Обложка Оттепель или её аромат сводящий меня с ума

Оттепель или её аромат сводящий меня с ума

Максим Мануйлов

0% прочитано
Стандартный
Максим Мануйлов

Оттепель или её аромат сводящий меня с ума

Глава 1. Беглец

Они напоминали собою умирающего больного, которому врачи прописали дорогостоящие, но от этого не менее бесполезные, уколы, с целью хоть немного облегчить страдания пациента перед кончиной - к извилистым железнодорожным путям ведущим в бывшую столицу Экзонской Империи рабочие не прикасались со дня революции. Если и есть место на Континенте, где можно скрыться не только от правосудия, но и от самой жизни, то это место – Олдуб.

Результат многолетнего игнорирования самого факта существования этого захолустья, удобно расположившегося в нескольких часах от Айлонда – ныне бесславно пустующего города - на себе испытал один из пассажиров поезда №9\003 – Матиас де Брен.

Средней длины, неухоженные, темные волосы, то и дело стремившиеся упасть на лицо, словно пытаясь огородить его от всего мира; голубые, некогда полные жизни, глаза; чисто выбритый подбородок с несколькими свежими ранами, которые соседствовали со шрамом на шее – отпечатком прошлой жизни; кривой нос с горбинкой; грубоватая кожа и просвечивающие сквозь нее крупные вены; сбитые в кровь костяшки на правой руке; неприятно выраженный кадык; неспортивное, стремившиеся скорее к худобе, телосложение - Матиас де Брен не был красавцем, но и до уродца не дотягивал. Он просто был. Да кто-то его даже называл привлекательным. Правда этот кто-то был очень давно. Этот кто-то очень давно его даже любил.

Скоростной состав мчался сквозь метель. Он проносился мимо заснеженных деревьев, издавал страшные звуки скрежета металла и время от времени подскакивал. Вместе с ним подскакивало и тело Матиаса, облеченное в потрепанное временем черное двубортное пальто. Под ним прятались мятая белая рубашка и коричневый галстук с абстрактными фигурами. Матиас, лишенный всяких сил после событий прошедшего дня, крепко спал под стук колес тяжеловесного поезда.

Завывания ветра, доносившиеся снаружи, стали на порядок громче и интенсивнее. Храп де Брена и редкие, наполненные горечью, всхлипы высоко возрастной женщины, сидевшей возле выхода, теперь были практически не различимы. Причину её тоски в эту пору угадать тяжело. Излишне много предположений: она могла потерять близких на войне, лишиться имущества, так как новая власть посчитала её деспотом пролетария, тосковать по прошлой жизни ещё не лишённой надежды, вспоминать былое и поминать свою неотразимую красоту, а может и всё сразу. Рядом с горюющей дамой сидел паренек. На его коленях красовался грязный армейский рюкзак. Он был облеплен опознавательными знаками военных сил Коммуны, использовавшимися на Восточном фронте. В ту минуту на Восточном фронте такие же пареньки ползали в окопах, укрывались в обломках зданий, умирали. Коммуна, пришедшая к власти на смену Экзонской Империи в результате 70-тидневной революции, уже третий год вела там боевые действия, пытаясь оттяпать последний неподчиненный себе кусок Континента. Ожидалось, что восточные государства сдадутся без боя и встретят освободителей празднествами с песнями, но не яростным сопротивлением. Ульянов, обещавший мир и счастливую жизнь без гнета власть имущих, загнал Континент в очередную кровопролитную войну, которая, если верить словам пьяных дезертиров в кабаках, ежедневно умертвляла чуть больше двух тысяч бойцов. Лучше о революционерах и не скажешь. В связи с этим в вопросах политики Матиас всегда придерживался позиции центризма и аполитичности. Он твердо верил, что от смены цветов флага и костюмов ничто не изменится, ведь человек… всегда остается человеком. Чуть поодаль от Матиаса потягивал трубку пожилой попутчик. Помимо перечисленных пассажиров и неназванного машиниста в мчавшемся в Олдуб поезде не было никого.

Локомотив не сбавлял скорость. До конечной оставалось несколько часов. А у Матиаса де Брена, как и подобает всякому беглецу, в кармане пальто был лишь мятый билет, почти пустая пачка сигарет да старый трехзарядный револьвер. Он пришел на смену классическим шестизарядным пистолям около полувека назад. Более легкий по массе и менее дорогой в производстве металлический подшипник с радиально отходящими от него крыльями к настоящему времени стал стандартом в вооружении полиции и гвардейцев – элитного подразделения, которое новая власть использует для особых случаев. «Это позволит снизить количество неоправданных жертв в результате работы наших славных хранителей порядка, так как каждый выстрел отныне и впредь непозволительная роскошь только для чрезвычайных ситуаций.» – говорили они. В магазине револьвера же у де Брена сейчас была лишь одна пуля. Две другие вылетели из ствола утром до этого.

По прошествию двух часов тринадцати минут голос машиниста, объявляющего о прибытии на станцию, заставил Матиаса продрать глаза и уткнутся в окно. На улице безо всякого стеснения царствовала метель. «М-да уж. Ну и погодка. Однако, если прикинуть, это для меня, возможно, даже плюс.», – конспектировал де Брен увиденный в окне пейзаж и, так как все пожитки удачно уместились в кармане, не теряя времени отправился к ближайшему выходу.

Вокруг ни души. Стоя на одиноком перроне за короткое мгновенье, где-то на задворках сознания, в голове у де Брена родилась неуловимая, скользкая мысль. И за столь же короткое мгновенье она затерялась среди прочих мимолетных мыслей, которые посещают нас на протяжении всей жизни немыслимое количество раз. Из-за непогоды дальше собственного носа разглядеть что-то, кроме тусклого света вокзала вдалеке, не представлялось возможным. Укутавшись в пальто посильнее, де Брен двинулся к нему. От мороза делалось больно. Каждый шаг изматывал всё сильнее, а отсутствие звуков, обычно сопровождающих бурную жизнедеятельность людей, вызывало странные чувства. Когда сквозь пургу стали угадываться очертания Олдубского вокзала, он свернул с протоптанной парочкой железнодорожников дорожки наискось вправо. Его угловатый силуэт растворился во снежной тьме. Путь по неизведанной местности давался с ещё большим трудом. Силы неумолимо покидали тело, но останавливаться было уже глупо и не имело смысла. Возвращаются, когда есть куда вернуться. Через пару минут, показавшиеся де Брену вечностью, перед ним возвышался старый кое-где покосившийся забор. «Надеюсь игра стоила свеч. Очень надеюсь!» – бормотал он, поглаживая левой рукой черные покрытые изморозью прутья, десятки лет стоявшие на защите хрупкого мирка олдубцев от посягательств людей подобных де Брену. Фить! Рука, а после и остальные части тела, принадлежавшие Матиасу, ускользнули в дыру в заборе. «Не бросила в беде. Не бросила!» – пронеслось в голове во время непродолжительного полета у беглеца, пока тот не приземлился в сугроб по другую сторону бесславных железных героев. Быстро сообразив, что в такой мороз лежать и любоваться завихрениям холодного воздуха идея отнюдь не разумная, де Брен подскочил, отряхнул прилипший снег и зашагал в сторону родного города.

Выкрики и звук разбивавшейся посуды сливались в один неразборчивый шум, лай собак и шипение кошек эхом разносились по округе, звонкий гогот пьянчуг и шлюх резонировал от многоэтажных серых домов и улетал прочь. Снег хлопьями ложился на крыши деревянных лачуг, на крыши вагонов поезда №9/003, на крыши тех самых домов, где любовь и понимание теснилась с битыми тарелками и детскими травмами, на крыши тех самых пабов, где рождался блуждающий по улицам хохот пьяниц с изрезанными осколками посуды руками. Снег хлопьями ложился и на крышу высотки, в которой, в однокомнатной квартире под номером 112, жил, почивал и ночевал Никита Ремар.

Кареглазый мужчина, чей возраст с каждым днем стремительно приближался к тридцати, с ярко выраженными залысинами, доставшимися ему в наследство от отца, и неплохой физической формой, коей могут похвастаться грузчики, рабочие завода металлургии и некоторые легкоатлеты, лежал на диване, пытаясь заснуть под свист ветра, гуляющего меж стен. Однако непрекращающееся шкрябанье ветки об обледеневшее стекло было настолько раздражительным и настойчивым, что даже убаюкивающий аккомпанемент вьюги против него был бессилен. В окно своей маленькой обшарпанной кухни, где, помимо холодильника дореволюционный эпохи, под столом, накрытым клеенкой, пряталось два старых стула, а возле умывальника стояла немытая глубокая тарелка, Никита Ремар увидел сгорбленного мужчину в пальто и с веткой в руке, которая последние несколько минут так мешала ему заснуть. Заметив Никиту, горбач сразу же откинул ее в сторону. Ветка бесследно исчезла в толще снега. Ремар тщетно пытался разглядеть в полумраке лицо ночного гостя, как он тогда посчитал пришедшего из-за специфики его прошлой работы. Ещё год назад этот горбач воспринялся бы им вовсе не как вандал, препятствующий его сну, а как клиент, способствующий его существованию. В прошлом он вместе с парочкой товарищей промышлял переправкой за границу беженцев, дезертиров и преступников. Ремар отодвинул задвижку, приоткрыл окно и, пытаясь перекричать шум ветра, заявил:

- Больше не работаю! Иди прочь!

- Я думал, - отбивая каждое слово, подобно кузнецу кующему новый молот, возразил в ответ незнакомец, - ты не оставишь старого друга Матиаса в такую непогоду на улице, Ремар!

- Спишь на стульях! – с неохотой выдавил он.

Подъездная дверь с грохотом распахнулась. Снег устремился навстречу ещё не захваченным территориям. На пороге стоял Никита. Кивнув ему, Матиас де Брен поспешил внутрь. На лестничной клетке многоквартирного дома царила тьма и лишь тусклый луч света из квартиры 112 героически давал ей отпор. В ту морозную ночь Матиас посчитал эту картину идеальной метафорой его жизни. Тусклый, почти что померкнувший свет, окруженный подступающей, всепоглощающей тьмой.

Не издав ни звука, старые товарищи оказались в однушке. Ремар провернул ключ двери до характерного для квартир, выдаиваемых раньше за заслуги перед отчизной, а ныне пользующихся популярностью у бедняков, щелчка и, стягивая куртку с руки, спросил:

- Соскучился по малой Родине?

- Если бы. – промычал де Брен вешая пальто на крючок. – Мне больше некуда податься.

- Прям так? А Борис? Он никогда не отказывал в помощи, – не меняясь в лице, будто старые друзья заявляются к нему каждый четверг, поинтересовался Ремар, ставя обувь очередного четвергового друга в угол коридора.

- Я в розыске. Убийство. Документы, деньги, фотоальбомы, одежда – все осталось в Стальграде. У меня то…

- Ну, пожалуй, глупо было думать, что этот твой ночной визит – следствие большой тоски по старому другу.

Де Брен решил не продолжать. Сохраняя молчание, они зашли в маленький зал. Ремар громко вздохнул и уселся на подлокотник дивана. Матиас хотел было тоже присесть, но не нашел ничего подходящего и продолжил стоять, натирая красные от мороза руки.

- И что дальше?

- Нужны левые документы. Теплая одежда. Пару сотен талонов. Договориться с портовыми о переправе.

- Я завязал. Решил перепрофилироваться. Вроде как. Да и если подумать, то после того, как ты уехал тут многое изменилось. Повезло тебе, что твой старый приятель гарант стабильности в этом бушующем мире. И до сих пор околачивается в этой убогой квартирке. — Он измерил взглядом комнату и снова вздохнул. — У полиции сейчас в Олдубе ещё меньше власти, чем раньше. Они не трогают ни беженцев с востока, ни беглецов, как ты, да даже на дезертиров с фронта облавы не устраивают. И ведь знают же где они все прячутся. Без понятия на каких условиях и почему они пляшут под дудку Барона, но теперь многие здесь остаются. В отеле “Грааль”, если помнишь.

- За мной придут, Ремар. Я… Это был далеко не последний человек в столице. Рано или поздно меня достанут. Мне нельзя оставаться.

- И что мне делать, Матиас? Делать вид, что ты никогда и не уезжал, и не оставлял нас, потому что за тобой придут? Ты кинул нас ради какой-то… — Ремар вздохнул и сделал глоток воды из граненного стакана, стоявшего на полу подле дивана. — Я завязал, как ты уже мог понять. Связей нет. Да и теперь всё и все под Бароном. Включая меня. А переходить дорогу ему ради непонятно чего… Сам понимаешь.

- Ну, — Матиас, опустившись на корточки, посмотрел Ремару в глаза, — значит мне нужно к Барону.

- Ты не изменился.

Оба умолкли. Из соседней квартиры послышался плеск воды.

- С утра я довезу тебя до него. Постараюсь, что-нибудь придумать. Может и не придумаю. А теперь – дай поспать, мой милый старый друг. Стулья на кухне. Под столом.

Матиас пожелал Никите доброй ночи и отправился на кухню. Никита, опустошив стакан с водой, улегся на диване и закрыл глаза. Два товарища ловили сон и размышляли о произошедшем за день. Матиас де Брен прокручивал в голове все события, раз за разом, как уже делал до этого и в поезде, но мысли все сильнее сплетались друг с другом, что разобраться, где начало этого мыслительного узла, за какой конец потянуть ту самую нить мысли, способную приблизить его к разгадке, когда все пошло крахом - дело было непосильным. Матиас де Брен вспоминал детали минувшего дня. Двухкомнатная чистая квартира. Ее крик – последнее воспоминание о ней – ее крик в трубке телефона. Его физиономия, застывшая в гримасе ужаса. Теплая рукоять револьвера в ладони. Выстрел. Еще один. Звонкий лязг металла. Гильзы. Затем глухой, мощный удар. Его тело рухнуло на пол в их спальне. Кисловатый запах сгоревшего пороха, бьющий в нос. Холодный пот, выступивший на коже. Вернувшаяся трезвость ума. Хлынувшие осознание и сожаления. Снова её крик. Может быть слезы. Телефон всё ещё работает. Она всё слышит. Прости меня. Последняя фраза, кинутая ей. Прости меня. Всё что было после этого превратилось в набор бессвязных, быстро сменяющих друг друга картинок и образов. Темный переулок. Полицейские сирены. Такси. Полицейские сирены. Прогноз погоды по радио. Полицейские сирены. Вокзал. Длинные полупустые пассажирские вагоны. Сирены… Два товарища ловили сон и мечтали о том, чтобы этот день оказался ночным кошмаром. Через пять часов наступило утро.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге