Паломник. Том 1
Глава 1
Колокольный звон, знаменующий окончание утренней мессы, затих и в наступившей тишине набатом раздался топот копыт. Отец Симон[1] остановился на галерее второго этажа и устремил подслеповатый взор в сторону ворот. Сопровождающие его монахи замерли в тревожном ожидании, а братия поспешила покинуть внутренний двор, так и не успев приступить к повседневным делам. Исключение составляли те, кто обязан был встретить гостей и приближённые аббата. Первые следовали установленному порядку, а вторые чувствовали себя в относительной безопасности.
Долгое время аббатство находилось на военном положении и не раз отражало нападения голытьбы и разбойников. Нередко их возглавляли обнищавшие феодалы, потерявшие не только веру, но и остатки достоинства. Теперь же братия была в замешательстве. Поздняя осень — не самое подходящее время для паломников, а нападений давно уже не случалось.
Последняя осада, более года тому назад, едва не закончилась захватом и разорением аббатства. Засуха и неурожай на протяжении семи лет вызвали тогда небывалый голод, а наводнения и землетрясения породили первобытный страх. В начале первой зимы, потерявшие последнюю надежду крестьяне, искали спасения в монастыре, а находили лишь смерть от холода и голода под его стенами. Проповеди отца Симона с высокой башни у ворот, хоть и казались гласом божьим, не могли облегчить их участь. После череды нападений прекратились и они.
Последующие годы удалось пережить только благодаря поддержке графа Раймунда и епископа Адемара. Возобновившиеся было разговоры о наступлении конца света, которые велись на рубеже эпох, прекратились после первого богатого урожая. «Семь тощих лет»[2] стали тяжёлым испытанием и остались позади, заметно проредив паству прилегающих земель и самого́ монастыря.
Начиная с весны этого года и до конца лета, поток паломников не прекращался ни на день. Верующие католики спешили обрести прощение и искупить грехи, накопившиеся за лихие годы безвременья. Паломники приходили группами и поодиночке, нередко в сопровождении охраны, бывали среди них и рыцари. Монастырь находился на маршруте паломничества в Сантьяго-де-Компостела,[3] а путь в Левант[4] оставался небезопасным.
Трудно сказать от кого исходила большая угроза, от сарацин и пиратов по дороге в Палестину[5] или многочисленных разбойников, расплодившихся в последние годы в окрестных лесах. Сам по себе визит вельможи не был событием, к ежедневным гостям братья уже давно привыкли, но не в это время года. Монахи, пребывая в неведении, догадывались, что назревают какие-то важные события, непривычное оживление и дух перемен витали в воздухе.
На старческом лице аббата, испещрённом сетью морщин, не возникло и тени замешательства. Умудрённый годами и немалым военным опытом, настоятель подал знак открыть ворота, видимо, прибытие гостей было для него ожидаемым. С протяжным стоном массивные ворота распахнулись, пропуская кавалькаду из десятка вооружённых всадников, облачённых в одинаковые кольчужные доспехи.
Отряд возглавлял рыцарь, верхом на белоснежном коне, который мог стать объектом зависти любого ценителя. Знатный рыцарь, под стать скакуну, всем своим видом заявлял об аристократичности своего происхождения и высоком достатке. Поверх кольчуги со вставками из пластин он был облачён в красную тунику с крестом, вышитым золотой нитью, а шлем с поднятым забралом закрывал бо́льшую часть лица.
К немалому удивлению наблюдателей, процессию замыкал брат Арон на невзрачном мерине. Этот монах был в числе тех немногих, кто мог надолго покидать обитель, выполняя поручения настоятеля, и подчинялся только ему. Пока монахи разглядывали прибывших наёмников, отец Симон вышел навстречу гостю.
В ответ на приветствие рыцарь только коротко кивнул, но даже это движение далось ему с трудом, на холёном лице отразилось недовольство. В сопровождении двух воинов, не сбавляя шага, он поднялся на крыльцо. Настоятель, рискуя быть смятым таким натиском, посторонился. Взойдя по широким каменным ступеням, рыцарь обернулся, по-хозяйски оглядел подворье и без приглашения прошёл внутрь. Двое копьеносцев остались у входа, а настоятель без возражений последовал за ним.
Всадники спешились и расположились под навесом у ворот, продолжая осматриваться и что-то обсуждать меж собой. В миролюбивости их намерений появились сомнения, и вскоре двор опустел окончательно. Монахи избегали встречи с наёмниками, не желая давать поводов для насмешек, но вряд ли они могли привести к стычкам. Только самому отъявленному головорезу могло прийти в голову нарушать спокойствие клюнийского аббатства[6], находящегося под покровительством самого́ понтифика. У въездных ворот остался только брат Арон, который снял перемётные сумки и перекинул их через плечо. Встретившись взглядом с послушником Костой, едва заметно кивнул.
Коста огляделся, только сейчас заметив, что в галерее никого не осталось. Он и сам не мог сказать, что его так взволновало. Арона он считал своим наставником и был рад его видеть, как и всегда. Каждый раз после своего возвращения Арон находил для ученика лакомство, будь то экзотические фрукты или запрещённые восточные сладости. Такие дни становились для Косты настоящим праздником, и он с нетерпением ждал возвращения своего благодетеля. Только в этот раз прибытие Арона почему-то не радовало, а в душе поселилось дурное предчувствие. Как ни старался, он не мог понять причину этого, и всё больше поддавался смятению.
Коста вздрогнул от неожиданности, когда к нему подбежал один из братьев:
— Скелет, к настоятелю! Срочно! – для верности попытался отвесить подзатыльник, от которого тот легко увернулся.
Увесистый пинок коленом придал правильное направление и вскоре Коста уже стоял на пороге покоев отца-настоятеля, пытаясь унять одышку и волнение. После короткого стука в дверь услышал грозный голос аббата:
— Входи.
При появлении юноши, рыцарь, сидящий в кресле аббата, смерил взглядом вошедшего, проговорил с плохо скрываемой неприязнью:
— Этот?
— Послушник Коста, писарь и переводчик…— настоятель кивнул, но договорить не успел.
С шумом рыцарь поднялся из-за стола и направился к выходу.
— Скоро выезжаем, подготовьте его, кормить в пути не станем. Если не дойдёт до Святой земли, спрошу с тебя, — бросил на ходу и покинул покои.
Последние слова Коста расслышал сквозь шум в ушах. Голова шла кру́гом, он попытался унять нервную дрожь и едва сдерживался, чтобы не пасть к ногам отца Симона, умоляя не отсылать его из обители. Из тех, кто уходил с паломниками, мало кто возвращался. Одни — оставались в Святой земле, другие — сгинули по дороге. Путь неблизкий, шансов вернуться немного, а в такой компании, да ещё накануне зимы их вообще нет. Навязчиво пульсировала только одна мысль: «Почему именно я?»
— Мессиру[7] нужен проводник и переводчик, на всё воля Божья, сын мой, — отвечая на немой вопрос, проговорил отец Симон.
— Монсеньор[8], я не знаю дороги в Святую землю и никогда не покидал стен монастыря, — проговорил Коста.
— Возможно и так, но проводник уже есть, у тебя другая задача, — он задумался. — Буду надеяться, что паломничество в Святую землю пойдёт тебе на пользу. Считай это испытанием и не забывай молиться, а мы с братьями помолимся за тебя. Повинуйся своему господину и ступай с Богом.
На ватных ногах, ощущая предательскую дрожь во всём теле, Коста вышел в коридор и не заметил, как оказался в своей келье. Теперь она не казалась ему тёмной и сырой, здесь всё было родное. В смятении юноша упал перед распятием и стал неистово молиться. Впервые за долгое время он делал это с завидным усердием. Нахлынули воспоминания.
До этого дня Коста считал, что ему повезло. Он вырос в монастыре на краю Империи, в окружении благочестивых братьев под бдительным присмотром отца Симона. Коста не помнил жизни за его пределами и был уверен, что никогда не покидал этих мест. Смутные воспоминания раннего детства приходили к нему во снах, но с каждым годом всё реже. К двенадцати годам он бегло разговаривал на трёх языках, сказалась близость к границам, и читал, благо библиотека обители была обширной.
Первый раз он украл книгу в десять лет. Его поймал смотритель, когда он пытался вернуть фолиант на место, и наказание было неотвратимо. Нежный возраст не стал помехой для публичной порки розгами, но это не помогло. В последующие годы смотритель, а то и сам настоятель, не раз ловили Косту за чтением древних манускриптов. Трудно сказать, что считалось большей провинностью, бездумное расходование свечей или нарушение уклада, а возможно и то, что он посвящал ночи чтению не религиозной литературы, а преданий о великих событиях минувших эпох.
К пятнадцати годам Коста отрастил толстую кожу на спине и стал почти нечувствителен к боли. Это обстоятельство не укрылось от наставников и вместо наказания розгами его стали запирать в келье, обязав хранить обет молчания, и только положение послушника не позволяло им прибегать к более строгим мерам. Видя завидное упрямство и тягу к знаниям, граничащие с одержимостью, аббат сменил гнев на милость. Получение доступа к библиотеке стало для Косты первой настоящей победой, потому он с лёгкостью принял все сопутствующие условия.
Впервые взяв в руки древний пергамент, юноша мог только догадываться о смысле написанного, большинство слов оставались непонятными. С каждым днём он всё глубже погружался в события давно минувших дней. Перед мысленным взором разворачивались картины кровавых битв, завоеваний и громких побед. Неудачи и поражения, гибель государств и развал империй оставались в тени, об этом было не принято писать, и приходилось самому восстанавливать цепь событий, которые к этому привели.
Постепенно Коста привык к устаревшим оборотам и помимо всего прочего стал замечать, как меняется и совершенствуется сам язык. Да и в таком изучении истории обнаружились свои преимущества. Зная о том, что произошло позже, он искал истоки и первопричины громких событий, время от времени сотрясающих Ойкумену[9].
Обязательным условием стало изучение священных текстов с последующим пересказом их наставнику. Спустя какое-то время он мог дословно воспроизвести по памяти десяток страниц незнакомого текста, прочитанного единожды. Незаметно для себя, стал использовать мудрые изречения из книг в беседах с братьями. Они даже не пытались спорить, боясь впасть в ересь, и использовали самые доходчивые из способов дискуссии – пинки и подзатыльники.
Арон был единственным, кто не гнушался вести с ним долгие беседы на самые разные темы. Видя несправедливое отношение к послушнику, он никогда не оставался в стороне. Братья остерегались в его присутствии задевать Косту, но стоило наставнику отойти, прилетала очередная оплеуха. Монахи знали, что жаловаться Коста не станет и пользовались этим. Нередко Арон утешал ученика, говоря при этом:
— Не держи на них зла, когда-нибудь они поймут, что были неправы. Ты можешь стать кем захочешь.
В такие минуты обветренное лицо наставника становилось задумчивым, глаза стального цвета становились теплее, но только для того, чтобы в следующий миг стать такими же, как прежде – холодными и отчуждёнными.
В своей жизни послушник Коста не видел ничего дурного, особенно когда сравнивал её с судьбой сверстников, прибывающих с паломниками. Вот им он точно не завидовал. Грязные и оборванные они несли все тяготы наравне со взрослыми, а и даже больше. Мало кто из них мог похвастаться наличием обуви, на избитые ноги было больно смотреть, но спутники не замечали этого, продолжая гонять их по мелким поручениям. Так что ему грех было жаловаться на свою участь и, тем более, на удачу.
Тот факт, что отец Симон недавно назначил его своим писарем, Коста воспринимал не иначе как вмешательство провиде́ния и личное везение. Видимо, молчаливость послушника ввела настоятеля в заблуждение. Знал бы он содержание внутренних монологов послушника, наверняка изменил бы своё решение. Помимо того, что юноша постоянно сравнивал окружающих с героями книг, он присвоил каждому из братьев говорящую кличку.
Наблюдая за развитием тщательно скрываемых интриг и козней, он не забывал делать ставки на их исход. В двух случаях из трёх оказывался прав, но пророком себя не считал. О внутренней жизни аббатства он знал достаточно, чтобы не заблуждаться на этот счёт. Большинство из братьев не воспринимали Косту всерьёз и не прерывали разговоры в его присутствии. Некоторые события он мог предсказать только в силу того, что становился невольным свидетелем таких разговоров.
Всё изменилось после назначения Косты личным писарем аббата. Хотел он того или нет, но занял одну из самых почётных должностей, обойдя многих, кто годами оттачивал каллиграфию, переписывая священные свитки в надежде получить хлебное место. Помимо очевидных преимуществ, среди которых было послабление в распорядке и переселение в келью на втором этаже, были и недостатки.
Во-первых, теперь Коста был постоянно на виду у отца Симона, а учитывая суровый нрав аббата, хорошим это обстоятельство не назовёшь. Во-вторых, Коста не сомневался, что реакция братии не заставит себя долго ждать, и он станет объектом козней самых завистливых из них. К слову, пару болезненных тычков исподтишка избранник уже получил, стоило только настоятелю отвернуться во время оглашения своего решения.
Самым значимым для Косты, пожалуй, было то, что теперь он столовался отдельно от всех. Судя по габаритам прежнего грамотея и разнообразию на столе, теперь ему всё-таки удастся исправить свою болезненную худобу. При внушительном росте она придавала несуразность его фигуре, и была одним из поводов для насмешек, иначе как Скелетом его не называли.
Слова молитвы закончились, надежда иссякла. Коста отогнал воспоминания и вытер слёзы. Смирение и покорность, не этому ли его учили все эти годы? Сборы быстро закончились, личных вещей оказалось немного. Больше всего он сожалел, что не может взять с собой Библию, не говоря уже о книгах из библиотеки, каждая из которых стоила не один безант.[10] Связав нехитрые пожитки в узел, юноша постоял у выхода и покинул келью. Как оказалось – вовремя, воины во дворе уже седлали лошадей.
Коста спустился на первый этаж и пошёл по длинному коридору. Из кухни доносился аромат свежеиспечённого хлеба. Только сейчас он спохватился, в памяти всплыли слова рыцаря. Рискуя опоздать и навлечь на себя гнев нового господина, Коста завернул на кухню. Объяснять ничего не пришлось, завидев писаря, повар небрежно кивнул на свёрток с припасами у входа.
— Отец Симон распорядился, — проговорил недовольно, опасаясь, как бы Коста ни подумал ничего хорошего, — забирай и проваливай, одним ртом меньше. Хорошо подумай, прежде чем возвращаться.
— На всё Божья воля, брат, — проговорил Коста из вежливости, не рассчитывая на ответ.
Завидев юношу, один из воинов махнул рукой. Своего наставника Коста узнал не сразу. Облачённый в кольчужный доспех, Арон теперь ничем не отличался от сопровождающих рыцаря всадников. Всё ещё не веря в происходящее, юноша подошёл к нему.
— Не унывай, мы не владеем своей судьбой, — видя замешательство послушника, Арон продолжил: — я уже бывал в Палестине, пойду проводником. Свои вещи складывай сюда, — открыл одну из седельных сумок. – Освободил, пока ты не обзавёлся своей. Конь у нас один на двоих, когда устанешь, скажи, поменяемся. Оружие есть?
Занятый укладкой вещей и припасов в суму, Коста не сразу понял вопрос, тем более не сразу нашёлся что ответить.
— Господин, я послушник, а не воин.
— Без оружия – ты жертва, а я тебе теперь не господин, это понятно?
— Понятно, господин.
Арон только усмехнулся в ответ и продолжил:
— Это тебе, — он протянул юноше клинок в кожаных ножнах.
Коста сдвинул ножны и с любопытством осмотрел кинжал. Обоюдоострое лезвие, заметно расширялось к основанию, а примитивная гарда с рукоятью, оплетённой кожаным шнуром и навершием из дерева создавали впечатление грубой поделки. Юноша повертел подарок в руках, не зная, куда его пристроить и посмотрел на Арона.
— Повесь на шею и убери под одежду, чтобы в глаза не бросался, но был всегда под рукой. И вот ещё, возьми, — протянул юноше посох, — он больше мне не понадобится.
Глядя на массивный, почерневший от времени, посох, Коста продолжал сомневаться и неуверенно взял его в руки. Размерами по плечо, он был немного заострён и окован снизу полосами металла, а на месте хвата отполирован до блеска рукой прежнего владельца. Верхнюю часть украшал едва заметный резной узор из незнакомых символов. Взвесив посох в руке, Коста хотел было отказаться, но Арон опередил его:
— Хороший посох сокращает путь, а сомнения — удлиняют его. В умелых руках он может служить оружием. В любом случае, это лучше, чем ничего.
Арон изменился не только внешне. Казалось, что вместе с рясой он избавился от налёта монашеской жизни и был даже рад этому. Прежде Коста видел в нём только брата, наставника и господина, но не опытного воина, готового к дальнему и опасному пути.
Все сомнения и страхи Косты остались позади, стоило ступить за врата обители. На мгновение ему показалось, что он уже здесь был, ходил этой дорогой и знает, что его ждёт впереди. Умиротворение, наступившее вслед за этим, могло сравниться только с покоем после утренней мессы, когда природа ещё не проснулась, а люди не принялись за своё излюбленное занятие – грешить по поводу и без него. Сжав крепче посох, Коста пошёл вперёд, не оглядываясь и чувствуя на спине пристальный взгляд отца-настоятеля.
______________________
[1] Аббат Симон – (авт.) имя изменено.
[2] Семь тощих лет – (ист.) период масштабного голода в Европе с 1087 по 1094 год.
[3] Сантьяго-де-Компостела – (ист.) маршрут паломничества к могиле апостола св.Иакова на территории современной Испании.
[4] Левант – (геогр.) общее название стран восточной части Средиземного моря.
[5] Палестина (библейская Святая земля) – (геогр.) область в Передней Азии, расположенная на восточном побережье Средиземного моря между современными Египтом и Сирией.
[6] Клюнийский монастырь (аббатство) – (религ.) присоединившийся к клюнийскому движению против симонии, за сохранение целибата и строгое соблюдение устава. Долгое время сохраняли независимость от светских и церковных властей, как правило, находились под покровительством Папы Римского. Первый монастырь нового типа был образован в 910 году во французском Клюни.
[7] Мессир (мессер) – обращение к именитому гражданину в средневековой Италии и Франции.
[8] Монсеньор (монсеньёр) – от (фр. mon seigneur), означает «мой господин», также форма обращения к высшему духовенству католической церкви.
[9] Ойкумена – (ист.) обитаемая, освоенная человеком часть мира.
[10] Безант (фр. – солид) – золотая византийская монета, ходившая в Европе и Азии до середины XIII века.
Глава 2
С первых шагов Коста понял, что дорога не будет лёгкой. Отряд во главе с рыцарем взял привычный темп, нисколько не заботясь о том, поспевают монахи или нет. К тому моменту, когда всадники углубились в лес, юноша отставал на половину лье[11]. Сначала он пытался нагнать отряд, но только растратил силы, а теперь старался хотя бы не упустить его из вида.
Брат Арон разрывался между долгом быть в составе конного отряда и необходимостью подгонять юношу. Сейчас он находился на половине пути между ними, рискуя навлечь на себя гнев рыцаря. Наставник даже предлагал подопечному сесть на коня, но Коста отказался, стыдясь признаться, что никогда не ездил верхо́м. Двух часов за пределами монастыря ему хватило, чтобы понять, что возвращаться он не намерен и никакие трудности не заставят его повернуть назад.
О том, что нельзя возвращаться, особенно в начале пути, знал и Арон. Коста ускорил шаг, увидев, что наставник снова остановился. Приближаясь к нему, юноша ожидал если не наказания, то выговора, но ошибся:
— Для начинающего воина держишься неплохо, — Арон улыбнулся.
— Я монах, а не воин, — пробормотал Коста себе под нос, пытаясь восстановить сбитое дыхание, но был услышан.
— Это мы ещё посмотрим, ты готов продолжить путь?
— Да, господин…
Прежде чем он успел что-то добавить, Арон спешился:
— Тогда садись верхом, я помогу.
— Так мы отстанем, я не хочу, чтобы у вас были неприятности, господин…
В этот раз Коста разозлил Арона своим упрямством и вызвал его негодование:
— Я не собираюсь повторять два раза! Я тебе не господин, если не можешь называть меня братом, зови наставником. Обо мне не беспокойся, нас будут ждать на привале, — видя, что Коста не сдвинулся с места, продолжил: — я уже понял, что ты боишься ездить верхом. Тебе решать, оставаться на месте со своим страхом или идти вперёд, вопреки ему. Только решай быстрее, я могу и передумать.
Коста понял, что на этот раз отвертеться не получится, подошёл к коню, пытаясь вспомнить, как это делали всадники. Стоило ему опереться ногой на стремя, как он почувствовал сильную руку брата Арона, который не стал дожидаться завершения неуклюжей попытки и подсадил юношу. Коста опомнился, когда уже сидел на коне, стараясь изо всех сил удержаться в седле. Оказалось, что это не так сложно, как кажется.
— Ослабь поводья, — распорядился наставник. — Орион хоть и смирный, но в меру. Обхвати ногами бока…
Взяв коня под уздцы, Арон продолжал наставлять седока, двигаясь рядом. Судя по замечаниям, он намеревался обучить юношу верховой езде. Коста всегда считал это сомнительным занятием для монаха, но старался выполнять всё, что говорит наставник. Тем не менее, Арон оставался недоволен усердием ученика, а Коста не мог понять, зачем он это делает? Двигаясь пешком, он дошёл бы до леса в два раза быстрее, да и на коне чувствовал себя неуютно, оттого что старший брат идёт пешком, продолжая указывать на ошибки. Разбитая дорога, тем временем, углубилась в лес.
Двигаться в лесу оказалось ещё сложнее, то и дело приходилось уклоняться от веток, свисающих над дорогой. По ней редко ездили всадники, в основном передвигались на телегах, а пешком и того чаще. С непривычки, от постоянных наклонов разболелась спина. Коста стал реже реагировать на ветки, избегая только самых крупных из них, грозящих скинуть его наземь. Получив пару хлёстких ударов и глубокую царапину на лице, он стал уже думать, не сойти ли с коня и пришёл к неожиданному выводу.
Наставник специально вёл его там, где заросли были гуще! От такого открытия Косту переполнила обида, и он натянул поводья.
— Почему остановился? — взгляд Арона стал суровым.
Опасаясь собственной дерзости, Коста всё же решился заговорить:
— Зачем вы это делаете?
— Ага, забыл добавить, господин, — Арон усмехнулся. — Всё ждал, когда ты спросишь. Можно довериться коню, но только если конь проверенный, а если его ведут в поводу, то рано или поздно, ты окажешься на бойне. Сел на коня — управляй им и доверяй только себе и своему чутью. Ты понял меня?
— Понял, наставник.
— Не думаю, что понял, но потом может быть, вспомнишь и скажешь спасибо…
Внезапно Арон замолчал и прислушался. Из-за поворота дороги доносились приглушённые крики и звон оружия, теперь и Коста различал их.
— Оставайся на месте, я скоро вернусь.
Прежде чем юноша успел ответить, Арон жестом приказал молчать и скрылся в придорожном кустарнике. Орион дёрнулся было за хозяином, но Косте удалось справиться с ним. Заслышав звуки битвы, а возможно, почуяв запах крови, конь заволновался, и его удавалось сдерживать с большим трудом.
Что дальше делать Коста не представлял, даже осмотреться по сторонам не получалось, дорога проходила в ложбине, а деревья хоть и сбросили листву, но стояли сплошной стеной. Впервые за долгое время, Коста растерялся.
Метнувшийся со склона зверь, выбил всадника из седла. Удар о землю лишил Косту возможности дышать, в глазах потемнело. Судорожно хватая ртом воздух, он схватился за грудь. С первым вдохом нащупал кинжал под рукой. Стараясь не делать резких движений, чтобы не привлекать внимания хищника, освободил клинок из ножен.
Зрение стало постепенно возвращаться и первое, что увидел Коста, был волк, но какой-то странный. Он стоял на задних лапах и рылся в седельных сумках, придерживая коня. То, что это не волк, он понял, только когда увидел человеческие руки. Вероятно, разбойник решил, что монах сломал себе шею и лучше, чтобы он продолжал так думать.
Коста затаился, прикрыв глаза и стараясь даже не дышать. Прислушался. Помимо настороженного фырканья и топота Ориона, отчётливо различил поступь и хриплое дыхание. Кто бы он ни был, зверь или человек, он не спешил покидать место нападения, и Коста расслышал его зловещий шёпот.
— Монах. Нищий. Мог бы жить, — проговорил задумчиво. — Судя по всему, живой, — в голосе добавилось радости. Коста понял, что уловка не сработала. — Мне нужен конь, а вот свидетель мне не нужен, — прошипел он и выхватил меч.
В этот момент Коста забыл, что следует молиться перед смертью, хотелось жить, как никогда прежде. Открыв глаза, он увидел, как разбойник заносит меч, намереваясь пронзить ему грудь, и закричал. Орион испугался и резко дёрнулся в сторону. В попытке удержать коня, убийца замешкался, и его меч прошёл мимо, задев плечо юноши по касательной, не причинив вреда. Осознав, что другого шанса не будет, Коста откатился в сторону и, не глядя, нанёс удар кинжалом в незащищённый бок убийцы.
Раздался звериный вой. Выпустив меч и поводья, разбойник двумя руками зажал рану, лицо исказилось в муках, а в глазах застыло недоумение. Орион сорвался с места, а Коста вскочил на ноги. Перед ним на коленях стоял грабитель и истекал кровью, она обильно сочилась сквозь пальцы, окрашивая руки и свисающую волчью шкуру в багровый цвет.
Коста смотрел на клинок в своей руке и не верил, что смог это сделать. Отбросив в сторону нож, сделал шаг к раненому, намереваясь помочь, и задохнулся от смрада. Зная наверняка, что это человек, стал уже сомневаться в этом.
— Окажи услугу, добей его, — Коста услышал голос и вздрогнул от неожиданности.
Ему показалось, что этот голос исходит с небес. Взглянув сначала вверх и не найдя там ничего, кроме серой мглы облаков, Коста обернулся. Арон стоял в нескольких шагах и пристально смотрел на него. Как он здесь оказался, Коста не заметил.
— Я не понимаю…
— Я говорю, подними нож и добей его. Что из этого тебе непонятно? — чётко и с расстановкой произнёс наставник.
Повинуясь приказу, Коста поднял клинок, подошёл к раненому, который уже упал и корчился на земле от боли. Изо рта грабителя пузырилась кровь, он пытался что-то сказать. Склонившись над ним, Коста услышал всего одно слово:
— Пощады.
Взглянув ему в глаза, Коста увидел свою смерть. Перерезая горло, думал совсем о другом: «Почему рука не дрожит?», «Почему так мало крови?». В тот момент он не понимал, что делает и зачем. Осознание того, что натворил, пришло чуть позже и навалилось всей тяжестью, заставив его опуститься на землю и раз за разом повторять про себя: «Я убил человека». Оказалось, что говорит это вслух, продолжая смотреть на безжизненное тело. Арон подошёл к нему, помог подняться и встряхнул за плечи:
— Он сам убил себя, когда встал на путь разбоя, а ты избавил его от мучений. С такими ранами не живут, поверь мне. У тебя не было выбора, а если бы ты не убил его, то он убил бы тебя. Прими это.
Слова наставника звучали в голове Косты по пути к лагерю, сократившись до одной фразы, не имеющей смысла: «Если не ты…, то тебя…». Подходя к месту схватки, Коста невольно содрогнулся. Повсюду валялись изрубленные тела в шкурах. Не успевшие остыть, они исходили паром, в воздухе витал дух смерти, во рту появился медный привкус. Посреди тел ходили воины и добивали раненых, не забывая собирать трофеи.
Стараясь не смотреть по сторонам, Коста приблизился к затухающему костру и сел, прислонившись к дереву. Словно во сне, стал подкидывать сухие ветки в огонь, наблюдая, как пламя пожирает их. Даже когда подошёл Арон, ведя в поводу Ориона, он не нашёл в себе сил подняться. На землю перед ним упали кожаные ботинки и свёрток.
— Твоя часть трофеев, в следующий раз позаботься об этом сам. Вставай.
Преодолевая боль во всём теле, Коста поднялся.
— Орион теперь твой, береги его, — Арон протянул поводья ученику.
— А как же вы, наставник?
— Обо мне не беспокойся, недостатка в лошадях теперь нет, — он кивнул в сторону.
Проследив за его взглядом, Коста заметил тела трёх воинов, лежащие в отдалении. Двое других копали для них могилу.
— Что произошло?
— Разбойники, вероятно, приняли наш отряд за сборщиков налогов и напали большим числом. Главарь пытался скрыться, но ты его зарезал. Нам с тобой повезло, что отстали.
— А они? — Коста показал на тела воинов, пытаясь осознать происшествие.
— А им не повезло, им воздадут по заслугам. Я говорил, что тринадцать человек в отряде не к добру, меня не послушали.
— Почему?
— Не знаю, так повелось. Если по стечению обстоятельств, отряд насчитывает тринадцать воинов, и нет возможности его увеличить, кидают жребий и одного отпускают на волю ветра. Не нам менять традиции.
Проходящий мимо рыцарь, внезапно остановился, окинул их придирчивым взглядом и обратился к Арону:
— Что с писарем? Он ранен?
— Нет, мессир, эта кровь не его, — Арон поклонился. — Он сможет идти, уверяю, — уважение, с которым были сказаны эти слова, заставило Косту задуматься.
Никогда раньше он не замечал, чтобы наставник был настолько учтив, даже с аббатом он разговаривал иначе.
— Хорошо. Ждать не станем, и так потеряли много времени. Когда закончите здесь, догоняйте. И научи невежу почтению, — скривившись, он указал хлыстом на писаря.
Коста не сомневался, что рыцарь воспользовался бы им, не будь ограничен во времени. Возможно, присутствие Арона удержало его от расправы, не захотел марать руки, посчитав, что проводник и сам справится с этим.
— Будет исполнено, мессир, — Арон и не думал возражать, вновь поклонившись.
До сих пор Коста разглядывал доспехи рыцаря, но последнее замечание заставило его смутиться. Не говоря больше ни слова, вельможа удалился, оставив Косту наедине с наставником. Как только рыцарь отошёл на достаточное расстояние, Арон схватил ученика за руку:
— Тебе не сто́ит глазеть на легата,[12] посланника Престола Святого Петра.
— Я не знал кто он, наставник.
— Это не снимает с тебя вины, я думал, что ты узнал Бертрана,[13] старшего из сыновей графа. Мало того, сейчас он наделён такими полномочиями, что короли склоняют пред ним голову. Не хочу, чтобы он запомнил твоё невежество. Это может плохо кончиться для нас обоих.
До этого дня Коста считал отца Симона единственным, кому стоит выказывать своё уважение, не считая наставника. В этот раз Арон был действительно зол, и он поспешил исправиться:
— Этого не повторится, наставник.
— Мне не нужны твои оправдания, Коста, — Арон до боли сжал руку ученика. — Мне нужно, чтобы ты выжил.
— Я стараюсь, наставник, — Коста не знал, что ещё сказать, своей выходкой он поставил под угрозу не только себя, но и наставника.
— Ты плохо справляешься, — Арон был непреклонен. — Ты совершенно не готов. В твоём возрасте я в одиночку пересёк пустыню, а ты даже не можешь позаботиться о себе. Ты проверил припасы, которые тебе дали в дорогу? Уверен, что там нет и половины того, о чём распорядился настоятель. Может быть, ты позаботился об одежде и удобной обуви? — не дождавшись ответа, он продолжил: — Об оружии я не спрашиваю. Сколько аббат тебе выделил денег на дорогу?
— Нисколько, наставник, паломникам не к лицу… — договорить Арон не дал.
— Не к лицу подыхать на половине пути к цели. Ты наёмник, а не паломник, воин, а не монах, а главное — ты переводчик и писарь. Это единственное, что тебя оправдывает. Если не образумишься, то присоединишься к ним, — он показал рукой на трупы вокруг. — Я не хочу копать тебе могилу, может быть, ты сам этого хочешь?
— Нет, наставник.
— Впредь никаких возражений. Ты воин, а не монах, усвой это, — видя, что Коста приуныл, добавил. — Это не мешает тебе оставаться слугой Господа.
Внезапно Арон отвесил увесистую пощёчину, Коста вскрикнул от неожиданности. Лицо загорелось огнём, но боли он не почувствовал, скорее обиду и непонимание. Схватившись за щеку и утирая выступившую на губах кровь, он увидел, как Арон удаляется и поймал одобрительный взгляд Бертрана. Коста понял, что свои чувства надо скрывать, и пообещал себе, что в другой раз такого удовольствия никому не доставит.
Оставшись в одиночестве, Коста продолжал следить за костром и наблюдал, как поредевший отряд собирается в путь. Рыцарю помогли сесть на коня. Один из его приближённых что-то крикнул Арону, и монахи остались одни на месте побоища. Тела разбойников никто и не думал хоронить, ограничившись сбором трофеев. Подойдя к холму свежей земли на краю поляны, Арон установил крест из связанных бечёвкой веток и подозвал Косту.
— У нас есть обязанности перед ними, ты знаешь, что нужно делать.
Прочитав молитвы и дождавшись завершения обряда, Коста с наставником вернулись к костру. Арон грел руки у костра и задумчиво смотрел на пламя. Юноша чувствовал себя виноватым и долго молчал, прежде чем снова решился заговорить:
— Наставник, мне нужен меч, — для себя Коста решил, что последует мудрому совету и научится хотя бы защищаться.
— Меч, говоришь? – Арон усмехнулся. — Тогда выбирай, — подошёл к своему коню и откинул шкуру, прикрывающую связку трофейных мечей, притороченную к седлу.
Взяв первый попавшийся, Коста взвесил его в руке. Он оказался даже легче посоха. Арон выбрал свободный участок и изготовился к бою. Коста последовал его примеру, стараясь подражать его действиям.
— Острие подними выше, на уровень подбородка.
Не успел он выполнить указание, как едва уловимым движением наставник выбил меч:
— Подними. Если взял в руки меч — держи его крепче.
Наклонившись, Коста получил толчок ногой в бок и повалился на землю.
— Сейчас я твой враг. Никогда не выпускай врага из вида. Если такое случилось, немедленно смени позицию.
Преодолевая боль и раздражение, Коста подобрал меч и поднялся на ноги.
— Нападай, — Арон и не думал о снисхождении.
Все попытки Косты нанести удар заканчивались одинаково, каждый раз ему приходилось поднимать меч с земли, рискуя получить очередной удар. Спустя какое-то время, Арон мрачно изрёк:
— Пожалуй, я поторопился назвать тебя воином. Попробуй меня одолеть, — с этими словами он убрал свой меч и взял в руки посох.
Почувствовав своё превосходство, Коста не стал сдерживаться, нанося колющие и рубящие удары в полную силу. Арон без труда блокировал их посохом, нанося всё более чувствительные ответные удары, а потом и вовсе обезоружил ученика.
Оставшись в очередной раз без меча, Коста убедился, что в умелых руках посох и вправду может стать оружием. Он не успевал уворачиваться, не говоря уже о том, чтобы поднять с земли свой меч. В какой-то момент стал сомневаться в добрых намерениях наставника. Удары прекратились внезапно, так же как и начались.
Даже не сбив дыхания за время схватки, Арон произнёс ровным голосом:
— Оглянись по сторонам, что ты видишь?
— Побоище, много мёртвых…
— У тебя много мыслей, освободись от них. Повторю, что ты видишь полезного?
— Ничего, — он пожал плечами.
— Правильно, ничего ты не видишь, а стоило бы. Вон у того, за твоей спиной, — он указал на неподвижное тело. — Рядом торчит копьё, хоть и плохое, но оружие. Чуть дальше — меч, настолько ущербный, что его решили не брать, но тебе бы и он пригодился. Где твой нож?
Коста притронулся к груди и убедился в его сохранности.
— На месте, — он не мог понять, почему наставник вдруг вспомнил про подарок.
— Место ножа, когда тебя избивают палкой – в твоей руке, а не в ножных. Вокруг тебя много оружия, или предметов, которыми можно защититься, а я мог бы забить тебя до смерти, если бы не остановился. У меня только один вопрос, на что ты надеялся, не став просить пощады, раз уж не догадался использовать другое оружие взамен утраченного?
Ответа на этот вопрос у Косты не было.
— Уйми свою гордыню. Иногда, просить пощады — единственный способ сохранить жизнь и не стоит им пренебрегать. Каждый сам решает ради чего он готов поступиться своей гордостью. В поединке с равным противником — это не зазорно и не роняет чести. Это не значит, что при первом удачном случае надо сдаваться на милость победителя, потому что бесчестье всегда хуже смерти. В поединке со мной никто не мешал тебе сделать этого, не так ли?
— Я подумал, что смогу выдержать и почти не чувствовал боли.
— Вот это меня и беспокоит, — лицо Арона стало задумчивым. — Другой, на твоём месте, уже давно бы сдался. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Боль — единственное, что уберегает нас от смерти и удерживает жизнь в теле, — он замолчал, впрочем, ненадолго. — Меч оставь себе, он лучше других и тебе по руке, но сначала научись владеть посохом. При случае повторим, а на сегодня достаточно, нам следует поторопиться.
___________________________
[11] Лье – (ист.) старинная французская единица измерения расстояния.
[12] Легат – (религ.) личный представитель Папы Римского на срок, необходимый для выполнения поручения.
[13] Бертран (ист.) (фр. Bertrand de Toulouse, 1065-1112г.) – граф Тулузы, маркиз Прованса и герцог Нарбонны с 1105 года, граф Триполи с 1108 года. Считался внебрачным сыном от первого брака Раймунда Тулузского и Эрменгарды, впоследствии аннулированного из-за степени родства.
Глава 3
Отряд легата Бертрана, оставив Косту на попечение проводника, ушёл далеко вперёд, и настичь их удалось только к вечеру на окраине небольшого города. Орион не желал переходить на галоп, чему Коста был только рад, в седле он по-прежнему чувствовал себя неуверенно и предпочёл бы двигаться пешком, но наставника мнение ученика не интересовало.
Зная повадки своего коня, Арон отнёсся к этому с пониманием, а Коста был занят мыслями о побоище в лесу. Перед глазами то и дело всплывали кровавые подробности и лицо главаря в момент смерти. После убийства Коста уже не знал, кто он теперь, монах или воин и пришёл к выводу, что ни тот и ни другой.
Монахом он никогда не был и теперь уже им не станет, а воин из него никудышный, даже наставник признавал это. В первый же день своего пребывания вне стен обители, он нарушил одну из главных христианских заповедей. Теперь спасти его душу от Гиены Огненной могло только покаяние. Он надеялся, что в Святой земле сможет обрести его и искупить свой грех, иначе, зачем всё это? Всю дорогу до поселения он продолжал молиться и почти не обращал внимания на происходящее вокруг.
Если бы он пригляделся, то заметил многочисленные убранные поля, покинутые крестьянские жилища и отпечатки сотен ног и копыт, ведущие к городу. Помимо приближающейся зимы, этому было и другое объяснение. Вряд ли Коста заметил и это, поскольку никогда прежде не бывал в этих местах. Если монахи только догадывались о назревающих событиях, то горожане уже испытали на себе последствия Клермонского призыва[14] Главы Святого Престола. Последний месяц город переживал нашествие крестьян со всей округи.
Уже на подъезде к городу, навстречу попалась небольшая группа всадников во главе с городским стражником. Обменявшись приветствием с Ароном, стражник посоветовал торопиться, чтобы успеть до темноты. В ответ наставник только поблагодарил и проводил его взглядом. По мере приближения к городу шум нарастал, пока не превратился в непрерывный поток звуков многолюдной толпы.
Пересекая каменный мост и въездные ворота города, Коста пребывал в замешательстве. Такого скопления людей он никогда прежде не видел. На небольшой площади вблизи ворот и прилегающих улицах их были тысячи. Повсеместно горели факелы и костры, распространяя скудный свет и тепло. Тут и там вокруг жаровен, собирались группы людей, но основная часть была поглощена проповедью.
—…От пределов иерусалимских и из града Константинополя пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, иноземное племя, чуждое Богу, народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный Богу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнём, самих же погубил постыдным умерщвлением, а церкви Божьи либо срыл до основания, либо приспособил для своих обрядов...[15]
Слова проповеди разносились далеко над площадью, и только приблизившись, Коста смог разглядеть говорившего. На возвышении стоял монах-аскет, босиком на камнях, покрытых изморосью, в грубой шерстяной рясе, с посохом в виде креста. Несмотря на присутствие духовенства, его и не думали перебивать, мало того, присутствующие сановники склонили головы и сохраняли почтительную дистанцию.
—…Ибо папа, пастырь наш говорит: «Каждый пусть отвергнет себя и возьмёт на себя крест Христов». Deus lo vult![16] Да будет так! — закончил он проповедь.
На секунду повисло молчание, и раздался многоголосый клич: «Того хочет Бог!», который отразился эхом от городских стен.
В возникшей толчее проповеднику подвели осла и помогли оседлать его. Сопровождаемый духовенством и толпой почитателей, он покинул площадь. Даже восседая верхом, он казался тщедушным, но измождённым не выглядел. В каждом его жесте сквозила уверенность и величие от осознания возложенной на него миссии.
Оживлённо переговариваясь, толпа пришла в движение, расходясь по своим делам. Со всех сторон слышалось: «Того хочет Бог!» и «Да будет так». Вскоре на площади остались только небольшие группы вооружённых людей, сбившиеся вокруг костров.
— Кто это был, наставник? – спросил Коста, стараясь не повышать голоса.
— Брат во Христе, Пётр, по прозвищу Пустынник[17], — Арон ответил шёпотом.
— Откуда он знает, чего хочет Бог? — вопрос прозвучал наивно и немного громче, чем рассчитывал юноша.
— Замолчи, пока беду не накликал, — Арон резко повернулся к ученику, выражая недовольство, — потом поговорим.
Коста и сам уже заметил, что на них стали оглядываться. Возможно, его слова стали причиной этому, а может быть и сам вид монаха, восседающего верхом на коне. Вооружённые кто во что горазд, крестьяне смотрели на Косту с вызовом, но столкнувшись со взглядом Арона, поспешно отводили глаза.
Арон сохранял невозмутимый вид и повернул коня на одну из прилегающих к торговой площади улиц. Судя по всему, он уже бывал здесь и знал, куда направляется. Небольшая группа, похожая по виду на встреченных днём разбойников, увязалась за ними. Коста стал озираться, ожидая нападения со спины, но Арон успокоил его:
— В городе они не опасны, перестань оглядываться и следи за своими вещами. Чем больше ты показываешь свой страх, тем больше рискуешь стать добычей. Усвоил?
— Я не боюсь их, — соврал Коста, воспоминания о происшествии до сих пор преследовали его.
— Тогда перестань оглядываться, — добавил немного подумав: — Опасаться всё-таки стоит, но не следует показывать этого.
Спокойный голос и уверенный вид наставника подействовали, видимо, не только на Косту, сомнительные попутчики свернули в один из проулков, хотя вряд ли они могли расслышать, что именно он говорит. Арон между тем продолжил:
— Избегай встречи с ними за пределами города, а если встретишь, не жди, когда нападут, ударь первым. Надеюсь, ты их запомнил?
— Да, наставник.
— Тогда расскажи мне про них, — Арон внимательно посмотрел на ученика. — Кто из них главный?
— Откуда мне знать? — Коста растерялся.
— А говоришь, запомнил, — Арон усмехнулся. — Тот, что со шрамом и топором. Заметил, как он подавал знаки остальным?
— Нет, наставник.
— Ты должен замечать всё вокруг и знать, откуда может исходить опасность. Сейчас в городе много пришлых, стража не справляется. Убийцу всегда выдают глаза, а взгляд многое может рассказать о намерениях. Поверь мне, иногда косой взгляд говорит больше тысячи слов, — после паузы добавил: — Кажется, мы на месте.
Коста и сам уже догадался, увидев перед постоялым двором привязанных лошадей. Наёмник из отряда Бертрана со скучающим видом прохаживался вдоль коновязи. Завидев монахов, окинул их презрительным взглядом и что-то проговорил себе под нос.
— Привяжи коней и жди меня, я скоро, — Арон спешился и вручил ученику поводья, после чего скрылся за углом почерневшего от копоти здания.
В ожидании наставника, Коста ослабил подпруги, уроки не прошли даром, но проверять подковы не рискнул. Памятуя о наставлениях Арона, стал осматриваться по сторонам. Улицы ничем не отличались от разбитой дороги, ведущей в город, неказистые деревянные дома, кое-где покосившиеся от времени, редкие каменные постройки. На улицу местами падал отсвет костров и факелов, но большая её часть тонула в непроглядной темноте.
Опасность могла таиться повсюду, в тёмных проулках и под стенами любого из домов, оставалось полагаться на слух и надеяться, что присутствие одного из воинов отрезвит любого из лихих людей. Воображение разыгралось, рука против воли потянулась к кинжалу.
— Эй, кастрат, поди сюда, — грубый голос заставил Косту вздрогнуть и оглянуться.
Как ни странно, просьба исходила от того самого воина. Он стоял в нескольких метрах и ухмылялся, сложив руки на рукояти меча.
— Оглох?
— Нет, господин, — Коста сделал пару шагов, но ближе подойти не решился, ощущая исходящую от него угрозу, — я не кастрат, а слуга Господа.
Воин только усмехнулся. Деланно равнодушный вид и жёсткий взгляд бородатого вояки вдвое старше самого Косты, не внушал доверия. Даже с такого расстояния от него разило перегаром.
— Чего встал, подойди, не обижу, — он недобро оскалился.
Коста сделал ещё шаг и решил больше не испытывать судьбу:
— Мой наставник скоро вернётся, я не могу оставлять коней без присмотра.
— Вот и хорошо, — обрадовался тот, — заодно и за нашими присмотришь, я скоро вернусь.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, пошатываясь на ходу из стороны в сторону. Коста даже не успел испугаться тому, что остался один, а вскоре появился Арон:
— Пошли, нам выделили место в конюшне, — подошёл и стал отвязывать своего коня. Видя, что ученик не торопится, нахмурился: — Надо повторять дважды?
— Я не могу, наставник, — возразил Коста и поспешил объяснить: — Меня попросили присмотреть за лошадьми.
— И ты согласился?
— Моего согласия не спрашивали.
— И кто же?
— Он не назвался. Один из людей господина.
— Будь здесь.
Арон с решительным видом отправился в сторону входа в таверну. Спустя короткое время появился в сопровождении воина, оставившего лошадей. Воин, подойдя к писарю, сплюнул на землю и намеревался что-то сказать, но посмотрел на его наставника и осекся. Арон с безразличным видом отвязал коня и приказал ученику следовать за ним. Вместо слов благодарности, Коста расслышал шёпот вояки вслед:
— Щенок, ты ещё пожалеешь…
Никому, кроме Косты они адресованы быть не могли, но юноша, по привычке пропустил оскорбление мимо ушей.
— Не позволяй никому помыкать собой. Можешь всегда сослаться на меня. Легат Бертран и десятник Пьер — исключение, остальные, такие же наёмники, как и мы. Даже господин твоего господина тебе не господин, ты понял меня?
— Я не решился перечить.
— Значит, испугался, но об этом мы уже говорили.
— Не думал, что это относится и к своим, — Коста предпринял попытку оправдаться, но сделал только хуже, Арон проговорил с досадой:
— Это касается всех, свои они только в бою. Любой из них может ударить в спину, позарившись на трофеи или приревновав к заслугам. Запомни, пока не заставишь себя уважать, каждый встречный будет пытаться убить тебя и раздеть, бросив тело на поживу воронью.
Последние слова наставника заставили Косту задуматься о том, где он оказался по воле отца Симона. Вряд ли настоятель не знал, что ожидает послушника за стенами обители, но помнил также и его напутствие. Пожалуй, ему повезло, что в сопровождении оказался брат Арон, а не один из других братьев во Христе. Размышляя над этим, он механически выполнял все указания наставника, стараясь ничего не упустить.
В конюшне оказалось сыро, но тепло. Арон придирчиво осмотрел помещение и выбрал самый чистый угол ближе к выходу и приказал натаскать соломы. Распрягая коня, Коста снял перемётную сумку. Она оказалась тяжёлой, решил, что показалось с усталости. Сняв седло и обтерев Ориона сухой соломой, определил его в денник. Под присмотром Арона, осмотрел подковы, накормил и напоил обоих коней. Арон отлучился, чтобы принести ужин, а у Косты выдалась свободная минута.
Коста решил проверить припасы и наткнулся на плотный свёрток из овчины. Сначала подумал, что Арон по ошибке оставил свои вещи, но вскоре убедился в обратном. Откуда у монаха, пусть и воина могло быть столько золота и серебра? Вспомнив, как главарь рылся в седельных сумках Ориона, Коста нашёл объяснение неожиданной находке и оказался перед выбором. С учётом доли в трофеях, о казне главаря надо было сообщить легату, но и конюшню покидать нельзя, оставалось дожидаться возвращения наставника.
Озираясь по сторонам, Коста убрал свёрток в суму, радуясь, что поблизости никого не оказалось. Неизвестно как отнеслись бы к этому остальные, найди он клад при свидетелях. Убрав сумку в дальний угол, присыпал её соломой и сел сверху. В таком положении его и застал Арон, вернувшись в конюшню после длительного отсутствия.
— Коста, ты чего забился в угол? Подойди сюда, я ужин принёс.
— Спасибо, наставник, я поужинал.
— Хорошо, тогда убери припасы, в дороге пригодятся, — он протянул миску с отварными овощами и мясом, приложил к этому полушку хлеба и добрый кусок сыра.
— Спасибо, наставник, мне надо рассказать вам…
— Нет, Коста, сначала ты выслушаешь меня, пока мы одни, — Арон дал понять, что возражений не потерпит. — Кто дал тебе право прилюдно ставить под сомнение слова Пустынника? — он понизил голос до шёпота, но от этого его слова не утратили вес. Обвинение в ереси — страшный сон любого послушника.
— Я не делал этого, — от волнения у Косты дрогнул голос.
— «Откуда он знает, чего хочет Бог?» — процитировал Арон, подражая интонации ученика. — Что ты знаешь о Петре Пустыннике?
— Ничего, — Коста понуро опустил голову.
— В том-то и дело. Он не просто странствующий монах и аскет. Многие считают его святым, сам Спаситель является к нему в видениях и наставляет. К нему прислушиваются цари и императоры, а глава Святого Престола считает его поводырём. Он почитаем и знатью, и простолюдинами, я спрашиваю, кто ты такой, чтобы сомневаться в его словах?
— Я не знал…
— Плохо, когда язык опережает мысли, этого достаточно, чтобы закончить свою жизнь на виселице, если не на костре. Ты это понимаешь? Любой, кто тебя услышал, мог бы передать тебя стражникам и получить награду. Пообещай мне, что впредь будешь осмотрительнее.
— Обещаю, наставник, но я не понимаю, что происходит. О каком походе все говорят?
— Так же как и я, ты слышал проповедь и видел, как собираются люди, — Арон укоризненно покачал головой. — Я считал тебя умнее.
— Я не могу понять, как можно призывать к войне? Убийство — тяжкий грех…
— Только что ты пообещал мне и опять за своё, — Арон не скрывал разочарования. — Понтифик — наместник Бога на земле. Ему решать, что угодно Богу, а что нет, как ты смеешь сомневаться? Христиане на Востоке страдают, наш долг защитить их. Не далее как сегодня, ты сам убил, защищаясь, и никто не назвал тебя отступником. Участие в священном походе — наш долг.
— Так значит, мы для этого отправились в путь?
— У нас другая миссия, но тебе об этом знать не положено, всё узнаешь в своё время. «Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему»[18]. Пообещай мне, что больше ни с кем не станешь обсуждать это и будешь держать свой рот на замке.
— Обещаю, наставник.
— Помни об однажды данном слове, иначе оно потеряет цену, а вслед за этим ты скатишься в бездну.
— Я понял, наставник, мне надо рассказать…
— Погоди, не перебивай, лучше возьми это, — Арон взял ладонь Косты и ссыпал в неё несколько денариев[19], — Я продал трофеи, деньги разделил пополам. Жаль не успел продать сведения о месте стычки в лесу, нас опередили. Помнишь отряд, который попался навстречу? — Коста кивнул, — наверняка они спешили туда. Там много чего оставалось, можно было бы набить кошель, в дороге деньги лишними не бывают.
— Я думаю что… — Коста в третий раз собирался рассказать наставнику о находке, но не успел.
В конюшню ввалилась группа воинов из отряда Бертрана в изрядном подпитии. Бросив пару презрительных замечаний в адрес монахов, они расположились в дальнем углу конюшни. Наёмники оказались не единственными постояльцами, вскоре все свободные места были заняты разномастными группами. В одиночку никто не решился бы оставаться здесь на ночлег.
Вновь прибывшие окидывали помещение подозрительными взглядами и выбирали безопасное, по своему разумению, место. Подогретые возлияниями воины, сначала отпускали замечания в адрес новеньких, но спустя короткое время из дальнего угла доносился лишь дружный храп.
Конюшня погрузилась в тишину, нарушаемую изредка фырканьем лошадей. Запах перегара и множества немытых тел перебивал запах самой конюшни, а аромат прелой соломы будоражил память Косты воспоминаниями из далёкого детства. Уложив для верности суму под голову и накрывшись дорожным плащом, Коста провалился в тревожный сон.
***
Багровое зарево приближалось. В отсветах пламени искрилась белоснежная шерсть волка, заставляя жмуриться от нестерпимого света. Встав на задние лапы, он стал превращаться в человека, пока не принял облик главаря разбойников. По горлу, всё ещё покрытому белой шерстью, полоснул красный росчерк. Фонтан крови хлынул из открытой раны, окрашивая песок в чёрный цвет. Вожак зарычал и повалился на землю. Сразу же по бокам возникли стены огня, которые стали смыкаться.
В панике, Коста побежал вперёд, пока не заметил ещё одну стену огня, загораживающую единственный путь к спасению. Огненно-рыжий конь возник ниоткуда и пробил эту стену. Коста на ходу вскочил на него верхом и уносился прочь, пока стены огня окончательно не сомкнулись позади. Оглянувшись, Коста увидел, что никакого огня нет. Только курган, со сверкающей, как солнце, вершиной. Развернув коня, Коста с опаской направился к его подножию. По мере приближения проступали всё новые детали и подробности, от которых в жилах стыла кровь.
Высокий курган был сложен из останков воинов. Кости, черепа, остатки снаряжения и оружия были в его основании, а на вершине искрилась груда золота — несметные сокровища всего мира. И как бы ни старался Коста приблизиться к нему, курган только увеличивался в размерах, но по-прежнему оставался недосягаем.
Орион вздрогнул всем телом и перешёл на рысь, спину всадника обдало жаром. Оглянувшись, Коста увидел, как приближается ещё одна стена огня. В этот раз уже было не успеть. Орион нёсся быстрее ветра, наперегонки со смертью. Спина юноши уже горела, как и грива Ориона. Сквозь нестерпимую волну боли и ужас, стала робко пробиваться холодная рассудительность.
Орион – не рыжей, а вороной масти, Коста никогда не ездил галопом и тем более не смог бы оседлать коня на ходу. Лошади боятся огня не меньше людей, да и курганов таких не бывает, как и стен огня от земли до небес. А значит, это сон, всего лишь сон.
Земля ушла из-под копыт скакуна и ухнула вниз, огненным факелом всадник вместе с конём повалился с обрыва и закричал.
«Апофеоз войны» 1871 год. Василий Верещагин[20]
[14] Речь папы Римского Урбана II на Клермонском соборе 26 ноября 1095 года с призывом отправиться на Восток и освободить Иерусалим от владычества мусульман, с обещанием отпущения грехов, освобождения от церковных долгов и повинностей.
[15] Из речи папы Римского Урбана II на Клермонском соборе.
* Источник «Иерусалимская история» (ок.1100г.) Роберт Реймсский, или Роберт Монах (фр. Robert le Moine, 1055-1122) – французский историк, настоятель бенедиктинского аббатства Сен-Реми.
[16] Deus lo vult! – (лат.) Бог того хочет! или Того хочет Бог!
[17] Пётр Амьенский – (ист.) (лат. Petrus Ambianensis, 1050-1115), он же Пётр Пустынник, Пётр Отшельник, – аскет, которому приписывалась организация первого Крестового похода.
[18] Евангелие от Матфея (3:3)
[19] Денарий (фр. – денье) – так называли почти все серебряные монеты, которые чеканились в Средние века в Европе. Определяющим при взаимных расчётах был вес монеты. Двеннадцать серебряных денье (денариев) составляли один золотой солид (безант).
[20] «Апофеоз войны» 1871 год. Василий Верещагин. На раме картины сделана надпись:
«Посвящается всем великим завоевателям – прошедшим, настоящим и будущим».
Глава 4
Вскрикнув, Коста проснулся. Спина задеревенела. Было ещё далеко до рассвета, но откуда-то падал лунный свет. Оглядевшись, Коста увидел, что ворота конюшни приоткрыты. Переборов сон, он встал и прикрыл их, услышал, как кто-то завозился в дальнем углу, но не придал этому значения. Взбив солому и укрывшись плотнее, провалился в сон, на этот раз без сновидений.
Удар ноги по рёбрам, вырвал Косту из объятий Морфея. Не понимая, что происходит, он сел и получил удар в лицо. Наёмники подхватили его под руки и заставили встать. Сквозь кровавую пелену юноша видел, как схватили наставника и приставили меч к его горлу. Десятник наёмников стоял напротив Арона и что-то спрашивал.
— Куда подевался мой конь? – вопрос Арону сопровождался угрожающим движением меча. – Роберт видел, как твой выкормыш вставал ночью и открывал ворота, — кивнул на одного из своих воинов. — Отвечай, куда ты его дел? Кто сообщники?
Арон посмотрел на юношу, в поисках ответа, но Коста только помотал головой. С ответом наставник не спешил, взвешивая каждое слово, заговорил:
— Коста никогда не сделал бы этого, он монах, а не конокрад. Доложите мессиру легату, он во всём разберётся.
— Обойдёмся без твоих советов. Для конокрадов есть лишь одно наказание и тебе оно не понравится, — десятник зловеще ухмыльнулся, но одного из воинов всё-таки отправил оповестить господина.
Ждать пришлось долго. Всё это время вояки не теряли надежды выбить из монахов признание. Арон не сопротивлялся, а Коста почти не чувствовал боли и стонал только для вида, чтобы разжалобить дознавателей.
— Что тут происходит? – легат Бертран появился в сопровождении посыльного и зевак.
— Мессир, ночью у меня увели коня, — поспешил объясниться десятник, — Роберт видел, как писарь ночью открывал ворота.
Повинуясь жесту десятника, из толпы вышел вчерашний знакомец Косты.
— Что именно ты видел? – легат обратился к нему.
— Я видел, как он увёл коня, мессир, — заплетающимся, то ли от волнения, то ли с похмелья, языком, проговорил Роберт.
— Если ты видел, почему не пресёк? – Бертран не сводил презрительного взгляда со свидетеля.
— Мессир, я не видел, как он уводил коня, подумал, что по нужде выходил, — собравшись с духом, выпалил Роберт. – Пропажу обнаружили только утром.
— Если это так, почему ты решил, что именно он? – спросил с вызовом Бертран, теряя терпение, остальные наёмники понуро молчали.
— Он был ближе всех к выходу и не мог не слышать, как уводят коня.
— А проводник тогда здесь при чём? – Бертран указал хлыстом на Арона.
— Мессир, малец сам до такого не додумался бы, эти бродяги заодно, — вступился за выпивоху Пьер.
— Отпусти проводника, — распорядился Бертран, — иначе сам будешь показывать дорогу. Думаю, благочестивый монах никогда не решился бы на такое…
Слова легата заставили Косту приободриться и поверить в справедливый суд, но Бертран продолжил:
— Насчёт писаря я думаю иначе. Неокрепший ум способен на многое. Даже если коня он не крал, то видел, кто это сделал и обязан был поднять тревогу. Виновен. Тридцать ударов палкой или пока не сознается. Подготовьте место и позовите ко мне хозяина подворья, хочу поговорить с ним.
— Мессир, позвольте мне наказать послушника? – проговорил Арон, почтительно склонив голову.
— Твои уроки не идут ему впрок, его накажет пострадавший, — ответил легат, разворачиваясь, чтобы уйти.
— Мессир, прошу сделать скидку на возраст, ему нет и шестнадцати, проявите милость, — с мольбой в голосе произнёс Арон.
— В его возрасте я командовал малым войском и мне скидок никто не делал. Благодари аббата, что я пока тебе верю, но если не престанешь перечить, присоединишься к нему.
После такой отповеди Арон возражать перестал, только посмотрел на Косту с сочувствием. Коста, памятуя о его наставлениях, не решился говорить в свою защиту, а услышав приговор, предпочёл смириться. Он наивно полагал, что наказание палками ненамного страшнее публичной порки розгами, а к этому он давно привык. Только глядя на лицо наставника, не мог понять, отчего он так тревожится.
Знакомый с подобными наказаниями, Арон прекрасно понимал, что такой экзекуции послушник может и не пережить. Всё зависит от мастерства палача, а судя по довольной ухмылке Пьера, опыт у него в этом был, и не малый. Со своей стороны Арон сделал всё что мог и даже больше, оставалось только наблюдать за приготовлениями к казни. Постепенно на площади перед постоялым двором стала собираться толпа зевак.
Косту распяли верёвками за руки меж двух столбов. Отряд наёмников расположился полукругом, отсекая толпу, десятник вышел вперёд, а легат занял почётное место на крыльце, возвышаясь над площадью. Увидев орудие казни, Коста внутренне содрогнулся. По сравнению с розгами, палка в руках палача выглядела внушительно. Заметив, что наставник шепчет слова молитвы, Коста обратился к Богу и перестал обращать внимание на происходящее.
Бертран поднял руку, но толпа и не думала утихать, скорее наоборот, шум стал нарастать, пока первые ряды не расступились. Верхом на осле, на всеобщее обозрение выехал проповедник. Толпа загомонила, приветствуя Петра Пустынника. Стоило ему поднять руку, воцарилась тишина. Судя по тому, что легат пошёл ему навстречу, и подал знак воинам расступиться, в правах проповедника он не сомневался. Пётр остановился напротив приговорённого:
— В чём провинился юноша, и кто вынес приговор?
— Я, легат Бертран, сын Раймунда Тулузского, представитель Престола Святого Петра, приговорил конокрада к тридцати ударам палкой по праву его господина.
— Не могу сказать того же, мессир. Я Пётр, говорю вам, на нём рука Господа и не нам судить его, проявите милость и Вам воздастся. Готов поручиться за него.
Противоречивые чувства отразились на лице Бертрана, светлая кожа пошла пятнами, однако он не торопился менять решение. Народ расступился, и воины продолжали расширять этот круг. Рядом с Костой остался только проповедник и легат. При этом Пётр даже не думал спешиваться, что само по себе говорило о многом. Теперь Коста мог рассмотреть его вблизи и всё больше удивлялся, откуда в нём столько силы и уверенности? Проповедник продолжил, понизив голос:
— «Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть».[21] Мессир, думаю, что епископ с готовностью возместит ущерб. Легат, наверняка Вас ждут более неотложные дела. Пути Господни неисповедимы.
Этот разговор мог слышать только Коста, которого это обстоятельство совсем не радовало. Пожалуй, лучше было бы получить удары палкой. Намёк на незаконное происхождение рыцаря для невольного свидетеля мог стоить головы. Бертран сделал над собой усилие:
— Отвяжите его, он помилован во славу Господа, — легат повысил голос и был услышан.
Толпа загомонила, разочарованные возгласы сменились криками ликования, прославляющими легата Бертрана и Петра Пустынника.
— Пребывающие на вершине редко слышат голоса у подножия, — вполголоса проговорил проповедник. – Я рад, что ты услышал и проявил милость. Наши желания редко совпадают с божьим промыслом…
— Мне пора, — проговорил рыцарь с нетерпением, — благословите, святой отец.
— Благословение пастыря пребывает на тебе, сын мой. Ты опоздаешь не только на битву, но и на войну, да прибудет с тобой Господь, — Отшельник перекрестил опешившего легата.
Бертран сконфуженно удалился, не дожидаясь, когда отвяжут юношу.
— Плод упал слишком далеко от древа, — тихо проговорил Пётр по-латыни, — бледная тень своего отца…
Услышав такое, Коста готов был провалиться сквозь землю, но Пётр уже не замечал его присутствия, начав свою проповедь:
— Как сказал пастырь наш, пребывающий на святом Престоле: «Пусть же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры. Начните путь к Святому Гробу, исторгните землю эту у нечестивого народа, землю, которая была дана Господом нашим детям Израилевым и которая, как гласит Писание, течёт млеком и мёдом…».[22]
Проповедь Петра Амьенского*
Арон поспешил увести Косту с площади и не разделял его радости по поводу чудесного спасения. Оставшись наедине в конюшне, заговорил, седлая коня:
— Не думай, что на этом наши неприятности закончились, они только начинаются.
— Что я сделал не так, наставник? – Коста и сам понимал, что легат так просто этого не оставит.
— Пути Господни неисповедимы, ты ни в чём не виноват, — немного подумав, проговорил Арон. – Расскажи мне, что было ночью?
Рассказ Косты был недолгим и ничего нового не дал, однако Арон продолжал смотреть на ученика.
— Больше ничего не хочешь мне рассказать?
— Нет, наставник.
— Тогда седлай коня, надо торопиться, — он протянул послушнику сумку.
Взяв её в руки, Коста похолодел, сумка стала легче. Стремясь поскорее проверить свою догадку, он заглянул внутрь и убедился, что ценный груз пропал. Потеряв контроль над собой, он вытряхнул содержимое на пол и стал лихорадочно разбирать припасы. Не обнаружив свёртка, посмотрел на наставника.
— Что-то потерял?
— Вчера в ней был свёрток...
— Что в нём было? — Арон нахмурился.
— В нём было золото и серебро, много. Видимо, главарь засунул его туда, а я нашёл его вечером и хотел рассказать вам, но не успел… — сбивчиво ответил Коста.
— И когда ты собирался это сделать?
— Вчера ещё, но потом пришли наёмники и я решил, что расскажу утром. Как же так? Кто мог так поступить?
— Не волнуйся, — Арон усмехнулся, — казна разбойников у меня, — он открыл свою сумку и показал край шкуры. — Если бы тебя забили насмерть, то твоё имущество досталось бы палачу, вот я и решил проверить. Кто ещё знает об этом?
— Больше никто.
— Уверен?
— Я так думаю, наставник.
— Пусть так и остаётся. Надо решить, что с этим делать.
— Разве мы не должны сдать находку господину и разделить трофеи?
— Нет, не должны. По закону мы даже аббату не должны его сдавать. Нашей доли в отряде Бертрана нет. Трофеи я собирал сам и на долю в общей добыче не претендовал, следовательно, легат не может претендовать на долю этих трофеев. Но, после произошедших событий, он не упустит возможности обвинить нас в воровстве, и я бы не стал так рисковать. Откупиться не получится.
— Тогда что же делать?
— В зависимости от того, как ты хочешь поступить.
— Я хочу поступить правильно. Мы можем разделить их поровну?
— Мне золото ни к чему. Слишком опасно, — подумав, заявил Арон.
— Я никогда не имел золота, — Коста искал решение и не находил его. — На нём кровь невинных, может быть, пожертвовать обители?
— Тоже опасно. На золоте всегда чья-то кровь. Предлагаю избавиться от него.
— Выбросить?
— Нет, Коста, закопаем клад. О месте будем знать только мы. Предварительно разделим поровну и возьмём в дорогу по необходимости, так, чтобы не вызывать подозрений. Это будет наша плата за наём. Случись, судьба разведёт нас, один из нас заберёт свою долю и поступит с ней по своему усмотрению. Другая часть будет ждать своего владельца или его наследников. Если же решишь вернуться в обитель, то всегда сможешь заплатить взнос и порадовать настоятеля щедрым подношением.
— У вас есть наследники?
— Кроме тебя, нет, — Арон посмотрел на Косту, и тому показалось, что сейчас он скажет что-то важное, но наставник промолчал.
— Тогда и свою долю я завещаю вам, наставник.
— Значит, договорились, — Арон похлопал юношу по плечу. – По дороге выберем укромное место и закопаем до лучших времён. Пусть золото никогда не прельстит тебя и не толкнёт на дурные поступки, — после чего резко сменил тему: — Я думаю, что коня увёл кто-то из наёмников.
— Зачем им красть у своего господина?
— Думаю причин много, а главное, через тебя хотели обвинить меня. Так же, как пытались обвинить в трусости, когда я опоздал к месту схватки, или в неуважении господина, когда вернул охранника на пост, или когда недостаточно сурово наказал ученика. Не важно, давай посмотрим правде в глаза. Мы сами по себе и если ничего не изменится, милости от господина ждать не стоит. Как только мы станем не нужны ему, он рассчитается с нами сполна и отнюдь не золотом.
— Я не знал всего этого, наставник.
— Тебе и не надо. Люди, в большинстве своём, способны на многое, и не всегда это дела благие.
— А как же поход?
— Об этом даже думать не смей! — неожиданно вспылил наставник. — Я верю, что всё в руках Господа, — он замолчал, заслышав приближение шагов.
— Эй вы, калеки, — в конюшню вошёл посыльный, — выезжаем, мессир ждать не станет.
После фиаско с несостоявшейся казнью, легат Бертран спешил покинуть город. Так думали многие, но только Коста знал настоящую причину. Став невольным свидетелем разговора между легатом и проповедником он уже тысячу раз пожалел об этом.
В этот раз Бертран с десятником двигались впереди, при этом глава наёмников гордо восседал на молодом жеребце из конюшни епископа. Монахи оказались в окружении воинов, их ни на секунду не оставляли без присмотра. Можно было бы считать это арестом, если бы у них изъяли оружие, но разоружать их не стали. По отношению наёмников и самого легата можно было понять, что монахи попали в немилость. Коста винил в этом только себя. Несмотря на предостережение наставника, он считал себя причиной этого.
На первом же привале худшие опасения подтвердились. Разведя костёр, вояки дали понять, что в общем круге изгоям не место. Десятник и Роберт не скрывали враждебного отношения, но в присутствии господина вынуждены были сдерживаться, остальные, видимо, считали, что конокрадам удалось избежать заслуженного наказания, и относились к ним с холодным презрением. В завершение привала Арона вызвали к легату.
Во время длительного отсутствия наставника Коста не находил себе места. Размышления о кладе, ставшем непосильной ношей, не давали покоя. Мысли о том, что будет, если кто-то случайно обнаружит его, Коста гнал от себя подальше и не преставал молиться об успешном окончании пути, при этом ни на секунду не выпускал из вида коней, привязанных к дереву в стороне от костра. Все сомнения развеял вернувшийся наставник:
— Мы сворачиваем с тракта, господин решил срезать путь, — проговорил шёпотом, стараясь не шевелить губами и делая вид, что занят сборами, — ночевать будем в лесу, будет возможность избавиться от груза.
Его слова вскоре подтвердились, отряд свернул с наезженной дороги на лесную тропу. Воины ослабили бдительность и растянулись в длинную вереницу, но возможности продолжить разговор не представилось до самого вечера. Арон замыкал отряд, а на узкой дороге вдоль холма разъехаться двум всадникам было невозможно. Уроки Арона не прошли даром, Коста внимательно смотрел по сторонам и не забывал уклоняться от низких веток. Тем не менее, дорога была утомительной.
Бертран распорядился разбить лагерь, не дожидаясь темноты. Наёмники разошлись в стороны, осматривая прилегающие овраги, чтобы убедиться в безопасности выбранного места, Арон ушёл с ними, а Коста остался приглядывать за лошадьми и разводить костёр. По возвращении, наставник, подгадав момент, шепнул юноше:
— Я присмотрел место, под утро разбужу.
Будить Косту не пришлось, всю ночь он спал урывками, находясь перед выбором подпалить одежду рядом с костром или замёрзнуть поодаль от него. Бессвязные картины сновидений не складывались в единое целое и сразу же забывались. Когда к нему подкрался Арон и приложил палец к губам, Коста уже не понимал, происходит это во сне или наяву.
Приподнявшись, он увидел дремлющего возле костра Роберта. Наверняка и в этот раз переусердствовал с вином, хотя Коста слышал, как его предупреждали по поводу пьянства. Стараясь не шуметь и не наступать на сухие ветки, Арон с Костой углубились в лес. В предрассветной мгле и тумане наставник долго осматривался, прежде чем нашёл искомое место. К этому времени они успели удалиться от лагеря на приличное расстояние. Остановившись возле раскидистого бука с приметным валуном неподалёку, Арон обратился к ученику:
— Про него я и говорил. Где находится, запомнил?
— Думаю, что запомнил, наставник.
Арон, не говоря больше ни слова, принялся за дело. Он уже подкапывал корни дерева и прятал в нём свёрток, когда со стороны лагеря послышался хруст веток. Арон вскочил на ноги и выхватил меч. Коста только сейчас спохватился, что меч остался в лагере, но кинжал оказался под рукой. Прикрывая собой место захоронения клада, Арон развернулся в сторону одиночной фигуры в кольчуге, появившейся из тумана.
— Вот вы где, — Роберт приблизился, но предпочитал сохранять безопасную дистанцию, — так и знал, вы что-то скрываете.
— Это не твоё дело, уходи, — проговорил Арон спокойным голосом.
— Я так не думаю, казну разбойников мы так и не нашли, хотя перерыли там всё, — наёмник и не думал сдаваться. – Их главарь был явно не дурак, и специально навёл шайку на нас, чтобы не делиться и самому уйти под шумок. Я разговаривал с людьми в городе. Так вот, о его богатстве уже ходили легенды, он знатно пощипал купцов…
— Возможно, ты и прав, чего тебе надо? — Арон опустил меч, давая понять, что драться не намерен и готов договариваться.
— Разделим клад пополам, меня это устроит, — самодовольно произнёс Роберт.
— Нас трое, — возразил Арон.
— Мальчишка не в счёт, ему деньги не нужны, — вояка ухмыльнулся.
— А тебе, значит, не хватает?
— Денег всегда не хватает, да вино и шлюхи нынче дороги. Так что решил, божий человек? Тебе не провести меня, даже не надейся.
— Думаю, что и коня увёл ты, наверняка и деньги уже пропил, — Арон тянул время.
— Если и так, тебе какое дело? У нашего Пьра достаточно звонкой монеты, чтобы восполнить любые потери. Не заговаривай мне зубы, — в голосе Роберта проступила угроза.
— Пожалуй, ты прав. Думаю, казну надо сдать господину, а заодно рассказать, кто увёл коня…
— Ну, уж нет, не бывать этому. Думаешь, я забыл, как ты выставил меня из трактира? Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Положу обоих…
Недоговорив, он кинулся с мечом на Арона. Наставник оттолкнул Косту под защиту дерева и упустил драгоценное время, за что и поплатился. Не успев увернуться, он получил удар в плечо и, казалось, даже не заметил этого, но рука повисла плетью. Коста не знал, как помочь наставнику. Бросаться с кинжалом на опытного воина – самоубийство, но больше всего он опасался помешать наставнику.
Контратака Арона была молниеносной. Звон мечей, приглушённый туманом, длился недолго. Пятясь назад, Роберт едва устоял на ногах. Отбив несколько выпадов, наёмник выдохся, а наставник нанёс решающий удар в грудь. Противник обмяк, завалившись на землю.
— Коста, не стой, у нас мало времени. Бери его за ноги, пока вся кровь не вышла. Надо отнести его ближе к лагерю. Не стой, шевелись.
Выйдя из оцепенения, Коста подхватил тело за ноги, Арон взял его здоровой рукой за воротник. Стремясь скрыть следы и не выдать тайника, они сделали большой крюк, заходя к лагерю с другой стороны. Положили тело на землю. Арон пошёл вперёд, чтобы убедиться, что в лагере не заметили отсутствия дозорного. Внимательно осмотревшись, подал знак сообщнику:
— Возвращайся, ложись и не вставай, пока не поднимут тревогу…
— А как же…
— За меня не беспокойся, делай, что говорю.
Не теряя времени, Коста прокрался в лагерь и лёг на прежнее место, наблюдая сквозь наполовину прикрытые веки, как по лагерю перемещается одиночная тень.
___________________________________
[21] Протоевангелие от Иакова или Послание Иакова (1:15).
[22] Из речи папы Римского Урбана II на Клермонском соборе.
* Здесь и далее гравюры (фрагменты гравюр) Гюстава Доре (1832-1883).
Глава 5
Раздавшийся вскоре призыв о помощи не стал для Косты неожиданным, но прежде, чем юноша успел подняться, отряд Бертрана, спешно вооружившись, пришёл в движение. Сам легат и двое наёмников остались в лагере, остальные, обнажив мечи, кинулись в лес. Коста старался поспевать за ними, не забыв на этот раз прихватить свой меч. Десятник заметил его, но останавливать не стал.
Недалеко от лагеря на земле лежало тело Роберта, из его шеи торчала стрела. Рядом, держась рукой за окровавленное плечо, стоял Арон, сквозь пальцы сочилась кровь, но уже не так обильно, как в первые минуты после схватки.
— Как ты здесь оказался? – первый вопрос десятника прозвучал с угрозой.
— Мне показалось, что я слышал шум, нашёл его, — Арон кивнул на неподвижное тело. – Они напали сзади, по-моему, одного я ранил.
— Сколько их было?
— Я заметил троих, один лучник, других не рассмотрел.
— С близкого расстояния бил, попал точно в шею, — высказался один из наёмников.
— Осмотреть тут всё! Далеко не отходить! — распорядился десятник. – Похоже на правду. Ты, — показал на одного из воинов, — вернись в лагерь, предупреди господина и узнай, как быть дальше, а вы останьтесь, — указал на монахов, — поможете донести тело. Остальным – осмотреться.
Трое наёмников разошлись в стороны в поисках следов разбойников. Дождавшись, когда они отойдут подальше, десятник заговорил:
— Не знаю, что тут произошло, но это не нападение, — внимательно посмотрел на Арона. – Я знаю, что вы враждовали, также знаю, что это он увёл моего коня и обвинил в этом вас, но доказать не могу. Думаю, вы нас избавили от самой большой проблемы, поэтому сделаю вид, что поверил.
— Ты ошибаешься, — Арон в упор посмотрел на предводителя наёмников.
— Думаю, что нет, — он указал острием меча на Косту.
Только приглядевшись, Арон увидел свежие следы крови на хламиде и сапогах ученика. Арон сомневался недолго, подошёл к юноше и протянул ему кусок ткани:
— Помоги перевязать рану.
Коста, как мог, перетянул плечо, а когда отошёл, его одежда была перемазана в крови.
— Хитёр, — десятник ухмыльнулся. — Как бы то ни было, не в наших интересах омрачать путешествие. Терпение господина не безгранично, не советую перечить ему. Сошлёмся на внезапное нападение одиночек, а теперь, взяли тело и понесли в лагерь, — немного подумав, добавил: — Да, и могилу на этот раз будете копать сами.
Не успели монахи поднять тело, он спохватился:
— Подождите, — наклонился и быстро обыскал покойника. Найдя кошель, взвесил его в руке, — Думаю, это моё по праву, остальное можете оставить себе, друзей у него не было. Коня и оружие я тоже заберу и сдам господину.
Вернувшись в лагерь, монахи начали копать могилу и не заметили, как их обступили наёмники.
— Оставьте своё оружие здесь и идите за мной, — Пьер для верности обнажил меч, – Господин желает вас видеть.
Перепачканные землёй и кровью, монахи вылезли из неглубокой ямы. Воины тут же окружили их, не давая даже отряхнуться, и сопроводили к легату. Дело приняло скверный оборот, а настроение Бертрана только подтверждало это. Повинуясь его жесту, воины подтолкнули монахов в спину и замерли на отдалении.
— С того момента, как вы присоединились, я потерял половину отряда, — Бертран, не скрывая презрения, оглядел монахов с ног до головы. – Полагаю, это не случайно. Что скажете в своё оправдание?
— В этом нет нашей вины, мессир, поверьте, — произнёс Арон с почтением.
— Я так не думаю. У всего есть причина. Я разочарован, вы не стоите потраченных на вас денег, — проговорил он, теряя самообладание. — Вы оба теперь должны мне. Это последнее предупреждение и довольно об этом. Ты, — он указал кнутом на Арона, — можешь идти, а ты, — кнут впился в грудь Косты, — останься.
Арон удалился без возражений, а легат продолжил:
— Откуда ты знаешь Петра Пустынника? – он приставил кнут к подбородку Косты и приподнял голову, чтобы заглянуть юноше в глаза. – Отвечай!
— Я не знаю проповедника, господин, — Коста побледнел, — в первый раз его увидел в городе.
— Хочешь сказать, что он вступился за первого встречного? – лицо рыцаря пошло пятнами от гнева, — не ври мне!
Удары кнута последовали незамедлительно и пришлись в основном на корпус. Коста прикрыл руками лицо и непроизвольно развернулся.
— Не смей. Поворачиваться. Ко мне. Спиной! – каждое слово легата сопровождалось ударом кнута.
Коста скривился от острой боли, но нашёл в себе силы повернуться лицом к нему и повторить:
— Я не знаю его, господин.
Легат опустил занесённую для очередного удара руку и постарался вернуть самообладание, после чего продолжил более спокойным тоном:
— О чём вы говорили после моего ухода? Отвечай.
— Мессир, он обращался к богу, я не решился заговорить с ним. Это правда, клянусь.
— Правда или нет, я разберусь, — с угрозой проговорил легат. – Если хоть одно слово из того разговора будет разглашено, ты пожалеешь.
— Мессир, у меня даже в мыслях не было. Я ничего не слышал, господин.
— Не забывай, это последнее предупреждение, — рыцарь сменил гнев на милость. — А теперь пошёл вон и от проводника ни на шаг.
Пока отряд сворачивал лагерь и готовился в путь, монахи усердно трудились. Со стороны могло показаться, что они копают себе могилу. Между тем, они негромко переговаривались, стараясь не привлекать внимания и не поднимать головы.
— О чём тебя спрашивал господин? – выбрасывая очередной черпак свежей земли, прошептал Арон.
— О том, что произошло на площади, наставник.
— И что ты ответил?
— Что ничего не слышал…
— Хорошо, быстро учишься, — впервые за последнее время наставник похвалил Косту, — теперь нам надо быть тише воды, понял?
— Да, господин, — Коста непроизвольно осекся и после паузы продолжил: — Почему мессир во всём обвиняет нас?
— Наверное, потому что господин всегда прав. Никому не нравится терять своих людей, тем более ещё до начала похода. Молись, чтобы и мы уцелели на пути в Константинополь.
— Значит, мы идём в Константинополь?
— Я тебе этого не говорил, забудь, — Арон оглянулся по сторонам, убеждаясь, что его никто не услышал. – Займись делом.
Только после того, как отряд Бертрана покинул лесную поляну, и с погребением было покончено, разговор возобновился сам собой.
— Наставник, о каких деньгах говорил мессир легат и почему мы у него в долгу?
— О тех, что заплачены отцу-настоятелю, если ты до сих пор не понял? Так же как и остальных, нас наняли для определённой работы и господин пока недоволен нами.
Видимо, для неискушённого юноши такое положение вещей стало открытием, потому что он задумался, а наставник продолжил:
— Теперь мы в полной власти нового господина, не могу сказать, что это меня радует, но выбирать не приходится.
— Почему мы не можем просто уйти? У нас есть деньги, более удобного случая может и не быть, — в смущении проговорил Коста, осматриваясь по сторонам.
— А ты хотел бы этого? – Арон внимательно посмотрел на юношу. – Давай я кое-что объясню тебе. Мне никогда не пришла бы в голову мысль оставить господина и обмануть доверие аббата, это во-первых. Во-вторых, считай, что денег у нас нет.
— Почему? Я не понимаю…
— Потому что ты не сможешь объяснить, где их взял, это понятно? — Арон рассердился. – Тебя скорее вздёрнут на виселице, прежде чем ты потратишь хоть одну монету. Ты этого хочешь?
— Нет, наставник.
— Тогда слушай меня. Господь учит нас смирению. Если тяготы пути тебе не по силам, скажи мне, и я найду способ, как вернуть тебя в обитель, в противном случае больше не заикайся об этом. Спрошу в последний раз, ты хочешь вернуться?
— Нет, господин, — Коста ответил, не задумываясь, — у меня обратного пути нет. Только в Святой земле я могу искупить свои грехи.
— О чём ты говоришь? – Арон с непониманием посмотрел на ученика.
— Об убийстве и стяжательстве, господин, — прошептал Коста, боясь гнева наставника.
— Запомни, когда-нибудь у тебя будет выбор, как поступать. Возможно, от этого будет зависеть не только твоя жизнь. Что касается главаря и его казны, то решение жить или умереть, вряд ли можно считать выбором, но в одном ты прав, это тяжкий грех и его можно искупить. Я принимаю твой ответ и не желаю больше разговаривать на эту тему. Нам пора, длительное отсутствие могут принять за измену.
В попытке нагнать основной отряд, Арон не жалел коня, а Коста едва поспевал за ним, продолжая обдумывать последний разговор и события прошедших дней. Перечень запретных тем касался всех важных событий, произошедших с юношей после оставления обители. Так или иначе, Коста пришёл к выводу, что для того чтобы уцелеть, надо держать язык за зубами и чаще оглядываться по сторонам.
Коста был готов ко всему, но не к тому, что увидел в предместьях Тулузы. Объединившись с отрядом Бертрана, они с наставником въехали на холм вблизи города последними. На первый взгляд могло показаться, что город находится в осаде, и только приглядевшись можно было понять, что это походный лагерь. Город не мог вместить всех желающих, и многотысячная армия крестьян была похожа на муравейник, в центре которого возвышались крепостные стены города.
Не таким себе представлял возвращение в родной город и молодой граф Бертран. Здесь прошло его детство. Исполнив поручение, он возвращался с лёгким сердцем и с нетерпением ждал встречи с отцом. Омрачить эту радость могли только воспоминания о разговоре с Пустынником и стычках в пути, но вскоре и они отошли на второй план. Приняв скопление людей вблизи города за походный лагерь войска, вскоре он убедился, что это сборище не имеет ничего общего с армией.
Медленно продвигаясь к городским воротам, легат Бертран обозревал толпу черни. Кого тут только не было. В основном крестьяне и беднота, которые ютились в многочисленных повозках и грелись у костров. Их сопровождали женщины и дети. Редко можно было увидеть походные палатки рыцарей. Один только взгляд на них не вызывал у знатного отпрыска ничего кроме омерзения. В толпе мелькнули городские стражи, которые заботились о безопасности подъездов к городу, а завидев легата, приветствовали его.
Рядом с городом, вдоль дороги расположились многочисленные навесы торговцев. В толпе сновали коробейники, бродячие циркачи и музыканты. Оживление, царящее вокруг, передалось и юноше. Казалось, что всё пространство вокруг города бурлит, как кипящий котёл, выплёскивая на путников разноголосый шум и веселье. В прохладном до прозрачности воздухе витали ароматы пищи и безудержного веселья, создавая причудливую атмосферу походной жизни, которая не имела ничего общего с жизнью в обители. От нахлынувших впечатлений чувства Косты притупились, заставив забыть о происшествиях в пути.
Причастность к отряду наследника избавила монахов от пошлины на въезде в город и заставила Косту в очередной раз вознести молитву об избавлении от гордыни. В принадлежности к отряду Бертрана обнаружились первые преимущества. В самом городе было не менее многолюдно. Эта толпа даже на первый взгляд выглядела иначе. Среди горожан то и дело мелькали пёстрые одежды знатных господ и зажиточных купцов. Нередко их сопровождала свита, а иногда и вооружённая охрана. Поймав на себе пристальный взгляд дамы в палантине, Коста невольно смутился.
Когда отряд въехал на мощённые камнем улицы центральной части города, Коста и вовсе почувствовал себя оборванцем, случайно оказавшимся на чужом празднике. На уличном помосте в центре площади шло цирковое представление, собрав толпу зрителей. Судя по всему, они опоздали, потому что вскоре помост опустел и появился глашатай. Трижды протрубив в костяной рог и дождавшись, когда толпа стихнет, он развернул свиток и, набрав полную грудь воздуха, громогласно оповестил:
— Во славу Господа нашего Иисуса Христа и во исполнение воли нашего господина, Раймунда Сен-Жильского, графа Нима, Тулузы и Руэрг, маркграфа Прованса, свободный житель города Тулузы, Марк, сын Филиппа, обвиняемый в воровстве и укрывательстве, признан виновным и приговорён к смертной казни посредством колесования. По милости Господа нашего Иисуса Христа и по ходатайству легата Папы Римского, Урбана II, епископа Адемара де Монтей, урождённого графа Валанса, преступник помилован и будет подвергнут публичному наказанию…
Пока глашатай зачитывал приговор, на помосте установили широкую скамью и жаровню, а вскоре появился палач и сам преступник. Связанный по рукам, худощавый юноша стоял с отсутствующим взглядом и мелко дрожал то ли от холода, то ли от страха перед неизбежным. Слипшиеся волосы были растрёпаны и закрывали лицо. Из одежды на нём осталась только полотняная рубаха в прорехах с пятнами крови на груди и рукавах. Толпа восторженно загудела, послышался свист и выкрики. Сердце Косты сжалось от страха, в приговорённом он невольно узнал себя.
С первыми хлёсткими ударами толпа взорвалась одобрительными криками, заглушая стоны мук и отчаяния преступника. Когда толпа угомонилась, затих и он. В воздухе слышался только свист кнута и чавкающий звук, когда плеть в очередной раз опускалась на спину, разбрызгивая в стороны капли крови. Рубаха на спине разошлась, обнажив окровавленное тело. Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Подручный палача, чуть младше самого Косты вынес ведро и окатил водой осуждённого.
Юноша оставался неподвижен и его с трудом перевернули на спину. Коста стал догадываться, чем во время бичевания был занят подручный у жаровни. В руке палача появилось раскалённое клеймо, каким обычно клеймят скот, а в следующее мгновение оно опустилось на лоб преступника. Раздался истошный вой, и приговорённый, придя в себя на мгновение, во второй раз за время экзекуции лишился чувств. Толпа взорвалась одобрительными криками и смехом, а Коста ощутил дурноту от происходящего, не в силах продавить подступивший к горлу ком.
Подхватив бесчувственное тело под руки, несчастного вынесли с помоста. Помощники в спешке убрали скамью и смыли следы крови. Как ни в чём не бывало, цирковое представление продолжилось. Внимание толпы переключилось с обсуждения казни на жонглёров, вновь послышались шутки и смех. Стряхнув оцепенение, Коста вернулся к действительности и заметил встревоженный взгляд наставника. Радужное настроение вмиг улетучилось. Несмотря на видимое благополучие, город по-прежнему таил в себе опасности, и об этом не стоило забывать.
Отряд возобновил движение и, миновав несколько подворий в центральной части города, остановился во дворе замка. Следуя указаниям десятника, наёмники поспешили в казарму, а монахов отправили в крыло для прислуги, наказав самим позаботиться о лошадях. Разместили пилигримов в одной комнате, рядом с кузницей. В тесном помещении без окон была одна узкая кровать и соломенный тюфяк на полу. От стены веяло теплом и по сравнению с прежним ночлегом, это было верхом комфорта. Впервые за последнее время, Коста ощутил себя в безопасности и мог выспаться.
Следующий день прошёл в заботах. Необходимо было привести в порядок вещи и оружие. Вдобавок ко всему, плечо у Арона не заживало, и он старался не показывать слабости, но охотно соглашался, когда ученик предлагал помощь. Монахи постоянно находились под присмотром, и Арону с трудом удалось договориться с десятником о выходе в город. Коста не удивился, когда следующим утром они оказались на пороге лавки лекаря. Видимо, рана оказалась серьёзнее, чем ожидалось.
Бегло осмотрев плечо, пожилой грек надавил на рану, и Арон, не сдержав стона, поморщился. Он побледнел и отстранился, на лбу выступила испарина. Не говоря ни слова, лекарь взял Арона под локоть и увёл в соседнюю комнату, оставив Косту осматриваться и вдыхать резкие запахи снадобий. Полки были уставлены сосудами причудливой формы, а на прилавке скопились пучки сушёных трав и колбы. В отдельном стеллаже лежали свитки, побуждая любопытство юноши, но Коста смог совладать с собой.
Прежде чем наставник вернулся, Коста успел заскучать и опустился на лавку в углу. Когда появился Арон в сопровождении лекаря, на нём лица не было, он едва стоял на ногах и придерживался за стену. Коста поспешил на помощь и подхватил его под правую руку.
— Вам плохо, господин?
— Теперь всё будет хорошо. Убери это, — он протянул ученику склянку.
— Будем возвращаться?
— Не торопись, время у нас есть, только отдохнём, — проговорил Арон, усаживаясь на широкую скамью.
Уже спустя короткое время, ему стало легче. Оглядевшись по сторонам, он решительно поднялся:
— Пойдём, у нас много дел. Постарайся не отставать.
Посещение ремесленного квартала и торговой площади закончилось обедом в таверне. Несмотря на ранний час, внутри было не протолкнуться. Дожидаясь, когда освободится угловой стол, Арон заказал обед. Когда на стол поставили блюдо с копчёным мясом и овощами, юноша с недоверием покосился на наставника:
— Это всё нам?
— Ешь сколько душе угодно, остальное заберём с собой, — широким жестом он обвёл угощение.
Так вкусно Коста никогда не ел, приходилось сдерживаться, чтобы не накинуться на яства. Ещё больше удивился, когда принесли кружки с вином. Решив, что достаточно с него и чревоугодия, Коста уверенно отодвинул от себя кружку.
— В пути не запрещено, — пригубив вино, произнёс Арон, – но это правильный выбор, одобряю.
Со временем осушив вторую кружку, Арон погрузился в раздумья, а Коста не решался его тревожить, пока их не попросили освободить стол. Посмотрев на подошедшего служку, Арон без лишней поспешности поднялся, его взгляд стал осмысленным, а движения уверенными.
— Пойдём, брат Коста, надеюсь, не в последний раз, — спохватившись, он стал убирать продукты в мешок под разочарованный взгляд паренька.
Вернувшись в замок, Арон лёг спать, а Коста отправился в конюшню, проведать лошадей. В ожидании указаний от легата прошло три дня. Неприятным открытием стало то обстоятельство, что вход в замковую часовню был для них закрыт. Это не помешало юноше помолиться на ночь в обществе наставника и погрузиться в сон.
***
Видение было странным, если учесть уверенность Косты в том, что никогда прежде он не видел моря. На фоне багрового восхода на скалистый берег лениво накатывали волны, набирая силу с каждой очередной волной, пока не превратились в бушующие потоки, которые обрушивались на скалу, щедро разбрасывая пену и брызги. В раскатистом шуме прибоя послышались неразборчивые голоса, напоминающие гомон толпы.
Коста стал озираться по сторонам, а когда вновь посмотрел на море, то увидел армию, разбивающуюся о неприступные стены города на холме. Звон оружия, крики отчаяния и боли доносились издалека и тонули в волнах людей. Зарево осветило поле битвы, и пролилась кровь, пока не заполнила долину до краёв. На месте битвы разлилось море, а вместо города появились скалы.
Утёс пришёл в движение, разрезая море, пока оно не раздалось в стороны, обнажая морское дно и дорогу, вымощенную белым камнем. Восход озарил этот путь, белый мрамор стал ярко-красным. Обезумевшие кони, лишившиеся всадников, устремились по этой дороге, высекая подковами искры. Коста отправился вслед, с опаской поглядывая на стены воды по сторонам. Могучие волны возвышались от земли и терялись в облаках.
Дорогу преградила якорная цепь. Попытавшись переступить через неё, Коста споткнулся и упал. Тяжесть кованого железа навалилась сверху и придавила его к земле. В отчаянной попытке освободиться, Коста рвал жилы, не замечая нахлынувшей боли, но делал только хуже. Казалось, что цепь, подобно змее обрела разум и опутала его с головы до ног. Закричав от отчаяния, он разорвал путы и вдохнул полной грудью.
Мир заиграл новыми красками, но радость была кратковременной. Он поднял руки и осмотрел кандалы. С большим трудом ему удалось сделать первый шаг, послышался звон. Оглянувшись, Коста увидел, что за кандалами на ногах тянется длинная цепь с грузом. Наблюдая, как стены воды начинают смыкаться, Коста понял, что обречён и закричал. Захлёбываясь Коста видел, как гаснет солнце в пучине вод над головой.
Гравюра «Исход» 1493 г. Неизвестный автор.
Глава 6
Осень 1095 года. Город Тулуза.
Замок графа Раймунда Сен-Жиль.
— Кто бы мог подумать, что Отшельник соберёт многотысячную армию одними только проповедями, — граф Раймунд[23] в задумчивости стал мерить шагами комнату, не находя применения бушующей энергии.
Глядя на метания двухметрового гиганта, епископ невольно улыбнулся. Сейчас он напомнил Адемару[24] запертого в клетке льва, жаждущего крови и свободы. Бурная молодость оставила шрамы не только на душе давнего друга. Четверть века назад он лишился одного глаза по прихоти султана, когда совершал своё первое паломничество в Иерусалим, с тех пор у него были личные счёты к мусульманам. Участие в битвах и походах против мавров не помешало графу расширить свои владения и стать, без преувеличения, самым богатым человеком Европы.
Отметив пятидесятилетний юбилей, граф выглядел моложе своих лет, а его энергичности и целеустремлённости могли бы позавидовать многие более молодые и менее знатные феодалы. Помимо неуёмной энергии и жажды власти, Адемар находил у друга только две слабости – деньги и женщины. Первая сделала его тем, кто он есть, а вторая едва не стала причиной отлучения от церкви. Теперь всё было иначе. Граф первым откликнулся на Клермонский призыв Папы Римского и принёс присягу, пообещав возглавить собственную армию.
— Думаю, что это заслуга Пастыря и воля Господа, — ответил епископ и осенил себя знамением.
— Адемар, перестаньте, я не принижаю роли Пастыря, а говорю как есть и жду от Вас того же. Могу я рассчитывать на помощь друга?
— Безусловно, как и всегда, — епископ ответил не задумываясь. – К чему эти вопросы?
— Не стану скрывать, идея большого похода на Восток мне по душе, несмотря на непомерные траты, — граф перестал ходить по комнате и встал у окна. – Меня беспокоит, во что это выльется. Как вы думаете, чем займутся эти толпы, когда оголодают?
Епископ покинул удобное кресло и встал рядом с графом.
— Угадать нетрудно, — проговорил Адемар, изучая скопление людей на городской площади. – Такого брожения умов я никогда доселе не видел.
— Именно, — граф горячо подхватил эту мысль. – Все города на севере пребывают в осаде голытьбы. По мере продвижения на юг, их численность только возрастает. Из-за разбоев и грабежей уже сейчас невозможно проехать по дорогам. Напомню, что сбор войска назначен на середину августа следующего года. Если чернь останется здесь, то многие города не переживут этого.
— Вы правы, но сдержать эту волну уже не удастся. Жребий брошен. Того хочет Бог!
— Не нам противиться воле Господа, — согласился граф, — но армия голодранцев должна покинуть мои владения. Вы должны убедить предводителей. Думаю, что с Вашими полномочиями это будет сделать нетрудно.
— Переложить издержки на плечи венгров и греков, это разумно. Василевс дважды просил о помощи, прежде чем Папа решил поддержать Петра Пустынника. Попытаюсь убедить Голяка[25], но гарантировать не могу, преждевременное выступление может обернуться катастрофой.
— Сделаю всё, чтобы избежать этого, но рисковать благополучием собственных земель тоже не стану. – Раймунд повернулся к епископу. — Письмо понтифика к императору при Вас?
— Возьмите, — Адемар протянул свиток с папской печатью на сургуче. – Кто его доставит?
— Эту миссию понтифик поручил Бертрану, — граф продолжал рассматривать печать с задумчивым видом. – Он уже давно прибыл и ждёт указаний.
— Я думал, он возглавит ваше войско.
— Вполне возможно, Бертран присоединится позже. Кто-то должен присматривать за моими землями, не хочу потерять всё в этой неразберихе, — граф с вызовом посмотрел на Адемара. — С этим связана моя вторая просьба, я хотел бы возглавить армию.
— Не думаю, что на это нужно моё благословение. Какую армию вы рассчитываете собрать?
— Не меньше ста тысяч воинов, — граф улыбнулся, довольный произведённым на друга впечатлением, – но Вы меня не поняли, я хотел бы возглавить сам поход.
Было нетрудно предугадать реакцию епископа на такие слова, но граф пресёк возможные возражения жестом и продолжил:
— Я не претендую на звание лидера, он уже есть в Вашем лице, монсеньор. Никто из ныне живущих не осмелится оспаривать волю Пастыря и самого Господа. Речь идёт о военачальнике и общем руководстве походом. Если мы объединим наши усилия, то сможем добиться многого. Я хочу поставить под свои знамёна всех без исключения и даже тех, кто уцелеет из этого сброда, — он вновь указал рукой в сторону окна.
— Не очень-то лестно слышать такие отзывы о воинстве христовом, но в чём-то Вы правы. Нельзя недооценивать угрозу.
— Говорю как есть. Глядя на них, я никого, кроме крестьян и разбойников не вижу. Даже не представляю, как Вальтеру и Петру удаётся справляться с ними. Посмотрите на них, они ведут за собой семьи, оставляя своё хозяйство на разорение. Это ли не безумие?
— На всё Божья воля, — епископ воздержался от прямого ответа, — но то, что вы требуете, мой друг, никому не под силу, даже родному брату Филиппа[26].
— Насколько я знаю, ни один из сюзеренов не изъявил желания участвовать в походе, следовательно, и граф Гуго[27] не может претендовать на эту роль, — Раймунд продолжал настаивать.
— Это так, возможно, многие нас поддержат, но лотарингцы и норманны никогда не встанут с нами под одни знамёна, я уже не говорю о германцах и прочих, Вам это известно не хуже меня. Определяющим фактором станет численность армии. Думаю, что остальные примкнут к тому, кто добьётся первых успехов. Единственное, что их может объединить и отвлечь от вражды – Крест Господень, под ним они пойдут куда угодно, хоть на край света.
Безошибочно определив, что такой ответ графа не устраивает, епископ продолжил:
— Могу лишь обещать, что всегда буду на Вашей стороне, граф.
— Благодарю, для начала этого вполне достаточно. Можете положиться на меня. В этот раз я соберу непобедимую армию, а не просто войско для очередного похода. Слишком долго я ждал этого дня. У меня большие планы на Антиохию[28].
— Антиохию? – епископ приподнял брови от удивления, — зная Ваши устремления, я полагал, что Вас устроит только Иерусалим.
— Вы, как всегда, правы, но я заглядываю гораздо дальше. Антиохия – ключ к Святой Земле. На моей памяти Иерусалим несколько раз переходил из рук в руки. Долго ли он выстоит без поддержки? Антиохия должна стать оплотом для дальнейших завоеваний, а имея в руках ключ, я смогу диктовать собственную волю.
— Вижу, вы хорошо всё обдумали, и я полностью согласен с вами. Как считаете, сколько из них дойдёт до Константинополя? – епископ вернулся к окну.
— Половина, — уверенно проговорил граф, — и это в лучшем случае, а в Палестину вступит и того меньше. Нам предстоит трудный поход, не все понимают это.
— Кому ни знать, как ни нам, верным слугам Господа? Да пребудет его благословение с нами.
Какое-то время беседа продолжалась. Последнее время, такие разговоры длились часами. Необходимо было обсудить все детали и постараться предусмотреть любое развитие событий, слишком многое было поставлено на карту. Час расплаты был близок. Глядя на удаляющуюся фигуру, граф не мог вспомнить, сколько лет они знакомы, казалось, что целую вечность. До сих пор он не мог бы с уверенностью сказать, кто Адемар на самом деле, сановник — слуга Господа или рыцарь?
Зная его, как самого себя, граф склонялся ко второму, но предложение о его назначении апостольским легатом в походе на Святую землю, стало неожиданностью для всех, и не воспользоваться этим было бы глупо. В одном граф был уверен, Адемар ни разу не заставил усомниться в верности и отваге, и он будет оставаться преданным до последнего вздоха. Даже о Бертране он пока не мог сказать того же. Слишком своенравен и горяч был его сын. Возможно, статус незаконнорожденного во многом способствовал этому, но в итоге пошёл на пользу. Не каждому в его возрасте выпадает такая честь.
Граф Раймунд призвал слугу и распорядился пригласить отпрыска. Не успел погрузиться в собственные мысли, как расслышал приглушённые коврами шаги у двери. Как всегда, Бертран не решался войти к отцу. Погасив улыбку, Раймунд принял грозный вид и склонился над свитками пергамента на столе. Дверь отворилась.
— Мессир, вы желали меня видеть, — Бертран сделал пару шагов и остановился в ожидании.
— Проходи, садись, — граф убрал свитки в сторону и посмотрел на сына. – Рад видеть тебя живым и здоровым, ты исполнил поручение?
— Да, мессир.
— Мне доложили, что ты потерял несколько человек, это так?
— Да, мессир. На нас дважды нападали на обратном пути, — голос Бертрана дрогнул в ожидании родительского гнева.
— Не удивительно, дороги кишат разбойниками, — граф небрежно махнул рукой, а Бертран облегчённо выдохнул. – Это одна из причин изменения планов. Ты отправишься в Константинополь по морю. В порту Арля[29] тебя будет ждать корабль. Договорённость с генуэзцами достигнута, услуги оплачены. Надо поторопиться. У тебя есть вопросы?
— Только один. Путешествия по морю в это время года небезопасны.
— Гораздо безопаснее, чем на суше, а главное – быстрее. Участившиеся нападения – только начало, дальше будет только хуже. Если всё получится, то вскоре они оставят эти земли, а у меня будет возможность разобраться с оставшимися разбойниками, но это не твоя забота. Ты обязан доставить это письмо императору Алексею[30] и по возможности передать его лично в руки. Чем быстрее, тем лучше, — граф передал свиток с печатью сыну.
— Значит, я не смогу вернуться к началу похода?
— Тебе решать. Ты можешь дождаться прибытия армии в Константинополе, а можешь вернуться весной по морю. Возвращаться по суше не рекомендую. Если император даст ответ, то немедленно доставь его мне. Могу я надеяться на тебя?
— Да, монсеньор, я готов и не подведу, — Бертран с готовностью встал.
— На другое и не рассчитывал. Ты сын своего отца, не забывай об этом, я поручился за тебя.
— Благодарю, мессир.
— Кого с собой брать — решай сам. Как и прежде, за свой счёт. Одно ограничение, в своих людях ты должен быть полностью уверен. Если будет угроза, что письмо попадёт в чужие руки, уничтожь его и возвращайся. Ступай с Богом.
Отправляя своего сына в качестве гонца и личного посла, граф сильно рисковал. Он прекрасно представлял себе, какие опасности могут ожидать его на пути, но доверить это кому-нибудь другому даже не помышлял. Таким образом, он решал сразу несколько задач. Не без помощи епископа Адемара, его сын стал легатом, исполняя поручение понтифика, и открывал путь ко двору императора Алексея самому графу, что в предстоящем походе могло пригодиться. Это не считая благодарности самого папы Урбана II и связанных с этим письмом преимуществах.
Раймунд Сен-Жиль, граф Тулузы сильно надеялся, что к моменту, когда союзные армии достигнут Константинополя и будут истощены тяготами пути, он обеспечит приток пополнения и получит решающее преимущество перед вступлением в Палестину. Граф никогда не достиг бы своего положения, если бы не заботился об угрозах, которые только проступали на горизонте, а для него уже были свершившимся фактом. С учётом этого он и действовал, заботясь заранее о репутации, запасах и нуждах многотысячной армии. События развивались слишком быстро, граф едва поспевал за ними, но в мыслях Антиохия уже пала к его ногам, открыв свои сокровищницы и дорогу на Иерусалим.
Крепость Каркассон на Юге Франции.
На следующий день, заметно выросший отряд Бертрана покинул Тулузу. Теперь, без учёта монахов и самого легата, он насчитывал тридцать человек. Возможно, по этой причине дорога в Арль прошла без происшествий и заняла почти неделю. Казалось, о монахах все забыли, включая самого легата, и вспоминали, когда надо было собрать валежник или позаботиться о лошадях. Коста был только рад этому, чего не скажешь о наставнике.
С каждым днём Арон становился мрачнее и всё больше уходил в себя. Судя по всему, снадобье подействовало, его рука пусть и медленно, но заживала. Всякий раз, когда Коста интересовался этим, Арон отмалчивался или сразу же менял тему. Видя, что наставнику это неприятно, Коста спрашивать перестал, полагаясь больше на собственные наблюдения.
На третий день выяснилось, что причина плохого настроения наставника вовсе не в этом. На очередном привале он подозвал к себе ученика:
— Пообещай, что разговор останется между нами, — Арон пристально посмотрел ему в глаза, как будто именно там хотел увидеть ответ.
— Обещаю, наставник.
— Наш маршрут изменился. Насколько я могу судить, мы идём в порт.
Коста неуверенно повёл плечами, он уже давно понял, что от него ничего не зависит и смирился с этим. С другой стороны, он знал, что наставник просто так не стал бы затевать разговор. Не дождавшись ответа, Арон проговорил, понизив голос до шёпота:
— Это означает, что мы в опасности. В наших услугах больше не нуждаются. Я попрошу тебя быть настороже. Не понимаю, почему нас до сих пор не отправили обратно и не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится.
— На всё воля Господа, — проговорил Коста, чтобы прогнать собственный страх.
Двух недель в обществе легата ему было достаточно, чтобы понять, что монастырь — самое безопасное место в известном мире.
— Я хочу, чтобы ты был как можно ближе к господину и узнал о его планах. Я хочу знать, о чём разговаривают наёмники, возможно, это нам пригодится. Меня они не подпустят, а на тебя не обратят внимания. К самому господину не приближайся, постарайся вообще не попадаться ему на глаза, но и не скрывайся. Если заметят, что прячешься, убьют и разбираться не станут. Ты согласен?
— Да, наставник.
— Вот и хорошо. Не ищи со мной встречи, я сам подойду, когда сочту нужным. Теперь иди и не забывай, что я сказал тебе. Будь осторожен.
В последующие дни Коста не раз ловил на себе взгляд Арона, но ничем порадовать его не мог. Как ни старался, кроме обычных разговоров бывалых наёмников, ничего не слышал. От обсуждения предстоящего похода они неизменно переходили к воспоминаниям о былых заслугах, и неискушённому юноше трудно было отличить, где заканчивается правда и начинается ложь. В голове постепенно складывался образ сарацин, как жестокого и дикого племени, незаслуженно наделённого всеми богатствами мира.
Казалось, удача улыбнулась ему, когда юноше удалось подслушать разговор легата с паломником. Трёх монахов с пальмовыми ветвями, утомлённых тяготами пути они встретили на закате. К удивлению Косты, легат пригласил их разделить ужин и разбить совместный лагерь. Оказалось, что господин не лишён христианских добродетелей. Когда после ужина, легат остался наедине с одним из паломников, Коста наконец-то решился. Юноша укрылся в темноте рядом с палаткой и стал подслушивать, стараясь уловить каждое слово.
—…Ты сказал, что уходили впятером, где же остальные? – спросил Бертран, продолжая начатый разговор.
— Один из братьев умер по дороге, другой остался в Константинополе, мессир, — ответил паломник.
— Отчего он умер?
— На нас напали сарацины, господин.
— Значит, всё-таки притесняют?
— Что вы? Бог свидетель, мессир, я такого не говорил. На нас напали разбойники, такое могло случиться и здесь.
— Значит, не притесняют?
— Я бы сказал, не замечают, мессир. Мы для них – заблудшие души. Вы не поверите, они считают нас варварами, а Христа почитают как одного из пророков…
— Остановись, несчастный, пока не впал в ересь. Я, легат Бертран, предупреждаю тебя! — неожиданно легат перебил паломника, а Коста узнал знакомый металл в голосе Бертрана.
— Простите, господин, я не то хотел сказать. Они погрязли в невежестве и не чтят святынь. Это правда, жизнью клянусь, мессир.
— «А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землёю, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или чёрным. Но, да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого».[31] Не так ли?
— Ваша правда, господин, простите меня.
— Продолжай. Что ты видел в Иерусалиме?
— Великое скопление людей со всей земли, мессир. Евреи, мавры, сарацины — множество народов со всего света. Все разговаривают на своих языках, почитают свои святыни и стараются жить в мире, господин. Это град великого Царя и никто не смеет навязывать свою веру.
— Я слышал, что христиане обязаны платить подати за свою веру, — казалось, Бертран даже не слушал его.
— Это так, господин. Так же как и в Мессине платят остальные. Христианская община в Иерусалиме самая обширная, после мусульман и евреев, но есть и другие.
— А ещё их заставляют уступать дорогу, запрещают обращать в свою веру, ограничивают число пилигримов и строят свои святыни на месте разрушенных и заставляют кланяться им. Не так ли?
— Это так, господин. Но…
— Так запомни это и не говори иного. В противном случае не сносить тебе головы. Ты понял меня?
— Да, господин. Извините…
— Раз понял, иди. К утру чтобы духу вашего не было. Запрещаю разговаривать, пока не вернётесь во власть своего господина…
Коста не мог понять, чем паломник мог вызвать недовольство легата, на его взгляд, пилигрим не сказал ничего дурного. Стараясь даже не дышать, развернулся, чтобы уйти и столкнулся лицом к лицу с одним из наёмников. Плечо сдавила железная хватка:
— Ну-ка, выходи на свет божий… Что ты там делал? – наёмник застал Косту врасплох и теперь вёл его к общему костру.
Душа юноши ушла в пятки, больше всего он опасался, что их услышит Бертран.
— По нужде отходил и заблудился, — Коста добавил в голос жалобных нот.
— Эй, что там у тебя? – десятник, обернулся, заслышав голоса.
— Да вот, говорит, по нужде отходил, — наёмник подтолкнул юношу к костру.
— А этот, — Пьер даже с места не встал. – Отпусти его, он из наших.
— Как скажешь, — разочарованно пробубнил наёмник. – Ещё раз увижу вблизи господина, убью, — проговорил уже для Косты. — В другой раз смотри, куда идёшь.
Коста и сам был уже не рад, что ввязался в это. Стараясь угодить наставнику, он потерял осторожность, и чуть было не попался, но сколько-нибудь ценных сведений так и не узнал. О происшествии у палатки он не стал рассказывать наставнику и решил, что впредь будет осторожен вдвойне.
_____________________________
[23] Раймон де Сен-Жиль, более известен как Раймунд IV (VI) Тулузский (фр.Raymond IV de Toulouse; ок. 1041-1105), – (ист.) граф Тулузы с 1094 года, маркиз Прованса и герцог Нарбонны, первый из знати, кто откликнулся на Клермонский призыв Папы Римского Урбана II. Один из предводителей 1-го Крестового похода, возглавлял армию южных франков численностью около 100 тыс. человек.
[24] Адемар Ле Пюи (фр. Adhemar of Le Puy, ок.1045–1098), также известный как Аймар или Эларс де Монтей, – (ист.) епископ, один из трёх легатов Папы Римского в 1-ом Крестовом походе в Святую землю, сопровождал армию графа Раймунда Сен-Жиль.
[25] Вальтер Готшальк, по прозвищу Голяк (? – 1096) – разорившийся рыцарь из Северной Франции, один из лидеров Крестового похода бедноты, предшествующего 1- му Крестовому походу.
[26] Филипп I (фр. Philippe Ier; 1052-1108) – (ист.) король Франции с 1060 года. Представитель династии Капетингов, сын короля Генриха I и Анны Ярославны, дочери Ярослава Мудрого.
[27] Гуго I (V) Великий Капетинг (1057-1102) – (ист.) граф Вермндуа и Валуа, сын короля Франции Генриха I и Анны Ярославны, самый знатный из вождей 1-го Крестового похода, брат короля Франции. Возглавлял отряды Северной Франции, общей численностью около 50 тыс.человек.
[28] Антиохия – (геогр.) древний эллинистический город на территории современной Турции, расположен на восточном берегу реки Эдь-Аси (Оронт). Современное название города – Антакья.
[29] Арль – (геогр.) город-порт на берегу реки Роны с выходом к Средиземному морю. В XI веке – главный порт на юге Европы под купеческо-республиканским управлением.
[30] Император Алексе́й I Комни́н (греч. Ἀλέξιος Α' Κομνηνός; 1056-1118), – (ист.) император Византийской империи (Империи Ромеев) с 1081 по 1118 год.
[31] Евангелие от Матфея (5:33-5:37).
Глава 7
На подъезде к городу наёмники оживились в предвкушении отдыха и застолья. Даже топот копыт не мог заглушить разговоры, но их надеждам не суждено было сбыться. После въезда в город легат Бертран и не думал останавливаться или выбирать место для отдыха, а направился сразу в порт.
Коста оглядывался по сторонам и находил много общего с уже виденными городами. По сравнению с Тулузой, Арль явно проигрывал в размерах, но сохранял множество древних построек. Столпотворение на улицах города больше напоминало торговую площадь. Знатные горожане передвигались без охраны, а среди прохожих можно было встретить не только христиан. На конный отряд во главе с легатом если и обращали внимание, то интереса не проявляли. Казалось, что местных жителей трудно чем-либо удивить, они уже ко всему привыкли.
В порту, внимание Косты целиком и полностью было поглощено разглядыванием парусных судов. До этого он видел их только на картинках и теперь не переставал удивляться. Пусть его ожидания увидеть море и не оправдались, но скопление парусников было не менее впечатляющим и представлялось ему городом на воде. Несмотря на различия в конструкции и размерах, у всех были общие черты. Помимо мачт и разноцветных парусов, оставались вёсла и надстройки, а торговые суда мало чем отличались от военных. И те и другие имели обширный трюм и надстройку с бойницами для лучников. Некоторые из них и вовсе выглядели, как плавучие крепости.
Погрузка на корабль заняла меньше времени, чем ожидалось. Уже к вечеру, двухмачтовый парусник с отрядом Бертрана на борту двинулся вниз по течению. Капитан корабля, генуэзец неопределённого возраста, больше похожий на пирата, настоял на избавлении от лишнего груза. В результате всадники были вынуждены отправить лошадей обратно, за исключением коней легата, десятника и двух его приближённых. Чтобы хоть как-то поднять настроение наёмников, легат пообещал им купить коней в Константинополе.
Судя по всему, на монахов это обещание не распространялось, потому что Арон во время погрузки спешно продавал Ориона и собственного коня. Он категорически отказался брать с собой Косту, а когда вернулся, был мрачнее тучи. Расставание с верным конём далось ему нелегко, а Коста заметил, как потяжелел мешок наставника. По обыкновению, легат наказал монахам приглядывать за лошадьми, не забыв при этом пригрозить: «Если с ними что-нибудь случится, ответите головой». Коста был уверен, что это не пустые угрозы.
Во время погрузки Бертран пребывал в дурном расположении духа, и Коста догадывался почему. Капитан корабля, свободный житель Генуи, не выказывал легату должного почтения, оставаясь равнодушным к его титулу и полномочиям, давая понять, что на корабле может быть только один капитан. Единственным, что вызывало трепет морехода, были деньги и он не скрывал этого. Даже попытался получить дополнительную плату с легата, но встретил жёсткий отпор. В другое время Бертран не преминул бы поставить наглеца на место, а сейчас вынужден был сделать вид, что не заметил дерзости.
Во время движения по фарватеру, Коста переходил от одного борта к другому, стараясь разглядеть оба берега. Его не покидало ощущение, что больше он этих мест никогда не увидит. С наступлением темноты в прибрежных лесах зажглись костры. Даже для ориентиров их было слишком много. Теперь Коста не сомневался, что в окрестностях Арля не менее многолюдно, чем в пригородах Тулузы. Спустившись в трюм, который можно было назвать теперь конюшней, Коста подготовил место для ночлега.
За ужином Арон не проронил ни слова, а юноша не решился заговорить первым. Засыпая под мерные всплески волн и пьяный хор голосов наёмников из соседнего трюма, он мечтал о том, что завтра увидит море. И он его увидел, но только во сне, а не наяву. Видение кровавого моря заставило его проснуться посреди ночи. К горлу подкатил ком, ему с трудом удалось подняться, чтобы попить. Вернуться на своё место он уже не смог, упав там, где стоял и провалился в небытие.
Видения шли одно за другим. Из смутных образов складывалась мозаика, которая тут же распадалась и сменялась картинами прошлого и будущего, обнажая скрытые связи. Время остановилось, казалось, что сам мир содрогнулся и рассыпался на мелкие осколки. Изредка сознание возвращалось, и Коста видел склонившегося над собой Арона с омрачённым заботой лицом. Коста пытался встать и заговорить с ним, но наставник не понимал его и насильно укладывал обратно.
Найдя бесчувственное тело ученика на рассвете, Арон забеспокоился не на шутку. Он заботливо уложил его на место и не отходил от него, пока он не стал приходить в себя. Следующая ночь была самой тяжёлой. Коста непрерывно бредил на разных языках и порывался встать. Иногда удавалось напоить его водой и немного сбить жар. Преодолевая собственную слабость, Арон ухаживал за лошадьми. Из-за болезни кусок в горло не лез, но его состояние было куда лучше, чем у подопечного.
Бывалый пилигрим терялся в догадках и молился, чтобы это была обычная морская болезнь, а не зараза, коих на Востоке было немало. Когда-то ему довелось повидать, как из-за чумы гибли целые поселения. Ещё больше он опасался, что об этом узнает господин и решит избавиться от источника заразы, чтобы уберечь остальных. О том, что такое возможно, Арон был наслышан и старался сохранить состояние Косты втайне. К счастью, худшие опасения остались позади, на третий день Коста очнулся.
— Сколько я спал? – первое, что спросил юноша у наставника и сел на лежанке.
— Без малого три дня. Не думаю, что это был сон. Как ты себя чувствуешь? – Арон всё ещё с тревогой смотрел на Косту, пытаясь найти признаки того, что болезнь ушла навсегда.
— Мне душно, воздуха не хватает, — Коста встал и тут же ухватился за переборку. – Могу я подняться на палубу?
— Можешь, я помогу, — Арон оглядел юношу с ног до головы и продолжил: — Только приведи себя в порядок. На корабле никто не знает о твоей болезни. Похоже, про нас забыли.
Оказалось, это не так. Стоило монахам появиться на палубе, они сразу же стали объектом пристального внимания наёмников. Сейчас они напоминали двух оживших мертвецов. Было непонятно, кто из них кому помогает. Только взглянув на Арона при дневном свете, Коста понял причину этого. В таком состоянии он уже видел наставника при посещении лекаря. Взглянув на его плечо, только убедился в верности своей догадки. Рукав был пропитан кровью и уже схватился коркой. Не желая и дальше стоять на всеобщем обозрении, они вернулись в трюм, радуясь, что их длительное отсутствие связали с морской болезнью.
— Коста, присядь. Надо поговорить, — Арон прислонился к борту и прикрыл глаза.
— Я могу помочь, наставник? – беспокойство за единственного дорогого ему человека заставило Косту забыть на время о себе.
— Да можешь. У меня закончилось снадобье. Через пару дней мы будем в Мессине. Во время стоянки разыщи лекаря. Деньги найдёшь в моём кошельке, – слова давались Арону с большим трудом. – Пообещай мне…
— Обещаю, — горячо проговорил Коста, — я обязательно найду лекаря…
— Это ещё не всё. Послушай, — Арон сделал над собой усилие. – Настал твой черёд…
— Я всё сделаю, позабочусь о лошадях, приготовлю поесть…
— Не перебивай, — Арон схватил юношу за руку. – Я должен тебе рассказать, другого случая может и не быть. Где нож, который я тебе дал?
— У меня, — Коста поспешно извлёк клинок, путаясь в одежде.
— Размотай шнур на рукояти…
Приблизившись к свету факела, Коста нашёл конец шнура и стал его разматывать. Стоило освободить рукоять, она распалась на две половины и у него в руке осталась только холодная сталь. Не понимая, зачем надо было ломать нож, Коста обернулся к Арону.
— Дай посмотреть на него, — Арон осторожно взял клинок в руки и с усилием отделил навершие. – Теперь видишь?
Коста и сам не понимал, что он видит. На первый взгляд, обычная заготовка…
— Наконечник копья? – всё-таки решился предположить.
— Верно, — Арон облегчённо вздохнул. – Это не рядовое копьё, а одна из самых ценных реликвий. На нём кровь Христова. Долгие годы я хранил его, теперь твой черёд.
— Вы уверены, наставник? – Коста был в замешательстве. – Считается, что копьё Судьбы[32] хранится в Константинополе и почитается, как величайшая из святынь.
— Так было до того, как я привёл тебя в обитель, теперь иначе. Как его не называй, оно у тебя в руках, я уверен в этом. Твой отец положил жизнь на его поиски, и оно твоё по праву.
— Вы знали моего отца? – от нахлынувших чувств Коста разволновался, но поспешил взять себя в руки.
— Когда-то он был моим другом и наказал заботиться о тебе… Лучшего места, чем монастырь было не найти… Я заплатил за тебя взнос и взял под свою опеку… У настоятеля хранятся все документы, подтверждающие это и письмо. Ты должен знать, что родился в Константинополе, а твоё настоящее имя Пётр, сын Варфоломея… Я назвал тебя Костой, чтобы ты не забывал о своих корнях. Тогда ты был совсем юн и не помнишь этого…
У Косты появилась тысяча вопросов, но он не решался перебивать наставника, видя, с каким трудом ему даётся каждое слово.
—… Спрячь Копьё и храни его пуще жизни. А теперь иди, дай отдохнуть, — в изнеможении Арон прилёг и закрыл глаза.
Какое-то время Коста ещё сидел рядом и разглядывал древнюю реликвию в неверном свете огня, пытаясь осмыслить услышанное. Ему казалось, что он уже где-то видел это Копьё и всеми силами пытался вспомнить. Озарение пришло вспышкой. Вне всяких сомнений, он уже видел его в одном из своих видений. На память приходили только обрывки и общую картину он составить не мог. Трудно сказать, сколько Коста так просидел, пока не услышал шаги на лестнице.
Опасаясь, что кто-нибудь может увидеть Копьё, он стал озираться по сторонам и не нашёл ничего лучшего, как подложить его под руку наставника. В освещённом пространстве трюма появился десятник, Коста поднялся ему навстречу.
— Что у вас тут происходит? Мессир интересуется, всё ли в порядке с его конём?
— Да, господин, мы ухаживаем за ним.
— Надеюсь, что это так. Где Арон? – десятник стал осматриваться по сторонам, подошёл к стойлам и убедился, что юноша не врёт.
— Брат Арон отдыхает, — Коста старался не выказывать собственной слабости и волнения. – Он страдает от морской болезни.
Подойдя ближе, Пьер прищурился, всматриваясь в юное лицо, и проговорил:
— Вижу, тебе тоже досталось. Попробуй это, — протянул ему флягу.
Прежде чем отхлебнуть, Коста понюхал содержимое. В нос ударил терпкий аромат вина или браги. С сомнением посмотрел на десятника.
— Пей, кому говорю, — проговорил он с угрозой. – Хуже не будет.
Через силу Коста сделал несколько мелких глотков и поморщился. Как ни странно, туман в голове рассеялся, стало легче, по телу прокатилась горячая волна. Во рту стоял кисло-сладкий привкус и аромат неизвестных пряностей.
— Благодарю, господин, — Коста вернул флягу.
Десятник подошёл к бочке, которую монахи использовали в качестве стола, и наполнил одну из кружек.
— Когда проснётся, — кивнул на Арона, — дай ему попить и не благодари. Господин не хочет, чтобы его конь в пути остался без присмотра. Если ещё что-то надо, скажите, я позабочусь.
— Спасибо, господин, у нас всё есть.
Придирчиво осмотрев трюм, десятник удалился, а Косту охватили сомнения. Теперь он уже не был уверен, что поступил правильно, скрыв истинную причину болезни наставника.
К вечеру эти сомнения только усилились. Косте удалось напоить больного, но в себя Арон так и не пришёл. В бреду, он выкрикивал имена и раздавал команды. Коста стал всерьёз опасаться, что их услышат наёмники. К счастью, обошлось. Неожиданно заволновались кони, то ли в предчувствии близкой беды, то ли от криков и стонов раненого. Как мог, юноша постарался их успокоить. Задав корма и вычистив стойла, Коста твёрдо решил, что если до утра наставник не очнётся, то обо всём расскажет десятнику и будь что будет.
До полуночи Коста сидел подле наставника и молился за его здоровье. После сытного ужина тянуло в сон, и незаметно для себя он задремал. Обрывки видений преследовали его до рассвета.
Коста проснулся с тяжёлой головой, последствия болезни и усталость последних дней давали о себе знать. Подойдя к наставнику, он убедился, что со вчерашнего дня ничего не изменилось, Арон по-прежнему был в беспамятстве. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что болезнь берёт верх. Памятуя о своём обещании, Коста собрался было позвать на помощь, но остановился на половине пути к лестнице. Десятнику наверняка не понравится, что монахи пренебрегли обязанностями.
Стиснув зубы, Коста принялся за работу, думая только о том, что только от решения легата будет зависеть жить его наставнику или умереть. Как ни старался, уход за лошадьми занял много времени. Когда Коста закончил и, шатаясь от усталости, поднялся на палубу, солнце уже миновало зенит.
На палубе царило непривычное оживление. Вопреки обыкновению, наёмники были собраны, а десятник раздавал указания. Легат находился на мостике вместе с капитаном и смотрел куда-то вдаль по курсу корабля. Проследив за направлением его взгляда, Коста понял причину этого. На горизонте проступили очертания земли. Юноша и не предполагал, что вид приближающейся суши его обрадует больше, чем вид бескрайнего моря.
Ни на секунду не забывая о том, что он собирался сделать, подойти к десятнику Коста так и не решился, по опыту зная, что нет ничего хуже, чем попасть под его горячую руку. Оставшись незамеченным в общей суматохе, Коста вернулся в трюм. Потянулись часы ожидания. Казалось, что корабль стоит на месте, и только качка и полные паруса говорили о том, что медленно, но верно, судно приближается к берегу.
У Косты было достаточно времени, чтобы составить новый план. Во что бы то ни стало, ему надо было найти лекаря. Корабль содрогнулся, извещая юношу о том, что судно причалило к берегу. Вслед за этим раздался топот множества ног и зычные команды десятника и капитана. Коста прислушался.
— Выходим на рассвете. Никому не опаздывать, — голос десятника не допускал возражений. – Бастиан и вы трое, остаётесь на охране до возвращения Леона с людьми.
Послышались робкие возражения, которые десятник тут же пресёк:
— Если не устраивает, можете сойти на берег и забыть об оплате. Повторять не стану. Не забывайте, где находитесь. Остальные займутся погрузкой. У вас было время, чтобы выспаться. До моего возвращения Леон остаётся за старшего. Кто его ослушается, будет иметь дело со мной. На этом всё.
Собрав свои вещи и вооружившись посохом, Коста затаился, молясь только о том, чтобы про него не вспомнили. Вскоре суета улеглась, и наступило затишье. Большая часть команды покинула судно. Выглянув на палубу, Коста разглядел в темноте одного из наёмников рядом со сходнями.
Стараясь избегать освещённых участков, Коста укрылся за бочками на палубе и стал ждать. Можно было попытаться объяснить всё десятнику и получить его разрешение, но время было упущено. Кроме того, Коста опасался отказа, который стал бы смертным приговором для Арона. Оставался один выход и Коста решил им воспользоваться.
Ожидание длилось недолго. Следуя призыву одного из наёмников, охранник отошёл к мостику, освободив для Косты путь на причал. Осторожно ступая по деревянному настилу и ожидая окрика в любую секунду, Коста покинул корабль. Ему стоило больших усилий, чтобы не перейти на бег. Только убедившись, что его самовольная отлучка осталась незамеченной, он облегчённо вздохнул и поспешил укрыться в тени ближайшего склада.
Юноша перевёл дух и осмотрелся. Многочисленные постройки могли служить как укрытием, так и источником опасности. Коста решил, что прятаться больше не станет, наоборот, будет избегать малолюдных и слабоосвещённых мест. Даже если кто-то его заметит, то не станет поднимать шум. Монах в городе, переполненном паломниками, вряд ли кого-то удивит, да и угрозы он не представляет. Утешая себя такими мыслями, Коста уверенно пошёл к выходу с пристани.
Вид ночного города ошеломил юношу. Покинув порт, он оказался на торговой площади – центре ночной жизни Мессины[33]. Казалось, что местные жители никогда не спят и не знают различий между днём и ночью. Лавки, магазины и таверны были открыты для посетителей, а голоса зазывал смешивались с шумом толпы. Что здесь происходит днём, Коста даже не представлял.
Предусмотрительно поев перед выходом, Коста с трудом сдерживался, чтобы не зайти в одну из многочисленных таверн, наполняющих воздух призывными ароматами. Даже диковинное представление факиров не смогло его отвлечь от намеченной цели. Воспоминания о наставнике, пребывающем на грани жизни и смерти, заставляли его двигаться вперёд, всё дальше удаляясь от пирса.
Удача улыбнулась юноше, когда он нашёл лавку лекаря. Красноречивая надпись на входе свидетельствовала об этом, но дверь оказалась закрыта. Коста постучал посохом в дверь, надеясь разбудить хозяина, и не услышал ответа. С каждым ударом надежда таяла, и юношу охватило отчаянье. Он продолжал ломиться в запертую дверь, пугая прохожих, когда заметил, что стал объектом внимания стражников. Сомневаться в их намерениях не приходилось, и Коста поспешил скрыться в ближайшем проулке.
Ускоряя шаг, он затравленно оглядывался, ожидая погони. Стремясь укрыться от возможных преследователей, юноша бездумно сворачивал на узкие улицы и остановился, только когда убедился, что удалось уйти. Коста остановился, пытаясь восстановить дыхание, а в следующий момент понял, что заблудился. При всём желании, он не мог бы теперь вспомнить дорогу обратно.
Стараясь не поддаваться панике, Коста попытался вернуться в порт, но вскоре убедился, что без проводника ему не обойтись. Взгляд остановился на отсветах костра в конце улицы. Ничего не оставалось, как идти на свет, в надежде найти кого-нибудь, кто подскажет дорогу или поможет разыскать лекаря. Миновав пару домов, он ступил на широкую улицу. Свет вдалеке подогревал надежду и вскоре Коста оказался в хорошо освещённом внутреннем дворе. Богато украшенный дом выделялся на фоне остальных построек. Галереи второго этажа освещались факелами, а на вымощенной каменными плитами площадке перед домом полыхал огонь в жаровне, отбрасывая причудливые тени.
Коста был разочарован, прекрасно понимая, что никто здесь не станет с ним разговаривать, да ещё посреди ночи. Он собирался уже уйти, когда услышал голос:
— Ты что-то хотел?
Вздрогнув от неожиданности, Коста обернулся. На втором этаже стоял юноша его возраста и обращался к нему.
— Да, господин. Прошу прощения за поздний визит. Моему другу нужен лекарь. Помогите, Богом молю.
— Подожди, к тебе сейчас спустятся, — после небольшой заминки произнёс незнакомец и скрылся из вида.
Ожидание затянулось. Только осознание того, что время безнадёжно уходит вместе с надеждой помочь Арону, заставляло Косту оставаться на месте. Наконец-то двери бесшумно распахнулись и появились трое охранников. Завидев их, Коста невольно попятился. Идея обратиться за помощью теперь не казалась ему такой удачной. Коста не успел оглянуться, как они обступили его.
— Тебя не учили, что тревожить господ среди ночи нехорошо? – спросил старший из них.
— Извините за беспокойство, я заблудился.
— Ты и впрямь, заблудился, кто ты такой и как тебя зовут?
Юноше показалось, что угроза миновала. На лицах охранников появились улыбки, да и мечи оставались в ножных. С ответом тянуть не стал, но решил подстраховаться:
— Меня зовут Пётр, я паломник.
— Паломник, это хорошо, — собеседник сделал вид, что задумался. – И что тебя привело сюда?
— Мне нужен лекарь. На корабле умирает мой друг. До рассвета я должен вернуться, — сбиваясь от волнения, проговорил Коста.
— А денег у тебя хватит? Услуги лекаря стоят недёшево.
Коста обрадовался началу предметного разговора и без раздумий ответил:
— Хватит, господин. Если будет мало, на корабле ещё есть, только помогите.
Оглядев монаха цепким взглядом, охранник с неохотой произнёс:
— Следуй за мной. Если обманываешь и попусту тратишь наше время, берегись, — он демонстративно обхватил рукоять меча и развернулся к дому.
Не веря в свою удачу, Коста последовал за ним, двое других охранников чуть отстали. Переступая порог, юноша хотел оглянуться, но не успел. Сильный удар обрушился на затылок, и он потерял сознание.
______________________________________
[32] Копьё Судьбы (Лонгина) – (религ.) одно из Орудий Страстей, которое римский воин Лонгин вонзил в подреберье Иисуса Христа, распятого на Кресте. Как и все Орудия Страстей, копьё считается одной из величайших реликвий христианства. Известно как минимум четыре копья, претендующие на подлинность: Ватиканское, Армянское, Краковское и Венское. Сыгравшее ключевую роль в первом Крестовом походе, Антиохийское копьё в XVIII веке было признано подделкой папой римским Бенедиктом XIV под давлением обстоятельств. Местонахождение неизвестно.
[33] Мессина – (геогр.) город на Севере Сицилии, исторический центр торговли и паломничества в Средиземном море на маршруте из Европы в Малую Азию и Палестину.
Глава 8
— Сын шакала, ты что натворил? – говоривший не стеснялся в выражениях.
На первом этаже богато обставленного особняка, в удобном кресле за массивным столом, расположился известный всему городу предводитель местных пиратов и работорговцев. Местные жители, наслышанные о нравах обитателей этого дома, даже днём опасались заходить в квартал на окраине города. Только обширные связи и умение быть полезным при любой власти уберегали выходцев с Генуи от заслуженной расправы горожан и гнева правителей. Торговые гильдии нередко прибегали к услугам пиратов, стремясь обезопасить свои суда в Средиземном море, а влияние Генуи играло в этом не последнюю роль.
— Разве не для этого мы каждую ночь освещаем наш двор? – юноша с вызовом посмотрел на своего дядю. – Чужеземцы слетаются на огонь как мотыльки…
Немного нашлось бы людей, которые решились бы перечить главе клана, но родственные отношения и особое положение наследника позволяли юноше пренебречь общепринятыми правилами.
— Это не относится к монахам, с них взять нечего, больше проблем, — бывалому пирату нравилась настойчивость племянника, но его своеволие грозило навлечь беду уже не в первый раз. – Ты забыл, когда нам пришлось платить выкуп норманнам? Я думал, ты усвоил урок.
— Дядя, это другое дело. Он сам пришёл и никто его не видел. Искал лекаря…
— Так он ещё и больной? – главарь нахмурился.
—… Не для себя, он плёл что-то про больного друга. Не от мира сего, думал, к евреям или грекам пришёл, — племянник развеселился, но главарь не разделял его настроения.
— Теперь подумай головой. Вчера поздно вечером пришло только одно судно. По слухам, на его борту легат, посол Рима. Если этот монах из его свиты, то беды не миновать. Тебе подсказать, где его будут искать в первую очередь?
— Я не знал этого, дядя. Кто же мог подумать, что этот оборванец из приближённых легата?
— Есть такое подозрение, — главарь в задумчивости постучал по столу пальцами, унизанными массивными перстнями. – Если его начнут искать, убей и избавься от тела.
— И потерять деньги? Мы можем продать его сарацинам или туркам. На корабле ещё есть место. Он молод и за него хорошо заплатят, — племянник продолжал настаивать.
— Зато сохраним головы, хотя… — главарь задумался, после чего прихлопнул ладонью по столу, — что сделано, то сделано. Возможно, ты прав. Назревает большая война. В следующем году в рабах недостатка не будет, только их некому будет продавать. До весны мы должны выжать из этого всё, потом цены упадут, да и в море будет небезопасно.
— И как мы поступим?
— Так же, как и с остальными, опои его и отправь на виллу. Держи там, пока всё не уляжется. Отпускать его в любом случае себе дороже.
Глядя на юношу, пожилой пират видел в нём своего старшего брата. Такой же сумасбродный и отчаянный. Если бы не внезапная смерть его отца, то сейчас в иерархии семьи он был бы выше его самого. Приверженность части клана этому юнцу начинала беспокоить предводителя пиратов, но не настолько, чтобы принимать меры. Отогнав неприятные мысли, глава клана пиратов сосредоточился на торговых делах и предстоящих отправках, возможно, последних в этом году.
***
За прошедшие дни на суше Коста сильно исхудал, пленника почти не кормили, но постоянно давали пить какую-то настойку, разбавленную водой. Свою слабость Коста сначала связывал с ударом по голове, но потом догадался, что причина в этом пойле, от него мутился рассудок и клонило в сон. В памяти сохранились только обрывки воспоминаний, его несколько раз перевозили в закрытой повозке, пока не погрузили на корабль.
Коста окончательно пришёл в себя в трюме корабля, в окружении таких же бедолаг, как и сам. На время он забыл, кто он и где находится, а когда вспомнил, стало ещё хуже. Мало того что он обрёк наставника на верную гибель, он подвёл аббата. Наверняка, его исчезновение сочтут за бегство, о чём непременно сообщат отцу Симону.
Осмотревшись, Коста осознал, что помимо всех своих вещей и денег он утратил свободу. Руки были закованы в кандалы и крепились длинной цепью к борту корабля. В том, что он снова на корабле, сомнений не оставалось. Воспоминание о копье, которое он не рискнул взять с собой, окончательно сломило дух пленника. Помимо всего прочего, он подвёл память об отце и не смог сохранить реликвию.
Теперь у него было достаточно времени, чтобы подумать, как он оказался в таком положении и признать, что Арон был прав, когда говорил, что он совершенно не готов к испытаниям. Винить в этом было некого, кроме себя самого. Дни потянулись чередой. Приступы морской болезни сменялись короткими проблесками сознания. В такие моменты Коста с удивлением осматривал пространство трюма и видел, как страх и отчаяние охватывают невольников, а в их глазах с каждым днём угасает надежда.
В этом скоплении голодных, полуобнажённых людей, почти лишившихся человеческого облика, он видел себя и пришёл к неожиданному выводу. Потеряв, всё, включая свободу, он сохранил веру. Оставалось сделать правильный выбор, пусть он и приведёт к смерти. Теперь возможность лишиться жизни не пугала его. Несколько человек уже умерли на его глазах и после этого рабов стали кормить один раз в день.
Как и все остальные, Коста с нетерпением ждал, когда откроется люк, и сверху спустят ведро с сухарями и фляги с пойлом. В отличие от остальных, он надеялся, что сможет увидеть солнечный свет, возможно, в последний раз. Последние два дня он не притронулся к сухарям и воде и только молился об избавлении. Такое решение он принял после того, как понял причину затуманенного рассудка. Несмотря на острое чувство голода, от сухарей тоже пришлось отказаться. Без воды они могли бы стать причиной скорой и мучительной смерти.
На третий день сухой голодовки Коста решил, что его молитвы услышаны. Качка корабля усилилась, а сверху пролились потоки воды. Наполнив ладони живительной влагой, Коста с жадностью напился и не сразу почувствовал, что она солёная. Проклиная себя за поспешность, он выплюнул остатки морской воды и прислонился к борту, корчась от спазмов в животе. Находясь на грани безумия, он рассмеялся. Воды было в избытке, тонкими струями она лилась сверху, подобно дождю и скапливалась на дне трюма. Не многие смогли устоять от этого искушения и сейчас испытывали такие же муки.
Казалось, что судьба насмехается над ним. Коста потерял счёт времени, всё происходящее казалось одним из видений. Временами ему чудилось, что он видит корабль со стороны и себя в нём. В эпицентре урагана бушевали волны, а мрачные тучи то и дело озаряли вспышки молний. Шторм внезапно прекратился, но потоки воды продолжали заливать трюм.
В изнеможении облизнув пересохшие губы, Коста ощутил пресный вкус воды и решил, что окончательно обезумел и только приглушённые раскаты грома вселяли надежду. Боясь поверить в свою удачу, он подставил ладони и осторожно пригубил воду, испытывая первобытную радость от утоления жажды. Окружающие с опаской смотрели на него, но потом последовали примеру монаха.
Задолго до того, как корабль причалил, Коста догадался, что земля близко. Помимо крика чаек и оживления на верхней палубе, он отчётливо расслышал азан.[34] Коста даже не предполагал, что когда-нибудь голос проповедника чуждой ему веры сможет вселить столько надежды.
Ещё одно открытие его ожидало на пути из порта. К своему удивлению, Коста понял, что частично понимает речь, которую никогда прежде не слышал. Но самым ярким впечатлением было само место, где он оказался. Огромный амфитеатр со следами разрушений не потерял былого величия и был приспособлен под невольничий рынок.
Следуя за надзирателями, Коста вскоре оказался в провонявшем насквозь каменном мешке под трибунами амфитеатра. Пленников выводили группами. С замиранием сердца, Коста дожидался своей очереди. Когда его вывели из заточения, солнце было уже в зените. Юноша зажмурился от ослепительного света и смотрел только себе под ноги, опасаясь споткнуться. В числе десятка рабов он взошёл на деревянный помост, напоминающий место казни. Надсмотрщик прошёлся вдоль шеренги. Зазвенели оковы и с глухим стуком упали к ногам Косты, но легче от этого не стало.
Решившись наконец-то поднять голову, он огляделся. Невольничий рынок мало чем отличался от обычной торговой площади, если не принимать во внимание ряды трибун, укрывающих от любопытных взглядов горожан происходящее на арене. Мало того, помост был не единственным. С возвышения Коста смог рассмотреть несколько таких же в отдалении. И на них тоже шла бойкая торговля. Продавали не только мужчин, но и женщин и даже детей. Невольно сжав кулаки, Коста пристально взглянул на покупателей.
Они столпились на отдалении, оживлённо переговариваясь с работорговцем. Богатые одежды, наличие дорогих украшений и оружия говорило о том, что собрались здесь люди далеко не бедные. Приглядевшись к одному из них, Коста без труда читал на его мясистом лице следы порока. Несмотря на наличие оружия, этого тучного господина в белом тюрбане и дорогом халате вряд ли можно было назвать воином, скорее купцом. На окружающих он смотрел свысока и разговаривал надменно. Судя по всему, он не привык, когда ему отказывают, и любил поторговаться.
Торг уже подходил к концу, когда в толпе появилась фигура в чёрных одеждах и таком же иссиня-чёрном тюрбане. Сначала он оставался незамеченным, но вскоре толпа расступилась. Не обращая внимания на окружающих, он прошествовал к помосту. Надменность купца сменилась испугом, он отошёл в сторону и опустил голову. Не понимая, что происходит, работорговец посторонился. Словно завороженный, Коста смотрел, как приближается сама смерть.
У незнакомца, если и было оружие, то не на виду, от этого он выглядел не менее устрашающим. Нижняя половина лица была закрыта повязкой, а взгляд прожигал насквозь и открывал бездну. Он остановился напротив помоста и пристально посмотрел на Косту. Надзиратель вспомнил о своих обязанностях и ожёг пленника плетью:
— Опусти голову, раб, — хотел ударить повторно, но незнакомец не дал этого сделать, подняв руку.
— Не порть мой товар, я забираю его, — проговорил властно и без акцента.
— Как будет угодно господину, — надзиратель смутился и вытолкнул Косту вперёд. – Следуй за своим господином.
Незнакомец подошёл к купцу, внимательно посмотрел на него, заставив попятиться назад, после чего обратился к работорговцу:
— Дай мне свою руку.
Генуэзец протянул ладонь. Незнакомец схватил её и силой вложил золотую монету.
— Приведёшь ещё десяток таких же, получишь двойную плату. Я сам тебя найду.
Продвигаясь за новым господином, Коста тайком осматривался по сторонам, пытаясь запомнить дорогу и определить, где находится. Город, в котором он оказался, переживал не лучшие времена. Полуразрушенные здания времён Великой Империи и разрушенные часовни соседствовали с новыми каменными постройками, а в центре города возвышалась мечеть из белого мрамора с огромным центральным куполом и высокими минаретами.
Коста не мог не заметить, что редкие прохожие, завидев господина в чёрном, старались избежать встречи. Если не получалось уйти с дороги, то замирали на месте, склонив голову. В их поведении Коста находил больше страха, нежели почтения и гадал, чем это вызвано. Завидев оливковую рощу вблизи крепостной стены, Коста воспрянул духом. Всё указывало на то, что он оказался в землях Палестины, и это было куда лучше, чем стать пленником мавров из Халифата. Близость к границам и островам Ромейской Империи[35], а также знания о скором большом походе христиан, вселяли в юношу робкую надежду на скорое избавление от плена.
Коста не догадывался, что оказался в котле междоусобной борьбы, возникшей после смерти Мелик-шаха.[36] Империя, созданная завоеваниями Алп-Арслана[37] и Тогрул-бека[38], сына самого Сельджука,[39] теперь распадалась на части. Спор за великое наследие между многочисленными претендентами: беками, эмирами и атабеками продолжался уже не первый год и стал причиной нескончаемой череды взаимных претензий и военных походов. Даже султан Баркиярук,[40] оставаясь формальным главой сотен племён, не мог остановить кровопролития на просторах от Евфрата до Ганга. Вся военная мощь родственных племён и султанатов теперь была обращена во внутрь Империи сельджуков.
К традиционному противостоянию шиитов[41] и суннитов[42], которое, впрочем, не мешало им долгое время сохранять добрососедские отношения в процветающих городах, добавился раскол среди исмаилитов.[43] Спор о наследстве вылился не только в распад Империи сельджуков, но и пошатнул единство Востока в вопросах веры.
Возвышение проповедника Хасана ибн Саббаха[44] стало закономерным итогом и позволило ему не только захватить Аламут, но и создать укреплённые крепости в Передней Азии. Эти твердыни стали оплотом имамата ассасинов[45], а молва о самоотверженности последователей «Старца горы» вызывала страх правителей не только внутри Империи, но и далеко за её пределами. С тех пор как на улицах городов стали появляться федаи[46] никто из них не мог чувствовать себя в полной безопасности, даже находясь в крепости, в окружении преданных соратников и стражи.
Удивительным образом смерть сразу нескольких правителей мусульманского мира совпала с восходом славы имамата. Даже под страхом смерти никто не рискнул бы обвинить в этом ассасинов, но из уст в уста передавались леденящие душу рассказы, обрастая всё новыми подробностями. Бронзовая табличка на вратах Аламута увековечила имена павших федаев и их жертв, включая особ королевских кровей. Несмотря на сотни имён в этом списке, многие были уверены, что этот перечень далеко не полный и где-то в подземельях замка хранится плита из чистого золота, на которой высечены имена самых достойных из шахидов.[47] Ходила легенда, что одного только взгляда на неё достаточно, чтобы умереть мучительной смертью.
На какое-то время Коста почувствовал себя свободным. Отсутствие кандалов на руках и ногах вовсе не означало, что он может идти, куда захочет, но не помешало ему вдыхать полной грудью и наслаждаться ложным чувством свободы. О побеге он даже не мечтал. На протяжении всего пути, его новый господин ни разу не оглянулся, и только покинув площадь, Коста понял причину этого. Стараясь оставаться незамеченными, за ними следовали два подростка, которые без труда сливались с толпой, а сейчас обнаружили себя, но продолжали держаться в тени построек.
Иллюзия длилась недолго. Как только они достигли крепостной стены, Коста оказался в компании десятка других рабов, немногим старше самого Косты. Один из них, по виду грек, другой – норманн, были его ровесниками. Мускулистый грек стиснул зубы и мелко дрожал от холода, из одежды на нём была только видавшая виды холщовая рубаха и штаны. Норманн в одежде из плохо выделанных шкур стоял с отсутствующим видом и потухшим взглядом. С растрёпанными волосами он больше походил на дикаря, убитого горем. По сравнению с ними, Коста не мог похвастать телосложением, в очередной раз оправдывая своё прозвище. Долгая дорога и тяготы морского путешествия только усугубили болезненную худобу Скелета.
Завидев повозку для невольников, Коста расстался с последними иллюзиями по поводу дальнейшей судьбы и покорно стоял, пока ему связывали руки и надевали мешок на голову. Такая же участь постигла и других рабов. Когда повозка в сопровождении всадников покинула город, Косте пришлось забиться в угол, чтобы не упасть на ухабах.
— У нас так перевозят животных, — слева от Косты заговорил грек.
— А у нас так везут на казнь, — откликнулся норманн справа, коверкая слова.
— Кто-нибудь знает, где мы находимся? – Коста решил не отмалчиваться.
Поскольку дорогу запомнить не получится, Коста подумал, что было бы неплохо разузнать побольше.
— Джебла,[48] — нехотя откликнулся грек. – Ты сам откуда?
— Тулуза, в землях франков, — ответил Коста.
— Можешь не объяснять, — грек усмехнулся. – Мне довелось там бывать.
— А ты откуда?
— Кипр – лучшее место на свете. Я там родился и вырос. Нигде нет таких виноградников и оливковых рощ, — с пафосом произнёс грек и Коста поспешил перебить его.
— И как ты здесь оказался?
— Сам удивляюсь, — растерялся грек. – Последнее, что помню, попали в шторм. Очнулся уже здесь. Я предлагал им выкуп, но меня даже слушать не стали.
— Им не нужен выкуп, — подал голос норманн. – Меня чем-то опоили в Генуе. Потом помню корабль. Выкуп за меня платить некому, я сам по себе. Думаю, нас убьют.
— Хотели бы убить, не стали бы покупать, — возразил Коста. — Как вас зовут?
— Ещё одно слово и я отрежу вам языки, — окрик охранника заставил пленников замолчать и вжаться в прутья клетки.
_________________________________________
[34] Аза́н – (араб.) – объявление, уведомление; (религ.) в исламе: призыв к обязательной молитве.
[35] Ромейская империя (Восточная Римская Империя, Греческая Империя, Держава ромеев) – (ист.) самоназвание Византийской Империи в Средние века. Термин «Византийская империя» появился гораздо позже.
[36] Абуль-Фатх Джалал ад-Дин Мелик-шах ибн Алп-Арслан (1055-1092) – (ист.) сельджукский султан с 1072 по 1092 г. Его правление стало наивысшей точкой могущества сельджукского государства.
[37] Алп-Арслан – (ист.) султан государства Сельджукидов (1063-1072), основоположник Сельджукского могущества. Унаследовал территории Хорасана и западного Ирана, завоевал Грузию, Армению и большую часть Малой Азии, одержав победу над византийцами.
[38] Тогрул-бек (ок.990-1063) – (ист.) создатель Государства Сельджукидов, которое в XI-XIV веках контролировало территории Турции, Ирана, Ирака и Сирии.
[39] Сельджук ибн Дукак (Токак), (ок.960-1038 (1067)) – (ист.) эпоним династии Сельджукидов.
[40] Абу-ль-Музаффар Рукну-д-дин Баркиярук ибн Малик-шах – (ист.) султан Великой Сельджукской империи с 1094 по 1105 год.
[41] Шии́ты – (религ.) направление ислама, объединяющее различные общины, признавшие Али ибн Абу Талиба и его потомков единственно законными наследниками и духовными преемниками пророка Мухаммеда.
[42] Сунни́ты, (араб.) - «люди сунны и согласия общины»; – (религ.) последователи наиболее многочисленного направления в исламе.
[43] Исмаилиты – (религ.) представители шиитской ветви ислама, последователи Исмаила, лишённого права на законное наследование имамата, так называемая скрытая ветвь. Каждое движение исмаилитов имеет свою иерархию имамов.
[44] Хасан ибн Саббах или Шейх аль-Джабаль (1051-1124), – (ист.) основатель государства низаритов, более известных как «ассасины».
[45] Ассасины – (религ.) члены религиозно-военизированного формирования государства исмаилитов-низаритов, активного в XI-XIII веках. Базировались в горах современного Ирана и Сирии. Фанатично настроенные представители для достижения своих целей действовали жестоко и скрытно в основном против суннитской Державы Сельджукидов.
[46] Федаи – (религ.) у низаритов это человек, жертвующий собой во имя веры, идеи, как правило, смертник.
[47] Шахид – (религ.) часто употребляется в исламе в смысле «мученик за веру», но может означать и свидетеля в суде.
[48] Джебла – (геогр.) город на побережье Средиземного моря, на западе современной Сирии.
Глава 9
Крепость Масиаш,[49] ставшая с недавних пор оплотом для уммы[50] низаритов,[51] располагалась на холме и позволяла контролировать не только прилегающие территории, но и дороги. Вдохновившись примером взятия Аламута, Юсуф аль-Мунаджим[52] какое-то время выполнял обязанности наставника в крепости, а после того, как заручился поддержкой гарнизона, объявил о её захвате. Прокатившаяся вслед за этим волна убийств остудила головы противников и заставила остальных признать новую власть.
Крепость Масиаш в наши дни.
Отослав вестника в Аламут, Юсуф вскоре получил ответ, который заставил его пересмотреть не только ближайшие планы, но и некоторые убеждения.
— Даи Юсуф, ты уверен, что они нужны нам? – верный рафик Али задал вопрос, который не давал покоя наставнику уже несколько дней.
— Али, я получил на этот счёт недвусмысленные указания шейха. У меня нет оснований сомневаться в его правоте, или ты считаешь иначе?
— Иншаллах,[53] — Али склонил голову. – Хочу убедиться, что мы не совершаем ошибку, допуская в свой дом кафиров.[54]
— Я знаю, что шейх Хасан прав, — убеждённо проговорил Юсуф. – Крепости, которые выстоят перед могучей армией, падут перед верой и острым клинком федаи. Он доказал это в Аламуте, а мы с тобой, здесь. Ты не видишь, что происходит? Сила любого государства в его правителе и в нём же заключена его слабость. К чему привела смерть Мелик-шаха и Маада аль-Мустансира?[55] Я тебе отвечу. Империи пали. Кто раньше мог помышлять об этом?
— Вы правы, учитель. Я не могу понять всего, что вижу.
— Нужна смелость, чтобы признать это. Ослабляя своих противников, стравливая их между собой, мы возвышаемся сами. Настанет день, когда мы провозгласим о создании истинного халифата.
— И как нам в этом помогут рабы? Простите мою глупость, учитель.
— Тебе не в чем виниться. По-настоящему глуп тот, кто не ищет ответов на свои вопросы. Я не могу тебе открыть всего, но скажу, что мы сделаем. Для начала мы их освободим. Затем проведём испытания. Лучших из них зачислим в ученики на общих основаниях, остальные примут свою судьбу.
— Мне отдать указания о подготовке к испытаниям и казни?
— Нет, Али, ты так и не понял. Я просил тебя отобрать самых сильных не для этого. Мы учим федаи убивать, а этих новобранцев мы научим выживать. Нельзя научить воина сражаться, пуская кровь баранам. Они должны будут сойтись со львами в смертельной схватке и доказать своё мастерство. Мы будем готовить одновременно две группы, и до поры не станем делать различия между ними.
Разговор продолжался долго, Юсуф терпеливо отвечал на вопросы Али, стараясь ничего не упустить. Годами отлаженную систему подготовки приходилось менять, следуя указаниям шейха. С юных лет, питая тягу к медицине и астрологии, Юсуф никогда не помышлял, что в зрелом возрасте возглавит первую в Сирийских землях школу ассасинов под покровительством самого имама Хасана ибн Саббаха. Приняв «новый призыв», Юсуф не стремился к славе и богатству. Следуя примеру своего наставника, он всегда оставался аскетом и тому же учил неофитов, находя в этом высший смысл и промысел Аллаха.
Втайне от Али, он считал его своим сыном, но старался не делать ему поблажек. День за днём наблюдая, как из неокрепшего юноши вырастает воин, он гордился им. В свои двадцать четыре, Али выглядел много старше своих лет и никто не мог бы упрекнуть его в отсутствии смелости и отваги, а его опыту мог бы позавидовать любой федаи. Свою преданность он доказал неоднократно, иначе никогда не стал бы правой рукой нового владетеля Масиаша.
Всё время, пока продолжался разговор, дюжина невольников находилась во внутреннем дворе замка. Их развязали и сняли мешки. Разминая затёкшие ноги и руки, Коста почувствовал облегчение, но длилось это недолго. Под страхом смерти им запретили садиться и разговаривать. Уже через час Коста почувствовал, как тело наливается тяжестью и подкашиваются ноги. Пытаясь отвлечься, он стал разглядывать замок.
Складывалось впечатление, что укрепления строили без плана на протяжении долгих лет и неоднократно после этого перестраивали. Во многих местах кладка была свежей, а где-то успела дать трещины от времени. Окна, проёмы и бойницы располагались на разном уровне, только дополняя это впечатление. Тем не менее, даже мысли не возникало назвать эту твердыню ненадёжной.
Массивные ворота, окованные железом, охраняли два стражника, отряд лучников занимал угловые башни, а по самой стене прохаживались воины всё в тех же чёрных одеждах с наполовину скрытыми лицами. Со стороны могло показаться, что они не вооружены и только при ходьбе было заметно, что под верхней одеждой они прячут мечи и кинжалы. Воины изредка бросали на невольников безразличные взгляды, и Коста готов был поспорить, что большинство из них едва ли старше его самого. Как они ни старались выглядеть грозно и степенно, телосложение и энергичные движения выдавали их с головой.
Оставив собственные наблюдения при себе, Коста переключился на свои ощущения. Больше всего сейчас ему хотелось пить, чувство голода притупилось. Умом он понимал, что это нехорошо и с каким-то отстранённым чувством отмечал, что стал слабее. Казалось, что даже мысли заплетаются в тугой узел, не давая осознать реальность угрозы. Теперь он был уверен, что неподвижное стояние во дворе — особый вид пытки.
Годы, проведённые в обители, не прошли даром, Коста находил утешение в молитве. Теперь ничто не могло нарушить его уединения. Пребывая в отрешённом состоянии, Коста не заметил, как один из невольников опустился на колени. Из оцепенения его вывел последующий вскрик. С усилием возвращаясь к реальности, Коста смотрел, как в двух шагах от него бьётся в конвульсиях тело раба. Из его глазницы торчал короткий болт арбалета с окрашенным оперением, а кровь толчками выходила наружу, заливая прижатую к лицу ладонь.
Не в силах смотреть на агонию, юноша отвернулся. Механически отметил про себя: «Нас осталось двенадцать». Память услужливо выдала искажённое предсмертными муками лицо главаря и перерезанное горло. Как ни странно, вид чужой смерти теперь не вызывал у него ни отвращения, ни сочувствия. Сейчас он сожалел только о том, что прервали его молитву. Попытку вернуться к беседе с Богом нарушил шум в глубине замка.
В сопровождении воинов появился седобородый старец. Ослепительно белые одежды резко контрастировали с угольно-чёрным одеянием свиты. Косту охватил трепет. На какой-то миг ему показалось, что слова молитвы услышаны и этот старец сошёл с небес, чтобы избавить его от мучений. Юноша с трудом удержался, чтобы не шагнуть ему навстречу или не пасть на колени, но вовремя одумался.
Юсуф между тем подал знак ученикам. Без лишней поспешности они установили стол и поставили несколько блюд, наполненных мясом и хлебом сверх меры. Повинуясь жесту наставника, вперёд вышел Али. Коста без труда узнал в нём незнакомца с невольничьего рынка.
— Ешьте, — выкрикнул он, обводя руками стол.
Рабы сорвались с места, прежде чем эхо облетело внутренний двор. Расталкивая друг друга локтями, они накинулись на еду. Подносы вмиг опустели. Продолжая набивать рот, наиболее крепкие из них стали выхватывать мясо у других. Возникла потасовка. Двое уже валялись в пыли, рискуя быть затоптанными, грек и норманн довольствовались малым и предпочли отойти от общей свалки. Коста стоял, не шелохнувшись. Подобные вещи он уже видел на корабле и оставался спокоен. Сейчас он прислушивался, пытаясь разобрать, о чём говорят сарацины.
— Учитель, думаете, из этих свиней получатся львы? – Али обратился к Юсуфу по-арабски.
— Голодный лев не щадит никого, даже собственное потомство. Иншаллах.
Заметив Косту, грек подошёл и протянул ему кусок хлеба. Юноша отрицательно покачал головой, чем привлёк внимание Али.
— Тебе не по нраву наше угощение? — с угрозой проговорил он, подходя ближе и сильно коверкая греческий язык.
— Спасибо, господин, я не голоден, — ответил Коста слабым голосом.
— Ты лжёшь! – неуловимым движением Али обнажил меч и приставил его к горлу юноши.
Теперь происшествие заинтересовало всех, включая наставника и учеников, даже охранники на крепостной стене замерли в ожидании кровавой развязки.
— Постой, — старец приблизился и произнёс по-арабски: — В чём он провинился?
— Оскорбил отказом гостеприимство этого дома, учитель. Позвольте отсечь ему голову, — также по-арабски произнёс Али, усиливая нажим.
Коста тотчас ощутил остроту клинка и боялся даже пошевелиться. Тонкая струйка крови потекла по шее, напоминая юноше, что он до сих пор жив.
— Дай ему сказать, — даи[56] придержал руку рафика[57].
Теперь Коста мог рассмотреть предводителя и удивлялся, насколько может быть обманчивым первое впечатление. Несмотря на обильную седину, в его бороде было достаточно чёрных волос, чтобы не заблуждаться по поводу возраста. Отсутствие старческих морщин на суровом лице подтверждало это. Внимательный взгляд карих глаз говорил о том, что перед ним не старец с небес, а холодный и расчётливый воин, привыкший повелевать. Да и под белоснежным халатом виднелось уже знакомое чёрное одеяние обитателей крепости и кинжал.
Это открытие придало юноше сил. Подставив руку под лезвие, и не замечая новых порезов, он заговорил:
— Я несколько дней не ел, господин. Еда сейчас — яд для меня, — Коста сам удивился собственной дерзости. – Не хочу, чтобы вы потеряли деньги.
— Это не твоя забота, – вспылил Али. — Хочешь сказать, что мы хотим отравить тебя?
— Погоди, Али, опусти меч, — Юсуф внимательно посмотрел на Косту. – Откуда ты знаешь арабский язык?
— Я не знаю, господин, — Коста и сам не заметил, что ответил по-арабски и поспешил опустить глаза.
— Юноша прав, — Юсуф подозвал жестом двух учеников. – Проводите его в дом и дайте воды. Проследите, чтобы он ни в чём не нуждался. Есть не давайте, только фрукты и питьё. Поговорим завтра. Али, займись остальными.
Али застыл в нерешительности, глядя на меч в своей руке. Юсуф правильно истолковал его замешательство. Он сам учил, что клинок не должен возвращаться в ножны, не испив крови. Указав на невольников, проговорил:
— Дай меч самому сильному из них. Посмотрим, на что они способны.
— Благодарю, господин, — Али сдержал улыбку, стараясь не выказывать радости от предстоящей схватки.
Под завистливые взгляды остальных рабов, Косту увели в дом, а Юсуф со свитой удалился и вскоре его силуэт появился в окне второго этажа. Наблюдать за подготовкой учеников и схватками, которые нередко заканчивались кровопролитием, было его любимым занятием. Чувствуя одобрение учителя, Али обошёл строй невольников и остановился напротив грека. Потрепав его за плечо, перевёл взгляд на рядом стоящего норманна.
— Выходи, мушрик,[58] сразимся. Пусть твои языческие боги увидят твою смерть.
— Я христианин, — возразил норманн и сделал шаг вперёд.
— Тем хуже для тебя, — Али оскалился, — дайте ему меч.
Один из учеников кинул меч к ногам раба. Нисколько не смутившись, норманн присел, взял горсть земли и растёр её в ладонях. Не сводя взгляда с Али, поднял меч и осмотрел его. Выпрямляясь в полный рост, проговорил:
— Слышал, дамасские клинки пробивают любую защиту, но мне больше по душе топор.
— Не оскорбляй мои уши своей болтовнёй, защищайся, — воскликнул Али, нанося первый удар.
Звон мечей отразился эхом. Не успевший обрести равновесие, норманн не ожидал удара такой силы, но смог блокировать его, перекатился в сторону и вскочил на ноги. Али не торопился. Сохраняя улыбку на лице, он сократил дистанцию и перешёл в нападение. Ломая линию атаки, он обрушил на норманна град ударов, заставив того пятиться. После широкого замаха, клинок Али описывал дугу, каждый раз встречая на своём пути клинок противника, после чего менял направление, описывая в воздухе восьмёрку.
С каждым ударом, преимущество Али становилось очевидней, а норманн уже с трудом отбивал выпады, даже не помышляя о контратаке. Казалось, исход схватки предрешён, когда Али вдруг изменил тактику. Не добившись быстрой победы, он стал обходить норманна по широкой дуге, чередуя резкие выпады с попытками поймать противника на противоходе. Норманн перевёл дух и перешёл в атаку, от которой Али изящно увернулся.
Любой, кто прежде видел Али в бою, мог без труда определить, что сейчас он забавляется, однако норманн решил, что противник выдохся и пошёл в роковую атаку. Блокировав серию ударов, Али переместился в сторону и левой рукой выхватил кинжал. После двух рубящих ударов мечом, правая нога и рука норманна окрасились кровью, а в следующее мгновение Али оказался у него за спиной и, взяв в жёсткий захват, приставил кинжал к горлу.
— Что теперь скажешь? Где твои боги? – Прошипел Али ему в ухо. – Прими истинную веру или умри.
Лицо норманна озарилось улыбкой.
— Во славу Одина!
То, что он сделал в следующий момент, не ожидал никто. Ни стражники на стенах, ни ученики у ворот замка, ни наставник, наблюдающий за исходом поединка, ни тем более, пленники. Обхватив меч двумя руками, норманн пронзил собственную грудь мечом. Али так и не понял, что произошло. Кинжал по инерции надрезал горло, но было уже поздно. Вслед за норманном дамасский клинок пробил грудь Али. Два бесчувственных тела упали на землю, на втором этаже замка промелькнула тень.
До тех пор, пока даи Юсуф аль-Мунаджим не спустился во двор, никто не сошёл с места. Пленники всерьёз опасались, что такой исход поединка станет для них смертным приговором. Грек, который до этого момента держался лучше остальных и успел проникнуться уважением к норманну, теперь едва стоял на ногах, затравленно озираясь по сторонам и поглядывая на мечи рядом с неподвижными телами. Рядом стоящий мавр едва заметно покачал головой, предостерегая его от неразумных действий.
Решительной походкой Юсуф приблизился и склонился над Али. Ученики обступили наставника и оттеснили пленников от места схватки.
— Это была хорошая битва. Али погиб как воин и преданный слуга Аллаха. Мы потеряли одного из самых достойных федаи, которого я считал своим сыном, — выражение скорби на лице Юсуфа сменилось одухотворением. – Клянусь, его смерть не будет напрасной. Отнесите его в дом и приготовьте к погребению. Этому, — он с презрением указал на тело норманна, — отрубите голову, а тело сбросьте со стены, в назидание остальным.
Окинув взглядом место трагедии, Юсуф удалился, ученики подхватили тело Али и со скорбным почтением унесли его в замок. Осиротевшие пленники столпились у стены, пока к ним не подошли стражники. Рабов сопроводили в подземелье, но решётчатая дверь обеспечивала доступ свежего воздуха и позволяла видеть часть двора. Отсюда грек прекрасно видел, как уносят обезглавленное тело норманна, а его голову выставляют на всеобщее обозрение в центре двора. Вслед за этим тело раба, убитого из арбалета, тоже занесли в замок, а спустя какое-то время вынесли, уже приготовленного к погребению. Пожалуй, это удивляло больше всего. Грек точно знал, что погибший был христианином.
Ещё больше он удивился, когда до заката вернулись ученики с лопатами и кирками. Всё говорило о том, что погребение состоялось за пределами крепости по мусульманскому обычаю. Если это было тело Али, то почему похороны были такими скромными и где второе тело? Врождённая подозрительность и хорошая память грека сыграли с ним злую шутку.
Вспоминая предшествующие события, он находил много странного. Чем больше он размышлял над этим, тем больше не понимал, что здесь происходит. Скорбь от нелепой смерти норманна, с которым он успел сблизиться, не могла заслонить многие детали. Например, почему Юсуф над телом Али говорил на греческом, а не на арабском? Ответов на эти вопросы он так и не нашёл, но решил, что во всём разберётся, возможно, позже.
Утром стало не до размышлений. Как только прозвучал азан и первые лучи солнца упали на внутренний двор крепости, раздался многоголосый шум. Появившиеся надзиратели принесли горячую воду и белую одежду, приказав смыть с себя грязь и дорожную пыль. Пока пленники скоблили измождённые тела, остальные обитатели крепости совершали намаз.[59]
С грохотом решётка отворилась, и пленников вывели во внутренний двор. Теперь он был заполнен учениками и воинами. Вопреки обыкновению, все они были в белых одеждах, но по-прежнему скрывали лица. Отсечённая голова норманна на шесте никого не смущала, зато грека заставила вспомнить о своих сомнениях.
_____________________________
[49] Масьяф (Масиаш) – (геогр.) город в Сирии и одноимённый замок. Весь прилегающий к нему горный район в Средние века был главной базой исмаилитов-низаритов в Сирии.
[50] У́мма (араб. – община, нация); – (религ.) в исламе – религиозная община.
[51] Низариты (араб.– ан-низа́рия) – (религ.) ответвление исмаилитской ветви шиитского ислама, выделились из среды воинствующих исмаилитов в конце XI века, Низариты считали, что имамом является старший сын фатимидского халифа аль-Мустансира Абу Мансур Низар.
[52] Юсуф аль-Мунаджим – (авт.) имя изменено.
[53] Иншаллах – (религ.) «если на то есть воля Божья», «если Бог пожелает» – ритуальное молитвенное восклицание, используется как знак смирения перед волей Аллаха.
[54] Кафи́р (араб.) – неверующий, иноверец, или гяу́р (тур.) – неверный; (религ.) в исламе – понятие для обозначения человека, совершающего куфр. Согласно исламской догматике, к куфру относятся неверие в существование Единого Бога (Аллаха), отрицание миссии пророка Мухаммеда, а также отказ от признания воскрешения после смерти, Страшного суда, существования ада и рая. Чаще употреблялось по отношению к язычникам.
[55] Абу Тамим Маад ибн Али аль-Мустансир Биллах аль-Фатими (1029-1094) – (ист.) правитель Фатимидского Халифата с 1036 по 1094 г. Объявил своим преемником не старшего сына – Низара, а младшего – Мустали, что привело к расколу в исмаилизме на низаритов и мусталитов.
[56] Даи или ад-даи (араб.) – буквально «миссионер»; (религ.) у низаритов – лидер обособленной общины.
[57] Рафик или ар-рафик (араб.) – буквально «компаньон, помощь, попутчик»; (религ.) у низаритов – младший руководитель, наставник федаи и ласик, помощник даи.
[58] Мушрик – (религ.) в значении многобожник, язычник.
[59] Намаз (перс.) или Ас-Саля́т (араб.) – (религ.) каноническая молитва в исламе.
Глава 10
Ворота замка распахнулись и все, кроме пленников, опустились на колени. В сопровождении Юсуфа появился Али, живой и здоровый. Это стало последней каплей. Толпа зашлась в истерике, прославляя Аллаха, пленники, повинуясь общему порыву, упали на колени. Грек не понимал, что происходит, христиане назвали бы это чудом. Не в силах больше противиться, он тоже опустился на землю.
Али, как ни в чём не бывало, подошёл к голове норманна, источающей запах смерти, и плюнул на неё, после чего встал в центре двора. Юсуф обошёл по кругу учеников и поднял руку. Воцарилась тишина.
— Аллах явил свою милость. Вы знаете, как я любил Али, и Всевышний услышал наши молитвы. Наш преданный рафик исцелён. Аллаху акбар![60]
Внутри грека что-то сломалось. Он пришёл в себя, когда кричал наравне с остальными: «Аллаху акбар», после чего опустил голову и старался не смотреть по сторонам. Юсуф между тем, продолжал:
— В честь знаменательного события, Али ибн Юсуф аль-Муджиб[61] нарекается «даи», а ваш покорный слуга «даи аль-кабир»[62]. Аллаху акбар!
Али поднялся с колен и занял место подле своего наставника. Поздравления и восхваления вскоре затихли.
— В честь знаменательного события я дарую свободу всем пленникам! Поднимитесь с колен. Каждому из вас будет явлена милость и предоставлена честь пройти обучение наравне с федаи под руководством даи Али аль-Муджиба. Аллаху акбар!
Пленники поднялись, только грек снова замешкался.
— Принятие истинной веры – обязательное условие. Аллах явил свою милость. Аллаху акбар! – осмотрев растерявшихся от таких новостей узников, Юсуф продолжил: — Те же из вас, кто хочет и дальше заблуждаться, я отпущу, как и обещал. Аллаху акбар!
Творилось что-то невероятное. На глазах бывших рабов навернулись слёзы, они кинулись друг к другу обниматься и поздравлять. Из общего строя отделился мавр и подошёл к Юсуфу. Один из охранников хотел было воспрепятствовать, но наставник остановил его жестом.
— Пусть говорит, я разрешаю.
— Господин, я готов принять истинную веру. Разрешите мне остаться? Я не могу более противиться воле Аллаха.
— Ты блуждал в темноте, ласик[63], а теперь твой путь озарён истинным богом. Я разрешаю тебе остаться. Становись по правую руку. Аллаху акбар!
Вслед за мавром потянулись остальные, пока грек не остался в одиночестве, только сейчас осознав, что происходит вокруг. На размышления ушло слишком много времени, на него стали оглядываться. Части головоломки встали на место, и теперь он был в замешательстве. Он не верил ни единому слову Юсуфа, как и тому, что его отпустят. Он никогда не был фанатиком, но и веру менять не собирался. С другой стороны, он чувствовал, что обязан разобраться в том, что здесь затевается. А ещё его беспокоила судьба монаха, которого он не видел с тех пор, как тот ушёл в замок. Пересилив себя, он подошёл к наставнику и преклонил колено.
— Встань, ласик. Аллах вознаградит тебя за верность. Аллаху акбар!
***
Коста не мог с уверенностью сказать, где сейчас находится. После того, как его завели в замок, в сопровождении двух охранников он спустился в подземелье. Следуя за сопровождающим по длинным коридорам, Коста вскоре потерял счёт шагам. С учётом размеров крепости, Коста предположил, что они вышли далеко за её пределы. Проклиная себя за свой длинный язык, юноша теперь не сомневался, что окажется в заточении. Когда его привели в комнату без окон и приказали умыться и переодеться, подозрения только усилились и вовсе окрепли, когда принесли воду и блюдо с диковинными фруктами.
Воспоминания об Ароне больно царапнули память, вид заморских фруктов напомнил о нём. Дверь узилища закрылась, и он услышал, как лязгнул засов, отрезая последнюю надежду на спасение. Теперь он был уверен, что его готовят не к пыткам, а к казни или жертвоприношению. О нравах сарацин он был наслышан, а происшествия во дворе подтверждали самые невероятные слухи. Вспомнив о жажде, Коста взял кувшин и налил воду в серебряный кубок. Заметив розовый оттенок, осторожно пригубил напиток.
Эта вода на вкус больше напоминала разбавленное вино, чем пойло на пиратском судне. Коста не смог удержаться и осушил кубок до дна, только после этого осмотрелся. Помещение было похоже на его келью в обители, до переселения на второй этаж. Тот же полумрак и едва уловимый запах сырости, к которому примешивался аромат неизвестных трав. Голые стены и низкая кровать, занимающая половину комнаты. Единственным отличием был пушистый ковёр на полу, приглушающий шаги и согревающий ноги. В тёмном углу он заметил медный таз и большой кувшин. Боясь поверить в собственную удачу, он проверил сосуд и убедился, что он тоже наполнен водой.
Коста снова наполнил кубок. Вода по цвету мало чем отличалась, но на вкус оказалась совершенно обычной, с едва ощутимым затхлым запахом, заглушённым цветочным ароматом. Действуя больше по наитию, он перелил воду из малого кувшина в таз и заменил воду. Теперь можно было не опасаться, что его снова одурманят.
Довольный своей находкой, он сел на кровать и накинулся на фрукты. Расправившись с виноградом и яблоками, с опаской стал пробовать другие, до сих пор неизвестные плоды. Чувствуя, как подступает сон, Коста встряхнулся и поспешил умыться. Это ненадолго помогло прогнать подступающую дремоту, истощённое тело требовало отдыха. Сил едва хватило, чтобы переодеться в белые штаны и рубаху, после чего Коста повалился на кровать и уснул беспробудным сном.
Сознание толчками возвращалось к юноше, преодолевая один барьер за другим, пока он не расслышал хор голосов, выкрикивающих «Аллаху акбар!» на все лады. Казалось, что сами стены разговаривают. Значит, время пришло. Не таким он представлял себе последний день жизни. Укрытый чьей-то заботливой рукой, Коста откинул одеяло и заставил себя встать с кровати. Пока он спал, в комнате кто-то был. На столе стояло блюдо с фруктами, орехами и хлебом. Кувшин был наполнен до краёв, да и в углу его поджидал вычищенный до блеска таз и свежая вода.
Задумавшись над тем, как он хочет провести свой последний день, Коста отринул осторожность и сомнения. Прежде чем сесть за стол, он помолился и почувствовал, как страх отступил. С аппетитом позавтракав, сел на кровать в ожидании, когда палачи придут за ним. Вскоре за дверью послышался шум. На пороге появился человек в белом, со стопкой одежды в руках. Окинув комнату взглядом, проговорил:
— Одевайся, — незнакомец протянул юноше одежду и обувь.
Не понимая, что происходит, и путаясь в непривычной одежде, Коста поспешно оделся и обулся.
— Следуй за мной, — голос конвоира не выражал эмоций, казалось, что он следует какому-то ритуалу.
Возвращаясь знакомым путём ко входу в замок, Коста старался не думать о том, что его ожидает во дворе. Перед самым выходом, они неожиданно свернули и поднялись по узкой лестнице на второй этаж. В конце коридора незнакомец остановился и указал на дверь.
— Заходи. Господин желает тебя видеть.
Приученный к хорошим манерам, Коста постучался и, дождавшись ответа, переступил порог.
— Заходи, не стесняйся, — Юсуф аль-Мунаджим сделал приглашающий жест.
Юноша растерялся. Помещение мало чем отличалось от комнаты, в которой он ночевал. Разве что в ней были окна, и размерами она была много больше. Вместо кровати, стоял массивный стол и кресла. Такие же кресла были расставлены подле искусно украшенного круглого стола из тёмного дерева с кувшином и кубками на нём. Серебряная ваза с фруктами, пожалуй, была единственной драгоценной вещью в этом кабинете, не считая подсвечников и объёмного фолианта на рабочем столе.
Довольный реакцией юноши, Юсуф улыбнулся:
— Думал, мы сидим на сокровищах?
— Нет, господин, — Коста постарался не выдать своего смятения, казалось, что собеседник читает его мысли.
— Не торопись говорить «нет», если не уверен, — видя, что юноша растерялся, Юсуф сменил тему: — Для начала назовись, расскажи, откуда ты и как оказался здесь. Угощайся, — он указал на фрукты и кресло за столом.
Дождавшись, когда хозяин кабинета расположится за столом, Коста присел на край кресла и, преодолевая смущение, заговорил:
— Меня зовут, Пётр. Я был послушником в земле франков, близ Тулузы. Со своим наставником отправился в паломничество в Святую землю. По дороге мой учитель заболел. В Мессине я искал лекаря и попал в плен. На корабле меня перевезли в Джеблу, где ваш слуга выкупил меня…
— Он слуга не мне, а Всевышнему, — поправил Юсуф, — продолжай, Бутрос[64] аль-Франки. Кто твой отец?
— Мой отец, Варфоломей, но я не знал его. Моё детство прошло в монастыре.
— Как ты туда попал? И где твоя Родина? На христианина ты непохож, — Юсуф придирчиво оглядел юношу, выражая сомнение.
— Мой наставник сказал, что привёз меня из Константинополя и я христианин, — Коста боялся поднять голову и посмотреть в глаза новому господину.
— Значит, ты не сам выбрал веру? Тебя заставили?
— Нет, господин, меня никто не заставлял, — Коста отчаянно не понимал, к чему клонит собеседник.
— Не думаю, что это так, иначе, откуда ты знаешь арабский? – Юсуф пропустил мимо ушей возражения юноши.
— Я знаю много языков, умею писать и был писарем у аббата, господин.
— Кто тебя научил? – в голосе Юсуфа появился интерес.
— Мой наставник обучил меня греческому и латинской грамоте, остальные языки я постигал сам. В нашей обители часто останавливались паломники из многих земель.
— Мне дела нет до паломников, я спрашиваю, кто обучил тебя арабскому?
— Я уже говорил, что не знаю этого. Когда услышал эту речь в городе, понял, что знаю язык. Это правда, господин.
Молчание затянулось, Коста по-прежнему смотрел в пол, а Юсуф задумался, решая, как с ним поступить.
— Теперь послушай меня, Бутрос, — Юсуф откинулся в кресле и сложил руки перед собой. – Я хотел тебя освободить, как остальных невольников, но передумал, — голос Юсуфа стал жёстким. – Ты обманул меня.
— Я говорю правду, господин, — Коста попытался возразить.
— Не перебивай меня, Бутрос аль-Масихи,[65] я готов помогать тем, кто заблуждается, и могу показать путь к истинной вере, но не для тех, кто продолжает упрямствовать в своём заблуждении. Я повторюсь, ты обманул меня. Паломники в это время года идут в другую сторону и следуют по суше, а не по морю – это первое. Откуда у монахов деньги на морское путешествие? Или я ошибаюсь? Второе – ты не желаешь говорить, кто тебя нанял. Я допускаю, что ты пошёл не по своей воле и дал тебе шанс. И последнее – ты осквернил мой дом христианской молитвой. Я уважаю чужую веру, но не в своём доме. Поэтому я сомневаюсь, что всё остальное, сказанное тобой – правда. Теперь говори, — Юсуф пристукнул ладонью по столу, — но хорошо подумай, прежде чем осквернять мой слух очередной ложью.
Слова Юсуфа прозвучали приговором. Юноша лихорадочно соображал, как поступить и радовался, что господин не может видеть его лица. Кажется, оставался только один выход. Коста поднял голову и посмотрел в глаза Юсуфу.
— Вы правы, господин. Я умолчал, что меня с наставником нанял легат Бертран. Я не хотел предавать своего прежнего господина. Мы должны были сопроводить его в Константинополь, но по дороге мой наставник заболел. Всё остальное – чистая правда.
Коста затаился, пытаясь определить, поверил собеседник ему или нет, но так и не смог сделать этого. Лицо Юсуфа оставалось непроницаемым, казалось, что он смотрит сквозь юношу и пытается разглядеть то, что недоступно другим. Предательство Бертрана юноша посчитал малой уступкой по сравнению с теми бедами, в которых винил легата.
— Я знал, что ты одумаешься, и ценю твою верность прежнему господину. К сожалению, время упущено. Если бы ты мне поведал об этом раньше, Аллах щедро вознаградил бы тебя, но я готов дать тебе последний шанс.
Юсуф поднялся и подошёл к рабочему столу. Взяв со стола книгу, протянул её Косте.
— Открой и посмотри. Тебе знакомо это письмо?
Коста осторожно взял в руки книгу, ощутив грубый кожаный переплёт. Тиснёная вязь узоров ни о чём ему не говорила. Для того чтобы открыть книгу, пришлось перевернуть её. Справившись с этой задачей, Коста посмотрел на незнакомые символы и со вздохом, вернул книгу Юсуфу, ожидая последующего наказания.
— Я так и знал, — Юсуф открыл книгу и прочитал: «Бисми ль-Лляхи р-Рах̣мани р-Рахим»[66]…
Юсуф продолжал нараспев читать священный текст, а Коста с удивлением обнаружил, что понимает каждое слово. Сомнений не было, в руках Юсуфа был Коран – священная книга всех мусульман. Слушая голос господина, на какое-то время Коста забылся и очнулся, когда Юсуф замолчал. Теперь юноша был уверен, что прежде уже слышал эти слова.
— Что скажешь теперь? – голос Юсуфа стал мягче. – Я не надеялся, что ты вспомнишь письмо, но этого ты забыть не мог, это первое, чему учат детей.
— Мне это знакомо, но я не знаю откуда.
— Со временем, может быть, память вернётся к тебе, а пока, — Юсуф задумался. – Я не стану тебя торопить. Более того, тебя обучат арабской грамоте. Я не стану принуждать тебя изменить веру, это харам.[67] Свой выбор ты сделаешь после того, как перепишешь священную книгу на язык латинян[68]. Я предоставлю тебе все условия, а в ответ потребую молиться за пределами дома. Если ты не оправдаешь моего доверия, то тебя ожидает мучительная смерть. Могу я доверять твоему слову?
— Обещаю, господин. Я приложу все усилия, чтобы выполнить задание.
— Докажи это делом, иначе потеряешь моё расположение, Бутрос. И последнее... Присоединиться к остальным ты не сможешь, пока не очистишься. Тебя переведут в другое помещение, где достаточно света. Если не освоишь грамоту в ближайшее время, считай, что этого разговора не было.
Коста возвращался в свою комнату под тяжестью данных обещаний и теперь сомневался, кто он по рождению, христианин или мусульманин. Неведение о собственном происхождении не добавляло уверенности. Слишком убедительны были слова Юсуфа, а оказанное доверие казалось непосильной ношей.
Не успела закрыться за ним дверь, как Юсуф вызвал к себе вновь назначенного даи. Вопреки обыкновению, Али вошёл и остановился в двух шагах от входа, не проронив ни слова.
— Али, ты нездоров?
— Благодарю, господин, со мной всё в порядке.
— С каких пор я стал тебе господином? – Юсуф нахмурился.
— С тех самых, когда неверные убили моего брата, — Али с вызовом посмотрел на наставника.
— Вижу, что горе затмило твой разум. Ну-ка, садись, расскажи, что тебя тревожит?
— Почему вы позволили этому случиться? – голос Али дрогнул. – Вы могли спасти брата и не дать ему умереть от руки раба.
— Теперь понятно, — Юсуф с облегчением вздохнул, — я уж думал, что поторопился с твоим повышением. На всё воля Аллаха, Али, я не планировал этого. То, что случилось с Аббасом, целиком его вина, но… — Юсуф поднял указательный палец. – Это ускорило наш замысел, и я вижу в этом промысел Аллаха. Даже родная мать с трудом различала вас и никто не заметил подмены. Тебе напомнить, где он проводил последнее время? Вместо того чтобы оттачивать навыки и укрепляться в вере, он пропадал в пещерах в преддверии рая. Аллах видит, я ждал, когда он одумается, но этого не произошло. Я только попросил убивать варвара не сразу, но Аллах решил иначе. Я сожалею, что помимо твоего брата мы потеряли подающего надежды федаи. Из норманна мог бы получиться достойный муджахид[69].
— Учитель, простите меня. Могу я узнать, где тело Аббаса?
— Его похоронили по нашему обычаю. Могилу я тебе покажу, и ты сможешь навещать своего брата, но только так, чтобы не видели другие. Вряд ли кто-то догадается, но рисковать не стоит. Для всех ты должен оставаться помилованным волей Аллаха. Весть о твоём чудесном исцелении скоро облетит всю округу. Помни, что впредь на тебя будут устремлены взоры братьев, и ты не можешь допускать ошибок, о которых станешь потом жалеть. Кроме того, вскоре ты возглавишь крепость.
— Наставник, Вы собираетесь оставить нас?
— Не так скоро. Подойди сюда, — Юсуф подозвал Али к окну. – Кого ты видишь? – он указал на группу неофитов.
— Сборище глупцов, которым место в клетке, — проговорил Али с презрением.
— Али ибн Юсуф, остановись, пока не перешёл черту, — наставник грозно посмотрел на него. – Скажу тебе, кого вижу я. Они – соколы Аллаха и его карающая длань. Очень скоро они разлетятся в разные стороны света и вернутся с щедрой добычей, приближая благословенный день. Теперь они братья и даже не думай относиться к ним иначе, если не хочешь лишиться всех привилегий и закончить свою жизнь у подножия скалы.
— Простите меня, учитель, горе лишило меня разума, я выполню всё, что ни прикажете.
Юсуф взял Али за плечи и встряхнул.
— Вот теперь я узнаю прежнего Али, оставайся таким, что бы ни случилось и забудь о своём горе, тебе оно не клицу. Раньше я не говорил, но сейчас настало время, — Юсуф замолчал, подбирая слова. — В ответном послании, шейх аль-Джабаль предупредил меня, что на Западе собирается могучая армия. События последних лет сильно ослабили нас и стервятники слетаются со всего света, да и ромеи своего не упустят. Мы должны помешать этому, ослабив их армию, насколько возможно. К сожалению, у нас остаётся мало времени на подготовку.
— Разве мы станем помогать нашим врагам? – Али стал сосредоточен.
— Не всё так просто. Мы должны сделать так, чтобы они ослабили друг друга до предела. О существовании третьей силы никто не догадывается, отсюда такая спешка. Без этих неофитов нам будет трудно выполнить указания шейха. Бутрас аль-Масихи в разговоре со мной частично подтвердил это. Со временем я вытрясу из него всё, что он знает, а пока надо дать ему успокоиться. Твоя задача – проследить, чтобы с ним ничего не случилось, ему уготована особая участь.
— Я всё понял, учитель, но раньше мы справлялись без них, — неуверенно возразил Али.
— Раньше мы действовали на своей земле и у соседей, а теперь нам предстоит исполнять волю Аллаха, распространив своё влияние далеко за пределы исконных земель. Никто из них, вернувшись домой, не вызовет подозрений, а если подкрепить это золотом, то успех гарантирован.
— Я не думал, что это настолько важно, — Али опустил взгляд. — Ещё раз прошу извинить меня, учитель.
— Довольно извинений, ты не знаешь и десятой доли того, что известно мне, а я лишь бледная тень шейха и проводник его воли. Поверь мне на слово, я не меньше тебя скорблю о смерти Аббаса, и она была не напрасной. Он погиб достойнее, чем жил. Просто доверься мне и делай, что говорю.
— Я больше никогда не заговорю об этом, учитель. Благодарю, что позволили навещать его могилу, — Али говорил искренне и оставался спокоен.
Юсуф был доволен его реакцией и дал понять, что разговор окончен. В ближайшее время он рассчитывал не вмешиваться в дела даи Али аль-Муджиба и посмотреть со стороны, как он будет управляться. Приходилось признать, что птенец вырос и готов покинуть гнездо, а смерть брата-близнеца стала тем толчком, который заставит его встать на крыло.
______________________________________
[60] Аллаху акбар! – (араб.) «Аллах-велик!» или «Аллах-величайший», – (религ.) традиционно употребляется в знак радости.
[61] Али ибн Юсуф аль-Муджиб – (авт.) имя изменено, означает: Али сын Юсуфа. Аль-Муджиб - дословно переводится с арабского, как «Отвечающий на молитвы взывающего».
[62] Даи аль-кабир – (араб.) дословно «великий даи»; (религ.) у низаритов – заслуженный лидер одной или нескольких общин, подчинялся главному ад-даи (Да'и ад-Ду'ат).
[63] Ласик – (араб.) буквально «приверженец» или «примкнувший»; (религ.) Ласик должен был давать особую клятву послушания и был рядовым членом общины или учеником.
[64] Бутрос – (авт.) арабский вариант имени Пётр.
[65] Аль-Масихи – арабское имя, обозначает христианина.
[66] Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного (араб.) – (религ.) Коран, (1:1)
[67] Харам, хара́мный (араб.) – (религ.) в шариате – греховные деяния, запрещённые в исламе.
[68] Латиняне (латинские варвары) – собирательное название народов католической Европы, т. к. богослужение в католической церкви велось на латинском языке.
[69] Муджахид – (религ.) «борец за веру, за правое, священное дело», участник джихада.
Глава 11
Появление Али во внутреннем дворе крепости заставило всех замолчать и обратить на него взоры. По толпе учеников пронёсся благоговейный ропот. После чудесного исцеления на него смотрели как на ожившего пророка и даже федаи завидовали, что неофитов будет обучать именно он. Ученики ловили каждый его жест и пытались узреть признаки святости.
По случаю праздника занятия в этот день отменили, а на пыльном дворе, вымощенном камнем, установили общие столы и шатёр. После объявления Али о предстоящем пире, его готовы были носить на руках. Отдав необходимые указания, он дождался, когда двор опустеет, и останутся только неофиты и стража на стенах и у ворот крепости.
Повинуясь больше внутреннему позыву, нежели приказу молодого даи, бывшие невольники выстроились в шеренгу в ожидании дальнейших указаний. Бегло осмотрев строй, Али указал на мавра:
— Подойди.
Рослый темнокожий юноша вышел из строя. Робость и желание угодить Али слились воедино. Неуклюжее почтение в другое время сочли бы комичным, если бы его чувства не разделяли все присутствующие, за исключением, пожалуй, грека. Остановившись в двух шагах от наставника, мавр замер в ожидании и склонил голову. Глядя на его раболепие, грек в душе улыбнулся. Скрывать своё отношение было тяжело, но он понимал, что от этого теперь зависит его жизнь.
— Ближе, — одними губами произнёс Али, чем вверг мавра в состояние, близкое к обмороку.
Повинуясь жесту, мавр сделал неуверенный шаг и остановился на расстоянии вытянутой руки. Положив ладонь на его лысую голову, Али произнёс:
— Назовись.
— Изем аль-Асилах, господин.
— Готов ли ты принять истинную веру?
— Да, господин.
— Повторяй за мной…
После трижды произнесённой шахады,[70] мавр повторил клятву верности общине. Только после этого, Али убрал руку и обхватил мавра за плечи. Взглянув ему в лицо, проговорил:
— Оставляю за тобой право сохранить прежнее имя. За твою верность назначаю тебя старшим над ласик джахиль[71] Становись по правую руку от меня.
Повторно оглядев строй, он подозвал второго и по окончании ритуала велел ему встать по левую руку. От внимания грека не укрылось, что он вызывал их в том же порядке, что и утром, когда они подходили к Юсуфу. Всем остальным он давал новые имена и требовал повторения клятвы. Когда дошла очередь до грека, все остальные уже стояли подле Али, разделённые на две группы.
— Подойди.
Греку показалось, что в голосе Али проявилось недовольство, и он поспешил исполнить указание. Возложив руку на его голову, Али произнёс:
— Забудь своё прежнее имя и повторяй за мной.
Грек старался повторять незнакомые слова, но, видимо, не преуспел, чем вызвал ещё большее недовольство. Теперь Али уже не скрывал этого.
— Нарекаю тебя, Иса.[72] Аллаху акбар!
Греку ничего не оставалось, как принять своё новое имя, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. Он попытался поднять голову, но Али не спешил убирать руку, наоборот, сильнее надавил, заставив грека склониться ещё ниже. Не понимая, что его заставило отступить от ритуала, наречённый Исой ощутил дыхание у себя над ухом и услышал шёпот:
— Не думай, мунафик,[73] что сможешь обмануть Аллаха. Я с удовольствием отрежу тебе голову, дай только повод.
После чего с силой отнял руку, и грек едва устоял на ногах, а затем он продолжил:
— Встань по левую руку.
Разведя руки в стороны, Али посмотрел сначала направо, затем налево и свёл руки перед собой:
— Обнимитесь, братья, теперь вы одна семья и слуги Всевышнего. Аллаху акбар!
Наблюдая, как вчерашние рабы с одухотворёнными лицами обнимаются, Али не преминул напомнить:
— Не забывайте данную клятву. Наказанием будет смерть и вечные муки в аду. Аллаху акбар!
Вскоре на столах стали появляться блюда, а двор заполнился учениками в белых одеждах. Неофиты оживлённо переговаривались между собой в ожидании пира, но оказалось, что радость была преждевременной. В то время, когда другие ученики занимали общие столы, неофитов сопроводили в шатёр.
Внутреннее пространство было устлано коврами, а на почётном месте восседал сам Али. Дождавшись, когда вошедшие закончат вуду[74] и опустятся на колени лицом на восток, он приступил к молитве, требуя повторять за ним. Совместная молитва продолжалась до вечера. Сначала Исе было трудно сосредоточиться, со двора доносился шум трапезы и призывные ароматы пищи, но потом наступила отрешённость и даже незнакомые слова запоминались легко.
День клонился к закату, когда в шатёр вошли ученики, Иса с облегчением выдохнул. После длительного стояния на коленях, встать на ноги удалось с трудом, а некоторым и вовсе потребовалась посторонняя помощь. Встретившись взглядом с Али, грек невольно напрягся, ожидая очередных унижений, и удивился, когда тот едва заметно кивнул в знак одобрения. Гадая, чем мог вызвать подобное отношение, Иса тем не менее ликовал и надеялся, что худшее осталось позади.
Неофитов вывели во двор и усадили за центральный стол. Вопреки общим опасениям, блюда оставались нетронутыми, но никто не решался приступить к трапезе. Али произнёс краткую молитву и подал знак. Несмотря на голод, никто не стал набрасываться на еду. Глядя на людей, которые вчера готовы были рвать друг другу глотки за корку хлеба, а сейчас степенно поглощали пищу, Али одобрительно качал головой и улыбался. Иса был удивлён не меньше и гадал в чём причина таких изменений? Истинная вера или лютый страх разгневать Али?
Возможно, из-за этого ему кусок в горло не лез, приходилось постоянно запивать водой. Когда на столе появился кувшин с вином и один из учеников стал наполнять кубки, Иса и вовсе растерялся, не веря в реальность происходящего. Вчерашним рабам прислуживал молодой адепт секты убийц, наводящей страх на всю округу. Опасаясь подвоха, Иса пригубил вино и отставил кубок, а подняв голову, заметил, что за ним пристально наблюдает Али. Потупив взгляд, Иса постарался не падать духом и делал вид, что ничего не заметил.
Трапеза проходила в полном молчании, только иногда Али отпускал замечания, а неофиты ловили каждое его слово, боясь даже смотреть на него. Неожиданный шум в конце стола привлёк внимание Исы. Он оглянулся, заметив мельком, что Али за столом уже нет. Один из новобранцев уткнулся лицом в стол, опрокинув посуду. Иса подумал, что его отравили и попытался встать, но властная рука легла ему на плечо, заставив вернуться на место.
— Подними кубок, — над головой раздался голос Али, — я хочу, чтобы ты выпил.
Иса и не думал перечить ему, это было бы сродни оскорблению. Дрожащей рукой он потянулся к кубку и услышал насмешливый голос Али:
— Не переживай, с ними ничего не случится, просто вино крепкое.
Осушая кубок, Иса тайком посмотрел в сторону и заметил, как вслед за первым, повалились второй и третий новобранцы. Ученики подхватили их под руки и понесли в шатёр. Судя по всему, они были живы, только сильно пьяны. Вино и в самом деле оказалось крепким. Иса почувствовал, как земля уходит из-под ног и провалился в приятную негу.
Звон в ушах сменился завораживающей музыкой, Иса с трудом разлепил веки. В горле пересохло. Откуда-то сверху лился солнечный свет, рассеиваясь в ветвях раскидистого дерева и отражаясь от сводов. Складывалось впечатление, что он плывёт в этих лучах и потоках музыки. В голове был туман, но тело переполняла энергия. Пожалуй, ощущение собственного тела было единственным, что удерживало Ису от мысли, что он умер и оказался в раю. Сев на колени, он осмотрелся и теперь уже был ни в чём не уверен.
На фоне посеребрённых стен выделялись исполинские золотые ворота. Вход охраняли два воина в золотых доспехах. Свет играл на чешуе брони и украшенном драгоценными камнями оружии, отчего при одном только взгляде на них, хотелось зажмуриться. Всё пространство вокруг было устлано разноцветными коврами, а буйство красок внушало мысль о нереальности происходящего. За центральным столом сидел сам Али в дорогих одеждах и с улыбкой на лице с кем-то беседовал, смакуя напиток из золотого кубка.
Его собеседник сидел спиной, а когда поднялся, Иса с удивлением узнал в нём Изима. Сейчас мавр больше походил на купца. Парчовый халат с вышитыми серебряной нитью узорами и обилие золотых украшений преобразили его. На шее висела массивная золотая цепь, а на руках красовались перстни с крупными камнями. Широкий пояс выглядел по-царски, а белоснежный тюрбан венчала серебряная брошь с крупным изумрудом. Заметив Ису, мавр поднял руку.
Проследив за его взглядом, грек оторопел. За другим столом сидели молодые девы и о чём-то шептались. Время от времени они заливались звонким смехом, но из-за небесной музыки их было едва слышно. Повинуясь знаку мавра, две из них встали и направились к юноше. Иса смутился и поспешил отвести глаза, ему показалось, что они полностью обнажены. Не в силах бороться с искушением, он украдкой посмотрел на них и лишь убедился, что это не сон.
Когда они приблизились, он рассмотрел, что они частично прикрыты, впрочем, это обстоятельство несильно его расстроило. Сквозь невесомую ткань виднелись упругие смуглые тела девушек. Две черноокие красавицы были похожи друг на друга как две капли воды, а томные взгляды говорили больше тысячи слов. Юные девы попытались заговорить с ним, но он ни слова не понимал, а только наслаждался звучанием их голоса и глупо улыбался. Тогда они наклонились и помогли Исе подняться на ноги. Преодолевая робость, грек следовал за ними и беспрекословно подчинялся, окончательно утратив остатки воли и связь с реальностью.
Сначала его отвели в сторону и переодели в дорогие одежды, нисколько не смущаясь его наготы. Затем подвели к объёмному сундуку, где он смог выбрать себе и спутницам золотые украшения. Только после этого, его усадили к общему столу, где уже расположились остальные неофиты. Стол ломился от блюд. По сравнению с этим, пир во дворе крепости казался ему завтраком нищего на обочине. На столе обнаружились кувшины с вином, молоком и мёдом. Перепробовав все напитки, он наконец-то нашёл чистую воду и утолил жажду.
В окружении неофитов, грек начал приходить в себя. Наблюдая за ними, он внезапно увидел себя со стороны и это ему не понравилось. Стараясь избавиться от наваждения, он тщетно пытался вспомнить, как здесь оказался. Словно почувствовав его настроение, гурии[75] стали подливать ему вино, настойчиво требуя пить до дна. Больше всего юноша не хотел снова провалиться в небытие, а ещё хотел разобраться, что здесь происходит. Решение пришло внезапно. Вспомнив о целебных свойствах молока, он снова наполнил кубок. К счастью, кувшин был почти полон, его собратьям козье молоко пришлось не по вкусу, а грек был приучен к нему с детства.
То ли молока оказалось мало, то ли вина много, но дальнейшие события он вспоминал с трудом. Всё происходящее ему больше напоминало рассказы об оргиях, но по содержанию соответствовало описанию о рае собратьев по новой вере. В перерывах между застольем и ложем, где юные девы утоляли его желания, он припоминал, что сидел в тени дерева и с кем-то разговаривал, потом пытался подойти к воротам, где его остановили стражники. На какое-то время Иса забылся в объятиях двух гурий, а когда очнулся, их уже не было. Не было никого, кроме даи и стражников. Али по-прежнему сидел за столом, а увидев, что грек проснулся, поманил его рукой.
Шатаясь от похмелья и усталости, Иса с недоумением оглядывался по сторонам. Подмечая по пути всё больше деталей, теперь он был уверен, что это не рай и не сон. Возможно, причиной стало то, что солнце скрылось, и в полумраке проступили очертания соляной пещеры с деревом в её центре, высаженным чьей-то заботливой рукой. В провале свода над деревом виднелось вечернее небо. На столах царил вполне земной беспорядок, да и ковры были обычными. Он даже успел разглядеть ворота, высеченные в скале и покрытые золотистой краской. Встретившись взглядом со стражниками, понял, что уже где-то их видел и вдруг осознал, что находится на краю гибели.
Али терпеливо ждал, когда он подойдёт. В одной руке даи держал кубок, другую положил на рукоять кинжала за поясом. Стараясь придать себе беспечный вид, Иса остановился напротив и уставился на Али мутным взглядом. Даи внимательно посмотрел на него и плавно убрал руку с кинжала.
— Пей, — протянул греку кубок.
Зная наперёд, чем заканчиваются такие предложения, Иса послушно осушил кубок и осел на землю.
— Самый слабый оказался самым сильным, — задумчиво проговорил Али, но грек уже не слышал его.
Иса проснулся от шёпота. Притворившись спящим, прислушался. Уловив пару фраз, понял, что видения рая были вовсе не сном. На мгновение Исе показалось, что демоны окружили его и шепчутся, продолжая искушать. Приоткрыв веки, он увидел сидящих на соседних кроватях собратьев. С разгорячёнными лицами они обсуждали посещение преддверий рая. Не заметив угрозы, грек решился сесть на кровати. Неофиты разбились на группы и оживлённо переговаривались. Эхо в общем помещении без окон отражалось многоголосым ропотом, а огонь от факелов рисовал причудливые тени на стенах подземелья.
«Наверное, так выглядит ад» — подумал про себя грек и услышал громкий голос мавра:
— Поднимайтесь, хватит болтать! Для тех, кто ещё не понял, мы все удостоились высокой чести сидеть за одним столом с даи Али ибн Юсуфом в преддвериях рая. Держите свои рты на замке, если не хотите навлечь на себя гнев Всевышнего. Неповиновение карается смертью.
Повисла гробовая тишина, в которой громче обычного прозвучал голос Изима:
— Иса, на выход. Тебя желает видеть наставник.
Грек затравленно оглянулся по сторонам. Кроме злорадства одних и смятения других, ничего не увидел. Пока одевался, мавр не забывал понукать Ису под молчаливое одобрение остальных неофитов. Вжившись в роль надзирателя, Изим на пороге подтолкнул юношу в спину, отчего грек едва устоял на ногах. «У баранов появился пастух», — грек с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на мавра. «Я заставлю тебя заплатить за это».
Поднявшись на первый этаж и миновав длинный коридор, Изим постучался в закрытую дверь. После разрешения войти втолкнул в комнату грека и вошёл сам, но сказать ничего не успел.
— Оставь нас, — Али жестом указал мавру на дверь.
— Да, господин, — Изим попятился на выход.
Когда дверь за ним закрылась, Али проговорил с презрением:
— Мавры никогда не станут свободными, проходи.
Оглядев юношу с ног до головы, продолжил:
— Ты помнишь, о чём мы с тобой разговаривали?
— Нет, господин, я мало что помню.
— Зови меня наставник, — Али задумался. – Плохо, что ты забыл своё обещание.
Иса растерялся. Он мало что помнил, но был уверен, что разговор с Али точно запомнил бы.
— Я помогу, — Али попытался изобразить добродушную улыбку. – Ты почти не пьёшь вина, однако я слышал, что христиане, особенно греки, пьют его даже в храмах, да простит меня Всевышний.
— Это часть обряда, наставник. Я не жалею, что пришёл к истинной вере. Разве пить вино не харам?
— Что запрещено в миру, не запрещено в раю. Или тебя кто-то понуждал?
— Нет, наставник.
— Ты следовал за своими желаниями, а теперь обвиняешь в этом других?
— Я не хотел сказать ничего дурного, прошу извинить меня, наставник.
— Ты достаточно учтив, но недостаточно умён, чтобы обмануть меня. Я пригласил тебя за свой стол, оказав тебе высшую честь, о какой любой федаи мог только мечтать, но ты вёл себя неподобающе. Когда я указал тебе на это, ты поклялся мне в верности. Настало время исполнить свою клятву.
— Я готов, наставник, — с замиранием сердца проговорил Иса.
— Я тебе напомню. Среди вас только один отказался встать на путь истины. Я знаю, что ты с ним сблизился в пути, так же как и с варваром, который едва не убил меня. Это так?
— Не сказал бы, что считал их друзьями, наставник, — грек не ожидал такого поворота разговора и растерялся.
— Тем не менее, варвар получил по заслугам, а у тебя есть шанс доказать свою преданность, — Али не сводил пристального взгляда с грека.
— Что я должен сделать?
— Пока ничего. Для начала, ты добьёшься дружбы латинянина. Сделать это будет нетрудно, Бутрос сейчас находится в полном одиночестве и будет рад общению. Ты должен присматривать за ним и докладывать обо всём даи Юсуфу. Считай это своим первым заданием. Если проявишь себя, то со временем займёшь достойное место в общине. Ты согласен?
— Я согласен, — содрогаясь от отвращения к самому себе, проговорил грек.
— Тогда ступай. Я предупрежу Изима и распоряжусь не притеснять тебя. И не вздумай кому-нибудь рассказать о нашем разговоре, иначе я лично скину тебя со стены.
Возвращаясь в общую комнату под надзором мавра, Иса не переставал себя корить. В страхе за свою жизнь и движимый любопытством, он слишком далеко зашёл. Когда он для вида согласился принять новую веру, то преступил незримую черту и теперь не видел обратного пути. Осознание своей порочности не сильно его шокировало, он вырос свободным человеком в греческой общине Кипра, где многое запрещалось, но и многое дозволялось. В довесок ко всему, его отец был мореходом и рассказы о вере и нравах других народов впитывались им с детства.
Втайне его отец поклонялся старым богам, но Иса никогда не думал, что стал бы доносить на него. Теперь же, приняв чужую веру, он узнавал себя с другой стороны, о существовании которой раньше и не подозревал. Чем больше он размышлял об этом, тем больше утверждался в мысли, что совершил ошибку. Один только факт, что монах до сих пор жив, говорил, что был и другой выход.
_____________________________
[70] Шахада – (религ.) свидетельство о вере в Единого Бога Аллаха и посланническую миссию пророка Мухаммеда, является главным условием принятия ислама.
[71] Джахили́я (араб.) – (религ.) в исламе – обозначение первобытной грубости и невежества, предшествующей принятию ислама. В данном случае в значении «невежда».
[72] Иса – (авт.) мужское арабское имя. В средние века на Востоке часто использовалось для наречения незаконнорожденных детей.
[73] Мунафик (араб.) – (религ.) в исламе – термин, которым обозначают лицемера. Внешне показывает себя набожным, но не является верующим.
[74] Вуду (араб.) – (религ.) ритуальное омовение в исламе, обязательное условие для совершения намаза и тавафа, прикосновения к Корану и желательное – при других видах поклонения.
[75] Гу́рии (араб.) – прекрасная, шикарная; (религ.) в исламе – райские девы, которые будут супругами праведников в раю.
Глава 12
Новая комната Косты находилась на верхнем этаже замка и походила больше на кабинет с кроватью и трибуной для письма. Из узких окон, напоминающих бойницы, открывался вид на внутренний двор крепости, и прилегающие окрестности. Впервые взглянув в окно, убранное ажурной металлической решёткой, Коста ощутил на лице дуновение свежего ветра. Воодушевление переполняло его, казалось, что он находится на вершине мира, а всё остальное было лишь дурным сном. Юноша долго не мог оторвать взгляда от скалистых холмов и уходящей вдаль дороги.
Даже знакомство с учителем грамоты, хмурым арабом, средних лет с изъеденным оспой лицом и бесцветными глазами, не могло омрачить радужного настроения Косты. Засов на двери и охранника на лестнице он воспринимал, как необходимые меры предосторожности. Изучение арабского алфавита давалось легко. После первых занятий Коста уже не сомневался, что справится с заданием Владыки. Однако учитель так не считал. Невольно сравнивая его с Ароном, Коста не находил между ними ничего общего. Необходимость обучать христианина араб воспринимал как наказание, но противиться воле Юсуфа не осмелился, вымещая свою злобу на подопечном.
Успехи ученика оставались без внимания, а за малейшей ошибкой неизбежно следовало наказание. Если сначала это были выговоры и подзатыльники, то с переходом к изучению священных текстов ситуация усугубилась. Теперь каждая ошибка воспринималась, как осквернение писания и оскорбление учителя. Перечень наказаний заметно расширился: от многочасовых чтений и стояния на коленях, на голом полу, до ударов указкой. Первое время Коста почти не реагировал на боль и сдерживался, закипая в душе от обиды и несправедливого отношения.
В таких условиях единственной отдушиной для Косты стало общение с греком. Он появился в комнате Косты в один из первых дней. Обернувшись на лязг засова, Коста ожидал увидеть охранника, который обычно приносил еду и выводил его во внутренний двор и удивился, когда увидел знакомого грека. Сначала даже не узнал. Теперь он мало чем отличался от остальных учеников, те же траурные одежды и наполовину прикрытое лицо. Оглядев комнату Косты, он добродушно усмехнулся:
— Неплохо устроился, помнишь меня?
— Конечно, — Коста был рад возможности поговорить хоть с кем-то. – Ты так и не назвался.
— Теперь меня зовут Иса, — грек нахмурился.
— Понятно, меня Пётр, будем знакомы.
— Не произноси прежнего имени, за это предусмотрена казнь, — грек испуганно оглянулся по сторонам.
— Как скажешь, господин называл меня Бутросом… — Коста пожал плечами.
— Буду звать тебя так. Лишние проблемы нам ни к чему.
— Хорошо, чего ты боишься? И что вообще происходит? – Коста искренне недоумевал.
— Всех невольников освободили и зачислили в ученики, но пришлось согласиться на их предложение.
— Я знаю, вас заставили, — Коста понизил голос до шёпота.
— Если бы… — Иса замолчал в нерешительности и оглянулся на дверь. – Нас могут услышать?
— Если и так, мало кто поймёт.
— Согласен. Тогда слушай. Помнишь норманна?
— Был с нами в клетке, — Коста утвердительно кивнул.
— После того как тебя увели, он убил Али, сына Юсуфа и себя вместе с ним.
— Это его голова во дворе? – догадался Коста.
— Ну да, не перебивай, времени мало, — Иса снова покосился на дверь. – Самое интересное случилось на следующий день: Али ожил, и Юсуф объявил это чудом, — грек замолчал, наблюдая, как вытягивается лицо Косты от удивления.
— Как так? – Коста не верил своим ушам.
— Вот так. После этого все ударились в новую веру. Теперь мы «ласик», как я понял что-то среднее между обращёнными и младшими учениками. Только я в это не верю. Я видел, как за ворота выносили тело. Думаю, Али похоронили, а это его брат-близнец, двойник, понимаешь?
— Ты не ошибаешься?
— Уверен, что так, — грек ненадолго задумался, — ну, или двойника убили. У меня самого был брат, я знаю. Он утонул в детстве.
— Зачем ты мне это рассказываешь? – Коста похолодел от дурного предчувствия.
— Я больше никому не могу доверять. Меня приставили к тебе, чтобы я обо всём докладывал Юсуфу. Ты у него на особом счету. Мы теперь часто будем видеться. Хочу, чтобы ты знал, я не собираюсь этого делать.
— Придётся, — Коста покачал головой, — иначе тебя убьют.
— Ты прав. Нам надо держаться вместе. Нельзя верить ни единому слову господина. Я в этом уже убедился. Нам вчера устроили путешествие в рай.
Коста отстранился от грека и перекрестился, решив, что он тронулся рассудком.
— Сначала заставили молиться до отупения, а потом опоили и перенесли в пещеры, — Иса выразительно вытаращил глаза. – Пытались всё обставить как преддверия рая. Теперь остальные только и думают, когда смогут туда вернуться. Только сдаётся мне, поклоняются они уже другим богам, но это не главное, — грек встряхнул головой, прогоняя воспоминания. — В замке есть подземные ходы. Это наш путь на волю. Я хочу бежать, и только ты можешь мне помочь.
— Как я могу помочь? Меня держат взаперти, — возмутился Коста.
— За нами постоянно следят, а тебя рано или поздно выпустят. Просто имей в виду.
— Не могу пока ничего обещать, — Косту стали одолевать сомнения. — Чем вас опоили?
— Опиум или дурман, откуда мне знать? Ты мне не веришь? – зачем-то полез в карман, — а теперь?
На ладони грека лежала серебряная пуговица.
— Видел здесь нечто подобное? – удовлетворившись молчанием, продолжил: — Я нашёл её там, — указал пальцем в небо, — кто-то обронил.
— Избавься от неё, — Коста поспешно зажал его ладонь. – Я тебе верю, но надо смириться. Бежать сейчас не получится.
— Я никогда не смирюсь, — грек упрямо нахмурился. – И говорю, надо бежать при первой возможности, иначе всех нас ожидает смерть.
— Не думаю, — возразил Коста. – Это не имеет смысла, от рабов больше пользы, чем от мертвецов.
— А от фанатиков ещё больше. Я и сам долго думал, зачем это нужно.
— И что придумал? – сгорая от любопытства, спросил Коста.
— Пока ничего. Что-то не сходится. Понимаешь, я узнал, что от желающих отбоя нет. Из сотни кандидатов берут двоих или троих после испытаний, а нас просто купили. Сам задаюсь вопросом, зачем? Думаю, когда узнаю ответ, найду и выход. Не собираюсь здесь оставаться.
— Ты прав, но будь осторожен. Что скажешь господину?
— Скажу правду, — грек ухмыльнулся и с вызовом посмотрел на Косту.
Худшие опасения Косты подтвердились. Открывшись греку, он подписал себе смертный приговор и теперь сожалел об этом.
— Да успокойся, ты, — Иса похлопал оторопевшего Косту по плечу. – Скажу, что разговаривали о чуде и преддвериях рая, это же правда? Ты же должен знать, чего лишился, да и Юсуфу понравится.
Оглядев Косту с ног до головы, продолжил:
— А вот тебе, не мешало бы научиться врать. Ты извини, но у тебя на лице всё написано. Это плохо.
— Врать – грешно, — не задумываясь, произнёс Коста.
— А не врать, в нашем положении, — смертельно опасно. Давай назовём это хитростью. Пока не разберусь, что тут затевается, не успокоюсь. Ты со мной?
— Да, я помогу. Ты убедил меня.
Неожиданно грек замялся и опустил голову, произнёс едва слышно:
— Что мне будет за отступничество?
— Если узнают, сожгут на костре, а после смерти попадёшь в Гиену Огненную.
— Огонь, так и так, — дрогнувшим голосом произнёс грек.
— Любой грех можно искупить в Иерусалиме, — Коста поспешил прийти на помощь другу.
— Это точно?
— Я сам это слышал, — Коста пристально посмотрел на грека, стараясь быть убедительным.
— Тогда я знаю, что мы будем делать, когда сбежим, — проговорил грек и направился к двери. – До завтра.
Когда дверь за ним закрылась, Коста погрузился в размышления. Сначала он думал, что грека подослали, и был недалёк от истины, но откровения грека разрушили стену недоверия. К концу разговора все сомнения развеялись как дым. Грек и сам сильно рисковал, рассказывая монаху о своих подозрениях. Узнай об этом Юсуф, хватило бы на три смертные казни.
По здравому размышлению, Иса сейчас находился в большей опасности. Окружённый неофитами, под пристальным вниманием учеников, наставников и господина он не имел права на ошибку. Коста и сам не знал, как поступил бы на его месте. С другой стороны, грек оказал неоценимую услугу, предупредив монаха.
С этого дня Коста сосредоточился не только на обучении. В минуты отдыха, а иногда и ночью он наблюдал за всем происходящим во дворе крепости и за её пределами. Во время последующих визитов друга сверял свои наблюдения с рассказами грека, восстанавливая упущенные детали и заполняя пробелы. После этого, разрозненные части головоломки становились на свои места и Коста уже не чувствовал себя оторванным от внешнего мира.
Наблюдая за изнурительными тренировками неофитов, он радовался, что в своё время отказался от предложения Юсуфа. Теперь побои учителя не казались ему чем-то жестоким и запредельным. Вся система подготовки в общине была построена на беспрекословном подчинении и телесных наказаниях. Иса был прав, кандидаты прибывали каждый день. Они садились у ворот крепости, в ожидании, когда на них обратят внимание. Они могли так сидеть сутками напролёт, невзирая на непогоду. Если они не выдерживали и теряли сознание, то из ворот выходил один из старших учеников. Дав напиться воды, кандидата приводили в чувства и прогоняли.
Иногда просителю везло и его приглашали во двор, но испытания на этом не заканчивались. Стояние на коленях во дворе продолжалось до полного истощения. После этого кандидата либо выдворяли за ворота, либо он пропадал на день или два. Когда исполненный надежд неофит появлялся снова, начиналось самое сложное испытание. Несколько часов кряду проверяли его силу и выносливость. Непрерывный бег по кругу чередовался с учебными боями и стрельбой из лука. В завершение его выставляли против трёх учеников и избивали, пока их не остановит наставник. Если неофит не выдерживал и просил пощады, его уводили в неизвестном направлении.
На заключительном этапе вступительных испытаний адепту предстояло пройти по участку полуразрушенной стены между двумя угловыми башнями. Эта стена была самым слабым и самым неприступным местом крепости одновременно, поскольку уходила к подножию скалы. Падение с неё означало верную смерть. Даже если адепт падал во внутренний двор крепости, то только продлевал свои муки в ожидании смерти от руки стражников.
Ходила легенда, что за всё время существования общины был только один случай, когда привычный ход событий был нарушен. Упав во внутренний двор, адепт уцелел. Когда подошёл стражник, он убил опытного воина голыми руками и завладел оружием. Затем он смог совершить невероятное — противостоять трём вооружённым стражникам, доказав своё право на жизнь, и был помилован. Опять же по слухам, впоследствии он смог закончить обучение и исполнил свой долг. Говорили, что его имя теперь увековечено на золотой плите в подземельях Аламута.
Когда началось обучение, грек стал появляться реже. Иногда Коста замечал у него синяки и свежие порезы, но предпочитал не спрашивать, зная, что друг сам расскажет, если захочет. На встречные вопросы о побоях, Коста только поджимал губы и отмалчивался. Обучение арабской письменности давалось нелегко. От ударов опухали руки и тогда выводить арабские буквы было вдвойне тяжело. В такие моменты Коста прокусывал губы до крови, стараясь не допустить помарок. Как правило, это заканчивалось досадными ошибками и очередным наказанием.
Всерьёз опасаясь, что учитель его покалечит, Коста стал вскрикивать от каждого удара, пытаясь показать, что ему больно, но стало только хуже. Синяки уже не проходили, накладываясь один на другой, а часы обучения Коста воспринимал не иначе как ежедневную пытку.
Находясь на грани отчаяния, Коста решил, что больше не проронит ни звука и это стало роковой ошибкой. В этот раз учитель осыпал его градом ударов, нисколько не заботясь о том, куда они придутся. Не слыша привычных стенаний ученика, он рассвирепел и не даже не думал останавливаться. Коста закрыл руками голову и прикрыл глаза, терпеливо ожидая, когда уляжется гнев наставника и сам не заметил, как провалился в темноту.
Коста очнулся в своей кровати и не торопился открывать глаза, услышав знакомые голоса.
— Я тебе говорил не прикасаться к нему? – сердитый голос, несомненно, принадлежал Юсуфу.
— Да, господин, — Коста с трудом узнал голос своего мучителя, прежде сердитый и недовольный, теперь он был едва слышен и дрожал от страха.
— И почему ты решил ослушаться?
— Я не трогал его и пальцем, господин, а только преподал урок, — араб пытался оправдаться.
— И в чём же он провинился?
— Он оскверняет священные знания одним своим присутствием и не поддаётся обучению.
— Когда он придёт в себя, я проверю. Может быть, причина не в ученике, а в наставнике? – в голосе Юсуфа послышалась угроза.
— Уверяю, господин, это не так. Его невозможно обучить.
Коста понял, что если немедленно не вмешается, то может вообще не проснуться и поспешил открыть глаза. Свет больно резанул по глазам, и он невольно поморщился.
— Вот сейчас и спросим, — к кровати подошёл Юсуф. – Ты можешь встать?
Коста сел на кровати и с трудом поднялся на ноги. Ощупав лицо, понял, что один глаз заплыл. Попытался рукой разлепить веки, но безуспешно.
— Что произошло? – Юсуф пристально посмотрел на юношу.
— Я не знаю, господин. Во время урока мне стало плохо, вероятно упал.
Араб облегчённо выдохнул, но Юсуф и не думал прекращать дознание. Он подошёл к столу и взял книгу. Открыв наугад, протянул её юноше.
— Прочитай.
По мере того, как юноша разбитыми губами озвучивал священный текст, лицо Юсуфа мрачнело.
— Довольно, — он повернулся к арабу. – Если ты найдёшь ученика, который сможет прочитать лучше, я проявлю милость.
Араб стоял с понурым видом и молчал.
— Хорошо, — Юсуф подошёл к трибуне, — возьми лист бумаги и напиши то, что прочитал.
Неуверенной походкой Коста встал к трибуне и придвинул к себе чистый лист бумаги. Пальцы правой руки слушались плохо. Коста раз за разом ронял перо, но потом нашёлся. Переложив перо в левую руку, он написал первую строку. Оказалось, что так даже удобнее. Не дожидаясь, когда он закончит, Юсуф выдернул лист из-под руки и прочитал вслух.
— Не вижу ни одной ошибки, ты левша?
— Нет, господин, я не знаю, — Коста смутился.
Его приучали в детстве писать правой рукой, но о том, что он владеет левой не хуже, даже не догадывался.
— Что с твоими пальцами? – Юсуф указал на правую руку ученика.
В этот раз он решил промолчать, дальше выгораживать учителя не было смысла. Юсуф достал из ножен кинжал и обратился к арабу:
— Ты мог сломать ему пальцы.
— Извините, даи, я не подумал.
— У тебя нет головы, — голос Юсуфа стал жёстким. Он посмотрел на Косту и протянул ему кинжал. – Убей его.
— Господин, только не так, не дайте умереть от руки неверного, — взмолился араб. – Аллахом молю, смилуйтесь надо мной.
— Не тебе судить, ты сам потерял верность, — с презрением проговорил Юсуф. – Отрежь ему голову, иначе умрёте оба.
Коста даже дышать перестал от страха, но нашёл в себе силы возразить:
— Я монах, а не палач, господин.
В глазах Юсуфа промелькнул интерес:
— Ты никогда не убивал?
— Нет, господин, — соврал Коста и удивился, насколько убедительно это прозвучало.
— Значит, я не ошибся, — проговорил Юсуф еле слышно. – Один не хочет умирать, другой не хочет убивать, — ненадолго задумался. – Так тому и быть, я не стану марать руки.
Резким взмахом клинка Юсуф рассёк щёку араба. Учитель побледнел и прикрыл рану рукой, сквозь пальцы проступила кровь.
— Ты знаешь, что должен делать, — Юсуф медленно вытер клинок о плечо араба и убрал его в ножны.
— Благодарю, господин, — еле слышно проговорил араб и попятился к двери.
— Бутрос, думаю, ты готов, — произнёс Юсуф и подошёл к окну. – Три дня разрешаю отдохнуть и принимайся за работу. Подойди ко мне.
Повинуясь приказу, Коста встал рядом и проследил за взглядом Юсуфа. Во внутреннем дворе появился бывший учитель и на ватных ногах прошёл к лестнице. Сопровождаемый взглядами учеников и стражников, араб поднялся на угловую башню и вскоре появился на стене. Коста смотрел как заворожённый и пытался понять, что он собирается делать, однако другие смотрели с опаской, а некоторые и вовсе с предвкушением.
Самое удивительное, что никто ни проронил ни слова, а стража бездействовала. Проявляя завидную для своего возраста ловкость, араб дошёл до половины стены, и Коста уже думал, что всё обойдётся, но он внезапно остановился. Встав спиной к замку, учитель раскинул руки и сбросился в пропасть. Юноше показалось, что в полном безмолвии он услышал звук упавшего тела.
— Я найду тебе другого наставника, менее усердного и более верного, — проговорил Юсуф, покидая комнату.
Коста продолжал стоять у окна, сомневаясь, что это не сон. Как ни в чём не бывало, ученики продолжили занятия. Больше всего Косту поразила эта безропотность и абсолютное подчинение воле господина, которые ему говорили о качествах Юсуфа гораздо больше, чем о самом арабе. Он вынужден был признаться самому себе, что не сожалел о судьбе своего учителя и даже был рад, что господин встал на защиту, даже не догадываясь об истинных причинах его поступков.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
