Обложка Озон в лунном свете: Проклятие Евы

Озон в лунном свете: Проклятие Евы

Влада Ясная

0% прочитано
Стандартный
Влада Ясная

Озон в лунном свете: Проклятие Евы

Глава 17

Банкетный Зал «Аула Магна» Цитадели сиял тяжеловесной роскошью, которую способны себе позволить только структуры, простоявшие у власти не одно столетие: высокие своды, выложенные тёмным мрамором с прожилками искрящегося кварца, хрустальные люстры, левитирующие под потолком без единого троса, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, – и над всем этим лёгкий, ненавязчивый гул музыки, что звучала будто ниоткуда и отовсюду сразу.

Линкольн поправил очки-артефакты на переносице – тонкая работа гоблинских мастеров, гасившая золотое свечение в радужке настолько качественно, что даже пристальный взгляд не различал ничего необычного, – и подал Зои руку, помогая выйти из машины.

Она была прекрасна сегодня – в тёмно-изумрудном платье, которое подчёркивало и цвет глаз, и линию плеч, с волосами, собранными в узел, из которого выбивалось несколько тщательно уложенных локонов. Он поймал себя на мысли, что за последние месяцы почти забыл, как сильно гордился ею на подобных мероприятиях – не потому что она была его украшением, а потому что рядом с ней он выглядел лучше, чем был на самом деле, и оба об этом знали.

– Готова? – спросил он, предлагая локоть.

– Как всегда, – она улыбнулась одними уголками губ, и они вместе поднялись по широкой лестнице в зал, где уже гудела толпа магической элиты.

Вечер был устроен ровно так, как умеет устраивать только Синклит: изысканно, официально и с нарочитой торжественностью, что превращает обычное кадровое собрание в почти театральное действо. Сегодня, после общего заседания Президиума, Триумвирата и Синклита, должны были объявить новых советников при верховных лидерах – не самих Кулака, Глаз и Кровь, а их правые руки, тех, кто утопал в бумагах, пока их начальники решали судьбы магического сообщества. Прежние советники уходили на покой, и, по традиции, имена преемников держали в секрете до последней минуты – во избежание того, чтобы кто-нибудь особо предприимчивый успел устроить покушение на семью кандидата заранее.

– Как думаешь, кого назначат? – спросила Зои, беря с подноса проходящего официанта бокал шампанского.

– Не удивлюсь, если одной из них станет Калипсо, – ответил Линкольн, оглядывая зал. – Она давно заслужила повышение, да и опыта у неё побольше, чем у половины присутствующих.

Он не успел договорить, как боковым зрением уловил знакомую фигуру, скользящую сквозь толпу с уверенной, отточенной грацией, что отличает людей, привыкших быть в центре внимания, даже не прикладывая к этому усилий. Лорен Дрейвен. Первый спикер верхней палаты Синклита, отец Каллума – и, судя по тому, как расступалась перед ним толпа, человек, чьё присутствие в зале меняло саму атмосферу помещения.

Ему было около шестидесяти, но он выглядел моложе своих лет – статный, высокий, с прямотой спины, что выдаёт годы привычки держать осанку. Светлые, безупречно уложенные волосы, льдисто-серые глаза – точь-в-точь как у сына, – и голос, стоило ему заговорить, лился настолько уверенно и проникновенно, что хотелось поверить каждому слову ещё до того, как вникнешь в смысл сказанного. Не просто образцовый вампир. Тот, кем хотел бы стать каждый мужчина в этом зале, доживи он до подобного возраста с подобным достоинством.

– Линкольн! – Лорен расплылся в широкой и тёплой улыбке.

Линкольн протянул руку для рукопожатия, но Дрейвен-старший лишь фыркнул на эту формальность и притянул его в короткое, почти отеческое объятие, похлопав по плечу.

– Что за церемонии, ты же мне как сын, – сказал он, отступая на полшага и переводя взгляд на Зои с той же обезоруживающей улыбкой, только теперь чуть смягчённой вежливым интересом. – А это, должно быть, твоя очаровательная супруга?

Он окинул её быстрым, но цепким взглядом, каким оценивают редкую драгоценность.

– Лорен Дрейвен, – представился он, склонив голову.

– Зои Блэкторн, – представил её Линкольн.

– Приятно познакомиться, сенатор, – Зои протянула руку с той безупречной, отработанной годами светской грацией, что делала её незаменимой на любом подобном мероприятии.

– Для вас просто Лорен, – он накрыл её ладонь своей на секунду дольше положенного. – Если бы не ваш муж, я – как и многие в этом зале, включая моего сына, – не стояли бы сегодня здесь.

– Каллум тоже здесь? – спросил Линкольн, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал буднично. Внутри зверь тут же насторожённо поднял уши. Негласным правилом их с Каллумом жизни было не пересекаться на светских мероприятиях. Но сегодня, судя по всему, что-то пошло не так с самого начала.

– Разумеется, – Лорен, менталист до мозга костей, без сомнения считал тень беспокойства на лице Линкольна ещё до того, как тот успел её спрятать, но виду не подал – только подмигнул с хитрецой, будто они делили один секрет на двоих. – Разве он мог пропустить такой день?

Сенатор удалился в толпу, оставив Линкольна гадать, что именно означало это «такой день», – и, не дожидаясь ответа на собственный незаданный вопрос, потянулся мыслью через привычную, знакомую нить.

“Калл”, – позвал он в ментальном эфире.

“Линк”, – отозвался голос почти сразу, что означало одно: младший Дрейвен находится где-то поблизости, в этом же зале.

“Какого чёрта, Дрейвен?” – гневно спросил Линкольн одними мыслями, стараясь при этом сохранять на лице ровную светскую улыбку для окружающих. – “Я здесь с Зои”.

“Это была не моя идея”, – со смирением признался Каллум.

“Лорен?” – догадался Линкольн.

“Я был против, если что”, – подтвердил тот.

“Против чего?”

“Против всего, что будет дальше”, – вздохнул Каллум в мыслях. – “Приятного вечера, Линк. Мы постараемся не пересекаться с вами”.

“Мы?” – мысленно крикнул Линкольн в пустоту. – “Каллум? Ты сказал "мы"?”

Ответа не последовало. Но в дальнем конце зала Линкольн тут же увидел Лорена, а рядом с ним – Каллума, который уже сам отыскал его взглядом через головы толпы и коротко кивнул, прежде чем отвернуться и отойти в сторону. А там, где он только что стоял, Линкольн увидел её.

Рен была ослепительна не менее, чем Каллум, но по-своему, иначе: строгий, дорогой костюм цвета грозового неба вместо вечернего платья, волосы собраны в тугой, безупречный узел, никакой мишуры, только чистая, отточенная функциональность, которая на ней смотрелась эффектнее любых драгоценностей. Линкольн поймал себя на мысли, до чего органично они с Каллумом выглядят рядом друг с другом – два хищника одной породы, только разной масти, идеально вписанные в этот зал, будто он был построен специально под них двоих.

Каллум, заметив его взгляд издалека, чуть приподнял уголок губ. Рен просто посмотрела ровно одну секунду и отвела глаза, будто в зале была тысяча вещей интереснее.

– Линк, – тихо позвала Зои, легонько сжимая его локоть. – Нас, кажется, рассаживают.

Столики были расставлены полукругом перед небольшим возвышением с трибуной, и метрдотель – сухопарый эльф в идеально отглаженном фраке – с поклоном проводил их к местам, отведённым для членов Агоры и их семей. Линкольн отодвинул стул для жены, сел рядом, и почти сразу поймал взглядом, как через два столика от них рассаживаются Лорен, а чуть поодаль – Каллум и Рен, разделённые достаточным расстоянием, чтобы не привлекать внимания, но недостаточным, чтобы Линкольн мог хотя бы на миг забыть об их присутствии.

Зверь внутри беспокойно ворочался, принюхиваясь сквозь гул чужих голосов и ароматы дюжины разных духов, пытаясь выцепить из этого многослойного облака запахов один-единственный – знакомый привкус озона и холодного металла. Линкольн заставил себя отвернуться, взять бокал, сделать глоток – и сосредоточиться на жене, которая что-то тихо говорила ему о рассадке, о прошлогоднем скандале с одним из советников, о том, кто с кем сегодня демонстративно не разговаривает.

Свет в зале мягко приглушили. На возвышение поднялся ведущий вечера – молодой сид с безупречной осанкой, – и, дождавшись тишины, торжественно объявил Лорена Дрейвена, первого спикера верхней палаты парламента – Синклита.

Аплодисменты прокатились по залу волной, вежливой, отработанной, но не лишённой искреннего уважения – Лорен явно пользовался авторитетом не только благодаря должности. Он поднялся на трибуну неторопливо, с той расчётливой, отточенной грацией, что превращает даже простую ходьбу в часть представления, и обвёл зал долгим, внимательным взглядом, прежде чем заговорить.

– Дамы и господа, – начал он, и голос его, усиленный лёгким магическим резонансом, разнёсся по залу без малейшего усилия, – сегодня особенный день не только для Синклита, но и для всего магического сообщества в целом.

Он говорил о единстве, о том, что времена испытаний, через которые прошли все присутствующие за последние месяцы – нападения, покушения, растущее беспокойство в обществе, – лишь укрепили решимость Триумвирата и Синклита работать сообща, невзирая на видовые различия и старые обиды. Говорил о целостности магического сообщества, о необходимости беречь то хрупкое равновесие, что удерживает их мир от повторения ошибок прошлого.

Линкольну на мгновение показалось, что Лорен обращается лично к нему – не ко всему залу разом, а именно к нему, прицельно, будто каждое слово о единстве и хрупком равновесии было адресовано конгрессмену, который лучше многих в этом зале знал цену подобным словам не по газетным заголовкам, а на собственной шкуре.

Он смотрел на Лорена – на безупречную осанку, отработанную улыбку, идеально выверенные паузы между фразами – и видел то, что, кажется, не замечало большинство присутствующих: за всем этим лоском и природным обаянием скрывался расчётливый, острый как бритва политик, способный просчитывать ходы на несколько лет вперёд, не позволяя себе ни единой случайной оговорки. Человек, который никогда и ничего не делает просто так – включая сегодняшнее приглашение сына и его жены на мероприятие, где, по негласному правилу, они с Линкольном обязаны были держаться друг от друга подальше.

– Позвольте мне, – продолжил Лорен, – от лица Синклита поблагодарить всех вас за оказанное доверие и объявить результаты голосования по кандидатурам новых советников Триумвирата.

Зал притих окончательно. Даже официанты, скользившие между столиками, замерли на местах, не желая заглушать момент лишним звоном посуды.

– Первым советником, – Лорен вскрыл конверт неспешным, почти театральным движением, – назначается Калипсо, глава отдела по борьбе с терроризмом при магической безопасности.

Зал взорвался аплодисментами. Линкольн, не сдержавшись, чуть повернулся к Зои и одними глазами сказал: я же говорил. Та в ответ едва заметно улыбнулась, отсалютовав ему бокалом.

Калипсо поднялась на сцену – высокая, бритая наголо, ростом под два метра, с тяжёлой, ощутимой даже на расстоянии внутренней силой, что заставляла расступаться перед ней даже самых уверенных в себе гостей вечера. Она приняла награду с достоинством, произнесла короткую, деловую речь благодарности – без лишнего пафоса, ровно столько слов, сколько требовал протокол, – и заняла место у трибуны, ожидая продолжения церемонии.

Лорен вернулся к микрофону, взял со стола второй конверт – и на этот раз задержал взгляд на содержимом чуть дольше, чем того требовала простая формальность.

Линкольн почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный, тугой узел ещё до того, как прозвучало хоть слово. Он нашёл глазами Каллума через два столика – и тот, встретившись с ним взглядом, обречённо отвёл глаза первым.

– Не без личной гордости, – произнёс Лорен, и в голосе его прозвучала тёплая, почти отеческая нотка, – хочу представить вам второго советника Триумвирата: Темперанс Холлоуэй.

Зал снова взорвался аплодисментами, но для Линкольна в этот момент весь остальной шум просто перестал существовать – остался только гул собственной крови в ушах и странное, вязкое ощущение, будто пол под ногами качнулся, хотя он сидел неподвижно.

Линкольн охренел. По-другому и не скажешь, как бы неприлично это ни звучало применительно к конгрессмену на официальном приёме. Не столько от самого факта – Рен всегда была из тех, кто добивается вершин там, куда её пускают, – сколько от того, что теперь она официально становилась третьей вершиной в этом и без того запутанном треугольнике, вплетённой в структуру власти так плотно, что избегать её на подобных мероприятиях станет попросту невозможно. Раньше он мог хотя бы теоретически представить мир, где их пути пересекаются только по необходимости. Теперь такого мира больше не существовало.

– Не та ли это Холлоуэй, – тихо спросила Зои, наклонившись к его уху, – которая положила тебя на лопатки на соревнованиях академий? Фурия?

Линкольн повернул голову, встретился взглядом с женой – в её глазах читалось обычное лёгкое любопытство, не более того, отголосок давней студенческой байки, которую она слышала, задолго до того, как узнала, что у мужа вообще существует истинная.

– Она самая, – сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не выдал ничего сверх того, что полагалось знать жене. – Которая была фурией.

Рен неторопливо поднялась на сцену с безупречной осанкой, что и у Каллума, будто оба выросли, впитывая одну и ту же науку держать спину прямой перед любой аудиторией. Приняла из рук Лорена короткое ответное слово, произнесла несколько сухих, точных фраз о долге, о чести служения магическому сообществу, ни разу не сбившись, ни разу не позволив голосу дрогнуть, – и встала рядом с Калипсо, оставшись стоять на сцене с той спокойной прямотой, что превращала её в третью, равную фигуру в новом раскладе сил Триумвирата.

Лорен подошёл к обеим советникам и приколол к их пиджакам небольшие серебряные знаки отличия – символ совета магической безопасности, тускло блеснувший в свете люстр. Аплодисменты стихли, официальная часть завершилась, и по залу тут же прокатилась новая волна движения: официанты вновь заскользили между столиками с подносами, музыка сменилась на более лёгкую, а гости начали подниматься с мест, обмениваясь рукопожатиями и поздравлениями.

Линкольн остался сидеть ещё секунду, глядя, как Рен спускается со сцены – уже советник, пробирающаяся сквозь толпу поздравляющих с холодной, отточенной сдержанностью, с которой она делала абсолютно всё.

– Поздравим её? – спросила Зои, поднимаясь и оправляя платье. – Раз уж вы старые знакомые по академиям.

Линкольн выдохнул медленно, чувствуя, как зверь внутри замирает в напряжённом ожидании, – и поднялся следом за женой, зная, что весь остаток этого вечера будет балансировать на тонкой, невидимой грани между тремя людьми, которых теперь будет объединять не только прошлое, но и вся вертикаль магической власти впредь.

– Непременно, – сказал Линкольн, – но сначала скажу пару слов Лорену.

Он отыскал взглядом фигуру Дрейвена-старшего в дальнем углу зала и, не отводя глаз, мысленно потянулся к нему.

“Отойдём?”

Лорен не ответил ни словом, ни взглядом в его сторону – лишь склонился к стоящей рядом женщине, что-то прошептал ей на ухо, коротко коснувшись её локтя. Изабель Дрейвен, жена Лорена и мать Каллума, – высокая, статная, с той же ледяной сдержанностью в чертах, что отличала обоих мужчин её семьи, – заметила Линкольна через плечо мужа и приветливо улыбнулась ему, прежде чем вернуться к разговору с кем-то из гостей. Лорен, не торопясь, отделился от группы и направился к высоким стеклянным дверям, ведущим на балкон, будто просто вышел подышать воздухом посреди утомительного вечера.

Линкольн отпустил руку Зои – «я на минуту» – и последовал за ним.

Ночной воздух на балконе оказался прохладным, пах близкой рекой и первым осенним холодом, пробивающимся сквозь остатки летнего тепла. Внизу раскинулся магический квартал – море огней, живое и равнодушное одновременно, – а Лорен стоял у перил, глядя на этот вид с выражением полной, почти безмятежной удовлетворённости, будто явился сюда исключительно ради панорамы.

Внутри у Линкольна всё клокотало.

– Ты что творишь, Мрак тебя раздери? – прошипел он, забыв о всякой вежливости, которую полагалось соблюдать с человеком его положения.

Безмятежность сошла с лица Лорена мгновенно, будто её стёрли одним движением руки. Впервые за весь вечер Линкольн увидел его настоящим – острым, резким, пронзительным, с опасной сосредоточенностью хищника, что пряталась под слоем светского обаяния.

– Войны нельзя избежать, – произнёс Лорен ровно, – можно лишь оттянуть к выгоде противника.

Он процитировал это с лёгкостью, с какой цитируют строки, выученные наизусть десятилетия назад и с тех пор не раз проверенные опытом.

– Я не хочу давать Старейшинам такой возможности. Помнишь, что было в прошлый раз?

Линкольн помнил. Пятьдесят три имени, стёртые с лица земли последствиями теракта, – список, который он до сих пор мог назвать по памяти. Жертв было бы куда больше, если бы он сам, Каллум, Лорен и Рен не поставили свои жизни на кон, гася взрыв артефакта голыми руками и остатками магии, которой едва хватило на то, чтобы выжить.

– Я отлично помню, мать твою! – продолжил он, уже не сдерживая шёпота, переходящего в рычание, чувствуя, как воздух вокруг них густеет, наливается тяжестью – Лорен глушил разговор ментальной магией, отгораживая их от любых любопытных ушей во всём зале. – Чем ты думал, когда сделал советником…

– Кого? – перебил его Лорен и шагнул ближе, нависая над ним с высоты роста, превосходившего Линкольна на пару дюймов. Вблизи его лицо казалось ещё острее, ещё опаснее, чем издалека, – вся отеческая мягкость исчезла без следа, обнажив нечто куда более древнее и расчётливое. – Твою истинную? Так, Линкольн? Ты сел в кресло конгрессмена и забыл, как в нём оказался? Забыл, что такое настоящая политика и чем она пахнет? Кровью, Линкольн. А знаешь, кто не забыл? Старейшины. Они прекрасно помнят и про тебя, и про фурию.

– Да пошёл ты! – прорычал Линкольн, чувствуя, как зверь внутри рвётся наружу, натягивая кожу изнутри. – Ты ставишь мою семью под угрозу и думаешь, что я буду молчать? Повторю: пошёл ты, Лорен. Если ты думаешь…

– Линкольн?

Голос Зои прорезал сгустившийся воздух балкона так неожиданно, что оба мужчины на мгновение замерли. Она стояла в дверном проёме, одной рукой придерживая полу платья, – и в её взгляде читалась настороженность, ещё не переросшая в тревогу, но уже готовая к этому.

– Всё в порядке?

Лицо Лорена вновь расплылось в безупречном, обезоруживающем очаровании, а воздух на балконе разом стал прежним – лёгким, обычным, ничем не отличающимся от воздуха внутри зала.

– Всё чудесно, миссис Блэкторн, – сказал он с иронией, понятной только Линкольну, и отступил на шаг, будто и не было секунду назад никакой угрозы в его позе. – Верно, Линкольн?

– Превосходно, – Линкольн отошёл от него, взял жену под руку и повёл обратно в зал, туда, где играла лёгкая музыка и никто, кроме него самого, не знал, что вечер только начал показывать зубы.

Калипсо и Рен стояли неподалёку от сцены, всё ещё окружённые небольшим кольцом поздравляющих, когда Линкольн с Зои под руку наконец подошли ближе. Он держал лицо ровным, отработанным, что годами служило ему щитом на десятках подобных вечеров, – хотя внутри всё клокотало настолько, что зверь скрёбся под рёбрами, требуя выхода, которого не будет.

– Мои поздравления, советник Холлоуэй, – сказал он, останавливаясь напротив неё с вежливой, ничего не выражающей улыбкой, с какой поздравлял бы любого другого малознакомого коллегу.

– Благодарю, конгрессмен Блэкторн, – Рен склонила голову, безупречно официально, не дав дрогнуть ни одной чёрточке лица. – Спасибо Синклиту за оказанную честь.

В самой интонации, с которой она произнесла последнюю фразу, Линкольн уловил то, что предназначалось только ему, – лёгкий, едва заметный акцент на слове «честь», намёк, что она полностью поддерживает тактику свёкра, чего бы это ни стоило остальным.

– Синклит принимает много решений, – ответил он ровно, возвращая ей же её собственные слова о Лорене, произнесённые пятью годами ранее в другом разговоре, – но лишь часть из них оказывается верными.

Рен чуть сузила глаза – единственный признак того, что удар достиг цели, – но тут же взяла себя в руки.

По неписаным правилам вечера пришло время исполнить формальность, без которой любая случайная встреча на подобном приёме выглядела бы неполной.

– Позвольте представить, – сказал Линкольн, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, – моя супруга, Зои Блэкторн.

– Очень приятно, – Зои протянула руку с безупречной светской улыбкой. – Поздравляю с назначением. Я была на тех соревнованиях академий, когда “Черри-Крик” выступал против “Вересковой Гряды”, правда, меня записали в запасной состав, – покосилась она на Линкольна, который на правах капитана отправил Зои во второй состав.

– Правда? – Рен удивленно подняла бровь и посмотрела на Линкольна. – Какое совпадение… – она ответила на рукопожатие сдержанно, спокойно, ни единым жестом не выдав ничего сверх положенного. – Ваш муж, помнится, тогда был весьма самоуверенным.

– Кое-что не меняется, – Зои усмехнулась, бросив на Линкольна короткий, тёплый взгляд, полный обычной супружеской иронии.

Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз – о вечере, о погоде, о том, как редко удаётся собрать в одном зале сразу столько знакомых лиц, – и Линкольн, слушая этот лёгкий, безопасный разговор, начал позволять себе выдохнуть. Кризис, кажется, миновал. Зои улыбалась, Рен держалась безукоризненно, и весь этот вечер вполне мог закончиться без единой трещины в тщательно выстроенной стене молчания.

А потом раздался голос за спиной Рен – тёплый, с характерной ленцой, что Линкольн узнал бы даже сквозь гул целого стадиона.

– Вот ты где, – Каллум подошёл к ней сзади, коснулся губами её щеки коротким, лёгким поцелуем – жестом настолько привычным, настолько обыденным, что не оставлял пространства для двойного толкования. – Весь вечер не могу тебя поймать.

Он приобнял её одной рукой за талию – не демонстративно, но с естественностью, с которой обнимают только супруга, – и Линкольн почувствовал, как земля под ногами начинает медленно, необратимо крениться набок.

Зои застыла.

Линкольн видел краем глаза, как замерла спина жены, чуть напряглись плечи, приподнялись брови в первом, ещё не до конца оформившемся узнавании. Он знал: её оборотнический слух, куда более чуткий, чем у обычного оборотня, только что уловил не просто голос незнакомого мужчины – а голос, что звучал из динамика телефона в кабинете несколько недель назад. Голос, который она не смогла бы забыть, даже если бы очень старалась.

– Привет, Линк, – Каллум вежливо протянул руку, будто ничего необычного не происходило вовсе.

– Тебя я не поздравляю, Калл, – Линкольн пожал протянутую руку, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, будто он ворочает языком камни.

– Не с чем, – вздохнул Каллум с наигранной, почти театральной обречённостью. – Триумвират украл у меня жену. – Он повернулся к Зои, и на лице его появилась светская улыбка, что так походила на отцовскую. – А вы, должно быть, супруга Линкольна? Каллум Дрейвен.

– Зои Блэкторн, – она ответила на рукопожатие автоматически, на одних рефлексах, а затем медленно повернула голову и посмотрела на мужа.

Взгляд её не требовал слов. Он читался яснее любого крика: Дрейвены?

Линкольн прикрыл веки – долго, тяжело, будто это простое движение могло дать ему хоть секунду отсрочки перед тем, что неминуемо должно было последовать дальше.

Зои не позволила себе дрогнуть больше чем на секунду. Годы, проведённые женой политика, не прошли даром – она умела держать лицо даже тогда, когда внутри рушилось всё разом. Улыбка вернулась на её губы почти мгновенно, чуть более натянутая, чем минуту назад, но для постороннего глаза – вполне убедительная.

– Приятно познакомиться, мистер Дрейвен, – сказала она ровно, отпуская его руку. – Наслышана о вашей семье.

– Надеюсь, только хорошее, – Каллум улыбнулся ей в ответ с лёгкостью, что давалась ему без всякого труда, а сам, не удержавшись, на долю секунды скользнул взглядом в сторону Линкольна. Взгляд длился не дольше вздоха, но Линкольн прочитал в нём всё: сочувствие, вину и абсолютное, ледяное понимание того, что произошло только что у всех на глазах.

Рен молчала. Стояла безукоризненно прямая, глядя куда-то поверх плеча Зои, – единственная во всей группе, кто, казалось, готов был вынести любую последовавшую бурю молча, без единого слова оправдания.

– Простите, – сказала Зои, и голос её впервые за вечер дрогнул на самой грани слышимости, – кажется, мне нужно немного воздуха.

– Я провожу, – тут же сказал Линкольн.

Они отошли от группы, лавируя между гостями, чужими улыбками и бокалами шампанского, – и Линкольн физически чувствовал, как за спиной остаются два взгляда, оба одинаково тяжёлые: сочувствующий и отстранённо-безучастный, но не менее пристальный.

На балконе, там же, где четверть часа назад он разговаривал с Лореном, теперь стояла Зои – спиной к перилам, спиной к городу, глядя прямо на мужа с тем самым выражением лица, которое он видел у неё лишь однажды, в ту ночь после нападения, когда она впервые узнала о существовании кого-то на стороне.

– Это она, – сказала Зои. Не вопрос. Утверждение, произнесённое страшным в своей ровности голосом. – Твоя истинная. Холлоуэй.

Линкольн не стал отрицать, что было бы оскорблением для обоих.

– Да.

– А он, – она качнула головой в сторону зала, – её муж. Тот голос из телефона...

Он молчал, потому что любое слово сейчас прозвучало бы ещё одним ударом.

– Ты хоть понимаешь, – она сцепила руки перед собой, чтобы унять дрожь, – как я сейчас выгляжу? Я пожимала руку человеку, чью жену ты… – она не договорила, отвернулась к перилам, к огням внизу.

– Зои…

– Не надо. – Она выставила ладонь, не оборачиваясь. – Не сейчас. Просто отвези меня домой, Линкольн. Пожалуйста.

Он кивнул, хотя она этого не видела, и на несколько долгих секунд они просто стояли рядом в холодном ночном воздухе – муж и жена, каждый глядя в свою сторону, – пока где-то за спиной, в ярко освещённом зале, продолжался банкет, на котором три судьбы только что были связаны друг с другом навеки, у всех на глазах, без единого произнесённого вслух слова.

Они уехали, не прощаясь ни с кем, кроме дежурных кивков у гардероба. В машине Зои всю дорогу молчала, глядя в окно, а Линкольн вёл, чувствуя, как зверь внутри свернулся в тугой, виноватый ком, – и думал о том, что вечер, начавшийся с пары бокалов шампанского и светской беседы о новых советниках, обернулся катастрофой, которую он сам, своим собственным молчанием, готовил все эти месяцы, просто откладывая неизбежное на завтра, которое наконец наступило.

Глава 18

В доме было тихо, что бывает только очень поздней ночью, когда даже дежурный свет на кухне выключен, а няня давно уснула в гостевой комнате наверху. Зои вышла из машины первой, не дожидаясь, пока он обойдёт капот и откроет ей дверь, вошла в дом быстрым, злым шагом, стуча каблуками по паркету так, что звук отдавался эхом по всему первому этажу.

– Зои…

– Я не хочу разговаривать, Линкольн, – бросила она через плечо, поднимаясь по лестнице. – Ни сейчас, ни, может быть, ещё несколько дней. Дай мне это пережить в тишине.

Он остался стоять в прихожей, глядя ей вслед, чувствуя, как внутри клокочет всё то же бессилие, что оправдываться было попросту нечем. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула в кабинете, налил себе воды вместо привычного виски – сегодня хотелось трезвости, а не забытья, – и как раз поднёс стакан к губам, когда наверху раздался крик.

Не тот детский, испуганный вопль, что будил его раньше, – этот был другим. Пронзительным, захлёбывающимся, будто ребёнку не хватало воздуха между всхлипами. Линкольн выронил стакан – тот с грохотом разбился о паркет – и в три прыжка взлетел по лестнице, обгоняя собственные мысли.

Зои уже была в комнате Эрика, стоя над кроватью, – и Линкольн, ворвавшись следом, увидел то, от чего в жилах застыла кровь быстрее любого серебра.

Эрик метался на простынях, выгибаясь дугой, будто в судороге, – глаза закатились, видны были только белки, руки дёргались, царапая воздух ногтями, а изо рта рвался тот самый крик, оборванный на самой высокой ноте, тут же переходящий в новый, ещё более отчаянный. Тело содрогалось волнами, будто через него пропускали ток.

– Эрик! – Зои упала на колени перед кроватью, схватила сына за плечи, встряхнула. – Эрик, проснись! Пожалуйста, малыш, проснись!

Мальчик не просыпался. Крик продолжался, лился из него бесконечным, нечеловеческим потоком, и Линкольн, оттолкнув жену в сторону мягким, но твёрдым движением, попытался сам – тряс сына за плечи, звал по имени, хлопал по щекам легонько, потом сильнее, – но глаза так и оставались закатившимися, а тело продолжало биться в конвульсиях, будто его удерживало что-то извне, за пределами обычного детского кошмара.

Ледяная ясность пришла резко, как удар под дых.

Лидия предупреждала. Дар открывается внезапно. Иногда дети видят то, что взрослые не хотят показывать. Ты должен быть готов к разговору.

Это был не сон. Это было видение – ясновидение, доставшееся Эрику через сидскую кровь, вцепившееся в него мёртвой хваткой и не желающее отпускать обратно в реальность. Мальчик не спал и не бодрствовал – он застрял где-то между, в потоке образов, слишком мощном для четырёхлетнего разума, и без посторонней помощи выбраться оттуда самостоятельно не мог.

– Что происходит?! – крикнула Зои, и в голосе её впервые за вечер прозвучал настоящий, животный страх, куда более сильный, чем любая обида на мужа. – Линкольн, что с ним?!

– Это дар, – выдавил он, чувствуя, как собственные руки трясутся крупной дрожью. – Ясновидение. Мама говорила – оно может проснуться, но не так, не… – Он не договорил, потому что слова были бессмысленной роскошью в этой ситуации.

Мальчик выгнулся снова, крик сорвался в хрип, и Линкольн увидел, как из носа тонкой струйкой потекла кровь.

– Звони Финну, – приказал он резко, уже доставая собственный телефон трясущимися пальцами. – Скажи, чтобы поднимал всех и вызывал скорую. Магическую, не человеческую – обычные врачи тут не помогут.

Зои застыла на долю секунды – но тут же кивнула, схватила телефон с прикроватной тумбочки, и Линкольн услышал, как её голос за спиной срывается на крик в трубку, требуя, умоляя, приказывая одновременно.

Он снова повернулся к сыну, взял его за руку – маленькую, холодную, дрожащую крупной дрожью, – и почувствовал сквозь эту дрожь что-то ещё: слабый, едва уловимый отголосок чего-то чужого, текущего через детское тело, будто через открытый настежь канал, которому там было совсем не место.

– Держись, малыш, – прошептал он, наклоняясь ближе, чувствуя, как собственный голос дрожит вместе с руками. – Папа здесь. Мы тебя вытащим.

Эрик не слышал его. Продолжал кричать, глядя в никуда закатившимися глазами, – и Линкольн, впервые за долгие месяцы, ощутил страх, не имевший ничего общего ни с покушениями, ни с политикой, ни с истинностью, ни с чем-то, что можно было решить деньгами, силой или связями.

Страх за ребёнка, которого он мог потерять – не физически, а куда страшнее: потерять его разум, пока сам он был бессилен что-либо сделать, кроме как держать его за руку и ждать, когда наконец приедет помощь.

Больничный коридор магического крыла госпиталя пах хлоркой, ладаном и тревожным электричеством, что всегда сопровождает магию, применяемую в спешке. Линкольн сидел на жёсткой пластиковой скамье у двери реанимационной палаты, сцепив руки между колен, и смотрел в одну точку на противоположной стене.

Зои сидела рядом, не касаясь его, обхватив себя руками, – впервые за вечер её злость на мужа отступила перед чем-то куда более первобытным и общим для них обоих: страхом за ребёнка.

Дверь в конце коридора распахнулась, и в неё почти вбежали Коннор и Лидия – отец в наспех наброшенной куртке поверх домашней рубашки, мать с растрёпанными волосами, будто её подняли с постели посреди самого крепкого сна.

– Где он? – Коннор остановился напротив сына, и в жёлтых глазах альфы плескалась паника, которую Линкольн видел у отца считанные разы.

– В реанимации, – выдохнул Линкольн. – Врач ещё не выходил.

Лидия молча опустилась на скамью с другой стороны от Зои, взяла её за руку – просто, без слов, – и Зои, не отдёрнула ладонь, а вцепилась в неё, как в спасательный круг.

Ждать пришлось ещё около получаса, за которые Линкольн успел прокрутить в голове тысячу вариантов того, что может произойти, ни один из которых не приносил облегчения. Наконец дверь открылась, и из палаты вышла врач – невысокая, немолодая сида в белом халате, поверх которого висел амулет целителя, тускло светящийся зелёным.

– Мистер Блэкторн, – она остановилась перед ним, снимая перчатки. – Мы дали ему сильное седативное. Сейчас он спит без сновидений – глубоко, без образов, полностью отключённый от собственного разума на время.

– Что с ним? – Линкольн поднялся на ноги, чувствуя, как земля снова начинает крениться под ним, как на том злополучном балконе.

Врач помедлила, окидывая взглядом всю собравшуюся семью, прежде чем заговорить дальше.

– У него есть сидская линия? – спросила она, обращаясь скорее к Лидии, чем к Линкольну, – видимо, безошибочно определив в ней сиду по одному только виду.

– Есть, – тихо подтвердила Лидия. – Через меня. И, возможно, крепче, чем у большинства смешанных потомков.

– Так и есть, – врач кивнула, будто это лишь подтвердило то, что она уже подозревала. – У Эрика пробудился дар – ясновидение, судя по всему, довольно сильное для такого возраста. Обычно оно проявляется постепенно, мягкими вспышками, снами, которые ребёнок со временем учится различать и контролировать. У Эрика этого не произошло. Что-то в самом видении оказалось настолько тяжёлым, что он запутался в нём – и не смог найти дорогу обратно в реальность самостоятельно.

– Запутался, – повторил Линкольн глухо. – Что это значит? Как долго он сможет так спать?

– Седативное держит его в безопасности, но не решает проблему, – врач покачала головой. – Дар не отступит сам по себе. Чтобы вывести ребёнка обратно, нужен сильный менталист, способный войти в его сознание и буквально провести его за руку сквозь то, что его держит. Без этого, боюсь, есть два исхода, и оба одинаково плохие: либо разум окончательно закроется, замкнётся в себе, оставив тело пустой оболочкой, либо видение сломает его психику настолько, что то, что вернётся обратно, уже не будет прежним Эриком.

Линкольн почувствовал, как земля наконец рухнула окончательно.

– Найдите менталиста, – выдавил он, хватая врача за рукав халата, забыв о всякой сдержанности. – Мне всё равно, сколько это будет стоить, кого нужно вызвать, откуда…

– Мистер Блэкторн, – врач мягко, но твёрдо освободила рукав, – сильные менталисты такого уровня – редкость даже среди вампиров древних родов. У нас в штате никого подобного нет. Я уже направила запрос в Синклит, но на подбор специалиста может уйти время, которого у вашего сына, возможно, не так много.

Она ушла, оставив за собой звенящую тишину, что наступает после самых страшных новостей.

“Что случилось?”

Голос Рен прозвучал в его голове так неожиданно, так не вовремя, что Линкольн вздрогнул всем телом.

“Не твоё дело”, – огрызнулся он мысленно, всё ещё не отойдя от разговора с врачом, всё ещё чувствуя рядом присутствие Зои, которая наверняка уловила бы малейшую перемену в его лице.

“Линкольн”. – Голос стал жёстче, требовательнее: тон, каким она разговаривала с задержанными в допросной. – “Что произошло?”

“Тебя это не касается, Рен”, – он попытался отгородиться, захлопнуть эту связь, как захлопывают дверь перед незваным гостем, но она держалась крепко, не желая отпускать.

“Линкольн, я чувствую твой страх через связь так, будто он мой собственный. Не смей мне врать, что ничего не случилось.”

Он сдался – не потому что хотел, а потому что не осталось сил сопротивляться ещё и этому.

“Эрик”, – выдохнул он мысленно, чувствуя, как к горлу подступает ком. – “У него дар. Ясновидение. Он застрял в собственном видении, и нужен сильный менталист, чтобы вытащить его оттуда, иначе он либо потеряет разум, либо…”

Он не смог договорить даже мысленно.

Рен молчала – долго, непривычно долго для человека, привыкшего принимать решения за доли секунды. А потом сказала коротко, без вопросов и уточнений:

“Мы едем.”

Линкольн замер посреди коридора.

“Мы?” – переспросил он мысленно. – “Ты сказала "мы"?”

Ответа от Рен не последовало. Вместо этого в голове раздался другой голос – знакомый, с характерной ленцой, что и всегда, но сейчас в нём звучала непривычная, острая серьёзность.

“Мы”, – подтвердил Каллум.

Двери в конце коридора распахнулись раньше, чем Линкольн успел подготовиться к тому, что должно было произойти дальше. Рен вошла первой – всё в том же строгом костюме с приёма, только теперь без всякого налёта светской безупречности, лицо собранное, сосредоточенное, взгляд уже сканирующий коридор в поисках нужной двери. За ней, на полшага позади, шёл Каллум – тёмное пальто нараспашку, лицо каменное, без единой эмоции, кроме той плотно сжатой челюсти, что выдавала настоящую степень его тревоги вернее любых слов.

Зои втянула воздух сквозь зубы, глядя на приближающуюся пару, – и Линкольн видел, как в её глазах смешались десятки чувств одновременно: узнавание, растерянность, остатки той самой злости с банкета, и поверх всего этого – абсолютное, ошеломлённое недоумение от того, что эти двое вообще здесь, среди ночи, ради его сына.

Лидия среагировала первой – поднялась со скамьи, шагнула навстречу и, не раздумывая ни секунды, обняла Рен, крепко, порывисто.

– Слава Свету, вы приехали, – выдохнула она с искренним облегчением, и тут же, развернувшись, обняла и Каллума тоже – с той же материнской теплотой, будто он был её собственным сыном, а не мужем истинной пары её сына.

Каллум скривился – едва заметно, но достаточно, чтобы Лидия тут же это уловила своим чутким сидовским взглядом.

– Ой, прости, милый, – она отступила, слегка смущённая, будто вспомнила о какой-то незримой границе, которую только что переступила по чистой рефлекторной доброте.

– Где он? – спросил Каллум, не тратя времени на любезности.

– Ты не обязан, – начал было Линкольн, шагнув навстречу, но Каллум посмотрел на него так, что фраза застряла в горле, – фирменным, испепеляющим взглядом, каким смотрят на человека, сказавшего что-то настолько очевидно глупое, что даже не стоит тратить слов на возражение.

– Он там, – Зои, всё ещё бледная, всё ещё до конца не пришедшая в себя от самого факта их появления, молча указала на дверь палаты.

Каллум не стал дожидаться дальнейших приглашений или объяснений – прошёл мимо всех, толкнул дверь и вошёл внутрь без единого стука, без единого вопроса о разрешении, будто право находиться там, где нужна его помощь, разумелось само собой и не подлежало обсуждению ни с кем.

– Рен, тебя можно поздравить, – сказал Коннор, нарушая тяжёлое молчание, повисшее в коридоре после ухода Каллума.

– Скорее уж Лорена, – язвительно бросил Линкольн, всё ещё не остыв после разговора на балконе, всё ещё чувствуя, как злость ищет, куда бы выплеснуться, раз уж на самого виновника происходящего она не могла излиться напрямую.

– Линкольн, – Лидия качнула головой, укоризненно глядя на сына.

– Да нет, он прав, Лидия, – неожиданно согласилась Рен.

Лидия удивлённо моргнула – не столько от самого признания, сколько от того, что Рен наконец, спустя столько лет вежливого игнорирования, приняла её давнее предложение обращаться по имени, а не по фамилии или сухому «миссис Блэкторн».

– Лорен не из тех, кто будет бездействовать, когда его семье угрожает опасность, – продолжила Рен ровным, сухим тоном, будто зачитывала строчку из отчёта.

– И теперь опасность угрожает моей, – Линкольн шагнул к ней, нависая, хотя оба прекрасно знали: физическое превосходство здесь ничего не решало.

– Да, той, которой не было бы, если бы не мы, – Рен не дрогнула, не отступила ни на шаг, встретив его взгляд с той же непримиримой твёрдостью.

– Линкольн, Рен, пожалуйста, не сейчас, – вклинился Коннор, вставая между ними с властностью, что срабатывала даже на взрослого сына и на женщину, формально ему не подчинявшуюся вовсе.

Оба нехотя разошлись к противоположным стенам коридора, продолжая при этом сверлить друг друга взглядом, полным невысказанного, застарелого напряжения, которое сегодняшний вечер лишь обнажил ещё сильнее.

– Спасибо, что приехали, – робко произнесла Зои, нарушая новую волну тишины.

– Иначе и быть не могло, – вернула ей Рен с абсолютно непроницаемым выражением лица, за которым невозможно было прочитать ничего – ни сочувствия, ни неловкости, ни малейшего намёка на то, что она вообще осознаёт всю сложность собственного присутствия здесь, рядом с женой человека, которого не может назвать своим.

– Каллум справится, – Лидия обняла Зои за плечи, притягивая ближе, голос её звучал тепло и уверенно, будто она произносила это не только для невестки, но и для самой себя. – Он сильнейший менталист поколения. Он вернёт тебе сына.

Зои разрыдалась – резко, надрывно, будто все силы, что она держала в себе весь этот немыслимый вечер, разом иссякли от одной этой фразы, – и уткнулась лицом в плечо свекрови, вздрагивая всем телом, пока Лидия молча гладила её по спине, глядя при этом не на невестку, а на закрытую дверь палаты, за которой сейчас решалась судьба её единственного внука.

Дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась голова Каллума – бледная, с проступившими на скулах венами, глаза уже начинали наливаться глубоким, тлеющим красным.

– Рен. Линк, – позвал он отрывисто. – Идём.

Они оба поднялись одновременно – Рен без единого слова, Линкольн с той тяжестью в груди, что не отпускала его с той самой секунды, как он услышал крик сына. Внутри палаты свет был приглушён до минимума; Эрик лежал на кровати неподвижно, будто спящая кукла, а Каллум стоял над ним, сняв с шеи крест и убрав его в карман пальто – жест, от которого по спине Линкольна пробежал холодок понимания: то, что предстояло сделать, требовало полного отказа от любой защиты, способной помешать погружению.

– Глубоко сидит, – произнёс Каллум сквозь зубы, не оборачиваясь. – Не могу достать один. Подстрахуйте.

– Ладно, – кивнула Рен, уже стягивая с рук перстни, будто готовясь к бою, а не к спасению ребёнка. – Но если не справимся – придётся звонить Лорену.

Линкольн скривился при одном упоминании имени, но спорить не стал – не время было для старых счётов.

Рен протянула ему руку.

– За нами не нырять, – коротко проинструктировала она, глядя ему прямо в глаза с серьёзностью, с какой отдавала команды на месте покушения. – Твоя задача – держать нас на связи с реальностью. Если что-то пойдёт не так – тебе вытаскивать нас. Понял?

– Понял, – выдохнул он и сжал её пальцы.

Рен другой рукой взяла ладонь Каллума, замыкая их троих в единую цепь, – и в тот же миг мир вокруг Линкольна погас.

Не как во сне, не как в её пустоши с луной и мёртвым песком – здесь была просто темнота, полная, беспросветная, без единого ориентира. Единственным, что удерживало его на плаву в этом небытии, оставалось тепло чужой ладони в его руке – тонкие, сильные пальцы Рен, впившиеся в его с цепкостью, с какой держатся за единственную оставшуюся опору.

Время здесь не имело значения – могли пройти секунды, могли часы. Он чувствовал только тьму, давление в ушах и растущее, глухое беспокойство, разливающееся по всему телу, будто он сам оказался на грани того, чтобы забыть, кто он и зачем здесь находится.

А потом впереди возникло движение.

Каллум вышел им навстречу из густоты мрака – на руках у него, обмякший, но живой, лежал Эрик, – и глаза вампира горели уже не тлеющим красным, а полыхающим, ярким, как два раскалённых угля, освещая небольшой круг пространства вокруг них троих.

Но что-то шло не так. Линкольн почувствовал это раньше, чем успел понять умом: ни Каллум, ни Рен не могли двинуться дальше, будто невидимые нити опутывали их ноги, удерживая на месте, затягивая обратно в глубину чужого кошмара, который явно не собирался отпускать добычу без боя.

Он не думал. Просто дёрнул на себя – изо всех сил, всем весом, всей той решимостью, что скопилась в нём за этот бесконечный вечер, – вытаскивая Рен на себя, как вытаскивают тонущего за единственную протянутую руку. А она, не разжимая хватки на ладони Каллума, потащила следом и его, и мальчика на его руках – всю цепочку разом, будто выдёргивая из вязкой трясины единым рывком.

Свет вернулся резко, ударил по глазам.

Они все трое оказались на полу палаты одновременно – Каллум упал на одно колено, прежде, чем позволить себе рухнуть; Рен согнулась пополам тут же, у ножки кровати, и её вырвало – резко, судорожно, прямо на больничный линолеум.

– Мрак раздери вашу сидскую магию! – прохрипел Каллум, отплёвываясь от крови, что ручьём текла у него из носа, заливая подбородок и воротник рубашки.

Линкольн замер на месте, глядя на них обоих, – и в эту секунду память услужливо подсунула ему то, о чём он слышал, но никогда не видел собственными глазами: точно так же, слово в слово, реагировали Каллум и Рен, когда им наносили сидские печати много лет назад – тела вампира и фурии – порождений Мрака – отторгали чуждую магию Света с той же яростной, физической болью, с какой отторгали её сейчас.

– Папа?

Голос сына прозвучал тихо, хрипло, но живо – по-настоящему живо, без единого следа той нечеловеческой пустоты, что царила в нём несколько часов назад.

Линкольн бросился к кровати, подхватил Эрика на руки прежде, чем тот успел договорить хоть слово, – и мальчик, вцепившись в отцовскую шею обеими руками, разрыдался, уткнувшись лицом в его плечо.

– Там было страшно, пап, – всхлипывал он, – очень страшно, но меня спас дядя с красными глазами. Он взял меня за руку и сказал, что всё будет хорошо.

Линкольн посмотрел через плечо сына на Каллума – тот всё ещё сидел на полу, зажимая нос рукавом, бледный до синевы, – и, впервые за весь этот безумный вечер, почувствовал что-то похожее на настоящую, неприкрытую благодарность, которую не смог бы облечь в слова, даже если бы очень захотел.

Пока педиатр осматривал Эрика за закрытой дверью, взрослые разбрелись по коридору, каждый ища свой способ пережить последний час напряжения. Каллум и Рен сидели прямо на полу, привалившись спинами к противоположным стенам, – Каллум зажимал нос свёрнутой марлей, Рен сосала мятный леденец на палочке, морщась при каждом облизывании, будто вкус мяты был ей физически неприятен, но повторная рвота волновала её ещё меньше.

Лидия тронула сына за локоть.

– Отойдём, – тихо сказала она, уводя Линкольна на несколько шагов дальше по коридору, туда, где их разговор не долетал до чужих ушей.

– Мам, что такое? – спросил он, всё ещё чувствуя дрожь в собственных руках, не до конца отпустившую его после пережитого.

– Магия редко просыпается у оборотней, – начала Лидия осторожно, тщательно подбирая слова, – но это возможно. Однако есть один нюанс, Линкольн. Такое случается с младшими детьми. Практически никогда – с первенцами.

– Это ведь не жёсткое правило? – уточнил он, не до конца улавливая, к чему она клонит.

– Скорее тенденция, – она вздохнула, глядя на сына с осторожностью, с какой готовятся сообщить что-то, чего человек предпочёл бы никогда не узнавать. – Но достаточно устойчивая, чтобы задуматься.

– Задуматься о чём? – Линкольн нахмурился, всё ещё не понимая.

– Есть вероятность, – сказала Лидия медленно, – что Эрик не первый твой ребёнок.

Он замер.

– Мам, о чём ты вообще…

– Возможно, где-то есть девушка, – продолжила она, не давая ему договорить, – с которой у тебя что-то было – до Зои. Она могла не сказать тебе. Такое случается чаще, чем принято думать, особенно если девушка не хотела впутывать тебя в это или…

Линкольн отвернулся, перебирая в голове длинный, путаный список – все свои романы, все увлечения юности и молодости, разбросанные по годам и расам: оборотницы из соседней стаи, пара сид, одна вампирша, с которой у него ничего толком не сложилось. Он честно пытался вспомнить каждое лицо, каждое имя, – но взгляд его, будто помимо воли, сам собой соскользнул в конец коридора.

Каллум и Рен сидели рядом друг с другом на полу, всё ещё не поднявшись, – и, судя по их позам, что-то тихо друг другу говорили, посмеиваясь. Рен, поморщившись, протянула Каллуму половину своего леденца, тот скривился с таким деланым отвращением, что она рассмеялась в открытую, а он, глядя на неё, улыбнулся так, как не улыбался, кажется, никому и никогда за все годы их знакомства. Со стороны они выглядели невыносимо, до боли по-домашнему уютно – двое людей, которых объединяло нечто куда большее, чем просто общая работа или общий брак с третьим.

Внутри у Линкольна что-то похолодело, оформляясь в догадку, слишком огромную, чтобы принять её сразу целиком.

Лидия проследила за направлением его взгляда, и лицо её медленно вытянулось в понимании.

Он оставил мать стоять посреди коридора и пошёл к ним – к двоим, всё ещё сидящим на полу, всё ещё смеющимся над чем-то своим, – с твёрдым намерением спросить о мальчике, которого видел в осеннем лесу, о светлых волосах и голубых глазах, слишком знакомых, чтобы быть просто плодом чужого воображения.

Но когда он остановился напротив них, глядя на то, как Рен убирает со лба выбившуюся прядь, а Каллум придерживает её за локоть естественным, неосознанным жестом двух людей, давно ставших единым целым, – весь заготовленный вопрос вдруг показался ему совершенно неуместным.

– Спасибо, – сказал он вместо этого, и в этом единственном слове уместилось куда больше, чем поместилось бы в любом другом разговоре этой бесконечной ночи.

– Я уверен, – сказал Каллум, поднимаясь с пола и протягивая руку Рен, чтобы помочь ей встать, – ты поступил бы так же, если моему сыну понадобилась помощь.

Внутри у Линкольна всё сжалось от этих двух слов – «моему сыну», – произнесённых так буднично, так естественно, будто между ними троими давно не осталось никакой недосказанности на этот счёт. Подозрение, только что оформившееся в коридоре, теперь горело внутри почти нестерпимо, требуя немедленного ответа. Но, взглянув на Рен, которая поднялась на ноги и теперь смотрела на него с абсолютно невозмутимым, ничего не выдающим лицом, он так и не решился произнести вопрос вслух.

– Конечно, – вместо этого сказал он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал от самого себя. – Само собой.

В этот момент дверь палаты открылась, и в коридор вышел педиатр – молодой сид с усталым, но спокойным выражением лица, снимающий на ходу перчатки.

– Он в порядке, – сказал врач, обращаясь ко всем сразу. – Физически полностью здоров. Но дар пробудился, и ему нужно будет учиться им управлять – желательно под наблюдением специалиста, чтобы подобное не повторилось.

Зои, до этой секунды сидевшая неподвижно на скамье рядом с Лидией, наконец выдохнула с облегчением. Она поднялась первой, и следом за ней, тихо переговариваясь, двинулись остальные – Коннор, Лидия, сам Линкольн – все вместе, одной семьёй, направляясь в палату к ребёнку.

Глава 19

Утро выдалось на удивление тихим – впервые за много дней в доме не звонили телефоны, не гудели моторы служебных машин у ворот, не было ни пресс-релизов, ни экстренных вызовов. Эрик оставался в больнице ещё на сутки под присмотром Лидии, которая настояла остаться с внуком, пока команда специалистов работала над первыми упражнениями по контролю дара. Зои сидела на кухне с Мэйли на коленях, кормя её протёртым яблочным пюре с ложечки, а Линкольн, ещё не до конца отошедший от бессонной ночи, наливал себе третью за утро чашку кофе.

– Можно спросить тебя кое о чём? – сказала Зои, не отрываясь от дочери.

– Конечно.

– Про твою истинную. – Она сказала это ровно, без прежней горечи, будто дала себе слово говорить об этом впредь спокойно, раз уж делать вид, что этого не существует, больше не получалось. – Она не такая, какой я её себе представляла.

Линкольн сел напротив, обхватив чашку ладонями.

– А какой ты её представляла?

– Не знаю, – Зои пожала плечами, вытирая Мэйли подбородок салфеткой. – Такой, рядом с которой ты просто мужчина. Обычный. Которая от тебя голову теряет, а ты – от неё. А она…

– Рен никогда не теряет голову, – усмехнулся Линкольн, невесело, почти с уважением к собственной иронии.

– Вот именно, – Зои кивнула, и в её голосе прозвучало что-то похожее на понимание, выстраданное за долгие недели тяжёлых открытий.

– Теперь ты понимаешь, почему мы не вместе, Зои? – сказал он тихо. – Мы не пара. Мы разные на уровне базовых убеждений. Я всегда хотел, чтобы жена была моим тылом. А Рен… – он помолчал, подбирая слова, – с ней скорее я оказываюсь тылом, а не наоборот.

– Но ты её любишь. И она тебя, – сказала Зои – не с вопросом, а с той же спокойной констатацией, с какой произносят давно очевидную истину.

– И это ничего не меняет, – Линкольн отпил кофе. – Лес я тоже люблю. Но не стал же я из-за этого егерем.

Зои фыркнула, несмотря ни на что.

– Но хотел бы.

– Не в этой жизни, – он наклонился через стол, поцеловал её в губы, потом наклонился ещё ниже и чмокнул в макушку розовощёкую, перепачканную пюре Мэйли.

В этот момент в дверь позвонили: свои, если Финн уже пропустил через периметр к самой двери.

Коннор вошёл в кабинет молча, бросил на стол свежий номер газеты – сложенный так, чтобы первая полоса сразу бросалась в глаза, – и сел в кресло напротив сына, не произнося ни слова, пока Линкольн разворачивал листы.

На развороте, сразу под коротким сообщением о назначении Калипсо и Рен советниками Триумвирата, шла отдельная, куда более крупная статья с фотографией самого Линкольна – кадр с пресс-конференции, где он стоит, прямой, с окровавленным плечом, и не падает. Заголовок бил наотмашь: «Что скрывает конгрессмен Блэкторн? Тайная истинная?» Чуть ниже – второе фото, сделанное явно телеобъективом откуда-то издалека: он сам, в солнцезащитных очках, садящийся в неприметную машину Финна.

Линкольн опустил газету на колени, чувствуя, как холодная ярость поднимается откуда-то из глубины груди.

– Лорен прав, – сказал он глухо. – Нам объявили вендетту. Решили похоронить публично, сразу после назначения Рен.

– Именно, – коротко подтвердил Коннор.

– Мы можем сказать, что пули были обычными, – начал Линкольн, уже прикидывая варианты в голове, как делал это на десятках пресс-конференций до этого, – очки – просто выбор, свечение в глазах вскоре само пройдёт.

– В это поверят посторонние, Линк, – покачал головой Коннор. – Но не стая. Стая потребует предъявить им истинную. Ты знаешь это не хуже меня.

– Я приведу Зои, – сказал Линкольн твёрдо.

– Линкольн, сынок, – Коннор наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, – я альфа. Но даже я не смогу убедить всех членов стаи, что Зои – твоя истинная. Они почувствуют ложь так же ясно, как чувствую её сейчас я.

– Я могу, – самонадеянно ухмыльнулся Линкольн.

– Линк. – Голос отца стал жёстче. – Если ты соврёшь стае, а потом это вскроется – твоей карьере конец. Ты лишишься любой поддержки, какая у тебя ещё осталась. Можешь врать кому угодно – прессе, жене, самому себе, если так проще. Но не своим. Стая умрёт за любого своего члена. Но не за лжеца. А мы даже не знаем толком, сколько ещё одержимых поднято из могил и ждут своего часа где-то там, за пределами нашего зрения.

Линкольн замолчал, глядя на газету у себя на коленях, чувствуя, как каждый вариант, только что казавшийся спасением, рассыпается один за другим.

– И как, по-твоему, я должен убедить Рен прийти к ним? – спросил он наконец. – Прийти на суд стаи как моя истинная, когда она замужем за вампиром и работает советником Триумвирата?

– А это не твоя забота, – Коннор поднялся, одёргивая куртку. – Лорен ждёт нас вечером. – Он посмотрел в сторону кухни. – О'Рурк, тебя это тоже касается. Я знаю, что ты подслушиваешь. И оденься поприличнее, – добавил он, уже без тени юмора, но с лёгким, почти отеческим раздражением. – Харпер тоже придёт.

Коннор и Линкольн одновременно фыркнули, не сдержав короткого смешка – первого за это тяжёлое утро.

– Да, сэр, – донеслось с кухни виноватое, но покорное признание Финна.

Особняк Дрейвенов на Манхэттене занимал почти весь квартал – старинное здание из тёмного камня, отделанное коваными решётками и витражными окнами, за которыми угадывался мягкий, приглушённый свет. Финн припарковал машину у самого входа.

Коннор уже стоял у массивных дверей, дожидаясь их, – приехал раньше на своей машине, оставив Лидию с внуком.

– Мама передала, – сказал он тихо, пока они поднимались по ступеням, – что Лорену сейчас лучше не видеть её мысли. – Слишком много всего накопилось за последние сутки, и не всё из этого было бы разумно показывать менталисту такого уровня.

Линкольн кивнул, полностью соглашаясь с матерью. Своих мыслей у него самого было предостаточно, чтобы не хотеть добавлять к ним ещё и материнскую тревогу, прочитанную кем-то посторонним.

Двери распахнулись прежде, чем кто-либо успел постучать, и на пороге возникла Изабель Дрейвен – высокая, статная, в простом, но безупречно скроенном платье, с той же ледяной элегантностью, что и у мужа, только смягчённой куда более тёплой, живой улыбкой.

– Линкольн, – она подошла к нему первой, взяла за руки, окинула быстрым, оценивающим взглядом. – Каким же красивым ты стал. Честное слово, симпатичнее, чем Коннор был в твоём возрасте.

Коннор фыркнул позади, скрестив руки на груди.

– Мы с Белль учились в одной старшей школе, – пояснил он остальным с кривой усмешкой. – Она уже тогда была невыносима.

– Прямолиней, Коннор, – парировала Изабель, не оборачиваясь, и повернулась к Зои, протягивая руку. – А вы, должно быть, Зои. Рада наконец познакомиться лично.

– Взаимно, миссис Дрейвен, – Зои ответила на рукопожатие с той светской теплотой, что давалась ей даже в самых напряжённых обстоятельствах.

– Ох, что вы, милая, можно просто Белль, – отмахнулась она, как ранее сделал это Лорен. – Мы же почти семья, – подобным выводом и обезоруживающей улыбкой миссис Дрейвен приковала Зои к полу.

Он тут же посмотрела на мужа, но Линкольне нашел лучшего ответа, чем пожать плечами – вот такая теперь их жизнь: оборотни с магической вампирской родней и ничего с этим не поделать.

Изабель повернулась к Финну, окинула его быстрым, материнским взглядом с ног до головы.

– Мистер O’Рурк, вы со смены, голодны? – спросила она с лукавой усмешкой.

Финн смущённо улыбнулся, покраснев до самых кончиков ушей.

– Есть немного, мэм, – признался он.

– Распоряжусь, чтобы для тебя приготовили что-нибудь, – пообещала она, и в этом обещании прозвучала абсолютная, непреложная уверенность хозяйки дома. – А сейчас – все в кабинет.

Она провела их через анфиладу комнат в просторный кабинет-библиотеку – стены от пола до потолка уставлены книжными полками, тяжёлые бархатные шторы, приглушённый свет настольных ламп. За массивным письменным столом уже сидел Лорен, сцепив пальцы перед собой с видом человека, готового к долгому и серьёзному разговору. На диване расположился Каллум, вытянув ноги, с той же непроницаемой сосредоточенностью на лице. В кресле напротив сидела Рен, прямая, собранная, а на подлокотнике её кресла, покачивая ногой и держа в руке дымящуюся чашку кофе, устроилась Харпер – единственная во всей комнате, кто выглядел хотя бы отчасти непринуждённо среди этого собрания.

– Как здоровье вашего сына? – спросил Лорен, едва все расселись по местам, и в голосе его прозвучала отработанная, безупречная забота, которая могла быть как искренней, так и чисто дипломатической, – по интонации отличить одно от другого было практически невозможно.

– Ему лучше, – ответил Линкольн сдержанно. – Спасибо вашему сыну и его супруге.

Он намеренно не сказал «моей истинной и её мужу» – слишком много подтекста уместилось бы в этой альтернативной формулировке, а сейчас было явно не время демонстрировать семейные трещины перед всеми присутствующими.

– Как мне передал Коннор, – Лорен сцепил пальцы перед собой, переходя сразу к делу без лишних расшаркиваний, – у нас образовалась проблема, несущая репутационные риски для обеих семей. Но прежде чем изучать следствие, предлагаю обсудить причину.

Линкольн, при всей закипающей внутри злости на этого человека, не мог не восхититься его подходом – Лорен рассуждал как хороший диагност, который предлагает лечить саму болезнь, а не гасить отдельные симптомы один за другим, пока пациент не истощится окончательно.

– Все мы понимаем, – продолжил Лорен, обводя взглядом всех собравшихся по очереди, – наши семьи не просто так подвергаются угрозе. Мы сами являемся угрозой для тех, кто не смог пройти сквозь нас в прошлый раз. Старейшины из «Серебряных рудников» злопамятны и терпеливы – качества, куда более опасные, чем обычная жестокость. Но мы по-прежнему здесь, и, чтобы прийти к власти, им нужно избавиться от нас любым доступным путём. Уничтожить каждого по отдельности. И начали они с нашей репутации.

Он сделал паузу, обвёл взглядом комнату ещё раз, будто взвешивая, насколько глубоко можно погрузиться в эту тему при всех присутствующих.

– Очевидно, что истинная пара – самый щекотливый вопрос из всех возможных. Но прежде чем мы начнём его обсуждать, – Лорен посмотрел на сына, – я хочу, чтобы вы все понимали риски целиком. Поэтому вы должны обладать полной информацией. Каллум? – позвал он сына.

Каллум подался чуть вперёд, сцепив пальцы между колен.

– Есть предположение, – начал он ровным тоном, каким зачитывают материалы дела перед судом, – что теракт пять лет назад был не провалом Старейшин, а пробой пера. И наша с вами победа тогда, возможно, вовсе не была победой. Всё прошло именно так, как они и задумывали изначально.

– Погодите, – Финн нахмурился, переводя взгляд с Каллума на остальных. – Почему говорит Дрейвен, а звучит как Холлоуэй? Слишком похоже на её манеру рассуждать.

– Потому что удар был направлен именно на неё, О'Рурк, – осадила его Лена, не отрываясь от своей чашки кофе. – Старейшины проверяли, на что способна фурия. И, как ты помнишь, она вполне способна их остановить.

– Фурия, которая теперь без сил, – заметил Финн.

– Фурия с проклятием Евы, – поправил его Каллум, – способная родить ещё нескольких.

Финн перестал усмехаться.

– Но проблема в том, – продолжил Каллум, и голос его впервые за весь разговор дрогнул чем-то похожим на настоящую боль, – что… – он не смог продолжить, закрывая лицо руками.

– Что вы не можете иметь детей, потому что у Рен есть истинный, – закончила за него Зои.

У Линкольна внутри что-то оборвалось – тихо, без надрыва, будто последняя опора, на которой ещё держалось шаткое самообладание, наконец подломилась. Он был причиной творящегося мракобесия. Не Старейшины, не проклятое стечение обстоятельств – он сам, создал прецедент собственными руками.

Дар фурий не передавался по мужской линии – сыну проклятие Евы не отдать. Для продолжения линейджа фурий речь никогда не шла о ребёнке вообще, а о дочери, через кого линейдж фурий вообще имел шансы на существование. Эвелин – мать Рен когда-то отказалась от дара и выбрала обычную жизнь и смертного мужа, но ее дочь приняла дар со всеми его последствиями. К сожалению, одним из них стало, что обретя истинного, ее тело признавало лишь одного мужчину способным подарить ей дочь. Не Каллума. Его. Линкольна.

Метка истинных, которую он поставил на ней пять лет назад оказалась клеймом. Замком, ключ от которого Линкольн унёс с собой, уходя к спокойной жизни. Рен осталась связанной с ним на биологическом, незаменимом уровне, вынужденная либо отказаться от продолжения своего рода, либо возвращаться за единственным ключом к человеку, предавшему её однажды. И вот теперь, годы спустя, за его выбор расплачивалась она, а заодно и его семья – потому что пока он оставался единственным замком к продолжению рода фурий, он оставался мишенью. Вот в чём была проблема.

Старейшины видели угрозу вовсе не в них а в детях, которых ещё могли появиться на свет.

И тут Линкольн понял то, о чём кричал одержимый в допросной несколько недель назад: чего боялась Рен на самом деле. Не разоблачения. Не скандала. Она боялась не продолжить род – не передать проклятие Евы дальше, оборвать линию, которую несла в себе не по собственному выбору, а по праву крови.

– И вот здесь мы возвращаемся к нашей проблеме, – подытожил Лорен. – Как нам с вами жить дальше так, чтобы ваши дети и наши внуки – вообще появились на свет. Поймите меня правильно: Старейшины готовы ждать десятилетиями. А вот нам с вами придётся как-то вертеться. – Он посмотрел на Коннора, курившего в приоткрытое окно.

– Ты у нас умный, – выдохнул Коннор дым в форточку, – вот и думай.

Изабель и Лорен обменялись понимающими усмешками.

– Моё предложение на краткосрочный период, – Лорен сцепил пальцы, – лишить их главного рычага давления: публичного порицания. Истинные выбирают жить так, как хотят сами, а не так, как заведено традицией.

Коннор поперхнулся дымом. У Финна волосы, казалось, встали дыбом. Линкольн и Зои переглянулись и подались вперёд, прислушиваясь внимательнее.

– Выйти под камеры, взявшись за руки? – недоверчиво переспросила Рен и тут же перешла на французский: – Забудьте, papa. Seulement par-dessus mon cadavre – le mien ou celui de Blackthorn. («Только через труп: мой или Блэкторна».)

– Ne touche pas à ma peau, Холлоуэй, («Мою шкуру не трогай, Холлоуэй») – не столь непринужденно, но не менее бегло ответил Линкольн на том же языке, – Fais ce que tu veux de la tienne. («Со своей делай что хочешь»). Я слушаю, Лорен.

Во взгляде Лорена мелькнуло что-то похожее на уважение. В прошлый раз ему почти удалось провести Линкольна, разговаривая с сыном по-французски, – Линкольн уловил тогда только «ménage à trois», и именно это в итоге подтолкнуло их троих объединить силы. С тех пор Линкольн выучил язык нарочно, чтобы больше никогда не оказаться в подобном неведении. Сегодня тот день настал.

– Ma chérie, – Лорен обратился к Рен, тоже переходя на французский, – je propose non pas une publicité totale, mais locale. («Я предлагаю не полную публичность, а локальную».) Откройся стае, чтобы заручиться поддержкой сторонников Блэкторна.

– Оборотни не смогут гарантировать полную приватность, – Рен покачала головой, вернувшись к английскому. – В стае всегда есть оппозиция.

– Это не твоя проблема, Рен, а моя, – одёрнул её Коннор.

– Да? – она вскинула бровь. – И я должна выйти к сотне глаз и сказать, что я любовница вашего сына?

– Ты как всегда, слишком прямолинейна, – Коннор покачал головой, но без осуждения.

– Non, non, ma chérie, non, – Лорен снова сорвался на французский от избытка чувств. – Вы должны показать, что вы свободны в своём выборе, несмотря на связь.

– Это фарс чистой воды, – отрезала Рен. – Нам никто не поверит. Зои – оборотень, тут вопросов нет. Но фурия с мужем-вампиром должна выйти к другим оборотням? Как, papa? В какой вселенной? Лорен, нас сожрут прямо на входе!

– Это опять не твоя проблема, Рен, – Коннор наконец докурил и захлопнул окно.

– Ты не человек с улицы, – вмешалась Зои, – а советник Триумвирата. Фурия, которая погасила взрыв ценой собственных сил.

– Всё правильно, Зои, – кивнула Рен. – Лишилась сил. Оборотни не поверят. – Она посмотрела ей прямо в глаза, транслируя старый спор, который до сих между ней и Линкольном оставался неразрешенным: он ушел, потому что фурия лишилась сил или же из-за факта их применения?

Линкольн набрал в грудь воздуха для возмущения, но не успел произнести ни слова – его опередили одновременные, обречённые стоны Каллума, Финна и Лены.

– Нет, мать вашу! – Харпер поднялась с подлокотника. – Ни один из нас больше не хочет слышать про ваш вечный спор о “курице и яйце”. Ни один, слышите? Ни про «контакты», ни про «эпизоды»! Я за десять лет наслушалась достаточно, уверена, Дрейвен с О'Рурком тоже!

– Спасибо, Лена, – Каллум с благодарностью отнял ладони от лица.

– Храни тебя Свет, Харпер, –вторил ему Финн.

– Мистер Блэкторн, – Харпер повернулась к Коннору. – Есть шанс, что мы скормим эту байку оборотням?

– Шанс есть, – Коннор бросил взгляд на Лорена, – но и риски будут. К фурии в любом состоянии вопросов нет. А вот с Каллумом проблемы.

– Подадим это через инклюзивность? – предложил Лорен, и Коннор скривился так, будто ему предложили съесть лимон целиком. Оборотни были традиционны до мозга костей, такое им не скормишь. – Хорошо, тогда через прогресс и свободу от ярлыков. Найдём кого-то из нетрадиционных традиционных пар в качестве примера. Тебя и Лидию, в конце концов, черт возьми, Коннор! Мне всё за тебя делать? – Лорен устало потёр глаза.

– У тебя хорошо получается. Речь набросаешь? – Коннор довольно оскалился.

Он обменялся смешливым взглядом с Изабель, и Линкольн только сейчас, глядя на этот безмолвный обмен старых знакомых, начал подозревать, что за плечами его отца и матери Каллума стоит история куда длиннее, чем простое соседство по школьной парте.

– Конечно, набросаю, – Лорен раздражённо хлопнул ладонью по столу. – Ладно, сценарий готов, дело за актёрами. Ну что, моя прима, – обратился он к невестке, – уже оттаяли?

– И не начинала, – отрезала Рен.

– Да чтоб тебя, – Лорен снова хлопнул по столу. – И угораздило же тебя выбрать фурию, – посмотрел он на сына, всё ещё прикрывающего лицо ладонями. – Линкольн, хоть ты меня порадуй.

– Я в деле, – сказал он твёрдо. Стратегия, разложенная перед ним, больше не вызывала сомнений – а если в неё верил сам Лорен Дрейвен, значит, верил и Линк.

– Миссис Блэкторн? – Лорен повернулся к Зои, и та коротко кивнула. – Хорошо. Тогда предлагаю поставить вопрос на голосование и…

– Не надо, – Каллум наконец отнял руки от лица. – Рен выйдет к оборотням. Но мы попросим взамен услугу.

Он посмотрел прямо в глаза Линкольну.

– Нет, – тут же возразила Рен.

– Да, – твёрдо сказал Каллум, и она в тот же миг перестала спорить, лишь смиренно выдохнула.

Линкольн не знал, какая сила во вселенной позволила Каллуму Дрейвену приручить фурию настолько, что она подчинялась ему без единого лишнего слова, – но видел собственными глазами, что она согласилась с его решением, хотя решение это ей самой явно было не по душе.

– Вы хотите узнать цену сделки до того, как её заключите? – спросил Лорен с неизменной дипломатичностью.

– Кажется, я уже догадываюсь, – Линкольн перевёл взгляд на Зои, и та ответила ему уверенным кивком.

– Линк, нет, – окликнул его Финн. – Подумай ещё раз.

Он не отмахнулся, прислушался к словам друга всерьёз. Но цена – помочь Каллуму зачать ребёнка – против их дальнейшей жизни казалась ничтожной. Хотя, возможно, так казалось только ему самому.

– Лена, дай совет, – обратился он к самой незаинтересованной и трезвомыслящей во всей комнате.

– Нет, – отрезала Харпер. – Ты уже знаешь ответ.

Финн устало вздохнул.

– Мы согласны, – сказал Линкольн, положив ладонь на плечо жены.

– В таком случае, – Лорен поднялся из-за стола, – собирай стаю, Коннор. Твой сын представит им истинную пару.

Глава 20

Клуб «Северный волк» занимал целый особняк в Верхнем Ист-Сайде – фасад из тёмного кирпича, ничем не выделяющийся среди соседних зданий, ни единой вывески, ни одного опознавательного знака для случайного прохожего. Именно так и было задумано: те, кому нужно было знать про это место, знали, а остальным сюда путь заказан наглухо, вне зависимости от толщины кошелька или влиятельности связей.

Стая собиралась здесь по-настоящему важным поводам вот уже без малого сорок лет – с тех пор, как отец Коннора выкупил особняк у обедневшего человеческого семейства и перестроил его под нужды тех, для кого статус давно перестал ограничиваться человеческими деньгами. Здесь проходили свадьбы альф, поминки по погибшим воинам стаи, ежегодные советы старейшин территорий Нью-Йорка – и, как сегодня, представление истинных пар, ритуал настолько древний, что даже сама формулировка «представить стае» пережила смену полудюжины поколений без единого изменения в сути.

Весь квартал вокруг клуба на сегодняшний вечер негласно перешёл под контроль охраны – крепких, немногословных оборотней в строгих костюмах, расставленных так плотно, что ни один папарацци не смог бы подобраться ближе полусотни метров без того, чтобы его не выцепили за шиворот раньше, чем он успеет достать камеру. Коннор лично утверждал состав этой смены – своих ребят, проверенных десятилетиями, тех, от чьего нюха не ускользала ни одна чужая машина, припаркованная там, где ей быть не полагалось.

У самого входа теснились автомобили – не просто дорогие, а откровенно вызывающие: лимузины с гербами старых стайных родов на номерных знаках, спорткары нуворишей помоложе, представительские седаны глав соседних территорий, съехавшихся сегодня со всего Восточного побережья. На событие, где сын самого Коннора Блэкторна впервые официально представлял истинную пару, собрался, кажется, весь магический Нью-Йорк оборотнического толка – не только собственная стая, но и делегации от союзных территорий, каждая со своей свитой, каждая со своими фотографами из местных, закрытых изданий, о существовании которых обычный горожанин даже не подозревал.

Оборотни, при всей внешней встроенности в современный мир – с их бизнесами, политическими креслами, магазинами и адвокатскими конторами, – оставались самым закрытым сообществом из всех магических рас. Деньги здесь водились немалые, связи – ещё внушительнее, но превыше всего чтилась одна простая, неписаная заповедь: уважать свою расу, свою территорию, свою кровь. В этом смысле стая была зеркальным отражением вампирских домов – с той существенной разницей, что эти два мира, оборотни и вампиры, за всю свою историю никогда всерьёз не смешивались. До сегодняшнего дня.

Линкольн вышел из машины первым, обошёл капот и подал руку Зои. Она была одета строго, но эффектно – тёмно-синее платье до колена, минимум украшений, волосы собраны в аккуратный узел: не соперничать взглядом со всей этой пафосной роскошью вокруг, а держаться с достоинством, не теряясь на её фоне.

Рядом с ними тут же выросла гора чистых мышц, затянутая в безупречный тёмный костюм.

Сейдж Торн вернулась к службе всего неделю назад – организм оборотня медленно, но верно вытравил из крови следы коллоидного серебра, оставив на память лишь тонкие, едва заметные шрамы на предплечьях, куда более крепкой памятью о случившемся стала лишь её собственная, ставшая ещё острее настороженность. Финн сегодня шёл на правах приглашённого гостя – с законной парой плюс один, – так что охрану на этот вечер целиком взяла на себя Сейдж, к удовольствию обоих.

– Готов к тусовке, хороший парень? – поддела она Линкольна, окидывая его быстрым, профессиональным взглядом с ног до головы – не столько на предмет внешнего вида, сколько на предмет скрытого оружия и уязвимых углов подхода.

– Определённо нет, – честно признался Линкольн.

– Ты справишься, – Сейдж хлопнула его по плечу с той дружеской силой, от которой любой обычный человек пошатнулся бы на месте. – Если кто и выгребет из этого дерьма, то только ты.

– Очень ободряюще, – вздохнула Зои.

– Захвати зонтик, Зои, полетит на всех, – грубость Сейдж никогда не отменяла точности её формулировок.

Они не успели дойти до входа, как у обочины притормозил знакомый чёрный внедорожник с номерами магической безопасности. С водительского места вышла Лена, обошла машину и открыла заднюю дверь. Первой показалась Рен – в безупречном брючном костюме, строгом настолько, что он смотрелся почти как форма. А следом за ней, и тут Линкольн едва поверил собственным глазам, – Каллум и Лорен.

Оба Дрейвена явились на приём при полном параде – в самое сердце сборища оборотней, туда, куда вампиры не рисковали соваться десятилетиями.

Но на этом сюрпризы вечера не закончились. С пассажирского сиденья выбрался Финн – в смокинге, сидевшем на нём куда более прилично, чем можно было ожидать, – и с чрезмерно довольным видом кивнул на свою спутницу: Лену.

– Линкольн, – довольно произнёс Лорен, прежде чем тот успел сделать хоть шаг по асфальту.

– Лорен, вы в своём уме? – вырвалось у Линкольна первым, что пришло на ум.

– В чём проблема, Линк? – усмехнулся Дрейвен-старший. – Ты представляешь свой клан, я – свой, – он кивнул через плечо на Каллума и Рен.

– Это ненормально, – покачал головой Линкольн. – Там полно оборотней!

– А что в сегодняшнем вечере вообще нормально, сынок? – с усмешкой парировал Лорен. – Эти те же люди, просто оборотни…

Зои нервно рассмеялась. Лорен тут же предложил ей руку, и она не без видимого удовольствия оперлась на неё:

– Вы так учтивы, сенатор.

Линкольн незаметно ущипнул себя за запястье. Кажется, его жена куда быстрее адаптировалась к новому, перевёрнутому миру, чем он сам.

Он подошёл к Каллуму первым.

– Ты как? – тихо спросил он, пожимая ему руку.

– Я иду с женой в логово оборотней, – в голосе не было и тени отцовской уверенности. – О'Рурк обещал мне, что со мной ничего не случится. Если он соврал – я восстану гулем и сожру его. И Харпер тоже сожру.

– Я всё слышу, Калл, – заметила Лена, стоявшая неподалёку.

– Вот так ему и передай, – недовольно фыркнул Дрейвен.

– Мой отец здесь главный, никто тебя не тронет, – Линкольн инстинктивно потянулся поправить ему галстук.

– Хм, обычно это говорю я, – нервно хихикнул Каллум.

Линкольн вспомнил старую, никогда не проговариваемую вслух боль друга: окружной прокурор, вечно в тени отца-сенатора Синклита. Каллум работал безупречно, рисковал жизнью, не раз оказывался в шаге от смерти – но для большинства так и оставался только сыном Лорена Дрейвена. Возможно, именно поэтому он и не пошёл в политику – чтобы окончательно не раствориться в отцовской тени.

Линкольну хотелось обнять его как друга – сказать «ты важен», не как сын парламентария, не как прокурор, а сам по себе, – но не здесь и не сейчас.

– Линк, я вижу, – тихо сказал Каллум.

За собственными мыслями Линкольн совсем забыл, с кем разговаривает.

– И спасибо, – Каллум сжал его запястье в тот момент, когда пальцы Линкольна как раз поправляли узел его галстука.

– Это те же люди, просто оборотни, –пытался успокоить его Линкольн.

– Прости, но ты никак сейчас не помогаешь, – Дрейвен зажмурился и замотал головой.

– Парни, – окликнула их Рен, устав ждать конца разговора. Она ничего не добавила – просто провела взглядом в сторону входа.

– Моя личная фурия, – натянуто улыбнулся Каллум. – И это не метафора.

Линкольн рассмеялся.

– Ты прекрасно выглядишь, – успокоил он друга, отлично понимая его состояние. Страх войти туда, где тебе заранее не рады, где тебя не знают и знать не хотят, был ему самому слишком хорошо знаком. Магический расизм въедался на уровне подкорки, вшивался в саму основу мышления задолго до того, как такие, как Лорен Дрейвен, начинали произносить речи с трибуны о единстве сообщества.

– Не так, как ты, – вымученно улыбнулся Каллум.

– Это комплимент? – светский вопрос не требовал уточнения, но Линкольн всё равно его задал.

– Определённо, – Каллум не отвёл взгляда.

– Парни, – снова окликнула их Рен. – Ну пожалуйста! – она повторила приглашающий жест в сторону входа, уже без прежнего терпения в голосе.

– Наша личная фурия, – усмехнулся Линкольн. – И это не метафора.

– Пошли, – вздохнул Каллум. – Она ещё с Кольцевой ноет про туалет.

– Сколько кофе она выпила? – спросил Линкольн.

– Я перестал считать на шестом, – признался Каллум и первым двинулся вслед за женой.

Когда все подошли к самому входу, на секунду возникла негласная заминка: кому из двоих полагалось вести Рен внутрь под руку. Каллум сориентировался быстрее.

– Сегодня ты, – сказал он Линкольну и этим коротким жестом дал понять, что запас его терпения на сегодня – обычно, казалось, безграничный – исчерпан до дна.

Как и полагалось по всем неписаным правилам вечера, Линкольн подал Рен руку и повёл её через администратора у дверей.

– Линкольн Блэкторн с приглашёнными, – произнёс он вежливо, аккуратно обходя формулировку «плюс один и ещё один», которая явно не годилась для сегодняшнего случая.

Администратор, давно привыкшая к любым капризам самой пёстрой публики, – молча поставила галочки напротив имён в списке, не задав ни единого лишнего вопроса о том, кто кому и кем приходится. Линкольн всегда ценил безупречный сервис родного сообщества. Сегодня – особенно.

Внутри зал уже гудел сотнями голосов – блеск вечерних платьев, тяжёлые запонки, сдержанный смех глав территорий, съехавшихся сегодня со всего Восточного побережья ради события, которого не было в календаре стаи вот уже несколько лет. Линкольн шел к их с Зои столику, коротко кивая знакомым лицам, чувствуя, как каждый взгляд на секунду задерживается на нём чуть дольше обычного, – все уже знали, ради чего их сюда позвали, и ждали лишь официального подтверждения слухов, гулявших последние недели по всем закрытым каналам сообщества. За несколькими столиками в глубине зала расположились гости иного толка – не из стаи, но приглашённые лично Коннором в качестве почётных представителей соседних магических структур: пара сид из Синклита, глава местного отделения магбезопасности, несколько советников Триумвирата. Среди них, ничем не выделяясь из общей массы официальных лиц, сидели Дрейвены – обычная дипломатическая любезность, знак взаимного уважения между структурами власти, ничего сверх того, что могло бы привлечь лишнее внимание. Линкольн заметил их мельком, обменялся коротким, ничего не значащим кивком издалека – и тут же отвёл взгляд, зная, что любая задержка будет замечена куда более пристальными глазами, чем ему хотелось бы. Лена и Финн, севшие рядом с ними, отчасти сглаживали общий резонанс от самого факта присутствия вампиров на этом строго закрытом мероприятии. Линкольн невольно подумал, что Лена, скорее всего, приняла приглашение именно из-за той самой «инклюзивности», о которой так вдохновенно рассуждал Лорен: зная Харпер, всегда готовую поддержать подругу без лишних вопросов, это вполне на неё походило. И от этой мысли ему стало немного грустно за Финна, который вот уже почти десять лет питал надежды без малейшего шанса на взаимность.

– Он в порядке, хороший парень, – раздался над ухом голос Сейдж. – Успокойся. Дай ему пожить.

– Откуда ты знаешь? – Линкольн всё ещё продолжал беспокоиться.

– Ты не туда смотришь, – сказала она таким тоном, будто это всё объясняло само собой.

– Ты смотришь на Финна, – пояснила Зои, подхватывая мысль подруги, – а надо на Лену. И с ним всё в порядке, – заверила она мужа. – Просто поверь.

Она улыбнулась той лёгкой, знающей улыбкой, что появляется у людей, давно привыкших читать чужие эмоции лучше, чем собственные.

– Никогда меня не слушает, – фыркнула Сейдж, кивнув на Линкольна.

– И не говори, – согласилась Зои.

Линкольн никогда прежде не задумывался, насколько много на самом деле видят собственные телохранители. Его работа заключалась в том, чтобы красиво говорить перед камерами, – но они, кажется, видели людей насквозь, до самого дна, без всякой магии, одной лишь профессиональной наблюдательностью.

– Лучше беспокойся о своём вампире, – добавила Сейдж, коротко мотнув головой в сторону столика Дрейвенов.

– Он не мой вампир, – брезгливо выплюнул Линкольн, что в этих кругах считалось вполне оправданной реакцией.

– Эй, Линк, слышь? – начала было Сейдж, и дальше нецензурную часть реплики Линкольн мысленно закончил за неё сам.

Рен он не увидел вовсе. Ни за одним из столиков, ни у бара, ни среди снующих официантов. Она растворилась где-то в этой сотне гостей настолько полно, что даже сам Линкольн, как ни старался незаметно скользить взглядом по залу, не смог её отыскать, – и от этого внутри разливалось странное, тревожное спокойствие: если он её не находил, значит, и никто другой не найдёт раньше времени.

Свет в зале мягко приглушили. На небольшое возвышение поднялся Коннор – в строгом чёрном костюме, без единого украшения, кроме тяжёлого перстня альфы на правой руке, – и, дождавшись полной тишины, заговорил.

Речь, которую для него набросал Лорен, звучала в его устах куда искреннее, чем можно было ожидать от чужого текста, – Коннор говорил о единстве стаи, о традициях, которые веками служили опорой их сообществу, но которые не должны превращаться в клетку для тех, кто нашёл своё счастье не там, где предписывает обычай. Говорил о том, что связь истинных – дар, данный кровью, а не приказом, и что осуждать чужой выбор – значит осуждать саму природу, создавшую этот дар. Надо признать, ни один из присутствующих не нуждался в дополнительных представлениях подобного рода, но традиция есть традиция, и от неё не отвертеться.

– Итак, – голос Коннора набрал полную, торжественную силу, разносясь по всему залу, – пусть мой сын сам расскажет вам то, что должен был рассказать уже давно.

Он кивнул в сторону, приглашая Линкольна подняться, и отступил от микрофона.

Линкольн вышел на возвышение под ровный, приглушённый гул сотен голосов, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым, гулким ударом. Он остановился у трибуны, обвёл взглядом зал – и заговорил.

– Собратья, – начал он, – ваши пары и все, кто пришёл разделить с нами этот вечер. В последние недели вокруг меня и моей семьи распространилось немало слухов. Я не из тех, кто позволяет слухам определять правду за него. Поэтому решил сказать всё сам, прямо, здесь и сейчас.

Он снял очки-артефакты, и глаза его тут же вспыхнули ровным золотым светом, ярким настолько, что первые ряды разразились тихим, изумлённым шёпотом.

– Да, это правда, – произнёс он твёрдо. – Я один из немногих, кто оказался наделён истинной парой. У моей истинной есть собственная жизнь, свои обязательства, которые я уважаю и не намерен нарушать. Но связь между нами не разорвана и никогда не будет разорвана – и если ей когда-либо понадобится моя поддержка, я окажу её без колебаний, как того требует наша природа и наш долг.

Зал молчал, впитывая сказанное, – а потом откуда-то из задних рядов раздался требовательный, нетерпеливый выкрик:

– Имя, Линкольн!

Он позволил себе короткую, самодовольную усмешку, что годами оттачивал перед камерами, но сейчас, кажется, впервые за долгое время улыбался ею не по политической необходимости, а из чистого, почти азартного удовольствия от момента.

– Поверьте мне, – сказал он, – моя истинная не нуждается в представлении.

В глубине зала, среди сотни неотличимых друг от друга гостей, кто-то поднялся со своего места. Рен шла к сцене по темному проходу и вдруг замерла на середине шага, будто налетела на невидимую стену.

Линкольн считал это раньше, чем успел осознать умом, – чутьё, отточенное годами сработало быстрее любой мысли. Каллум среагировал в ту же секунду: рука метнулась к воротнику рубашки, выхватила распятие – и оно вспыхнуло, ровным, тревожным светом, разгораясь ярче с каждым мгновением, будто предупреждая о том, что не может произнести словами. Собственный крест Линкольна на груди уже начал светиться в тон.

Линк не раздумывал ни секунды:

– Собратья, – его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по всему залу с той властностью, что до этого момента он приберегал только для трибуны Агоры, – из авраамических религий – достаньте символы веры. Немедленно.

Он рванул ворот сорочки, вытащил цепочку наружу, повесив крест поверх ткани, как проповедник перед паствой, – и, к его изумлению, зал послушался мгновенно, без единого вопроса, будто чистая, звенящая паника в его тоне не оставила места для сомнений.

Кресты. Полумесяцы. Редкие звёзды Давида, блеснувшие тут и там среди толпы. Все они вспыхнули одновременно – ровным, тревожным светом, рассыпавшимся по залу десятками маленьких, дрожащих звёзд, будто кто-то невидимой рукой одномоментно поджёг фитиль под каждым верующим в этом помещении.

О тех немногих, чьи символы остались тёмными, беспокоиться не приходилось – просто редкость истинной веры среди присутствующих, статистика, а не угроза. Опасность нависла лишь над теми, для кого вера была не пустым украшением на шее, а настоящей силой.

Сомнений не оставалось: это была спланированная атака. И на этот раз речь шла не об одержимых наёмниках, начинённых чужой волей, – где-то в зале, среди сотен ничего не подозревающих гостей, притаился настоящий демон.

Рен уже опустилась на одно колено, доставая из внутреннего кармана короткое серебряное распятие экзорциста, когда что-то огромное, белое, беззвучное обрушилось на неё сбоку.

Сейдж. В волчьем обличье она была такой же огромной, как и в человеческом – белоснежная шерсть, стальные мышцы, и глаза, полностью, неестественно чёрные, без единого проблеска обычной звериной желтизны, кроме одной-единственной алой точки в самом центре зрачка, тлеющей, будто уголёк, забытый в золе.

Рен рухнула на пол, распятие вылетело из руки и покатилось по паркету.

Финн среагировал первым – рванулся вперёд с рычанием, бросаясь наперерез белому зверю, – но это была не Сейдж и не просто оборотень, а демон в ее сосуде. Невидимая волна отшвырнула его назад, впечатав спиной в ближайший столик с такой силой, что тот с треском разлетелся в щепки.

Сейдж снова метнулся к руке Рен, щёлкая челюстями, и в тот же миг по ней ударила ответная сила: сидская печать на плече Рен вспыхнула ослепительно, отбрасывая демона прочь коротким, резким разрядом. Рен вскрикнула – отдача прошлась и по ней самой, обжигая нервы изнутри, – и, не в силах подняться, поползла спиной назад по проходу между столиками, отталкиваясь локтями от паркета.

Линкольн и Каллум метнулись к Рен, но их отбросило, словно они наткнулись на невидимую стену, полыхавшую ярким сиянием каждый раз, стоило им приблизится, будто вокруг неё демон соткал собственный барьер, огненную, потрескивающую границу, которую не пробить ни клыками, ни магией, ни голыми руками.

Едва придя в себя после атаки, демон уставил на Рен глаза с провалами в бездну посреди черноты. Рен попыталась встать, но не вышло, и она тут же рухнула обратно на пол. Шаг, другой и последует новая атака, после которой Рен не встанет от отдачи. Демон приготовился к прыжку, но в последнюю секунду без страха, без колебаний между ним и Рен возникла Лена. Барьер не пропускал аномалов, но оказался бессилен против человека – пусть и носителя магии.

Демон ударил по Лене незримым разрядом силы, но печать на её теле выдержала защиту, не позволив демонической мощи разорвать человеческую плоть напрямую. Отдачи не последовало, Лена стояла прямо, словно и в ее роду встречались потомки древних, что неудивительно для носителя искры магии. Демон ударил снова, сидская печать на теле Харпер только полыхнула и погасила его удар.

Оборотни вокруг застыли, скованные собственными вспыхнувшими символами веры, – свет резал глаза, не давая приблизиться, а против самого демона их клыки и когти были попросту бессильны: защита, но не оружие.

Переминаясь с ноги на ногу, демон искал как обойти Харпер и использовал иное оружие – силу самого носителя. В один прыжок преодолев расстояние между ними, он набросился на нее, как волк на добычу. Огромные челюсти волчьей формы Сейдж сомкнулись на шее Лены прежде, чем она успела отпрянуть. Кровь хлынула сразу, ярко, страшно, заливая воротник её блузки, стекая по груди тёмными, быстро расползающимися пятнами.

Волк уже примерялся ко второму, смертельному укусу, когда воздух в зале вдруг взорвался иной, не менее опасной силой. Поднявшись из-за стола единым стремительным движением, Лорен Дрейвен сбросил маску безобидного гостя вечера. В следующую секунду тяжёлая, невидимая волна ментальной мощи, сметая на своем пути все и всех как картонки, и отшвырнула тело Сейдж от Лены прочь, освобождая пространство для отступления. Финн, не теряя ни мгновения, схватил обмякшую Харпер и потащил её к выходу, оставляя за собой кровавый след на паркете.

Зал охнул разом, единым выдохом ужаса: среди оборотней, скрывавшихся до этой минуты в тихом уголке праздника, оказался не просто вампир, а один из самых могущественных представителей своей расы, чья истинная сила теперь развернулась во всю мощь перед сотней потрясённых свидетелей.

Демон, отброшенный от жертвы, тут же обернулся всей своей яростью на нового противника. То, что последовало дальше, для большинства присутствующих оборотней слилось в один неразличимый вихрь магии – вспышки чёрного дыма и алого света, потрескивание воздуха, будто разом лопались десятки невидимых струн. Лорен метал сгустки чистой ментальной энергии, каждый удар которых заставлял белого зверя отшатываться, оставляя на паркете глубокие борозды когтей; демон отвечал волнами первобытной, звериной ярости, густой, почти осязаемой, от которой у всех в зале закладывало уши и кровоточили носы даже на расстоянии.

За секунды выигранные Лореном, Линкольн пытался пробиться через преграду: бился снова и снова, чувствуя, как обжигает ладони при каждом прикосновении, но ничего не выходило. Каллум с другой стороны преуспел немногим больше: вампира отбрасывало каждый раз, как он приближался к барьеру. Рен уже не пыталась встать под вихрями у нее над головой и лежала вжавшись в пол.

Лорен Дрейвен был силён настолько, что одним ударом повалил оборотней, как картонки, но демон из Преисподней оказался сильнее – древняя, необузданная ярость, без единой крупицы дисциплины, что веками оттачивал в себе даже самый могущественный из вампиров.

Удар настиг Лорена внезапно, сбоку, – тот же обжигающий разряд сидской печати, что уже свалил Рен, полоснул и по нему, ставя на колени. Дрейвен рухнул, тяжело дыша, ментальная хватка на секунду ослабла – и демон, воспользовавшись этим коротким провалом, снова развернулся к настоящей своей цели. Линкольн с ужасом наблюдал, как чёрные глаза с алой точкой внутри неотрывно, целенаправленно надвигаются на распластанную на полу Рен, и он, ее истинный, ничего не может с этим поделать. До момента пока не почувствовал, как клыки входят в его шею.

Резкий, короткий, узнаваемый укус – клыки Каллума вошли в кожу без предупреждения, и в ту же секунду Линкольн ощутил, как в него потекла чужая сила, минуя барьер, который держал их обоих на расстоянии от Рен, будто демонический огонь попросту не замечал энергии, идущей через связь истинных, спрятанную внутри собственной крови.

Рен вздрогнула, когда сила Каллума хлынула в неё через невидимый мост, и в её глазах – только что мутных от боли – вспыхнуло что-то яркое, решительное. Она рванулась вперёд одним движением, вложив всю эту чужую, одолженную мощь в единственный, короткий удар прямо в грудь тела Сейдж.

Ментальный удар сквозь связь истинных заставил демона взывать смесью рыка волка и чего-то куда более древнего, нечеловеческого. Сосуд не вынес удара магии и рухнул на паркет одним безвольным движением.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге