Обложка Обитель похоти

Обитель похоти

Маркиза ангелов

0% прочитано
Стандартный
Маркиза ангелов

Обитель похоти

Глава 1

Дорога в Пиренеи превратилась в пытку. Тяжелая карета с гербами покойного маркграфа тонула в раскисшей, пахнущей прелью и сырым камнем глине; колеса со скрипом преодолевали каждый туаз подъема. Снаружи бесчинствовала стихия, словно сама природа пыталась отрезать Селестину от прежнего, понятного и упорядоченного мира. Черные хвойные леса, обступившие ущелье, в темноте казались замершими великанами, протягивающими к крыше экипажа когтистые лапы ветвей. Старые, замшелые ели и исполинские сосны, чьи корни намертво вцепились в бесплодный гранит, стонали под натиском шквального ветра. Багровый, удушливый закат, пробивавшийся сквозь рваные, иссиня-черные тучи, окрашивал тяжелые струи дождя в цвет свежей крови. Этот свет не приносил тепла, лишь зловеще подчеркивая изломы скал и глубокие пропасти по обе стороны от размытого тракта. Горы не знали милосердия — они дышали первобытной, неукротимой силой, подчиняющей себе любого, кто осмелился нарушить их вековой покой.

Селестина прильнула к холодному стеклу, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине. Ей было девятнадцать, и вся её прошлая жизнь осталась в стерильной тишине монастырского пансиона в Париже. Там её учили опускать глаза, сдерживать дыхание и морить голодом любые проявления чувств, считая их греховными, недостойными благородной девицы. Пейзажи, которые она видела последние десять лет, ограничивались лишь унылым, мощенным булыжником монастырским двором да серым клочком неба, зажатым между глухими стенами обители. Настоящая, необузданная земля пугала её, но одновременно будила в глубине души странный, лихорадочный отклик. Под плотным, промокшим сукном дорожного платья, под тугой шнуровкой корсета, заставлявшей дышать часто и прерывисто, билось сердце, истосковавшееся по чему-то неизведанному.

В кармане юбки лежало письмо от опекуна — графа Рауля де Мон-Доре. Муж покойной тети, которого она никогда не видела, писал лаконично, но его размашистый, резкий почерк с глубоким нажимом пера заставлял пальцы дрожать всякий раз, когда она касалась плотной бумаги. В этих скупых строках граф прямо заявлял, как глубоко сожалеет о том, что всё её законное наследство досталось родственникам отца, и обещал оспорить это решение при малейшей возможности.

«Замок Мон-Доре станет вашим убежищем, дитя мое. Здесь вы узнаете, что такое истинная свобода от условностей света». В пансионе свободу приравнивали к погибели души, и девушка со страхом ловила себя на мысли, что жаждет сорвать с себя душные оковы навязанного благочестия.

Внезапный удар грома расколол небо надвое, ослепительной фиолетовой вспышкой осветив скалистые пики. Лошади заржали от ужаса, и карета резко остановилась, накренившись набок. Селестина выглянула в окно — и у неё перехватило дыхание.

В вышине, буквально вырастая из отвесных, скользких гранитных скал, высилась колоссальная темная цитадель. Замок Мон-Доре. Его древние зубчатые башни, сложенные из грубого серого камня, облепленного вековым мхом, пронзали грозовое небо, словно когти яростного чудовища. Архитектура поражала суровой и мрачной красотой: контрфорсы уходили глубоко в скальное основание, делая твердыню единым целым с горой. Редкие узкие окна-бойницы горели изнутри тусклым, тревожным золотом факелов, напоминая глаза затаившегося впотьмах хищника. Здесь не было места изяществу парижских дворцов — только чистая сила, высеченная в камне.

Тяжелые кованые ворота, покрытые ржавчиной и патиной, со скрежетом отворились, напоминая стон истязаемого грешника. Карета въехала во внутренний двор, окруженный глухими стенами, защищавшими цитадель от ледяных горных ветров. Слуги в темных ливреях без единого украшения, похожие на безмолвные тени, уже спешили принять взмыленных лошадей. Дверца распахнулась, и пронзительный ветер швырнул Селестине в лицо пригоршню брызг, пахнущих серой и мокрой хвоей. Подхватив полы намокшего платья, она почти взбежала по широкой мраморной лестнице, скользкой от влаги, хватаясь за ледяные перила, вырезанные в форме переплетенных змей.

Стоило тяжелым дубовым дверям со стуком захлопнуться за её спиной, как рев бури мгновенно утих, сменившись глубокой, осязаемой тишиной. Селестина оказалась в огромном величественном холле, залитом дрожащим светом сотен восковых свечей в потемневших бронзовых канделябрах. Высокий сводчатый потолок тонул в густых тенях, а под ногами тускло поблескивали зеркальные плиты черного мрамора.

Воздух здесь был совсем другим — теплым, густым и дурманящим. В нем притягательно смешивались ароматы дорогого мускуса, тяжелых восточных благовоний, сухих горных трав и сладковатого пара. Где-то в глубоких подземельях замка бурлили горячие источники, согревая древний камень. Селестина почувствовала, как по коже разливается истома, лишая тело привычной монастырской собранности.

Вдоль стен тянулись огромные старинные гобелены. Девушка невольно подошла ближе к одному из них и почувствовала, как к щекам прилил обжигающий жар. На искусно вытканной ткани были изображены отнюдь не библейские сюжеты, к которым она привыкла в Париже. Перед глазами предстали обнаженные, лоснящиеся тела нимф и сатиров, сплетенные в откровенных, греховных объятиях на лоне дикой природы. Ткань передавала мельчайшие детали: напряжение мышц, влажный блеск кожи и томление во взглядах мифических существ. Это было торжество плоти, воспевание тех самых чувств, которые в монастыре называли дорогой в ад. Селестина не могла отвести взгляд, завороженная этой запретной красотой.

— Вы рассматриваете их с должным вниманием, племянница. Это обнадеживает.

Низкий, бархатистый голос с едва уловимой, опасной хрипотцой раздался из глубокой тени у подножия парадной лестницы. В нем не было и тени светской любезности — лишь абсолютная уверенность в своей силе.

Селестина вздрогнула и резко обернулась, прижав ладонь к вздымающейся груди. Из полумрака, мягко ступая по каменным плитам, медленно вышел мужчина.

Граф Рауль де Мон-Доре превзошел все её тайные, робкие и пугающие ожидания. Высокий, широкоплечий, он сочетал в себе порочную аристократичную грацию и пугающую, почти звериную мощь. Его камзол из тяжелого черного бархата был небрежно, словно пренебрегая этикетом, расстегнут у ворота, открывая сильную, мускулистую шею со смуглой кожей. Белоснежная шелковая сорочка под камзолом резко контрастировала с его темным обликом, подчеркивая ширину разворота плеч и горделивую посадку головы.

Лицо графа казалось безупречным изваянием, высеченным из того же гранита, что и его замок: волевой подбородок, четко очерченные тонкие губы, тронутые едва заметной, хищной усмешкой, и глаза — темные, бездонные, смотрящие на неё с такой пронзительной, раздевающей прямотой, что у Селестины мгновенно подогнулись колени. В этих глазах не было родственной теплоты; в них горел опасный, оценивающий интерес, перед которым предстала редкая, дорогая вещь. Он изучал её открыто, не заботясь о приличиях, подмечая каждую деталь её растерянности.

Не спеша он подошел к ней. Шаги его сапог из мягкой кожи были почти бесшумны. Селестина замерла, очарованная и напуганная одновременно, не в силах отвести взгляд. Острый, властный запах его парфюма — амбра, мускус и дорогой табак — мгновенно заполнил всё её существо, вытесняя остатки монастырского ладана.

— Ваше... Ваше Сиятельство, — едва слышно вымолвила она, пытаясь опустить голову и присесть в глубоком, благопристойном реверансе, как её долгие годы учили строгие наставницы. Этот жест казался ей единственной защитой от пугающей близости мужчины.

Рауль не дал ей закончить это смиренное приветствие. Одним быстрым, плавным движением он перехватил её за локоть. Его пальцы, сухие и обжигающе горячие, уверенно и крепко сжали её нежную кожу. Девушка почувствовала, как от места этого прикосновения по позвоночнику вверх пробежал сильный электрический разряд, заставив ее вздрогнуть.

— Оставьте этот парижский этикет за порогом, Селестина, — тихо, но властно произнес граф, приблизив свое лицо так близко, что она ощутила его теплое, пахнущее дорогим вином дыхание на своих губах. — В Мон-Доре нет правил, кроме тех, что устанавливаю я. И тех, что требует наше естество. А горы и этот замок, поверьте, требуют от нас полного повиновения природе.

Он медленно, с вызывающей, мучительной неторопливостью, протянул свободную руку и коснулся длинными пальцами её подбородка. Его хватка была мягкой, но железной, заставляя её поднять голову и встретиться с ним взглядом глаза в глаза. Его большой палец с легким нажимом скользнул по её нижней, приоткрывшейся от волнения губе, проверяя её мягкость и заставляя девушку судорожно вздохнуть. Селестина замерла, не в силах сделать ни шагу назад, словно птица перед змеей.

— Посмотрите на себя, — прошептал Рауль, и его темные глаза вспыхнули откровенным, голодным огнем, заметив пунцовый румянец на ее щеках. — Вы дрожите. От холодного ли дождя?.. Или этот замок уже начал пробуждать в вас то, что вы так тщательно скрывали под маской благочестия и монастырских молитв? Мне ли не знать ваши корни, дитя мое? Как-никак, ваша покойная тетка была моей женой. И у нее были точно такие же покорные глаза перед тем, как она отдавалась своим самым темным желаниям в этих стенах. Вы — ее копия. Тот же огонь под толщей льда.

Всё её тело, измученное тяжелой дорогой, сдавленное тесным корсетом и одурманенное внезапной, властной близостью этого магнетического мужчины, налилось тяжелой, непривычной истомой. Горячий пар подземных источников словно проник под ее кожу, заставляя кровь пульсировать в висках. Она вдруг с ужасающей ясностью поняла, что пропала, едва переступив этот порог. И, что было страшнее всего, эта гибель внутри нее была желанной. Монастырские догмы, казавшиеся незыблемыми истинами, вмиг обратились в ничто под давлением этой дикой, первобытной реальности.

Граф удовлетворенно и торжествующе усмехнулся, заметив, как расширились её зрачки, как участился пульс на ее шее и как тяжело вздымается ее грудь, обтянутая промокшим сукном. Он понял, что ее сопротивление — лишь вопрос недолгого времени. Ее замешательство, ее страх и зарождающаяся страсть были для него открытой книгой.

— Добро пожаловать домой, дитя мое, — Рауль медленно отпустил её подбородок, но его тяжелая, горячая ладонь скользнула ниже, задержавшись на её плече и едва ощутимо, дразняще поглаживая ключицу сквозь вырез платья. От этого жеста у Селестины перехватило дыхание. — Отдыхайте. Смените это тяжелое, мокрое платье на что-то более... легкое. Горничная проводит вас в ваши покои. Жду вас к ужину у себя. Ночь в Мон-Доре будет долгой... и очень жаркой.

Он отступил на шаг, возвращая ей относительную свободу, но Селестина всё еще чувствовала фантомное тепло его пальцев на своей коже. Рауль сделал едва заметный знак рукой, и из густой тени, отбрасываемой гобеленом с изображением вакханалии, беззвучно выступила фигура. Это была пожилая женщина в глухом, до самого пола, платье из черной шерсти. Её седые волосы были гладко зачесаны под строгий чепец. Глаза служанки оставались абсолютно бесстрастными, словно она за долгие годы службы в этом замке разучилась удивляться чему бы то ни было.

— Идите за Мартой, — негромко добавил граф, и его губы снова тронула многообещающая усмешка. — Она позаботится о вас. До встречи за ужином.

Глава 2

Селестина, едва переставляя неслушающиеся, словно налитые свинцом ноги, направилась к парадной лестнице. Каждый шаг давался ей с трудом — мокрое сукно юбок тянуло вниз, а сердце продолжало неистово колотиться. Поднимаясь по широким ступеням из черного мрамора, она спиной чувствовала его тяжелый, неотрывный взгляд. Когда она достигла балюстрады второго этажа и на мгновение обернулась, то увидела, что граф Рауль все так же стоит внизу, посреди огромного холла. Дрожащий свет сотен свечей очерчивал его высокую фигуру, делая её похожей на силуэт темного божества, властвующего над этой каменной цитаделью и над её собственной судьбой.

Марта шла впереди, не оборачиваясь. Её глухие шаги по каменным плитам были единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину замка.

Они миновали бесконечную галерею, стены которой были украшены портретами предков рода Мон-Доре. С потемневших от времени холстов на Селестину смотрели мужчины в латах, чьи бледные лица хранили следы былых безумств, и женщины с чувственными, греховными улыбками.

Факелы, закрепленные в железных кольцах на стенах, колыхались от сквозняков, и тени от рам причудливо изгибались, создавая иллюзию, будто мертвецы провожают девушку ожившими взглядами.

Наконец Марта остановилась перед высокой двустворчатой дверью из мореного дуба, украшенной замысловатой резьбой в виде переплетенных виноградных лоз и тяжелых гроздей. Служанка толкнула створку, пропуская Селестину вперед, и сделала почтительный поклон.

— Ваши покои, мадемуазель. Все необходимое уже приготовлено. Я вернусь, чтобы помочь вам одеться к ужину, через час, — скрипучим, бесцветным голосом произнесла старуха и, не дожидаясь ответа, прикрыла за собой дверь.

Селестина осталась одна. Она огляделась, и у неё снова перехватило дыхание, но на этот раз от роскоши и масштабов комнаты. Эти покои были огромными, раза в четыре больше её тесной кельи в парижском пансионе. Потолок уходил высоко вверх, теряясь в темноте между массивными дубовыми балками. Стены были затянуты тяжелым, темно-бордовым шелковым штофом с золотым тиснением, которое тускло мерцало в свете камина. Огромный очаг, сложенный из серого гранита, занимал почти половину одной из стен; в нем с треском горели толстые сосновые поленья, наполняя комнату живительным теплом и смолистым ароматом.

В центре комнаты, на возвышении, высилась кровать под тяжелым балдахином из багрового бархата с золотыми кистями. Одеяла и бесчисленные подушки были обтянуты нежнейшим шелком того же винного оттенка. У противоположной стены стоял массивный платяной шкаф, украшенный тонкой деревянной резьбой, изображающей сцены охоты, и туалетный столик из темного дерева с огромным овальным зеркалом в тяжелой серебряной раме.

Слева от кровати находилась открытая арка, за которой скрывалась купальня. Оттуда поднимался густой, влажный пар, заполнявший спальню мягким теплом. Селестина прошла туда, словно ведомая странной силой. В центре купальни, прямо в гранитном полу, была высечена глубокая чаша, куда по скрытым желобам поступала вода из термальных источников замка. Вода была кристально чистой, с легким бирюзовым оттенком, а на её поверхности плавали лепестки диких роз, источавшие сладкий, пьянящий аромат.

Дрожащими от холода и волнения пальцами девушка принялась расстегивать бесчисленные пуговицы своего дорожного платья. Когда намокшее, тяжелое сукно наконец упало к её ногам, она принялась за шнуровку корсета. С каждым ослабленным узлом, с каждым освобожденным дюймом её тела ей становилось легче дышать. Когда корсет наконец был снят, Селестина сделала глубокий, свободный вдох. Ей показалось, что вместе с этим горячим, влажным воздухом купальни в её легкие, в её кровь проник сам дух замка Мон-Доре — дикий, порочный, свободный от любых запретов.

Она перешагнула через край гранитного бассейна и погрузилась в теплую, ласкающую воду. Вода здешних источников была удивительной: она словно смывала не только дорожную грязь и усталость, но и всю ту липкую, удушающую вуаль фальшивой благопристойности, которой её окутывали в Париже. Селестина откинула голову на гладкий каменный бортик и закрыла глаза. Перед её внутренним взором тут же возник образ графа Рауля — его пронзительный взгляд, его сильная мускулистая шея и обжигающее прикосновение пальцев к её губам. Она поймала себя на мысли, что её тело все еще помнит это прикосновение, реагируя на него сладостной, пугающей дрожью.

«Что со мной происходит? — с ужасом думала она, проводя ладонями по своим плечам. — Я должна молиться, должна просить защиты у Бога от этих греховных мыслей. Но я... я не хочу».

Её покойная тетка, как сказал граф, тоже поддавалась этому искушению. Была ли она счастлива здесь, в этой золотой, но порочной клетке среди суровых пиренейских скал? Или замок сломал её, как пытается сломать теперь Селестину? Ответов не было, были только вопросы и нарастающее, лихорадочное ожидание.

Через некоторое время вода начала остывать, и Селестина неохотно выбралась из бассейна. Она вытерлась большим, пушистым полотенцем, лежавшим на скамье, и накинула на плечи просторный халат из тончайшего белого хлопка. Вернувшись в основную комнату, она подошла к туалетному столику и посмотрела на свое отражение в зеркале.

Её глаза, обычно скромно опущенные, теперь блестели лихорадочным, темным блеском, зрачки были расширены, а на щеках горел яркий, пунцовый румянец, вызванный то ли горячей водой, то ли внутренним огнем. Губы, которых касался граф, казались более припухлыми и яркими. Вся её внешность потеряла ту стерильную, застывшую правильность, которой так гордились её парижские наставницы. Теперь в ней сквозило что-то живое, чувственное и опасное.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Марта. В руках она несла платье, приготовленное для ужина. Селестина невольно затаила дыхание, разглядывая наряд. Это было платье из тяжелого, струящегося шелка глубокого изумрудного цвета. Вырез лифа был смелым, гораздо более открытым, чем позволяли правила парижского приличия, открывая линию плеч и ключицы. Рукава, выполненные из тончайшего черного кружева, должны были облегать руки подобно второй коже. К платью прилагался новый корсет, и, пощупав его, Селестина поняла, что он сделан из мягкой китовой кости и не будет сдавливать грудь до боли, а лишь подчеркнет изгибы её фигуры.

— Его Сиятельство просил передать, что этот цвет подчеркнет золото ваших волос, — бесстрастно произнесла Марта, приступая к обязанностям горничной.

Селестина послушно встала, позволяя служанке облачить себя в этот роскошный наряд. Когда платье было надето и зашнуровано, девушка снова взглянула в зеркало. Изумрудный шелк идеально облегал её стройную фигуру, тяжелыми складками спадая к полу. Кружево на рукавах создавало иллюзию таинственности, а открытая линия шеи делала её хрупкой и беззащитной. Марта ловко расчесала её длинные золотистые волосы, но вместо того, чтобы собрать их в строгую, гладкую прическу, как привыкла Селестина, оставила их полураспущенными, перехватив лишь несколько прядей на затылке тяжелой серебряной заколкой в виде летучей мыши.

— Вы готовы, мадемуазель. Его Сиятельство ждет вас, но сначала выпейте, пожалуйста, — Марта подала изящную чашку.

— Что это? — девушка с недоверием посмотрела на темную жидкость.

— Граф объяснит. Всё для вашего блага, — тихо ответила служанка.

Селестина выпила горьковатый на вкус настой и глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри неё все сжимается от сладкого, мучительного страха. Но назад дороги действительно не было. Гроза за окном бушевала с новой силой, молнии то и дело озаряли комнату сквозь тяжелые шторы, а замок Мон-Доре, казалось, замер в ожидании развязки этой ночи. Расправив плечи и подняв подбородок, Селестина сделала шаг к двери, готовая встретиться со своим опекуном, со своими страхами и со своей новой, неизведанной судьбой.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге