда были некоторые проблемы с работой на аудиторию.

— У тебя вообще со всем проблемы, как я посмотрю. — Моррис не выдерживает, достает еще одну сигарету и закуривает, прокручивая оконную ручку на два оборота. С улицы тянет холодом, влажностью, и я чувствую… Когда только прикуриваешь и бумага обгорает, и тление касается табака. Секундный запах. Настоящее удовольствие. И сразу вспоминается — молодой Тобиас, сразу после свадьбы, прикуривающий первую со сна сигарету у распахнутого окна. Очень неуместно, но так живо. — Если шеф — вроде как бог, но не прям бог-бог, а статуэтки вроде как просто… ну вроде как они в его честь или чего там… А почему они на Ширли влияют?

— Неужели? — Бенджамин задевает меня плечом, и воспоминание сразу рассеивается. Засранец. — Расскажите!

Это же придётся озвучивать, что МакГрейф протрезвел. А это уместно?.. Не думаю.

— Все-то тебе расскажи да покажи.

Бенджамин только собирается снова оскорбленно поджать губы, но я не отвожу взгляд, и он сдается:

— Если сэр Киллмур — символ Анубиса, что, правда, несколько странно, и он в коме, физически он может олицетворять третью статуэтку.

— И?

— Я не знаю, извините. Я не представляю, зачем это все. Тем более вы не говорите, какой эффект они оказывают на вас. А у некромантов… у них есть такое же пространство, как у милорда и у вас, миссис О’Донэлл?

— Не знаю. Алоизий никогда не говорил. Дэс должен знать, но Дэс недоступен.

— А у других некромантов можно спросить?

— Можно, но они — народ запуганный, и тут же ему доложат. Моррис, у тебя нет там знакомой мадам какой-нибудь?

— Нет. — Пепел сыпется на его драгоценную обивочку, а Моррис даже не замечает. Не буду его расстраивать. Тем более тут же вместо меня это делает Стивенсон:

— У нас бензин почти все.

Он мягко поворачивает руль, собираясь парковаться — каким-то чудом на Джадд-стрит образовалось пустое место прямо под остин. В принципе, до станции Кингс Кросс Панкрасс две минуты ходу. Ну, пять. Я цепляюсь взглядом за ларёк с пирожками и тут же чувствую сосущий голод. Пирожками торгует старуха с выражением то ли скуки, то ли смертельной усталости на лице.

— О, ну здорово, — Моррис цыкает, — и как я домой поеду? Это был последний. Мне его отец отлил!

— На подземке, как и все, ты поедешь, развыпендривался. — Я сглатываю раздражение и голодную едкую слюну. Голова кружится.

— У меня была сегодня встреча. И я планировал на ней…

— Извините. — Бенжамин вдруг вспоминает, где он и с кем, и сводит плечи, словно надеясь, что превратится в точку, исчезнет. — А мне что делать? Вы же меня вроде как похитили.

Вспоминаю интервью МакГрейфа — наверное, пустят в вечерний тираж. Это хорошо или плохо? Хорошо или плохо, если Алоизий узнает, что статуэтка найдена? Не могу сообразить, божечки.

— К МакГрейфу поедем. Все вместе.

Зря, что ли, приводила его в чувство — пусть теперь разбирается.

И я выхожу из машины.

14. Ширли. Два факта знаю про лошадок, один из них довольно гадок

Я листаю методичку — буквы перед глазами пляшут, за ушами трещит, а в лоб будто ртуть залили и она там перетекает. Сидим в ординаторской, рядом с палатой Дэса. Пахнет рыбьим клеем, карболкой, прогорклым чаем.

МакГрейф выстукивает пальцами с внезапно идеально подпиленными ногтями по столу. Лицо задумчиво-сосредоточенное, и глаза прикрыты, будто молится. Ну, оно и правильно, чудо — прибытие Алоизия — должно свершиться, пока здесь Уильям. Вон, зыркает из угла. Чтоб он провалился вместе со своим галстуком-самовязом смертельной расцветки! Уж не знаю, чем и как МакГрейф на Уильяма нажал, что тот аж лично почтил нас своим присутствием. Может, присовокупил парочку угроз к моим, про синие билеты?.. В любом случае, лучше б Алоизий явился или издох — вообще отличный вариант: не могу больше не спать. От кофе печень ноет, да и не помогает эта бурда, что нынче за кофе зовется. Уже даже пришествие в сон Антона не так пугает, как еще одна чашечка коричневых опивок.

Моррис тушит сигарету в пепельнице, из которой и так окурки вываливаются, резко встаёт и подходит к окну. Высовывается наполовину. Смотрит вверх, смотрит вниз. Я слежу за ним глазами и чувствую — слишком устала даже для того, чтобы следить глазами.

— Ты чего, Моррис?

— Я вот думаю, а он не может спуститься на верёвке с крыши?

— В семьдесят пять? Если только без верёвки, башкой вниз. И то запыхается.

МакГрейф издает звук, подозрительно похожий на смешок, но глаз не открывает.

— Ну, всяко может быть!

Моррис садится снова, и больше ни звука, только часы тикают, глухо и как будто поло. Секундная стрелка отсчитывает время размеренно, и часы тикают глухо, как вода в ведро капает, и МакГрейф стучит так размеренно…

— Ширли! Не спи!

Божечки! Вскидываюсь, рука дергается, надрывает страничку методички.

— Не сплю!

Как плохо-то… Это самая бездарная засада на моей памяти. Сидим и пинаем попеременно несчастную старую Ширли! А все почему? Да потому что. Ладно. Соберись. «Таким образом, контагиозная магия представляет собой…». Нет, это невозможно, Дэс превзошёл в занудстве даже Кокера, будь он неладен.

МакГрейф вдруг возвращается в реальность:

— А что вы читаете, миссис О’Донэлл? — Верхняя губа нервно изгибается, открывая кривой левый клык, и МакГрейф моментально превращается в Братца Лиса. Наткнулся в мыслях на что-то противное?.. Отвлечься хочет?

— Методичку, нам ее милорд Киллмур выдаёт каждый год с доработками, помните, я говорила? — Умолчу, пожалуй, что каждый раз расписываюсь под обязательством выучить ее назубок. — Он же и составляет.

— Скука смертная. — Моррис качается на задних ножках стула — силой себя останавливаю, чтобы не сделать замечание. Взрослый уже, навернется — его проблемы.

— А ты хотел, чтоб было, как в «Отчаянном Дэне»? Много баблов, мало текста?

— Смотрю, ты тоже его почитываешь, раз в курсе подробностей.

Я поджимаю губы, а Моррис снова делает свое фирменное лицо с приподнятой бровью и загадочной ухмылкой.

— Внуки читают.

Ну и я за компанию. В комиксах отчаянный Дэн ест мясные пироги, из которых торчат копыта с рогами — смешно, и все истории хорошо заканчиваются! Это тебе не та смерть мозга, что Патриция нет-нет да подкинет. Краткая суть последнего шедевра: сперва было так себе, потом вроде нормально, а в финале совсем плохо, но все делали вид, что так и задумано. Очень по-английски. Ивлинг Во. Или Ирвинг. Из веселенького у нас только Джейн Остин.

— Разрешите посмотреть? — Я пускаю методичку по столешнице — чем дальше она, тем мне веселее; МакГрейф перехватывает и тут же раскрывает, пробегает взглядом по оглавлению. — Отлично систематизировано. Вы ищете что-то конкретное?

— Про симпатичную магию, ученый-перченый упоминал.

— Давайте посмотрим. Тут есть предметный указатель и глоссарий, очень удобно. — Возможно, ради этого и учатся в Оксфордах. Чтобы сообразить, что в книге есть предметный указатель и глоссарий. Хочется скрипеть зубами, но пока держусь. МакГрейф задумчиво листает страницы вперед, назад. Его лицо, худое и костистое, вдруг озаряется искренним интересом. — «Симпатическая магия — форма колдовства, основывающаяся на идее о том, что предметы, сходные по внешнему виду либо побывавшие в непосредственном контакте, образуют друг с другом магическую связь». Учитывая, специфику милорда Киллмура, думаю, статуэтка действительно сработает в…

— Нас не подвзорвет?

Я вскидываю на Уильяма глаза. Ничего против него не имею, кроме того, что он трус и мерзавец. Никогда не прощу. А он никогда не попросит прощения, потому что считает себя, скудоумного, везде правым. «Два факта знаю про лошадок, один из них довольно гадок».

— Только тебя, и то это буду я. Без магии.

Уильям моментально покрывается жирными алыми пятнами, а у меня внутри так же моментально ярость собирается в тугой узел. Так себя, наверное, кобры чувствуют, когда на хвост встают, когда к броску готовятся. Никогда не видела кобру, кроме как в зеркале.

МакГрейф ненавязчиво вклинивается:

— Не думаю, что симпатическая магия на такое способна. Скорее при взаимодействии двух символически родственных предметов мы получаем некоторый эффект, который сродни их основным свойствам…

Я чего-то не понимаю. Если с помощью статуэтки я затянула МакГрейфа в садик, логично ведь — с роду на такое была не способна, — то…

— Я что, похожа на каменного урода этого?

— А при чем тут вы, миссис О’Донэлл? — МакГрейф приподнимает брови с таким скепсисом, что во рту кисло становится. — Да, статуэтка, скорее, будет некоторым образом влиять на лорда Киллмура, но…

Редкий случай, когда мне совершено все равно на лорда Киллмура.

— Вы считаете, с вами я сама устроила?

Я вообще думала, тогда, в кабинете, он со мной согласился. Нет?

— Да, я так считаю. Но можем провести эксперимент, попробуйте без статуэтки добиться схожего эффекта.

В смысле? Мне сперва силой МакГрейфа напоить, а потом отрезвить? Или Морриса от нервного тика избавить наложением рук? Или… Тобиаса… То есть не обязательно, что ли, лезть к ним в башку…

— Но мозговой спазм? У меня как перегрузка начинается… — Я так растеряна от новости, что отвожу глаза.

— Что начинается?

— Ну в голове там… Ощущения…

— Вы никогда не думали, что вы сами себя на них настраиваете?

— В смысле — настраиваю? — Он что, намекает, что я симулянт? Вот так новость. Уильям как будто тоже чует подтекст, уголки его губ, воспаленных от бесконечного облизывания, приподнимаются. — Мозговой спазм у меня был. Мне врач сказал, что и еще раз может быть.

— А может и не быть. — Макгрейф еще выше задирает брови — скоро улетят как галки. Нет, он, похоже, что-то другое имеет в виду.

— Что-то я вас не понимаю.

— Представьте кастрюлю, она кипит. Что нужно сделать, чтобы суп не выплескивался на плиту?

— Убавить огонёк. Крышку приоткрыть.

— То есть сделать некоторые действия, а значит… — Он делает неопределённый жест рукой, будто бы предлагая мне завершить мысль.

Пауза длится. Я только и делаю, что моргаю. Обычно ж быстро соображаю. То есть, если я — кастрюля с супом… То есть, если я варю суп… Тьфу ты, черт! Сама ж про этот суп Бенджамину втирала — вот ответка и прилетела!

— Кстати, про действия. — Уильям, похоже, изо всех сил пытается сделать атмосферу невыносимой — даже голосом играет, добавляет в свой слегка приглаженный йоркширский выговор приправу превосходства. — Вы же понимаете, что если он просто явится, то это не будет ничего доказывать. Возможно, он собирается помочь таким способом.

МакГрейф пытается ответить, но я влезаю быстрее:

— Что-то в случае с Морной тебя эти мелочи не остановили.

— Косвенные доказательства и признание вины. — Уильям отворачивается в сторону шкафа, забитого историями болезни. А я смотрю прямо на него. Чую, проворовался, чую, не только в сыне дело, такие и сыном разменяются, лишь бы с тёплого места не согнали. Поплачут для вида, и пока.

— Имей в виду, если у Морны будут какие-то непоправимые проблемы со здоровьем, я задействую все свои связи, чтобы ты вылетел с этой должности. Мне куча людей должны одну услугу. — Я чувствую на себе взгляд МакГрейфа, если посмотрю на него, заставит прикусить язык. Я не собираюсь смотреть на МакГрейфа. — И все услуги я потрачу на тебя.

— Ты мне угрожаешь, Ширли? — Поворачивается. Не страшно. Не тревожно. Никак. Такой разговор уже был, точно в такой же тональности. Как вижу его, так суп кипит вовсю.

— Напоминаю, что надо как-то человеческий облик сохранять, несмотря на.

— Как тебя муж вообще терпит. — Кривится, будто уксуса залпом глотнул.

Быстрее, чем успеваю ответить — в красках рассказать, как именно меня терпит Тобиас, и чем именно он отличается от Уильяма, — МакГрейф не выдерживает:

— Давайте мы сейчас остановимся, суперинтендант. И вы, миссис О’Донэлл, тоже. Я уверен, мы сможем разрешить ситуацию, не поправ интересы всех участников. Хорошо? — Никто ему не отвечает, я так вообще смотрю в стену и пытаюсь придумать, как приподнять крышку у кастрюли… И врезать ею Уильяму по роже! Профукала потенциал! Как тебя терпит муж! Это я его терплю! — И лучше договоримся на берегу. Если все пойдет простым путем, мы наденем на Алоизия душитель. Если все пойдет… — МакГрейф маскирует «через задницу» тактичным кашлем. Тут-то я соображаю, в делах через задницу-то Ширли О’Донэлл — эксперт! — Я его застрелю. Мы, конечно, понесём репутационные потери, но с нами представитель власти, а значит, я, как минимум, не сяду в камеру вместо мисс Дарнфорд. Верно же, суперинтендант?

— Теоретически. — Уильям нехотя кивает.

МакГрейф, до этого сидевший к нему полубоком, резко оборачивается, закидывая руку на спинку стула. В голосе истаивают остатки вежливости, говорит совершенно металлически:

— Меня интересует практическая сторона вопроса.

— Да.

— Вот и чудесно.

Моррис, до этого бегающий глазами по треугольнику из меня, МакГрейфа и Уильяма, задерживает взгляд на начальстве:

— А вы ну… справитесь?

— О, я уверен, что да. — МакГрейф сдержанно улыбается, смотря в никуда. И на секунду в глазах мелькает призрак прошлой желтизны. А. Хочется развить тему, хочется клещами вцепиться в занозу, чтобы он пояснил, развернул, потому что только так мысль покидает мозг, прекращает его тревожить. Но не то место, время да и я не из тех, кто на это способен. Морна вот ходит к психоаналитику. Может, МакГрейфу тоже посоветовать? Тактично намекнуть. Мол, вы, конечно, больше не пьёте, но не хотели бы, так сказать, мозги проветрить? Божечки, как же я люблю коллекционировать идиотиков разновозрастных, прям как некоторые — монетки.

МакГрейф снова погружается в изучение методички. Я смотрю на свои руки. Между мизинцем и безымянным, в ложбинке, синяя точка. Когда-то давно, лет в десять, ткнула себя случайно перьевой ручкой. Раньше точка была маленькая и чёткая, а теперь стала большая и расплывчатая. Есть точка, но нет обручального кольца. Пальцы пухлые, а золотой ободок тоненький, как будто мал, пережимает. Подумала, что выглядит пошловато, и перевесила кольцо на цепочку, таскаю на шее, как католики крест. Вроде даже забавно получается, вроде у меня религия такая. Нащупываю кольцо на груди, под блузкой, нагретый телом крягляш. Тобиас, мой самый главный идиотик, человек-нуда, человек-проблема, дай мне сил. Дай мне сил хотя бы начать думать!

Главный вопрос — чего хочет Алоизий — остается без ответа. Было бы проще, желай он денег. Но денег он не желает. Что он может хотеть?.. В палате дежурит Стивенсон и бобби. Стивенсон женился недавно, поздно женился — ему уж за сорок — на тихой вдове, с ребенком, в клюв ему смотрящей. Если со Стивенсоном что-то случится? Алоизий придёт, он не может не прийти, потому что искушение слишком велико. Искушение чем, мать его?

Что есть у Дэса? Коридор. Только это может быть не коридор, это может быть даже не пространство, а… как там этот говорил… Дват? Дуат? Хренат? Не помню. Алоизий может хотеть себе это. Если это коридор, он может вести… Он же Дэса ведёт… Если символически… Если не символически… Мысли путаются. Дэс ходит по пространству. Пространство Дэса выводит туда, куда ему нужно. Если Алоизий хочет выйти через этот коридор… Куда? Не в реальную точку. В точку за коридором. Что, если Алоизий думает или знает, что может реализовать свой потенциал? Как? Как нацисты хотели реализовать свой выдуманный потенциал? Что, если Алоизий… Вот мразь!

Кажется, последнее выкрикиваю вслух — в меня впериваются сразу три пары глаз. Моррис со стуком опускает стул на все четыре ножки.

— Он хочет себе коридор Дэса.

— А я правильно помню, что вы говорили, что они с сэром Киллмуром друзья? — МакГрейф снова начинает перестук — мог бы на спиритических сеанса призрака изображать.

— Правильно. Вот такие вот. Друзья. Оторви и брось, называется. Там в методичке не пишут про эти штуки? Коридоры? Пространства?

— Я пока на двадцатой странице.

В палате Дэса падает, по звуку — бревно. Тело!

Вскакиваю.

***

Стивенсон лежит поперёк входа, едва сдерживаюсь, чтоб к нему не броситься, замираю над. Живот Алоизия вываливается через пояс брюк. Вижу живот вперед отрубленной головы Антона в руке Алоизия. На обрубке шеи душитель. И глаза. Глаз. Открыт. Второй вытек. И шрам. Только очков нет. Не смотрит больше Антон через очки в модной рамке.

Пятнадцать?

Плюс семь.

Двадцать два.

Антону Окстону двадцать два года. Было.

Камень Антона Окстона тёплый, потому что… он… еще там.

Лицо Антона Окстона изуродовано. Взрывом. Лицо Алоизия Голдшмита изуродовано тоже. Улыбкой.

Все очень быстро. Алоизий наклоняется. Сейчас поставит статуэтку на пол. Вот сейчас.

Вцепляюсь пальцами в косяк, в кого-то врезаюсь, вбрасываю себя в комнату, перепрыгиваю через Стивенсона.

Ты!

Ты!

— Ах ты, тварь!

Протягиваю руку — проходит сквозь. Исчез. Как привиделся. Исчез!

Нет.

Ушёл. В коридор.

В коридор?!

Над Стивенсоном — Моррис, над Моррисом — МакГрейф. Как пирамидка. Детская. Кольцами.

Эффект! Вот тебе и эффект, твою мать!

Надеюсь, ты доволен, твою мать!

Дэс на койке как труп. Белый и усохший, рот приоткрыт. Как отрубленная голова.

Господи.

Я задыхаюсь.

А что мы ждали-то?!

Явки с повинной?!

Не знаю.

Как дура.

Я как дура с воздухом в кулаке.

Сейчас расплачусь.

МакГрейф делает шаг. Почти не вижу МакГрейфа — мутится. Выхватывает душитель у Морриса, шагает, силой впихивает душитель в мою руку, силой зажимает вокруг душителя мои пальцы.

Я как дура с душителем в кулаке.

Сейчас расплачусь.

— В сад. Сейчас. Немедленно. — Как похож! Мой молодой отец и старая я. Невозможно. Почему он так похож?! Я смаргиваю.

— Не могу, надо…

— Не надо. Всё вы умеете! Вдох! Сжимаем кулаки. Сжимайте, я сказал!

Сжимаю. Ведь приказывают.

— Выдох! Гортензия!

Соцветия сверху белые, снизу красные — клубника. Соцветия бьет дождь — тяжелеют, но не пригибаются.

— Вдох! Напрягайте плечи! Немедленно! Выдох! Нарциссы!

Высокий стебель, цветок раскрывается, как звезда, бледно-желтый, оранжевый по центру.

— В сад! — Хватает пятерней за шею сзади, его лицо совсем близко. — Вдох! Шея! Выдох! Хоста!

Бледно-зеленые с белым рисунком листы напи…

Я соскальзываю.

***

Хосты, пятнистые, голубые, листья напитаны влагой, мясистые, я среди них, земли не видно, длинные цветоносы, жесткие, хлесткие, почти под подбородок. Они прекрасны, мои хосты, давят под собой любой сорняк.

А вокруг ничего. Хосты — фрагмент, а вокруг ничего: южная ночь, ночь острова Уайт, когда песок под ногами, и я, только вышедшая замуж почти случайно, полная надежд на что-то, словами невыразимое. На счастье? Тут нет надежд и счастья нет. В темноте что-то живёт. В темноте — коридор Дэса. Но между мной и коридором как стекло, прикасаюсь, провожу пальцами — холодно.

Сжимаю кулак, в нем душитель, кожаный ремешок врезается в ладонь, хотелось бы сказать — отрезвляет, но нет. Как это… проломить? Почему это вообще в моем саду?! Почему сад с чем-то граничит?! Нет у него ни конца, ни края! Я этот сад сама придумала! Я!

Прижимаюсь к стеклу лбом, ставлю ладони у лица, как в детстве, когда в чужое окно заглянуть хотела. Поверхность от дыхания не запотевает — возможно, и не дышу, возможно, и не стекло это…

Вижу.

Огромный пёс, чёрный пес. Пёс, в холке с мое плечо, жмется пузом к земле, егозит, скулит. Скулит — «Спасите! Спасите!» Не могу! Тут стена! Перестань! Уши зажать хочется. Не зажимаю.

Чтобы поломать волю собаки, надо показать ей, кто тут главный. Если собака очень большая — сесть сверху. Алоизий сел. Это не Дэс, эта больная псина не может быть Дэсом! Но это Дэс. Алоизий держит собаку за верхнюю челюсть, раскрывает пасть, как льву, и пихает… я не хочу видеть, что он пихает. Голову. Антона.

Сука! Кулаком по стеклу! Алоизий поднимает глаза. Он видит хосты, меня в солнечном дне, и у него глаза как блюдца становятся.

— Хватит!

Что толку орать из-за забора! Алоизий тоже это понимает. Алоизий, к сожалению, не дурак:

— Привет, Ширли. К сожалению, ты слишком живая для этого места, вы плохо сочетаетесь. Но если хочешь, смотри, пожалуйста.

И продолжает. Дэс давится. Собачий глаз плачет по-человечьи. Дэс меня не видит. Ослеп от унижения. Смотри, пожалуйста?! Он издевается, старая мразь?! Надо мной?!

Ору так, что глотку режет:

— Оберон!

Самый сообразительный, самый старый.

Никого.

Он же не мог пропасть! Он же всегда был!

— Оберон!

Дэс их представлял, в голове держал каждого. Теперь не может — у собак нет воображения. Вспоминай! Лобастый, поджарый, огромный, темно-шоколадный с подпалинами, тычется в ладонь мокрым шершавым носом. Хороший пёс. За ухом чесала, а он смешно язык вываливал и глаза скашивал.

— Оберон!

Появляется. Ну конечно же появляется, отличный пёс, чудесный пёс!

Пипка вместо хвоста, совсем крошечный обрубочек, вниз опущен, уши прижаты, пятится.

Дэс корчится под Алоизием, пытается выхаркнуть мертвечину, не получается. Алоизий пихает, пихает, пихает! Да зачем ты это делаешь?!

— Фас, твою мать, Оберон! Фас! Оттащи его, Оберон!

Я тычу пальцем в Алоизия.

Оберон дрожит.

Алоизий раздраженно машет в сторону добермана рукой. И Оберон пятится. Дэс тут больше не хозяин. Божечки.

Я не буду на это смотреть! Посмотри, Ширли! Да пошел ты! Я главная в садике! Я самая гадкая… Если это не стекло, если это как плёнка… Представь, что это плёнка, пусть Алоизий представляет, что стекло, а ты всегда представляла хорошо! Ты всегда представляла хорошо! Мне нужны тысяча девятисотые! Будь они прокляты! Граница, преграда — перешагнула! Я! Одна! Никто не помог! Никого не было рядом! Все сдались. Преграда. Нет преграды. Я просовываю руку, рука немеет от пальцев выше-дальше-шире к локтю. Я — Ширли! Я все это представила! Я — Ширли! Моя настоящая фамилия Бенетт! Ширли Бенетт это представила! Всем назло!

И рука проходит сквозь. Одна только рука. Что толку? Напираю всем телом, я должна пропихнуться! Слишком живая! Да я столько раз чуть не померла!

— Фас! Блохастый ублюдок!

Вроде слушается, вроде пригибается, скалится. И ничего. Никого и ничего!

Да как так-то!

Алоизий замирает на секунду. Смотрит на мою руку. Он что-то шепчет, быстро, не знаю этого языка. Сплошные «Х».

Божечки. Как я всех ненавижу!

Глаз Дэса закатывается, собачье тело обмякает, больше не сопротивляется, туша!

Я одна.

Снова.

Нет.

Рвусь вперед. Всем телом, через плёнку, немеет рука, шея, мозг, вываливаюсь по грудь, но что-то держит, не дает: обхватывает щиколотки — плетистое, вцепляется в руку с душителем — мясистое.

Нет-нет-нет.

Они не оставят меня.

Ни один из них.

Умру первая!

— Мерзавец! Мерзавец! Ничтожество! — Алоизий вздергивается. Быстрее шепчет. Мне плевать на Алоизия. — Она в тюрьме! Твою Морну повесят! Бесполезная тупая псина! За то, что она тебя убила! Вставай!

Во мне что-то хрустит. По позвоночнику дрожью бежит. Горячий ком.

Надрывается, вот сейчас, вот сейчас я вывалюсь, и надорвусь. Вот сейчас.

Дэс вдруг открывает безумный чёрный глаз.

Не умирай!

— Ты ее бросил! Киллмур, ты ее бросил! Она умрет, все умрут!

— Дура! Молчи!

— Фашист!

Дэс выворачивается, мышцы дергаются по выпирающими рёбрами. Алоизий вцепляется в холку, давит, заставляет прижать голову к земле. Дэс хрипит, гнилая жижа вытекает из глотки. Безумный чёрный глаз.

Я не переживу.

Позвала не того. Он такой же, как Дэс. Они все такие же, как Дэс. Только… Мне нужна та собака, которая прыгнула через огонь. Единственная прыгнула, потому что слишком дура, потому что слишком гордая:

— Джульетта!

Будто только этого и ждала, будто всегда была со мной в заговоре. Жилистым телом влетает в Алоизия. Сбивает его с Дэса, и Алоизий падает — некрасиво, рожей в дым, кажется, разбивает нос. Мне так приятно!

— Уходи! Уходи, придурок! Дэс!

Дэс дышит быстро, из глотки вытекает, всего его дергает. Он сейчас издохнет. Это агония. Божечки, если издохнет он — не справлюсь ведь я.

Нет-нет-нет.

Не так! Не шавкой, не здесь. Так умирать неприлично!

Нет-нет-нет!

Алоизий вцепляется в мое горло. Опять! Только теперь могу двигаться. Я хриплю, Алоизий хрипит, воздух не идёт, вцепляюсь в его запястье рукой, вторая не вытаскивается. Глаза в глаза. Еврейская кровь течет через еврейский же нос. Голова как воздушный шарик. Алоизий скалится — зубы белые. Рафинад. В голове ничего. Лёгкие горят.

Моя рука… Я этой рукой сжимала юбку матери, волосы отца, пальцы Тобиаса и маленькую ручку Патриции. Правой рукой. Теперь я сжимаю его запястье. Сжимаю пальцы сильнее, сжимаю пальцы так, что их сводит.

Плетистое и мясистое вдруг тянет назад, кости хрустят. На коже как ожог, плетистое и мясистое так тянет, что свозит кожу. Алоизий разжимает руки. А я нет. И нас втягивает в садик.

***

Это была хоста и вьюнок. Сорняк, годами рос, удлинялся во влажной темноте под гигантскими листьями. Хоста с ним не справилась. Сорняки тяжело вывести. Я знаю, я тоже сорняк. Сорняк оплел Алоизия. Как бинт мумию. Он что-то орет, но я не слышу. Я смотрю за стекло. Там лежит Дэс. Он не двигается. Дышит — ребра едва приподнимаются, — но не двигается. Я пробовала еще. Била и била. Но я снова Ширли О’Донэлл.

Я оборачиваюсь. У Алоизия на лице кровь размазана, у него все лицо в крови, даже мягкие волосики вокруг лысины. Упакован в зелёное под самое горлышко. Он кричит, но я не слышу, в голове тишина. В саду тишина.

Дэс теперь умрет? Как он выберется? Там нет собак. Джульетта и Оберон ушли. Там нет меня.

Я здесь.

И я…

И я.

15. Ширли. Ибо тварь с надеждой ожидает откровения сынов Божьих

МакГрейф в эту комнатку без окон меня пускать не хотел: кривил губы, становился Братцем Лисом, только что зубом не свистел, как старый дед. Не все выходит, как хочет МакГрейф.

Надо собраться. Надо собрать остатки того, что у меня осталось и сделать последний рывок. Я отодвигаю стул — металл скребет на бетонному полу. Сажусь.

Алоизий. Фингал под глазом — знак уважения от меня; запаянный насмерть душитель на шее — знак уважения от бессменного доктора Мортимера. Алоизий не то чтобы напряжен, скорее, уж слишком расслаблен: пухлые руки лежат мягко, так и просится дать в левую — чашечку кофе, а в правую — трость.

Я, кстати, готова сказать Алоизию спасибо: темно-синее платье, в которое не влезала уже лет пять, стало как раз. Один умер, второй почти умер, третью, хоть и выпустили из изолятора, но ведет она себя так, будто все еще в клетке — все ради появления талии у Ширли О’Донэлл. Украшений надевать не стала — кольцо обручальное на палец напялила и хватит. Украшения — для других, а платье для меня любимой. Другие сегодня — Алоизий, вот и пошел он в задницу.

— Здравствуй, дорогой.

— И тебе привет.

Алоизий говорит хрипло — не настолько уверен, насколько показывает. А вообще мне плевать. Тянусь к его мозгам.

Замираю. Мозги чувствую, но прикоснуться не могу, как по стеклянному шару соскальзываю. Это как?! Почему с ним вечно все не так! Не так, как я хочу! Что он опять сделал?!

Старый козёл смеётся, как маленькая девочка. Хи-хи. Надо было его угандошить в саду, под хостой зарыть!

Я молчу. Кулаки сжала и молчу, смотрю, не моргая. Сдержаться смогу, только если я стану не я. Если со стороны смотреть буду, если отрешусь. Разжимаю кулаки.

— Как жаль, Ширли, да? Как знал, как знал, что ты придешь, подготовился. — Улыбается влажно, зубки мелкие. — Мозг тоже можно тренировать. Но в любом случае я хочу сделать заявление. — Откидывается на металлическую спинку стула. Пальцами поглаживает столешницу с каким-то странным, омерзительным почти вожделением… Предвкушением. Сейчас что-то будет. — В меня вселился дух Гитлера. Он инициатор всего.

Язык к нёбу прилипает. Держаться отрешенно все сложнее. Алоизий улыбается уже не влажно, а торжествующе. Так дети улыбаются в магазине игрушек, когда все же уломали родителей купить очередную дребедень.

— Алоизий, то, что ты сейчас сказал, даже хуже, чем убийство — это пошлость.

Снова хи-хи.

— А я его вызывал, в сорок пятом, и он в меня вселился. Позови любого некроманта, он тебе подтвердит, что такое возможно.

— Потому что ты им сказал, что такое возможно, я правильно понимаю? Отлично. — Сколько я слышала оправданий, но Алоизий, как всегда, на два корпуса впереди. Хотя… Какая разница, от чего отталкиваться. Дух Гилера так дух Гитлера. Он же не надеялся, что я вскочу и убегу в слезах, если по-простому не получилось? — Мы поговорили с парочкой твоих мальчиков. — Я ставлю на стол локти, складываю руки как за школьной партой. Ни с кем мы не поговорили. Алоизий смотрит на мое обручальное кольцо. Пошел в задницу еще раз! — Они несколько другое рассказали. Но хорошо, будь по-твоему. Дух Гитлера приказал тебе убить Окстона и скормить его отделенную от тела голову Киллмуру. Как думаешь, что это на него нашло?

— Понятия не имею. — Пожимает плечами. Мне хочется убить Алоизия на месте. — Одев душитель, ты меня исцелила. Прими мои поздравления.

— А, ты как Геринг — тут помню, тут не помню? По проторенной дорожке идёшь, дорогой, не ожидала, конечно, от такого новатора… — Я откидываю карандаш и смотрю в стену — приятнее, чем на Алоизия. Он понимает мой взгляд по-своему:

— Теоретически, тут может быть два варианта. — Неужели зацепила тупость про новаторов? Эгоистичный сукин сын. Поворачиваюсь. Алоизий показывает два пальца, получается Виктория, только не как у Черчилля, а та, которая посылает в одно небезызвестное место. Я приподнимаю бровь. — Вариант первый. Мотивация исходит из послания к римлянам: «Ибо тварь с надеждой ожидает откровения сынов Божьих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божьих».

У меня мозг отключается уже на середине мутной цитатки. Из Библии?..

— Этот вариант просто набор слов. Давай второй.

— Не уверен, что ты его поймёшь. Может, не стоит себя расстраивать?

— О, не волнуйся, я никогда не стремилась к интеллектуальному превосходству, наверное, поэтому и морально не обнищала, ага, забавно, да? Вываливай.

— Ты считаешь, что я морально обнищал? Я? — Еще имеет наглость иронизировать.

— Да, ты, вот смотри — я беру «обнищал» и прям в рожу тебе швыряю. Как ты, ИРАшную паль в Киллмура и Антона. А, прости, это же был дух Гитлера, не ты. — Тоже улыбаюсь. Как насчет того, чтобы моей улыбочкой подавиться? — Потом дух Гитлера что-то сделал с Киллмуром, остановив регенерацию. Что он сделал?

— Не имею представления. — Моргает. Это, наверное, что-то значит.

— Хорошо, дорогой, но все же, если бы это было, какой в этом был бы смысл?

— Это имело бы смысл, если бы кто-то поинтересовался, что стоит за всем этим. — Ненавижу обобщения. «За всем этим». За чем?! Делает паузу длиной в год. — За магией.

Через себя переступаю, чтобы не фыркнуть. Главное — завёлся: рассказывает, цитатками делится. Должно получиться. Тем более Алоизий всегда ко мне относился сносно, теперь понимаю — из-за сада. В его классификации я чуть выше ничтожества. Как лестно!

— То есть кое-кто решил провести научные изыскания?

— Кое-кто, возможно, хотел увидеть нечто сродни богу. — О как. Чтобы что? Проглатываю вопрос. Просто смотрю. Жду. Алоизий щерится. Глаза бегают. — За всем этим, даже за твоим посредственным садом, должно что-то стоять, что-то вроде юнгианской Самости.

— За моим посредственным садом стоит воображение. — Я, конечно, оскорблена, но я не могу быть оскорбленной Алоизием сильнее — нападение на Стивенсона было последней каплей. Карандаш постукивает по бумажке. Я делаю точки, представляя, что остро наточенный грифель втыкается Алоизию в глаз.

— Да ни черта! — Сколько страсти. Подается вперед. Ладони распластаны по столу, но не оставляют на нем влажных следов. — Должен быть источник, из которого все это черпается. Дэс подходил к вопросу утилитарно, он, понимаете ли, боялся! — И правильно делал. — Он не хотел! Считал, что и так там проводит слишком много времени! Если бы кто-то, посмелее, выяснил, что там — это был бы прорыв. — Алоизий осекается, уголок губ дергается и тут же расплывается в улыбку. Я уже могу их коллекционировать. Эта вот пойдет в ячейку «лживая», потому что перекошена, потому что не вяжется с его мягким лицом, с его опустившимися от старости щеками. — Теоретически.

То, что он говорит — логично. Сама об этом думала. Удивительно другое. Отчего некоторые люди — не будем тыкать пальцем — уверены, что достоинство должно существовать только в приятные моменты жизни? У меня рот сушит.

— И что же навело кое-кого на такие мысли?

— Мумия кое-что все же сказала. Гитлеру. — Взгляд у Алоизия такой многозначительный. Уверена: мумия послала его по матери, а он что-то напутал с предлогами и не так понял. Неужели надеется, что впечатлюсь?.. Хорошо, допустим, я впечатлена:

— Вот как.

Впечатлена, но вяло. Ему и этого хватает:

— Они не просто уходят, они уходят куда-то. И Дэс мог бы это узнать, если бы не был таким трусом.

— Трусом. Понятно. — Хватит с него. Дэс никогда не был настолько в ужасе от собственного положения, чтобы так изворачиваться, чтобы аж бога искать. Отчего ты в ужасе, Алоизий? От смерти? От бессмыслицы жизни? Отчего обычно умные люди, вроде тебя, в ужасе? По мне, так жизнь — вода через сито. Что ж теперь. — У тебя фляга свистанула.

— Не у меня. У Гитлера. — И перст указующий вверх. А надо бы вниз показывать.

— И у него тоже. Ты настаиваешь, что ничего не делал?

— Ничего.

— И ты не был знакомом с Антоном?

— Нет, почему, был, в Британском музее познакомились.

— А Ура-Линду не ты ему передал, не ты подкинул идейку продавать места в очереди?

В комнате без окон становится душно и проявляется запах — что-то мерзкое, телесное, как запах давно нечищенных зубов. Свет от лампочки искусственный, он так ярко вычерчивает линии, что мы с Алоизием становимся похожи на карикатуру в Панче. У Алоизия глаза как карандашные точки.

— Не понимаю, о чем ты. — Теперь он смотрит в стену, а я смотрю на него.

— Как Гитлер засунул ко мне в сон Антона, ты тоже не в курсе?

— Вероятно, он сделал упор на синтонность.

Самость, символический, синтонность, симпатический. Слова, как рыжие муравьи — маленькие, но место их укуса жжёт нестерпимо. Если даже подберёшь к явлению слово, оно не сделает явление безопасным. Никакого бога, самости или черта рогатого в конце коридора нет. Только темнота. Без имени. Моё мнение.

— Замечательно. Зачем ты скормил голову Антона Киллмуру?

— Я? — Брови приподнимаются в фальшивом удивлении. — Какой кошмар. Поедание трупа в метафизической области, подобной той, где Дэс по твоим словам находился, способствует его окончательной привязки к данной области. Получается, символически он уничтожен.

— Что значит уничтожен? — Я не говорила, где Дэс находился. Уничтожен.

— Да ничего не значит, а что это ты вдруг задергалась? — Делано смеётся. — Ты вот, помнится, угрожала меня угандошить. — Говорит почти оскорбленно. Божечки, как бы мне оскорбить тебя еще сильнее, чтобы ты сдох. — Я, интересно, могу подать жалобу?

— Можешь. — Толкаю к нему листок, разукрашенный точками моей ярости. — Вот карандаш, бумажка, пиши: «Я, Алоизий Голдшмит, спешу уведомить всех заинтересованных лиц, что Ширли О’Донэлл угрожала мне и обзывала старым пидорасом».

— Как грубо. — Он берет листок и принимается складывать его по невидимым линиям. Сперва треугольник. Перегибает треугольник пополам… Я смотрю на его руки и пытаюсь хоть чуть расслабить шею.

— По-другому не обучена. — Алоизий делает из бумаги лягушку. Его ноготь скользит по сгибам. В моем саду много лягушек. А под резными листами гейхер любят сидеть коричневые, мягкие, земляные жабы. Выглядывают из-под листьев и ждут дождя, что смочит их тельце. — Хорошо, могу я спросить у духа Гитлера, что он сделал с Дэсом?

— Тебе понадобится доска Уиджи, дух Гитлера уже отлетел. Но так, на вскидку, боюсь, что никак, раз уж ты утверждаешь, что его накормили мертвечиной…

— Нет.

Внутри меня очень тихо. Внутри меня, кажется, собирается гроза. Жабы ползут и колышут листы.

— Не кормили? Так ты же сама…

— Не может быть такого, что ему нельзя помочь. Что ты сделал?

— Я? Ничего.

— Это последний шанс, Алоизий.

Первый раскат. Очень душно. Темно-синее небо и быстрые чёрные тучи.

— А то что?

Качает головой.

Хорошо.

Я встаю со стула. На мне темно-синее платье. Я прекрасно выгляжу. Это очень важно.

Значит, не хочешь.

Хватаю Алоизия за подбородок — меняется в лице. Страстное жгучее удовольствие растекается в груди. Говорю:

— Привет, Адя, старина.

И давлю. Нет времени, нет меня — ни тела, ни памяти, ни боли, ни Ширли О’Донэлл, ни Ширли Бернетт — ничего нет. Только сад. Корни оплетают кости. Не смогла забрать в сад Дэса. Пусть скажет, что сделал с Дэсом. Он его предал. Мне все равно почему, во имя чего. Он его предал.

Давлю на стекло вокруг мозгов. Не скребусь, не глажу, не тыкаю — давлю.

Вокруг зрачков краснеет. Зрачок расширяется. Лицо теряет цвет.

Скажи.

Губы истончаются. Щетина синеет. Проваливаюсь в его зрачок, ведь это так просто, ведь он такой огромный.

Гроза. Раскат. Росчерк. Стеклянный треск.

Жар на лице. Слишком близко, слишком сильно. Мне нравится.

Я его уничтожу.

Он орет, но подбородок все ещё в моих пальцах. Не может отвести взгляд. И я не могу. Но мне это нравится. Может, просто люблю давить? Да, так и есть. Как жаль, что осознала только сейчас.

Гром.

— Это я его убил! Антона! Я! Уберите её!

Что-то капает на его лицо. Красное. Капает. Льётся. Кровь. Моя.

Давлю. Свежо. Запах озона.

Уже почти.

Чьи-то руки хватают поперёк груди. Тащат назад.

Нет!

Вцепляюсь в лицо Алоизия, как в лицо любовника. Десять ногтей оставляют борозды на щеках.

Нет!

— Хватит, миссис О’Донэлл! Ширли, запрокиньте голову. Ширли!

— Не трогай! Уйди!

Ногой пинаю. Попадаю. Алоизий отдирает руки от лица. Потные ладони скользят по моим запястьям.

Почти же!

Ну!

Ушло. Потеряла!

Дура!

***

Стивенсон возлежит на больничной койке в окружении обеспокоенных родственников и, кажется, воспринимает произошедшее как внеплановый отпуск. Когда я только зашла, его пасынок банан чистил, а как почистил, молча и настороженно мне протянул — угощайтесь, мол. Есть и правда хочется, но кусок в горло не лезет, пережало горло что шланг резиновый. Пасынку в ответ улыбаюсь кривовато и снова спрашиваю Стивенсона:

— С тобой точно все нормально?

— Да говорю ж, сотряслось только слегка.

— Было чему? Надо ж.

Жена Стивенсона маленькая, дробненькая и очень на сойку похожая, но спроси чем — не отвечу. Рот чуть большеват, нос вздернут, черты лица простоваты, но в целом милая. Не упускаю возможности:

— Тяжело вам с ним, наверное. Ну, пиджаки чистить.

В точку — судорожно вздыхает и глаза к потолку поднимает. Когда заговаривает, голос у нее оказывается тихий, но мелодичный, Стивенсон, похоже, нашел женщину своей породы — молодец:

— Мне иногда кажется, миссис О’Донэлл, что птички специально так делают, чтоб мне лично досадить.

Стивенсон резко упирается кулаком в матрас, подтягивает себя на подушку повыше:

— Мэгги, я уж сто раз тебе говорил, что они это не контролируют.

— Жалкие отговорки. — Подмигиваю пасынку, он довольно хихикает. Славный паренек. — Ладно, пойду.

Не могу. Не хочу. Там Дэс. А с Дэсом Морна. Я просто… Я просто… Как же так. Чувствую себя… Не чувствую себя. Стивенсон смеривает меня долгим взглядом. Нет, сотряслось все же хорошо — на глазах плёнка серая:

— Ширли, ты сделала все, что могла. — Голову набок чуть наклоняет, приглядывается. Вороны — умные птицы, так, может, и Стивенсон не дурак? Правду говорит или то, что услышать хочу?

— Нет, не всё.

Но что сделано, то сделано. В сказках ведьмы умирают, потому что пожирают сами себя злобой, отчаянием. Не хочу я быть такой ведьмой, старой каргой, одиноко сидящей в домике на болоте Несбывшихся Надежд. Как свекровь. Всю жизнь меня изводила — катком паровым утюжила взад-вперед: все смириться не могла, что сынок ее дорогой дворняжку замуж взял, а она, тварь такая, даж наследника славного рода О’Донэллов не родила. А потом вдруг перевернулось в ней — жила, жила на злобе, а как злоба кончилась, начались причитания: «Ах, надо было тебя поддержать, ах, надо было тебя принять». Ничего не делала, только пыхтела, слезы лила да гундела без остановки, а мне выслушивай. Смирилась бы, может, и вышло у нас чего, не дружба, но хоть пообщались бы под конец как люди… Хватит, Ширли. Ты сделала все, что могла. Хватит. Двигайся дальше. Сидеть и виниться — самое простое. Никто тебя утешать не обязан. Ты уж извини себя как-нибудь, что не досмотрела, не дожала, и посмотри вокруг — вдруг есть еще шанс?..

***

Морна сидит у кровати, и она не была у врача. У Мортимера была, а у другого нет. Мне не хватило духу сказать, у нее — сил осознать. Да не так это должно происходить! Первой о беременности должна была узнать точно не Ширли О’Донэлл, секретарь. Поднимает глаза от платка, что в руках комкает. Не глаза, а черные провалы — вздрогнуть всем телом хочется, и отвернуться. Но там Дэс. Под простыней. Из соседней палаты слышится смех. Наша палата ледяная, мысли застывают мухами в этом холоде.

— И это все, да, Ширли?..

Смотри на нее. Имей совесть смотреть на нее.

— Не знаю.

— Я не хочу.

— Как будто я хочу! — Разворачиваюсь к МакГрейфу. Стоит как истукан, руки по швам, взгляд в пол. Мозг все еще лампочка, но тусклая. Он должен уметь разжигаться сам, но он не умеет. Меня прям изнутри разрывает от этих двоих. — Надо просто понять, что Алоизий с ним сделал, пустите меня к нему еще раз. Что он сказал про Антона, вообще нам не поможет.

МакГрейф приподнимает глаза едва-едва. Проиграл, сдался, уверовал, что все закончилось и теперь терзает себя. Дышу ртом.

— Он частично признался, как же это не поможет, миссис О’Донэлл?.. А вы превысили полномочия.

Морна вдруг подает голос:

— И когда нога его была между стременем и землёй, единственное, о чем просил он — о милосердии.

Складывает платок аккуратным квадратом. Да как это выдержать?! Мне прям сбежать из этой секунды хочется. На болото. Нельзя!

— Ты что, католичка?

— Я ирландка.

А если нет, если он не очнется — она оправится? Морна Дарнфорд оправится, станет как прежде? Она закрывает глаза, и я отчего-то так ярко представляю ее лет через десять: ко всему безучастная, потухшая женщина. Оправляются те, вокруг которых остаётся жизнь — дядьки, тётки, свёкры, свекрови, они не дают выпасть, держат под руки, хочешь того или нет. Не справится. У нее теперь в волосах соль.

— Морна, прекрати немедленно городить ахинею. — Кажется, себе говорю, а не ей. — Зачем ты рисовала Окстона? Я рисунок нашла.

Совершенно бесполезный вопрос. Но мне хочется спросить хоть что-то, хоть немного разбавить нарастающий ужас от ее будущего.

— Он пару лет назад попросил меня написать ему рекомендательное письмо, чтобы в Британский музей взяли. Я же уже тогда работала в департаменте. Мы встретились… Это была неприятная встреча, но письмо я написала.

Почти не слышу ответа. В висках кровь стучит. Люди пьют либо от большого ума, либо от большой глупости. Я вцепляюсь в фермуар сумки так, что ноготь ломается о металл. Может, я идиотка — ведь подобное к подобному притягивается. Я МакГрейфа вообще не знаю, но он не дурак. Я МакГрейфа вообще не знаю, но я в него верю. Он умеет как-то вывернуться, сообразить в моменте. Я — нет; я умею только делать. И я сделала все, что смогла. Он должен сообразить. Он сможет, просто он слабый, ему нужен кто-то рядом, кто верит. Мне надо совершенно точно дать ему понять, что он справится. Мне надо его так пнуть, чтоб воспарил. Что мне сделать?!

МакГрейф потирает отросшую щетину, аж отсюда слышу, как та скрипит.

— Знаете, сэр… — Нет, не то. Никаких заискиваний, он сам с собой через горлышко бутылки умеет договориться серединка на половинку. Твердая опора… Держи, ешь и не обляпайся: — Что вы вперились в этот пол! — МакГрейф вздрагивает, как пощечину отвесили. — Вы в PWE работали! Сообразите что-нибудь! Вы начальник департамента!

Требую невозможного и на меньшее не согласна.

— Я? — Да возьми себя уже в руки. Ну ты же как-то сообразил про меня, сообрази еще раз — про Дэса!

— Ну не я же! Это же вы сказали, что он регенерировал до какого-то момента! Вы!

— Откуда вы знаете про PWE?

— Догадалась!

— Я… — Снова затыкается и молчит так долго, что не выдерживаю: вываливаю на кровать прямо поверх простыни Дэса, почти на ноги ему, нутро сумки: бумажки, чеки… Копошусь. Сминаю, бросаю прямо на пол. Все, что угодно, лишь бы не видеть Морну… плечи ее опущенные. Божечки, какая я эгоистка, вот ведь не ожидала!

— Мисс Дарнфорд, — МакГрейф смотрит, как сортирую гору барахла, не отрываясь, — вас не затруднит сходить к врачам и уточнить, делали ли милорду рентген грудной клетки?

Ну? Ну?! Сообразил?! Вскидываю голову, сама вскидываюсь и замираю. Нет у него на лице трагичных складок, как у наволочки открахмаленной и смятой, а что есть — не пойму. Трогаю мозги. Искра. Молодец.

— Конечно.

Морна неуверенно, тяжело встаёт, опираясь ладонями о кровать — голова, что ли, кружится?.. Выходит из палаты совсем как не Морна. Шаркает. Божечки.

Стоит двери за ней захлопнуться, как МакГрейф кидается к кровати, начинает рыться в куче очень нужной ерунды.

— Что?!

— Ножницы, острое, я же видел… Ага! — Он в запале тычет этими ножницами в мою сторону и вид имеет буйнопомешанный. Наконец-то, не прошло и года. — Смотрите, Ширли, если откинуть все невозможное, а также нелепое, то у нас остаётся только один вариант. — Хватает Дэса за руку. У Дэса очень длинные пальцы. Длинные и восковые. Я сглатываю. МакГрейф прощупывает руку от запястья к предплечью, тщательно и быстро. — Что вы сидите, тоже ищите! Уплотнение, где-то глубоко, в мягких тканях! Живот! Посмотрите! Возьмите что-то острое! — Хватаю складной ножик — последний раз им внукам яблоки резала, когда в зоопарк ходили. А сейчас он мне за…

Макгрейф втыкает с размаха в предплечье Дэса ножницы. Кровь хлещет. Залезает пальцами в рану. Кровь хлещет, льётся на белые простыни, даже впитываться не успевает. Сосуд. Повредил. Я не…

— Что вы встали! —Копается в ране, как Тобиас в часах. Внутри меня дребезжит. — Берите ножик и выковыривайте, пока он кровью не истёк!

— Что… выковыривать?

— Вот! — И достает из раны кусок янтаря чуть больше фаланги пальца. — Давайте! Он восстанавливался до того момента, пока янтарь не подавил регенерацию! Выковыривайте! Я ноги, вы выше! Давайте, миссис О’Донэлл, интенсивней!

— Врачи…

— Нет времени, ковыряйте!

***

Их оказалось шестнадцать.

Больше всего в животе.

Некоторые очень глубоко.

И наверное, прошло минут двадцать, но в моем времени мы ковыряем несчастного мальчика двадцать часов.

Дэс не двигается. Кровь течет с ножниц, с ножа, я смотрю на МакГрейфа. Бледнее Дэса. Он уже не верит. У него руки трясутся так, что ножницы на пол выпадают. Дэс весь в шрамах, но наши дыры в шрамы не превращаются.

Может, пропустили?

МакГрейф не мог ошибиться.

Мы Дэса разделали как свинью.

МакГрейф не мог ошибиться.

Пропустили?!

— Сука!

Роняю нож — звенит. Дэса выгибает, он бьёт МакГрейфа ногой в башку, вскакивает, бежит. МакГрейф успевает его перехватить в последний момент, поперек груди. Отмираю:

— Лежать!

Хочу оббежать койку, уже поворачиваюсь — Морна в дверях с двумя кружками чая в двух руках. Чай льется на линолеум. Перевожу взгляд на Дэса, и мне прям страшно становится. Смотрит на Морну и улыбается. Я никогда не видела, как Дэс улыбается.

И тут же валится, погребая под собой МакГрейфа, и весь романтический момент к чёртовой матери.

Морна выпускает из рук чашки. Разбиваются с треском.

Кровища, грязища, чай…

Дайте старой ведьме сигаретку, она такая молодец, эта старая ведьма, она теперь и правда сделала все, что могла.

Хотя…

Нет.

Не все.

Эпилог

Пока ждём Эттли — опаздывает, — трое за моей спиной сплотились в могучую кучку и тихонечко шуршат:

— И они шух-шух-шух, и ветерок! — В голосе Киллмура так забавно замешаны восторг и удивление, что я едва успеваю подавить улыбку, впрочем, без особого труда — вид Куинсбери напротив способствует. Он потеет, а его правый глаз отсылает сообщение морзянкой всем заинтересованным. Бедный мальчик явно предчувствует фиаско: бумажки со стола то и дело падают на пол. Уже могу вполне уверенно сказать, чем же закончились его эксперименты с двумя статуэтками: ровно тем же, что и с одной. Протоколы я имел удовольствие читать сегодня ночью.

— Ты в кабриолете, что ли, ехал? — Миссис О’Донэлл, кажется, восторгов Киллмура не разделяет.

— Нет, он голову высунул в окно. — А это Морна Дарнфорд, у нее голос как под ирландские баллады выкован, ни с кем ее не перепутаешь. Морна Дарнфорд явно хочет звучать саркастично, но не получается. Отчего-то уверен: держит Киллмура под руку. Чтобы больше не исчез. Я немного завидую.

— А.

— Потрясающе!

— Ты же ездил на грузовике во время войны.

— Возможно, я был тогда несколько занят текущими задачами и не мог в должной мере насладиться самим процессом.

— Понятно. — Миссис О’Донэлл резко переходит на деловой тон, восторгаться по предложенному поводу она больше не в состоянии: — Ты купила платье?

— Нет, я бежевое отгладила.

Совершенно не мое дело, но не могу перестать слушать. Я еще и в окна чужие обожаю заглядывать, даже иногда специально ради этого устраиваю вечером променад. Ужасный я человек.

— В смысле бежевое? Это же не то бежевое, что я тебе дарила? Сто лет назад?

— Оно, достаточно нарядное и…

Миссис О’Донэлл отмахивается от оправданий, как обычно отмахивается ото всего, что не укладывается в ее представления о верном решении:

— С ума сошла!

Честно говоря, мне в ней это нравится. Редко встретишь человека, который настолько уверен в своём мнении. Такие характеры, безусловно, страшно действуют на нервы, но зато рядом с ними можешь позволить себе роскошь не сомневаться. В себе. Очень удобно. Не знаю, например, с чего вдруг миссис О’Донэлл решила, что я могу помочь Киллмуру, но не реши она это — духу бы не хватило попробовать. Никогда прежде женский крик не действовал на меня столь освежающе.

— Ширли, если Морна хочет…

Еще одни жалкие увещевания миссис О’Донэлл отметает решительным:

— Перехочет! Уйди вообще с глаз моих, не твоего это ума дело, все, давай, не доводи до греха. Мало того, что в конторе регистратора, где тётки будут со швабрами бегать, так еще и…

— Я договорился, не будут бегать.

И всего лишь одной фразой Киллмур из приятного собеседника превращается в злостного вредителя — в ирландской балладе появляются нотки угрозы:

— Дэвид, я же просила без флердоранжа, чтобы быстро и…

— О, похоже, меня зовёт сэр МакГрейф, простите, дамы.

— Дэвид!

Стратегическое бегство Киллмура заканчивается успехом — садится рядом. За время своего ментального — так правильно будет сказать? — отсутствия он потерял навскидку фунтов тридцать. Но для человека только вылезшего из могилы держится отлично, несмотря на досадные нюансы.

— Что, братец, как тебе живётся?

О, «Гамлет». Принимаю игру с большим удовольствием:

— Как незначительному сыну земли. Надеюсь, тот факт, что я сделал из вас сито, вас не расстроил?

— О нет. Но я, скорее, воспринял дыры как вентиляционные отверстия. Вам нравится кресло в кабинете?

— Непривычно. Пружины порой впиваются в самые уязвимые места.

А если еще более откровенно — я совершенно не понимаю, что происходит большую часть времени, и плыву по волнам. Удивительно — на вкус они, скорее, ситро, чем портвейн. Миссис О’Донэлл и правда волшебница, богиня из греческих мифов: главное ее не злить и тогда, возможно, ты выживешь и тебя даже благословят на очередной самоубийственный подвиг.

— Надеюсь, вы с ним свыкнетесь.

— Вам дарят новое?

— О нет, планирую возлежать на козетках с задумчивым видом, прерываясь на партии в бильярд.

— Очень жаль.

— Думаете, в крокете у меня больше шансов?

— Думаю, вы безусловно преуспеете во всех видах досуга.

— «Я Нарцисс Саронский, Лилия Долин». — Тут должна быть улыбка, но Киллмур не из тех, что растрачивает столь ценный актив понапрасну: все они уйдут Морне Дарнфорд, без сомнений. Не дело это — тыкать в чужую броню копьем умиления, лучше сделать вид, что ничегошеньки в делах любовных я не понимаю. — Вы не заняты завтра в двенадцать? У нас запланировано мероприятие. Я был бы счастлив, если бы вы составили пару миссис О’Донэлл.

Самое неожиданное приглашение. Тем более на столь серьёзное мероприятие — из-за него дамы позади нас того и гляди подерутся. Миссис О’Донэлл как раз единолично решает, что после доклада Куинбери они с Морной едут в Берлингтонскую аркаду. Если я правильно понял — когда миссис О’Донэлл злится, ее кокни болиголовом прет из-под культурного слоя. Софи, наверное, будет в шоке. Она и так в шоке: привыкла, что вечера я, как правило, провожу под случайно выбранным предметом мебели, и теперь прячется от разговоров по дому. И улыбок для меня не бережет. Да, безусловно, надо соглашаться.

— Форма одежды такова, чтобы миссис О’Донэлл меня не отчитала?

— Да, думаю, это самый важный критерий. И возьмите что-то вроде рапиры, будете защищать меня от невесты, когда она увидит переизбыток цветочных финтифлюшек. — Он чуть медлит, оборачиваясь назад. Лицо остается бесстрастным, но голос становится тише: — Касаемо миссис О’Донэлл. Я бы очень просил вас, чтобы миссис О’Донэлл сама решила, что ей делать дальше.

— Естественно. Я не имею ни малейшего желания вступать в конфликты с миссис О’Донэлл. Боже упаси.

Про то, что это опасно для моего психического здоровья, лучше умолчать, уверен, миссис О’Донэлл сумеет парой фраз превратить меня снова в руины. Опасная власть. Надо обязательно узнать, когда у нее день рождения, а также день ангела и прочие очень важные даты. Обезопасить себя, так сказать. На самом деле я утрирую, но что-то в мысли про уничтожить все же есть. Когда оттаскивал ее на допросе… Заплывший кровью коричневый глаз посмотрел на меня, и это было… Я люблю заглядывать в бездну, но бездна миссис О’Донэлл кошмарна, возможно, потому что она отражает мою, как зеркало.

Киллмур с энтузиазмом кивает.

— Вчера она кинула в меня сумкой. Но все в порядке, я увернулся. Потом извинился, что увернулся.

— Вам не кажется, что все это смахивает на общественную порку? — Я обвожу глазами комнату. Количество позолоты в ней неприлично.

— О, безусловно. Самое пикантное: что бы мы ни сделали, все равно останемся виноваты. Получится, так пойдите вон, а не получится, так надо было раньше думать. Удобно, не правда ли? Оно сработало бы только в том случае, если бы у нас был маг, который умеет делать магов. Я так понимаю, Алоизий, припав к источнику непонятно чего, планировал стать кем-то подобным. — Комплекс Эдипа в действии. Не могу удержаться и хмыкаю. — Я, кстати, имею некоторое соображение насчёт его снов, ведь не даром Гипноз — брат Мора, а тот в свою очередь… — Он резко себя обрывает и быстро шепчет: — О, наш Христос от социализма, немедленно делаем умные лица.

Киллмур встаёт, тяжело опираясь на трость. Последнее, что говорит Морна Дарнфорд: «Перья в волосы еще предложи», и осекается. А мне кажется, перья бы очень пошли ей — хочет она того или нет, но она женщина с вызовом, почему бы его и не подчеркнуть?

Куинбери вскакивает и снова роняет листы. Да, это будет незабываемо.

***

Тобиас вылетает из подвала, стоит мне только хлопнуть входной дверью.

— Ну что? Выдала?

Во мне шампанское, мое настроение прекрасно. И прошло все прекрасно: Морна, как и положено, впала в лёгкую истерику; Дэс с перепугу чуть не забыл, как расписываться; у меня на чулках пошла стрелка. Один МакГрейф вел себя удивительно прилично, а в Савойе выпил столько «Ribena», что у него аж изжога началась. Да, это тебе не отчётный вчерашний позор — выяснилось, естественно, что Ура эта не работает, и полчаса мы слушали объяснение Куинбери. Слово «символический» прозвучало за полчаса двадцать пять раз. Ученый-перченый! Зато я выгуляла лимонное платье — понятия не имею, сколько еще смогу продержаться в его границах.

Одно жаль — Тобиаса там не было. Алкоголь во мне диктует правила игры. Я протягиваю Тобиасу руку. Он смотрит на нее, выпучив глаз.

— Ты мне доверяешь?

Переводит взгляд на лицо. Чисто выбрит, аккуратно причесан. Внутренняя чуйка говорит — принарядился, чтоб меня не расстраивать в важный день.

— Ты чего это? — Он удивлённо пожимает руку. Тянет на себя, но я не отпускаю, сжимаю пальцы еще сильнее. Его ладонь тёплая, сухая, мозолистая. Приятная ладонь. — Ну, а кому мне доверять, как не тебе? Я правда по первости думал, ты меня отравить хочешь своей стряпней. Но мне мать сказала, что не может быть женщина всем хороша, и чтоб я заткнулся.

— Что, так и сказала? — Эх, миссис О’Донэлл-старшая, лучше бы вы мне это сказали, но что уж теперь. — Пошли в сад, Тоби, я покажу тебе свой сад.

— Дык я…

Но я его не слушаю.

Я соскальзываю.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге