Обложка Оружейник Петра Великого IV

Оружейник Петра Великого IV

Лев Старов

0% прочитано
Стандартный
Лев Старов

Оружейник Петра Великого IV

Глава 1

«До него тридцать шагов, дым ещё держится над ольхой». Лошади шарахались, драгуны теснились в кружке. Удержавшись в седле, выхватил из-за пояса тяжёлую стальную оправу от лерки, фунта на два весом. Тысячи подач резца приучили меня отмерять движение; теперь бросил навесом, прямо в дымное пятно. Оправа ударила в ольху над стрелком, отскочила ему в плечо; крик, треск — человек вывалился из зарослей на отмель, ружьё ушло в воду, и фузилёры взяли его за шиворот.

— Ого! Это чем ж ты, мастер? Больно уж увесистая штука. Я-то думал, ты ему вслед из пистолета хватишь. — Ротмистр поднял оправу с отмели и взвесил на ладони, разглядывая стальную оправку с уважением.

— Оправой от лерки. У приёмщика всё при деле. Эх, особенно хороша, когда чужое плечо под размер приходится! Только потом ищи её в иле — страшно жалко такую утопить, — принял её у ротмистра и заткнул за пояс.

Драгуны заржали, и напряжение схлынуло. А в кружке конвоя, у самых ног пленного, лежал связанный тюк — плотный шведский свёрток, перевязанный крест-накрест, поверх вязки бирка с каёмкой. Пленный — светловолосый, в добром кафтане, с лицом спокойным до вежливости — вскинул подбородок и заговорил по-русски, чисто, с лёгким выговором, с улыбкой на середине фразы:

— Прошу описать моё имущество по всей форме. Я — торговый человек, Бенгт. Имущество — к описи, всё до нитки. Честному оценщику — честная опись. Будьте любезны, господа: после такой тревоги я весьма дорожу порядком. Путаница с чужим добром бывает слишком дорога обеим сторонам, — пленный подвинул тюк коленом и повернул бирку к ротмистру.

Допрос держали прямо на отмели, покуда перевязывали пойманного стрелка. Пленный говорил охотно, узорчато: шёл за королём с обозом, отстал при переходе, казак отнял лошадь и добро, ночевал в камышах, фузею подобрал на берегу — всякий бы подобрал, — а стрелок в ольхе, видит бог, его слуга, перепугался за хозяина.

— При нём и разберёмся, — ротмистр указал на меня и отступил от тюка. — Он по железу первый. Мастер, смотри: его фузея. Ну-ка, разбери железо, покуда он нам тут торговлю разводит. Уж очень бойко у него всё сходится.

Свёрток развязали, и внутри оказалась русская гладкая фузея. Под казёнником виднелось свежее чужое клеймо, набитое с перекосом поверх спиленного. Взял ствол, повернул к свету и ощупал под казёнником привычное место: за мной было две сотни приёмок. Точки, которой я отмечал нарезные, здесь не было. Зато на скобе сохранился номер: сорок один. Гладкая фузея из нашей партии.

Молча поднял глаза — и пленный смотрел на мой палец, на скобу с номером, и улыбка у него сходила с лица. На миг мы встретились взглядами: он проследил, что я проверял, и понял, что фузею я признал.

— Фузея казённая, русского дела, клеймо чужое поверх спиленного, — обратился я к ротмистру и повернул к конвою скобу с номером. — Опишешь как трофей при пленном — строкой особо. Вот номер, вот переделка. Тут, ротмистр, особенно важно каждый след сберечь: чужое клеймо больно старательно били.

При обыске драгун вынул из-за его голенища нож и отобрал дорожный шомпол с латунным навершьем. После обыска ему связали руки спереди. На деревянной рукояти темнели зарубки. Пленный скосил глаза на отнятое, потом на меня и заговорил по-русски, чтобы слышали все:

— На честного оценщика. Ах, прошу вас, господа, с зарубками бережнее: счёт для меня сугубо личный, — пленный приподнял связанные кисти и потянулся ими к шомполу.

— Что это было? Эй, торговый человек, говори яснее. Больно затейливый у тебя счёт, коли русского мастера в него записываешь. — Ротмистр шагнул вперёд и заслонил пленному конвой.

Пленный показал подбородком на зарубки и улыбнулся ротмистру:

— Купеческий счёт, господин ротмистр. Я считаю долги. Одного уже сосчитали за меня. — Он кивнул на меня и перевёл глаза на фузею. — Второго сосчитаю сам. Увы, господин ротмистр, память у меня на редкость цепкая. Особенно когда моё имущество так усердно описывают.

Дальше он заговорил официально, с поклонами ротмистру: имущество торгового человека принять в общий трофейный свёрток, к честной описи, в запечатанном виде до приказа, при приёмке — при приказе. Ротмистр замялся: полковые формальности были ему в тягость, а довод купца по форме верен.

— Пусть, — я поднял фузею и передал её конвойному на виду у остальных. — Свёрток — в общий счёт, биркой, при мне. Вскроют на приёмке, при свидетелях. Время у меня есть: моё железо теперь в описи. Ладно, торговый человек, пойдём по форме. Мне-то такая аккуратность очень по душе; за свой номер крепко держусь.

Свёрток уходил в общий трофейный поток. Пленный добивался этого, а я ждал, кто потянется за свёртком: теперь вора можно было взять только за руку, в момент передачи. Он опустился на песок рядом с тюком и смотрел, как фузея уходит под конвой, и улыбался уголком рта. Если у него остались сообщники, они попробуют добраться до склада или до конвоя. За свёртком придётся следить самому.

Обратный путь лежал через переправочную косу — узкий песчаный гребень в иле, по обе стороны по колено воды, за левым рукавом камышовая стенка. Остап проводил до косы и остался с лодками ниже по течению, а на прощание сказал: на косе, мол, чисто, — но с реки он видел, как утром двое перешли камыш на дальнюю сторону и назад не вышли. Я велел поставить телегу с писарем в середину, а сам подался к голове колонны.

Трое поднялись из камыша, когда голова колонны вступила на гребень. «Трое с тесаками; ящиком прикроюсь, пока наши развернутся». Сзади теснился конвой; при развороте кони увязли бы в иле. Двое с тесаками резали навстречу голове, третий, дальний, в воде, тянул телегу за оглоблю, повалил писаря в ил и полез к ящику. Третий даже не взглянул на пленного: тянулся к свёртку. Значит, за ним и пришли.

В седле на гребне я торчал удобной мишенью, а пешим мог укрыться за ящиком. Соскочил на ноги, выдернул описной ящик с телеги, стянул его к краю и поставил перед собой щитом, левым боком, крышкой к тесаку. Первый тесак ударил, и лезвие завязло в казённой осине. Выхватил лерку из-за пояса зубом вперёд и коротко ткнул нападавшего в запястье. Тот выронил тесак в ил; я сбил его плечом в воду.

Второй обошёл ящик слева, по кромке. Отступил на гребень и ударил пяткой в потревоженный край — песчаная корка, державшаяся над жидким илом, проломилась под чужим шагом. Остап с лодки объяснил мне, где кончается корка и начинается жижа. На косе устоит тот, кто знает, куда ступать. Нога нападающего ушла по бедро в чёрную жижу, тесак пошёл ко дну, и фузилёр навалился сверху.

Дальний, увидев схваченных подельников, бросил телегу и полез в камыш вплавь. Погоня завела бы нас в тот же камыш. Метнул оправу ему в плечо: удар, пловца развернуло, и драгун у воды набросил на него петлю. Оправу потом вытащили с отмели и вернули мне вместе с отнятыми тесаками.

А «Бенгту» крикнул: «Лицом в ил, живо!» — и он лёг сам. Мгновенно, по первому слову: ему свалка нужна меньше, чем конвою, его расчёт дальше, в лагере. Фузилёры это видели, драгуны видели, писарь из ила — тоже. Строка в протокол легла вживую.

Тот, с рваным запястьем, лежал на гребне, зажимая руку; кровь текла меж пальцев в ил. Молодой фузилёр — из тех, что стояли на редутах, — перевязывал его своей чистой онучей, по-походному, бережно поддерживая раненое запястье. И раненый, сквозь зубы, глядя в воду, глухо сказал — в пустоту, по-русски:

— Серебро-то московское. Печать на нём — орёл двуглавый, а рука дающая — чужая рука. Мы за него бились, а плательщика-то нам и в глаза не показали. Тьфу, как же дорого оно нынче вышло. Больно щедро сулили — вон каково теперь считать.

Фузилёр замер, недотянув узел. Я стоял в двух шагах с леркой, ещё тёплой от работы. Хотел нагнуться, спросить в упор, но раненый уже сжал губы и уставился в ил.

— Перевязал — хорошо, — опустил лерку к бедру и подозвал фузилёра. — Запомнил — лучше. В лагере расскажешь майору слово в слово. Спасибо, что руку ему сберёг. Очень мне нужен живой свидетель; тут каждое слово на редкость дорого.

— В протокол: на косе трое, оружие тесаковое, при нападении названо серебро московской чеканки. Пункт особо. Ну, бумагу расправь, писать на ней можно. Крайне важно, что ты сам это слышал: запиши и себя свидетелем, — я поднял писаря из ила и собрал его растрёпанные бумаги.

Писарь писал прямо на колене, на мокрой доске телеги. А «Бенгт», поднимая лицо из ила, нашёл меня взглядом, выдержал паузу и медленно, вежливо улыбнулся. Он видел весь бой, всё посчитал и промолчал.

— Лежи ровно, торговый человек, — присел возле пленного и понизил голос, чтобы слышал только он. — Твоё серебро уже в протоколе. Ага, слышал ведь? Очень занятный выходит купеческий счёт, коли с тесаками за товаром ходят.

Он уткнулся лицом в рукав; вторую улыбку за день пришлось спрятать.

В лагерь под Переволочной колонна вошла к сумеркам пятого дня. Трофейный старшина склада, дядька с обвязанной щекой, требовал: всё шведское железо — в общую кучу, к утру разберут. Положил перед ним грамоту.

— Здравствуй, хозяин. Железо — в кучу, бумага — в стол. Но свёрток №7 войдёт в кучу строкой, и строку пишу я. Вижу, железа у тебя страшно много; потому-то мой свёрток особенно легко затерять, — развернул грамоту перед старшиной и раскрыл тетрадь.

Старшина брюзжал, что тридцать лет ведёт учёт на складе, и тянулся вскрыть свёрток. При пленных и конвое он подцепил вязку, ногтем надрезал мочалу, — ещё мгновение, и №41 легла бы в общий счёт под чужим именем. Я прижал вязку к тюку и положил сверху протокол.

— Вскроешь без меня — вскрывай при майоре и при моей бумаге. Свёрток идёт в опись строкой: «№7, свёрток глухой, шнуров шведских два, вскрыть при приёмке, при оружейнике Бердышеве». Хочешь подписаться под «вскрыл сам» — подписывай. Пожалуйста, место оставлю. Только подпись твоя мне гораздо нужнее устного согласия, — освободил мочалу и положил рядом перо.

Старшина посмотрел на грамоту, на мокрый лист, на серебряные часы майора, что висели у меня на кафтане в свете складского огня, — и решил дёшево: пусть вешается строкой. Свёрток ушёл на стеллаж под свежей биркой с моей печатью. Писарь, переписывая строку набело, поднял глаза:

— «Вскрыть при приёмке» — а как поймёте, что внутри? — Писарь подсушил написанное над огнём и вернул лист на колено.

— Пойму по номеру на скобе, братец, — я ткнул в опись и придвинул лист к огню. — Сорок один. Его и сверим. Угу, обёртка тоже в описи, только железу я гораздо больше верю. Номер для того и оставлен, чтобы чужой свёрток узнавать.

За тыном, при передаче пленных, стоял лейтенант. После слов «сорок один» улыбка у него пропала: значит, слышал наш разговор.

Тут же у стеллажей молодой драгун-часовой принимал свёрток на полку и слишком старательно разворачивал бирку к свету. Его лицо врезалось в память. В тот вечер присматривался ко всем возле склада.

Вечером я шёл мимо тына с дневным протоколом — и лейтенант окликнул первым, по-русски, негромко, голосом человека, заказывающего товар:

— Господин приёмщик. Минутку. Я торговый человек, торгую тем, чему знаю цену. Ваша фузея — свёрток мой. Опишите и продайте обратно. Серебром, налом. Сорок ефимков — называю первым. Прошу вас, выслушайте: для пленного это на диво щедро. За одну строку очень хорошие деньги. Говорю прямо, чтобы вы видели: я знаю цену, — Хёк протиснул связанные кисти между жердей и ухватил меня за полу.

Я остановился, пропустил фузилёров вперёд и ответил, глядя мимо него, на стеллажи склада:

— Свёрток под строкой. Внутри — казнозарядная фузея №41 моей работы. Гладкий ствол, номер на скобе; точку ставлю только на нарезных. При вскрытии сверим номер и переделанное клеймо, и бирка останется при ней. Сорок ефимков, говоришь? Ох, дорого же тебе мой номер обходится. Слишком дорого для барахла, которое на берегу подобрал. Так и запишем твою цену? — Я высвободил полу и отошёл от тына к фузилёрам.

Он дёрнул кистью, натянув ремень, выдержал паузу и рассмеялся, легко и красиво, насколько мог разведя связанные запястья:

— Вы описали чужое барахло точнее хозяина. Что ж. Тогда я спокоен за честную опись. Браво, господин приёмщик. Вы на редкость усердны; мне даже неловко отнимать столько вашего времени, — Хёк отпустил жердь и убрал связанные кисти за тын.

Фузилёры у жаровни переглянулись: лицо пленного выдало его с головой. А часовой со склада, молодой драгун, уже стоял рядом, и голос у него был деревянный:

— Ваше благородие… при раздаче баланды лейтенант этот сунул что-то драгуну нашему, Дёгтеву. В рукав. Я видел. Серебро, поди. Ох ты, ваше благородие, больно тяжело рукав отвис. Сам стоял рядом, а теперь страшно подумать, во что вляпался, — часовой придвинулся к жаровне и заслонился от склада плечом.

Поблагодарил кивком, велел молчать до утра — и у костра вписал в тетрадь две строки: «Дёгтев, драгун конвоя» и ниже: «часовой видел». Складской огонь догорал, бирка №7 белела на стеллаже, за тыном швед пел что-то светское, по-французски, и песню перебивал кашель раненых. Закрыл тетрадь.

К утру дождь размесил лагерные проходы, и сапоги вязли в грязи. У раздачи я распределял пленных по списку и против фамилии «Бенгт Хёк, лейтенант» поставил отметку: к раненым, общий паёк, в общий шатёр.

— Офицера положено в отдельный шатёр, — старший конвойный заступил дорогу и прижал список к груди. — Как-никак чин. Помилуйте, с офицером спрос гораздо строже. Сами же после велите объяснить, отчего среди раненых сидит.

— К раненым? К мужикам без ног? — Хёк отшатнулся от входа и повысил голос на весь конвой. — Вы варвар, господин приёмщик. О боже, это же чудовищно! Разве вы совсем утратили понятие об офицерской чести?

— Твои земляки без ног лежат после твоего же обоза, который деревни жёг, — указал на вход и пропустил носилки с раненым. — Чин твой при них и покажешь. Посидишь с ровесниками. Ну уж, потерпи: им куда тяжелее твоего. Особенно полезно послушать своих, прежде чем об офицерской чести толковать.

Конвой заржал — и с этого смеха слово «варвар» умерло. Пленных повели в общий шатёр, и за три минуты конвойные успели насмотреться на ужимки светского офицера: среди солдатских стонов они выглядели издёвкой. Хёк, входя, обернулся ко мне и на секунду снял маску: кивок знатока знатоку, мол, ход засчитан. А из глубины шатра, толстым голосом, по-русски, с акцентом:

— Садись, лейтенант. Тут всем всё равно, кто ты, — швед у входа подвинул свою подстилку и освободил соседу место.

Второй удар того утра нанесла канцелярская скорость: при переброске склада под опись старшина, торопясь до дождя, свалил описанные тюки в одну партию, и бирка с моей печатью ушла в мешок с гвоздями, а на свёрток №7 легла чужая, номерная, без печати. Я сам разбирал мешок — при писаре — и держал свою бирку двумя пальцами перед старшиной:

— Твоя скорость стоит мне фузеи, а тебе — головы. Партия шведского железа идёт по описи. Свёрток — по печати. Эй, хозяин, ты ж сам видишь: моя бирка среди гвоздей! Слишком дорого нам твоя спешка обходится, — я поставил тюк перед старшиной и потребовал вернуть мою бирку.

Старшина уже обращался ко мне на «ты», с уважением. Переписал, вернул свёрток на стеллаж, запломбировал новой печатью поверх. №41 выстояла второе покушение — и в тот же час я вписал в тетрадь сухую строку: бирки в этом складе путаются слишком легко. Кто-то умеет этим пользоваться.

Глава 2

К полудню мы собрались в избе трофейной канцелярии. За стол со мной сели толмач, полковой швед из пленных, и писарь с протоколом. Хёка привели из шатра раненых, в мокром плаще; он грел руки о кружку с кипятком — и на костяшках выступали капли с мокрых рукавов.

Он играл разиню. Путался в полках и дорогах, ел яблоко из писаревой миски и твердил одно: шёл за королём, отстал, обидел казак. Толмач устал переводить очевидную чепуху. Я попросил старшину принести трофейный замок. Тот достал один из складского ларя и положил перед пленным:

— Ты всё повторяешь: торговый человек. А оружие по службе тебе принимать приходилось? — Я повернул замок клеймом к Хёку и отодвинул его яблоко с листа.

— По службе всякому офицеру… — Он осёкся и опустил яблоко в миску. — Ах, я крайне устал. Ваши вопросы способны кого угодно сбить.

Писарь успел записать оговорку. Купец на допросе заговорил об офицерской службе. Он понял это в тот же миг, что и я, — но поздно: писарь писал, толмач переводил сам себе под нос.

— Твоя фузея в свёртке. Что в ней плохого, по-твоему? Ладно, говори прямо. А железо чем тебе так дорого? Очень уж ты за него держишься. — Я отложил исписанную бумагу и придвинул толмачу чистый лист.

— Хорошее железо, плохой хозяин. — Хёк потянулся к яблоку и покатал его между ладонями. — За такую фузею в Москве дают сорок ефимков. Да, за хорошее железо там очень охотно платят.

Поднялся, поблагодарил за допрос — вежливо, до холода, — и велел вести. Шведский обоз считает в талерах и риксдалерах. Цену в ефимках, ходовой московской монете, пленнику назвал покупатель, который платит по-московски. У дверей Хёк развернулся, со щегольской последней картой:

— Сорок ефимков, господин приёмщик. Сорок. Запомните цифру — она ещё встретится вам обоим, — Хёк задержался у двери и оглядел нас с толмачом.

Вечером у костра раскладывал на опрокинутом барабане расходные книги конвойной команды — их выхлопотал мой писарь приёмки, под предлогом «сверки казённых харчей при пленных». Сверка харчей навевала на конвой привычную скуку: пока мы склонялись над книгами, люди занимались своими кружками и пайками. Фузилёр рядом грел шомпол, сам шёл по именам столбиком: табак, вино, гнилая рыба, медяки и полумедяки. На четвёртой странице я задержался над суммой. Драгун-писарь конвойной команды Дёгтев, тот, чей рукав сидел тяжелее положенного, нынешним утром расплатился с маркитантом на триста рублей. Против долга стояла помета об уплате серебром. На полях писарь приписал со слов должника: «выигрыш».

— Может, игроц счастливый, — фузилёр обрадовался и отодвинул шомпол от жара. — Наше дело маленькое. Ишь ты, триста рублей! Страшно даже вообразить такую удачу. Эх, мне бы хоть раз так повезло.

А Дёгтев к вечеру именно это и играл: шумно хвастал выигрышем у балагана, сгружал на бочку горсть монет, звал всех на кружку — щедрость как алиби. Раненый с косы, лежащий в лазарете по моему слову, на расспросах назвал цену подкупного серебра: три сотни, московской чеканки, и наказ был «платить смело, мелочью не стеснять». Выписал названные им суммы рядом. Рассказ раненого и запись об уплате сходились на трёхстах рублях. Сорок ефимков были отдельной ценой фузеи; складывать их с подкупом было рано.

— Счастливый игроц играет свои, — подчеркнул сумму и повернул книгу к фузилёру. — Он долг отдал чужим серебром, если раненый говорит правду. Погоди радоваться: выигрыш слишком удобен, да и сумма больно знакомая. Видишь, на что твой счастливец ссылается?

Хватать сейчас — серебро спрячут, записки сожгут, ефрейтор насторожится. Имя легло в тетрадь третьей строкой вечера: «Дёгтев. Триста. Москва».

И тут пришёл часовой. Мялся у костра, смотрел на огонь, потом выпалил: днём, на посту у тына, он видел, как Дёгтев, раздавая баланду, сунул шведскому лейтенанту за пазуху бумажку. И сам же испугался своего свидетельства: «Мне за постом чужих дел не смотреть положено, ваше благородие».

— Ты смотрел в казну. Казённое зрение. Что на бумажке? Ну, парень, говори, что видел. Очень нужно отделить его слова от твоей догадки: за догадку тебя самого ухватят. — Я отвёл парня от жаровни и освободил для него край барабана.

— Не читал. Честное слово, ваше благородие, страшно было даже смотреть. Только лейтенант, развернув, переменился в лице и сказал громко, для конвоя, по-русски, с улыбкой — так, что слышали все пленные: «Рано в дорогу — хорошо». А вечером ротный ефрейтор объявил конвою: передача пленных завтра, на рассвете, у воды, берегом — короче, — часовой сел на барабан и придвинул к себе книгу, заслоняясь ею от прохода.

Раздача баланды, бумажка и приказ идти берегом уложились в один день. Берегом поведут ради свёртка №7. У меня разрозненные вести сошлись; парень у костра ещё ждал объяснений.

Пошёл к майору конвойной команды с книгами под мышкой — легальный повод: вернуть харчевые столбцы. Майор, усталый, при свечке, хвалил моего писаря за аккуратность. Доложил, начав с приказа: порядок передачи объявлен конвою, а про приёмку трофейного имущества при передаче в приказе молчание; по моему праву — грамота на стол — казённое оружие при любом перемещении принимает приёмщик.

— Людей ведут, а не железо. Причём тут твоя фузея? Эх, мастер, у меня с людьми забот пропасть. Ты уж своё железо при складе принимай. — Майор отложил похваленный список и отодвинул для моих книг свечу.

— У пленных, кроме мундиров, вещи. Свёртки, тюки, описанные трофеем. При передаче берегом, в тумане, без приёмщика половина тюков останется в пойме — и недостача ляжет на конвойную команду. На вас, ваше высокоблагородие. — Я развернул книги на его столе и указал суммы на полях. — Вот ваша недостача будущего утра. Хотите — считайте после. Хотите — я стою при передаче и считаю на месте. Извольте выбрать, ваше высокоблагородие. У воды считать куда сподручнее, чем потом по книгам недостачу искать.

Майор посмотрел на книги, на меня — и фыркнул почти с удовольствием:

— Пиши свой протокол. Стой где хочешь. Добро, береги своё железо, коли так дорого. Мне-то твоя приёмка особенно удобна, если тюки с моего счёта снимешь. Только в мою караульную расстановку не лезь, — майор вернул мне книги и вызвал дежурного.

При нём и при мне дежурный вписал в протокол передачи строку — «при перемещении пленных и трофейных вещей присутствует государев приёмщик» — и скрепил печатью конвойной команды. Отменить эту строку ефрейтору было уже выше его чина.

Со вторым делом пошёл на склад. Разбудил сторожа: свёрток №7 с утра, до передачи, снять с описи и выдать мне на руки, для предъявки приёмщику при передаче. Сторож, зевая, ныл про печать:

— Печать-то, ваше… Ох, уж больно строго за неё взыскивают. Мне бы целую сдать, а там сами разбирайтесь. — Сторож приподнял фонарь и указал на запечатанную вязку.

— Печать снимем при описи, при писаре, с новым номером. Порядок на порядок, — я поставил ящик у сторожа под ногами и достал опись.

Третье дело требовало тишины: часового-доносчика я взял в игру. Наказ ему был прост: молчать, глазеть по-старому, раздавать баланду и проходить мимо Дёгтева как обычно. В письме Васёне, начатом ещё у первого костра, дописал третью строку: «Здесь всё посчитано. За своим приду сам». Лампа погасла; по песку у шатров ходил караул.

За час до третьих петухов вышел из шатра с ящиком-штабом — привычка приёмщика: перед передачей всё железо обойти глазами самому. Караул окликнул дважды, оба раза пропускал по слову «приёмщик, у меня протокол».

Первый круг прошёл вдоль тына. Хёк спал сидя, спиной к частоколу, лицо спокойное, дыхание ровное — слишком ровное для человека, которому утром этап. И сапоги у него сухие, шнурки перетянуты заново, дорожным узлом, каким вяжут на быстрый подъём. Человек лёг спать одетым и обутым, в расчёте «через час — в воду». Посветил себе под ноги, перешагнул корень и двинулся дальше. Будить и хватать — спугнуть до часа: серебро уйдёт в песок, ефрейтор отречётся. Пусть спит собранным — это улика для протокола, до самой передачи.

Вторым кругом добрался до склада. Сторож дремал у дверей, а при виде меня отмахнулся: всё слыхал, вход всё время был у него на виду. Пломба цела, бирка на месте. Уже развернулся — и опустил фонарь на песок у порога.

В песке передо мной остался глубокий след сапога. Ночной дождик уплотнил песок, и свежий след лежал чётко, как отливка. Носок был обращён к дверям склада, за которыми лежал свёрток №7, а пятка смотрела наружу. След был один: человек приходил, стоял перед дверью, повернулся и ушёл — при целой пломбе. Присел и поднёс фонарь. Каблук подбили подковкой, гвоздями в два ряда: такую обувь носили драгуны конвоя. Шаг короткий, носок вдавлен глубже пятки: подходил медленно, крался. Вечером у барабана Дёгтев отсчитывал монеты, переступая с ноги на ногу, и песок под его сапогом собирался тем же рисунком. В тетрадь записал условно, кружком: «каблук драгунский. Кто — спросится после».

След ещё предстояло связать с владельцем, а пломба цела; для ареста этого мало. Значит, свёрток надо проверить до рассвета. Разбудил писаря приёмки, спавшего в сторожке; сторож подошёл сам, услышав шаги. При фонаре, вполголоса, договорились: свёрток №7 проверить нынче, до света, при троих — пломбу ломаем при свидетелях, осмотр вписываем в протокол, утром предъявим запись о ночном осмотре.

— Передача утром, чего ночью-то? Уф, ваше благородие, глаза страшно слипаются. К рассвету куда больше толку от моего пера будет. — Писарь протёр глаза и потянулся к чернильнице.

— Утром у воды будет туман, сорок человек и один я. Ночью — один я и одна печать. Где сподручнее опись — выбирай, — разложил холст на столе и поставил на угол фонарь.

— А по росписи — поимённо, по биркам, — сторож подвинул к столу скамью и уселся рядом. — Утром и выдача пойдёт, как положено. Ночь-то для чего? Батюшки, до чего ж вы оба торопитесь. С утра-то куда светлее; каждую вязку разглядите.

— Ночь для того, брат, что утром могут бирку подменить. Проверим — труднее будет нас обвести. Ну, когда откроем, подержи фонарь над скобой. Мне очень важно номер при вас обоих прочесть, а подписи уж потом поставим, — я придвинул свёрток к свету и подал писарю опись.

Сторож кивал и держал фонарь ровно. Он по-прежнему уверял, что сидел у дверей всё время; кто оставил след под самым его носом, предстояло выяснить. Пломба легла на стол при трёх свидетелях, свёрток вскрыли: внутри, в промасленной холстине, — гладкая фузея с номером сорок один на скобе, родная мне по каждому винту. Писарь записал номер в столбец и поднёс лист к фонарю. Старую бирку №7 сняли, поглядели, привязали обратно, рядом пришили отметку о ночном осмотре с тремя подписями. Свёрток зашили снова при писаре, и место на стеллаже запомнил. По уговору на берег его должны были вынести вместе с остальными тюками при утренней сверке и выдать по описи, поимённо, при приёмщике.

Третьим кругом вышел к воде. Днепр стоял в предрассветном тумане, глухой, ширины в два голоса. На дальнем берегу темнел камыш, а возле наших мостков угадывался привязанный челн. Ниже по течению из воды выступал острый камень. Запомнил место. Вернулся к шатру и проверил патронницу после дождя. Пересыпал щепоть в ладонь и обратно в патронницу. Порох остался сухим, сыпался голосисто.

— Ваше благородие, к чему ходили? — караульный преградил мне путь фузеей и потребовал ответ.

— Своё смотрел, — остановился перед фузеей и раскрыл патронницу.

— А у воды что? — Караульный опустил ствол и поглядел на тёмные мостки.

— У воды, брат, сегодня своё возьму, — я застегнул патронницу и прошёл к шатру.

В первый час рассвета колонну пленных вывели из-за тына, и ефрейтор сразу забрал влево, к тропе вдоль камыша, в обход мостков — «короче, берегом». Шагнул наперерез и поставил ящик-штаб на прибрежный валун посреди тропы.

— Стоять. Приёмщик казённого оружия — при перемещении трофеев. Сверка у воды, поимённо, на виду, — перекрыл тропу ящиком и выставил перед ефрейтором протокол.

— Партия — пленные, а не железо! Оружие при складе. Какое тебе дело до ног? — Ефрейтор приостановил колонну и ткнул пальцем в сторону склада.

Развернул протокол и прочитал вслух строку, вписанную вчера вечером: «при перемещении пленных и трофейных вещей присутствует государев приёмщик». Читал громко, на фузилёров — они уже стянулись к мосткам с рассветной очереди.

— Сверяй, — ефрейтор отступил от ящика и повернул колонну к мосткам. — Только вода ждать не будет. Ладно, по твоей бумаге встанем; уж больно крепко ты за неё взялся. Счёт свой веди поспешнее.

Сдал он этим всё: маршрут ломался, колонна разворачивалась к мосткам, где песок уплотнён, где след остаётся, где видно обоим берегам. А Дёгтев, покуда пересчитывали головы, завозился со списками: «росписи ведённой не хватает, погодите, сбегаю в канцелярию» — растянуть сверку до тумана. Протянул руку:

— Роспись у меня. Списана ночью, при твоём же стороже, печать конвойной команды. Вот она, любезный. Тебе ведь гораздо легче по готовой читать; зачем же в канцелярию бегать? — Я вынул копию из сумки и подал её Дёгтеву.

Копию писарь снял до света; подлинник остался в моей сумке. Дёгтев держал лист и искал лазейку в каждой строке. Убедившись, что роспись полна, он принялся за пересчёт. На третьей фамилии голос его звучал ровнее: Дёгтев явно старался совладать с собой. Пусть старается: арестовать его сейчас — спугнуть лейтенанта до челна.

Сверка шла поимённо. Тюки выносили со склада к моему ящику по одному. Свёрток №7 ждал своей очереди. По протоколу трофейные свёртки передавались в счёт партии, писарь принимал их по биркам, Дёгтев заносил в роспись. Ефрейтор окликнул по списку: «Бенгт Хёк, лейтенант. Вещи при нём».

И Хёк, играя покорного, показал на свёрток в общей куче шведского барахла:

— Моё — к моему железу, господин приёмщик. Там моя фузея, честно купленная. Приложите к моему имени — порядок есть порядок. Благодарю, господа, за столь усердную опись. Мне чрезвычайно приятно, что моё добро наконец отыскалось, — Хёк подался к тюку и протянул связанные руки.

— Честно купленная? А свёрток-то не тот. Дёгтев, чья обёртка? — Я отвёл руки Хёка от тюка и подцепил обрывок бирки.

Дёгтев глянул, повёл плечом: мол, трофейная кипа, чего спрашивать. А тюк из этой кипы был перетянут свежим шнуром, с чужим льежским клеймом-тарой поверх. На боку торчал обрывок моей бирки №7; на нём сохранилась нитка с узлом, который затягивал при ночном осмотре. Между ночным осмотром и выносом со склада обёртку сменили; кто переупаковал — предстояло спросить у Дёгтева и сторожа, ещё сегодня.

Поднял тюк «для описи», взвесил на руке: шведские стволы в кипе — тесовой укладки, этот — одиночный, под холстиной ходила ложа. Развернул край холстины, будто сверял клеймо с росписью, и одним движением, как при ночном осмотре, нащупал скобу под казёнником. На скобе проступил номер сорок один.

Пока Дёгтев ещё вёл перо над строкой передачи, я вырвал ствол из тюка — рывком, на себя, холстина полетела в песок, — и держал №41 над головой, при фузилёрах и при писаре.

— Пиши: свёрток подменный, клеймо чужое поверх, казённая фузея №41, номер на скобе, изъята при передаче. — Я повернул фузею скобой к писарю и загородил ею Хёку дорогу. — Честно купленная? У кого — у ночи? Ага, чересчур уж ловкая покупка: моя бирка под чужим клеймом. Пиши оба знака, писарь, вместе с номером. За каждый отвечу.

Фузилёры крестились и гоготали, писарь писал, губы у него шевелились быстрее пера, Дёгтев уронил перо в песок. Хёк слушал перечень своей потери, переводя глаза с писаря на сорок первую.

— Поздравляю, господин оценщик. Я говорил — вы читаете железо лучше, чем я думал. Браво, от души. Особенно приятно проигрывать человеку, который так дорожит каждой царапиной. Всё-то вы разглядели, — Хёк рассмеялся и вскинул связанные руки.

Глава 3

Посреди смеха он свистнул: два коротких свистка, один длинный. Драгун у воды — третий купленный, человек весла, при Дёгтеве-бумаге — рубанул саблей верёвку, которой у берега был привязан рубленый челн с вёслами, выкупленный серебром у рыбака ещё вчера. Конвой оглянулся к челну. Хёк выдернул кисть из ослабевшей петли и с места прыгнул в воду, прямо в сапогах и кафтане, будто только этого и ждал. Вода ему по грудь, он грёб к челну, дотягивался до борта.

— Не стрелять! Своих за ним видите? — Шагнул перед стволами и отвёл ближайший в сторону. В тумане на линии огня стояли свои, за спиной Хёка темнел чужой берег, а сам он нужен мне был живым для счёта.

№41 я передал своему фузилёру и шагнул в воду по колено. На мелководье, шагах в двадцати, лейтенант влезал в челн. Рядом драгун, рубивший привязь, бросил ему шомпол, отнятый при обыске. Шнур зацепился за острый край того камня, который я ночью приметил с берега. Сделал бросок, поймал натянутый шнур и обрубил его леркой о камень — зуб тульской лерки режет вощёный шнур, как шило ремень. Шомпол остался у меня в кулаке. Хёк вывалился в челн, упустив шомпол, оттолкнулся веслом — и ушёл: грёб против камыша, туман забирал его, с берега видно тень и ровные замахи. Ушёл с пустыми руками: образец и шомпол остались на нашем берегу.

Стоял в воде по пояс, сжимая шомпол в левой. Правой набрал из патронницы горсть сухого пороха и бросил вдогонку, по следу на воде, туда, где расходился туман.

— Остальное заберёшь при встрече! — Я вытряхнул остатки пороха с ладони и стиснул шомпол.

Порох шипел на воде серой дорожкой и тонул. Фузилёры молчали; старший сказал в бороду: «Вот это — по-русски сказано». Из тумана донеслось всего два замедлившихся удара весла, потом гребля выровнялась. Кажется, всё-таки услышал меня.

На песок выходил, шлёпая чужими длинными башмаками. Ротный ефрейтор — коренастый, с сизым шрамом через бровь — стоял у мостков и смотрел на реку старательнее, чем она того заслуживала.

— Степан Иваныч, подойди сюда. Ну, смелее. У реки ты был на диво распорядителен; теперь прочтём твоё распоряжение вместе, — я вышел на песок и положил шомпол поперёк ящика.

Ефрейтор заставлял себя идти к ящику; вода стекала с подола его кафтана.

— Что тебе, Бердышев? Партия передана, пленный ушёл — при чём тут я? Помилуй, с меня же спрос за партию. Ты слишком много на меня валишь, Бердышев; берегом всякому короче. — Ефрейтор подошёл к ящику и поправил сбившийся кушак.

Положил перед ним на ящик список передачи и указал пером на строку, где его рукой писано «берегом, короче».

— Твоей рукой. Против протокола. Покарай меня, если путаю. Только вот берег этот уж больно удобен Хёку: челн под боком, верёвку рубят при передаче. А ты, гляжу, страшно торопишься уйти, — подвинул ему список и очертил ногтем строку про берег.

— Доложу майору, разбирайся сам, — он оттолкнул список и развернулся уходить; тут двое фузилёров, всю сверку простоявших за его спиной, сошлись на полшага и взяли его под локти. Один из драгун конвоя привёл от воды обезоруженного сообщника: тот бросил саблю после побега Хёка. Дёгтева удержал писарь, заступив ему дорогу к складу.

Карманы ефрейтора выворачивал сам, глаза опустив, ровно и по описи.

— Писарь, перечисляй всё при свидетелях. Чур, каждый смотрит сам. Тут особенно важна мелочь: что из какого кармана вынуто, что под чем лежало. Потом спорить будет гораздо труднее, — я расстелил холст на ящике и выложил на него содержимое карманов.

В правом кармане кафтана, под тряпицей, нашёл сложенный вдвое листок. Развернул его и узнал оттиск клейма: малый знак «Б в подкове», аккуратный, чужой работы, с типографской ровностью букв. Ниже кто-то проставил цену цифрой и полусловом. Под ценой прочёл ещё одно слово и задержался над ним, забыв про мокрые башмаки:

«Стромынка».

Писарь замер над строкой: он узнал оттиск по моему клейму, которое видел на фузеях живьём. Ефрейтор заговорил быстро, слишком быстро:

— Это подброс, ваше, ей-богу подброс… Господи, да слишком уж складно выходит! Взяли меня, обыскали — и сразу бумага, какая вам надобна. На диво удобная бумага, ваше… — Ефрейтор рванулся к листку и упёрся плечами в удерживавших его фузилёров.

По этой скорости всё стало ясно: он знал о бумаге больше, чем о собственных списках. Ефрейтор пытался перекричать писаря при свидетелях.

Майор приехал верхом, враскорячь, щурясь после сна. С седла оглядел связанного ефрейтора, перевёл взгляд на листок у меня в руках и протокол перед писарем. Фузилёры расступились, давая ему место у ящика:

— Бумага — в трофейную канцелярию. Арест — мне. Ты, оружейник, — при своём железе. Ну полно, мастер. Больно много охотников распорядиться одной запиской. В канцелярии ей место, там с неё и спросят, — майор спешился и протянул руку за листком.

Накрыл листок ладонью и прочёл майору вслух, что написано, — и выдержал паузу после слова «Стромынка».

— Твоей канцелярии — арестованный и показание. А это — моё клеймо, мой счёт. В Москве торгуют моим именем, майор. Ты хочешь взять у меня единственный адрес? Позволь, мне он дороже целого воза трофеев. Под чужим клеймом мою фузею едва увели; теперь ещё Москва. Очень уж сходный торг, майор, и мне от него тошно. — Я прижал листок к крышке и повернул ящик от протянутой руки.

Майор посмотрел на фузилёров, на писаря, который уже строчил, — и махнул рукой:

— Оставь себе. С меня хватит головы с этим берегом. Ладно, твой адрес, твой и спрос. Только уж показание оставь писарю: за арестованного я отвечаю, и без того дело на редкость скверное, — майор отвернулся от ящика и велел увести ефрейтора.

Показание арестованного вышло коротким: листок ему передал Дёгтев, «для передачи человеку в Москве», за третью долю; про человека — «не знаю, писал приказный, в казённом кафтане». Сеть серебра получила третье имя. Сложил листок вдвое, по сгибу оттиска, и убрал за пазуху, к тетради.

Вечером, при ящике, у огня, писал Васёне коротко, как говорил бы:

«Своя взята. Еду домой. Жди с обозом».

Задержался над словом «своя» — она спросит при встрече, чем взята. Приписал третьей строкой: «Сорок первая вернулась». Мой писарь, союзник ещё с недостачи девяти замков, передал письмо калужскому обознику и поклонился мне в пояс, как равный.

Потом раскрыл тетрадь и под строками «Б в подкове. Москва?» и «сорок один — домой под охраной» вывел третью: «Москва. Стромынка. Кто торгует моим именем» — и обвёл слово кружком. Вопрос стал адресом.

Шомпол положил поверх ящика, вдоль доски, обрубленным шнуром наружу. Лампа светила тускло; вёл пальцем по чужим зарубкам, нашёл крайнюю и провёл по ней ногтем. Рядом на доску высыпал из патронницы горсть пороха — ровно столько, сколько бросил вдогонку.

— Долг записан. Ох, дорого ты взял за эту дорогу, Хёк. Теперь уж запомним друг друга крепко, — ссыпал порох обратно в патронницу и уложил шомпол возле тетради.

Фузилёр у огня заржал — и сразу перестал: понял, что сказано всерьёз.

Утром подвода стояла готовая, Барыня в оглоблях. №41 переложена из складской описи ко мне, под мой замок; грамота о приёмке и тетрадь с обведённым кружком — при ящике; шомпол Хёка поверх свёртка, обрубленным шнуром вперёд; лерка Кузьмича под рукой, «дома дочери покажешь». Писарь приёмки подошёл к телеге и положил на край копию протокола:

— До Москвы доведёт. У меня рука ровная. Слава богу, хоть копия вышла как надо. Особенно берегите строку о передаче: с неё спросить легче всего. До обидного тонкая бумага для такого дела, — писарь разгладил лист и укрыл его от ветра полой.

— Вези. Спасибо тебе. За эту копию премного благодарен: с ней всякий прочтёт, что именно передано мне. Вот и будем отвечать по написанному, — я принял копию и ответил писарю поклоном с сиденья.

Майор конвойной команды отвернулся прежде, чем наши взгляды могли встретиться. У брода Остап поднял ладонь:

— Далече ли, ваше? Эх, больно скоро вы собрались. У нас-то вода, лодки, а вам опять колёса да колдобины. Особенно берегите ящик на съездах. — Остап отошёл от лодок и проводил телегу вдоль брода.

— До Тулы. А ты тут будь. Прощай, Остап. С тобой на воде куда спокойнее было. За лодки спасибо, очень выручил, — осадил Барыню у воды и помахал на прощание.

Казачьи лодки остались в пойме; смотрел на них секунду дольше нужного — прощался с водой, которая два дня работала на меня. Колёса тронулись, Барыня тянула мерно, и за рекой, на месте чужого бивака, поднимался и таял дымок.

Телега выехала из лагеря на большак.

Большак вёл через хвойный лес, и сквозь сосняк тянуло холодом. Барыня шла ровной рысцой, правил одной рукой, а свободной упирался в крыло ящика — на ухабах доска отзывалась глухо, железо внутри лежало смирно. На девятой версте у придорожного покоса стояла телега с сеном, и мужик в серой свитке предложил хлеба с солью на полдник. Взял ломоть, отломил половину, вторую протянул старшему фузилёру. Ели молча, глядя на дорогу, по которой тянулись встречные обозы с мукой.

— Ваше, а дальше как? — фузилёр доел хлеб и вытер рот рукавом. — В Москве, сказывают, нынче всякому подписи нужны, а живому человеку с бумагой — спокойнее. Ох, ужасно жалко будет железо довезти, а на подписи споткнуться. Особенно теперь, после этого берега: там всякий скажет, будто видел другое.

— С бумагой спокойнее. Верно, брат. Только уж глядеть надо, чья подпись и под чем. Твой глаз на берегу мне куда дороже красивого росчерка, — согласился я и похлопал по сумке, где лежала копия протокола.

Обоз тронулся; с сосен ещё сыпались на землю тяжёлые капли. Сидел на телеге, чувствуя спиной холодное дерево, и слушал, как шомпол брякает поверх ящика на каждой выбоине.

Хёков шомпол с обрубленным шнуром, латунным навершьем и чужими зарубками на деревянной рукояти лежал поверх холщового чехла, на самом верху поклажи, и каждая колдобина отзывалась в нём железом. На ухабах порывался передёрнуть его под холст, но всякий раз удерживался, сжимая кулак. Пусть брякает. Пусть слышат все, кто едет мимо и кто скачет следом. Есть у меня счёт, и счёт этот с деревяшкой и латунью, лежит он у меня на виду.

Ящик под замком — мой собственный, ключ один, висит у меня на шее. Внутри сорок первая, гладкая, с номером сорок один на скобе, вписанная в трофейную опись при мне, приёмщике. И тульская лерка Кузьмича — «дома дочери покажешь», сказал Кузьмич, и с тех пор я трогал её каждый вечер, как трогают письмо, которое ещё прочтёшь. Подьячий Дорофей — писарь трофейной приёмки, ровной руки, обученный мной с час на печать-точку — сидел напротив и держал на коленях свою копию протокола так, как носят младенца в мороз.

— Прочитай ещё раз. Пожалуйста, вслух. На ухабах бумага страшно трясётся, а ты вместе с ней; строку о записке прочти особенно внятно, — я поймал сползавший на ухабе протокол и повернул лист к Дорофею.

Дорофей поёрзал на сиденье и подсунул под протокол сложенный кафтан.

— В который? Ох, мастер, до чего ж я вам надоел с этой копией. Страшно досадно: стараюсь по строке держаться, а колёса скачут — голос тоже. — Дорофей вздохнул и развернул бумагу на коленях.

— В который. Пока будешь знать наизусть — перестанешь бояться. А кто боится, тот бумагу мочит потной рукой. Полно тебе, Дорофей. Говоришь ты куда складнее, когда перестаёшь ловить мой взгляд. Вот на дороге и выучим, — подставил ладонь под край протокола и освободил его от пальцев писаря.

Он с лёгким удивлением взглянул на меня и вернулся к чтению. Я отвернулся к дороге. Позади осталась Переволочна, дым над чужим биваком, Днепр за спиной, и Остап у брода с лодками — на моё «ты тут будь» он кивнул, как кивают люди, у которых слово и дело — одна монета.

— «…записка, изъятая при свидетелях, передана оружейнику Бердышеву; копия оставлена при трофейной канцелярии», — дочитал Дорофей и поднял глаза, ожидая приказа. — Всё ли так, ваше благородие?

— Так. Одно поправь. Ага, самую малость, зато мне от неё будет гораздо легче слушать. Протокол пока сбереги, обращение поправишь, — я расправил лист на колене и поднял глаза на Дорофея.

— Что тут поправить? Батюшки, уж слишком вольно я с запиской обошёлся? Там ведь каждое слово с приёмки взято. — Дорофей достал перо и обмакнул его в чернильницу.

— Убери «ваше благородие». Я от этого звона с утра зубами скриплю. Помилуй, до чего звонко выходит: телега скрипнет — и ты за ней. Просто мастер мне гораздо приятнее, — вернул протокол писарю и подхватил качнувшуюся крышку чернильницы.

Он смутился, спрятал улыбку в бороду и быстро убрал перо. Молодой, лет двадцати двух, из тех писарей, что выучены цифири, а жизни видали мало дальше приказной печи. Ещё позавчера он дрожал так, что чернила капали с пера мимо строк. Сегодня — вот уже едет с обозом до самой Москвы, с копией протокола, и бумага его пахнет страхом всё меньше.

На следующем перегоне обоз завяз в грязи. Дождь над Днепром прошёл третьего дня, и гать перед выездом на большак просела, как хлеб в мокрой горсти. Передняя телега села по ступицу, ось скребла землю, возчик хлестал лошадь, лошадь билась в оглоблях, ящик на подводе кренился — и весь обоз стоял в узком съезде, упёршись сам в себя.

— Разгружать надо! — возчик сзади спрыгнул в колею и заорал на весь обоз. — Ящики на руках, и к ночи дотащим!

— К ночи, — я слез с телеги и ступил в грязь, — у нас будет ночь, которую мы проклянём, потому что в темноте будем раскладывать эти ящики заново. Стой, кто стоит. Дорофей, с бумагами съезжай. Ох, до чего охочи вы всё разом таскать! Передняя села слишком глубоко, остальные ещё держатся. Сперва освободим ей ход.

Вошёл в грязь по щиколотку — башмаки чужие, на два пальца длиннее стопы, чавкали чужим голосом — и оглядел застрявшие подводы. Так же, как три дня назад смотрел на свалку трофеев у воды: застрявшее колесо — мелочь, обоз — целое. Лёгкие подводы, тяжёлая передняя, узкий съезд, гать, что держит плашмя, но проваливается ребром.

— Порядок меняю, — отвёл Барыню за узду и осмотрел застрявшее колесо. — Ящик с сорок первой — на сухую кочку. Укрыть смоляным полотном, лерку в торок. Лёгкие телеги — вперёд, три хода туда-обратно, раскатывать колею. Хворост на гать — плашмя, комлем кверху. Кто комлем знает?

— Знаем, — старший фузилёр снял шапку и засучил рукава. — В походах всяко ходили, ваше. Эка беда, гать. Только слишком рьяно хлещут кобылу: она же под собой землю месит. Комель положим как надо, возчикам будет куда сподручнее.

— Вот и покажи возчикам, как ходили. Добро, за гать берись ты. Возчики тебя охотнее послушают; слишком уж им хочется поскорее вырваться из колеи, — я передал ему жердь и отошёл от колеса.

Он работал молча и ладно: подкладывал хворост комлем наружу, забивал жерди под ось, потороплял возчиков, и возчики слушались его скорее, чем слушались бы меня. За час мы вытянули переднюю телегу на сухое. Возчики гремели порожними ящиками и перекрикивались так довольно, будто сами придумали, как выбраться. Вернул ящик на подводу и смотрел, как Барыня тянет по укреплённой гати ровнее любого мерина, и думал: вот так же и завод пойдёт. Вся сила — в порядке упряжи, и в том, кто порядок видит целиком. Фролу б такой порядок — да Фрол далеко, и слава богу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге