Отработка
Глава 10. Хмыга
— Кто здесь? Зачем Вы следите за моей дочерью?! — прозвучал голос в голове.
— Это моя дочь! — со злостью «выкрикнул» я в ответ, понимая, что на самом деле не произнёс ни слова. И тут же с удивлением понял:
— Лиза..?
Секунду в голове было тихо, затем голос ответил:
— Паша, это ты? Ты… умер?
— Да, не так давно. Слушай, а почему мы здесь оба? И почему я тебя слышу?
Голос Лизы в голове устало вздохнул.
— Я ещё в детстве подарила дочери медальон с нашей фотографией. Помнишь, той самой, где мы с тобой стояли под цветущей яблоней, недалеко от института.
— Помню… — от этого воспоминания внутри становилось тепло, как будто и не прошло стольких лет.
— Знаешь, я умерла, когда дочке шёл восьмой год. Болезнь Шагаса, региональная зараза, характерная для Аргентины. Я даже не знала, что нужно бояться укуса местного клопа. Как видишь, Диана до сих пор бережёт медальон и смотрит на него, хотя прошла уже четверть века.
Последовала секундная пауза, когда я просто не знал, что сказать.
— Ты часто приходишь к ней?
— Почти каждую ночь. Мне кажется, дочка чувствует, что я за ней наблюдаю, поэтому и оставляет медальон на столе.
Вдруг меня осенило:
— А давай попробуем увидеть друг друга? Ведь мы же духи в одной фотографии!
— А так можно?
— Не знаю. Но попробовать надо. Просто представь, что мы стоим под этой яблоней вместе, смотрим на спящую дочку.
— Попробую.
Как будто всполох света мелькнул в окружающем пространстве и я увидел перед собой Лизу. Та не выглядела двадцатилетней девушкой, которую я хорошо помнил, здесь ей было под тридцать. Она ахнула, раскрыв рот, и сказала:
— Да, ты изменился. Тебе было больше пятидесяти, когда ты умер?
Я кивнул.
— Да, пятьдесят четыре полных года.
Подняв глаза, я увидел над нами усыпанную цветами крону яблони. Вокруг нас не было больше ничего — всё, что осталось за кадром, утонуло в рассеянном сиянии. А ещё перед нами находилось окно в форме сердца — по контуру медальона, лежащего на столе. В этом окне была комната, а в ней спала наша дочь. Мы с Лизой стояли, взявшись за руки, и смотрели на неё — женщину, которая уже давно повзрослела и стала учёным, изучающим пингвинов в Антарктиде.
Простояли мы долго, не говоря ни слова. Ровно до того самого момента, когда Лиза вдруг растаяла, превратившись за одно мгновение в туманную дымку. Наверное, в том месте, где лежит её прах, наступил свой двадцать пятый час. Постояв и посмотрев на Диану ещё несколько минут, я перенёсся в свой портрет, так и висящий в кабинете, и снова — на этот раз как-то совсем спокойно и умиротворённо — уснул.
Проснулся я от щелчка открываемой настежь двери и загоревшегося яркого света. Кристина вошла в кабинет быстрым шагом, стуча шпилькам по дубовому паркету. Я внутренне поморщился: слишком хорошо понимал, какая именно обувь убивает покрытия из дерева. При жизни жена редко заходила в кабинет, зная моё недовольство. Весь остальной дом был покрыт керамической плиткой и кое-где кварц-винилом, я решил — пусть там и цокает своими каблуками. В кабинете же мне захотелось уюта и тепла, который даёт дерево. Пол был устлан дубовым паркетом, стены обшиты панелями из тёмного ореха, окна ламинированы под дерево. Но со сменой хозяина правила поменялись, что уж тут. Надеюсь, она в будущем закажет шлифовку паркета, а не замену его на безликую плитку. Вот ведь, жизнь прошла — а у меня за пол в кабинете душа болит!
Кристина уселась за мой стол и немного требовательным голосом позвала:
— Дима, я жду!
В коридоре послышались шаги и в кабинет зашёл человек, от вида которого у меня отпала бы челюсть, будь у портрета такая возможность. Тело, как и школьный свитер с логотипом лицея, принадлежали, несомненно, моему сыну. Но вот голова со смуглым лицом, пейсами и широкополой шляпой — барону! Тот пристально посмотрел на мой портрет, так, что даже Кристина повернула голову в эту же сторону и, слегка усмехнувшись, подмигнул мне. Когда прошли первые секунды шока, я сообразил, что в тело моего сына вселился сам барон Суббота и именно он, от лица Димы, будет сейчас говорить с матерью. Мысленно вскипев и выругавшись, я искренне мечтал отвинтить голову нашему барону, но понимал, что даже при наличии такой возможности разве что наврежу сыну. Поэтому пришлось просто наблюдать за разговором, отложив разборки на будущее. «Один пишем, два в уме» — почему-то крутилась в голове фраза, когда я смотрел на барона, вселившегося в Диму.
Кристина нервничала, что было заметно по её дёрганым движениям и наманикюренным пальцам, слегка постукивающим по поверхности стола.
— Дима, — сказала она наконец, взяв себя в руки, и её голос звучал неожиданно уверенно и твёрдо, — Я хочу тебе сказать, что с момента нашего прошлого разговора моё мнение не поменялось. Я не жена твоему отцу, а его вдова. Да, срок прошёл небольшой, но я тоже имею право на личную жизнь. Тем более с Павлом её особо и не было, он почти открыто гулял по своим бабам. Ты не маленький и всё должен понимать, мы с твоим отцом не раз ругались из-за этого.
— Да, мама, — ответил барон голосом Димы и отрешённо уставился себе под ноги.
Брови Кристины поднялись от удивления. Оно и понятно, в характере нашего сына всё чаще прорывались взрывные черты, унаследованные от матери, и покорность с согласием стали не самыми частыми характеристиками его поведения. Тем более после случившегося покорности ждать не стоило. Но Кристина видела перед собой Диму, а не барона, поэтому ей приходилось принимать реакцию сына за истинную. Она вынужденно кивнула и продолжила:
— Андрея я уволила сразу же. Это меня не оправдывает, но я не люблю, когда кто-то пользуется мгновениями моей… слабости. Как бы это не выглядело со стороны.
Ох! Да она целую речь подготовила для сына, не удивлюсь, если в письменном виде, а потом выучила. Вообще, матерью Кристина была с заскоками, но хорошей. Только вот я знаю нашего сына и слова, которые сейчас произносил барон, очень противоречили настроениям Димы. Что он пытается сделать? Сыграть на контрастах, зная, что это приведёт к большему взрыву в будущем?
— Я понимаю, что ты уже почти взрослый и вправе осуждать меня. И я боюсь, что своим поведением испортила наши отношения. Но ты несовершеннолетний, а потому ближайшие четыре года нам нужно как-то… общаться.
— Я понимаю, мам, — спокойно, голосом Димы продолжил барон, — Я не осуждаю тебя. Ты свободная женщина и можешь спать с кем захочешь, я тебе слова не скажу, обещаю. Только папой не заставляй никого называть.
Реальный Дима закатил бы скандал… Ай да барон, это же надо так потянуть Кристину за больное. Он же знает, как я умер. Да и сын будет считать, что сказал это сам.
Кристина положила локти на стол и закрыла лицо ладонями, её рот искривился в гримасе боли. Барон снова подмигнул моему портрету, тихо встал и вышел, закрыв за собой дверь. Кристина продолжала держать руки у лица. Через несколько минут её беззвучные рыдания превратились в еле заметный, сдавленный стон. Руки она положила перед собой, на стол, понимая, что уже не от кого прятать заплаканное лицо. Затем выхватила из сумочки носовой платок и вытерла слезы. Посидев несколько минут, достала телефон, открыла адресную книгу и пролистала её на пару страниц. «Андрей, водитель» — её пальцы замерли над этим контактом, потянулись к значку вызова. Но тут Кристина взяла себя в руки, погасила экран смартфона и уверенным шагом вышла из кабинета.
Ох, выскажу я барону всё, что о нём думаю.
Заняться было нечем и, пока была свежа ярость в отношении нашего дорогого Самеди, я прыгнул вперёд по времени, прямо к ведьминому часу. Вокруг памятника было тихо и пусто. Свежая глина, которая всегда остается при копке могил, напитанная осенними дождями, мёрзлой коркой лежала повсюду. Холодно, нужно попросить у Геде зимнюю одежду. Я ещё раз оглядел унылый пейзаж и перенёсся к кладбищенской сторожке.
Барона не было видно, но поляна не была пустой: собрался хор из местных постояльцев и пара человек о чём-то спорили с графиней, которая в отсутствие верховной власти явно примеряла роль самозванца.
— Доброй ночи, Геде, — пожал я руку сыну барона, входя в сторожку, — Не подскажите, где я могу найти Вашего отца? У меня к нему есть один вопрос.
— Наверное, о вселении в Вашего сына? — проявил осведомлённость тот, — Павел Семёнович, тут таки и я могу вставить пару комментариев. Вы у нас не просто так, а на отработке. А раскаяние в грехах в данном случае происходит, когда Вы осознаёте, какую боль и дискомфорт они приносят Вашем потомкам. А мы с папа́ обязаны создавать нужные условия.
Геде развёл руками, а я не знал, что ответить. Минуту назад, готовый броситься на барона при встрече, теперь я стоял и нервно жевал губами. Объяснение было абсолютно логичным, но лучше от него не стало.
— А сейчас давайте я займу Вас делами по хозяйству, как и обещал. Меньше думать головой, больше работать руками — и в завтра станет посветлее.
Я согласно кивнул. Геде щёлкнул пальцами и рядом с ним из воздуха появился один из местных постояльцев.
— Итак, Павел Семёнович, с Иваном Матвеичем Вы знакомы по делу Ямараджи. А теперь для Вас новая общая задача: перед зимой нужно вычистить кладбище от всяких низкоуровневых сущностей…
— Это вдвоём?! — буквально взмолился Иван Матвеич, — Помилуйте, голубчик, да тут работы на месяц! Да и теплая одежда вся будет в хлам, а как клещи кусаются! Да и что мы тут вычистим, за один ведьмин час в сутки?!
У Ивана Матвеича оказался довольно высокий голос. Хотя, может, это от возмущения? На лице Геде появилась гримаса недовольства:
— Вам, Иван Матвеич, надо бы вспомнить, что весной к нам приезжала дезинфекция. Даже документ имеется, — Геде порылся в ящиках стола и выложил перед ним бумагу из папки, — Вот, чёрным по белому написано: «произведено подавление инвазивных структур в объёме не менее девяноста пяти процентов». Вам тут работы на два вечера!
Иван Матвеич схватил бумагу, поправил пенсне на носу и недовольно забурчал:
— Ну-ну, конечно, отчитались они. Весной травить снежных клещей приезжали, они как раз окукливаются, что им будет…
Геде улыбнулся и посмотрел на меня:
— Не обращайте внимания, Павел Семёнович, Иван Матвеич у нас любит поворчать. В их девятнадцатом веке это было почти вроде правил хорошего тона. А кроме того, у вас будет артефакт для поиска.
— Знаете, мне бы одежду потеплее, — вдруг вспомнил я о наступающей зиме.
— Обязательно! Мало того, спецовку — а то покусают! — многозначительно поднял указательный палец Геде и повёл нас к своему безразмерному шкафу, переодеваться.
— Значит, всё же есть, кому кусать! — победно пробурчал Иван Матвеич, и принялся выбирать спецовку по размеру.
Больше всего контейнер для сбора сущностей напоминал металлическую сетку для выловленной рыбы, такая была у моего деда. В отличие от моего отца и меня самого, тот был заядлым рыбаком. Каждую пойманную рыбу он со смакованием скидывал в эту сетку, привязанную на ближайшем кусту, чтобы нижняя её часть продолжала лежать в воде. Под конец ловли дед просто вытаскивал сетку, она растягивалась под весом улова, и прямо так нёс рыбу бабушке. Та часто угрожала, что не пустит его домой, «если ещё раз с рыбалки с рыбой вернёшься». Дескать, все мужики как мужики, рыбачить не умеют (хотя чего там не уметь — наливай да пей), один ты постоянно с уловом, глаза б мои его не видели. Сколько я себя помню, бабушка эту рыбу постоянно чистила, жарила, варила, крутила фарш и делала котлеты. В общем, наша семья её ела столько, что должна была в темноте легонечко светиться от накопленного фосфора. Но был и период, когда бабуля перестала ворчать на деда и отнеслась к его хобби с полной серьёзностью — он назывался «девяностые». Точнее, годы с конца восьмидесятых и вплоть до середины девяностых. В моменты, когда страна стояла с талонами в очередях и забивала крупой все возможные углы в своих квартирах, боясь, как бы не начался голод, подобного страха в моей семье просто не существовало. Думаю, на одной только вяленой рыбе от моего деда можно было прожить пару лет. А тот, свежеиспечённый пенсионер, был рад стараться. Эх, как вкусно бабушка жарила рыбу на своей чугунной сковородке, с картошкой! Даже сейчас рот наполняется слюной при одном только воспоминании об этом.
Геде выдал нам инструменты, вид которых вызывал недоумение. И хотя он прокомментировал свои действия словами вроде «рабочий реквизит», меня не покидало ощущение, будто я снаряжаюсь на рыбалку: контейнер для сбора сущностей — натуральная рыбацкая сумка-сетка, какие-то сачки, подобие маленького гарпуна, небольшая сеть. Правда, все эти снасти были металлическими и для полноты картины не хватало спиннингов и репеллентов от комаров, но тут в комплект добавились валенки, теплые рабочие штаны и ватники с надписью «МУП «Северное кладбище», поэтому сразу же стало не хватать зимних удочек и ледобуров.
— Ну, вижу, набор полный, — с удовлетворением оглядел нас Геде, — Персонально для вас двоих сегодня двадцать пятый час увеличен в три раза. Иван Матвеевич, Вы сегодня за главного, будете вводить Павла Семёновича в курс дела. Сачки и сетку я проверил, функции клетки Фарадея они выполняют прекрасно.
Это что ж за твари такие, на которых мы будем охотиться?! Мы двинулись к выходу, но в дверях нас догнал возглас сына барона:
— Минуточку, не надо так торопиться, а то можно успеть не туда. Я совсем забыл выдать вам главное.
Он снова залез в ящик стола, вынул и протянул нам прибор в металлическом корпусе, напоминающий строительный тепловизор:
— Вот, новый поисковый артефакт. Пользоваться умеете?
Мой спутник кивнул, пробурчав что-то нечленораздельное себе под нос, и мы таки отправились на зачистку местности от паразитов. Да уж, общение с местными вудуистами заразно: я начинаю добавлять «таки» даже в собственные мысли.
Выйдя за порог сторожки, Иван Матвеевич вдруг резко прекратил своё возмущённое полунытьё — жаловаться стало некому — и, махнув рукой куда-то в сторону, сказал:
— Предлагаю начать оттуда, с северо-восточного угла. Там была основная колония клещей до того, как приезжали дезинфекторы. А в остальных частях в основном хмыги да парочка аук, последних можно вообще не трогать.
Я пожал плечами и кивнул, соглашаясь. Для меня хмыги, ауки и прочие клещи оставались чем-то абстрактным, я и слов таких раньше не слышал. Мы выдвинулись в направлении, указанном Иваном Матвеичем и я всё же спросил:
— Так, получается, основную опасность представляют эти самые клещи? Что они такое, я ни про них, ни про других сущностей не слышал даже.
Иван Матвеич поправил на носу пенсне, которое минуту назад протер платочком от запотевшей влаги, и заговорил:
— Вы же слышали когда-нибудь про лешего?
— Конечно, — кивнул я, — А ещё про кикимор, русалок.
— Ну так вот, леший — сущность разумная, лесная, сильная, у нас тут ему делать нечего, не его владения. Русалками называют вообще две разные категории существ, к кладбищу они обе не имеют отношения. Кикиморы живут на болоте, не у нас. Но есть же сущности и попроще, о многих из них и легенды ничего не говорят. Что-то вроде насекомых или птиц, но тут, в посмертии. Местная фауна, вроде как. Мозгов у них особо нет или совсем немного. Большинство опасности не представляет, разве что способны случайно напугать до полусмерти ночных прохожих. Но сейчас все в своих интернетах сидят, сюда по ночам не суются.
Пока Иван Матвеич рассказывал про местную некрофауну, мы прошли полпути до края кладбища. Вдруг каким-то шестым чувством я ощутил чужое присутствие и услышал отчётливое:
— Хм!
Я остановился и заозирался по сторонам. Ждал, что из-за ближайшего ствола березы выйдет щупленький барон и скажет что-то язвительное.
Иван Матвеич засмеялся. Пока я соображал, в чём причина такого веселья, он поводил лучом фонаря по нижним частям соседних берёз, остановил его на одной из них и сказал:
— Вот, разрешите Вас познакомить, Павел Семёнович: хмыга среднерусская! Или по латыни sonitus silva, «лесной звук».
У местной фауны есть ещё и научная классификация? Хотя существует же здесь некронет, VPN и другие достижения современной цивилизации, наподобие НекроКомНадзора, чему я удивляюсь.
Иван Матвеич тем временем демонстрировал мне существо, зацепившееся за кору сантиметрах в тридцати над землёй. Издали его можно было принять за кусок глины, примерзший к берёзе. Я подошёл ближе, наклонился и рассмотрел существо получше. Оно напоминало очень крупную лягушку с длинными лапками и пальцами, как у тритона. Правда, рот был не широкий, а скорее длинный, с губами, свёрнутыми трубочкой.
— И вот эта зверушка издавала такой человеческий звук? — недоверчиво спросил я, пожав плечами.
Существо повертело глазами того же самого глинистого цвета и усомнились в моей адекватности:
— Хм!
— Понял, — кивнул я, — Ну что, будем брать?
Я хотел было расправить ту самую рыболовную сумку, но мой коллега жестом остановил меня:
— Не надо. Пусть живёт зверушка. Так-то они безобидные, только звуки издают и всё. От них давно никакой беды не было.
— А что, бывали и происшествия? — из любопытства поинтересовался я, — Или их безобидность преувеличена?
Иван Матвеич вздохнул и сказал:
— Лет сорок назад одна несовершеннолетняя парочка, перебрав с алкоголем, решила развлечься, половым путём. И другого места не нашла, кроме как ночью на одном из столиков кладбища. Молодежь, ума ещё нету. Так вот, в середине процесса услышав это самое человеческое «хм» рядом, они испугались, что их застукали, и разбежались в чём мать родила. С девчонкой вроде всё в порядке, только голышом по городу побегала, а вот у паренька сердце оказалось слабовато. С тех пор он у барона в хоре поёт.
Дальше мы шли молча ещё пару сотен метров, пока Иван Матвеич не остановился внезапно, навострив уши:
— Чувствуете? Иногда слышен тихий-тихий свист, на грани различимого?
Что-то такое было, но сам я даже не обратил бы на это внимания.
— Доставайте артефакт, — шёпотом сказал коллега, словно боясь, что его услышат, — он как тепловизор, смотрите в-о-о-он туда.
Я достал прибор из сумки, включил и развернул в указанном направлении.
— Ну, никаких светлых пятен я не вижу. Всё холодное, — сказал я, глядя в широкий экран тепловизора.
Иван Матвеич улыбнулся:
— Вы ищете тёплое, а клещи — холоднее окружающей среды. У них метаболизм такой, они нападают и высасывают тепло из таких, как мы с Вами. Вот, смотрите, на экране — движущиеся тёмные пятна, уже близко, метрах в пяти от нас, — произнёс он, медленно доставая из-за пояса металлический сачок и киянку с длинной, обрезиненной ручкой.
И тут раздался вибрирующий свист и ближайшие чёрные точки на экране кинулись в нашу сторону.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
