Печать и Небо
Пролог
Часть первая
Пролог
В селении Нэ́длок шумела весенняя ярмарка. Среди повозок и шатров сновали празднично наряженные люди. Торговцы зазывали покупателей, блеяли овцы в загонах, крепко ругались наемные работники.
Через это кипучее торжище брел местный священник Хели́д. Ветер трепал его всклокоченные свинцово-седые волосы на виске. Завидев служителя Творца, односельчане почтительно расступались, брань стихала, ненадолго примолкали даже заезжие торговцы.
Бок о бок со священником, подстраиваясь под его неспешный шаг, держался подросток. Это был бледный мальчишка с открытым лицом, который широко улыбался и здоровался со всеми, кого узнавал.
Вместе они подошли к лиловому шатру заезжего мага. Тот вышел навстречу – по-стариковски церемонно раскланялся со священником – и, откинув полог, пригласил посетителей внутрь.
Под куполом шатра парил голубоватый волшебный огонек. Его света вполне хватало, чтобы найти дорогу к столу среди полок со свитками, оберегами, кристаллами и прочим колдовским скарбом на продажу.
Хелид, устраиваясь на скрипучем стуле, произнес:
- Нам нужно поставить мальчику меди́йскую печать.
Старый маг тоже расположился за столом и обратился к подростку:
- Будь добр, подай мне левую руку. Будет немного щипать. Потерпи.
Цепко ухватив узловатыми пальцами ладонь юного посетителя, чародей заглянул ему в глаза, сосредоточенно пробормотал:
- Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Главное, не лги и ничего не выдумывай. Я все равно узнаю, если солжешь. Договорились?
Подросток мелко покивал магу, приготовившись к боли.
- Вот и славно. Как тебя зовут?
- А́рног. Меня зовут Арног, уважаемый.
- Не спеши. Печать накладывается постепенно... Сколько тебе лет?
- Тринадцать в начале весны исполнилось.
- Это вы правильно сделали, что обратились. Самое время сейчас печать поставить… Хорошо, Арног, теперь скажи, кто твои родители?
- М-м-м, я не знаю, - подросток в растерянности оглянулся через плечо на священника. – Уважаемый Хелид – мой приемный отец. Это он меня воспитал. А настоящих родителей у меня никогда не было.
- Вот как! Ну что ж, это правда. – Чародей сморгнул несколько раз. – Тогда остается последний вопрос: каков у тебя род занятий?
- Он певчий, - внезапно вмешался Хелид, до этого дремавший на стуле. – Здесь, в храме пристроен. Я службы веду, а он поет в конце.
- Так вам надо мальчика не в хлеборобы записывать, а в город его направить, чтоб он в сословие учеников попал. Глядишь, и до подмастерья вырастет. В столице сейчас попроще с этим стало, не то, что раньше.
- Да, отправим скоро. А пока пускай в хлеборобах походит.
- Как пожелаете, уважаемый. Как пожелаете.
Маг, наконец, выпустил руку подростка. Наблюдая, как тот хмуро потирает тыльную сторону ладони, с улыбкой пробормотал:
- Поздравляю со вступлением в сословие хлеборобов. – Обернувшись к священнику, добавил. – А с вас, уважаемый, три медные монеты за услугу.
Когда они выбрались из лилового шатра, Арног сощурился от яркого солнца. Громко, чтобы Хелид услыхал в ярмарочном шуме, сказал:
- Уважаемый, вы так мирно беседовали с этим магом.
- А зачем же нам ругаться? Это только в столице, да в крупных городах знатные мастера говорят: «Поп и колдун как вода и валун – врозь». Простым же людям ссориться незачем и делить нечего. Известно ведь, что медийские печати для порядка нужны. А порядок нам всем угоден.
С этими словами Хелид остановился у прилавка, чтобы купить новых перьев и чернил. Оставшиеся мелкие монетки высыпал во вспотевшую ладошку приемного сына, потрепал его по светлым волосам:
- Пойди, купи себе чего-нибудь.
Дождавшись, когда Арног скроется среди рядов со сладостями, Хелид в одиночку направился к лотку местной знахарки.
Эта толстая подслеповатая старуха долго щурилась, прежде чем поняла, что к ней идет священник. Тогда она без лишних слов достала откуда-то крохотный черный пузырек и поставила его перед Хелидом.
- И не вздумайте мне деньги давать! Я не для того полночи зелье это варила, чтоб у вас монеты выскрести. Нет, уважаемый, это по-соседски. Бесплатно.
Она тотчас отвернулась к другому покупателю, всем своим видом показывая, что дело сделано, и никаких денег она с Хелида не возьмет. Тот покивал с благодарностью, убрал пузырек за пазуху и побрел домой.
Дома он первым делом растопил очаг – весенний воздух на улице оставался пронизывающе свежим. Затем выпил полынно-горькое лекарство из черного пузырька. Морщась и потирая озябшие плечи, Хелид разложил на столе новые перья, чернильницу. Настало время написать настоятелю главного собора в столице – архиепископу Сеалаза́ру. Дело это было непростым.
Тридцать лет назад среди священнослужителей Пресветлого Намадариа́ра – единственно дозволенной религии в королевстве – разросся колючий куст непримиримых споров. Корни этого спора были глубоки: мальчиков-певчих издавна подвергали кастрации – жестокой процедуре, призванной сохранить их чудные голоса неизменными. Благодаря этому певчие успевали поднять свое вокальное искусство на небывалую высоту. Но плата за обретенное мастерство была не менее высокой. Среди курильниц и колонн сначала проходило отрочество, затем юность. А следом природа брала свое – певчие становились непохожими на «небесных хранителей». Тогда их выгоняли.
Споры разделили священнослужителей на два лагеря: одни говорили о жестокости самой процедуры, об искажении первозданного облика человека, о разбитых судьбах; другие – о посильной дани людей богоугодному делу.
Хелиду не повезло: на службе в своей столичной часовенке он имел неосторожность высказаться в защиту маленьких певчих. Слухи об этом дошли до архиепископа Сеалазара. Уже на следующий день он пригласил Хелида для беседы в главный собор. В светлых покоях среди благочестивых речей прозвучали слова «опасное свободомыслие», «смущение умов», «расшатывание мнений прихожан». А следом Сеалазар оттиснул свою личную печать - «Пресветлый Намадариар – единственный путь к Творцу!» - на письменном прошении Хелида. Из этого прошения следовало, что тот, оказывается, всегда мечтал держать приход в отдаленном поселении на западной окраине королевства. Так Хелид и оказался в Нэдлоке.
Через несколько лет глава духовной жизни королевства сменился.
Новый патриарх запретил кастрацию певчих, и тотчас все – в том числе архиепископ Сеалазар – единодушно поддержали его в этом стремлении уберечь мальчиков от «жестокосердной процедуры».
Хелид много раз писал в столицу, просил восстановить его на прежнем месте. Но никакого ответа от архиепископа не последовало.
Теперь, спустя много лет, Хелид писал ему вновь, только теперь просил уже не за себя. Щуря блеклые глаза, он неторопливо выводил строку за строкой, а точки ставил движением почти торжественным, словно пытался придать письму больше веса и убедительности. Рукава приходилось постоянно одергивать, чтоб не размазать чернил ненароком.
Вот Хелид внимательно перечитал готовое послание, поставил упущенную запятую. Запечатывая письмо в тубусе, он снова почувствовал горечь от недавно выпитого зелья. «Похоже, Арног отправится в столицу гораздо раньше, чем я полагал». С этой мыслью священник побрел во вторую половину дома, чтобы вздремнуть накануне полуденной службы.
Часть 1 Глава 1
В сельском храме Творца было тихо. Ярмарочный шум не долетал сюда. Три мраморные статуи небесных покровителей, украшенные голубыми лентами, дожидались праздничной службы в свою честь.
Арног стоял у деревянного аналоя и шепотом перечитывал особенно выразительные отрывки из священной книги Намада́р. Хрупкие страницы весьма красочно, с присущим всем храмовым книгам торжеством, рассказывали о появлении демонов.
- Великий плач настал повсюду, - внушительно, с расстановкой шептал Арног. – И Творец, и трое покровителей, и малые небесные хранители – все скорбели о судьбе падших. С горестным воем бросались демоны на врата Заоблачных Высей, но не могли войти. Виной тому была утраченная благодать. И до самых небес поднимался ужасающий крик – то Разрушителя терзали муки вечного одиночества.
Склонив голову набок, Арног представил врата Заоблачных Высей: каждая громадная створка сколочена из крепких желтоватых досок и, смутно напоминая что-то знакомое, украшена посередине большим выступающим ромбом. Створки плотно сомкнуты. Массивные опоры по краям, должно быть, простоят еще тысячу лет. На врата беззвучно бросается стая черных теней – размытых, но с отчетливо видными белыми клыками в разинутых алых пастях. Остальное окутано сияющим маревом недосказанности. Но стоило Арногу наложить поверх видения «ужасающий крик Разрушителя», как все поблекло, превратилось в обыкновенные ворота старосты, на которые гурьбой кидаются большие и маленькие черные собаки.
Подросток с разочарованием перелистал книгу и недовольно потер тыльную сторону левой ладони. Кожу еще пощипывало от волшебной печати.
Арног отыскал страницу с нужным гласом и принялся заучивать его наизусть. Следом наступил черед сочинить мелодию – это было самым приятным занятием: сам текст подсказывал, как нужно его петь. По сути, каждому гласу соответствовала своя, строго определенная мелодия. Но Хелид, сосланный в Нэдлок тридцать лет назад, успел позабыть, как звучали хоры в столице. Не в силах припомнить музыку, священник позволил Арногу отступить от канонов и придумывать мелодии для каждого гласа самостоятельно. Жалеть об этом решении не пришлось.
Подросток прикрыл глаза, сосредоточенно прислушиваясь к собственному голосу. «Да вознесется хвала»: в этой строке каждый новый слог следовало петь на одну ноту выше, чем предыдущий. «Заоблачные Выси»: здесь требовались самые высокие ноты, ведь – как рассуждал Арног – Заоблачные Выси очень высоко. А «Благословенье снизойдет» можно было пропеть, постепенно понижая голос. Звонко и быстро или плавно и медленно – все эти особенности Арног находил в самом тексте. Когда мелодия была готова, он несколько раз повторил ее целиком, чтобы отточить каждый звук.
Двери храма раскрылись. Подросток поднял взгляд от книги: к нему навстречу по красной дорожке шел Хелид. Старик зевал на ходу.
- Думал, прилягу ненадолго, да что-то заспался совсем, – его усталое лицо затеплилось улыбкой. – Выучил шестнадцатый глас?
- Да. Там особенно в конце красиво получается.
- Раз так, пора готовится. Скоро явятся люди. Идем.
Вдвоем они направились в каморку, которая находилась позади статуй. Там, среди пыльных полок, вешалок и нагромождений старой одежды хранилась храмовая утварь. Прикрыв дверь, Хелид обратился к приемному сыну:
- Сегодня день твоего рождения. А у меня приготовлен подарок. – Он вынул запечатанный тубус, улыбался и держал его перед собой двумя руками. – Здесь письмо архиепископу Сеалазару с просьбой принять тебя в столице. Если он не откажет, ты сделаешься певчим в главном соборе.
- О, спасибо вам огромное, уважаемый! – Арног восторженно просиял.
- Пока мой подарок будет храниться у старосты. Так будет надежней. Но когда придет время, ты его получишь. Это лучшее из того, что я могу тебе подарить. – Хелид отвел взгляд. – А сейчас давай будем готовиться…
Подросток вслед за священником начал переодеваться и все улыбался: «День рождения – это, наверное, самый лучший день на свете!».
Ровно тринадцать лет назад в Нэдлок на такую же весеннюю ярмарку съехались жители всех окрестных деревень. Тогда-то Арнога еще грудным безымянным младенцем и подбросили в храм, оставив в чаше для пожертвований. Никто из прихожан не захотел принимать чужого ребенка в семью, и Хелид оставил его на воспитание у себя.
Арног всегда знал, что Хелид не приходится ему отцом, при разговоре употреблял вежливое обращение «уважаемый», а вместе с тем испытывал к священнику глубокую привязанность. При этом полагал, что именно такая привязанность и бывает у сыновей по отношению к родным отцам.
Раньше он – наедине, украдкой, ведь это было почти предательством Хелида! – воображал своих настоящих родителей. Поначалу они представлялись доброй крестьянской четой. Но поневоле пришлось отказаться от такой мысли: добрая крестьянская чета вряд ли оставила бы новорожденного сына незнакомым людям. Следом явился образ измученной тяготами женщины: понеся от бесчестного человека, она, скрывая свой позор, бросила Арнога на произвол судьбы. Впрочем, этот образ сложился не сам собой, а с легкой руки сельской птичницы и старой знахарки, которые любили на досуге измышлять разные истории обо всех жителях Нэдлока.
Самому Арногу такое «рождение» не понравилось вовсе. Снова и снова он придумывал себе родителей, будто знал наперед, что никогда не найдет их, не узнает даже их имен. Этому не суждено было случиться.
К тринадцати годам Арног уже считал, будто и вовсе никогда не рождался. Он просто появи́лся в чаше для пожертвований! Со временем подросток не только принял эту мысль, но пошел гораздо дальше: начал с удовольствием любоваться ею, снова и снова утверждаться в ней.
Оставаясь наедине, Арног разыгрывал незнание – задавался одним и тем же вопросом: «Кто я?». И сладко утешался ответом, который подсказывал Намадар: люди, эльфы, даже северные гиганты – все рождались, как положено. Без союза мужчины и женщины появлялись только одни существа – небесные хранители.
«Небесные хранители спускаются к нам, ходят среди нас в земном обличье», твердили священные тексты. Арног, гуляя по Нэдлоку, тепло улыбался, глядел по-особенному открыто, представлял себя светящимся.
Кто еще мог похвастать таким происхождением? Однако заносчивость Арногу была несвойственна. Напротив, с потаенным вопиюще-сладостным смирением в душе он умалчивал о своем чудесном появлении на земле. То была его золотая тайна – благодаря этой тайне он верил в себя.
«Трое покровителей стоят выше прочих, ближе к Творцу». Три мраморных изваяния в храме обернулись статуями родных, которых все почитали.
Данареле́я – мудрая сестра – с ней можно было поделиться любым горем. Она утешала неизменной улыбкой, дарила спокойствие.
Зарфала́т – радостный воин – он был непонятен Арногу, как бывает непонятным самый старший брат, который уже обзавелся собственной семьей, живет отдельно и занимается каким-то своим делом. Но Зарфалат был весел, оберегал от напастей, и громким смехом рассеивал страхи.
Со слов священника Арног знал, что появился в чаше для пожертвований Харфаи́лу. А потому именно Харфаил – мечтательный путешественник – стал для него любимым средним братом. Подросток стремился во всем походить на этого покровителя. Кумир являлся повелителем ветров, и Арног полюбил ветер. В ненастную погоду удрав из Нэдлока и стоя на каком-нибудь пригорке, он знал: это средний брат треплет по волосам. В такие минуты хотелось завопить от восторга! Но Арног, как подобает младшему небесному хранителю, сдерживал себя. Только смеялся, словно стесняясь этой ласки. А чтоб наверняка добиться расположения, он выписал из Намадара и выучил наизусть все молитвы Харфаилу.
В тринадцать лет у него была большая семья. Однако подросток даже не догадывался, что в самом скором времени утратит ее.
Сейчас Арног стоял перед мутным зеркалом, разглядывал себя в отражении. Эту белую робу певчего сшила для него одна из селянок. С каждой новой стиркой ткань постепенно становилась серой. На левом локте в складках пряталось пятно: когда-то Арног нечаянно разбил флакон с благовонным маслом. Пятно до сих пор источало тонкий пряный аромат. Низ робы пообтрепался и, что особенно беспокоило, уже не доставал до пола как раньше. Только внутренняя сторона капюшона оставалась прежней.
Хелид тем временем переоделся и позвал Арнога за собой в зал, где уже собрались прихожане на праздничную службу.
Священник с подростком вышли из каморки. Арног встал под статуей Харфаила. Хелид занял место перед аналоем и, листая Намадар, поприветствовал прихожан – те шумно опустились на скамьи.
Пока Хелид читал вслух, разъяснял смысл притч, Арног наблюдал за людьми. Передние ряды сосредоточенно слушали, птичница Ка́нна даже кивала, будто подтверждая каждое слово. Селяне в среднем ряду рассматривали статуи покровителей или старательно шикали назад, призывая к тишине. Зато на последних скамьях то и дело шептались, кашляли. Арног с растущим беспокойством мысленно повторял глас: опасался забыть слова или мелодию. Хелид еще не слышал нового исполнения, не одобрил его.
Закончив чтение, священник громко объявил:
- Послушаем же шестнадцатый глас Возрождения!
Подросток вышел вперед, немного подождал, видя оживление среди прихожан. Запел. Поначалу голос был мягким, даже слегка шипел, будто бы от слабости: Арног намеренно скрывал силу, намереваясь выплеснуть ее в конце гласа. При этом он с удовольствием заметил, что на последних скамьях перестают шептаться. Приободренный, к середине исполнения Арног уже свободно играл с храмовым эхом – оно подхватывало окончания фраз, подпевало, подкрашивало мгновения тишины на вдохе.
Прихожане смотрели на Арнога. Ему нравилось властвовать над чужими взглядами – остановить, приковать. Власть эта держалась на пении. Умолкни, и она растает с последней нотой: люди снова начнут двигаться, кашлять. Отвернутся и все забудут, точно не было пения. Но пока летит голос, они не думают о себе, их собственные жизни спят. Пока не смолкнет эхо, люди будут жить только тем, о чем поет Арног. Теперь подросток тайно радовался, видя застывшие взгляды селян. Назойливая мысль, «Хелид читал – они шептались, а когда я пою – они молчат!», беспрестанно крутилась в голове. С растущим внутри воодушевлением он влил в голос немного баюкающей печали, стремясь очаровать даже самых «стойких», вроде сурового кузнеца.
Добравшись до фразы «Заоблачные Выси», подросток направил звук в нёбо. Голос его очистился от всякого шипения, от колебаний – свод храма поддерживал кристально-прозрачный столп звука. Несколько мгновений Арног был небесным хранителем во плоти. Но следом от переизбытка чувств тяжелый ком вырос в горле – Арног едва не сорвался с высоты. Страх провала мигом отрезвил подростка. Последние ноты он пропел, будучи собранным. Плавно смягчил голос, а потом затих.
Только образ небесного хранителя помог ему не расхохотаться во все горло от самодовольного счастья. В храме стояла звончайшая тишина! Даже Хелид молчал, хотя должен был объявить об окончании службы.
- Творец, - пробормотала знахарка Села́р. – Ребенку, и такой голос дать!..
Хелид кивнул прихожанам в знак завершения службы. Люди поднялись со скамей и потянулись к выходу. Только знахарка с птичницей задержались.
- Уважаемый, вам нужно подумать о способностях Арнога, - с беспокойной настойчивостью сказала Канна. – Нельзя же зарывать талант.
Подросток ничуть не обманывался ни тоном, ни словами птичницы. Это давно стало традицией: раз в неделю он пел новый глас в храме, а Селар с Канной подходили к Хелиду после службы «поговорить о будущности мальчика». Должно быть, женщины готовились перед каждым разговором – их слова никогда не повторялись. Они всегда выдумывали что-нибудь новенькое: то сокрушались об отсутствии музыкантов в захолустном Нэдлоке, то восторженно предрекали Арногу место в столичном хоре. Примеряли разные настроения, спорили, говорили в унисон. По всему было видно – им очень нравится это занятие.
- Неужели соборы в столице откажутся принять его?! - Сегодня Канна придавала себе взволнованный вид, точно судьба Арнога решалась прямо тут, в храме. – Что же? Неугоден им певчий из глубинки? Выходит так? – спрашивала она с покорной горечью.
- Такой голос – дар Творца! – хрипло вставила Селар.
Арног смиренно опустил глаза: «Только не голос, а я сам – весь». Хотя он принимал подобные разговоры за традицию, было очень приятно. Его почти распирало от удовольствия. На щеках жарко пылал румянец.
- Мальчик поет как небесный хранитель! Я чуть не расплакалась прямо…
При этих словах Арног замер. В груди сделалось приятно и легко. Он поднял ясный взгляд на птичницу, всем своим видом подтверждая правильность догадки – удивился проницательности Канны.
- Да, сегодняшнее исполнение гласа удалось на славу, - священник положил горячую вялую руку на плечо подростка. – Как бы ни относился архиепископ ко мне лично, думаю, Арнога он охотно примет.
- Правильно. В столице. В Лаа́ре. Самое место ему, - отрывисто бубнила знахарка, перебирая складки серого платья на животе.
Арног наивно улыбался, глядя в пол. Будущее казалось ему прекрасным.
Глава 2
Арног перевернулся на спину и шепнул в потолочные балки:
- Харфаил, покровитель, да будут крылья твои мне щитом!
Затем легко выбрался из постели, стукнул голыми пятками по доскам пола. В окна светило утреннее солнце. Раскинув руки в стороны, Арног замер: по всему телу пробежала колючая волна, а во рту сделалось холодно и горько.
Заклинание Омовения творили все. Столетие назад Верховный маг создал столь простую магическую формулу, что ею могли пользоваться не только люди, лишенные колдовского дара, но даже дети. С того времени повальные болезни редко вспыхивали в королевстве Эспалан. Вдали от больших городов в память о жертвах поветрий остались только Дома недугов: наглухо запертые каменные строения с ржавыми решетками. Прежде туда сгоняли больных. Не для лечения – чтобы сдержать мор.
Одевшись, подросток заглянул во вторую половину дома. Через восточные окна ему в лицо плеснуло весеннее солнце. Арног сощурился, прикрываясь ладонью. Как вдруг порывисто шагнул через порог: Хелид лежал на боку, укрытый одеялом – фигура его оставалась неподвижной. Над постелью тяжелым пологом висела глухая тишина. Священник сонно пошевелился, что-то неразборчиво промычал. Взведенные плечи Арнога опустились, и он вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.
Подросток взялся за дело: проснувшись, Хелид должен будет подкрепить силы, а толковой еды в доме почти не осталось. В глиняном горшке под крышкой Арног отварил клубни сытника, испек на углях несколько яблок, чтоб мягче были. Затем отправился к колодцу за водой.
Минуя дом старосты, который единственный в округе был огорожен настоящим забором с крепкими воротами, Арног придержал шаг. Ему хотелось твердо запомнить эти широкие створки с выпирающими ромбами посередине, чтоб в следующий раз врата Заоблачных Высей вышли в воображении убедительней. Затем, покачивая пустым ведром, подросток двинулся дальше. Мимо притихшей кузницы, меж садов за плетнями.
Стоило Арногу вернуться мыслями к Хелиду, как он перестал покачивать ведром. В последнее время священник укладывался спать все раньше, а поднимался с постели все позже. Даже в самый разгар дня зевота одолевала его. Невозможно было этого не заметить.
Как улитка от малейшего прикосновения сразу же прячется в свой хрупкий домик, так и Арног с головой погружался в образ небесного хранителя всякий раз, когда испытывал малейшее беспокойство. Теперь он выпрямил спину, ласково улыбнулся одинокому ворону, сидевшему на плетне. «Ничего дурного с Хелидом не случиться. Он служит Творцу и покровителям, поэтому они в благодарность обязательно позаботятся о нем!». Арног со снисхождением усмехнулся своим страхам и вновь закачал ведром на ходу.
Колодец стоял под старым грушевым деревом. На треугольной крыше зеленел мох, лежали прошлогодние листья. Пока подросток с трудом крутил железную ручку, наматывая цепь на толстый ворот, опоры крыши покачивались и скрипели. Подняв тяжелую бадью, он перелил часть ледяной воды в ведро, а остатки выплеснул обратно в колодец и прислушался. В черной стылой темноте раздался занятный звук, будто на туго натянутую крышу шатра просыпали сверху горох. Пустую бадью Арног оставил на краю колодезного сруба, поднял ведро и бодро понес его к дому. Впрочем, скоро ношу пришлось тащить уже обеими руками.
Тут как назло довелось повстречать сельских мальчишек.
- О, сынок священника идет!
- Думаешь, ты один умеешь петь? А вот и нет! Ха-ха-ха! Я вот пою гораздо лучше! Слушайте все! На могилке ни ивового веночка, на кладбищенской землице ни цветочка! Я три ночи и три дня рыдала кряду! Отопри-и-и в могилу дверь – я рядом лягу! Ха-ха-ха! Пускай мне тоже робу сошьют!
- Может, помочь ведро донести? Нет, куда ж я лезу? Творец тебе в помощь!
Арног одарил насмешников улыбкой небесного хранителя и пошел дальше.
Сельские дети не принимали Арнога в свои игры: настоящих родителей у него не было, он не задирался, не обносил сады – он был другим, непохожим. Затем Хелид выучил приемного сына чтению и письму. Так подросток приобрел навыки, которые были крайне редки среди земледельцев, охотников или рыбаков – всех тех, кто относился к сословию хлеборобов. Однако грамотность стала еще одной преградой между Арногом и сельскими мальчишками. Быть может, прежде они еще могли – пусть даже с большим чувством собственного превосходства – принять «сынка священника» в свою компанию. Теперь же, когда он обладал недоступными другим знаниями, это стало невозможным.
Плетясь с полным ведром по дороге, он еще некоторое время слышал насмешливые выкрики, летевшие в спину. Потом все смолкло.
У крыльца дома Арног поставил ношу на первую ступеньку и с облегчением вздохнул, облокотившись о деревянные перила. Часть воды по дороге расплескалась, от усталости побаливали и плечи, и шея. Он представил, как руки под тяжестью ведра оттянулись бы до самой земли: тогда было бы очень удобно собирать грибы в лесу – даже наклоняться не надо. Он поднял ведро и, наконец, добрался до двери.
К полудню стало ясно: Хелид не сможет провести службу. Священник, едва дойдя до обеденного стола, тяжело опустился на скамью. В помятой домашней робе, заспанный, он был необычайно слаб. Все его силы ушли на коротенькое путешествие из спальни в первую половину дома.
Арног сначала отправился к старосте Нэдлока сообщить, что службы не будет. Потом побывал у знахарки Селар. Теперь, возвратившись домой, он кипятил воду в котелке: знахарка дала сухой травы, из которой следовало приготовить целебный отвар для Хелида.
Потрескивали поленья в очаге. Пока вода закипала, Арног присел возле приемного отца. Священник подпирал тяжелую голову рукой. Хотя глаза его были закрыты, он то и дело поводил плечами, шевелил ногами под скамьей, стремясь разогнать глухую сонливость. Арног позвал:
- Уважаемый.
Хелид чуть повернул голову, под веками приоткрылись мутные глаза, но он не отозвался – лишь посмотрел на приемного сына.
- Вам страшно?
- М-м-м… Чего мне бояться?
- У вас такая слабость.
- Это верно. – Прикрываясь рукавом серой робы, он протяжно зевнул и со стуком уронил руку на стол. – Так спать хочется, что уши закладывает… Страшно? Нет, меня не пугает смерть. Все уже сделано. Письмо архиепископу готово. Случись что, ты с этим письмом не пропадешь.
- Я совсем не то имел в виду! Да вы и не умрете! Творец не допустит такого!
- Ну уж… - Хелид улыбнулся. – Он, конечно, заботиться обо мне – как и о тебе, и обо всех – но я же только человек. А людям суждено умирать. – Однако увидев на лице Арнога острое беспокойство, священник со всей серьезностью добавил, - В свое время, конечно.
- Но ведь ваше время еще не настало?
Хелид рассмеялся с вялым добродушием:
- Если мне суждено уйти, да будет на то воля Творца. Я прожил немало. Да и сказать по правде, устал. Может оно и к лучшему, а? Как ты думаешь?
Священник улыбался так, словно говорил не о собственной смерти, а об окончании очередной ярмарки в Нэдлоке. Ошеломленный Арног во все глаза смотрел на него и думал только об одном: как заставить Хелида хотеть жить? Как выдернуть его из дремы, в которой сама смерть представляется не более страшной, чем новое сновидение? Подросток, направляясь к очагу, спросил:
- А вдруг та́м ничего нет?
Хелид выпрямил спину, присмотрелся:
- Ну как же нет? Есть. Ты и сам это знаешь.
Охрипший голос священника выдавал неудовольствие. Старик боролся со сном, а разговоры «мешали борьбе». Мешали спать. Тем временем Арног уже наливал душистый отвар в кружку, осторожно обращался с половником, с которого свисали горячие тряпочки разваренных стеблей.
- Ведь в Намадаре сказано… - Хелид глубоко зевнул, снова сгорбился и прикрыл морщинистые веки. – Я священник. Больше здесь не о чем говорить.
Подросток почтительно поставил перед ним тяжелую кружку и отступил:
- Мне еще многому нужно у вас научиться.
- Да, верно. Сколько знаний я еще не передал! Твой открытый ум нельзя держать в неведении, а я уже собрался умирать. - Сквозь пар над кружкой старик улыбнулся. – Ты славный мальчик.
Такая похвала смутила Арнога необычайно. Он растерялся, покраснел – отступив к очагу, смотрел в пустой котелок и чувствовал себя гадким.
Покончив с отваром, Хелид попросил Арнога проводить его во вторую половину дома к постели: сил теперь не доставало даже на ходьбу. Улегшись, старик тотчас уснул – не успел приемный сын выйти за порог.
Арног закружил по комнате. Он уже догадывался, что происходит с приемным отцом, но прятался от этой догадки, старался заглушить ее другими мыслями. «Почему покровители не помогают Хелиду, не придают ему бодрости? Ведь он каждый день проводит службы в их честь!». Между Арногом и покровителями воздвигалась стена непонимания: такая же глухая, как северная стена дома – ни дверей, ни окон. Явиться в храм с подобным чувством представлялось подростку богохульством.
А вдруг острый нож непонимания способен отрезать его не только от покровителей, но и от самого Творца и храма? От всего, что составляло привычную жизнь?! Арног представил себя стоящим на истертой храмовой дорожке перед покровителями: оторванный от молитв и полуденных служб, не приемлющий запаха благовоний. Чуждый всему. Подросток тотчас уничтожил эту мысленную картину – она пугала стоявшей за ней пустотой.
Арног обулся у порога и вышел на крыльцо. Полдень уже миновал. Солнце пряталось за высокой темной крышей соседнего амбара. Голые ветви яблонь покачивались на прохладном весеннем ветру, наливались соком. Арног сел на ступеньках крыльца и заплакал. Сбежать от мыслей не удалось.
Приемный отец все время спал. А недавно в храмовой каморке обнаружился крохотный пузырек черного стекла. Именно в такие пузырьки знахарка Селар разливала свои зелья. Эта находка разбила последние надежды.
У Хелида была сонове́я.
Такая болезнь случалась у иных людей в преклонном возрасте. День за днем убывали силы, от часа к часу клонило в сон. Целители разводили руками – ничего не поделаешь. А травники только увеличивали с каждым разом дозы всевозможных бодрящих средств. Соновею называли «милостью стариков» - она не причиняла страданий. Однако лечения от нее не существовало: однажды сон делался настолько глубоким, что перетекал в смерть.
Арног встал со ступенек и, опираясь на перила крыльца, посмотрел на оживающие после долгой зимы яблони. Прошептал им:
- Он же мой приемный отец! Нельзя его забирать, нельзя! Я же без него… просто не смогу. За что меня так наказывают?
Деревья набирались сил: с наступлением теплого времени, они готовились выбросить из почек молодую листву, а потом и белые цветы.
- Я в чем-то виноват, - подросток вытер слезы и закрыл глаза.
Он искал в себе грех, вспоминал проступки.
Недостаточное усердие при чтении свитков? Плохо выметенный угол в храме? Вспомнив о разбитом флаконе с благовонным маслом, когда на рукаве певческой робы осталось душистое пятно, подросток попытался убедить себя – вот повод покарать за неосторожность! Но ничего не вышло. Арног признал, что расколоти он даже сотню таких флаконов, это не стоило бы жизни Хелида. Подходящего греха так и не нашлось.
- Тогда почему все это происходит?!
Под натиском неразрешимых вопросов он поспешил облечься в лучшую броню – образ небесного хранителя. Арног со светлой грустью улыбнулся, представил себя сияющим. Ему так часто доводилось воссоздавать этот мысленный облик, так долго и глубоко пребывать в нем, что теперь он вспыхивал в воображении от малейшего движения воли.
Хотя вопросы пока остались без ответов, а у Хелида по-прежнему была соновея, все-таки стало легче. Воображаемое сияние дарило покой, ласковую отстраненность. Подросток расслабил плечи и поглядел в сад.
Вдруг он заметил, как за плетнем по дороге идут двое – знахарка Села́р и староста Фа́лган. Переговариваясь между собой, они свернули к дому священника и направились прямиком к крыльцу.
Глава 3
Селар, закутанная в темное платье с воротом и серую шаль, брела, с трудом переставляя дряхлые ноги в разбитых башмаках. Староста вел ее под руку – старуха тяжело переваливалась, покачивалась на ходу, напоминая оживший ларь для муки. Однако рядом с провожатым казалась небольшой.
Подстраиваясь под ее шаг, Фалган уже поглядывал издали на Арнога округлыми голубоватыми глазами. Его грузное, потливое, почти всюду – даже на бровях и ресницах – облысевшее тело томилось под теплыми одеждами. Поверх пестрел засаленный хазраа́нский халат с поясом. Староста славился необычайным умением добиваться у самых опытных торговцев столь низких цен, что это больше походило на грабеж. Халат он выторговал минувшей осенью на ярмарке почти задаром. Халат был трофеем, и Фалган с ним никогда не расставался.
Подобно двум тучам они взошли на скрипучее крыльцо, надвинулись на Арнога. Ответив на приветствие, Селар прохрипела:
- Как? Помогли мои травы?
- Не знаю, уважаемый Хелид лег отдыхать.
- Не помогли, - деловито заключила она.
- Ты нас к уважаемому проведи, - от старосты пахнуло яблочной наливкой. – Разбудить его придется – о делах надо поговорить.
Когда дверь во вторую половину дома закрылась, подросток прошел мимо теплого очага и сел на постель. К Хелиду его не пустили.
За стеной раздавались приглушенные голоса, покашливания. Арног не представлял, какие дела могли обсуждать староста, священник и знахарка так долго. Сейчас он заботился только об одном – поддерживать образ небесного хранителя. Воображаемое сияние унимало настоящие тревоги.
Он попытался разжечь свет ярче. Вдруг покровители заметят его и придут к младшему брату? Арног представил, как Харфаил обнимает его крылом – сверкающей белой громадой. Как, запрокинув голову, смеется Зарфалат, а на плечо кладет прохладную ладонь Данарелея. Виденье показалось таким манящим! Он зажмурился, напрягся всем телом и медленно, с шипеньем выдыхал через нос, словно это могло помочь воображению. Призывное сияние Арнога затопило первую половину дома, сквозь стены проникло во вторую. Вот жилище священника исторгло ослепительный белый свет. Яблони в саду затрепетали, бросая позади черные дорожки ломких теней.
Скрипнула половица. Арног открыл глаза и с обидным удивлением обнаружил, что никакого сияния нет! Только вечернее солнце спокойно льется в окна, лежит на столе и на полу скучными прямоугольниками.
Раскрылась дверь. В первую половину дома вышли знахарка со старостой.
- Приду завтра, - пообещала Селар.
Фалган, вертя в руках знакомый тубус, одобрительно оглядел подростка:
- А ты молодец, хорошо держишься.
Как положено небесному хранителю, Арног скромно улыбнулся.
Когда Селар с Фалганом ушли, он заглянул к Хелиду. В комнате пахло яблочной наливкой и какой-то мазью. Священник еще не спал: держа слабые руки поверх покрывала, смотрел на приемного сына. Старик обессилел. Сначала Арног подумал, что Хелида так утомил долгий разговор. Но следом, не столько понял, сколько почувствовал: разговор избавил священника от волнений. А успокоившись, Хелид, наконец, поддался слабости.
Подросток сел на край постели, сопя от возмущения, запоздалого раскаяния. «Их нельзя было пускать к Хелиду! Они все испортили!». Что же такого наговорили здесь Хелиду староста со знахаркой? Они лишили старика последней опоры – беспокойства. Теперь ему не за что было держаться.
- Арног, как прибудешь в Лаар… - священник зевнул. – На южной окраине, возле речки есть маленький храм. Совсем крохотный. Я вел службы там, пока жил в столице. Сходи туда. Сходи непременно. Хорошо? Там статуи покровителей – их ваяли эльфы. Эти статуи особенные. Совсем как живые. Просто посмотришь, и этого хватит, чтоб укрепиться в вере. Вообще, как прибудешь в Лаар, смотри по сторонам. На все смотри.
- Зачем? – подросток думал о своем.
- А я из тебя на столицу смотреть стану.
- Не говорите так! Не говорите! Не буду я никуда смотреть! – Это была тусклая попытка удержать приемного отца непослушанием. Но воцарившееся спокойствие оказалось гораздо сильнее: оно умиротворило Хелида, сделало его нечувствительным к ребяческим атакам Арнога.
- Я только хотел сказать об этом, - приглушенно, будто обиженно проговорил священник и отвернул лицо. Через мгновение он уже спал: всклокоченные на виске седые волосы, сомкнутые веки. Покрывало на старческой груди поднималось долго-долго, потом разом опадало и лежало недвижимым. Вновь начинало подниматься незаметно.
Подросток встал, поправил покрывало в ногах старика и покинул комнату.
Он бродил вокруг стола, часто останавливался. Арног пребывал в образе небесного хранителя, только воображение теперь не подчинялось ему полностью. Оно против воли хозяина дорисовывало картину. Подросток представлял сияние, а воображение окружало ореол света подступающей тьмой. Короткой вспышкой он рвал непроглядную черноту, а следом враг подбирался ближе. Уйти же от борьбы Арног не мог – это означало вернуться к соновее Хелида, к безучастности покровителей. И он мысленно сражался с неутомимой тьмой – порождением собственного ума.
Измученный бесплодной схваткой, Арног, не обуваясь, вновь вышел на крыльцо. Прохладный ветер освежил голову, раздул коричневую домотканую рубашку на спине, скользнул по голым ступням. В забытьи, не вспоминая о равнодушии троих покровителей, он в рассеянности шепнул:
- Харфаил, владыка ветров, благодарю…
Тотчас карие глаза с испугом широко распахнулись в вечерний сад. «А вдруг покровители просто не слышат меня? Что если они бросят Хелида больным?! Он один не справится!». Эта мысль так растревожила Арнога, что он опрометью кинулся в храм. Выскочив из сада за плетень, подросток наступил на острый камешек – боль напомнила про обувь. Однако возвращаться за башмаками было некогда.
Храм отчетливо белел в наступающих сумерках. Воздух, как и земля под босыми ногами веяли весенней, чуть сырой прохладой.
Арног взбежал по холодным каменным ступенькам, потянул темное кольцо высокой двери и скользнул в приоткрывшуюся щель.
Он различил свое дыхание – такая тишина стояла в храме. Магические светильники откликнулись на близость человека, сами собой вспыхнули золотистым светом. Подросток наспех отряхнул запылившиеся понизу штаны и двинулся по дорожке, зажатой между скамей. Неуверенный в себе и в покровителях, он не знал, какого приема теперь следует ожидать.
Возле аналоя Арног остановился, вскинул голову:
- Пожалуйста, не бросайте уважаемого Хелида. Вы нужны ему!
Покровители высились перед разгоряченным подростком на своих тумбах – замершие, задумчиво отстраненные. Равнодушные.
- Поймите, у него соновея. Зелья уважаемой Селар уже не помогают! Сегодня я сам готовил отвар, но он тоже не помог. Без вашей поддержки Хелид не справиться! Ведь вам легко исцелить его – вы же все можете!..
Арног примолк. Когда эхо его голоса унялось, в храме снова наступила тишина. Ничего не изменилось. Сколько раз он пел покровителям гласы, сколько раз молился – они всегда отвечали! Не размыкая каменных уст, Харфаил, Зарфалат и Данарелея одаряли Арнога ласковым вниманием. Тогда становилось легко и радостно посветлевшей душе. Хелид называл это состояние благодатью. Благодать и являлась ответом покровителей.
Теперь Арног настороженно прислушивался к себе – со всей чуткостью, на которую только был способен. Тщетно. Ни проблеска желанного умиротворения. Кругом колыхалось только серое марево беспокойства.
- Хелид служил вам! Хотя бы поэтому вы должны ему помочь! Должны!
Чем громче он взывал к покровителям, тем звонче, когда смолкало эхо, становилась тишина. Арног ищуще вглядывался в священные статуи. Как вдруг обомлел: «Да ведь они ни на кого не смотрят!».
В самом деле. Данарелея держала одну руку на животе, вторую – одаряющую изобилием и урожаями – протягивала вперед. Эта молодая женщина с длинными волнами мраморных волос улыбалась, низко склонив голову. Ее взгляд и улыбка были обращены вниз – к земле и воде. Там был источник ее кроткой радости, туда Данарелея изливала свою нежность. Зато одаряла, не глядя. Должно быть, потому одним людям доставалось множество богатств, а другим не доставалось ничего.
Справа высилась могучая фигура Зарфалата. Повелитель огня, ликуя, вскинул сжатый кулак. Однако он всегда смотрел поверх голов, точно обозревал свою победоносную армию. Кем был отдельный человек – с его слабостями и мечтами – в многотысячной армаде? Чем он был для Зарфалата? Обычным воином, орудием для достижения победы. Не более.
Слева стоял Харфаил – любимый средний брат. Подняв голову, с печалью и восхищением он вглядывался куда-то ввысь, обеими руками тянулся к небу. Он видел там нечто прекрасное. Вот только из числа покровителей Харфаил к прихожанам был равнодушней всех. Пребывая в чарующем полусне вдохновенья, он даже не задумывался о существовании людей.
Глаза Арнога широко раскрылись. «Им нет никакого дела до прихожан, до меня или Хелида. Они никого не видят, даже не смотрят на нас!».
Подросток был уверен: покровители – это его семья. Старшая сестра и двое старших братьев. Теперь, мучительно вглядываясь в неприступные бастионы лиц, он впервые осознал: у покровителей своя жизнь, в которой нет места никому. Небесный хранитель Арног, младший брат, - он не нужен.
Чем больше слабел Хелид, тем отчетливей Арногу холодила грудь тянущая пустота. Точно уходило, испарялось – не удержать – с каждым днем что-то очень важное. Сейчас перед мраморными статуями он понял, что это за пустота: она раздвинула границы на всю душу.
Это было одиночество.
Рубашка прилипла к холодной спине. Арног сорвался с места, подскочил к Харфаилу. Привстал, отчаянно потянувшись над высокой тумбой, схватил брата за каменную ступню. В смятении всхлипывал, сжимал ее:
- Харфаил, пожалуйста! Не бросай меня!
Арног гладил ступню покровителя, снова и снова просил об одном.
За стрельчатыми окнами давно потемнело небо, когда он унялся. Болела затекшая рука, босые ноги стыли на ледяном полу. Подросток отступил от статуи. Воспаленными глазами смотрел на повелителя ветров. Усталость и бессилие Арног принял за облегчение, дарованное свыше. Дверь храма тихо стукнула на сквозняке – в том почудилось обещание: «Иди, все будет хорошо». Оставив покровителей, он вышел из храма в ночь.
Глава 4
Солнце поднялось высоко, а Хелид не просыпался. Сколько Арног ни тряс его за руку, сколько ни окликал по имени – бесполезно. Растревоженный подросток побежал за Селар. Знахарка пришла, звякая склянками и гремя котелком. Долго приготовляла сложное зелье. То и дело она посматривала на приемного сына священника. Перетирая в ступке корень черноцвета, сказала:
- Арног, без меня знаешь – не лечат соновею. Ты меня, старую, прости, только не поднимется наш уважаемый. Сон у него крепчает уже, скоро…
Он впервые перебил старшую по возрасту:
- Но ведь хоть что-то можно сделать?!
Знахарка пожевала губами, перебирая мешочки с травами на обеденном столе. Добавила порошок из черноцвета в остывшее зелье. Помешала.
- Сейчас постоит – процежу. Потом уважаемого поить будем. Это средство хорошее. Только недолго оно действует, вот беда… Как очнется, не тяни – сразу говори, что хотел. Попрощаться, прощения попросить, ежели обидел чем накануне. Старикам тяжело уходить так – в разладе.
- Не обижался на меня уважаемый Хелид.
- А ты все равно проси! – Знахарка сердито стукнула глиняным горшком о стол. – Много ли слов для того надо? Обидел – не заметил даже! Ничего молодые не знаете! А родители только прощают!.. – она накрыла горшок тонкой тканью для процеживания, помолчала и продолжила уже спокойно. – Но не отец он тебе, чего там. Хотя заботился. Как родного принял. Вчера вон, как за тебя просил! Наказы делал. Мы уж обещались…
Вскоре Селар уже поила спящего старика, вливала в рот по капле. Знахарка и подросток несколько часов провели подле священника, ожидая временного улучшения. Но Хелид так и не проснулся. На пике действия снадобья, когда Селар уговаривала священника очнуться, тот лишь невнятно мычал в ответ, не открывая глаз. Стоило Хелиду шевельнуться, и Арног по настоянию знахарки опять и опять просил прощения за неведомые грехи. Слышал ли старик хоть что-то? Этого они не знали.
С наступлением вечера Хелид умер.
Знахарка проводила его короткой молитвой. Потом тихонько сказала:
- Ну, вот и все. – Принялась собирать свои травы и склянки. – Священником он был хорошим. Будем помнить. Уверена, в Заоблачных Высях его примут тепло. Как дорогого гостя.
Арног сидел на краю постели. Смотрел в неподвижное лицо приемного отца. Все было точно так же, как несколько часов назад. Только покрывало на старческой груди больше не вздымалось. Глаза Арнога оставались сухи. Казалось, он истратил все слезы накануне.
Селар не собиралась оставлять подростка одного. Первым делом она заставила его выпить что-то горькое из пузырька, потом потребовала собрать коренья и травы в короб, а следом погнала созывать жителей Нэдлока.
Пока Арног обходил дворы, солнце легло за лесом. В глубоких сумерках вернувшись к дому священника, он обнаружил в саду и в доме целую толпу.
Его поминутно окликали, ерошили руками по волосам, обнимали, говорили с ним. Арног по-прежнему не плакал, только оставался бледным. То ли из-за потрясения, то ли из-за успокаивающего зелья он ничего не чувствовал. Внутри все отупело и остановилось. Арног понимал: от него ждут слез, его хотят утешить. Односельчане, не видя признаков горя, решат, что он не любил приемного отца, что он неблагодарный, черствый. Однако Арног искренне ничего не чувствовал. А лживо убиваться, подделывать скорбь в угоду ожиданиям селян он не хотел. Ходил меж людей, отвечал на вопросы и не испытывал стыда за ровное спокойствие. Только некоторое неудобство.
Мужчины ободряюще хлопали Арнога по плечу и после нескольких слов отходили. Женщины совали в руки еду, усаживали куда-нибудь и начинали говорить друг с другом. Одна Селар будто сошла с ума: в каком-то приступе властности знахарка буквально засыпала подростка множеством мелких поручений. Подбросить поленьев в очаг, найти рушник, перенести припасы из кладовой на стол, собрать всю годную посуду в доме для поминок. Казалось, теперь и глоток воды Селар не может сделать самостоятельно.
Совсем измучившись, Арног убрал со своей постели чьи-то узелки. Прилег и сразу провалился в сон – даже говор чужих людей не помешал.
В полдень следующего дня Хелида похоронили. Восточнее Нэдлока среди лесистых холмов лежало кладбище, окруженное дубами. С утра селяне прибрали погост: срезали кусты, подправили надгробные камни, сволокли с пути упавшее дерево. К Хелиду и после смерти относились с уважением.
Больше всего говорили о том, что некому провести заупокойную службу. Будто оправдываясь, староста Фалган в который раз пересказывал, как на рассвете отправил охотника в ближайший городок с запросом. Теперь следовало ожидать приезда нового священника в Нэдлок.
Арног, не слушая речей селян, смотрел туда, где покоился теперь его приемный отец. Могила была убрана с большой заботой. Надгробье – островерхую гранитную глыбу – привезли на телеге. Рыхлая земля совсем скрылась под ивовыми венками и белыми первоцветами. В головах могилы птичница Канна с малолетней дочерью швеи, согласно обычаю, жгли веточки яблони, дуба и рябины. Дым сразу возносился к небу, таял, подхваченный весенним ветром. То был добрый знак: душа покойного без труда поднимется в Заоблачные Выси.
- Иначе и быть не могло, - сказала Канна.
Вернувшись в Нэдлок, селяне справили поминки. День был теплым, поэтому столы вынесли и накрыли прямо в саду. Первым взял слово седоусый кузнец, следом говорил староста Фалган. Ветер трепал края расшитых скатертей. Арног ел наравне с другими, часто поглядывал на пустующее место во главе стола. Хотя тот стул со спинкой никто не занимал, туда ставили лучшее угощенье, а кружку понемногу наполняли вином. По традиции это место считалось отведенным покойному – перед долгой дорогой в Заоблачные Выси ему следовало подкрепить силы в родном кругу. Арног смотрел на стул и без труда мог представить священника – вот он неторопливо пьет из кружки. Черпает ложкой горячий суп и дует на него, так низко склонив голову, точно тяготится некой бедой.
Разрумянившаяся Канна подливала в нетронутую кружку:
- Пейте, уважаемый. Вино очень хорошее.
Весь облик птичницы дышал заботой: Канна была почти преступно довольна тем, что поминки справляются слаженно – как до́лжно.
Арног отвернулся. Казалось, все ненастоящее. Пройдет день, и столы с красивыми скатертями, говор селян, стук ложек, суета Канны – все развеется. Оставалось только подождать. До окончания поминок он смотрел в свою чашку. Только раз поднял голову, когда захмелевший Фалган в разговоре с кузнецом чему-то коротко рассмеялся.
С наступлением вечерней прохлады столы убрали. Посуду и остатки угощенья унесли. Затем селяне по двое, по трое, благодушные в сытости, стали разбредаться из сада священника по домам.
- Одному оставаться нехорошо, - сказала Селар, и увела Арнога к себе.
В душистой от множества трав и мазей комнате знахарка положила поверх сундука соломенный тюфяк, свернутое покрывало:
- Укладывайся тут. – Она вздохнула. – Уважаемый Хелид не просто священником был, но и наставником для всех нас. Хорошую жизнь прожил, много добра сделал. Он большой человек. Я рядом с ним – глупая, никчемная старуха. А все равно жалко мне его… Сама не знаю, почему.
Она зашаркала в свою комнатенку, отделенную от обширной первой половины дома и заперлась там. Арног устроился на тюфяке. Уже засыпая, он по звукам догадался, что старуха плачет за стенкой.
Глава 5
Утром подростка разбудили шаги и голос старосты Фалгана:
- Вставай, собирайся скорей! Тебя ждут возле храма.
Арног соскочил с сундука, растревоженный, сонный. Солнце уже светило в незнакомые окна. Торопливо одеваясь, он вспомнил, что находится в доме у знахарки. Сама хозяйка куда-то запропастилась. Заклинание Омовения бодрящей колючей волной прокатилось по телу. Арног скатал соломенный тюфяк и вместе со старостой вышел на улицу.
Пока они шли к храму, подросток заметил у Фалгана за поясом хазраанского халата знакомую вещь – тубус с письмом Хелида. Не сбавляя суетливого шага, староста положил пухлую руку на плечо Арнога:
- Послушай, уважаемый Хелид оставил тут немного денег и поручил мне обо всем позаботиться. Письмо к настоятелю – вот оно, - Фалган похлопал тубус у себя на животе. – Так что все в порядке. Но видишь, какое дело: на похороны уважаемого я деньги со всего села собирал. Ты ведь знаешь: весной запасы кончаются, взять неоткуда. Соседи твои каждый медяк считают. Тебе, конечно, об этом не говорят, но положение в Нэдлоке сейчас тяжелое. И я уверен, уважаемый Хелид не хотел бы доставить нам такие трудности. Поэтому я вот как рассудил… Новый священник уже приехал – теперь он будет в храме нашем службы вести. Приехать-то он приехал, а повозка стоит. Сейчас укатит извозчик – нам же его потом опять зазывать придется, чтоб тебя в столицу свезти. А если зазывать, значит, еще сверху доплачивать – сюда-то он порожним направится. Да и зачем гонять человека? Лучше вот как сделаем: сейчас тебя в Лаар отправим, а с извозчиком я заранее рассчитаюсь. Оставшиеся деньги разделю меж соседей, кто на похороны потратился. Тебе монета зачем? Главное, в столицу добраться. А дальше храм заботиться будет, когда певчим устроишься. Голос у тебя хороший, дорогу я оплачу – все! И волноваться не о чем. Ну? Что скажешь? – Фалган улыбнулся, ласково пожимая плечо подростка.
Не успев разобраться в суетливых словах старосты, Арног растерялся:
- Нужно прямо сейчас ехать?
- А чего? Поминки мы справили, с уважаемым Хелидом простились, как положено. Я ж тебе все объяснил!
- Хорошо, - Арног пожал плечами, невольно стараясь скинуть потливую ладонь Фалгана.
- Вот молодец! Идем скорей, а то, не ровен час, извозчик возьмет, да укатит.
Возле храма встречать нового священника собрались все жители Нэдлока. Неподалеку хлопала матерчатыми боками на ветру крытая повозка, запряженная парой серых лошадей. Возле нее крутились сельские мальчишки. А в толпе говорливых селян стоял широкоплечий парень в белой робе – как видно, он недавно принял обет служения.
Староста подтолкнул Арнога в спину:
- Иди, вещи собери. Да поторопись! А я здесь потолкую пока.
Арног бегом кинулся вниз по тихой сельской улице. Проплывали мимо знакомые сады за плетнями, дома и амбары. Через голые верхушки деревьев сквозила небесная синева. Даже островки прошлогодней травы по обочинам казались родными. В расставание с Нэдлоком не верилось.
Топоча башмаками, Арног взбежал на крыльцо и распахнул дверь. После похорон в доме обнаружились изменения. Стол был отодвинут к окну, пропала одна скамья. Зато в углу высилась горка чужой посуды. Серый пол, истоптанный пыльными следами, следовало бы вымести.
Арног поднял тяжелую крышку сундука. Затолкал в холщовый узел сменную пару одежды – остальное было в почине у швеи. Заглянул во вторую половину. Постель Хелида зияла голыми досками. Одеяло, простынь и покрывало унесли. Из суеверного страха никто не рискнул бы взять их в хозяйство – скорее, сожгли где-нибудь на окраине.
Арног тем временем поспешил в кладовую. Однако там его ждали пустые полки: накануне он собственноручно вынес припасы – все пошло на поминки. Только в углу валялось старое сморщенное яблоко. Подросток запер кладовую и встал посреди первой половины. Еще раз огляделся.
Тощий узел в руках вызывал недоумение: неужели несколько вещей – его единственная собственность в этом доме? Нет, было нечто важное! Но Арног тщетно пытался понять, что именно оставляет. Он вдруг поморщился: место Хелида теперь займет новый священник. Чужак будет вести службы, копаться в их каморке, а то и жить здесь, в их доме. Эта мысль неприятно поразила Арнога. Он поспешил уйти. Лишь задержался на пороге – погладил дверной косяк и, не оглядываясь, бросился через сад за плетень, по пустынной улице, прижимая к груди легкий узел.
Едва завидев толпу селян у храма, подросток вспомнил о белой певческой робе, которая могла пригодиться в столичном соборе.
- Ну? Собрался? Готов уже? – раздался оклик Фалгана.
- Сейчас, уважаемый, я только заберу…
- Да что ты копаешься!
Закончив осматривать подковы, от серых лошадей отделился немолодой усталый извозчик в потертых штанах и рубахе с заплатами:
- Эй! Куда спешка такая! Отдохнуть надо!
Староста бросил на Арнога сердитый взгляд и подступился к извозчику:
- Спешим! Да, спешим! Последнюю волю покойного выполняем!
Арног поднялся по ступенькам и скрылся от недовольного Фалгана в храме.
Внутри было тихо. Однако тишина эта уже не одаряла спокойствием. Уткнувшись в красную дорожку, - чтобы даже случайно не посмотреть на покровителей – он проскочил под сенью статуй в храмовую каморку. Сняв с крючка свою робу, Арног аккуратно свернул ее и уложил на самое дно мешка. Не удержался – крепко стиснул рукав белого облачения Хелида для служб, которое висело на соседнем крючке, и выбежал прочь.
Когда двери храма за ним закрылись, в лицо ударил солнечный свет и говор селян. Арног испытал облегчение: бросившие его и забывшие о Хелиде, занятые только собой – покровители остались за высокими стенами.
Канна сунула ему в руки мешок, источавший запах копченого мяса:
- Собрала, что смогла найти. Мы уж не дадим тебе голодать-то в дороге. – Она прижала подростка к себе. – Езжай в Лаар. Доброго тебе пути.
Фалган почти выхватил Арнога из ее объятий, потащил вперед:
- Вот провожатый до Лаара. Звать его Ка́ррок. Отвезет тебя в столицу, к собору доставит, письмо передаст кому надо. За дорогу я уже расплатился, все готово. Поезжайте, незачем медлить. Душа уважаемого Хелида обретет покой, когда будет исполнена его последняя воля. Поезжайте!
Усталый Каррок наградил старосту недобрым взглядом. Обернувшись к подростку, вяло постучал концом плети в деревянный борт повозки:
- Полезай, полезай туда. А то надоели мы тут хуже драконьего храпа.
Арног забрался внутрь. Положил узел с одеждой и мешок, собранный птичницей, в дальнем сумеречном углу. Сам устроился на овечьей шкуре поближе к свету. В повозке пахло сосновыми досками и кислым вином. Селяне поглядывали на Арнога изредка – внимание их было поглощено новым священником, который рассказывал о своей прежней жизни в соседнем городке. До Арнога долетали только обрывки разговора.
Извозчик хотел трогаться, когда на сельской улице показалась знахарка.
- Стой!.. Да постой же!.. – задыхаясь, слабо кричала она. Седые волосы растрепались, Селар спешила. Кузнец взял знахарку под руку, чтоб та не упала в своих стоптанных больших башмаках. Вместе, уже не торопясь, они подошли к повозке. Переводя дух, старуха поправила волосы:
- Бери, - она сунула Арногу фляжку, замотанную в тряпье. – Будешь пить отсюда. Два глотка в день! Запомни!.. Пей сейчас.
Арног вынул деревянную пробку и под надзором Селар отпил травянисто-горькой воды с едким запахом. Положил флягу на колени.
- Спасибо, уважаемая.
- Это зелье Штиля Души. Никто во всем королевстве такого не сварит! Оно поможет тебе – придаст спокойствия сердцу, чтобы справиться с утратой. Отправляйся. Харфаил да поможет в дороге! А я, как помру, повидаю в Заоблачных Высях уважаемого Хелида. Расскажу, что отправили тебя, сделали все как полагается.
- Добро, - буркнул в усы кузнец, хлопнул Арнога по плечу и скрылся за матерчатой стенкой вместе со знахаркой.
Щелкнули вожжи. Лошади застучали копытами в пыли.
Арног успел увидеть, как селяне потянулись в храм – показывать скромное убранство новому священнику. Канна со ступенек помахала рукой и тоже исчезла за дверью. Кузнец вел знахарку назад – виднелись их спины.
Тут следом за повозкой всей ватагой кинулись сельские мальчишки. Они хохотали, корчили рожи на бегу. Что-то громко стукнуло – это запустили камнем вслед. Арног поспешил отодвинуться вглубь. Но лошади несли все быстрей, и скоро мальчишки отстали. Арног вновь выглянул наружу. Мимо проплыл высокий забор старосты и ворота, украшенные ромбами на створах. Следом показался колодец под старым грушевым деревом. Когда дома и пристройки за плетнями кончились, еще некоторое время тянулись сады. А потом по обочинам поднялся нагой весенний лес.
Прогремев копытами по бревнам моста над шумной речушкой, лошади вскоре вытянули повозку на западную дорогу. Арног знал: на повороте раньше стоял указатель, возвещавший о близости Нэдлока. Теперь же указателя нигде не было видно. Должно быть, подточенный дождями и ветром, нынешней весной он не удержался в оттаявшей земле и рухнул – теперь мирно гнил в сырых прошлогодних листьях.
Повозка скрипела, тряслась. Дрожали матерчатые стенки, хлопая краями о сосновые борта. Вперед не поглядишь – все закрыто. Зато позади широкая дорога утекала по ухабам в Сорревеаль – эльфийский край на западе.
Арног улегся на овечью шкуру и рассеянно оглядывал лес, тянущийся по сторонам. Зелье Штиля Души начинало действовать.
Глава 6
Как-то извозчик постучал в стенку, предложив Арногу перебраться вперед:
- Чем длинней разговор, тем короче дорога.
Лошади остановились, и подросток устроился рядом с Карроком. Снова щелкнули вожжи, оси повозки тонко запели весеннему лесу.
- Уважаемый, скоро мы прибудем в Лаар?
- Скоро ли? Извини за грубость, но Нэдлок ваш – та еще ка́нхулова окраина! Раньше чем за две седмицы мы до Лаара точно не доберемся. Но ты мне лучше скажи, чего это ваш староста так спешил? Явно интерес был – от тебя избавиться. Насолил ему? – голос извозчика – громкий, полетный – перекрывал и стук копыт, и скрипы колес.
- Нет, я ничего плохого ему не делал…
- Знаешь, люди зрелые видят чуть больше молодых, - Каррок подмигнул. – Давай, выкладывай свою историю, а уж я скумекаю, что к чему.
Арног взялся рассказывать о жизни в селе. Извозчик, правя лошадьми, только хмыкал и кивал, глядел на дорогу впереди. Наконец, заключил:
- Понятно. Проныра ваш уважаемый Фалган. Могу побиться об заклад: деньги, что оставил твой приемный отец, не уйдут дальше кармана старосты.
Подросток пропустил эти слова мимо ушей – ему совсем не хотелось узнавать плохое о ком-либо из односельчан.
То и дело попадались на глаза деревянные столбики, покрытые сложными знаками. По словам Каррока, это были магические руны – они не позволяли расти траве, а во время ливней отводили воду, избавляя от распутицы. Без таких рунных столбов каждая поездка по не мощеной дороге обернулась бы настоящим испытанием как для ездоков, так и для лошадей.
Солнце стояло высоко, когда повозка прибыла в тот самый городок, откуда недавно выехал новый священник Нэдлока. На окраине, среди кривых грязноватых улочек Каррок отыскал знакомого торговца. Тот продал ему дюжину бочонков дешевого вина. Это вино в Лааре можно было перепродать уже по столичным ценам. Весь скромный груз легко поместился в повозке. Арногу было поручено присматривать за бочонками на людных стоянках.
Снова зацокали подковы. Солнце спряталось, чуть заметно накрапывал дождь. Извозчик рассказывал о гигантах севера, уничтоживших одно из людских поселений минувшей зимой.
Впереди показалась полуразрушенная застава. Справа и слева от дороги сидели, подобно паре переросших грибов, две приземистые пузатые башни. Первая, покрытая трещинами, до половины обросла темно-зеленым мхом с теневой стороны. Зато вторая показывала крепкие каменные бока – она содержалась в порядке, кое-где даже виднелись свежие следы раствора. Частокол, призванный закрывать проезд по обочинам, давно лежал грудой почернелых от сырости бревен, а ржавые ворота с погнутыми прутьями замерли нараспашку. Из подновленной башни через дверцу выбрался мужчина в серой накидке. Каррок тотчас прервал рассказ.
- А это кто? – подросток ощутил повисшее в воздухе напряжение.
- Проедем – скажу. Сейчас не задавай вопросов.
Поравнявшись с чужаком, Арног бегло оглядел его: фигура пряталась под накидкой, только лицо оставалось на виду – стальная седина, льдистые голубые глаза. Пока повозка проезжала заставу, незнакомец наделил путников лишь мимолетным взглядом. Скупо кивнул в ответ на сдержанное приветствие Каррока, накинул капюшон и отправился вглубь леса.
Застава миновала. Извозчик, наконец, оживился:
- Ты, значит, из Нэдлока никуда раньше не выезжал?
- Никогда… А уже можно спрашивать?
- Можно, можно. Он и так все узнает. Да нам нечего таить! – громче обычного произнес Каррок, деловито поправляя ворот рубахи. – Уже полвека по приказу короля на таких заставах, вместо солдат, селятся маги Грэ́виорга. Знаешь, это здорово охладило разбойничий пыл: только соберешь дружков-подельников, только спрячешься в придорожных кустах. И на тебе, пожалуйста – посередь лета падает с неба ледяная глыба. Поблизости. Как предупреждение. Одним словом, разбойники на лесных дорогах с тех пор повывелись. – Каррок ухмыльнулся. – Путешественники и торговцы восхваляют короля. Магов тоже все устраивает. Недовольны только служители Пресветлого Намадариара. Ну, не все, конечно. Только те, что высокого сана. Вот и ползут разговоры о «засилье нечестивых чар», о колдунах-убийцах, о таинственных исчезновениях праведных путников. – Извозчик рассмеялся. – Не завидую я королю. У него, ох, не простая жизнь! Идешь как по канату: с одной стороны маги наваливаются, с другой стороны священники напирают. И попробуй тут оступись! Вместе с королевством и с короной своей на голове в такую яму свалишься – ввек не выбраться!
Вдруг Каррок будто спохватился. Чуть пригнув голову, продолжил тише:
- Давай-ка я тебе лучше расскажу, как оно раньше было. Без магов на заставах. Я тогда молодой был. Вез горшки на ярмарку. Представь себе, позарились! Из-под деревьев – шестеро молодчиков с ножами! Я уж думал, попаду теперь не в город, а в Заоблачные Выси. Ан нет. Они окружить хотели, но из леса… - Каррок поскреб щетину на подбородке. – На дорогу такая страхолюдина выбралась – меня чуть медвежья болезнь не прихватила. Корни из боков торчат, гнилая вся, в листьях. Разбойнички как увидали – ножики побросали и врассыпную кинулись. Она – за ними. Уж не знаю, живы ли остались или она их в чаще где-нибудь переловила. Только я сразу обратно поворотил. Месяц еще толком спать не мог. – Извозчик легонько хлопнул Арнога по спине и улыбнулся. – Вот у тебя страхов много: они яркие, но короткие. А в моем возрасте страхи совсем другие становятся: длинные, из года в год тянутся, потому и скучные. Одних магов боюсь, как раньше умел – будто водой холодной на спину льют. Вроде помогают они людям, а все равно…
Сквозь зелье Штиля Души Арног представил, как убегает в чащобу. Только гонится за ним не кто-нибудь, а та самая «гнилая страхолюдина». И остался невозмутимым. Казалось, он привыкает к внутренней тишине.
- Так значит, воровства и грабежей теперь не осталось?
- Осталось! Как не остаться! Но все лиходейство теперь в городах творится. Маги там бесполезны – за каждой рукой в чужом кармане разве уследишь? Потому и хочу, чтоб ты в людных местах за бочонками приглядывал.
В прояснившемся небе разлился закат. Повозка стояла под деревьями. Арног, лежа на овечьей шкуре, закрыл глаза. Так легко было представить: никаких лошадей, Каррока и леса вокруг нет. Есть родной дом. Что-то стукнуло – это Хелид во второй половине укладывается спать. Желтый луч ложиться на сомкнутые веки – это сияние домашних магических ламп.
Хотелось, чтоб со слезами поднялась на поверхность и выплеснулась прочь глубинная боль. Но зелье Штиля Души притупило чувства, оглушило сердце. Арног стал рассудочен, сдержан. Скорбь об утраченном приемном отце, тревога от поездки в столицу – все лениво кипело на медленном, очень медленном огне опоенного зельем тела. «Хелид все равно бы умер однажды. Хотя я желал, чтобы это произошло как можно позже, в далеком-далеком будущем, он умер теперь. Можно ли исправить смерть, как поступок? Нет. Ее называют необратимой – мне остается только менять к ней отношение. Как этого мало». Он подтянул колени к животу. «А упроси я покровителей сделать Хелида бессмертным? Чтоб стал как эльфы… и тем самым нарушил законы Творца, которому служил всю жизнь. Был бы тогда смысл в его служении? Согласился бы Хелид на это? Одно верно: там, в Заоблачных Высях ему хорошо. А для меня главное, чтоб зелье подольше не кончалось».
Арног не понимал, что травянисто-горькая вода во фляжке отнюдь не является лекарством от боли, она только дает время осознать утрату. Но искать противоядие от скорби в самом себе – на это недоставало сил. Бездумно упуская дарованное зельем время, он лег спать.
Однажды утром Арног сделал последний глоток, и фляга опустела. Зелье Штиля Души закончилось. В скором времени над гладью чувств должны были подуть суровые ветра сомнений и тревог. Он ожидал их спокойно.
Лес по сторонам зазеленел новорожденной листвой – липкой, едва явившейся из почек. Все чаще попадались трактиры, кругом разворачивались поля. А следом потянулись крупные селения. Оживление нарастало и на дороге: неторопливую повозку Каррока обгоняли конные всадники, громыхали навстречу пустые телеги. Несколько раз приходилось останавливаться, чтоб среди мычанья и блеянья пропустить большие стада.
В конце долгого пути повозка поднялась на вершину пологого холма.
По обочинам шумели нарядные толпы, люди теснились у стен постоялых дворов. Вереницы ярких флажков на веревках терялись в клубах дыма – веселые компании у костров запекали на углях сочное мясо. Раздавалось мычанье волов, смех в шатрах и брань у опрокинувшейся телеги. Поодаль угадывались очертания мрачных складов: по словам Каррока, торговцы хранили там много разного добра, не жалея денег на охрану товаров.
Отсюда же открывался вид на Лаар. Арног вцепился пальцами в сиденье. Смотрел на громадные стены вдали: за ними высилось великое множество тонких башен и сверкающих куполов. Закатное солнце окрасило камень в праздничные оранжевые тона, но даже тогда столица Эспалана представлялась грозным миражем – она подавляла царственным величием всякого, кто осмелился взглянуть на нее впервые.
- За час доберемся до западных врат. Кроме охраны там будет маг – он проверит наши медийские печати на руках. Без такой печати ты и шагу в Лааре не ступишь! – правя лошадьми, извозчик перекрикивал шум толпы. – Если стражники начнут требовать денег – ничего не давай!
- Но у меня ведь и так ничего нет, - забеспокоился Арног.
- Тем лучше. Никуда от меня не отходи. Сейчас главное – печати!
- А что бывает, если печати нет?
- Ну, без нее в столице долго не протянешь. Либо выставят из города, либо упекут в Оз-Фого́т за попрошайничество. Прямо тебе говорю: Лаар – как и Ти́онор, Ге́нэвен или Каленха́йм – не зря называют городом мастеров. Бездельников там не водиться. Вот подъедем к западным вратам, там у тебя печать хлебороба и проверят. Зато потом маги в городе узнают при надобности, как тебя зовут, откуда родом, к какому принадлежишь сословию. И самое главное, род занятий – кузнец там, зодчий или кто другой.
Арног забеспокоился еще больше:
- Но ведь я ничего такого не умею! Какой же у меня род занятий?
- Как не умеешь? – Каррок удивленно покосился на подростка. – А письмо к настоятелю собора откуда взялось? Тебя же певчим отправили! Разве нет?
- Да, певчим. Но я этому совсем не учился, просто пою и все.
- Большего и не надо. Примут – сами разберутся, учить тебя или не учить. А до тех пор и думать об этом нечего! Счастье спугнешь!
- Вдруг не примут? Как быть тогда? – Арног с надеждой посмотрел на провожатого: пусть развеет страхи, пусть ободряюще рассмеется.
Но Каррок ответил иначе:
- Тогда ищи другое занятие. Или уходи из Лаара. Не то печать руку сожжет.
- Как это?! Как сожжет?!
- Как на вертеле, - извозчик невесело хмыкнул.
Во все времена бо́льшая часть людей Эспалана принадлежала сословию хлеборобов. Это были землепашцы, скотоводы, рыбаки – все, кто жил вне крупных городов. Деньгами или частью урожая они выплачивали подати в казну. Король наделял их землей. Маги вызывали дожди над посевами. Отряды воинов вставали на защиту. А хлеборобы в свою очередь спасали королевство от голода. Так повелось исстари.
Хлебороб, желающий жить в городе, сталкивался с большими трудностями. Ни король, ни маги, ни воины – никто более не заботился о нем. Приезжий должен был сам проложить себе дорогу. Первым делом следовало найти мастера, который согласился бы взять его в услужение. То было нелегкое испытание. Однако и медлить было нельзя: если хлебороб долго оставался в городе неприкаянным, медийская печать начинала обжигать руку. С каждым днем все сильнее. А избавиться от боли удавалось только двумя способами. Найти мастера и получить от него заветную печать ученика – перейти в новое сословие. Или покинуть городские стены. Вновь выйти в поле, взять в руки охотничий лук, забросить сеть в реку. И оставить мечты о городской жизни. Королевство нуждалось в хлеборобах-кормильцах, но не в учениках.
- Как говорится: «Руку обжег – вставай за плужок». Так-то, Арног!
Под рассказы Каррока повозка приблизилась к западным вратам Лаара. Последнюю сотню шагов лошади преодолевали с большим трудом – такая толчея стояла здесь. Столица вздымала перед Арногом стены, оглушала гомоном, душила пылью. Впереди над толпой сверкали шлемы и наконечники копий – стража осматривала грузы. Только теперь Арног понял: за все дни пути он ни разу не помолился.
Часть 2 Глава 1
Западные врата Лаара остались позади. Тыльную сторону левой ладони еще покалывало после того, как маг проверил печать хлебороба. Но Арног не замечал боли – широко раскрыв глаза, смотрел на вечернюю столицу.
Людей кругом было великое множество, точно в Едином мире наступила последняя ярмарка: если не купишь сегодня, то уже никогда. Говор, смех, звон колокольчиков, стук – столица утопала в половодье звуков. Казалось, ни у кого нет времени даже оглянуться. Куда там! Нужно спешить, чтобы не наступили на пятки; следить, чтобы карета или всадник не зашибли.
Миловидная дама с корзинкой фиалок на углу – кто она? Господин в серебристом камзоле гневно стучит в дверь ювелирной лавки – кто он? Здесь перенималось все: фасон одежды, манера держаться, вкусы, мнения. Только опытный глаз умел отличить подделку. Арног же и подавно уверовал, будто попал в город, где живут одни богачи из сословия мастеров.
Улица за улицей повозка пробиралась к главной площади Лаара. Дорогу обступали роскошные дома, нависали над головой строгие башни, поодаль громоздились храмы. В долгом споре дерева и камня одержал победу камень.
Эту победу предопределял вовсе не страх перед пожарами – умелый маг усмирил бы пламя за несколько мгновений. Так воплощалось стремление блеснуть достатком. Родовое гнездо славного рода должно быть увековечено. Пусть многие годы спустя прохожие скажут: «Здесь жили такие-то». И город становился отраженьем горожан – за деревянными ребрами окраин пряталось каменное сердце Лаара.
Уже совсем стемнело, когда лошади остановились перед главным собором на пустынной площади.
- Приехали! – Каррок за матерчатой стенкой завозился.
Подросток взял узел с одеждой и настороженно выбрался из повозки. Шумные толпы остались где-то позади. Волшебные фонари сияли напрасно – заливали светом безлюдные просторы, вымощенные гладким камнем. Мимо прокатил одинокий роскошный экипаж и тотчас скрылся из виду.
Обернувшись к собору, Арног всецело уверился: сам Творец воздвиг это здание – ни человеческой жизни, ни силы сотен рук не хватило бы, чтоб построить такую громадину! Каррок, прихватив тубус с письмом, подтолкнул Арнога к широкой лестнице.
Внутреннее убранство окончательно подавило подростка. В блистательном зале тянулись ряды скамей и тонких колонн – здесь уместилась бы добрая половина Нэдлока вместе с амбарами и садами! Сияющими деревьями стояли ветвистые канделябры, в проходе темнели широкие чаши, полные пепла.
Далеко впереди ожидали трое: Харфаил, Данарелея и Зарфалат. Двое старших братьев и сестра – не чета статуям Нэдлока – теперь явились Арногу в наилучшем обличье. Под каждой тумбой скрытые курильницы истекали дымом благовоний: исполины, стоя на ароматном облаке, точно парили в воздухе собора. Их лица манили лаской, радостью, надеждой. Вот только прикоснуться к покровителям было нельзя. От одной такой мысли собственная рука мигом представлялась скорченной куриной лапкой.
Арног шел им навстречу. Взгляд его метался: то на покровителей, то в пол, и против воли снова обращался к ясным серебряным лицам. Как эти божественные существа могли пуститься на предательство?! Разве они способны оставить кого-то, забыть? Зарфалат, Данарелея и Харфаил – почему они бросили младшего брата? Почему позволили Хелиду умереть?!
Арног не заметил беседующих у подножия статуй двух немолодых людей. Первый, в ослепительно белом облачении священнослужителя, держался прямо, царственно. Зато второй, сложив полные руки на животе черной рясы, стоял с опущенными плечами и головой. В его волосах уже отчетливо пробивалась седина, толстое бледное лицо было усталым.
Каррок приблизился к служителям храма. Те прервали беседу.
- Уважаемые, светлого дня, - извозчик поклонился. – Мы издалека. Приехали увидеть настоятеля. У нас к нему дело.
- Мир праведнику, - неожиданно ясным, сильным голосом отозвался осанистый старик. – Какое же дело привело тебя к настоятелю?
Каррок, обернувшись, легонько потянул Арнога за рубаху на плече – тот совсем засмотрелся на покровителей.
- Арног, подойди… Вот мальчик. Он хочет быть певчим.
Подросток украдкой оглядел старца: под бледными веками торжественно и горячо пылали два черных угля глаз – было даже странно, что седые брови еще не вспыхнули, не обгорели от такого жара. Острые углы сухих губ приподнялись в покровительственной улыбке.
Каррок вынул тубус с письмом:
- Вот. Здесь письмо настоятелю. От священника – приемного отца Арнога.
Рука в белоснежном рукаве поднялась, раскрытая ладонь властно качнулась.
В ответ извозчик нахмурился:
- Нет. Я должен лично передать.
Ладонь оставалась в воздухе. Тогда заговорил пожилой монах в черной рясе. Голос у него был таким же вялым, как и лицо:
- Будь внимателен к словам. Настоятель перед тобой – архиепископ Сеалаза́р. И обращаться нужно – «Светоносный».
Арног настороженно всмотрелся в старческое лицо. Сеалазар – тот самый архиепископ, который сослал Хелида в Нэдлок! Глава духовной жизни столицы, и возможный преемник патриарха Иниромина. Хелид никогда не отзывался о нем дурно. Но значило ли это, что человек хорош?
- Не хотел оскорбить, Светоносный. Едино по незнанию… - Каррок торопливо вложил тубус в ладонь и отступил на шаг.
Лицо архиепископа нисколько не изменилось, даже улыбка не потускнела.
- Значит, ты хочешь быть певчим? – благожелательно обратился он к подростку, ломая печать. – Должно быть, хорошо поешь?
Рядом с исполинами-покровителями Арног ощущал себя крохотным, ничтожным. А Сеалазар – под стать собору – представлялся огромным как солнце. Хотел ли Арног стать певчим? Хорошо ли пел? И на какой вопрос следовало ответить вначале? Как сталкиваются песчинки и камешки в мокром сите золотоискателя, так и мысли в голове Арнога толкались и прыгали одна на другую. К сожалению, золота на дне сита не оказалось:
- Да, Светоносный. – Он сам не заметил выскользнувшего ответа.
Настоятель передал опустевший тубус монаху и развернул письмо. Улыбка не покинула лица Сеалазара – она лишь стала печальной.
- Хелид из Нэдлока. Припоминаю. Как же… Нисколько не изменился. Послушай, Ха́виш: «И если моя жизнь и служение хоть чего-нибудь стоили...», «Во имя Творца, прошу вас…». – Он утомленно вздохнул. – Если б я шел на поводу у каждого такого письма, мне не хватило бы времени даже молитву коротенькую прочесть. Что тут еще?.. Гордыня. Себялюбие. И богохульство. – Архиепископ поднял глаза на Арнога. – Твой приемный отец поставил свою жизнь, служение Творцу – все, против одного нелепого требования: он хочет, чтобы я принял тебя в певчие. Но Творе́ц даровал ему жизнь, а служение – добровольное. Как смел он чего-то требовать взамен?
Сеалазар неспешно направился к ближайшей чаше-курильнице.
- Я не виню твоего приемного отца за это – большинство людей таковы.
Беда заключается в ином: Хелид казался праведником. И никто не сознавал, насколько глубока в действительности трясина его греха. – Архиепископ остановился перед чашей с горячим пеплом, но, стоя спиной, по-прежнему обращался к подростку. – Мне очень жаль, мальчик, что ты воспитывался у подобного человека. Ничему хорошему он научить не мог. Впрочем, чего еще ждать от сельских священников? Остается лишь надеяться, что твоя душа не успела вкусить отравы его учений. Быть может, ты еще не слишком испорчен. – Сеалазар в последний раз окинул свиток взглядом. – Ах, снова богохульство... Ты поешь «подобно небесному хранителю». Ну разве может человеческий голос сравниться с тем дивным пением божественных созданий? Но спой, - архиепископ оживился. – Возможно, я ошибаюсь, и ты действительно станешь украшением нашего хора. – С этими словами он уронил письмо Хелида в чашу-курильницу.
Арног невольно дернулся – спасти письмо из огня! Но Хавиш, предугадывая его порыв, положил тяжелую руку на плечо:
- Ну, мальчик? Светоносный ждет.
Видя, как оранжевые языки пламени губят письмо, Арног точно уснул. В памяти заворочалось множество гласов, которые он выучил, для которых самостоятельно придумал музыку. Он выбирал. Своды собора давили на голову величием. В широкой плоской чаше догорало письмо умершего Хелида. С улыбкой на сухих губах вновь приблизился Сеалазар:
- Не надо стесняться! Скромность украшает, но сейчас прояви себя наилучшим образом. Ведь ты должен понимать, в хоре главного собора столицы поют только самые красивые голоса!
Подросток набрал в грудь чересчур много воздуха, задрожал:
- Да восславятся покрови… - Голос сорвался.
И Арног заплакал. Чужое место, тревожные взгляды Каррока, ожидания священнослужителей, громадный собор, смерть Хелида – все навалилось разом. Сотрясаясь от рыданий, подросток опустился на мраморный пол.
Каррок склонился над ним, тронув за плечо, зашептал:
- Арног! Что ты делаешь?! Перестань!
Тот разрыдался еще больше. Архиепископ и монах наблюдали за приезжими. Наконец, Сеалазар, снисходительно улыбнувшись, произнес:
- Но ведь нам нужен певчий, а не фонтан, - его покровительственный смех ненадолго заглушил плач Арнога. – Брат Хавиш, возьми этого мальчика и отведи куда следует. Полагаю, сейчас мы не услышим не только пения небесного хранителя, но даже пары связных слов. Ах, эти сельские голоса «неземной красоты»…
Монах небрежно ухватил Арнога за шкирку и куда-то поволок – подросток беспомощно возил ногами по скользкому полу. Видя это, Каррок взволнованно шагнул следом. Но Сеалазар остановил извозчика одним взглядом:
- Ты решил забрать мальчика на попечение?
- Нет, но… я же…
- Так в чем же дело? Ступай с миром, праведник.
Каррок проследил, как Арнога унесли за дубовую дверь. Потом махнул рукой и в большой досаде ушел из собора. Его ждали лошади и повозка.
Хавиш втолкнул плачущего подростка в темную комнату. Арног упал, ударившись подбородком о холодный пол – только узел с одеждой смягчил падение. Дверь захлопнулась, и стало совсем темно.
Он подтянул колени к животу, крепко обнимая узел, - дал волю слезам. В черноте комнаты сияло единственное стрельчатое окно, выходившее на площадь, где горели фонари. Оттуда едва различимо зацокали копыта – должно быть, это Каррок уезжал. А сверху поминутно доносились чьи-то шаги: комната находилась под лестницей. Подросток отчаянно всхлипывал, как вдруг совсем близко раздался недовольный мальчишеский голос:
- Эй, новенький! Ты еще долго будешь реветь?
- Хелид… умер.
- А нам убираться с утра. Ты всем спать мешаешь!
Вместо ответа Арног тоненько заскулил, стискивая узел. В темноте кто-то вздохнул.
- О́ним, отведи его на место Глэ́ма.
- Почему я? Я ведь уже сплю! – отозвался плаксивый голосок.
- Отведи, тебе говорят.
- Вот всегда я! – что-то хлопнуло.
Теплая мягкая рука взяла Арнога за локоть. Подросток, дрожа от всхлипываний, неловко поднялся, толкнув кого-то.
- Ну аккуратнее! – обладатель голоска, казалось, сейчас расплачется от обиды. – Сюда иди. Другим на ноги не наступай… Вот сюда ложись и спи.
Арног опустился на что-то прохладное, чуть влажное. Здесь пахло сыростью и благовониями. Он сжался, стараясь не всхлипывать. Кругом вновь стало тихо. Вскоре глаза привыкли к темноте – проявились очертания большой комнаты, массивные столбы-опоры и множество неровных холмиков повсюду. Арног отвернулся в угол: там стояла до того густая тьма, что было совершенно безразлично: открыты глаза или закрыты. Вспомнился Сеалазар – в белом облачении, будто сияющий, с властью в жестах. А рядом – одряхлевший, добродушный Хелид: седые волосы всклокочены на виске, зевает протяжно и улыбается.
Подросток перестал всхлипывать, но горячие слезы сами продолжали щекотать лицо. «Хелид хотел, чтобы я остался здесь. И собор – это лучшее место для примирения с покровителями. Если примирение вообще возможно…». Гулкая боль в горле не унималась. Замерев, Арног сам не заметил, когда чернота угла обернулась темнотой сомкнутых век. Он уснул.
Глава 2
Кто-то потряс за плечо, и Арног приоткрыл глаза. Перед лицом стояла каменная стена, на которую лилось желтоватое сияние свечи. Кругом раздавались зевки, мычание – бессердечная ночь растаяла, отобрав всякую возможность отдохнуть. В настоящем мире была лишь одна вещь близкая Арногу – узел с одеждой. За ночь узел прогрелся насквозь, и теперь, точно живой, мостился к телу. Подросток обнял его.
- Вставай, - скучно произнес знакомый голосок, перекрывая близкую возню.
Одно слово воскресило в памяти все – и прибытие в Лаар, и жгучие глаза Сеалазара, и горящее письмо покойного Хелида в чаше-курильнице. Арног тотчас очнулся. Над ним, склонившись, стоял мальчик: невысокий, плотненький, в сером балахоне.
- Как тебя зовут? – вчерашний плаксивый голосок принадлежал именно ему.
- Арног. – Подросток поднялся, держа теплый узел с вещами на груди.
Через широко распахнутую дубовую дверь, шаркая ногами, один за другим выходили незнакомые мальчишки в таких же серых балахонах. Бледным рассветом тлело стрельчатое окно. А по простору комнаты гулял сквозняк – легкий, пронизывающий – он скользил меж засаленных лоскутных покрывал, меж остывающих матрацев, будто выискивая тех, кто еще не проснулся. Арног вновь обернулся к собеседнику.
- Я О́ним, - солидно сцепив розовые пальчики на животе, представился тот.
Обряженный в балахон с откинутым капюшоном, он напоминал игрушечного монаха. Нижняя губа его выпячивалась, блестела свежей слюной.
- Тебе надо переодеться. Я принес. Вон. – В изголовье лежал серый квадрат, а поверх него две кожаные лодочки, отдаленно напоминающие обувь. – Ходить в другой одежде нельзя – тебя накажут. Ты только поскорее… - оглянувшись на дверь, Оним забеспокоился, разом утратив важный вид.
Заклинание Омовения колючей волной взбодрило Арнога.
- Только не вздумай делать это на виду у монахов.
- Что делать? – торопливо переодеваясь, подросток обнаружил, что серый балахон совсем тонок, нисколько не греет.
- Заклинаниями разбрасываться направо и налево. Мы в храме. А здесь запрещена любая магия. Если Хавиш узнает…
- Но ведь это Омовение! Что же мне, грязным ходить?
- Ну, - Оним посмотрел в окно. – Раз в неделю возле кухни греют воду, чтобы мылись все. Но дрова собору не бесплатно достаются – водичка всегда еле тепленькая. А за неделю-то измызгаешься до ушей. Поэтому, если честно, все тут пользуются Омовением. Только делают это в уборной или ночью. Когда не видит никто.
Скинув тяжелые башмаки, Арног сунул ступни в прохладные кожаные лодочки. Затянул пояс и принялся укладывать домашние вещи в узел – все это было из Нэдлока.
- Ты такой тощий, - с сомненьем произнес Оним. – И белый весь какой-то. Выглядишь, как Глэм, когда тот заболел. Его потому и выгнали – из-за болезни. Поэтому и тебя, скорее всего, тоже выгонят, - доверительно добавил он. – Готов? Нет, свой тюк, - мальчик-толстячок улыбнулся меткому слову, - свой тюк оставь здесь. Никто его не заберет, никому он тут не нужен.
После комнаты с низким потолком, главная зала собора показалась исполинской. Из пола каменными соснами тянулись ввысь ряды колонн. Запрокинув голову можно было увидеть, как опоры – с такого расстояния они казались не толще хвойной иголки – складываются под куполом в многолучевые звезды. По стенам клубами застывшего дыма ползли барельефы, черно-белые фрески - воплощение назидательных притч из Намадара. В ветвистых канделябрах потрескивали свечи. Но главным был купол над покровителями – поневоле верилось: через него можно сразу попасть в Заоблачные Выси. От чаш-курильниц исходил сухой жар. Собор явился Арногу пугающим видением: в древней ночи трое покровителей пытаются спастись из лесного пожара. Еще юный мир внезапно оцепенел в агонии. Замер навечно. Спустя много веков эту картину – окаменевшую от времени – люди сочли прекрасной. Стали приходить сюда, чтобы молиться.
Засмотревшийся подросток едва не налетел на ближайшую колонну.
Среди светлых скамей муравьями сновали мальчишки в знакомой серой одежде. Гулко стучали ведра, шуршали веники, раздавались смешки. Один из певчих – темноволосый, вихрастый – завидев Онима, вдруг с размаху шлепнул пыльной тряпкой о скамью – полетело эхо.
- Оним! Новенький! Чего копаетесь? Нам здесь что, одним убираться?
- Ну мы же идем! Идем уже, - плаксиво отозвался толстячок, а следом больно ткнул Арнога локтем в бок. – Это все из-за тебя. Сто лет одевался…
Подхватив ведро и совок на длинной ручке, они заспешили прочь – похоже, Оним стремился убраться подальше от понукавшего мальчугана.
Перед ними стояла чаша-курильница – ближайшая к выходу из собора: потемневшая от постоянного жара, полная горячим пеплом. Толстячок закатал рукава, взялся за совок. Привстав на цыпочки, он выгребал белесый пепел и ссыпал его в подставленное ведро.
Каждый раз у тяжелых врат храма накануне полуденной службы вспыхивала торопливая торговля благовониями. За две мелкие монеты можно было получить маленький мутно-оранжевый треугольник – аури́н. Когда проповедь заканчивалась, прихожанам надлежало бросить аурин в чаши-курильницы, и только потом – вместе с голубоватой ленточкой дыма – разрешалось вознести свои мольбы Творцу. Священнослужители уверяли: молитвы того, кто не воскурит благовоние, будут напрасны. За день чаши наполнялись тончайшим пеплом, и каждое утро его нужно было убирать.
- Когда чистить идешь, рукава сразу закатывай, - наставническим тоном пояснял Оним. – Вон, Ви́дрик полез недавно – рукава себе подпалил. Ладно еще, что пальцы обжог. Так ведь одежду испортил! – Толстячок хихикнул и понизил голос. – Хавиш, когда узнал, такое ему устроил!.. - Он опустился на пятки и подтолкнул ногой полное ведро к Арногу. – Наполнилось. Неси вон туда. Да смотри, не развей по дороге! А то обоих убираться заставят.
Подросток поднял легкое ведро и понес к выходу. Рядом с оконцем, откуда прихожанам продавались благовония, обнаружилась дверь. Арног вошел в каморку и остановился на пороге. Здесь сидел сонный монах, а на широком столе перед ним громоздилась душистая гора треугольных кусочков аурина. В углу тускло блестел жестяной ларь с поднятой крышкой. Никакой другой утвари в каморке не было – она бы здесь попросту не поместилась.
- Светлого дня, уважаемый. А куда ссыпать пепел?
Монах, дремотно опиравшийся подбородком на руки, поднял голову:
- Первый день что ли? – буркнул он.
- Да, уважаемый.
- Вон, в углу – сыпь. Да не напыли мне тут! – и отвернулся.
Ларь оказался непростым: у него были стенки, крышка. Зато вместо дна открывался провал, который отвесно уводил в подполье, в темноту.
Арнога решительно оттеснили – это был тот темноглазый мальчишка, который любил командовать Онимом. Ссыпая ароматный пепел во тьму, он покосился на подростка и шепотом спросил:
- Новенький, как тебя зовут?
- Арног, - также шепотом ответил тот.
- А меня Нэ́ртэн. На обеде расскажешь о себе, - качнув пустым ведром, мальчишка бесшумно выбежал из каморки.
Опустошив свое ведро, Арног вышел следом.
Оним встретил его недовольным взглядом:
- Ты так медленно все делаешь! Вот увидит Хавиш, и не примут тебя в хор! – грозил толстячок, выгребая из чаши-курильницы очередную порцию пепла.
Вскоре на свет показался донный уголь, над которым плясала малиновая пленка огня – она чуть колыхалась, от нее шел ровный жар.
- Если чаша погаснет, ты должен сказать об этом монахам. – Оним вытер вспотевший лоб. – Это последнее ведро. Неси. А потом будем подметать.
После уборки настало время обедать. Позади статуй покровителей располагались два широких входа. В один из них и направились певчие. Следуя за серыми балахонами, Арног с опаской пробирался мимо серебряного великана – прекрасный Харфаил был погружен в мечты. Только оказавшись за его сверкающей спиной, подросток испытал облегчение.
Недоступная прихожанам, открылась внутренняя часть собора: камень, дерево и металл соперничали между собой за право услаждать взгляд. Яркими грезами проплывали мимо витражи. Арног, никогда прежде не видевший роскоши, старательно держался посреди колонны певчих – к такой стене даже прикоснуться было боязно. А уж заблудиться среди бесчисленных переходов и арок – проще простого!
Потянулся сумеречный проход. Пропали куда-то вычурные украшения. Только бронзовые канделябры напоминали о богатстве верхних этажей. Зато в воздухе повис теплый запах свежего хлеба. Арног сглотнул. Через кожаные лодочки каменный пол холодил ступни.
Певчие пришли в просторное светлое помещение, которое примыкало к кухне. К аромату выпечки здесь примешивался густой дух копченого мяса и жареного лука. Голодные мальчишки наперегонки похватали глиняные плошки. Всей гурьбой окружили тучного монаха, который добродушно посмеивался и помешивал половником в огромном котле.
Над длинными столами понеслось мычание, стук ложек. Незамысловатая похлебка из сытника с хрящиками от костей исходила паром. К ароматным ломтям хлеба выдавали несколько стеблей пряных трав, чтобы уберечь певчих от болезней. Арногу казалось, будто он в жизни не ел ничего вкуснее.
- Арног, - буркнул Нэртэн с набитым ртом. – Меня сюда перевели из одного храма в Тионоре. А в певчие я сам пошел. Чем на улице с обожженной рукой – уж лучше здесь. – Он легонько стукнул наполовину опустевшей миской о стол. – А тебя на место Глэма прислали? Или родители отдали?
- Нет. – Арног с внезапной болью в горле тяжело проглотил еду. – Хелид умер. Это мой приемный отец. Он меня сюда отправил – написал письмо перед… Заранее.
- Ого! – крупный конопатый мальчишка, сидевший бок о бок с Нэртэном, облизал ложку. – Кем же был твой папаша, если достучался до Сеалазара!
- Простым священником. В Нэдлоке. Это село такое к западу отсюда.
Мальчишки, сидевшие поблизости, примолкли. Только ненасытный Оним продолжал чавкать. Нэнтэн хмыкнул:
- Значит, тебе просто повезло. Раньше здесь был другой певчий – Глэм. Он сильно заболел, и его выгнали. Так со всеми поступают, кто петь не может. А тебя, похоже, как раз на место Глэма взяли. – Нэртэн принялся крошить хлебный мякиш в похлебку. – Но ты пока особо не радуйся! Хавиш всегда выбирает лучшие голоса. Уж он наверняка соберет певчих из других храмов! И будет слушать. Если ты ему не понравишься – сразу выгонит. Но у тебя, наверное, хороший голос?
Арног пожал плечами:
- Уважаемый Сеалазар тоже спрашивал.
- Уважаемый? – Нэртэн весело перемигнулся с соседями. – Если у тебя мозги набекрень и ты захочешь с ним поболтать, говори – «Светоносный». А если между нами… - певчий оглянулся на монаха-повара и понизил голос. – Скоро ты перестанешь называть его «уважаемым».
Арног осторожно спросил:
- Он что, злой?
- Он редкостный канхул! – с жарким весельем выругался Нэртэн.
Другие мальчишки, сидевшие поблизости, тихонько захихикали и снова принялись за еду. Нэртэн тем временем продолжал:
- Если хочешь остаться здесь, спой так, чтобы понравилось Хавишу. И всегда выполняй все его поручения. Причем быстро.
- Да, - Оним аккуратно вытер рот ладонью, а ладонь – уже о балахон на груди. – Если не угодить Хавишу, он исхлещет до крови. Вон, Видрик знает.
Конопатый мальчишка, сидевший возле Нэртэна, закатал рукав. Глупо ухмыляясь, показал розовые рубцы на крепкой руке. На коже будто лежали розовые веточки – шрамы.
- Это они уже зажили, - горделиво сказал Видрик. – Почти месяц прошел.
Арног проследил, как полосы от ударов вновь скрылись под серым рукавом:
- Да за что могли так наказать?!!
- Я курильницу чистил. А рукав взял и загорелся.
Оним сосредоточенно жевал – в присутствии Видрика он, как видно, не собирался смеяться над случившимся. Арног молчал – веточки чужих шрамов пустили корни в его душе и теперь быстро разрастались кустом колючего страха. Как вдруг издали поплыл мелодичный колокольный звон. Все мальчишки наспех доели остатки похлебки и, на ходу дожевывая хлеб, заспешили прочь. Арног последовал за ними.
Певчие наперегонки вернулись в спальную комнату. За время обеда кто-то побывал здесь: на стенных крючках теперь висели кристально-белые одежды. Мальчишки скидывали серые рабочие балахоны и облачались в настоящие певческие робы. Нэртэн пытался пригладить вихры на макушке. Оним, отвернувшись в угол, щипал себя за щеки – надеялся выдать красноту за румянец. Видрик старательно разглаживал крохотные складки на плечах. Две дюжины других мальчишек от них не отставали. Глядя на это преображение, Арног внезапно опомнился – ему певческой робы не досталось. Нэртэн, видя его замешательство, усмехнулся:
- А тебе еще рано! Вот если примут в хор, тогда и робу получишь.
- Но если все сейчас уйдут, что мне тогда делать?
- Да откуда я знаю, что тебе делать? Ну, сиди здесь.
- Тебе с нами нельзя! - самодовольно вставил Оним, поправляя капюшон. – Может быть, тебя вообще в хор не возьмут. Да и поешь ты, наверное, плохо.
Арног отодвинулся. Понуро комкая серый балахон на груди, смотрел, как певчие готовятся к службе – двадцать семь подвижных белых фигур.
Вскоре спальная комната опустела. За стрельчатым окном сиял весенний полдень. В глухой тишине подросток поплелся к своему матрацу. Развязав узел с одеждой, достал измятую робу, которую сшили для него в Нэдлоке. Что и говорить, после стольких стирок любая ткань утратила бы белизну. На левом локте отчетливо темнело знакомое масляное пятно. «Может, разрешат петь в ней?». Арног откусил нитку, торчавшую из потрепанного ворота.
Как вдруг дверь в комнату распахнулась. Подросток, даже не оглянувшись, мигом затолкал робу обратно в узел.
- Тебя Хавиш зовет! – поймав на себе взгляд, Оним приосанился. - Да скорей же! Служба начнется – сам будешь дорогу искать!
Арног побежал следом за толстячком, но по дороге краем глаза успел заметить толчею возле окошка с аурином. Зал уже полнился говором.
Строгая тишина во внутренней части собора была потревожена топотом и тяжелым дыханием. Оним бежал впереди, перепрыгивал через несколько ступенек – из-под белоснежной робы мелькали темные кожаные лодочки.
Отдуваясь, Оним остановился возле двери с витиеватой ручкой, изображавшей птичье крыло. Это была келья Хавиша.
Арног уже собирался постучать. Но согнулся от внезапного удара в живот. Судорожно хватая ртом воздух, подросток оперся на стену рукой:
- Ты… зачем… - сипло, с горьким изумлением попытался выяснить он.
- Из-за тебя я уже опаздываю, - раздался над головой запыхавшийся, мстительный голосок Онима. – Лишь бы тебя Хавиш не взял!
Толстячок тотчас кинулся прочь. Шлепки его кожаных лодочек по полу вскоре стихли в дальнем конце коридора.
Арног выровнял дыхание. Болезненно морщась, выпрямился. Думать о коварстве Онима совсем не хотелось – Арног, будто вплотную приблизился к чему-то гадкому и сам едва не замарался. Спасение от неприятных мыслей нашлось в образе небесного хранителя. Сияющая воображаемая броня не подвела и на этот раз. Подросток грустно улыбнулся. Представил, как сияние его тела ложится на стену, на дверь с витой ручкой. Он постучал.
Келья Хавиша оказалась просторной. Хотя уже наступил полдень, кровать под тяжелым балдахином оставалась неубранной. На полу возле изголовья стояла початая бутыль вина. Пахло потом, несвежей периной.
Хозяин кельи сидел за столом и что-то писал. Толстая сгорбленная спина в черной рясе изредка шевелилась. Звякала крышечка тяжелой чернильницы.
Наконец, Хавиш отложил перо и повернулся к подростку:
- Как там тебя зовут?
- Арног, уважаемый.
- Налей вина мне.
Когда подросток подносил кубок, свободный рукав серого балахона съехал вниз до локтя. Хавиш внезапно вцепился в его запястье всей пятерней – стиснул, подозрительно блеснув глазами. Шумно потягивая вино, он не отрывал пронзительного взгляда от лица подростка. Арног прикладывал все усилия, чтобы не морщиться: когда первая вспышка испуга прошла, стало только хуже – теперь приходилось подавленно терпеть. Каждое мгновение было томительным и неприятным, хотелось немедленно освободиться из этой настырной хватки. Стараясь не смотреть в толстое лицо Хавиша, он осторожно пошевелил пальцами захваченной руки – чужие желтые ногти больно впивались в кожу. Монах со стуком поставил опустевший кубок и вытер мокрые губы рукавом черной рясы:
- Почему такой бледный?
- Не знаю, - Арног вспомнил об участи изгнанного певчего. – Я не болею!
Хавиш недоверчиво усмехнулся и отпустил его руку.
- Это мы еще проверим. Ну-ка, подними балахон. Повернись.
Арног смотрел на дверь кельи: выше тесемки штанов от колючего взгляда забегали мурашки. Откуда-то повеяло сквозняком. Через минуту подросток осмелился опустить балахон. А повернувшись, обнаружил, что Хавиш уже давно не смотрит на него – перечитывает какой-то свиток.
- Сколько тебе лет?
- Тринадцать, уважаемый.
- Плохо. Налей мне еще вина.
Слушая глотки, Арног встал позади Хавиша. Кубок стукнул о стол.
- Пой. И не вздумай реветь. Я не Светоносный – терпеть этого не стану.
- Что петь, уважаемый?
- Что хочешь. Мне нужно узнать, стоит ли тебя держать в храме.
Внутренне подобравшись, Арног взял первые ноты. Как вдруг Хавиш обернулся – его толстое лицо кривилось от недовольства:
- Это еще что за еретическая мелодия?
- Я ее сам придумал, - осторожно признался Арног.
- Как ты сказал? Сам? Это тебе не балаганные песни! Это священные гласы из Намадара! Сам!.. - Монах отвернулся к столу, его голос вновь сделался вялым и тусклым. – За такое отношение к святыням ты будешь наказан.
Глава 3
Арног похолодел, вспомнив розовые шрамы на руке Видрика. А Хавиш все молчал и молчал, будто выискивая наиболее суровое наказание.
- Иди на кухню, возьми еды там, да отнеси звонарю на колокольню, - не оборачиваясь, бросил монах. – Все. Пошел прочь.
Арног выбрался из сумрачной комнаты. Лишь закрыв за собою дверь, он измученно перевел дух. Казалось, все силы остались в келье Хавиша.
Кухню он отыскал, хоть и не сразу. Там ему плеснули в глиняную плошку нестерпимо горячего супа, и сказали, где искать лестницу на колокольню.
Ступенька за ступенькой, пролет за пролетом – он стал подниматься. Сначала икры ног загудели от напряжения, потом болезненно закололо в груди. В мутные оконца проникало мало света. Каждый поворот, каждый угол представлялись неотличимой копией предыдущих. Арногу уже думалось, будто эта лестница ведет прямиком в Заоблачные Выси, а то и выше. В который раз присев отдохнуть, он утомленно потер разгоряченные икры: действительно, это был путь в Заоблачные Выси – умереть на одном из пролетов было не так уж сложно. Сердце неприятно билось где-то в горле.
Чтобы забыть о боли в дрожащих ногах, Арног попытался отвлечь себя мыслями. И тотчас нахмурился: «Оним же сам вызвался проводить! Тогда зачем ударил? А покровители позволили злу произойти. Если уж Харфаил, Данарелея и Зарфалат забыли даже обо мне – о младшем брате – заботятся ли они хоть о ком-то?». Арнога охватила глухая обида – не столько на Онима, сколько на старших братьев и сестру. «Зато теперь я в соборе – там, где и следует быть всякому небесному хранителю. Поэтому меня примут в хор. Никак иначе и быть не может». Подросток шмыгнул вспотевшим носом.
Через каждые четыре поворота показывалась запертая дверь с бронзовой ручкой. Потом двери закончились, а вместо них стали попадаться тканые гобелены. «Данарелея усмиряет морскую бурю», «Зарфалат высекает огонь», «Харфаил выпускает в небо птиц». Арног обиженно не разглядывал их.
Короткие передышки уже не помогали. Суп остыл – глиняную плошку можно было держать голыми руками. Арног готов был заплакать от усталости – лестница не кончалась! Она тянулась и тянулась вверх. «Как же так?! Ведь Хелид написал это письмо – он хотел, чтобы я попал в столичный собор. Неужели он знал, что здесь так плохо?!».
Однако вместо слез его душу охватила покорность. Не то трепетно-сладкое смирение, которое он испытывал в Нэдлоке: уронил тяжелое ведро с водой, сельские мальчишки придумали новое обидное прозвище – «К чему огорчаться? Никто ведь не знает…». Тайна появления на свет сейчас нисколько не утешала. Был Арног небесным хранителем или не был им – какая разница? Ноги все равно тряслись, жилы в них болезненно подергивались, он задыхался. Это была отупелая покорность животного.
Первая кожаная лодочка опускалась на холодную ступеньку. Затем другая. С каждым шагом внутри что-то выгорало, оставляя одну бессмысленную пустоту. Арног уже забыл, куда и зачем идет, лишь отстраненно ждал, когда ноги подкосятся, и он упадет. Только бы плошка при этом не разбилась.
Преодолев еще один пролет, он остановился. Лестница закончилась. В стене темнела дверь, окованная железом. Арног потянул за кольцо.
В лицо брызнуло яркое солнце, ветер весело заполоскал серым балахоном. Арног сощурился. Перед ним открылась узкая площадка: справа тянулась стена, посреди которой в глубокой нише пряталась дверца; слева белели низкие перила – за ними был только воздух и ветер. Под крышу колокольни отовсюду заглядывало глубинно-синее весеннее небо.
Арног приблизился к перилам, но сразу отпрянул, едва не пролив на себя суп из плошки. Забылись даже изможденные ноги.
Далеко-далеко внизу рябели черепичные крыши, сверкали серебром выпуклые купола. Лежали прямоугольники кварталов и округлые площади, по которым ползли соринки экипажей. И будто из-под земли столицу всюду пронзали спицы башен. С такой безмерной высоты Лаар напоминал яркое кружево. Неведомая ткачиха раскинула его до горизонта, вонзила великое множество игл, спиц и булавок – шпилей. Бросила поверх зеленую пряжу парков, привольно уронила реку – блестящую атласную ленту синего цвета. И оставила свое рукоделие на земле. Людям.
За тринадцать лет, проведенные в Нэдлоке, единственным образцом высокого строения для Арнога был сельский храм Творца. Теперь, держа на груди глиняную плошку с давно остывшим супом, он разглядывал Лаар.
Подросток обернулся на скрип: из-за низкой дверцы выбрался сгорбившийся звонарь. Когда монах разогнулся, стало видно, насколько он высок и худ – ряса висела на нем, как черное знамя на штандарте. Заросший бородой, со впалыми щеками, он дико оглядел подростка. Увидев плошку с супом, звонарь замычал и шагнул ближе – выхватил ее из рук Арнога и, не сходя с места, принялся с большой жадностью есть. Шумно втягивая остывший суп, он не слишком чистыми пальцами вылавливал со дна кусочки овощей и мигом отправлял их в рот. Чавкал и глотал с такой быстротой, что едва успевал отдышаться. Потом оглядел пустую плошку, сунул ее в руки замершему подростку. Хлопнула дверца. Арног остался на площадке один.
В чувство его привели звуки: откуда-то сверху послышалось хлопанье крыльев и сытое воркованье голубей. Нужно было возвращаться.
Когда Арног спустился с колокольни, служба уже закончилась, прихожане разошлись. Мальчишки снова были в серых балахонах. И все они собрались возле аналоя, за которым стоял Сеалазар. Архиепископ грозил пальцем:
- Я еще раз напоминаю: близится день Преображения – один из величайших праздников Пресветлого Намадариара! Из Сусалина, возможно, в столицу прибудет сам патриарх – Светозарный Иниромин! Если так случится, то он непременно почтит своим вниманием главный собор. Я уже не говорю о том, что на праздничной службе будет присутствовать лично его величество король Аурман. Вы понимаете, что это значит?
Певчие взволнованно переглядывались, но все молчали.
- Выступление на праздничной службе должно стать блистательным! – Сеалазар строго оглядел мальчишек в серых робах. – А чтобы укрепить вас на пути служения Творцу, я обещаю: тот певчий, который на празднике Преображения выступит лучше других, сразу перейдет в новое сословие. Я не оговорился. Один из вас станет подмастерьем! Нужно только приложить достаточно усилий. – Архиепископ улыбнулся. – Это все. Ступайте.
Мальчишки восторженно зашептались – даже присутствие Сеалазара не смогло удержать их. Кто-то обрадовано тер ладони, кто-то с нетерпением откашливался, точно выступать предстояло с минуты на минуту.
Вернувшись в общую комнату певчих, они продолжили обсуждать эту новость. Одни сгрудились у окна, другие, разложив одеяла широким кругом, оживленно болтали. Арног лежал на своем матраце, хмурился – изможденные ноги сделались точно чужими. Стоило пошевелиться, и мышцы неприятно подергивались.
По соседству бухнулся Видрик. Опершись подбородком о крупные кулаки, поставленные один на другой, он с интересом разглядывал Арнога.
- Что, наказали?
- Хавиш сказал, чтоб я отнес еду звонарю на колокольню, - мрачно ответил подросток; и мельком отметил, что впервые произнес имя взрослого человека, не прибавив к нему привычное «уважаемый».
- Да, - Видрик ухмыльнулся, – после этого на ногах не держишься. Но ты терпи. Завтра еще хуже будет. Всегда так. Сначала ноги просто вялые. А вот на следующий день они болеть начинают.
Подбодрив Арнога этим обещанием, мальчишка снова умолк. К ним подобрался Оним – пододвинул свой матрац, но лежал тихо. Только слушал. Нэртэн спал неподалеку, с головой укрывшись лоскутным покрывалом.
Арног заметил, что он сам, Нэртэн, Оним, Видрик и еще один смуглый незнакомец, всегда державшийся особняком, - самые старшие. Остальные были на три, а то и на четыре года младше. И эта разница в возрасте разделяла певчих. «Малыши» и «взрослые» не общались.
- А почему вы с младшими не разговариваете?
- А чего с этой малышней разговаривать? Больно надо, - Видрик пренебрежительно оглянулся через плечо, но потом снова положил голову на кулаки. – Только смотри, не обижай их.
- Да ты что! Я и не собирался!
- Не, ты не понял. Я вон как-то пошутить хотел: натянул одному капюшон на глаза и подножку поставил. Тот брякнулся, разревелся. А я чего? Я пошел дальше. Так они меня потом всей толпой поймали, когда с ужина возвращались. Ух, и отлупили же! – казалось, он вспоминает об этом с восхищением. – Мне так только от Хавиша доставалось. Не смотри, что маленькие – они числом берут.
- Правда? - Арног, повернувшись, посмотрел на «малышей» - сидевший поблизости кружок выглядел безобидно, некоторые смеялись.
- У них там свои правила. Нэртэна они слушать не будут, - мальчишка потер конопатый нос. – Не, если хочешь, конечно, можно поиздеваться. Но только на словах. Это они даже любят – сами потом ходят и обзываются. – Видрик вдруг пододвинулся и заговорил с таинственным воодушевлением. – Арног, а ты драться любишь?
- Нет, не люблю, - с опаской признался тот.
- А я люблю. Очень. Вот кому-нибудь нос расквасить или заехать под дых. Это так здорово! А если еще и тебя при этом хорошенько мутузят – ух, красота! Есть в этом что-то настоящее.
Последняя фраза прозвучала у Видрика принужденно – будто он подслушал ее где-то, а теперь решил ввернуть в разговоре.
- Что ж хорошего, если тебя бьют?
- Да ты не понимаешь! Это… Когда дерешься, все сразу такое яркое! Быстрое! Увернулся, и в лоб ему, - улыбающийся мальчишка, сжав кулаки, перекатился на бок. – Потом пнуть хорошенько, и снова – по лбу. На!
- Так ведь и тебе может достаться, - Арног настороженно следил за ним.
- Ну и хорошо! Значит, не с какой-нибудь размазней дерешься. А с хорошим соперником. Может, вы потом подружитесь?
Арног слабо представлял, как можно драку сделать поводом для дружбы. Но на всякий случай решил не возражать.
- А здесь я уже так давно не дрался, - Видрик огорченно обмяк на матраце. – И не с кем. С Нэртэном нельзя – он же у нас самый главный. Хотя я бы его, наверное, победил, - с оживлением добавил мальчишка. – Оним вообще в соперники не годится. Настоящая размазня. Один раз ткнул его в ребра. Даже не начали, как следует. А он – сразу реветь. Будто его десятеро на полу пинали. Говорю же – размазня.
Оним, лежавший поблизости, сделал вид, будто не слышит.
- Ну и с кем драться? С малышней? Один на один нечестно выйдет. Я же сильнее. А когда они всей толпой наваливаются, я и пикнуть не успеваю. С кем еще? С ним что ли? – Видрик презрительно кивнул в сторону смуглого певчего, который – по наблюдениям Арнога – все время молчал.
- А кто он? Как его зовут?
- Это Наи́з. Он хазраа́нец, поэтому такой смуглый, - проговорил Видрик без всякого интереса. – С ним драться нельзя. Он у Хавиша на особом счету.
- Почему?
- Поет хорошо. Может он, как лучший певчий, и станет подмастерьем.
Видрик сделал скучающее лицо. Потом неожиданно оборвал разговор и, зарывшись под покрывало, притих. Прикинулся спящим.
Арног с любопытством принялся разглядывать мальчика-хазраанца. Тот сидел на матраце в самом углу, обхватив колени руками и склонив темную голову к серой каменной кладке. Наиз словно прислушивался к тому, что происходит за стенами собора. Большие черные глаза, наполовину прикрытые веками, равнодушно смотрели в одну точку.
Чем дольше Арног наблюдал за ним, тем яснее испытывал странное чувство, растущее в верхней части груди и в шее – там разливался неприятный суетливый жар, егозящая неудовлетворенность. «Он у Хавиша на особом счету», «Поет хорошо», - настойчиво твердил голос Видрика. В глубине души Арног растерялся: ощущения, которые вызывал Наиз своим видом, были отчетливо неприятны. Однако это непостижимым образом привлекало! Казалось, ковырни взглядом поглубже, и в мальчике-хазраанце откроется нечто важное, нечто весьма существенное для самого Арнога.
- Его скоро выгонят, - совсем близко раздался голосок Онима.
От этих слов неведомое чувство толстым сытым котом улеглось внутри – довольное. Арногу стало гадко: он понял, что это за чувство. То была зависть. Смущенно улыбаясь и краснея, подросток воровато оглянулся, будто желая убедиться – никто не подглядел его мыслей?
- Почему это выгонят?
Разговаривать с Онимом не хотелось: коварный удар без всякого предупреждения возле кельи Хавиша прочно отпечатался в памяти.
- Потому что он самый старший из нас, поэтому и выгонят скоро.
Арног отвернулся и натянул покрывало до подбородка. Однако Оним, похоже, намеревался продолжить беседу:
- Да, раньше было хорошо! Пока, чик-чик, - двумя пальцами он со смешком изобразил ножницы, - кастрацию не запретили, можно было оставаться прежним и петь, пока внешне не изменишься. Но чтобы вырасти, чтобы растолстеть – это ж, сколько времени нужно! Чуть ли не до старости! А этот вонючий патриарх Иниромин все испортил. Взял и запретил, канхул. Хоть бы спросил сначала… - толстячок вздохнул. – Вот я бы с удовольствием согласился, чтоб мне так детство растянули.
- Потом все равно выгоняют, - не поворачиваясь, буркнул Арног.
- Ну и что? Тебе-то какая разница? Я же про себя говорю, - огрызнулся Оним. – Подумаешь, выгоняют! До этого времени еще дожить нужно. А вот Наиза не сегодня так завтра из собора вышвырнут – он сразу перестанет быть учеником! Сначала повоет на улице, когда печать хлебороба будет руку сжигать, потом сбежит из Лаара. И я тогда посмотрю, как он выживет за городскими стенами. Если звери не съедят, сам же от голода подохнет. Так ему и надо будет, этому Наизу! И тебя тоже выставят. Вас обоих! Понятно?
Арног укрылся с головой и заткнул уши. Пролежав так с минуту, он осторожно вынул пальцы из ушей – толстячок уже молчал.
Ранним утром глухой удар в дверь привычно разбудил певчих. Мальчишки завозились, выбираясь из-под нагретых за ночь лоскутных покрывал. Арног тоже поднялся и со стоном вновь бухнулся на матрац – густая тянущая боль уверенно поселилась в ногах. Тогда он решил одеться, стоя на коленях. Однако нынешнее утро оказалось щедрым на неожиданные события: когда голова пролезала в ворот, Арног почуял что-то неладное. Он ощупал левое ухо и обнаружил, что верхний его край уплотнился и припух. Это казалось тем более странным, что прикосновения не причиняли боли.
Во время уборки от постоянной ходьбы гудящие ноги размялись, а об изменившемся ухе некогда было вспоминать – Арног отвлекся: жесткой щеткой старательно оттирал дальние скамьи. Нэртэн заметил его усилия.
- Да брось ты их тереть! Пусть такие стоят!
- Но ведь нас накажут, если мы все не вычистим.
- Нет, первую от входа скамью можно вообще не протирать, - мальчишка усмехнулся, тряпкой смахивая пыль с барельефа поблизости. – Здесь даже ученики не сидят. Только всякие хлеборобы и канхуловы попрошайки. – Нэртэн улыбнулся и понизил голос. – Знаешь, кого я тут видел на прошлой службе? Здесь сидели канхулы из публичного дома! И одна была – смесь человека с северным гигантом! Высоченная, кожа серая! Страшная!
К ним подбежал Оним. Игриво крутя пустое ведро за ручку, заявил:
- А тебя Хавиш зовет. «Сейчас же» сказал, – толстячка распирало от удовольствия: ему довелось быть вестником грозной силы. – Ну, уж сегодня он тебе точно всыплет! Всего в лохмотья исхлещет! Розгами! До крови! Он же видел, как ты заклинанием Омовения пользовался. Вот и решил проучить. Хотя нет, это за то, что ты плохо убирался! Медленно!
Внутренне подобравшись, Арног оставил щетку на скамье. С перепуга нырнул в образ небесного хранителя. Воображаемое сияние сразу прояснило ум: власть Онима кончилась на словах «А тебя Хавиш зовет». Остальное было послевкусием власти, которое мальчишка растягивал и смаковал.
Отыскав келью Хавиша, Арног ласково улыбнулся двери – когда пылаешь неземным светом, не так уж страшно взяться за витую ручку.
За порогом по-прежнему висел запах несвежей перины. Однако теперь здесь стало куда многолюднее, нежели в прошлый раз: посреди кельи стояло трое незнакомых мальчишек. В гнетущем молчании Хавиш оглядывал их, лениво вертел белое перо в толстых пальцах.
- Будьте вы хоть Ве́нциями Златоголо́сыми – если я решу, что этого недостаточно, то отправлю обратно. А вот ты, - монах обратился к Арногу, - просто окажешься на улице. Все ясно? Тот, кто споет лучше других, вступит в наш хор. Остальным здесь не место.
Глава 4
Хавиш вдруг указал пером на самого высокого из мальчишек.
- Сколько тебе лет?
- Мне четырнадцать, уважаемый.
- Так. Выйди отсюда. Ты петь не будешь.
- Почему? – он сжал кулаки от возмущения. – Я что, хуже других?!
- Да, хуже. Тебе четырнадцать – слишком взрослый. Хору такие не нужны.
- Последние два года – я́ солист в соборе Преображения! Дайте хотя бы спеть! Меня сюда все утро везли – и зря? Вам понравится мой голос!
Хавиш, тяжело оглядел его с ног до головы, бросил перо на стол.
- Закрой рот. И выйди. Третий раз я повторять не стану.
Безо всякой надобности растолкав соседей плечами, мальчишка ринулся вон из кельи. Когда дверь за ним захлопнулась, Хавиш обратился к следующему:
- Твой черед. Спой мне.
Мальчик запел, но голос его так сильно дрожал от волнения, что едва удавалось разобрать мелодию, не то, что слова. Монах покачал головой.
- Довольно. Скоро праздник Преображения – на службу явится сам король. Его величество А́урман не потерпит такого исполнения. Ступай.
Чем ближе подступала очередь петь, тем больше Арног погружался в образ небесного хранителя, и под натиском яркого света, волнение отступало.
Третий певчий был самым младшим. Над его узенькими плечиками покачивалась большая бледная голова. Тем неожиданней зазвучал голос – чистый, удивительно ясный. Не верилось, что такой красивый звук рождается в столь неказистом тельце.
Прослушав половину гласа, Хавиш довольно зацокал языком:
- Очень хорошо. Как тебя зовут?
- Са́жек… - большая голова низко опустилась.
- Что ж, – монах обернулся к Арногу, – остался только ты. Начинай.
Подросток окутался воображаемым сиянием – почти утонул в нем:
- Простите, уважаемый, но я знаю лишь те мелодии, которые придумал сам.
- А, те самые, еретические, - Хавиш дернул жирной щекой. – Ладно. Пой, как умеешь. Мне только голос нужно послушать.
Арног откашлялся и запел. Не соревнуясь с Сажеком – подобное небесному хранителю бы не пристало. Не боясь изгнания – нельзя выгнать из собора одно из тех существ, ради которых возводилось строение.
Хавиш остановил его жестом. Задумчиво пожевал толстыми губами.
- Кто обучал тебя пению в селе?
- Никто, уважаемый. Я сам учился.
- Но в хоре есть место только для одного певчего! Двух я не возьму.
Сажек, прижав тонкие руки к груди, вдруг вскинул синие глаза на монаха:
- Прошу вас, уважаемый, не берите меня!
- Это еще почему?!
- Я уже давно пою в соборе Возрождения – я привык жить там! Настоятель, Осиянный Тамалиен, заботится обо мне! Меня там любят! А здесь…
- Это что за выдумки? Все хотят петь в главном соборе!
- Прошу… - Сажек заплакал.
Хавиш недовольно отвернулся к столу.
- Ладно. Не хочешь петь у нас – возвращайся в свой храм. Уходи.
Шепча слова благодарности и размазывая слезы по щекам, мальчик юркнул за дверь. Из четырех певчих в келье остался только Арног.
- Новым певчим будешь ты, - сухо бросил Хавиш. – Теперь иди за мной.
Монах повел его длинными лестницами, переходами, через весенний сад во внутреннем дворе, через калитку и массивную дверь в охраняемой зубчатой стене из темного камня, пока они не оказались на улочке позади собора.
Пройдя немного вдоль сточной канавы, Хавиш потянул Арнога в раскрытую дверь незнакомого дома. Там они миновали двух стражников и поднялись по лестнице в комнату с необычайно богатой обстановкой.
За столом на высоком стуле со спинкой их поджидал дряхлый старик в пурпурном камзоле с серебром. Он сидел, низко опустив голову – будто спал. Рядом с ним молодая девушка в полупрозрачном белом одеянии бесшумно подкладывала в блестящую медную жаровню сухие стебли ароматических трав. Завидев Хавиша, она низко поклонилась.
- Вина. И мяса. Жареная свинина сгодится, - буркнул тот.
Девушка тотчас исчезла, а монах устроился за столом напротив старика.
- Мое почтение, мастер Изи́ль. Мы хотим взять этого мальчика в хор. Будьте так добры, наделите его знаниями. А плату я передам с посыльным.
- Что с печатью? Сделать из него ученика? Или сразу – в подмастерья?
- Нет, благодарю, мастер. Пока обойдемся старой печатью хлебороба.
Меди́ец поманил встревоженного Арнога длинным темным пальцем:
- Здесь нечего бояться. – Он откашлялся. – Подай-ка мне левую руку.
Старик не отпускал его ладони, попеременно скользил бесцветным взглядом с одного зрачка в другой – будто перелистывал страницы.
Кисть Арногу вдруг стало покалывать, голова заболела, сделалась тяжелой. Испытывая боль, он неосознанно вытянул руку из дряхлых пальцев чародея.
- Голова будет болеть, пока не поспишь. Когда проснешься, будешь помнить все гласы и мелодии к ним наизусть.
Медиец поднялся со стула и, не прощаясь, вышел прочь. Хавиш сурово оглядел Арнога – тот виновато потирал ладонь.
- Светоносный нуждается в обученном певчем. И совсем не нуждается в беспокойстве. Магический источник твоих знаний должен остаться в тайне. Если спросят, скажешь, что все гласы знал еще до приезда в Лаар. Ясно?
- Да, уважаемый.
- Тогда сейчас буду учить тебя пению.
Но тут появилась девушка с подносом и стала накрывать на стол. Наблюдая за ее ловкими руками, Арног вспомнил, как стремился очаровать прихожан в Нэдлоке. Сложней всего было пробиться к сердцу сельского кузнеца. Тот был бесчувственной твердыней. Но и его порой удавалось околдовать – не напором, а ускользающей светлой печалью. Твердыня задумчиво склонялась и внимала. Если теперь Хавиш откроет сокровенные тайны пения – а именно такие у него и должны быть, ведь он готовит певчих для главного собора столицы! – можно будет, в самом деле, завораживать прихожан! Их мысли, чувства – бисером нанизать на прозрачную нить голоса. Сплести глас. И этим сверкающим радужным узором опутать волю людей, пленить всех.
Девушка, едва опустел поднос, бесследно пропала – даже ее шагов по лестнице не раздалось. Хавиш сложил руки на животе черной рясы и сонно обратился к сочной ароматной свинине, томящейся под его взглядом:
- От начала службы и до самого конца – стоять неподвижно. Не кашлять, не чесаться, не чихать. Когда поешь, следи за выражением лица. Никаких гримас, только спокойствие и послушание. Головой не вертеть, смотреть на витраж, который над входом. Когда служба закончится, уходить надо без спешки. И последнее: даже пока вы не поете, часто моргать нельзя. Научись делать это редко и медленно. Чтобы получалось красиво. – Монах придвинулся поближе к столу, взялся за вилку. – Что непонятно, спросишь у других мальчишек. Ко мне с этим не лезь.
Арног в растерянности стоял посреди комнаты. Неужели это и был урок пения? Где тайны, постигнув которые, простой певчий из глубинки преображался в блистательного певчего столицы? Или разница заключалась лишь в поведении на службе? Набравшись смелости, подросток спросил:
- Уважаемый, разве вы не будете учить меня пению?
Вилка, занесенная над мясом, застыла. Хавиш опасно нахмурился:
- А я чему тебя учил сейчас? Пляскам что ли?
- Но это… не совсем пение. Вы говорите, как нужно себя вести, а не…
- Вот именно! Любой дурак петь умеет! Но если при этом у тебя рожа крестьянина, рот набок, и глазенки твои поганые бегают туда-сюда – это что, певчий?! А́наг джа́ар, - Хавиш выругался по-хазраански. – Твое поведение важнее голоса! И всегда так было и будет, ясно? Всегда и во всем. Людям плевать на твои умения! Они видят только… Дрянной мальчишка. Сейчас же возвращайся в собор. И чтобы Светоносный тебя не видел. Попадешься ему на глаза – всыплю розог. Все, пошел вон отсюда.
Арног выбрался на улицу. Разочарованный, он поплутал по закоулкам, пересек площадь. Сторонясь молчаливых монахов-стражей у входа, нырнул в прохладные сумерки собора.
После обеда певчие собрались в комнате под лестницей, начали переодеваться к службе. Арног по-прежнему оставался в сером балахоне.
- Чего такой хмурый? Завидуешь? – снисходительно улыбаясь, Нэртэн оправлял рукава белоснежной робы.
- Ой, да конечно же завидует! – раздался за спиной голосок Онима.
- Ничего я не завидую. Просто задумался.
Стремясь выказать равнодушие, Арног немедленно улегся на матрац. Склонил голову на левую сторону – безболезненно опухшее ухо снова напомнило о себе. Похоже, оно не собиралось становиться прежним.
- Завидуй на здоровье. Что нам, жалко? - Нэртэн оглядел подростка. – Да и вообще, тебя могут принять. Получишь такую же робу, как у всех.
- Не примет его Хавиш, - с раздраженной уверенностью бубнил Оним. – Кому он тут нужен? В хор лучшие голоса набирают.
- Меня уже приняли. Только печать ученика еще не поставили, - говоря это, Арног не испытал ни радости, ни триумфа – только смутное предчувствие трудностей, едкий дым будущих тревог.
Оним замолчал, его пухлая нижняя губа поджалась уязвлено.
- Чего сразу не сказал? Это же здорово! – просиял Нэртэн. – А печать тебе позже поставят. Когда руку начнет жечь. Сейчас все мастера так делают.
- Зачем? Людям же больно…
- Эх ты! «Зачем», - Нэртэн хмыкнул. – Зато если мастер выгонит ученика, тот из города уйдет сразу. Из-за боли. У печати-то срок ожидания уже вышел! Для мастеров это очень удобно: бывшие слуги тебе не докучают, не просятся назад. Вот будь я мастером, я бы поступал точно так же.
Дверь комнаты внезапно распахнулась. В проеме появилась черная фигура Хавиша. Мальчишки обернулись на шум и в напряжении замерли: кто с одеждой в руках, кто – уже готовый к выходу.
Монах, почесав шею, кивнул толстым подбородком на Арнога:
- Ты, иди за мной, - он обвел взглядом других певчих. – А вы не копайтесь, прихожане уже собираются.
Последовав за Хавишем, подросток все же услышал, как в спину полетел сдавленный, но очень довольный смех Онима.
Монах, не оборачиваясь, направился во внутреннюю часть собора. Едва поспевая следом, Арног встревожено соображал, в чем же он успел провиниться? Во внутренней части Хавиш сразу свернул к лестнице и стал тяжело подниматься. На первой же площадке он остановился: в стене открывалось несколько стрельчатых оконных проемов, забранных витиеватой кованой решеткой – эти окна вели в главную залу собора.
- Сейчас начнется служба. Стой здесь и наблюдай за хором. Ты должен запомнить, что и как они делают. Запоминай хорошо! С завтрашнего дня начнешь петь вместе с другими. Тебе все ясно?
- Да, уважаемый, - Арног разволновался необычайно.
- И не вздумай уйти отсюда раньше времени! Отлучишься – пожалеешь.
Грузно переваливаясь, Хавиш спустился вниз, оставив подростка одного. Арног ощутил, как вспотели ладони. Потряс робу на груди, чтобы остудиться. «Как завтра петь?! Я же не готов! Я же совершенно не готов!».
Глава 5
Арног прижался к оконной решетке, вцепившись в холодные витые прутья. Его убежище находилось как раз над комнатой певчих. А внизу белые робы вереницей уже тянулись к статуям покровителей. Там они выстроились ровными рядами, оставив одного Нэртэна стоять впереди.
В тревоге Арног наблюдал, как перед аналоем сияет белизной одежд фигура архиепископа, но прислушался к его словам только в конце службы.
- Именно шестьдесят второй глас Возрождения поведает нам о духовной смелости, столь нужной для преодоления препятствий на пути к Творцу.
Вначале заиграл орган – зал главного собора наполнился золотыми колючими звуками, глубинным рокотом. Следом вступил хор.
Однажды летом в Нэдлоке прошел слепой дождь. Арног был на реке в тот день, и спрятался под ивами. Тысячи капель, сверкавших на солнце, летели в реку, падали на землю, в траву, в шелестящие камыши. А у старого коричневого моста повисла маленькая радуга – еще один многоцветный мост. Столько беспричинной радости было в этом солнечном дожде, что Арног выскочил из-под деревьев – ловил прохладные водяные искры, жадно дышал речным воздухом. Хохоча, просто так носился по берегу. Над рекой стояло волшебство: все вокруг было полнокровным, ярким!
Это случилось и теперь – в собор незримо снизошли небесные хранители. Солнечная радость голосов заискрилась бликами на теплой воде. Взмыла белым фонтаном. Звенящим дождем посыпалась на прихожан.
Пели хранители. А мальчишки нужны были только для одного – их белые робы были окнами в Заоблачные Выси. Глас летел оттуда!
Растаял грозный Хавиш. Покровители не предавали Арнога. И Хелид был по-прежнему жив! Он бродил по дому, не замечал всклокоченных седых волос на виске. Зажигал магические лампы по вечерам.
Это был дар Заоблачных Высей: утраченная Арногом благодать – с пением небесных хранителей она возвращалась!
Голоса и переливы органа стихли. Околдованный счастьем, Арног рассеянно смотрел, как певчие потянулись в свою комнату, как многоликая толпа прихожан собралась у подножия статуй. Когда в широких чашах для пожертвований звякнули первые монеты, подросток отвернулся от окна. Зачарованно поплыл вниз по каменной лестнице.
Арног вернулся в комнату певчих, по-новому оглядел мальчишек. Затем упоенно растянулся на своем матраце и обнял узел с одеждой из Нэдлока.
Нэртэн, надевая серый балахон, заметил это:
- Ты чего такой довольный? Хавиш не наказал?
Арног повернул голову, широко улыбнулся:
- Нет, просто вы так… красиво поете!
Мальчишка подозрительно оглядел его, ища следы насмешки. Но не найдя таковых, удовлетворенно хмыкнул и тоже улегся на матрац:
- Похоже, ты не такой дурак, как я думал.
Во время утренней уборки Арног обеспокоенно выметал мусор из-под скамей. Сегодня предстояло петь в хоре. Мало того, коварное тело подстроило западню: вслед за левым ухом опухло и правое! «Только бы Хавиш не узнал! А если это серьезная болезнь? Вдруг уши отвалятся?».
Одно радовало: теперь, как предсказывал маг, он помнил все гласы и мелодии наизусть. Казалось, Арног всегда знал их – только это «всегда» пробудилось лишь нынешним утром. Не прерывая размышлений, он взялся за совок – надлежало вычистить чашу-курильницу.
Человек из хлеборобов мог провести в городе один месяц. Затем медийская печать начинала постепенно сжигать левую кисть невидимым пламенем. Тем, кто не желал остаться калекой, следовало покинуть городские стены. Но был еще один выход – перейти из хлеборобов в сословие учеников.
Ученики обычно оставались слугами до самой старости. Потом их лишали этого статуса. Уже на морщинистой руке колдовская печать вновь оживала: напоминала о себе жгучей болью, требовала уйти из города. И по дорогам Эспалана брел дряхлый старик или немощная старуха. Иногда – до первого селения, готового их принять. Часто – до первой болезни, до первых холодов. А жизнь в королевстве продолжалась. Ведь не поднимется же народное волнение, если стражи вытолкают за городские врата седого попрошайку. Несчастный сам повинен – не выслужился в подмастерья, печать которых умолкала навсегда. Прав был извозчик Каррок: королевство нуждалось в хлеборобах-кормильцах, но не в учениках.
Лестница сословий, бытующая в Эспалане, показалась Арногу не менее тягостной, чем лестница на колокольню собора. Притом некоторые ее ступеньки поскрипывали сомнением. «Мне с такой легкостью подарили знание гласов и музыки. Почему бы магам общими усилиями не вложить, например, грамотность в головы всех людей? Тогда каждый человек в Эспалане умел бы читать и писать. Почему никто этого не делает?».
В задумчивости Арног чуть не столкнулся с пожилым монахом.
- Это ты Арног? Сейчас же иди со мной. Тебя зовет сам Светоносный.
Арног оставил ведро посреди собора и поспешил за черной фигурой. Монах повел его по лестнице на верхние этажи. Убранство там оказалось даже роскошнее, чем все виданное прежде. Однако подросток был так взволнован, что не замечал ни статуй, ни сверкающих хазраанских ваз в нишах.
Монах остановился перед высокими светлыми дверьми и постучал.
- Запомни, обращаться нужно «Светоносный», - пробубнил он напоследок и втолкнул Арнога в приотворенную дверь.
Покои архиепископа оказались просторны и светлы. Золотистое дерево меблировки, светлый ковер, легчайшие занавеси колышутся от теплого ветра.
В слепящем проеме широкого окна высилась фигура Сеалазара:
- Я знал твоего приемного отца Хелида… не с лучшей стороны. Однако в своем дерзком письме он упомянул, что ты умеешь читать и писать. Это так?
- Да, Светоносный.
- Хорошо. Тогда напомни-ка свое имя – я что-то запамятовал.
- Арног, Светоносный.
Архиепископ указал приглашающим жестом на стул с высокой спинкой, стоявший возле стола. Улыбнулся сухими тонкими губами:
- Присаживайся. Здесь есть перо, чистые свитки. Вот чернильница. – Также Сеалазар пододвинул к подростку золотое блюдо с темно-синим виноградом и, заложив руки за спину, направился к окну. – Угощайся, Арног. Это очень хороший виноград – его выращивают в южной части Эспалана. Там возле моря стоит город фонтанов – Ге́нэвен. Его еще называют городом мудрецов. Не знаю, насколько мудры его жители, но виноград они выращивать умеют.
Пока Сеалазар, отвернувшись, смотрел в окно, Арног отщипнул одну ягоду. Ее прохладный шарик легко лопнул во рту, растекаясь сладостным соком.
- Видишь ли, раньше письма для меня писал один наемный человек. Он делал это не из служения Творцу, а за хорошую плату. Однако его жадность смутила меня, заставила одуматься: смею ли я отдавать пожертвования добрых прихожан – хотя бы малую часть тех денег – в руки подобного человека? Нет. Ведь я пестую алчность. Поэтому теперь, Арног, обращаюсь с этой просьбой к тебе. Не согласишься ли ты стать моим писарем?
- Ну, если я справлюсь, Светоносный…
Сеалазар обернулся и довольно покивал:
- Вот и славно! Я хочу, чтобы ты освоился здесь, ведь отныне собор – твой дом. И, к слову, мне небезынтересно узнать твое мнение о его обитателях. Вот, например, брат Хавиш. Он слишком строг? Как ты считаешь?
Арног опустил взгляд на хрустальную чернильницу. Он был уже наслышан о поступках «брата Хавиша». Тот каждую неделю избивал кого-нибудь из певчих. Если должного повода не находилось, монах изобретал его – давал непосильное поручение. А следом сыпались удары розог, долгие молитвы с коленопреклоненьем на горохе, лишение обеда или ужина. Недавно одного из «малышей» он заставил трижды понюхать мергалийские соли. Мальчишка вернулся в общую комнату зареванный, но с отменным дыханием через нос – он провинился тем, что гнусавил во время пения. Подзатыльников же и оплеух от монаха никто и подавно не считал. Был ли Хавиш строг?
Видя растерянность нового писаря, Сеалазар не настаивал на ответе:
- Я знаю, вы – мальчики – недолюбливаете его, считаете чрезмерно строгим. Да, брат Хавиш строг. И вместе с тем он неизменно справедлив!
Архиепископ сел в широкое кресло у окна. Солнечный свет ложился на его белое облачение, на седину – придавал Сеалазару благостное величие.
- Его наставления идут от сердца, Арног. Он учит вас тому, чего сам был лишен долгое время, – послушанию. Брат Хавиш многие годы потратил на совершенствование духа: посещал святые места, бессонные ночи проводил в молитвах, возлагал на себя обеты. Внешне он являл собой образец служения Творцу! Когда пришло время, он явился в священный город Сусали́н – сам патриарх Инироми́н пожелал видеть его. Но то была непростая встреча: решался вопрос о возведении брата Хавиша в сан епископа. – Сеалазар погладил подлокотники кресла. – Мы все были обмануты внешним благочестием молодого служителя. Однако Светозарный Иниромин проницателен! Он узрел нечистые помыслы: Хавиш жаждал высокого положения в угоду презренному тщеславию – его душе не хватало кротости. Поэтому в сане ему было отказано. Брат Хавиш лишился своего былого положения среди служителей Творца. Теперь он простой монах и должен следовать дорогой искупления. Ты понимаешь это, Арног? Наказывая вас, он всем сердцем стремится привить вам послушание, которого сам был лишен. А вы же видите в том лишь суровость. Арног, ты помнишь притчу об углях в ладони Зарфалата? «Смирение возобладает над страданьем». Как верно это сказано! И можно ли притерпеться с земной долей, не обладая смирением? Нет, невозможно! – Сеалазар отщипнул себе виноградинку от роскошной грозди на золотом блюде. – Пожалуй, именно эту строку из Намадара мы и вынесем в заглавие первого письма. Итак, Арног, бери перо, свиток… Приступим. Если не будешь успевать – я стану диктовать помедленнее.
Вспотевшими пальцами Арног сжал перо, занес над чистым свитком.
- Пиши: от Светоносного Сеалазара. Настоятельнице силестрийской обители, Осиянной Танаи́де… С новой строки: «Смирение возобладает над страданьем». Арног, отступи немного вниз и снова пиши… Последние вести, Осиянная, омрачили мой дух. Маги Грэвиорга вновь требуют допустить их в хранилище священных книг. К чему настырным чародеям, извечно сомневающимся в могуществе Творца, нужны наши реликвии? Для каких неведомых изысканий? Свое намерение вторгнуться в вашу обитель, желание нарушить покой сестер, они называют просьбой. Однако эту «просьбу» – Арног, поставь здесь кавычки – они удосужились подкрепить личным дозволением его величества короля Аурмана. Что ж, Осиянная, нам остается только проявить смирение. – Сеалазар откашлялся. – С новой строки: воля короля незыблема. Ни в коей мере не сомневаясь в мудрости нашего владыки, я все же скорблю о принятом решении. Магам свойственно властолюбие, именно поэтому они пользуются при дворе таким влиянием. А наши кроткие братья и сестры вынуждены всюду терпеть притеснения. Однако теперь, я полагаю, мы вправе – в свою очередь – изложить его величеству нашу скромную просьбу. Уже давно следовало направить наблюдателей от главного собора в Грэвиорг. Мы должны убедиться, что за высокими стенами маги не чинят богохульных деяний. Как и вы, Осиянная, я глубоко тревожусь о тех несчастных детях, брошенных во тьму нечестивой башни. Кто знает, как происходит развращение юных душ, именуемое ученичеством? В какие чудовищные ритуалы могут быть втянуты невинные отроки? Я приложу все силы, чтобы открыть правду. Арног, с новой строки: что до вторжения магов в вашу обитель, Осиянная, - смиритесь. И примите их радушно. Ведь Творец заповедовал нам встречать злейшего врага с открытым сердцем. Конечно, иные, особо ценные книги и свитки, могут оказаться в пользовании братьев из окрестных монастырей. Однако я прошу вас оказать чародеям всяческое содействие: какова бы ни была цель их поисков, она должна быть достигнута. Вместе с тем, необходимо приставить бдительных служителей к каждому, кто войдет в хранилище священных книг. Не стоит ждать от магов почтительного отношения к нашим святыням.
Рассчитываю на ваше понимание, Осиянная. С новой строки: незримо поддерживающий вас, Светоносный Сеалазар.
Архиепископ приблизился и оглядел исписанный свиток.
- Хорошо. Очень хорошо, Арног.
Старик вынул из шкатулки тяжелый перстень, надел и оттиснул на письме печать. Теперь с края свитка алела треугольником надпись: «Пресветлый Намадариар – единственный путь к Творцу!». Пряча перстень в шкатулку, Сеалазар заметил заинтересованный взгляд подростка:
- У всех священнослужителей высших санов есть такие печати. Каждый сам выбирает изречение, запечатленное на ней. Это не простые слова, - он захлопнул крышку шкатулки. – Это наше понимание собственного пути, нашего предназначения в служении.
Арног вышел из покоев архиепископа. Следовало поспешить: в полдень начиналась служба – предстояло петь в хоре наравне с другими мальчишками. В одиночестве пробираясь по блистательным залам внутренней части собора, он раскусил, наконец, виноградные косточки, которые все это время прятал под языком. Рот наполнился терпкой горечью.
Свое первое выступление в хоре Арног не запомнил. В памяти осталась только прохлада белоснежной робы на теле, многоцветный витраж над входом в собор и неторопливая поступь мальчишек, с достоинством возвращавшихся в общую комнату. Натягивая серый повседневный балахон, подросток еще чувствовал, как взволнованно колотится сердце. Слишком много прихожан было на службе, слишком громко рокотал орган за спиной. Едва успел он переодеться, как Оним во всеуслышание, довольно поглаживая себя по животу, передал Арногу наказ явиться к Хавишу.
Сияя броней небесного хранителя, подросток вошел в келью. В широкой чаше на столе догорал кусочек аурина – благовоние было призвано заглушить тяжелый запах не то пролитого, не то выпитого вина. Хавиш стоял посреди кельи с коричневым изогнутым прутом в руках. Стараясь не смотреть на орудие наказаний, Арног сосредоточенно затопил комнату неземным светом – это было его единственной защитой.
Глава 6
- Ты плохо пел. – Монах не двигался с места, и эта неподвижность придавала черной фигуре еще большую грозность. – Очень плохо. Отвратительно. То, как ты волновался, можно было разглядеть с последней скамьи. Считаешь это правильным? Певчий должен быть самим бесстрастием, кротостью, чистотой! А не дрожащим полудурком с трясущимися губами. Следует выстегать тебя! До крови!
Скрипнув зубами, Хавиш сладострастно стиснул прут. Резво отвернувшись к столу, схватил чашу. Но чаша была пуста. Со вздохом сожаления он поставил ее на прежнее место. И привычно вялым, сонным голосом спросил:
- Это правда, что Светоносный назначил тебя писарем?
- Да, уважаемый. Простите, в следующий раз я буду…
- Заткнись. – Хавиш выронил прут, безотрывно разглядывая пустую чашу. – Твое жалкое малодушие, омерзительный трепет, эта неспособность оправдать возложенные на тебя ожидания – вся позорная слабость, так или иначе, подвергнется достойному наказанию. С сегодняшнего дня ты будешь носить обеды на колокольню. Каждый день после службы, запомни! И будешь делать это до тех пор, пока я не сочту, что ты исправился. – Монах направился к постели, где вытянул из-под подушки запечатанную бутыль. – Не приведи Творец, если звонарь по твоей вине останется голодным!
Спустя час на дрожащих ногах Арног спускался с последнего лестничного пролета колокольни. Оставалось пройти совсем немного, чтобы добраться до комнаты певчих – там ждал матрац и долгожданный отдых.
- Ой, ну и как прогулочка наверх? Подышал? Свежим воздухом!
Оним, широко расставив локти, встал на пути. Улыбаясь, он покачивался из стороны в сторону и пытался предугадать, с какой стороны Арног захочет его обойти. Подросток попытался проскользнуть вдоль стены. Но Оним уцепился за его балахон и, жарко сопя, принялся утробно выговаривать:
- Не-ет! Сначала ты должен сказать: «Пропустите меня, уважаемый Оним».
Внезапно у Арнога внутри открылась пустота, наполненная окрыляющей яростью, багровым светом – он будто исчез в этой вспышке. Однако тело Арнога двигалось само: изменившись в лице, оно схватило толстячка за плечи и с необычайной силой вдруг ударило спиной об стену.
Оним нелепо квакнул – от удара из него вылетел весь воздух.
- Еще раз тронешь меня – я тебе всю башку разобью! – прошипел «Арног».
Трясущимися губами толстячок пытался вдохнуть. Он слабо держался за чужой серый балахон – просто забыл отпустить. Во все глаза смотрел на совершенно незнакомого мальчишку – высокого, злого, порывистого.
- Арног?.. Арног?.. Ты чего?
- Слышишь, что я говорю? Слышишь?!
- Да ладно, ладно! - быстро забормотал Оним. – Я же пошутил!..
Пустое тело впивалось ногтями в его мягкие плечи, яростно всматривалось в расширенные голубые глаза. И вновь стало быстро наполняться Арногом.
Вначале он расслабил пальцы. Мельком оглядел застывшего Онима – только теперь заметил, что тот на полголовы ниже ростом. Глубоко смущенный собственной дикостью, подросток отступил назад. Потом быстро пошел прочь. Толстячок проводил его ошеломленным взглядом.
В комнате певчих Арног побоялся с кем-либо заговаривать. Сразу прошел к своему матрацу, лег. Спрятал дрожащие руки на груди.
Прижав Онима к стене, он не управлял собой и был кем угодно, только не небесным хранителем! Это напугало больше всего. «В небесном хранителе не может быть столько ненависти, столько злобы! Тогда… Тогда кто я?».
Вскоре вернулся Оним: отодвинул свой матрац в угол, поглядывал с опаской. Проснувшийся Видрик принялся дергать его за одежду, всячески подначивать на борьбу – тот лишь хныкал и брыкался. Нэртэн лениво следил за этой возней, но не вмешивался в происходящее.
Арногу внезапно открылось: Оним не пользуется уважением среди певчих! Если «малыши» не обращали на него внимания, то «старшие» - особенно Нэртэн – помыкали им, делали все, что заблагорассудиться. В глазах Арнога толстячок вдруг утратил всяческую важность.
Когда наступил вечер, певчие направились во внутреннюю часть собора. Поначалу Арног приятно удивился тому, что время ужина подступило так неожиданно. Однако мальчишки в серых балахонах направились вовсе не на кухню. По узкой лесенке они спустились в глубокий подвал.
В этом подвале не было ни окон, ни стульев. Только длинные столы, уставленные бутылками, и раструб жестяной воронки, которая свисала из потолка в самом углу. Металлический конус холодно поблескивал в сиянии масляных ламп, развешанных по каменным стенам. А на полу под воронкой призрачно белела осыпающаяся гора пепла. Едва приблизившись к ней, Арног тотчас уловил знакомый запах аурина.
Как оказалось, подвал располагался точно под каморкой у входа в собор, откуда прихожанам продавали благовония. Весь пепел из чаш-курильниц, который мальчишки ссыпали в ларь без дна, по наклонной трубе сползал сюда. Над душистой белой горой плясали тончайшие пылинки.
Нэртэн дернул Арнога за рукав:
- Это мастерская. Мы ходим сюда по мере надобности. Монахи не желают этим заниматься – приходится нам отдуваться за них. А уж накануне праздника Преображения работы здесь будет навалом! Смотри…
Нэртэн набрал полную пригоршню белесого пепла и потребовал, чтобы Арног сделал то же самое. Вдвоем они высыпали все в одну кучку на грязный стол. Мальчишка подхватил засаленную бутыль и плеснул в пепел немного воды. Принялся месить, то и дело заставляя Арнога бегать к белой куче за новыми порциями. Очень скоро на столе появился светло-серый плотный ком. Трудясь бок о бок с Онимом, Нэртэн без лишних слов выхватил из рук у толстячка другую бутыль. Тот накуксился:
- Ну отдай! Я же первый взял!
- Не видишь? Новенькому объясняю! – Мальчишка обернулся к Арногу. – В этой бутылке ауриновое масло. Самое дешевое. – Он вынул пробку и кивнул на ком, слепленный из влажного пепла. – Когда сделал вот такое тесто, лей в него. Только немного, а то все расползется.
На грязно-серый колобок медово потекла тягучая золотисто-оранжевая струйка. Густо запахло аурином. Нэртэн, не глядя, сунул бутылку Ониму.
- А теперь нужно месить до тех пор, пока все масло не впитается.
Через несколько минут он поднял и снова уронил на стол упругий душистый шар знакомого мутно-оранжевого цвета. Тесто было готово.
- Все. Теперь несешь малышне.
За дальним столом ожидали четверо самых младших певчих. Получив тесто, они расплющивали его в лепешку, а сверху прижимали деревянной рамкой, внутри которой была натянута сетка. Малыши наваливались на рамку всем весом, потом убирали ее – и на столе оказывалось множество готовых треугольников. Разделив кое-где слипшиеся кусочки, они аккуратно складывали их в корыта, стоявшие под стеной. Едва треугольники высыхали, как благовоние можно было выставлять на продажу.
Арног натаскал пепла на стол, расположился рядом с Нэртэном. По неопытности налил воды больше, чем требовалось – пришлось снова идти к белой горе, возле которой сновали другие певчие. Замешивая тесто, спросил:
- Но ведь получается, что прихожане каждый день сжигают в чашах один и тот же аурин. Ничего кроме масла не меняется, правильно?
- Ну да, - Нэртэн по локоть извозился в мокром пепле. – А что?
- Так они же за него платят! Они же думают, что он новый!
- И? – Мальчишка ловко подбросил очередной оранжевый колобок.
Арног растерянно уставился на собственное тесто, в которое еще не успел добавить ауринового масла. Грязно-серый шар почти сливался с досками стола. «А в Нэдлоке благовония зажигали только по праздникам».
- Нет. Ничего. – Янтарная густая струйка умастила пепельное тесто.
Скоро стало ясно: готовить аурин нелегко. Руки уставали месить, от густого запаха масла болела голова. Арног морщился, но старался не отставать – напротив него довольный Видрик возился с огромным куском теста и ничем не выказывал утомления. Более того, мальчишка глухо фыркал, посмеивался и, похоже, что-то лепил. Вот он дважды ткнул пальцем в оранжевый овал и с готовностью развернул его к Нэртэну с Арногом:
- Глядите. Это Хавиш!
На них смотрела безобразная голова с глубокими дырами вместо глаз. Тесто оказалось недостаточно густым, постепенно оплывало. Набрякшие брови «Хавиша» медленно опускались на впадины глаз – с каждой минутой он становился все более унылым. Мальчишки, увидевшие творение Видрика, покатились со смеху. И подхватили – оранжевые изваяния стали появляться одно за другим: с разинутыми ртами, лопоухие, даже рогатые. Четверо малышей, приставленных к нарезке аурина, с нескрываемым удовольствием расплющивали этих «Хавишей», прежде чем взяться за рамку. Пепельный сугроб в углу таял под жаркой нелюбовью – жизнь в мастерской кипела.
Однажды вечером, когда все укладывались спать, Арног неожиданно вскрикнул и мелко затряс левой рукой в воздухе. Казалось, ладонь жалила злая оса! Но всего через минуту боль исчезла также внезапно, как появилась.
В полной тишине вместе с другими мальчишками Нэртэн оглядел растерянного подростка. Затем хмыкнул и стал деловито разуваться:
- Все. Печать проснулась. Завтра скажи Хавишу. Если, конечно, не хочешь еще помучиться. Ха! Представь, если она у тебя во время пения заболит?!
На следующий день Арног вместе с монахом снова посетили таинственный дом в переулке за площадью. Старый медиец, некогда наделивший Арнога знаниями всех гласов и музыки, тоже пришел туда.
Монах с чародеем, храня молчание, плотно пообедали. В конце трапезы старик утерся вышитой салфеткой и перед уходом бросил подростку:
- Теперь ты ученик. Твоим мастером значится сам Светоносный. Поздравляю с переходом в новое сословие.
С того дня волшебная печать не беспокоила Арнога.
Жизнь в соборе становилась размеренной – он постепенно привыкал к ней. Вместе со всеми уверенно пел на службах, месил ауриновое тесто. Писал под диктовку Сеалазара, носил еду звонарю на колокольню. Однако запруда внешнего умиротворения наполнялась и грозила прорваться мутной волной.
В светлых покоях архиепископа стояло зеркало. Оно было большое, как дверь в келью Хавиша, и такое же, на взгляд Арнога, тревожащее.
Припухлости на верхних кромках ушей за последние месяцы сместились куда-то назад, уплотнились. Изо дня в день по телу плавно растекалась бледность. Недуг ужасал своим коварством – ничего не болело! Арног научился без передышек подниматься на колокольню! Но неведомая хворь, должно быть, тайно подтачивала силы, чтоб проявиться разом, вдруг.
Глава 7
Как то утром архиепископ собрал певчих в главной зале собора. Встав за серебряным аналоем, он поискал взглядом среди мальчишек:
- Нэртэн, будь так добр, подойди поближе… Исполни нам пятьдесят четвертый глас Преображения.
Тот деловито насупился, вступил. Однако Сеалазар, не прослушав и половины гласа, остановил его – улыбаясь, уронил куда-то в сторону:
- Довольно. Что ж, Арног, теперь твоя очередь. Спой нам тот же глас.
Подросток оглянулся на кашель одного из монахов, скользнул взглядом по растерянным лицам певчих. Да, в памяти хранились все гласы и музыка к ним, а также все партии – маг позаботился об этом, чтоб хор звучал слаженно. Но неожиданное требование застигло врасплох.
Арног обратился к статуе Зарфалата – сейчас любая помощь была бы неоценимой. Одними губами беззвучно произнес:
- Зарфалат, покровитель, распали мое сердце отвагой! – Представил, как этот могучий и веселый воин склоняется над ним, со славной улыбкой мягко встряхивает за плечо. С глубинной радостью Арног ощутил внимание Зарфалата. Ободренный подросток нырнул в сияющий облик небесного хранителя – до самого дна – и запел. Сосредоточился на лице повелителя огня, точно обращался к серебряному изваянию. Впрочем, и без того все гласы Преображения посвящались именно Зарфалату.
Страх растаял. Какие волнения могли отделить небесного хранителя от Зарфалата – малое от великого, если оба являлись детьми самого Творца? Какие тревоги могли коснуться Арнога, когда рядом был старший брат? Он ликовал, гордился этой близостью, и петь о ней – самому хотелось.
Закончив глас, он взглянул на Сеалазара. Тот держал руки на аналое. В ближайшей чаше-курильнице щелкнул уголек. Архиепископ качнулся, оглядел скамьи в главной зале и буднично произнес:
- Арног, теперь солистом будешь ты, - одернул рукава белоснежного облачения и сразу направился во внутреннюю часть собора.
Еще минуту Арног осмысливал эти слова. Затем помчался следом. Уже миновав статуи, он различил далеко позади голоса Онима и Нэртэна:
- Вот видишь?! Я же с самого начала предупреждал! Он все умышленно…
- Да заткнись ты! Надоело уже тебя слушать – ноешь и ноешь.
Арногу некогда было прислушиваться к чужому разговору. Сеалазара он настиг у лестницы. Архиепископ как раз беседовал с Хавишем. Монах, заслышав топот, окинул Арнога новым взглядом. То было не мутное раздражение, не сонное безразличие – нечто другое. Словно он только теперь разглядел живое, одушевленное существо. Запыхавшийся подросток, чтобы не мешать чужому разговору, замер поодаль у витой колонны и ждал. Мысли Арнога разноцветным бисером просыпались на зеркальный пол: радужные крупинки вразнобой скакали на твердой поверхности, катились кто куда.
Наконец, Сеалараз обернулся к нему:
- Что такое, Арног? Ты недоволен моим решением?
- Нет, Светоносный, но это ведь… Я не готов! На службе будет столько людей! И плохо спеть… - выпалил подросток первое, что пришло на ум.
- Ах, вот оно что, - Сеалазар улыбнулся. – Теперь ты понимаешь, какая ответственность возлагается на солиста? Более того, Арног! Ответственность куда выше: не только прихожане, но и сам Творец будет слушать пение!
Если архиепископ рассчитывал подбодрить его этими словами, то явно не достиг цели. Напротив, Арног заиндевел от ужаса.
Воображение вдруг нарисовало чудовищную картину: возмущенные, красные от гнева прихожане вскакивают со скамей. Одни бегут к выходу, другие кричат на Арнога, потрясают кулаками. Гвалт и ругань в соборе – все бранят священнослужителей за гадкое пение солиста. Кто его назначил?! В гневе швыряют купленный аурин об мраморный пол – оранжевые кусочки благовония разлетаются во все стороны. А Сеалазар неловко извиняется, глубоко подавленный тем, что служба окончательно испорчена.
Благостный голос архиепископа развеял пугающий мираж:
- Ты славный мальчик, Арног. Я вижу в тебе не тщеславие, не греховную гордыню, но чистое стремление служить Творцу всеми силами. Ах да! Все забываю спросить: как поживают твои ушки? Они ведь не болят? – Заметив еще большее ошеломление подростка, архиепископ рассмеялся. – Не переживай, это скоро пройдет в любом случае. Куда важней нечто другое, Арног. Я вижу, как ты стараешься: пишешь для меня письма, прекрасно поешь в хоре – искреннее трудолюбие нуждается в поощрениях. Если именно ты споешь на празднике Преображения лучше других, я ни дня не стану тебя задерживать в сословии учеников. Твоих талантов достаточно, чтобы украсить руку печатью подмастерья! – Сеалазар покивал. – А теперь идем. Сегодня у нас много работы.
Закончив с письмами, подросток опоздал к обеду. В комнате певчих он быстро переоделся – на разговоры с Нэртэном уже не было времени. В дверь стукнули, и мальчишки парами потянулись к выходу.
Служба началась. Арног смотрел на витраж. Боковым зрением виделся и Сеалазар, и чаша-курильница в проходе, и колонны, и люди на скамьях. Однако перед глазами стояло одно изображение покровителей, выполненное цветными стеклами, сияющее многоцветной радугой.
Партия солиста начиналась только со второй половины гласа, поэтому Арног молчал. Зато ему удалось расслышать позади пение Наиза. Тот плавно переливал одну прозрачную ноту в другую, оттенки его голоса менялись – то наполнялись мягкой глубиной, то искристо звенели. Арног уверился: мальчик-хазраанец поет лучше остальных. Как мог Сеалазар не заметить такого красивого голоса? Почему не назначил солистом Наиза? Едва придя к этой мысли, подросток нашел и ответ: общеизвестное противостояние религий – Пресветлого Намадариара и Аль-Намада. Разница убеждений разделяла их больше, чем эспаланские леса и хазраанские пустыни: Аль-Намад не признавал трех покровителей – только Творца. Оттого-то архиепископ никогда и не поставил бы мальчика-хазраанца во главе хора.
Пока не настал черед петь, подросток все же осмелился чуть опустить взгляд – вряд ли даже сам Хавиш, зорко следивший за певчими, заметил бы такое крохотное движение. Открылся вид на прихожан.
В первом ряду сидели почтенные мастера из самых влиятельных кланов. Длинные юбки, камзолы, трости, сюртуки, зато драгоценностей почти не видно, разве что какой-нибудь перстень блеснет на желтоватой руке придворного или сверкнут маленькие серьги у бледных щек немолодой дамы – идя на службу, не принято было выставлять роскошь напоказ. Серые накидки из хазраанского шелка, молочно-белые эльфийские кружева, неброская вышивка серебряной нитью, немного жемчуга и пара капель бриллиантов. Приглушенные цвета нарядов хорошо сочетались с невыразительными, холодными лицами на первых скамьях.
Средний ряд терялся из виду за множеством голов.
Зато у входа отчетливо виднелась дряхлая старуха в тряпье, молодой парень со злым обветренным лицом, а чуть поближе – пучеглазая девчушка, подпиравшая худеньким плечом сонного мужчину - не то отца, не то деда.
Арног пытался успокоить бьющееся сердце. «Зарфалат, покровитель, да пребудет опека твоя надо мной!». Вновь поднял взгляд на витраж и вдруг понял, что никуда больше смотреть не надо: двое братьев и сестра – сияющие на цветных стеклах – были перед ним!
Он взял первую ноту. Харфаил, Зарфалат и Данарелея улыбались ему с витража. Они были рядом. Под их ласковым вниманием Арногу вдруг открылась чудесная тайна: тремя полноводными реками покровители несли людям благодать. Но разве не был Арног небесным хранителем – их младшим братом? Значит, он тоже мог нести благодать другим!
Арног перевел взгляд с витража на худенькую девчонку, которая сидела у самого входа. Робко, первый раз подросток пролил немного благодати. Спустя минуту девчонка уже околдовано улыбалась. Тогда Арног засиял ярче – оделил знатных господ на первой скамье. Одна из дам прикипела к нему взглядом, тискала изумрудный кулон на груди. Но этого было недостаточно. В завершение гласа, где приходилось выводить самые высокие ноты, подросток собрался с силами, окутался воображаемым сиянием.
Весь собор затопило светом и благодатью! Под рокот и переливы органа небесный хранитель Арног видел: теперь все прихожане поддались его голосу. Однако вовсе не само пение влекло их, а то, что лилось в души вместе с гласом. Уйти от чар можно было, лишь заткнув уши или сбежав.
Еще немного допели голоса за спиной, стихли отголоски эха. Сеалазар торжественно объявил окончание службы и закрыл огромный Намадар.
Вместе с другими певчими неспешно возвращаясь в комнату под лестницей, новый солист ликовал: прихожане по одному поднимались со своих мест. Точно во сне брели к чашам-курильницам, чтобы сжечь аурин. Но сколькие взгляды искали именно его – Арнога – среди других белоснежных роб?
Вот, охваченный приятными переживаниями, воспоминаниями о прошедшей службе, он уже поднимался с плошкой супа на колокольню. Ноги так окрепли, что подъем не составлял труда – наказание, утратив мучительность, перестало быть наказанием. Теперь Арног видел в том возможность покинуть шумную комнату певчих, побыть в уединении.
Отдав звонарю плошку, подросток остановился у перил, густо покрытых птичьим пометом. Летний ветер с приятной ровной силой дул в лицо, хлопал серым балахоном по спине. В пропасти впереди открывался Лаар. Но город-исполин и высота больше не пугали – слишком часто Арног здесь бывал.
Прогуливаясь по площадке в тени карниза, он улыбался. «Стоило помолиться Зарфалату, как меня назначили солистом! Разве это не лучший знак заботы и любви покровителей? Как я только мог подумать, будто меня бросили?!». Арног подставил лицо теплому ветру и счастливо зажмурился.
Представилось: ясным днем по осенней дороге в Нэдлок въезжает карета – со сверканием стекол и лака, под цокот вороных лошадей. Поглазеть на экипаж сбегаются все местные мальчишки, да и селяне с любопытством собираются вокруг. Чуть колыхается штора за темным стеклом, дверца распахивается. Наружу выходит Арног в белоснежной певческой робе, в сказочной столичной дымке. Уже не хлебороб, а подмастерье. Он улыбается знакомым лицам, со всех сторон его обступает удивление, радость односельчан. Знахарка Селар и птичница Канна умиленно выспрашивают что-то. Староста Фалган – в засаленном хазраанском халате, красный от неловкости – стоит поодаль. Но Арног уже великодушно простил его за те самые «проводы». Ведь столько времени прошло! К чему вспоминать былое? Седоусый кузнец хлопает по плечу. И, наверное, новый священник Нэдлока что-нибудь скажет. На следующий день Арног споет им глас на службе в родном храме Нэдлока. Затем в одиночестве отправится на сельское кладбище. Хелиду он тоже споет. А потом вдруг услышит в воздухе добрый старческий голос: «Хорошо, Арног. Очень красиво получилось».
Он открыл глаза. Серьезно оглядел горизонт, рассеченный множеством шпилей. Нет, никакого голоса над сельским кладбищем не послышится. А староста Фалган скорее золотой подаст нищему, чем покраснеет. Каретой тоже должен кто-то править – не сама же она едет. В воображаемой картине на козлах появился Каррок, но сразу исчез: извозчик не вязался с блистательным экипажем. А следом и сама карета исчезла – путешествие в роскоши мог позволить себе лишь уважаемый мастер, а не подмастерье.
- Карета… охи да ахи селян… – Арног грустно усмехнулся. – Внутри ты все такой же хлебороб. И мечты у тебя хлеборобские.
Как вдруг в северной части столицы ему открылось нечто удивительное – далекая, колеблющаяся в летнем мареве башня. Отсюда она представлялась маленькой, но было ясно: она выше колокольни собора! Подросток даже усомнился, не мерещится ли это? С прищуром, с некоторой ревнивостью – собор, где он был солистом, оказался не самым высоким – Арног разглядывал далекое строение. Отвлекся только на скрип низенькой дверцы. Сытый звонарь протягивал ему пустую плошку.
Спускаясь по бесконечным мраморным ступенькам, подросток насупился. «Что это за башня? Может, еще какой-нибудь храм? Но ведь нельзя же быть выше главного городского собора! А если не храм? Тогда это, должно быть, оскорбительно для Творца – чужая башня, которая выше колокольни!.. Хотя, кажется, я начинаю решать за Творца – что ему оскорбительно, а что нет».
Задумавшись, Арног врезался в массивную черную фигуру на одном из последних пролетов. К нему обернулся Хавиш с ворохом свитков в руках. Один из свитков с тихим шлепком упал на каменный пол.
Глава 8
- Простите! Простите уважаемый! Я не заметил… Я…
Арног тотчас подхватил свиток с пола, вернул его монаху дрогнувшей рукой. Тот хмыкнул, оглядывая певчего с головы до ног:
- А, носишь еду наверх? Я уж и забыл об этом наказании. - Впервые на памяти Арнога Хавиш улыбнулся, хотя улыбка на бледном обрюзгшем лице вышла кислой. – Ладно. Обеды на колокольню можешь больше не носить.
Утомленно плетясь к комнате певчих, подросток с облегчением выдохнул. До сих пор не верилось, что угроза нового наказания миновала.
Арногу вспомнились последние события. Сначала появился шанс перейти в сословие подмастерьев. Следом Сеалазар назначил его солистом. А тут еще Хавиш: простил за неловкость, да еще отменил старое наказание! Неужели все это принесла одна единственная искренняя молитва Зарфалату?
На подходах к общей комнате он услышал из-за двери смех и какую-то возню. Однако переступив порог, застыл от возмущения, от обиды.
Его узел с одеждой из Нэдлока был развязан! Старенькую певческую робу – сшитую односельчанкой для Арнога – Нэртэн напялил на себя. И теперь прыгал с матраца на матрац, голосил, кривлялся и приплясывал. Другие мальчишки со смехом дергали его за рукава, за капюшон. Нэртэн, подражая голосу Арнога, продолжал потеху:
- Нет, уважаемый Хавиш, не наказывайте меня! Я же умею читать и писать!
Заметив Арнога на пороге, Оним расхохотался во все горло:
- Погляди-ка! А мы тут твоего двойника сделали! Как, нравится?
Подросток подскочил к Нэртэну, вцепился в рукав своей старой робы:
- Отдай немедленно! Это моя вещь!
Мальчишка в ответ скорчил рожу и начал брыкаться. Оним в это время подошел к ним почти вплотную, чтобы хорошо видеть лицо Арнога:
- Была твоя, а стала наша! – толстячок порозовел от удовольствия. – Сейчас мы это тряпье все перемеряем! И «малышам» дадим. Но я второй! Я второй!
Арног отчаянно схватил Нэртэна, начал трясти:
- Снимай! Это мое! Кто тебе разрешал?!
Они упали на матрац, Нэртэн сопротивлялся. Но очень скоро его сопротивление обернулось нападением – теперь он с яростью бил Арнога и руками, и ногами. А следом горячо шепнул в воздух:
- Оним, Видрик, чего стоите?
«Малыши» тотчас примолкли, наблюдая за «старшими»: Арнога теперь били втроем – тот закрывался руками. Особенно усердствовал Оним:
- Вот тебе, канхул! Вот, гаденыш… Понял теперь? Понял?
Помрачневший Видрик внезапно отошел и плюхнулся на свой матрац.
- Почему не помогаешь?! Ты что, с ним заодно?! – с жаром выкрикнул Нэртэн, ненадолго предоставив плачущего подростка на расправу Ониму.
Видрик понуро отвернулся и буркнул куда-то в угол:
- Да ну вас. Трое на одного. Это не драка, а гадость какая-то.
- Ну и ладно! И без тебя справимся!
Распаленный ненавистью Оним в это время присел на корточки и старательно лупил Арнога кулаками. Пыхтел, старался попасть по лицу:
- Это я тебе сейчас всю башку разобью! Погоди.
Внезапно Нэртэн с такой силой пнул Онима в плечо, что тот упал навзничь – после короткого затишья отчаянно разревелся, путаясь в сером балахоне.
- Меня-то за… за что! Я же… помога-а-ал!!!
Нэртэн с отвращением разглядывал барахтавшегося Онима на полу:
- Помогал он! Ты что, совсем дурак – по лицу бить?! Синяки же на виду! Хавиш заметит – знаешь, что нам за это сделает?!
Теперь Оним уже не ревел – он выл, страшно корчился, хватался за ближайшие матрацы, стягивал их к себе в одну кучу, путался в покрывалах. Бремя обиды – не выплеснутой целиком – изводило его.
Арног захлебывался слезами. Мрачный Видрик смотрел прямо перед собой. Из-под горы одеял доносилась надрывная икота Онима. С какой-то вымученной досадой Нэртэн вдруг картинно махнул рукой:
- Да что вы за идиоты такие!!! Ай, да ну вас! – кинулся на свой матрац и тотчас целиком завернулся в покрывало, чтоб никто не мог его видеть.
Потом повозился, наружу высунулась рука – и скомканная роба полетела в сторону Арнога. Мягко плюхнулась подростку на голову.
- На, забирай, забирай. Больно мне нужна эта тряпка, - раздался глухой голос из-под покрывала. – И хватит ныть. Завтра еще получишь, понятно?
Арног медленно стянул с головы белую робу из Нэдлока. Не поднимаясь, на четвереньках прополз в угол, где поверх матраца лежал его выпотрошенный узел. Лег поверх разбросанных вещей и скорчился, отвернулся. Прижимая к груди потрепанное певческое облачение, он безотрывно смотрел в каменную стену перед собой.
«Малыши» перестали следить за «старшими». Вновь заговорили меж собой. Сквозь собственные всхлипы и неясные стенания Онима, Арног различил доверительно-глухой детский голос:
- Все-таки хорошо, что мы с ними – отдельно…
Очнулся он глубокой ночью. Другие певчие мирно спали: в темноте и спокойствии черные холмики на матрацах казались одинаковыми. Ни голосов, ни обид, ни привязанностей – всех объединял глубокий сон.
Арног прокрался под стеной и выскользнул за дверь. Вернувшись из уборной в общую залу для прихожан, он остановился возле канделябра и поднял балахон – в желтом свете свечей отстраненно рассматривал синяки на теле. «Покровители опять не пришли на помощь, бросили одного. Все, как в Нэдлоке! Точно так же!». Он опустил задранный балахон.
Высились ряды одиноких тонких колонн, желтела череда пустых скамей – ночью в соборе царило запустение. Однако Зарфалат, Харфаил и Данарелея с наивной искренностью одаряли вниманием безлюдный зал. Подросток сел на первую скамью перед покровителями. Не поднимал глаз на старших братьев и сестру, не заговаривал с ними. В прохладном ночном воздухе слабо пахло аурином, изредка потрескивали свечи. Арног уронил в пол:
- Я знаю, вы не можете ни защитить меня, ни вернуть в Нэдлок. Не можете воскресить Хелида. Но одно вы умеете делать очень хорошо – прощать. Вот об этом я и прошу вас: простите меня. Заранее.
Утренняя уборка замерла, когда в главной зале собора появился сам архиепископ. Позади него плелся понурый Арног – голову он держал так низко, что нельзя было разглядеть его лица. Сеалазар подозвал певчих.
- Теперь ответьте, кто это сделал?
Мальчишки встревожено переглянулись, ничего не понимая.
- Арног, подними голову. Сейчас же.
Мрачно глядя на ближайшую колонну, Арног подчинился. Все певчие разом заволновались – на левой скуле подростка виднелась красная ссадина.
- Кто из вас осмелился на подобную дикость?
Нэртэн обернулся к Ониму, рассержено прошептал:
- Я же сказал не бить по лицу! Ну, ты у меня получишь сегодня!
Толстячок пододвинулся, горячо затряс балахон Нэртэна на спине:
- Это не я! Я по лицу не попадал – он же закрывался!
Эхо обширного зала сделало свое дело: донесло их шепотки до чуткого слуха архиепископа. Он сухо улыбнулся:
- Оним, будь добр, выйди вперед.
Перепуганный мальчишка заметался взглядом. Другие певчие расступились перед ним, давая дорогу. Молитвенно стискивая кулачки на груди, Оним сделал два осторожных шага к высокой белой фигуре.
- Итак, это ты ударил своего брата? Да-да, Арног – твой брат, ведь вы вместе поете в хоре, живете в одной комнате. Служите одному Творцу. Так ответь мне Оним, но не оскверняй свои уста ложью – ты обезобразил его лицо этой ссадиной? Говори же.
- Н-нет, Светоносный! Я не… Ссадина – я не знаю, откуда!
- Хочешь сказать, что не бил его?
- Нет!.. Бил, но я же, - Оним разревелся. – Не по лицу-у-у!
Бесчувственное эхо вторило его всхлипам и протяжному плачу.
- Значит, ты. Что ж, остается попросить брата Хавиша выяснить все подробности произошедшего. И впредь, надеюсь, подобная низость не придет на ум никому из вас.
От одного только упоминания Хавиша толстячка затрясло. Он завертелся на месте и в припадке страха перебил архиепископа:
- Но я же… бил его не один. Не один!
Сеалазар поднял седую бровь. Внимательно оглядел застывших мальчишек.
- Вот как? Кто же разделил с тобой этот гадкий проступок?
Оним уставился на замершего Нэртэна – тот побледнел, стиснул кулаки, готовый ко всему: как понести наказание, так и расквитаться с предателем. Толстячок понял, что ждет его по возвращении от Хавиша. И от отчаяния, от безысходности просто завопил на весь собор:
- Это не я!!!
- Довольно! – Сеалазар вскинул руку. – Видрик, отведи его к брату Хавишу.
Видрик понуро поволок рыдающего толстячка за собой – тихонько шептал ему что-то успокаивающее, оглядывался через плечо на Светоносного.
Когда в главной зале снова воцарилась тишина, архиепископ произнес:
- Это не просто ребяческая выходка. Вы поставили под угрозу сегодняшнюю службу. Службу Творцу! Люди, истомленные тяготами жизни, придут сюда облегчить душу в молитве. И что они увидят? Мальчика, поющего о милосердии, но избитого собственными братьями...
Со спинки первой скамьи беззвучно соскользнула на пол тряпка для вытирания пыли. Кто-то из певчих шмыгнул.
- Вы все несете бремя вины. Попустительство греху – не меньший грех. Никто не заступился за брата, когда его били. А значит, каждый из вас согласился с происходящим. Каждый. По отдельности. В свой черед.
Сеалазар повернулся к Арногу и поднял его лицо за подбородок.
- Постой немного. Я исцелю тебя молитвой.
Положив горячую ладонь на ссадину, архиепископ закрыл глаза. Меж седых бровей залегла морщинка: он сосредоточенно шептал что-то.
Когда Сеалазар убрал руку, от ссадины не осталось и следа. Сурово оглядев певчих, он задержал взгляд на Нэртэне:
- Подобное не должно повториться. А теперь, Арног, следуй за мной. Сегодня для тебя много работы. И, надеюсь, ничто нас более не отвлечет.
Летнее солнце в окнах собора перевалило за полдень, когда Арног вернулся в комнату певчих. Сразу прошел к своему матрацу, улегся и отвернулся к стене. Онима, Нэртэна и Видрика не было – они пришли чуть позже. Толстячка привели под руки. Дрожащими губами тот неумолчно твердил:
- Я не сказал Хавишу… Я не сказал, что вы тоже били... Я не сказал...
Положив стонущего от боли Онима на матрац, Нэртэн решительно направился к Арногу – при этом вид его не сулил ничего хорошего.
- Прячешься за своего вонючего Сеалазара, да? Оним получил от Хавиша, а ты сейчас хорошенько получишь от меня!
Арног тотчас вскочил: не поднимая рук для защиты, мрачно глянул на черноволосого мальчишку исподлобья:
- Только попробуй. И завтра у меня все лицо в ссадинах будет.
Нэртэн, все еще стискивая кулаки, остановился:
- Оним, так это не ты его бил?.. Видрик, ты что ли?
- Нет. Это не Видрик. И не Оним. Я сам это сделал.
Нэртэн окончательно растерялся, во все глаза глядел на подростка.
- Как это сам? Ты что, дурак?
Дрожа под серым балахоном, Арног холодно бросил в угол:
- А я намеренно. Лицом об стену. Утром, когда к Сеалазару шел.
- И ничего не сказал?! Да мы сейчас…
- Только посмейте ко мне прикоснуться! Та́к себя изобью! – подросток ощетинился. – Всем от Хавиша достанется! Ясно?!
Нэртэн отшатнулся от бледного солиста. С минуту беспомощно перетаптывался на месте, сделал последнюю попытку:
- Онима же наказали! Хавиш его по-настоящему розгами бил!
- А мне все равно. – Арног охладел лицом.
Толстячок будто не слышал этих слов. Подавленный жестокостью Хавиша, он без единого звука лежал под темным покрывалом.
- Ты!.. Ты просто канхул, понятно?! – Нэртэн отступил, потерянно плюхнулся на свой матрац. В комнате певчих стало тихо.
Арног твердо уверился: его поступок еще долго будут обсуждать и осуждать. Он чутко спал всю ночь, вздрагивал и напрягался при каждом шорохе. Жестокая месть Онима или внезапное нападение Нэртэна – что-то подобное должно было случиться неотвратимо.
Однако настало утро, но никто из мальчишек так и не напал на него. А потом пришли такие вести, что Арног был попросту забыт.
Глава 9
Наиза выгнали из хора. Насовсем.
Мальчик-хазраанец убрался в главной зале собора. Пообедал вместе с остальными. Зачем-то отправился к Хавишу, и больше Наиза не видели.
Никто из «старших» не дружил со смуглым отщепенцем, поэтому о его изгнании не сожалели. Но это напомнило о шатком положении каждого певчего – любой мог оказаться на месте Наиза.
«Малыши» ходили притихшие. Нэртэн с Видриком до самого вечера ребячились, выделывали всякие глупости. В общей комнате катались по матрацам, мутузили друг друга и заливисто хохотали. В конце концов, Нэртэн вызвал всеобщее недоумение, когда неожиданно уселся в круг «малышей» и попытался поддержать их разговор. Только Оним – после вчерашнего наказания – никак не откликнулся на это происшествие. Толстячок провел день в глубоком молчании.
Переступив порог светлых покоев архиепископа, Арног сощурился от яркого света из окон. Сеалазар по своему обыкновению сидел в кресле. Уже второй день меж его седых бровей лежала тяжелая складка.
Подросток устроился за столом, придвинул перо с чистым свитком. Снял крышечку с чернильницы. Набравшись храбрости, все же спросил:
- Светоносный, пожалуйста, скажите, отчего выгнали Наиза? Он заболел?
Сеалазар с неудовольствием оглядел Арнога:
- Его никто не «выгонял», как ты выразился. Наиз проявил честность – признался, что петь больше не может, и вслед за этим покинул хор сам.
- Но что с ним теперь будет? Куда он пойдет?
- Своей дальнейшей судьбой Наиз распорядится по собственному разумению. Более не стоит об этом говорить. – Архиепископ потянулся за кубком с водой, который стоял на низеньком столике.
Пока он хмуро утолял жажду, Арног следил за ним, охваченный внезапным пониманием: Сеалазару вовсе не жаль Наиза – он был огорчен потерей певчего накануне праздника Преображения. В этом и крылась причина его плохого настроения двух последних дней.
- Итак, пиши, Арног. От Светоносного Сеалазара. Настоятелю собора Возрождения, Осиянному Тама́лиену. С новой строки: по воле Творца да не останутся пустыми руки смиренного просителя. Теперь отступи вниз и пиши далее… В преддверие светлого праздника Преображения сердце мое ликует вместе с вашим, Осиянный. Уже известно, что в главный собор Лаара прибудет Светозарный патриарх Иниромин! А потому к нашей общей радости примешивается почтительное волнение. Достойно ли мы встретим Светозарного? Не вскроется ли досадное упущение тогда, когда исправить его будет невозможно? Я помню, каких волнений вам стоила пропажа щедрых даров, преподнесенных вашему храму кланом ювелиров. Вне всяких сомнений, вора постигнет суровая кара… Арног, поставь здесь восклицательный знак и пиши далее с новой строки… Забудем же, Осиянный Тамалиен, о том презренном нечестивце, ограбившем собор Возрождения. Хочу утешить вас: Светозарный Иниромин узнает об этом происшествии из моих уст, а потому я приложу все силы, чтоб даже тень гнусной истории похищения не пала на служителей собора Возрождения.
Сеалазар погладил подлокотники кресла и довольно кивнул.
- С новой строки… Теперь, Осиянный, когда ваш дух спокоен, я могу просить вашей помощи. К несчастью, один из лучших певчих моего собора покинул хор накануне праздника. И теперь, когда остались считанные дни до празднества Преображения, я пребываю в глубокой растерянности. Где отыскать столь чудный голос, который был бы достоин услаждать слух Светозарного Иниромина? Не станет ли оскорблением для его величества короля Аурмана отсутствие одного из певчих во время праздничной службы? Необходим ваш совет, Осиянный, ведь именно вы прославились талантом отбирать лучшие голоса для собора Возрождения. Ни в коей мере не прошу разрушать слаженную гармонию вашего хора с тем, чтобы отправить одного из мальчиков ко мне в главный собор. Я не могу просить об этом в свете предстоящего торжества, когда всякий настоятель особенно стремится порадовать Творца и прихожан. Нет, Осиянный, мне нужен лишь совет. Просить о большем означало бы утруждать вас лишними хлопотами, которых после кражи драгоценностей и без того достаточно. Жду вашего ответа, Осиянный Тамалиен. Арног, с новой строки: пекущийся о вашем благополучии, Светоносный Сеалазар.
Архиепископ приблизился к столу, открыл шкатулку и оттиснул на письме алую печать. «Пресветлый Намадариар – единственный путь к Творцу!» - этими словами заканчивались все послания Сеалазара.
Пока архиепископ перебирал свитки, подросток понуро разглядывал перо. Пестрое, удобное для пальцев, именно оно вершило многие события, как в столице, так и за ее пределами. Хотя Арног только выводил слова Сеалазара на пергаменте, ощущение некой причастности присутствовало всегда. «Зачем столько учтивых слов? Это письмо могло быть намного короче». Из-под руки подростка вышло далеко не первое послание, а потому он научился понимать их истинный смысл. «Тамалиен, ты присвоил пожертвованные храму драгоценности. Скоро приедет патриарх, и только мне решать, как трактовать эту историю. Отдай певчего из хора, а взамен получишь мое покровительство. Если откажешься, будешь обвинен в воровстве. Всего наилучшего». Особенно неприятной для Арнога была треугольная печать – ее алый оттиск будто наполнял всякое письмо непререкаемой волей.
Сомневаться не приходилось: Осиянный Тамалиен не только отдаст певчего, но и, распустив хор, сам будет петь гласы, если этого пожелает Сеалазар.
На плечо подростка опустилась горячая ладонь. Вздрогнув, Арног поднял взгляд – архиепископ улыбался. Однако его черные глаза, в который раз напомнили подростку угли, под которыми таится багровый огонь.
- Похоже, ты немного устал. Но сейчас нет времени на отдых. Продолжим.
Во время обеда никто из певчих не заговаривал с Арногом. В шуме чужих бесед, среди ароматов приправ и копченого мяса, он сидел далеко от остальных мальчишек на самом краю дубовой скамьи – выскребал ложкой коричневую глиняную миску. Подставив Онима, он тяготился теперь чувством вины, но не перед самим толстячком – его по-прежнему нисколько не было жаль – а перед другими певчими, даже перед «малышами». Хотя сейчас мальчишки болтали о своем, беззаботно смеялись, томительная виновность в душе Арнога была отчетливой до яви. Воображение, подстегнутое совестью, рисовало: засаленные матрацы из общей комнаты вдруг поднимаются с пола, обступают Арнога тесным кольцом и удушливо сжимаются, наваливаясь плотными боками. Невыносимая тяжесть грязных одеял давит на грудь, на спину – нечем дышать.
Только мелодичный звон колоколов разбил мрачное видение. Подросток поставил пустую плошку в общую гору немытой посуды и побрел вслед за оживленными фигурками в серых балахонах.
Он тащился в самом хвосте колонны певчих, смотрел под ноги. Как вдруг Видрик, отстав от «старших», приблизился к нему. Арног мельком оглядел его, но не найдя признаков угрозы, снова опустил взгляд.
Видрик, широко улыбаясь, пробурчал:
- А ты, оказывается, коварный.
- Да? Я коварный?! – Подросток вскинулся. – А что бы сделал ты? Если б тебя били, если б над твоими вещами издевались? Ты бы сам-то, что сделал?
- Не знаю, - мальчишка пожал плечами, рассеянно осматриваясь по сторонам. – Но я бы как-то по-другому поступил.
- Как? Как – по-другому?!
- Не знаю, - Видрик равнодушно следил за певчими, которые уже оглядывались назад, привлеченные громкими голосами. – Я бы что-нибудь придумал. Но не такое. Знаешь, как зверски Хавиш Онима избил?
Все возмущение Арнога разом угасло – покраснев, он отвернулся. Если раньше давящее чувство вины появлялось и исчезало, то теперь оно неотступно шло рядом – такое же настоящее, как Видрик в сером балахоне.
- Вот ты придумай сначала – как, а потом говори…
До комнатки певчих они дошли вдвоем, но в молчании.
Вечером Хавиш вызвал Арнога к себе. Пробираясь к его келье по сумеречным залам внутренней части собора, подросток измученно хмурился - зачем он понадобился монаху в такое время? Вот и витая ручка на массивной двери. Прежде чем взяться за ее холодные блестящие бока, Арног старательно затопил широкий коридор светом небесного хранителя – нырнул в спасительный образ, окутался им. Постучал – ответа не последовало.
Стоя на пороге кельи, он настороженно озирался, однако Хавиша нигде не было видно. На столе темнели две пустые бутылки из-под вина, на полу тускло поблескивала бордовая лужа, усыпанная острыми осколками. Как видно, одну из бутылок Хавиш по неосторожности разбил. Тяжелые шторы на запертых окнах чуть шевелились от сквозняка. Напоследок озарив келью небесным светом, Арног решил дождаться монаха в коридоре.
Как вдруг неведомая сила из темноты сбила его с ног. Арног упал, ударился локтями об пол. Серый балахон задрался – перепуганный подросток запутался в нем, и тут в спертом воздухе кельи что-то просвистело – кожу на спине хлестко обожгло. Подросток завопил от боли, барахтаясь, ничего не видя перед собой. Снова и снова, все быстрей и быстрей свистело в воздухе – на Арнога посыпались полосы жгучей боли. Он пробовал заслониться, отползти, но наступал руками на полы балахона, путался, падал. Дрожа и задыхаясь от ужаса, сдавленно вскрикивал.
Темноту кельи наполнил утробный хохот Хавиша. Подросток сорвал серую ткань с головы и увидел над собой широкий приземистый силуэт. Гибким прутом Хавиш рассекал воздух наотмашь.
- Охо-хо! – новый хлесткий удар обжег руку, но тотчас боль вспыхнула поперек обнаженного живота. Прут дважды бессильно хлопнул по штанам.
Арног в исступлении стал царапать руками темных воздух. Вот пальцы схватили прут – с такой силой рванули его, что хохочущий монах вмиг оказался обезоружен. Смех оборвался.
Хавиш вздернул подростка с пола. Сопя от бешенства, тяжело выдыхая жаркий запах вина в лицо, затряс Арнога как тряпичную куклу. Потом ухватил за воротник и свободной рукой стал отвешивать пощечины. Голова подростка моталась из стороны в сторону, каждый удар размазывал слезы.
- Звереныш!.. Убить бы тебя!.. - задыхался пьяный Хавиш. – Поганец!..
Пинком распахнув дверь, монах швырнул подростка в коридор на каменный пол. Дрожа от ненависти, оглядел его и скрылся в келье. Глухо грохнул засов. Во внутренней части собора опять воцарилась строгая тишина.
Дрожащий от пережитого ужаса, от недавних слез, от усталости, Арног выбрался на колокольню. Навстречу ему метнулся летний ветер. Он остудил мокрые дорожки на лице и ссадины от прута, раздул балахон на спине серым пузырем. Колокольня точно парила в темноте. Зато внизу всеми огнями сиял бескрайний Лаар, усыпанный искрами фонарей, окнами-огоньками, многоцветными углями подсвеченных куполов. С такой высоты столица блестела россыпью драгоценных камней на дымчато-черном бархате. Но Арног охотно променял бы эту сокровищницу на захолустный Нэдлок.
Он вытер лицо. «Вернуться бы! Петь в нашем храме, набирать воду из колодца, разводить огонь в очаге. А по вечерам зажигать волшебные лучины в доме. Пусть даже рядом не будет Хелида: я бы помогал новому священнику, лишь бы вернуться!». Арног опустил голову, всхлипывал все реже. «Но как вернуться? Сбежать отсюда? Ведь никто не согласится даром ехать в такую даль. А самому – без денег, без еды, без направления – никогда не добраться туда».
Он утомленно оперся о перила над пропастью. Из-за облаков вышла луна. На каменный пол легли робкие тени. «Допустим, мне удастся вернуться... Кому я нужен в Нэдлоке? Верно, староста Фалган с такой спешкой отправил меня в Лаар по одной причине – не терпелось избавиться. И никто из селян ему не воспрепятствовал. Даже Канна и Селар – все они хотели поскорее отделаться, спровадить. После смерти Хелида я стал им в тягость… Но нужен ли я здесь? Да. Ведь кто-то должен писать письма Сеалазара, петь под надзором Хавиша, месить ауриновое тесто в мастерской», - он с горечью закрыл глаза. «Нужны мои умения – не я сам. И глупо возвращаться в Нэдлок – не к кому и незачем. Пути назад нет с того вечера, как умер Хелид». Эта мысль отозвалось глухой тяжестью в груди. «Так неужели мне придется остаться здесь?! С Онимом и Нэртэном. Среди подлых писем Сеалазара. С Хавишем! Ведь он побил меня ни за что! Не наказал – побил. Без смысла, без всякого повода. Просто так!». Арног вскочил с пола, в отчаянии закружил по площадке. «Так не должно быть! Я же небесный хранитель – их жизнь не должна быть такой мучительной!».
Порыв ночного ветра упруго толкнул в грудь: подросток остановился, будто увяз в его невидимых струях. Услышал, как хлопают за спиной складки серого балахона. «Но если моя жизнь мучительна, а у небесных хранителей она совсем иная, так, может быть, я не…» - Арног взъерошил волосы, до боли вцепился в них. Эту недодуманную мысль он разорвал, изничтожил. Тотчас поспешил облачиться в сияющую броню.
Но сколько он ни улыбался, как ни озарял светом стены – ничто не помогало. Даже видение – вершина колокольни маяком безудержно блистает в ночи слепящим светом – не помогло. Вцепившись в перила, Арног смотрел вглубь самого себя и видел там одну пустоту: бездонное серое марево, вяло текущее во всех направлениях. В нем ничего не было. Даже покровителей.
Улыбка небесного хранителя оказалась искусственной. Неземной свет – выдуманным. Его прекрасная броня исчезла. Ночью на колокольне, со всех сторон овеваемой ветрами, он оказался беззащитен.
В ознобе подросток обхватил бока руками. Он вспомнил, как впивался пальцами в мягкие плечи Онима на лестнице, как Видрик недавно бурчал: «А ты, оказывается, коварный». Всему этому было лишь одно объяснение:
- Я не хранитель.
Он вздрогнул – голос, вырвавшийся на волю, был чужим. Низким, сильным. Арног старательно откашлялся, повторил:
- Я не хранитель.
Мальчишеский голос пропал. Внутри теперь низко гудело. Нечто дикое, незнакомое. Арног вскрикнул, схватился за шею. Но даже вскрик был чужим.
- Творец, да что же это такое?!
При каждом слове в горле и в груди все дрожало от такого гула. Арногу показалось, будто усилия для речи совершает он, а говорит за него кто-то другой. Кто-то сильный, большой. Взрослый.
Арног попятился от края, измученно привалился к низенькой дверце, ударился об нее затылком. Не чувствуя боли в исполосованной спине, зажмурился. Случилось самое худшее: у него ломался голос.
Да, кастрацию – вокруг которой горело столько споров, из-за которой Хелида сослали в Нэдлок – запретили. С тех пор маленькие певчие при первых же признаках взросления сразу покидали хор. Так случилось с Наизом, а теперь должно было произойти и с Арногом.
Подросток стукнулся локтями о дверь – оттолкнулся. Шаркая, побрел на лунный свет. Сел на перила. Он уже не боялся испачкать балахон. «Никто больше меня не накажет. Пусть Нэртэн с Онимом бьют кого-нибудь другого. Пускай Сеалазар сам пишет свои мерзкие письма. А Хавиш может достать хоть все розги, которые у него есть». Арног аккуратно перекинул ноги по другую сторону перил. Прочно оперся ладонями для толчка.
От одного взгляда вниз кружилась голова. Провал под ногами заканчивался маленькой площадью – тихой, залитой светом крохотных фонарей. Сначала Арног хотел помолиться Харфаилу, ведь повелитель ветров должен был сопровождать его во время падения. Но передумал. «Разве мои молитвы ему нужны? Разве я сам ему хоть сколько-нибудь нужен?!»
Арног спрыгнул вниз.
Глава 10
Ни встречного ветра, ни близости Харфаила. Воротник балахона удавкой врезался в шею. Чуть слышно сипя, Арног трепыхался над бездной. Он за что-то зацепился, что-то удерживало от падения! Удушье и боль в горле сделались нестерпимыми – в глазах потемнело. Однако сквозь накатившую мглу подросток успел заметить, как столица перед ним накренилась.
Зрение возвращалось. Но еще раньше, чем прояснилось в глазах, Арног с трепетной благодарностью ощутил под ногами надежный каменный пол. Лишь теперь открылась вся глубина кошмара – прыгнуть и не упасть. Он знал, что не сможет повторить подобный прыжок.
Перед ним стоял звонарь. Высокая сутулая фигура. Ветер трепал рукава черной рясы. Подросток открыл было рот. Но в тот же миг получил такую затрещину, что едва устоял на ногах – вся правая щека онемела от боли. В полном смятении Арног вновь поднял взгляд.
- Убирайся отсюда! – лицо звонаря перекосилось от гнева.
Не дожидаясь новой пощечины, Арног метнулся к двери, ведущей на лестницу. Площадка колокольни осталась позади. Он бежал вниз до тех пор, пока от постоянных поворотов не закружилась голова.
Подросток остановился, посмотрел наверх, запрокинув голову. Прислушался: никто его не преследовал. В тишине раздавалось только собственное шумное дыхание. Он вдруг понял, что за все время, пока носил еду на колокольню, ему впервые довелось услышать голос звонаря.
Всю ночь Арног ворочался на матраце: вспоминал издевательства Хавиша, свой прыжок в пропасть, думал о ломке голоса. Когда выгонят из хора – куда идти? Путь в Нэдлок отрезан, а статуса подмастерья от Сеалазара уже никак не добиться. Значит, после изгнания колдовская печать быстро сожжет руку. Звонарь лишь продлил мучения!
Засыпая, Арног все же одумался. Самоубийство осуждалось Намадаром как самый тяжкий грех. Может, происходящее – это испытание? Жестокое, но необходимое на пути становления небесного хранителя? Укутавшись в эту спасительную мысль, он шепотом помолился покровителям и уснул.
Утром в общую залу для прихожан монахи принесли лестницы, пузатые мешки. Среди стука, света и говора служители начали украшать собор ко дню Преображения. В строгой прохладе между колонн зазеленели свежие ветви дуба – священного дерева Зарфалата. Привычные фрески на стенах завешивались яркими гобеленами с изображением тех притч, в которых рассказывалось о деяниях повелителя огня. Пурпурные, алые, багровые ленты заколыхались над скамьями. Наибольшее внимание уделили чашам-курильницам: их вычистили до блеска, насыпали внутрь особого угля – над каждой чашей заплясало высокое рубиновое пламя. А в каморку у входа потянулась целая вереница монахов с корытами, полными аурина. Главный собор готовился к празднику, к приезду короля и патриарха.
Близилась полуденная служба. Арног уже стоял во главе хора – нынешним утром прежний голос вернулся к нему. Надолго ли? Этого никто не знал.
Сейчас Арног краем глаза посматривал на толчею у входа. Прихожане совали в узкое оконце деньги, а взамен получали мутно-оранжевые треугольники. Сегодня аурин должен сгореть в чашах-курильницах, чтоб скоро возродиться в душной мастерской.
Пока Сеалазар читал прихожанам строки из Намадара, подросток услышал за спиной смешливое фырканье. Нэртэн тихо позвал его:
- Арног, у тебя огромный таракан на плече.
Расчет Нэртэна был прост: солист испугается, начнет смахивать с одежды несуществующее насекомое, а сразу после службы последует суровое наказание за неподобающее поведение. Но Арног не поверил Нэртэну.
- Он уже на капюшоне, к шее подбирается…
Из-за колонны выглянул Хавиш – мрачно сощурился, поджав толстые губы. Похоже, монах заметил словоохотливость Нэртэна: вечером неудавшийся епископ намеревался сполна выместить боль разбитых надежд на мальчишке.
Сохраняя на лице выражение кротости, Арног напряженно рассматривал витраж над входом в собор. «Да осталось ли здесь место для Творца?!!».
Когда Сеалазар объявил глас, а за спиной загудели трубы органа, Арног успокоился. «Но ведь я здесь», и затопил залу светом небесного хранителя.
Он не призывал на помощь братьев и сестру – блистал собственной благодатью. Оттого петь стало легко, приятно. Оказывается, ни к чему следить за каждой нотой, выверять ее звучание по памяти. Зачем? Небесные хранители поют от сердца, искренне. Потому их пение – всегда прекрасно.
Глас кончился. Арног был счастлив: впервые его голос звучал так. «Божественно. Теперь на празднике Преображения и патриарх, и сам король будут околдованы. Тогда я получу печать подмастерья и останусь в Лааре». Улыбаясь, с колонной певчих он направился прочь – нужно было освободить место под статуями для прихожан, желающих пожертвовать собору деньги. Глядя на складки белой робы «малыша», идущего впереди, Арног рассмеялся – в таком шуме Хавиш все равно не расслышал бы смеха.
Как складно все получалось! Вчерашний излом голоса – всего лишь испытание. Последние мучительные месяцы в Лааре вдали от Нэдлока – все это нужно было для становления небесного хранителя! Жизнь, наконец, открылась Арногу – простая и ясная, как утренний свет в небе.
Его плеча коснулась чья-то ладонь. Безмятежно улыбаясь, он обернулся: немолодая дама в синем платье с отделкой из эльфийских кружев торопливо обмахивалась веером, отчего седые кудри взмывали над высоким лбом.
Ее покрасневшие глаза были влажны.
- Мальчик. - Она со стуком сложила веер. – Мальчик, ты слишком молод, чтобы помнить. Но, может быть, ты слышал о Ве́нцие Златоголосом?
- Да, уважаемая, - Арногу пришлось покинуть колонну певчих. Хавиш мог наказать за неучтивость к прихожанке, тем более такой важной даме.
- Ты слышал о нем. А я, - она значительно потрясла сложенным веером в воздухе, - а я слышала его пение!.. На, возьми, возьми! - дама схватила Арнога за руку и вложила в ладонь что-то тяжелое, прохладное. – Сегодня здесь мы вновь услышали Венция, который воскрес в тебе.
- Нет-нет, не Венций, - рядом оказался высокий сухопарый мужчина в сером камзоле. – У Венция были совсем другие верха. Я думаю, голосом наше юное дарование больше походит на Ронанти́на Печального. Да, именно.
- Почтенный Га́рон, - дама присела в реверансе.
Тот не ответил на приветствие – как видно, мастера из разных кланов занимали разное положение в обществе. Мужчина оглядел Арнога с ног до головы и небрежным жестом протянул ему золотую монету:
- Бери. Купишь себе леденцов.
- Спасибо, - Арног переводил взгляд с пожилого мужчины на даму.
Но они уже не смотрели на него – беседуя, направились к выходу. Впрочем, подросток не остался без внимания. К нему спешил Сеалазар.
- Что этот господин дал тебе?
Арног в ответ разжал кулак. На ладони блестела тяжелая золотая монета.
- Идем, - Сеалазар увлек его за собой в толчею прихожан.
Под серебряными статуями архиепископ остановился:
- А теперь выбери того покровителя, которому хотел бы сделать столь щедрое пожертвование. Ну, Арног?
Подросток с некоторым сомнением приблизился к чаше Харфаила – здесь было мало народу, обычно все толкались возле Данарелеи и Зарфалата. Под внимательным взглядом Сеалазара уронил золотую монету в чашу.
- Очень правильный выбор, ведь Харфаил покровительствует певчим, – одобрил его выбор архиепископ. – Теперь ты знаешь, как следует поступить в том случае, если прихожане вновь что-нибудь дадут тебе. Собор заботиться обо всех мальчиках – вам незачем владеть деньгами. Ты славно пел сегодня, Арног, и проявил щедрость. Истинный сын Пресветлого Намадариара – ты действительно заслуживаешь печать подмастерья!
Арног вернулся в комнату певчих последним, когда остальные мальчишки уже переоделись. Он сменил белую робу на серый балахон. Затем незаметно припрятал серебряную монету, подаренную дамой, в узел с одеждой. Блестящий кругляш с профилем короля Аурмана – первая в жизни плата за умения! Монету следовало сохранить. А потому, пока Сеалазар заставлял его расстаться с золотом, Арног скрывал серебро в другой руке.
Виновато пробираясь на кухню, подросток смущенно соображал, сможет ли теперь явиться на глаза звонарю? Тот стал свидетелем малодушной попытки наложить на себя руки. Однако эти размышления оказались излишни. На душной кухне толстяк-повар лишь покачал головой:
- Не знаю, мальчик, отчего так произошло. Но звонарь сказал, чтоб тебя к нему больше не присылали. Ни под каким видом.
- Но ведь тогда он останется голодным. Кто понесет еду наверх?
- Так ее и не надо носить! Там дверца в стене есть – подъемный механизм. Ты что же, думаешь, здесь много охотников на колокольню бегать?
Пока Арног плелся знакомыми коридорами внутренней части собора, его не покидало стойкое разочарование. «В столичном хоре откроют тайны голоса? Нет, здесь учат медленно моргать и напускать на себя кроткий вид. Стараешься быстрей подняться на колокольню, чтобы еда не остыла? Но есть дверца в стене и подъемный механизм. Зачем вообще думать о чем-либо, если все кругом – непредсказуемо? Все всегда иначе!».
В собор заглянуло утреннее солнце. А сонный Арног уже спешил к покоям архиепископа. Накануне Преображения Сеалазар отправлял одно письмо за другим. Чтобы все успеть, приходилось порой браться за перо не только утром, но иногда и после обеденной службы.
Сеалазар ждал, стоя возле окна, вертел в руках свой перстень – точно ему не терпелось поскорей оттиснуть печать на всех новых письмах.
- Светлого дня, Арног. Ты как раз вовремя! Сегодня у нас много работы.
- Светлого, Светоносный, - откликнулся подросток и примолк.
При каждом слове в груди дрожало. Снова гудело предательски низким, чужим голосом. Глядя на замершего архиепископа, он испуганно откашлялся в надежде, что прежний голос вот-вот вернется. Сеалазар уронил руки:
- Творец. За день до Преображения. Потерять еще и солиста.
Слова архиепископа прозвучали как приговор.
Глава 11
Арног подступил ближе, умоляюще воскликнул:
- Нет, Светоносный! Я могу петь! Просто заболел, – но, вспомнив об участи заболевших, тотчас пожалел о сказанном, сцепил вспотевшие ладони в замок. – Это пройдет! К полудню все будет…
- Довольно, - архиепископ поднял руку. – Оставайся здесь.
С этими словами он вышел из покоев. Арног судорожно соображал, как можно выйти из положения, метался взглядом по стенам.
- Светлого дня… Светлого… дня… - усилием воли он попытался вернуть прежний голос. Напрасно. Тогда попробовал говорить высоким голосом, в надежде замаскировать изменения. Однако звучание выходило неестественным. Перепуганный подросток торопливо зашептал молитву Харфаилу, но не успел закончить, как хлопнула дверь – вернулся Сеалазар.
- Садись, бери свиток и пиши.
Арног боялся вновь выдать изменения голоса, поэтому устроился за столом без единого звука, подхватил длинное пестрое перо.
- От Светоносного Сеалазара. Настоятелю собора Возрождения, Осиянному Тамалиену. С новой строки: в час нужды Творец одаряет праведников. Отступи вниз… Осиянный, я сожалею, что приходится отвлекать вас по такому поводу накануне празднования светлого дня Преображения. Однако дело не терпит отлагательств. Прошу вас оказать всяческое содействие подателю сего письма… Поставь здесь восклицательный знак. Далее: любая помощь, Осиянный, в сложившихся обстоятельствах будет неоценима. Рассчитываю на ваше понимание… Отступи вниз. Пекущийся о вашем благополучии, Светоносный Сеалазар.
В дверь постучали. На пороге появилась черная фигура Хавиша.
- Светоносный, вы звали меня.
- Брат Хавиш, следует срочно доставить это письмо настоятелю собора Возрождения, – архиепископ мельком глянул на притихшего Арнога. – Наш хор снова понес потери. Только Тамалиен может сейчас помочь.
Хавиш удивленно крякнул, поднял взгляд на Сеалазара:
- Светоносный, но ведь Преображение завтра. Какой же настоятель отдаст певчего накануне праздника?
- Не простого певчего. Мне нужен их солист!
- Да разве… Поймите, Тамалиен его не отдаст.
- С этим письмом – отдаст! – архиепископ с силой оттиснул печать и протянул желтоватый свиток Хавишу.
Затем, отвечая на невысказанный вопрос, сухо добавил:
- Да, он больше не может петь. Так некстати!
Едва за Хавишем закрылась дверь, Арног вскинул взгляд на Сеалазара:
- Светоносный, я могу петь! Это простуда – на колокольне было холодно...
- Король Аурман! Патриарх Иниромин! - Архиепископ махнул рукой, оживился, но оживление это было надломленным, обреченным; он налил себе воды в золотой кубок. – Нет-нет, они услышат прекрасное исполнение. Брат Хавиш должен успеть. Конечно же, он успеет.
- Подождите, Светоносный. Так... нельзя! Меня нельзя выгонять!
Сеалазар, наконец, взглянул на него – тяжело, со свинцовой досадой.
- Ты мой писарь. Этого достаточно, – Архиепископ пригубил кубок и отодвинулся к зеркалу. – Твое будущее мы обсудим позже.
Арног, судорожно комкая балахон на груди, сдавленно зашептал:
- Вы не можете меня выгнать, не можете, - он стеснялся собственного голоса, но не мог удержать слов, которые рвались наружу. – Я должен петь, потому что… Ведь я же… Я небесный хранитель!
Сеалазар медленно обернулся. Угли его черных глаз, наконец, полыхнули:
- Я не ослышался? Ты – небесный хранитель? – В тишине покоев архиепископ со стуком поставил опустевший кубок на стол. – Позволь узнать, как ты пришел к этой мысли? Ну же, ответь мне. Зачем стесняться?
Внезапно ослабевшим, но по-прежнему низким голосом Арног выдал самую главную тайну своей жизни, тайну своего появления на свет:
- Да, я небесный хранитель. Именно поэтому так пою.
- Мальчик. Ты вовсе не небесный хранитель. Отнюдь. Ты кое-что другое, - Сеалазар горячо закивал. – Я помню твоего приемного отца. Как же! Хелид! Гордец, еретик и безумец – в свое время он выступал против решений главы Пресветлого Намадариара, против Светозарного Веарафана! Еще тогда Хелид отрекся от истинного служения Творцу, и потому был выдворен из города! Я сделал это – я подписал бумагу о его переводе из Лаара! Кто мог подумать, что этот нечестивец примется развращать юные души! – Архиепископ жестом пресек возражения Арнога. – Нет, мальчик, ты не виноват. Ни в чем! Вся вина лежит на Хелиде! Он сбил тебя с праведного пути! Внушил эту безумную мысль… Но я открою тебе глаза на истину, - Сеалазар заговорил тише. – Ты не небесный хранитель. Ты даже человеком называться не можешь. Слышишь? Ты полукровка. Помесь человека с эльфом – плод богопротивного союза. Вот, откуда рождался твой голос!
Арногу стало трудно дышать. Он мелко затряс головой, точно желая вытрясти из памяти эти слова архиепископа. Сеалазар продолжал:
- Я бы не заметил, как меняется твой облик, но брат Хавиш предостерег меня. В главном соборе солист – полукровка. Неслыханно! Однако к тебе отнеслись с пониманием. Я понадеялся, что близость Творца, что святость этого места укротит, облагородит… породу. Это стало моей ошибкой.
Арног выронил перо себе на колени. Сидел, не в силах пошевелиться.
- Ты не виноват. Ни в чем, - мрачно повторил архиепископ. – Хоть и зачатый во грехе, ты не выбирал происхождения, и был слишком мал, чтобы противиться ядовитым речам Хелида-еретика. Но теперь уже ничего не исправить. Семена зла пустили корни в твоей душе – проросли так глубоко, что даже святость собора не смогла выкорчевать их!.. Поэтому ты должен уйти. Если, конечно, не хочешь повредить духовному развитию других певчих. – Сеалазар скорбно оглядел подростка. – Возьми свои вещи, попрощайся со всеми. А пока ты собираешься, я распоряжусь касаемо твоей печати – теперь ты снова хлебороб и более не принадлежишь собору. Ступай.
Комнатка певчих под лестницей последний раз принимала Арнога – тишиной, светом единственного окна, запахом несвежих матрацев. «Ты полукровка. Помесь человека с эльфом – плод богопротивного союза» - слова архиепископа еще звучали в ушах. Ошеломленный рассудок защищался, искал опору: старательно подмечал очевидное. Штаны – коротки. Рукава измятой рубахи не достают до бледных запястий. Арног разглядывал дрожащие пальцы. «Куда? Куда идти?!». Праздничная служба, печать подмастерья, пребывание в Лааре – все ускользало прочь. Навсегда. «Самый огромный город! И я никого здесь не знаю!» Чувствуя озноб – хотя в комнатке было тепло – надел певческую робу, сшитую в далеком Нэдлоке. «Как скоро медийская печать сожжет руку?!». Вместо легчайших кожаных лодочек – рыжие выцветшие башмаки ржавым ядром узника на ногах. «Хелид! Покровители! Творец!.. Помогите, хоть кто-нибудь!».
Когда Арног вышел из комнатки, уборка еще продолжалась. Гулкое эхо вторило беззаботному смеху мальчишек, звону совков о края ведер. Статуи покровителей дожидались начала службы. Сегодня должны были петь пятьдесят девятый глас, посвященный Зарфалату. «Я знаю этот глас наизусть! Неужели он никогда не пригодится?!». Арног вздрогнул – на плечо легла рука монаха-стража. Из-под черного клобука раздался строгий шепот:
- Уходи тихо. Сейчас, пока Светоносный не осерчал. Ну? Или выпроводить?
Умоляюще озираясь по сторонам, Арног медленно побрел к выходу. Прочь уплывали колонны, скамьи, чаши-курильницы. Мальчишки провожали его любопытными взглядами. Один только Оним, заметив узел с вещами у Арнога в руках, сразу понял, в чем дело. Толстячок картинно помахал пыльной тряпкой на прощание и сдавленно рассмеялся.
Возле оконца, откуда продавали аурин, уже стоял юноша-медиец. Завидев бывшего солиста, он подозвал его к себе нетерпеливым жестом и произнес:
- Руку, пожалуйста. Нет, левую.
Под взглядом мага невидимые иголочки стали покалывать ладонь. Тем временем монах-страж у входа в собор внимательно рассматривал узел в правой руке Арнога. Однако через минуту ни чародей, ни монах уже не интересовались подростком: они спорили об оплате магических услуг.
Арног, щурясь от яркого утреннего света, спустился с последней ступеньки собора на гладкие камни. С площади уводили десятки дорог.
Высокие фонтаны, серебряные купола старинных соборов, кованые решетки оград с пиками наверху и бесчисленные башни Лаара. Арног на самые глаза надвинул капюшон белой робы из Нэдлока – его ничто не интересовало.
Расставшись с броней небесного хранителя, он едва выносил самого себя.
Казалось, душу заточили в теле отвратительного животного – плотного, дышащего, неуклюжего. В который раз Арног творил заклятье Омовения: чары смывали грязь, но не могли смыть оболочку полукровки, к которой эта грязь лепилась. «Уж лучше б звонарь дал мне спрыгнуть с колокольни!».
В Эспалане звучало презрительное – «полукровка», а в Хазраане слово «канхул» употребляли не иначе как в качестве оскорбления. Деревенские жители обычно приписывали таким полулюдям безумие, воровство и сношения с миром демонов. Горожане были куда терпимее – они сомневались в чистоте чьего-либо происхождения лишь при необходимости.Сельские россказни Нэдлока и городские сплетни Лаара сходились в одном: канхулы всегда наследуют черты внешности обоих рас. И только. Ни ужасающей силы северных гигантов, ни эльфийского бессмертия. Крупицей утешения полукровке могло послужить умение переносить лютый холод или обладание приятным голосом. Впрочем, последнее вызывало у Арнога большие сомнения: «Голоса бывают красивыми не только у эльфов, но и у людей. От природы. Еще неизвестно, с чьей стороны он мне достался».
Вечером заболела рука. Ожила медийская печать, и Арног знал, что уже не сможет ее остановить. Вначале кисть разогрелась, а потом появилась неприятная ломота в пальцах, жжение. Тайком от прохожих баюкая левую ладонь, подросток потерянно бродил по улицам Лаара до позднего вечера. Когда зажглись волшебные фонари, в глубине городского парка он отыскал беседку. Устроился на скамье внутри, подложил под голову узел с одеждой.
Ворочаясь, укладывая больную руку поудобнее, он едва сдерживал слезы. «Полукровка! Вот потому-то родители и бросили меня в Нэдлоке еще при рождении! Как я раньше не догадался?!». Арног вытер лицо рукавом. «Нет, никто не мог догадаться – ни я, ни Хелид, ни односельчане. Никто не знал, иначе просто задразнили бы канхулом, затравили. Хорошо, что не знали».
Арног проснулся от собственных стонов – левая кисть болела беспрестанно. Налилась тяжестью, огнем. Мыча и всхлипывая, сонный подросток сел на скамье, в утреннем свете сравнивая руки. Потом спрятал левую кисть в рукаве и выбрался из беседки.
Весь город оказался украшен ветвями дуба. Венки из резных листьев зеленели на дверях, кадки с молодыми дубками стояли у оград. Наступил праздник Преображения. Если верить Намадару, в этот день Зарфалат принес в мир первый огонь – пылающие угли в ладонях.
Не в силах сопротивляться, Арног понуро брел обратно к собору: как выяснилось, тот обладал невероятной властью над сознанием. Кто стал новым солистом? Кто по утрам пишет письма в светлых покоях архиепископа? Кого сегодня накажет несбывшийся епископ – Хавиш? Невозможно было не думать об этом! Зато вне стен, пропитанных душистым дымом аурина, становилось пугающе просторно. Слишком свободно.
Оним, Нэртэн, розги Хавиша, письма Сеалазара, гласы и длинные скамьи – все это удерживало лучше любых оков. Плохо или хорошо, главное – знакомо. А еще на кухне в огромном котле варили похлебку, тушили овощи.
Когда в животе заныло от голода, Арног вспомнил о серебряной монете, которую подарила знатная дама после службы.
По дороге ему попался крохотный рынок, целиком накрытый кроной ветвистого дерева. В этом прибежище торговцев царил уют: на лотках разложены фрукты и овощи, расхаживают зеленщики с плетеными корзинами. Женщины в темных платьях с белыми передниками стоят особняком: на земле перед ними кувшины молока, лукошки с яйцами. Слуги знатных господ, подражая хозяевам, чинно делятся новостями.
Здесь Арног купил себе хлеба с сыром, а оставшиеся деньги – целую пригоршню медных монет – запрятал в узел с одеждой. Устроился в прохладной тени дерева на бортике фонтана и принялся за еду.
Трапезничая, Арног поглядывал по сторонам. Тут он увидел, как усатый торговец, стоявший неподалеку, облокотился о прилавок – пирамида солнечно-желтых яблок вдруг обрушилась. Плоды раскатились по серым плиткам мостовой. Торговец был грузен, а потому долго собирал просыпанный товар. Наконец, он вернулся на свое прежнее место: неспешно обтирал каждый желтый плод расшитым подолом зеленой рубахи.
Но одно яблоко осталось на земле незамеченным. Оно закатилось за колесо тележки с дичью. Арног деловито стряхнул крошки с колен. Напился из фонтана. Покружил по рынку, быстро поднял это яблоко, спрятал в широком рукаве белой робы и без лишней спешки удалился.
С наслаждением вгрызаясь в сочную мякоть, каждую коричневую семечку раскусывая отдельно, он криво улыбнулся. «Украл? Да, пусть так. Но раз уж никакой я не хранитель, значит, можно». Потом нахмурился. «Вот только воровать мне недолго. Когда медийская печать заставит уйти из Лаара?».
В полдень у врат главного собора столицы поднялась толчея. Точно в узком перешейке песочных часов прихожане задерживались у оконца с аурином. Арног прохаживался неподалеку, низко надвинув капюшон – опасался, что монахи-стражи его узнают и не пустят на праздничную службу. Украдкой подросток рассматривал собор: проведя внутри несколько месяцев, он почти не помнил, как выглядит это величественное строение снаружи.
В голубом небе плыла колокольня. Арног представил, как со стороны выглядело бы его падение оттуда – схватившись за волшебный фонарь, вновь испытал признательность к звонарю. «Так и буду всю жизнь: при каждой радости благодарить, и проклинать за спасение при каждой беде».
Он проскользнул в собор с последними прихожанами. Свободных мест на скамьях уже не было. Люди толпились у стен, в проходе меж чаш-курильниц. Арног понял, что не сможет пробраться через весь зал к первым рядам. А так хотелось вблизи взглянуть на патриарха Иниромина, на короля Аурмана!
Голос архиепископа – торжественный и властный – долетал до слуха, но сосредоточиться на нем не удавалось.
- В этот светлый день я призываю вас отринуть магию! Зажгите добрые свечи вместо холодных колдовских ламп, и пусть в очагах ваших ярко горят поленья, а не змеемудрые заклятия. Не оскорбите Зарфалата ложным огнем! Страдая, он принес из Заоблачных Высей раскаленные угли в ладонях. Движимый великой любовью к людям, он претерпел муку, чтобы одарить нас живительным теплом и светом истинного пламени!
Все тело охватило душное томление, за время службы рука заболела еще сильней. Справа постоянно напирал какой-то парень с длинными сальными волосами, почти на голову наваливался, хотя можно было стоять свободнее. Арног успел пожалеть, что пришел сюда.
Но вот, Сеалазар объявил шестидесятый глас Преображения. Блистательную залу заволокло нежное вступление певчих. Потом все смолкло. Первые ноты взял новый солист.
Арног невидяще уставился в залатанную накидку на чьей-то спине. Снежно-чистый голос с такой гармонией выводил глас, что мир пестрой квохчущей курицей вдруг уснул на своем насесте. Кругом незримо открывались проходы в Заоблачные Выси. Прихожане околдовано замерли.
Подросток не выдержал: горячечно пробрался меж людей к спинке ближайшей скамьи – никто даже не шикнул: все слушали глас – и, привстав на носки, жадно всмотрелся в нового солиста. Им оказался Са́жек. Тот самый тщедушный мальчик с большой головой, который слезами когда-то вынудил Хавиша не принимать его в хор. Однако теперь в просторной певческой робе, синеглазый, с вьющимися светлыми волосами – Сажек выглядел настоящим небесным хранителем. Только маленьким.
Будто гасли лучи на вечерней воде, а дорогу впереди заметало листьями: пронзительной печалью пение нового солиста причиняло страдания. Оно было мучительно-прекрасным. Арногу стало трудно дышать – удавка зависти перехватила горло. Грудь и лицо окатило едкой кислотой стыда: «Я пел чуть лучше Нэртэна. Но Нэртэн, по сравнению с Сажеком, – хриплый горлопан». И неприкаянность полукровки, наконец, четвертовала душу отчаянием.
Служба закончилась. Поднялся говор, визгливый скрежет сдвигаемых скамей, торопливо-смущенный шепот молитв. Мимо прошла пышная свита короля и патриарха, протопала личная охрана. Потом аурин в чашах-курильницах рассыпался белесым пеплом. Собор опустел.
Арног недвижимо стоял на прежнем месте, цепляясь за спинку скамьи. Издали ему улыбались три серебряные статуи. Улыбались как случайному гостю – они больше не были ему семьей.
Подросток уронил руки, и внезапно встревожился, закрутился на месте, осмотрел мраморный пол. Заглянул под ближайшую скамью – все напрасно. Узел пропал! А вместе с ним пропали все деньги, которые оставались на еду. Сразу припомнился длинноволосый парень, напиравший без всякой надобности. Когда же он перестал толкаться?
Арног выскочил из собора вон. Сбежал вниз по широкой истоптанной лестнице. Над праздничной площадью безмятежно синело небо. У шумливых фонтанов толпились разодетые горожане, в смежных улицах скрывались и появлялись бесчисленные экипажи. По гладким камням, воркуя, бродили серые голуби или, испуганно хлопая крыльями, поднимались в воздух.
Подросток стиснул пустые кулаки. «Покровители! Зарфалат, Данарелея и особенно ты, Харфаил!». Арнога затрясло. «Я вас просто ненавижу! Ненавижу, ясно?! Ненавижу!». Уходя, он беззвучно расплакался.
Арног брел к западным городским вратам, чтобы навсегда уйти из Лаара. Его знакомство со столицей должно было закончиться там же, где и началось несколько месяцев назад. Только тогда Арног въезжал в город с письмом Хелида, с надеждой на лучшее будущее. А теперь уходил отсюда, стискивая зубы, когда медийская печать хлебороба напоминала о себе жгучими прикосновениями. Впрочем, как только боль утихала, он тотчас забывал о ней и слепо плелся дальше – обряженный в белую певческую робу не по росту, утомленный и бледный, покрытый болезненной испариной.
Ближе к вечеру праздничные гуляния за городскими стенами кончились, и столицу затопило многолюдье. Зашумели таверны. Всюду, всюду мелькали, зеленели резными листьями дубовые веточки: в руках прохожих, в вазах на подоконниках, оброненные и уже истоптанные – под ногами на мостовой.
По мере того, как Арног покидал сердце города, камень строений сменялся деревом. Вот, потянулись западные окраины: волшебные фонари стали редкостью – должно быть, небогатые горожане лучше видели в темноте.
На одном из перекрестков Арног вскрикнул, схватившись за скрюченную левую ладонь. Это привлекло внимание стражника беседующего с молодой горожанкой неподалеку. Подросток, крепко зажмурившись и хныча, остановился посреди улицы, боязливо укрыл покрасневшую кисть в рукаве. Обжигающую боль от медийской печати едва удавалось вытерпеть! Арног часто-часто задышал. Затем – под взглядом стражника – степенно перешел улицу и сделал вид, будто направляется к сапожной мастерской.
Как раз в это время мимо проехала черная карета: она остановилась у фонаря, хлопнула лакированной дверцей и тотчас тронулась с места, чтобы через миг скрыться за углом. Арног, постанывая от боли, глядел под ноги, а потому нечаянно натолкнулся на серую фигурку, закутанную в накидку с капюшоном – должно быть, это она вышла из кареты.
Перед Арногом в темноте капюшона, в завитках темных волос открылось узкое золотисто-смуглое лицо. Настороженно блеснули черные глаза:
- Ты кто такой?
Хнычущий подросток, морщась и баюкая левую руку, мутно оглядел ее с ног до головы и побрел дальше. Ему не было дела до чьих-то обид.
Фигурка в задумчивости постояла на мостовой, но потом, нагнав Арнога, пошла с ним в ногу. После минутного молчания вкрадчиво спросила:
- Печать жжет?
- Да-а…
- Пойдем со мной. Я помогу избавиться от боли.
Часть 3 Глава 1
Когда они миновали несколько переулков, спутница Арнога сбросила накидку и понесла ее на согнутой руке. Это оказалась девочка-хазраанка, лет четырнадцати на вид, в мужском охотничьем костюме. От пышной копны ее вьющихся черных волос в вечернем воздухе пахло табаком и жасмином. Она расстегнула верхние застежки на груди, чтобы остудиться и улыбнулась:
- Ты ведь не собирался уйти из города, правда?
- Собирался, - теперь он поглядывал на нее с настороженностью.
- Не советую. Выйдешь, и вернуться уже не сможешь: у печати срок ожидания давно истек – тебя не пустят обратно. А за городскими стенами в одиночку лучше не шататься. Поверь, это скверное занятие! Особенно теперь, когда всюду идет поветрие золотой слепоты.
- Слепоты? – Арног ненадолго отвлекся от боли.
- Ну, не в буквальном смысле! Так принято говорить, потому что работорговцы из Хазраана щедро платят магам на заставах, чтобы остаться «незамеченными». Все равно выручка от продажи рабов покрывает любые расходы. Поэтому-то одинокие путники и пропадают. А ты еще молод, можешь много трудиться, к тому же привлекательный. За тебя наверняка много заплатят! – запрокинув голову, девочка со смехом поправила волосы на ходу. – Кстати, мы еще не познакомились. Как тебя зовут?
- Арног, - он смутился: еще никто не называл его привлекательным.
- А меня зовут Ючь. Красивое имя, правда? – она не столько спрашивала, сколько утверждала. – Хочу тебе предложить одно небольшое дело. Но вначале давай-ка займемся нашими печатями. У меня тоже срок истекает.
Она повела Арнога переулками и пыльными тропками, каких в бедных кварталах хватало с избытком. То у них над головами проплывали разноцветные паруса из развешанного белья на веревках, то нависали ветхие балкончики – сухие и хрупкие на вид. За плохими заборами лаяли собаки, оборванные ребятишки провожали их молчаливыми взглядами. Ючь так легко находила здесь дорогу, что становилось ясно: либо она давно живет в Лааре, либо сама выросла в окружении таких же заборов, развешенных тряпок и голодных собак. В последнее Арногу не верилось: нарочито грубый охотничий костюм не мог скрыть грациозность ее походки, а запах жасмина от ее волос точно намекал на некую тайну. Ючь будто бы притворялась бедной, но это притворство выходило у нее из рук вон плохо.
- Нам сюда. – Она потянула его за белый рукав, уводя в подворотню.
Пройдя по грязному закоулку мимо бочек, набитых отходами, девочка остановилась у неприметной двери с оконцем. Постучала.
Оконце распахнулось, изнутри потянуло сладковатым дымком.
- Чего надо? Чего пришли? – проскрипело по-стариковски.
- Мое почтение, мастер. Мы… постояльцы, – последнее слово Ючь выделила голосом. – Пожалуйста, продлите мне еще на неделю.
Она сунула несколько монет в окошко и долго ждала чего-то. Потом отсыпала и Арногу пару медяков, шепнула на ухо:
- Подай ему деньги левой рукой и держи ее там, пока он не закончит. – Уже громче обратилась к старику за дверью. – И молодому человеку тоже продлите на два дня, будьте так добры, мастер.
Арног послушался. Гудящую от боли кисть стало мелко покалывать, а потом медийская печать вдруг совершенно умолкла, даже ломоты в пальцах не осталось! Кто-то выгреб у него монетки. Окошко захлопнулось.
Подросток от облегчения даже рассмеялся, и Ючь смеялась вместе с ним.
Выбравшись из узенького закоулка, они оказались на городском рынке. Солнце уже садилось, но жизнь оттого становилась тут еще более кипучей, чем днем. Лотки исчезали, закрывались лавки, а вместо них разворачивались шатры, открывались шумные балаганы и площадки для танцев. Пока Арног шел с Ючь, ему на глаза часто попадались вязанки хвороста и поленья, приготовленные для ночных костров в честь праздника Преображения. В окнах питейных заведений уже блестели свечные веселые огоньки.
Он все не мог свыкнуться с тем, что волшебная печать на руке больше не болит. Недоверчиво потирал кисть, прислушивался к ощущениям.
- Не пойму, как это вышло. Совсем не больно теперь!
- Мастер продлил тебе печать на два дня. Это платная услуга. И незаконная, - заговорщически прошептала девочка с довольным видом. – Но учти: как только эти два купленных дня истекут, боль вернется.
- Так значит, срок ожидания печати можно продлить?
- Конечно. А еще печать ученика и подмастерья можно купить насовсем.
- А ты случайно не знаешь, почем это?
- Ученическая – одну серебряную монету. Подмастерья – один золотой. – Заметив лицо Арнога, она кивнула. – Да, это дорого. К тому же опасно. Если поймают во время такой покупки, то и тебя, и самого мастера отправят гнить в Оз-Фогот. Говорят, там настолько тепло и сыро, что заключенных никогда не кормят – те находят себе еду сами: во тьме на ощупь отыскивают маленькие круглые грибы, которые растут повсюду на полу и на замшелых стенах. Я слышала, что у этих грибов нет совершенно никакого вкуса, но если их есть постоянно, то сначала научишься видеть в темноте, а потом сойдешь с ума. Ужас, правда?
Арног, радостный оттого, что боль ушла, поглядывал на оранжевое закатное небо, на веселых и пьяных музыкантов у шумных танцевальных площадок, на трепетанье флажков под летним ветром – смотрел и не верил, что может быть такое страшное место, как Оз-Фогот с его грибами и вечной тьмой.
Но облегчение от утихшей печати продлилось недолго. Вспомнился украденный узел с вещами из Нэдлока, чуждость покровителей, собственное низкое происхождение – любой пьяница или нищий в городе мог считать себя выше полукровки. Арног от этих мыслей подобрался, сделался пасмурным и спросил у девочки-хазраанки:
- Ты заплатила за мою печать. Но у меня нет денег. Могу я что-нибудь для тебя сделать, чтобы вернуть этот долг?
- Можешь не возвращать ничего. Я ведь по собственному желанию помогала, и не сделаюсь беднячкой без пары медных монет. Но если ты чувствуешь себя обязанным… - Ючь медово улыбнулась. – Думаю, певческая роба на тебе неспроста. Нам бы пригодился твой голос.
- Нам – это кому?
- Мне и моему отцу, например. Пойдем, здесь недалеко.
Девочка привела его к двухэтажному дому, стоявшему на окраине рынка. Дверь располагалась в двух локтях над землей, а вместо крыльца прикатили к порогу темный пень для рубки мяса. Окна лепились кое-как, невпопад, а стены покрывали пятна лишайника – серо-зеленого, охристого, грязно-голубого. Зажатый среди приземистых лачуг, дом напоминал юродивого-переростка, который сидел довольный в окружении брошенных детей и улыбался рынку всем своим безобразным пятнистым лицом.
Ючь легко вспорхнула на пень у входа и поманила Арнога за собой. Тот с опаской последовал за ней: было неприятно ступать на бурую колоду – иссеченную мясницким топором, пыльную. Казалось, дом по глупости может вдруг раздавить гостя дверным косяком, разжевать его, а потом забудет мертвого на пне-подбородке и станет дальше улыбаться кипучему рынку.
Внутри душной глотки-коридора горели магические лучины. В их тусклом свете открылась лестница, несколько дверей, ветхая скамья и вешалка у входа, заваленная горой тряпья – над ней беззвучно порхала моль.
На втором этаже то и дело раздавались сухие щелчки. Там за столом сидел немолодой мужчина хазраанец с седыми висками. Закутанный в несвежий халат, он что-то записывал в большую книгу, перебирал монетки на столе и щелкал желтоватыми кругляшами на счетах. Завидев Ючь, он улыбнулся ей, как-то жалобно приподняв седые брови, привстал:
- Как бы я ни пересчитывал, все одно выходит: нам едва хватит на дорогу до Тионора. Так-то, моя милая. Что за неудачный сезон у нас выдался в Лааре!
- Ничего, папа. Зато я привела нового исполнителя в труппу. Он певчий.
- О, это великолепно! – Мужчина через стол подал Арногу руку как взрослому. – Мое имя Гизу́р. Я управляющий балаганчика «Вороний пляс».
Смуглая кожа его отдавала нездоровой желтизной, худая рука дрожала, и по всему было ясно, что силы Гизура давно подточены старостью и болезнями.
Узнав, что Арног еще недавно был певчим в главном соборе, хазраанец переглянулся с дочерью и медленно опустился на скрипучий стул.
- Бывший солист?.. Ты уж прости, но нам нужно будет удостовериться в этом. Поспрашиваем у людей, кто часто бывал на службах, а то и в собор кого-нибудь отправим. Завтра мы уже будем знать наверняка, правду ты говоришь или нет. Впрочем, если твои слова подтвердятся… - Гизур обернулся к дочери. – В этом случае, милая, мы сможем устроить большой праздник, ведь отныне дела «Вороньего пляса» пойдут в гору!
- У меня ломается голос, - обреченно признался Арног.
Ему было жаль разочаровывать Ючь и ее отца, но еще тяжелей было видеть надежду в их глазах, которую он не мог оправдать.
- Не огорчайся, мой юный господин, - Гизур произнес это ласково, без насмешки. – Голос ломается не сразу. Ты еще сможешь петь иногда – петь как прежде. Пройдет не меньше года, прежде чем ты окончательно утратишь былые возможности. И кто знает, может, новый голос окажется даже лучше? – Мужчина закрыл книгу с записями и отодвинул счеты в сторону. – Если ты, в самом деле, бывший солист главного собора, и сейчас тебе некуда идти, я предлагаю присоединиться к нам. Всю выручку «Вороньего пляса» мы делим поровну без обмана. У тебя появятся деньги и крыша над головой. – Он взглянул на дочь. – Впрочем, не будем спешить. Пускай сначала твои слова о певческом прошлом подтвердятся. А чтобы тебе не ночевать на улице, я предлагаю остаться здесь и помочь по хозяйству. Ючь, ты проводишь?
Девочка обрадовано кивнула и потянула Арнога за собой. Спустившись по лестнице, они зашли в кухню – единственную просторную комнату в доме. Здесь было грязно, пахло подсолнечным маслом. На полу валялись очистки овощей, луковая шелуха. Среди нагромождений из сальных табуретов, котелков с засохшей и прокисшей едой, ларей и бочек все-таки оставалось достаточно места. Возле очага сидела очень полная женщина в измятом бледно-желтом платье с серым воротником – вся ее крупная фигура, точно квашня, растекалась по низенькой скамье. Она чистила клубни сытника и бросала их в чан с водой. Заслышав шаги, женщина вяло подняла голову.
Все ее лицо оказалось обезображено пурпурно-розовым ожогом. Однако оба голубых глаза уцелели, и теперь глядели с этой маски – бессмысленно и тускло. Арног против воли отвернулся, но, чтобы не обидеть женщину, тотчас сделал вид, будто рассматривает захламленную кухню.
- Ламе́да, знакомься, это Арног. Сегодня он останется на ночь с нами и будет помогать на кухне. Вдвоем вы быстрей управитесь с ужином.
Женщина только кивнула в ответ и протянула подростку нож для чистки овощей. Ючь ушла, и Арног, устроившись на краю старого ящика, тоже взялся за дело. Сытники, с которых приходилось снимать кожуру, как видно, были старыми, из прошлогодних запасов. Мягкие, с червоточинами и множеством глазков, они заставляли с собой повозиться. Ламеда молчала, и очень скоро Арног втянулся в эту однообразную работу.
Тяжело сопя над очередным сытником, он вернулся мыслями к покровителям: «Хелид посвятил целую жизнь служению вам. Отдал всего себя! Но разве вы помогли ему во время болезни? Помогли Хелиду, когда он умирал от соновеи?! А я только теперь понимаю, что до нынешнего дня шел по его стопам. Точь-в-точь! Сначала пел в Нэдлоке, потом приехал петь сюда. Разве я не старался, когда исполнял гласы в вашу честь? Скажите, разве я не хотел быть вашим младшим братом? И что в итоге?».
Арног стиснул зубы, чтобы не расплакаться перед Ламедой. Продолжал чистить клубни сытника, стряхивал кожуру с затупившегося ножа. «Сделали меня полукровкой! А когда я не смог петь, в тот же день вышвырнули из собора, как какую-то тряпку ненужную. Где вы были в это время, Харфаил, Данарелея, Зарфалат?! И через два дня, если ничего не предпринять, печать снова погонит меня из города. Значит, сначала оказываешься лишним в соборе, потом в Лааре? Может, и в жизни я лишний?!».
Шмыгнув носом, подросток вытер лицо рукавом и мстительно сощурился. «Жалеете, наверное, что звонарь спас меня, не дал упасть с колокольни? Ладно же. Ничего! Я теперь вам назло жить буду! Ясно? До последнего, лишь бы вам досадить! Хотели не только из собора, но и из города меня выгнать? Так вот я вам назло в Лааре останусь. Посмотрим, кто мою судьбу решает. Посмотрим, кто сильней!».
Глава 2
Припекало полуденное солнце. Арног и Ючь несли вдвоем большую плетеную корзину через толчею городского рынка. Ноша эта была весьма неудобной – много раз чиненая ручка норовила оторваться, приходилось проталкиваться сквозь толпу, выслушивать оскорбления, вовремя уворачиваться от угрюмых носильщиков с тяжелой поклажей.
Двумя руками придерживая корзину, стараясь не наступить прохожим на пятки, Арног напряженно хмурил брови. Зато Ючь беззаботно улыбалась и, похоже, все эти неудобства только веселили ее.
- Я уже слышу, как трещит дно! – порой восклицала она. – Умоляю, уступите дорогу! Не то мы вывалим эти рыбьи потроха вам прямо под ноги!
Или же давала волю возмущению, будто бы обращаясь к Арногу:
- Вот и я так считаю: вещи прокаженных нельзя таскать по рынку в обыкновенной корзине! Но разве меня кто-нибудь слушает?
И каждый раз толкотня вокруг ненадолго прекращалась: люди испуганно отскакивали, брезгливо жались к лоткам. Правда, руганью и проклятиями в таких случаях они сыпали вдвое щедрей, однако девочку-хазраанку, похоже, заботила только сохранность ноши и свободный проход.
Наконец, они выбрались из торговых рядов и оказались перед необычайным сооружением, каких Арног прежде никогда не видел. Пестря разноцветными полотнищами стен, флажками и куполом, впереди открылось подобие шатра – он был так велик, что жить в нем могли разве что великаны. Ткань его, плотная, задубелая от пыли и дождей, не хлопала от ветра, а только лениво колебалась. Оттого Арногу стало казаться, будто шатер дышит.
- Это «Пещера», - пояснила Ючь. – Каждый вечер здесь устраивают разные представления. Фокусники выступают, танцовщицы, гимнасты, шуты. А зрители напиваются вусмерть, платят за зрелища и расходятся далеко за полночь. Интересное место! Наш «Вороний пляс» теперь тоже здесь.
Под куполом диковинного шатра в полумраке виднелся провал: на самом дне его лежала арена, а от арены крутым полукругом возвышались места для зрителей. Сейчас здесь было пусто, и тишина, зависшая над скамьями, будто чего-то ждала. Ючь с Арногом спустились на песок арены, а оттуда нырнули в широкий темный проход, скрытый занавесом.
Среди множества сырых коридоров, девочка уверенно отыскала нужную комнату и отомкнула замок. Когда зажглись магические лампы, взгляду открылась причудливая мастерская: виднелось множество одежд на вешалках, сундуки, силуэты деревьев и животных прислоненные к стене, рулоны ткани, чаши, фрукты из воска. Казалось, безумец, возомнивший себя Творцом, решил устроить тут собственный мирок, да только все у него смешалось и вышло неестественно ярким.
Поставив корзину у стола, Ючь сняла крышку. Первым делом она вынула обед, завернутый в тряпичный узел. Здесь был хлеб, сыр, вареные сытники и бутыль обыкновенной воды. Подросток и девочка-хазраанка принялись за еду. Ючь выловила со дна узла случайно завалившийся сухарь. Принялась грызть его вместе с сыром и пробормотала:
- Папа сегодня очень обрадовался, когда оказалось, что ты, в самом деле, бывший солист главного собора. Да я и сама рада: хороший певчий нам уж точно не помешает! - девочка отпила воды из бутылки. – И раз уж вступление в труппу «Вороньего пляса» тебя по-прежнему интересует, предлагаю сразу после еды заняться подготовкой. Сегодня вечером будет наше первое совместное выступление – я не хочу опозориться.
Арног с набитым ртом насупился и покивал.
Закончив обедать, Ючь вытащила из корзины какой-то сверток и убежала из комнаты, чтобы переодеться. Когда же она вернулась, Арног покраснел до кончиков заострившихся ушей. Он не знал, куда девать руки, куда смотреть. Всю фигуру Ючь плотно облегал молочно-белый наряд – светлая ткань оттеняла смуглость кожи и черноту волос. А на плечах у нее лежал платок из поддельного хазраанского шелка. Этот платок словно напоминал о необходимости чем-то прикрыться, но был совершенно прозрачен!
Ючь с независимым видом принялась разминаться. На Арнога она совсем не глядела, однако все лицо ее сияло, точно каждую минуту хазраанка готовилась улыбнуться или рассмеяться чему-то.
- Что же ты стоишь? Распевайся. – Она с довольным мычаньем потянулась, уронила голову: пряди волнистых волос закрыли золотисто-смуглое лицо. – Ночью мы придумали замечательный номер! Вчера ведь был праздник Преображения, поэтому в людях еще на некоторое время сохранится дух набожности и благочестия. – При этих словах хазраанка соблазнительно изогнулась и опустилась на пол. – Только представь: ты стоишь в белой робе, изображая Харфаила, и поешь самый лучший глас на свете! Я тоже вся в белом, но играю роль Данарелеи и танцую. Тут появляется И́рвик – он в образе Зарфалата, несет угли…
Ючь, видя пристальное внимание к своей фигуре, хихикнула в кулачок. Подросток отвернулся. Напряженно побрел в сторону корзины, пробурчал:
- А кто такой Ирвик? Ты о нем не рассказывала.
- Правда? Забыла, должно быть. Ирвик это… Ирвик. – Девочка сухо поджала губы. – Он талантлив. Всегда выступает с нами в «Вороньем плясе». А ночевать уходит в город. Чему, признаться, все только рады. Знаешь, как только представится удобный случай, я предложу папе нанять кого-нибудь другого на его место. – Ючь вдруг легкомысленно улыбнулась, двумя руками взлохматила себе волосы и села на шпагат. – Давай-ка ты сейчас споешь глас, а я придумаю, как под него танцевать, хорошо?
Вечером в «Пещеру» пришел Гизур с Ламедой. В той же комнате, где Арног с Ючь репетировали новый номер, каждый занялся своим делом.
Ламеда, уже переодевшись в простое темное платье, устроилась перед большим зеркалом. В свете магической лампы, она облепила себе шею кусками какого-то липкого серого теста, напудрила их. А затем принялась тонкими кисточками раскрашивать этот причудливый «воротник» и лицо. Ламеда рисовала красные и синеватые жилки на коже, ставила яркие веснушки и темные родимые пятна. В довершение она приклеила к мочкам ушей небольшие мешочки, которые со стороны выглядели губчатыми наростами. Наконец, она закончила работу: откинулась на стуле и сидела с закрытыми глазами – терпеливо ждала, пока высохнет краска.
Гизур чистил жесткой щеткой два черных плаща с капюшонами. Как вдруг в комнату ввалился незнакомец. Рыжеволосый здоровяк мутно оглядел людей, держась за дверь. Сапоги и штаны его были заляпаны грязью, холщовую рубаху украшали серые масляные пятна и розоватые – от вина.
- Светлого дня, Ирвик, - сдержанно вымолвила Ючь и занялась повторением нескольких сложных па. На мужчину она больше не глядела.
В ответ на приветствие Ирвик горячо засопел. Прошел к зеркалу – Ламеда торопливо уступила ему место. Рухнув на стул, пьяный великан несколько минут тупо смотрел в отражение. Потом всей пятерней залез в какую-то банку и начал щедро намазывать лицо алой краской. Выглядел он при этом настоящим безумцем, однако остальная труппа «Вороньего пляса» воспринимала его спокойно, поэтому Арног тоже решил не обращать внимания на причуды Ирвика.
Когда настало время выступать, все сгрудились за кулисами. Тут кипели шепотки, кашель, тихий смех множества других трупп. Вот у лестницы горбится старуха с громадным черным коробом, украшенным скверными рисунками змей и разъяренных демонов. Неподалеку ждет своей очереди силач в костюме из бычьих шкур. Босая девочка с печальным лицом кутается в тонкое розовое одеяние, сидя на корточках внутри пузатой бутыли. Стеклянное горлышко совсем узкое – непонятно, как она туда залезла. Однако внутри девочке вполне хватает места, даже привстать ей можно.
Дрожат колокольчики на колпаках, люди поправляют наряды. Вся эта разномастная толпа колышется, шепчется, волнуется.
Часто хлопает дверь, ведущая на сцену – оттуда доносится смех и свист, рукоплескания. У порога заспанная женщина грызет мундштук погасшей трубки, заглядывает в растрепанную книгу и сердитым голосом объявляет:
- «Вороний пляс», на выход! «Лев из погреба» готовится…
Арног сам не заметил, как оказался перед зрителями. В полумраке над ареной нависал утес из множества человеческих лиц – любопытных, глумливых, веселых, пресыщенных. Ючь подала условный знак, и Арног начал выводить глас – в нарушение всех канонов, положенный на мелодию собственного сочинения. Ведь ничто теперь его не сдерживало: ни Хавиш, ни Сеалазар, ни каменная строгость собора.
Как бывало в Нэдлоке, люди примолкли. Утихли разговоры в задних рядах, а на лицах слушателей – помимо удивления и недоверчивости – лежала печать сосредоточения. Люди чутко прислушивались.
Ючь улыбалась во время танца. Она подбрасывала свой прозрачный платок, кружилась по арене, подхватывала его у самой земли. Копна черных волос подчеркивала тонкость ее талии, и если Арног завладел слухом посетителей «Пещеры», то Ючь безраздельно властвовала над их взглядами.
Вдвоем они вынесли вперед медную чашу, наполненную маслом, и отступили. В полной тишине на арене показался Ирвик. Он был весь покрыт сажей, грязью, одет в пыльные лохмотья. Однако никто в «Пещере» не засмеялся – так царственно Ирвик ступал вперед. В сложенных ладонях мужчина нес настоящие угли: они источали слабый дым и роняли тусклые отсветы на его гордое лицо, покрытое алой краской.
Арног в глубине души признался: если б он не видел Зарфалата в своих грезах уже многие тысячи раз, то наверняка решил бы, повелитель огня выглядит именно так. В чем-то Ирвик, пожалуй, был даже лучше того, придуманного Зарфалата. Наверное, тем, что был осязаем, зрим наяву.
Мужчина остановился у чаши. Высыпал угли в масло – с ревом полыхнуло пламя: под вздох публики озарило его с ног до головы, и тотчас опало.
Зарфалат, по-прежнему глядя в толпу, сделал шаг назад. Потом еще один. Еще. Вот, занавес опустился и отделил его, Ючь и Арнога от зрителей.
Никто не хлопал.
После небольшой заминки на арену выкатился пестрый клубок комедиантов. Под аккомпанемент визгливой скрипки и собственного утробного хохота они начали выступление, однако публика смотрела отстраненно, с прохладцей. Только ближе к концу под куполом «Пещеры» прозвучали первые неуверенные смешки.
Тем временем за кулисами текла совсем другая жизнь. Едва занавес опустился, Ирвик со стоном скорчился, мелко затряс руками.
- Анаг джа-а-ар! А-а-ах! Травница! – полушепотом ругался он.
Взволнованная Ючь повела его в общий зал, где Ирвика обступили со всех сторон. Арног поспешил следом, там же появился Гизур.
- Что там случилось?
- О, Творец! Волдыри, волдыри-то какие!
- Нет, я не могу на это смотреть…
- Кошмар! До самого мяса!
Отрывисто дыша, Ирвик с ужасом глядел на свои ладони:
- Травница дала мазь. Она обещала, - дрожащий мужчина медленно опустился на подставленный кем-то стул, - обещала, что мазь защитит от огня! Я пробовал, я держал руку над свечой – боли не было! А угли… они стали жечь потом. Так сильно стали жечь! – могучие плечи Ирвика вздыбились. – Я убью эту старуху! Завтра же пойду в ее канхулову лавчонку: я все склянки там разобью – каждую баночку! А потом заставлю морщинистую суку жрать битое стекло с пола. Все до последнего кусочка.
Пробравшись через плотно столпившихся людей, Ламеда упала перед Ирвиком на колени. С тревогой глядя в его дикие глаза, она откупорила небольшую флягу и скороговоркой произнесла:
- Надо прямо сейчас обработать, иначе потом будет поздно. Если хочешь вернуть прежнюю кожу – терпи, будет очень больно. Терпи до последнего.
Она щедро плеснула Ирвику на руки: тот рухнул со стула и забился, заскулил по-собачьи на полу. Остальные люди в пестрых нарядах испуганно отскочили от него, только Ламеда пыталась удержать мужчину за плечо – бормотала что-то успокаивающее, дула на его скорченные пальцы. В спертом воздухе запахло душистым аурином и горной свежестью.
Гизур с тревогой глядевший на Ирвика, притянул за плечи свою дочь:
- Милая, ступай с Арногом в общий зал, пожалуйста. Вам лучше смотреть на представление, чем на это безумие. Идите, сию минуту!
Вот Арног уже сидел во втором ряду на краю длинной скамьи. Под куполом «Пещеры» раздавались взрывы хохота, а подросток все не мог отойти от потрясения. Жалость к Ирвику боролась со страхом того, что этот рыжеволосый великан может сотворить с беспомощной старухой-травницей. Однако беспокойство вскоре рассеялось: огнеглотатели, хазраанские факиры и дрессировщики удивительных зверей умели приковать внимание публики, отвлечь людей от самых темных переживаний.
После очередного представления на арене появился Гизур:
- Позвольте представить вашему вниманию! Самая уродливая женщина королевства! Уважаемая Фледэ́я и трагическая история ее жизни!
Из-за кулис вышла дама в пышном траурном платье с глиняной кубышкой в руках. Ее лицо, плечи и грудь покрывала вуаль. Подобрав юбку, женщина устроилась на простом стуле и, выдержав театральную паузу, отбросила вуаль назад – открыла лицо. Арног сразу узнал в неведомой Фледэе Ламеду с ее «воротником» из теста, мешочками на ушах и нарисованными венами, красноватыми жилками. Но даже на него этот маскарад произвел не самое приятное впечатление. А уж среди посетителей «Пещеры» и подавно прокатился всеобщий возглас ужаса и отвращения.
Когда публика насытилась видом ее уродства, Ламеда-Фледэя заговорила:
- Совсем недавно я была прекрасной молодой девушкой. Да-да, такой же цветущей утренней розой, как вон та юная особа в третьем ряду! - она ткнула пальцем в ахнувшую толпу. – Как-то раз во время лесной прогулки меня схватили разбойники – утащили в лагерь и заставили жить с ними: готовить еду, шить им одежду, стирать. Я смирилась, но это было лишь начало страшных злоключений! Однажды разбойники прознали, что у одной тионорской ведьмы на заднем дворе в корнях старой яблони припрятана целая кубышка медных монет. Темной ночью они выкопали вот эту самую кубышку, – Ламеда показала толпе старый кувшин с узким горлышком, – и на следующий же день все потратили на женщин, карточные игры и вино. О, как разозлилась ведьма! Она прокляла каждую из украденных монет, чтобы те приносили несчастья своим владельцам. Дурная судьба ждет тех, в чьем кошельке звенит хоть один из ведьминых медяков! Женщины теряют красоту, а мужчины разоряются! Давайте же, прямо здесь проверьте собственные деньги: проклятые монеты более тусклые и от них веет холодом! – Ламеда поправила траурные кружева на рукавах платья. – Я собрала почти все проклятые монеты, именно поэтому выгляжу так безобразно. Осталось немного, и можно будет вернуть ведьме ее сокровище – тогда проклятие будет снято. А сейчас я прошу о помощи: если вы заметите один из таких медяков у себя, бросьте его в этот кувшин! Помогите бедной девушке избавиться от злых чар!
Поздней ночью, когда последние выступления в «Пещере» закончились, Гизур подозвал Арнога и отсыпал ему дюжину медных монеток.
- Разумеется, никакого ведьминого проклятия нет, - он подмигнул подростку. – Ты восхитительно поешь! Не скрою: владельцы других балаганов предлагают щедро заплатить, лишь бы ты перешел к ним. Надеюсь, мой юный господин не покинет «Вороньего пляса»? В любом случае, эти деньги заработаны честным трудом – они твои, держи. – Гизур с удовольствием зевнул. – А теперь всем нам следует хорошенько отдохнуть перед завтрашним днем. Тебе отвели комнату на втором этаже дома: там чуть грязновато, зато есть тюфяк и вместительный сундук. В случае чего, Ламеда поможет с обустройством. Располагайся.
Арног еще не позабыл об узле с вещами из Нэдлока, который был украден во время праздничной службы. Теперь, войдя в тесную каморку с давно немытым полом и осыпающейся побелкой со стен, он первым делом решил отыскать подходящее место для тайника. Двенадцать монеток приятно позванивали в кармане, пока он прохаживался, заглядывая в каждый угол.
Ючь говорила, что перейти в сословие учеников и даже подмастерьев можно за деньги. Оттого пропавший узел вспоминался с особым сожалением. «Еще немного добавить к той сумме, и я бы уже был в сословии учеников», размышлял подросток, изучая глубокую трещину в стене. «А если бы Сеалазар в свое время не заставил пожертвовать золотую монету Харфаилу, то можно было бы сделаться даже подмастерьем!..».
Арног проверял, все ли доски в полу закреплены или одну из них можно приподнять? Это занятие не помешало ему возвратиться мыслями к Ючь. «Как же она танцует! Хочется смотреть и смотреть – невозможно наглядеться! Наверное, половина всей выручки «Вороньего пляса» благодаря одним ее выступлениям и появляется. А волосы! Как у Данарелеи – за всю жизнь ни у кого я еще таких волос не видел!». Арног внезапно фыркнул. «Нет, не как у Данарелеи... Гораздо лучше. Гораздо».
Подходящего места для тайника так и не нашлось. Тогда из груды хлама Арног выудил старый сапог без пары. Высыпал внутрь все деньги, а сверху заткнул тряпкой, чтобы монеты не звенели. Бросил сапог в пыльный угол и остался очень довольным своей задумкой.
Глава 3
Утром следующего дня Арног потратил деньги из сапога на продление срока ожидания у волшебной печати. Ему стало ясно, каков истинный уклад жизни в городе: новая печать стоит дорого – надо копить, а продление старой печати, тем временем, съедает все заработанное. «Как подло! Как мерзко это заведено среди людей! Ведь знают, как трудно заработать даже эти гроши, но неприкрыто пользуются этим знанием, держат цены высокими – отлично понимают, что деться-то тебе некуда!», негодовал Арног, пока подметал в своей комнате. Теперь он осознавал: также безобразно поступают торговцы, менялы, целители и все прочие в столице. Лаар в этом свете показался тяжелой тушей мертвого животного у обочины – непомерно раздувшейся от жары, смердящей, рыхлой. Самим червям неприятно в ней жить, и они так неистово толкаются и кипят, с такой жадностью питаются тут ради одного – переродиться поскорей в мух и улететь от родной падали.
- Вот только лететь некуда! Ведь надо поесть и расплодиться, а значит, опять вдоль той же дороги искать новую падаль – на той обочине или на этой. Творец, это же невыносимо! – бормотал подросток, шаркая веником и поминутно чихая от известковой пыли.
За кривым оконцем было по-летнему жарко, шумел многоголосый рынок. Оттого Арногу еще больше захотелось прохлады и тишины, спокойной строгости, которая всегда была в доме Хелида в Нэдлоке. Однако возврата к прошлому – теперь подросток знал это наверняка – быть не могло. И от бессмысленности такой нынешней жизни, от беспомощности что-либо изменить, впервые ему захотелось напиться допьяна. Арног позавидовал хмельным гулякам, которых не раз видел на столичном рынке – беззаботные, они хохотали и дрались в грязи, плакали и умилялись чему-то, но притом казались свободными от гнетущих мыслей повседневности. Арногу хотелось забыться, отвлечься чем-нибудь, и он остро ждал того времени, когда можно будет пойти в «Пещеру» и репетировать новый номер.
Продолжая уборку, он вдруг услышал, как внизу упала вешалка, стукнула дверь, и Ламеда взволнованно вскрикнула. Затем все смолкло.
Арног спустился вниз – там никого не было. Тогда он подхватил ведро и в недоумении отправился за водой для мытья пола. Тайна странного шума открылась, когда подросток вернулся в дом.
Двумя руками он втащил ведро через высокий порог, а в это время в комнате женщины снова послышались невнятные причитания. Без всякой задней мысли Арног, проходя мимо, заглянул в приоткрытую дверь.
Там была сама Ламеда, а вместе с ней Ирвик. Женщина в пшенично-желтом платье с мелкими оборочками загораживала собой сундук у окна. Она горячо шептала: то убежденно, то просительно, и до того быстро, точно боялась не успеть высказаться! Зато мужчина перед ней не двигался. Широкая спина его горбилась от напряжения. Арног заметил сжатые кулаки Ирвика: обе обожженные ладони сейчас были очень аккуратно перевязаны полосками белой ткани – очевидно, он не сам накладывал эти повязки.
Ламеда глядела на мужчину снизу-вверх, говорила все быстрей, с отчаянным напором. Как вдруг Ирвик дал ей пощечину – крепко, без жалости. Шепот в комнате оборвался.
После удара несколько мгновений Ламеда не двигалась. Когда ей удалось справиться с болью, она открыла сундук. Безропотно вынула оттуда полотняный мешочек – внутри звякнули монеты – и подала Ирвику. Тот сгреб деньги. Пока он прятал их за пазухой, женщина внезапно заметила подростка в коридоре. Она вся вспыхнула – казалось, взгляд случайного наблюдателя подействовал на нее даже сильней, чем пощечина! Женщина бросилась вперед и со жгучими слезами на глазах захлопнула дверь.
Тем вечером выступления «Вороньего пляса» завершились рано. Над рынком поднимались сумерки, а вершины далеких башен еще горели в оранжевых лучах закатного солнца. Ючь, ничего не объясняя, позвала Арнога за собой. Через деревянный люк они выбрались на крышу дома.
Вместо привычного чердака здесь была просторная площадка под полосатым навесом. Отсюда открывался вид на городской рынок и пару ближайших кварталов. Пока Арног осматривался, Ючь взялась за дело.
У самого края площадки под навесом лежали старые овечьи шкуры. Там же стоял низенький стол, окруженный цветастыми, изрядно потрепанными подушками. Девочка принялся раскладывать на столике ужин:
- В Хазраане у всех бедняков такие дома. Мы с папой неслучайно именно здесь поселились – это напоминание о родной земле. К тому же, я уверена, этот дом тоже строили хазраанцы, наши сородичи. Пускай он кривой, зато особенный: сам погляди, вокруг нет похожих строений!
Ючь была права – кругом виднелись только треугольные крыши.
Танцовщица и певчий принялись за еду. Арног сильно проголодался, но рядом с Ючь не мог в полной мере насладиться ужином: боясь громко жевать или ненароком поперхнуться, подросток ел медленно и понемногу, безо всякого удовольствия. Близость Ючь влияла на Арнога сильнее голода.
Обычно веселая и подвижная, этим вечером девочка вела себя иначе – не то мечтательная, не то печальная, она ела, задумчиво глядя в вечернее небо.
- Ючь, а почему вы уехали из Хазраана?
Она отвлеклась от размышлений и, потянувшись за хлебом, улыбнулась:
- Там гораздо тяжелей живется, чем в Эспалане. Маги служат одним придворным, целителей для бедняков нет. Императорские стражники могут войти в твой дом посреди бела дня и взять все, что им захочется. А за неуплату податей можно всей семьей угодить в рабство. Навсегда. – Ючь повертела в пальцах веточку укропа. – Давай о чем-нибудь другом?
Но еще долго они сидели в молчании, даже поужинать успели. На густо-синем небе появилась яркая звезда. Следом замерцали звезды помельче.
Арног, сидя в пол оборота к Ючь, делал вид, будто разглядывает рынок с его шумными танцевальными площадками, кострами и магическими светильниками. На самом деле подросток не сводил глаз с хазраанки.
Арногу уже не раз доводилось видеть красивых людей – на службах в городском соборе, на улицах столицы. Но та их красота не трогала за душу и казалась всего лишь одной из человеческих особенностей – такой же, как умение ловко карабкаться по деревьям, плавать на спине или писать без ошибок. Но за внешностью Ючь крылось нечто большее: ее красота точно манила в неведомый волшебный мир, обещала какую-то другую жизнь – с удивительными встречами, минутами ласкового уединения и яркими праздниками; где даже неудачи обладают собственной, чуть горьковатой прелестью! И чем дольше Арног глядел на Ючь, тем отчетливей слышал этот зов. Хотелось прикоснуться к ее золотисто-смуглой изящной руке – должно быть, кожа была гладкой и почти горячей. Хотелось зарыться ладонью в черные мягкие волны ее волос.
Подросток испугался, что слишком поддастся этому наваждению и оттого совершит какую-нибудь глупость, все испортит. Нужно было сию минуту отвлечься! Арног усилием воли отвернулся и спросил:
- Скажи, ведь нет никакого ведьминого проклятия на Ламеде?
Ючь рассмеялась в темноту летней ночи:
- Конечно нет! Историю про ведьму сочинили мы с папой – так номер больше дохода приносит. Хотя, знаешь, лучше бы эта история была правдой. По-настоящему все намного обыкновенней и страшней. – Девочка сделалась сумрачной. – Раньше Ламеда жила в деревне под Каленхаймом. У нее был муж, дети – трое, кажется. А потом случился пожар. Соседи сумели как-то вытащить Ламеду из огня, но муж ее с детьми остались в доме и задохнулись там от дыма. Вот и все. – Ючь помолчала. – Нет ни ведьмы, ни возможности снять проклятие, чтобы все у Ламеды стало как прежде.
- У нее ведь поэтому ожоги на лице, да?
- Да. С того дня остались.
Арног замялся, решая – рассказывать или нет.
- Я видел сегодня, как Ирвик… Мне показалось, он очень плохо с Ламедой обошелся. Очень грубо. Так, как она того не заслуживала.
Хазраанка опустила взгляд. Если раньше она казалась сумрачной, то теперь на ее лице можно было прочесть уже настоящую подавленность:
- Ламеда потеряла свою семью. Но внутри у нее осталось много материнского, женского – очень много не излитых чувств. После пожара первое время она была как неживая. Я думаю, папа взял ее в «Вороний пляс» из простой жалости. Только через год, когда появился Ирвик, Ламеда начала приходить в себя. Это странно: она любит его как мужа, и заботиться о нем как о ребенке. Как будто пытается возместить потерянное. А Ирвик, - девочка наморщила лоб и отвернулась, – он не злой на самом деле! Понимаешь, злые люди ведь получают удовольствие оттого, что причиняют страдания другим. Ирвик не наслаждается чужой болью – он не злой! Он просто бесчувственный, бессердечный! Думает только о себе. Вот и все!
Хазраанка подсела к Арногу ближе: мучительно морщась, замотала головой, словно желая вытрясти оттуда лишние мысли, произнесла умоляюще:
- Пожалуйста, давай не будем больше говорить об этом, а? Я иногда так устаю, что просто сил никаких не остается – я очень, очень устала, правда. Прошу тебя, давай просто посидим? Просто посидим, и все.
Ючь положила голову Арногу на плечо и сидела так, глядя в темноту. Сначала она была напряжена, сопела носом, но следом начала расслабляться, дышала все тише и ровней. Чуть поерзала, устраивая голову поудобней.
Арног не смел пошевелиться. Шею ему пробирало до мурашек от прикосновений черных волос Ючь, чувствовалось рядом тепло ее гибкого тела. Даже тяжесть ее головы ощущалась плечом так приятно, с такой необычайной уместностью, удобством, словно так всегда и должно было быть. Подросток чуть наклонил лицо и беззвучно вдохнул легкий запах жасмина, исходивший от волос Ючь. Боясь нарушить эту чудную полуявь, Арног медленно как во сне обнял хазраанку. Легонько поглаживал ее смуглую руку одним только большим пальцем, как будто в задумчивости.
Арног впервые чувствовал себя высоким, большим и по-настоящему сильным, способным на очень многое. Больше всего хотелось укрыть Ючь от всего остального мира, защитить. Арногу вдруг подумалось, как было бы здорово вобрать Ючь внутрь собственной души, чтобы сохранить ее там в безопасности – навсегда уберечь хазраанку внутри себя самого.
Миновала полночь. Танцевальные площадки на рынке замолкали, прогорали костры. Только магические светильники продолжали сиять, лениво покачивались на летнем ветру. Ючь мягко высвободилась из объятий Арнога. Потягиваясь, благодарно улыбнулась:
- Знаешь, я с тобой сейчас как будто отдохнула. Так легко стало. – Она зевнула, прикрывшись смуглой ладонью. – Я пойду. А то завтра вставать рано – надо два костюма перед выступлением подшить. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, Ючь.
Когда девочка ушла, Арног еще, по меньшей мере, час провел на прежнем месте. Держал ладонь на овечьей шкуре – как раз там, где недавно сидела Ючь, где до сих пор ощущалось тепло ее тела. Потом Арног лег на то самое место и даже собрался переночевать прямо здесь, на крыше. Он хотел и вовсе не спать – лишь бы эта ночь, напоенная удивительными переживаниями, продлилась еще хоть немного. Подросток улыбался пустующему рынку и дымчатым ночным облакам в тихом-тихом небе. «Ведь это благодать. Самая настоящая! Неужели можно получать ее – такую насыщенную, яркую! – так просто?.. Без поклоненья в храме, без покровителей? Как мало, оказывается, нужно: тот особенный человек рядом, и его голова на твоем плече. И ничего больше не надо – ни поклоняться статуям, ни аурин сжигать».
Однако ночная прохлада все-таки пробралась под одежду певчего, и ближе к утру вынудила Арнога спуститься через люк в спящий дом.
Глава 4
На следующий день Гизур ушел договариваться с владельцем каравана об оплате дороги в Тионор. Ламеда отправилась за овощами, чтобы сварить на ужин похлебку. А Ирвик по своему обыкновению прятался от зноя в одном из питейных заведений, которых в округе было не счесть.
Ючь тоже куда-то уходила, но очень скоро вернулась – дробно стуча сапожками по лестнице, нетерпеливо поднялась наверх. Заглянула к Арногу:
- Послушай, мы ведь скоро уедем из Лаара. И еще неизвестно, когда «Вороний пляс» снова окажется здесь. Хочешь осмотреть город напоследок?
- Если вместе с тобой, то… конечно!
- Вот и замечательно. Только перед выходом надень, пожалуйста, свою белую певческую робу для выступлений, хорошо?
- А это зачем?
Ючь замялась на мгновение, а следом лукаво улыбнулась:
- Например, для того, чтобы мы не вызывали вопросов у городской стражи. Когда всем ясно кто ты, и что из себя представляешь – людям спокойнее. Ты ведь не хочешь вызывать у окружающих беспокойство, правда? Да и потом, певческая роба тебе так идет – ты в ней выглядишь таким беззащитным и милым, - Ючь заливисто рассмеялась. – Надень ее ради меня, хорошо?
Арногу не очень-то хотелось выглядеть в глазах девочки «беззащитным», но она одновременно была так обходительна и настойчива, что ничего другого не оставалось, кроме как исполнить ее желание.
Спустившись вниз, подросток обнаружил, что хазраанка тоже нарядилась: свободная белая накидка скрывала всю ее фигуру, притом волосы девочка связала шелковой лентой и спрятала под капюшоном так умело, что теперь ее нельзя было опознать. Оказавшись рядом с Ючь, Арног невольно усмехнулся – их обоих можно принять за мальчиков-певчих.
Выйдя из дома, они пересекли городской рынок, и вышли на угол улицы, где вереницей стояли извозчики. Ючь с важностью устроилась в самой удобной коляске с откинутым верхом, сделала приглашающий жест:
- Я хочу тебе показать парк, где гуляют влюбленные и богачи. Но он расположен в восточной части города. Идти туда пешком – слишком долго.
Арног неуверенно расположился рядом, шепнул:
- А как мы за дорогу рассчитаемся потом? У меня совсем нет денег.
- У меня есть. Правда, их на обратный путь не хватит. Но ты ведь не откажешься от небольшой прогулки со мной, правда? – продолжая улыбаться, Ючь обратилась к извозчику. – Пожалуйста, везите нас на пересечение Зеленой и Речной, уважаемый.
Тот насмешливо оглянулся через плечо:
- Мальцы, а будут ли у вас деньги-то за дорогу?
Вместо ответа Ючь потрясла карманом накидки – там звякнули монеты:
- И по возможности не спешите, уважаемый. Мы город осматриваем.
Мужчина со смехом только покачал головой, и тронул поводья.
Коляска поплыла сквозь бедные кварталы. Из-за жары на пыльных улочках было пусто. Кругом пышно цвели желтые и лиловые мальвы, а заросли сорной травы в сточных канавах давали приют кузнечикам, которые без устали стрекотали, скрипели под летним солнцем.
Арног сидел бок обок с Ючь: от покачиваний коляски он постоянно соприкасался с ней – то плечом, то коленом, то локтем. Эти случайные прикосновения наполняли его воздушным трепетом. Все чаще краем глаза он поглядывал на хазраанку: изучал ее свободную позу и то, как неподражаемо она держит расслабленную руку на дверце. Но чем больше Арног восхищался Ючь, тем глубже погружался в сомнения: «Да захочет ли она быть со мной?». И теперь, если он опускал взгляд, то, казалось, лишь для того, чтобы с досадой заметить, как пообтрепалась его певческая роба, как мала она сделалась. В смущении Арног поджал руки – так рукава казались хоть немного длинней.
- Ты сказала, это парк для влюбленных?..
- Да. «Беличьи угодья» называется. Когда прибудем на место, я все объясню. А пока посмотри-ка вон на ту красную башенку. Видишь? На всех окраинах теперь стоят такие. По приказу короля там днем и ночью несут пост маги, которые умеют управлять огнем. – Ючь обвела рукой ближайшие лачуги. – Здесь все постройки из дерева, а пожары случаются слишком часто. Поэтому без помощи чародеев добрая половина Лаара уже давным-давно превратилась бы в пепелище. Кстати, ты когда-нибудь слышал о Дымной седмице? Это был самый страшный пожар в истории нашего королевства...
Слушая рассказы девочки, Арног не заметил, когда коляска добралась до более благополучных кварталов города. Под копыта лошадей легла мостовая, засверкали стеклами купеческие лавки. Следом зашумели фонтаны, горделиво вздыбились каменные храмы и богатые дома. И вот уже можно было видеть, как в тени подстриженных деревьев прогуливаются зажиточные горожане, а за порядком следят стражи в сверкающей броне.
Издали Арног увидел колокольню главного городского собора и пожелал, чтобы им не пришлось проезжать мимо. К счастью, извозчик свернул.
По ходу этого путешествия Ючь тронула Арнога за руку:
- Гляди, сейчас мы проедем мимо королевского дворца!
Сначала за кованой решеткой зеленел пышный парк, а потом вдруг открылся вид на сам дворец. Это было громадное, богато украшенное строение вдали – его края терялись за деревьями. На фоне светло-фиолетовых стен ослепительно сияли кипенно-белые балконы с колоннами.
- Как красиво, - прошептал Арног.
- Он кажется воздушным из-за внешней отделки. Я слышала, что такой редкий вид фиолетового мрамора, можно добыть только в Сорревеале. Но вся эта внешняя изысканность очень обманчива. На самом деле королевский дворец – это настоящая крепость. И дело не только в толщине стен или обученной страже. Те, кто обладает магическим зрением, утверждают, что над дворцом постоянно висит радужный купол – его сплел Верховный маг из шести тысяч заклинаний.
Дворец снова скрылся за парковыми деревьями. А вместо него по другую сторону дороги теперь громоздилось суровое здание серого камня.
- А это Акриллио́н – дом орни́йцев в столице.
- Орнийцы? Это кто?
- Это самые лучшие воины на свете. Из числа людей, разумеется, - поразмыслив, уточнила Ючь. – Говорят, есть страшный колдун, который постоянно призывает в наш мир демонов. И только благодаря орнийцам все эти чудовища еще не захлестнули мирные деревни и города… Вранье, конечно. Зачем им сражаться с демонами, когда проще убить самого колдуна.
Ючь знала о городе так много, словно прожила здесь с самого рождения. Байки, легенды, сплетни – несколько часов подряд, пока коляска добиралась на другой конец города, Арног слушал, весь погруженный во внимание.
Наконец, они прибыли в восточную часть столицы. Извозчик остановился возле входа в парк. Ючь расплатилась и спрыгнула на мощеную дорожку.
- А вот и «Беличьи угодья». Пойдем скорей!
Девочка с подростком нырнули под зеленые своды. Арног сразу понял, отчего парк носит такое странное название – белок тут, в самом деле, оказалось видимо-невидимо. Цокая и стрекоча, они карабкались вверх и вниз по деревьям, мелькали рыжими хвостами меж веток, перебегали дорожки. Прогуливающиеся горожане подкармливали их чем придется прямо с рук.
Однако Ючь, как видно, уже бывала здесь. Не обращая внимания на белок, статуи и кованые скамьи, она спешно повела Арнога за собой вглубь парка.
В зеленоватой тени у замшелого фонтана их уже ждала девчушка в латанном-перелатанном платьице. Она подозрительно буркнула:
- Храм…
- Из ребер, - тотчас откликнулась хазраанка.
Девчушка протянула Ючь свиток и без единого слова кинулась прочь, словно за ней гнались по пятам цепные псы.
- Что такое? – Арног насторожился.
- Сейчас узнаем.
Хазраанка развернула свиток и углубилась в чтение. Потом кивнула:
- Арног, не хочешь ли ты совершить благородное дело?
- Э-э… а что от меня требуется?
- Да самая малость: просто сделай вид, будто ты певчий из собора! – Ючь взяла его под руку и мягко повлекла за собой. – Тебе это будет не сложно?
- Но ведь я и так певчий из собора.
- Бывший. И не из собора Благословения. Но ведь мы не будем об этом никому говорить, правда? Зачем отвлекать людей такими мелочами.
Они остановились на середине ажурного моста, переброшенного через веселую речку. Солнце, заглядывая в просветы меж крон, играло на воде белыми искрами. Сквозь плеск и шелест листьев Ючь сказала:
- Немного подождем. За нами скоро придут. А пока я тебе расскажу про Вело́ксию – это самая длинная река в Едином мире. Она рождается из ключей в Изумрудных горах Хазраана, пронизывает весь Эспалан и, в конце концов, с прибрежных скал Сорревеаля водопадом льется в Седой океан. – Девочка помолчала. – Ходят слухи, что эльфы умеют разговаривать с Велоксией. И она приносит им вести со всего Единого мира…
Как вдруг ее рассказ был прерван окриком сзади:
- Эй, мальчики!
На мосту стояли двое: немолодой священник и монах. Они держали носилки, на которых покоился медово-золотистый деревянный ковчег, богато украшенный резьбой. При этом священник еще придерживал подмышкой глиняный кувшин. Похоже, ему было очень неудобно.
- Это вас направили из собора Благословения?
- Да, уважаемый! – с готовностью откликнулась хазраанка.
- Так, мальчик, держи кувшин, - обратился он к Ючь, затем перевел взгляд на Арнога. – А ты займи мое место. Да поосторожней с носилками! В этом ковчеге покоится одна из ценнейших святынь Пресветлого Намадариара!
Подросток взялся за ручки носилок – ковчег оказался весьма увесистым. Тем временем Ючь подала священнику свиток, недавно полученный от нищенки, и сразу отступила, смиренно опустив глаза.
- Ага… - Читая, священнослужитель слегка поморщился. – Вообще-то я рассчитывал на пару крепких монахов. Неужели в соборе Благословения не нашлось никого постарше? Ну да ладно – справимся и так. Мальчики, меня можете называть Вессову́л, а это – брат Боман. Теперь ступайте за мной.
Выйдя из парка, маленькая процессия двинулась в жилые кварталы восточных окраин, где селилась такая же беднота, как и в западной части. Вессовул постучал в дверь первого же домишки, который попался на пути. Открыла им женщина в простом платье с фартуком, руки ее были в муке.
- Мир праведнице! По доброй воле настоятеля собора Преображения мы являем народу святыню, одна близость которой наделяет верующих благодатью! Прислушайся к себе: чувствуешь уже прилив сил?
- Ну… - женщина растерялась. – А что это за реликвия?
- Священный камень, о который некогда точил свой меч сам Зарфалат!
Услышав это, она взглянула на массивный ковчег с почтением:
- Уважаемый, а камень-то ваш болезни у детей лечит?
- А как же! Достаточно прикоснуться к ковчегу, и на ребенка тотчас снизойдет благодать. Скажи мне, найдется ли где-то лучшее лекарство?!
- Ой, подождите тогда. Хоть минуту! Я мигом, - суетливо отряхивая руки от муки, женщина скрылась в глубине дома, а вернулась с сонным мальчиком лет шести. – Давай, потрогай вот здесь… Всей ручкой… Вот, молодец! Ну, тебе уже лучше? Мне кажется, жар сегодня начал спадать, - полушепотом забормотала она на ухо сыну; тот вяло водил ладошкой по резной стенке ковчега и только хмурился спросонья. – Спасибо, уважаемый! Я прямо сердцем чую, что ему сегодня лучше станет. Благослови Творец вас и настоятеля за такое доброе дело. В нужный вы час пришли!
- Ваш малыш теперь оделен благодатью, здоровьем и духом укрепился. Теперь жертвуем на строительство храма. – Видя, что женщина замялась, Вессовул легонько подтолкнул Ючь с кувшином ей навстречу. – Щедростью благодарных прихожан будет построен храм на улице по соседству. Там и будет положен этот священный камень, чтобы каждый мог в любое время прийти свободно и прикоснуться к нему – также как ваш сынок сейчас.
Женщина притянула сына к себе, поцеловала его в макушку. И со вздохом сожаления все-таки уронила в кувшин несколько монеток:
- Да, это хорошее дело будет, наверное… Тогда и мы сможем туда ходить, если вдруг снова какая хворь объявится. Пускай уж строят…
Распрощавшись, Вессовул постучал в следующий дом. Вначале никто не откликался. Потом выглянул пьяненький старичок с деревяшкой вместо правой ноги. Выслушав священнослужителя, он вдруг закипятился:
- Ступайте вы ко всем демонам! Где был ваш Зарфалат, когда мне костная гниль ногу отъедала? Где вы были, когда я милостыню просил – калека никому не нужный? А теперь, едва меня старуха выходила, явились, да?!
Вессовул решительным взмахом руки остановил его:
- Довольно. Мы уйдем сейчас же. Но вначале ответь на простой вопрос: когда ты последний раз молился, праведник? Когда?
Захмелевший старичок смешался, не ожидав такого поворота разговора. Примолк, держась за дверной косяк, чтобы не упасть.
- То-то и оно. Все твои беды приключились от того, что позабыл ты о покровителях, о Творце! Вот тебе свыше и приходили напоминания: «Одумайся!», «Опомнись!». И сейчас мы к твоему дому пришли не просто так, а волею свыше. Тебе милостивый Творец последний шанс дарует – приобщиться на старости лет к спасению Пресветлого Намадариара! Припади к ковчегу – хоть последние дни свои проведи в благочестии! А иначе, как ты в Заоблачные Выси попадешь? Скажи, как?..
Когда в кувшин упало еще несколько монет, священник направился к дому напротив. Подросток вместе с монахом потащил ковчег следом. Арногу было неприятно слушать проповеди Вессовула, да и носилки все отчетливей тянули к земле. «Ладно, я делаю это только ради Ючь», смирился он.
Через несколько часов кувшин в руках хазраанки заметно потяжелел – она несла его уже двумя руками. И это все больше беспокоило священника:
- Сейчас пойдем через Унылый приют. Мальчик, кувшин держи крепче! Задерживаться там не будем – все равно прихожан среди тамошних людей не было и в помине. Да и не все они там люди – полукровок полно…
Множество кривых улочек сошлись на некоем подобии площади. И здесь обнаружился приют для бездомных. Под жалкими навесами от летнего солнца прятались нищие и калеки. У многих не было левых кистей – их сожгла медийская печать. Опасливо, а то и с вызовом – за которым все равно прятался страх – они в молчании смотрели на процессию с ковчегом.
Посреди «площади» у серого колодца толклись старухи в тряпье: гремели цепью, тайком передавали друг другу какие-то косточки, бормотали и хихикали. Одна из них, беззубо ухмыляясь, уставилась на Арнога.
- Идем, идем, - в полголоса успокаивающе проговорил Вессовул, глядя в пыльную землю под ногами. – Они нас не тронут. Ведь это будет расценено как нападение на служителей Пресветлого Намадариара. Никто не осмелится.
От стены отделилось несколько высоченных фигур – в их жилах, судя по всему, смешалась кровь людей и гигантов севера. Каждый из них внешне походил на человека, но обладал серой кожей и громадным ростом.
Они угрожающе шагнули навстречу процессии и остановились – им требовалось только обозначить свое присутствие, чтобы чужаки не вздумали никого обидеть и убрались отсюда поскорей.
- Давно бы следовало разогнать всех и спалить это гнездо, - продолжал бубнить Вессовул, временами переходя на шепот. – Ведь это язва на теле столицы, прибежище порока. Тут царят такие нравы, что даже стража в ночное время старается не заходить сюда. Горожане опасаются беспорядков – только поэтому местному отребью позволено остаться. Иначе всех здесь уже давно вышвырнули бы из города. Лаар нуждается в очищении.
Вессовул, монах, Арног и хазраанка как раз пробирались через самое сердце Унылого приюта, когда произошло нечто ошеломительное.
Ючь вдруг сделала вид, будто запнулась:
- Ах! – и картинно взмахнув руками, упала.
Под пристальными взглядами десятков глаз кувшин – битком набитый монетами – пролетел несколько шагов. И, ударившись о землю, с глухим хлопком лопнул. Медной волной деньги рассыпались по Унылому приюту – монетки покатились во все стороны, закрутились, зазвенели на камнях.
Священник воздел руки и несколько мгновений не мог пошевелиться.
Зашевелились нищие под навесами, на свет выползли калеки. Примолкшие старухи оставили колодец – кошачьей походкой двинулись к медным россыпям, заходя с разных сторон. При этом одна из монеток прикатилась к ноге полукровки-великана. Тот медленно склонился и накрыл ее огромной серой ладонью. Видя все это, Вессовул, наконец, не сдержался:
- Это же деньги собора Преображения... Не сметь!!!
Возглас его точно послужил отмашкой к началу буйства. Нищие со всех сторон хлынули к сверкающим в пыли деньгам. Проворнее всех оказались старухи – на скудные сокровища они кинулись так хищно, что дырявые шали взметнулись за их спинами. Поднялась ругань, гвалт.
- Нет! Не сметь! Я сказал, прочь! – кричал Вессовул.
Он пытался разогнать толпу, оттолкнуть всех от рассыпанных денег. Возвышаясь над согнувшимися людьми – те припали к земле, словно в молитве – священник ладонью отчаянно хлестал наотмашь: по спинам, по головам. Вот он вздернул за плечи одну из старух, затряс ее: коричневыми пальцами та судорожно пыталась запихнуть деньги куда-то за пазуху.
- Ведьма! Отдай! Это не твое!
От такой тряски она рассыпала часть добычи на пол, но вовремя спохватилась: пару монет засунула в беззубый рот и проглотила. А следом как безумная расхохоталась Вессовулу прямо в лицо:
- Ах-ха-ха! Попробуй теперь, ха-ха-ха, забери!
Шквальная волна толпы сбила с ног Арнога и монаха, державших носилки. Деревянный ковчег опрокинулся набок, крышка с него слетела – при виде этого подросток буквально окоченел от ужаса. Одно дело – отречься от трех покровителей, совсем другое – уронить такую святыню в пыль! Прикрывая голову руками, Арног пополз среди мелькающих ног и толчеи. Подтянул к себе деревянную крышку с богатой резьбой, подобрался к носилкам.
Ковчег оказался пуст! И, похоже, он был пуст с самого начала – потому-то Вессовул кинулся спасать именно деньги, а не защищать реликвию!
Ошеломленный этим открытием, Арног оглянулся и окончательно запаниковал: всеобщая сутолока, как видно, помешала Ючь вовремя спастись! Теперь Вессовул, расталкивая нищих, прорывался к ней.
Вот священник крепко ухватил хазраанку за воротник:
- Поганый мальчишка! Ты за это ответишь!
- Арног! Помоги! – отчаянно закричала Ючь.
Тут капюшон накидки слетел с нее, развязалась шелковая лента – по плечам девочки одним махом рассыпалась черная копна волнистых волос.
- Что?! – в растерянности священник по-прежнему держал ее.
Тут подскочил Арног. Он разжал пальцы Вессовула, и Ючь тотчас освободилась. Вдвоем мнимые «певчие» кинулись наутек.
- Боман! Хватай их! Хватай девчонку!
Но прорваться сквозь галдящую толпу монаху было не так-то просто.
Добежав до устья ближайшей улочки, Арног и Ючь обнаружили, что никто за ними не гонится. Возбужденно дыша, они оглянулись на Унылый приют.
Вессовул прикрывал ковчег своим телом как наседка, и только иногда приподнимал крышку – когда Боман ссыпал внутрь деньги. Монах затем снова возвращался в общую давку: искал монеты в пыли, отнимал у нищих.
Распластавшись на ковчеге, священник ненавидяще глядел на хазраанку. Та вдруг положила руку на левую грудь и крикнула так, чтобы тот услышал:
- Храм – из ребер!
Затем, блестя глазами, она обернулась к Арногу:
- Бежим! Пока нас не поймали!
Восторженно хохоча и даже повизгивая от удовольствия, Ючь бросилась вверх по улочке. Арног с колотящимся сердцем побежал вслед за ней.
Убравшись подальше от Унылого приюта, через несколько кварталов они перешли на шаг. Ючь с трудом переводила дыхание, потому что продолжала смеяться. Держалась за плечо Арнога. Разгоряченная бегом, с растрепавшимися волосами, она была сейчас необыкновенно хороша.
- Что там произошло? Ты все это – нарочно? Зачем?
- О, погоди минуту! Дай отдышаться. Ха-ха-ха! Это было восхитительно!
Они миновали еще один перекресток, прежде чем Ючь перевела дух и смогла, наконец, более-менее спокойно говорить:
- Прости, всего сразу не объяснила, но тогда бы ты, возможно, не согласился... совершить «благородное дело»! – Ючь понадобилось еще немного времени, чтобы отсмеяться. – Давай расскажу теперь все по порядку. В Эспалане действует орден Творца Освобожденного – это такое тайное общество, о котором почти никто ничего не знает. Оно же тайное!
- Освобожденного? И от чего они пытаются Творца освободить?
- От оков и догматов религии. Орден признает существование Творца, но притом выступает против Пресветлого Намадариара.
- Так ты в этом ордене?! И кто у вас глава? Чем вы занимаетесь там? – Арног с таким изумлением взглянул на Ючь, словно видел ее впервые.
- Нет, я только пытаюсь вступить в их общество. Сначала надо выполнить несколько поручений и доказать свою приверженность общему делу. Вот я по мере сил и выполняю, - хазраанка не сдержала улыбки. – А кто там глава – неизвестно. Наверное, такая тайна открывается только посвященным.
- Но если зайти с другого края? Кому это может быть выгодно?
- Верно, верно. Одни болтают, что во главе ордена стоят маги. Другие же уверены, что это происки последователей Аль-Намада из Хазраана, которые подрывают соперничающее вероучение. Знаешь, Арног, здесь мнения расходятся, и доказать ничего нельзя.
- Ты тогда сказала: «Храм – из ребер». Что это значит?
- Это девиз ордена. То есть храм должен быть из ребер, а не из кирпичей. Понимаешь? Настоящая вера – она не снаружи. Не в пышных нарядах, не в соборах, не в таинственных ритуалах и книгах. Она – внутри.
- Ючь, я бы, может, вступил в орден. Но зачем это тебе? Разве не опасно…
- Есть кое-какие причины, – перебила девочка и перестала улыбаться, на ее смуглое лицо легла тень. – Причины связаны с моей мамой. Прости, не хочу сейчас об этом говорить. Скажу только, что мне одинаково претит и Аль-Намад, и Пресветлый Намадариар. Огры гоблинов не лучше!
Арног, не сбавляя шага, смотрел на хазраанку сбоку. «Так она тоже против покровителей?..». Ему вдруг захотелось обнять девочку или как-то еще выказать свое расположение. Но вместо этого подросток спросил:
- Послушай, как же тогда ты играешь Данарелею в «Пещере»? Ведь тебе часто приходится изображать ее в танце – почти каждый день.
- Ха, мелочи! Совсем не сложно. Даже наоборот: я в некотором смысле продаю образ Данарелеи, но вся выручка при этом достается только мне. А ей ни монетки не перепадает! – Ючь снова повеселела. – Ладно, это неважно. Важно другое: я замешкалась, поэтому-то Вессовул и схватил меня. Знаешь, Арног, не могу сказать, что всегда мечтала сгинуть в сыром Оз-Фоготе! – На ее золотисто-смуглом лице проступил легкий румянец. – Ты с такой готовностью пришел на помощь. Поэтому я без всяких скидок могу сказать: ты меня сегодня спас. И это очень-очень нужно, особенно мне! - чувствовать рядом человека, который в беде не бросит. – Пытаясь скрыть собственное смущение, она засмеялась и вдруг быстро поцеловала подростка в щеку. – Награда моему спасителю! Только учти: обо всем, что сегодня произошло, папе – ни слова! Ему совершенно не нужно этого знать!
Арног весь вспыхнул от этого поцелуя, онемел и мог только идти, не чуя ног. Он улыбался. Казалось, насыщенный летний день стал ярче, а ветер нежней, и все вокруг – дома, деревья, лестницы и фонари – наполнилось бурлящей радостью. Ючь уже рассказывала о каком-то роскошном особняке, мимо которого они шли, но Арног слабо улавливал суть повествования. Он впитывал ее голос и не мог насытиться, никак не мог насмотреться на девочку. «Так вот, что означает слово «ненаглядная»? В самом деле. Но интересно, почему тогда люди не придумали и слово «ненаслушная»? Наверняка найдутся и другие «не…». Ее ведь всегда будет мало!».
В дом на краю городского рынка они пришли только к вечеру. Гизур немного попенял им на опоздание, Ламеда позвала за стол, а потом все отправились в «Пещеру» готовиться к выступлению. Во время репетиции Арног и Ючь подчеркнуто держались по отношению друг к другу с дружеской деловитостью. Но сколько бы они ни придавали себе независимый вид, что-то между ними стало совсем, совсем иным.
Глава 5
Арног проснулся поздно и еще долго лежал, разглядывал ветвистые трещины, украшавшие побелку на потолке. Минувший день, проведенный вместе с Ючь, сейчас представлялся целым приключением – настолько замечательным, дивным, что приходилось убеждать себя: все это происходило на самом деле! именно с ним – с Арногом, а не с кем-то другим!
Подросток улыбался и, сам того не замечая, гладил бордовое покрывало, сбившееся в теплый ком на груди.
Как вдруг на лестнице послышался стук и голос Гизура:
- Нет-нет, эти ящики оставьте пока, мы успеем забрать их!
Арногу стало совестно: он до сих пор валяется, а другие давно взялись за работу. Соскочив, подросток бросил заклятие Омовения и начал сосредоточенно одеваться – отчего-то хотелось выглядеть опрятно.
За дверью он едва не столкнулся с Ючь. Она несла целую охапку разноцветных лент из своей комнаты куда-то вниз:
- Арног, светлого дня! У меня две ленты упало – можешь поднять?
- Светлого!.. Конечно.
Подросток смущенно подал и отступил. Вместо привычного певческого голоса в груди снова гудело – грубо и незнакомо. Значит, на выступлениях в «Пещере» сегодня Арног будет совершенно бесполезен. И так неловко было разговаривать с хазраанкой этим неуправляемым, чужим голосом, что покрасневший певчий охотно предпочел бы полное молчание.
- Когда позавтракаешь, зайдешь к Ламеде на кухню, ладно? Она там посуду укладывает и, кажется, ей очень пригодится еще одна пара рук.
Забот и впрямь оказалось предостаточно. «Вороний пляс» готовился к скорому переезду в Тионор, и следовало собрать в дорогу немыслимое множество вещей. На одной только кухне Арног провозился до полудня – мечтательная задумчивость мешала ему сосредоточиться на хлопотах. К тому же он гораздо больше хотел помогать Ючь со сборами, а не Ламеде.
К полудню все отправились в «Пещеру». В Лааре «Вороньему плясу» предстояло провести два последних выступления. Поэтому было решено оставить только самое необходимое, а остальное погрузить в кибитки.
Арног носил и носил из «Пещеры» скарб: ворохи ярких одежд, ящики, рулоны, деревянные стойки – им не было конца! Утомившись, подросток присел отдохнуть на один из сундуков, который еще не успели вынести.
Ючь неподалеку укладывала аляповатые поддельные драгоценности, чаши и блюда в короб. Гизур с Ламедой перебирали банки с красками, решая, что оставить. В это самое время в комнату вернулся Ирвик. Деловито отряхивая пыль со штанов, мужчина уставился на подростка:
- Так. Выступать он сегодня не будет. Вещи грузить тоже не помогает. Мне объяснит кто-нибудь, должен быть прок от этого канхула или нет?
Арног мучительно покраснел. Соскользнув с сундука, подросток принялся судорожно рыться в ближайшем ящике, хотя сам не понимал, что делает. Хриплый голос Ирвика точно ворвался внезапно в самую душу и грубо рванул за все ее струны разом. От страшного волнения Арногу перехватило горло и, даже пожелай он ответить Ирвику, то не сумел бы издать ни звука. И тем больней отдавались эти уничтожающие слова из-за присутствия Ючь, ведь та видела и слышала все происходящее.
- Ирвик, послушай, - смущенно пробормотал Гизур, отвлекшись от дела. – Если мы хотим сохранить «Вороний пляс», мы должны относиться друг к другу с уважением. Зачем же бросаться такими обвинениями?
- А что, я не прав? Ну так посмотрите на его уши – это же очевидно!
Спиной Арног ощутил взгляды, направленные на него. Гизур, как видно, был сбит с толку, Ламеда с забитой покорностью продолжала перебирать склянки. В комнате вдруг зазвенел голос Ючь:
- Ирвик, ты вообще никогда ни о ком кроме себя не думаешь! Понятно?
- Не веришь мне? Спроси у него сама.
Арног не стал дожидаться вопроса. Развернувшись, сипло уронил в пол:
- Даже если… и так, то что? Что с того?!
Ирвик небрежно пожал плечами и отвернулся, закинул узел за спину:
- Ничего. Давай вещи таскай – отдыхать потом будешь.
Распахнув дверь, мужчина тяжело затопал прочь по коридору. Ючь швырнула поддельные драгоценности в короб и последовала за ним.
Потянулось молчание.
«Вороний пляс» по-прежнему готовился к отъезду, однако между людьми пролегла невидимая граница, замкнувшая каждого в его собственном мирке.
Ирвик успел где-то хватить крепкого пойла, и теперь – захмелевший, распаренный от зноя и тяжелой работы – он возвращался в «Пещеру» за поклажей, едва не задыхаясь от презрения к окружающим. Ючь больше не показывалась. Ламеда под летней жарой сделалась совсем квелой, унылое лицо ее не менялось. В привычном желтом платье с оборками женщина напоминала очень перезрелую крупную грушу, которую даже в руки не взять – расползется между пальцев переспелой мякотью и липким соком. Гизур, напротив, был суетлив и глубоко обеспокоен предстоящей дорогой – казалось, он мысленно продолжал щелкать костяными кругляшами на своих счетах, да только что-то у него там не сходилось, и оттого пожилой хазраанец суетился все больше, покусывал губы.
Наконец, Гизур, деликатно покашливая, оказался возле подавленного подростка. Положил руку ему на плечо:
- Арног, есть одно крайне важное обстоятельство, которое следует обсудить немедленно. Но здесь говорить нам, пожалуй, будет неудобно. Пошли.
Они вдвоем покинули «Пещеру», миновали весь рынок и вернулись в дом. В молчании поднялись по лестнице в комнату Гизура – там царило запустение, только на столе еще оставалось несколько книг с записями учета. Пожилой хазраанец предложил Арногу единственный стул, а сам остался стоять – без всякой нужды полистал потрепанные книги, сложил их в стопку.
- Что ж ты сразу не сказал, что… не сказал о своем происхождении?
- А это важно?
Арног набычился. Он был хорошего мнения о Гизуре – как о человеке и, в особенности, как об отце Ючь. Но недавний разговор в «Пещере» так сильно всколыхнул все его естество, что он сейчас не владел собой полностью и этой своей обидой словно мстил Гизуру за грубость Ирвика.
- О, пойми правильно! В «Вороньем плясе» это, конечно же, не имеет никакого значения! Происхождение нам всем ниспосылается свыше: я сам, Ючь, Ламеда и даже Ирвик – все мы это прекрасно осознаем! – Хазраанец принялся мелко пощипывать ниточки, торчавшие из швов его старого халата. – Но за пределами «Вороньего пляса» все несколько иначе. Люди не столь терпимы к… полукровкам, - последнее слово Гизур произнес через силу и сам смутился тому, как оно прозвучало. – Для таких как ты, существуют особые правила. Вам запрещено входить в город, если срок ожидания у медийской печати – меньше двух недель.
- Почему?
- Прости, мой ответ будет неприятен: это делается как раз для того, чтобы полукровки не приходили в город. – Гизур отвел взгляд. – Это правило предложил один из патриархов. Давным-давно! Много веков назад! Тогда люди ошибочно думали, что именно полукровки ответственны за моровые поветрия. Конечно, это глупость, и сейчас все это понимают. Но в те времена король поддержал предложение патриарха, издал указ, и с тех пор правило существует. Если печать будет истекать, стража не пропустит тебя в Тионор.
- А людей, значит, пропустит? Людям можно?!
- Да. Обычно людям даже с истекающей печатью позволяют войти.
Подросток отвернулся в пустой угол и несколько минут просидел так, сжав губы в бледную полоску. Недавний выпад Ирвика был уничижительным. Но теперь стало ясно, что это не отдельные личности, а все королевство – Эспалан – относится к полукровкам с пренебрежением. Если самим королем утвержденные законы требуют несправедливости, то чего ожидать от простых людей? Рассчитывать на их благоразумие и умение сопереживать?
Арног с досадой нахмурился, поерзал на стуле. По всему выходило, что Гизур искренне выступает на его стороне. А значит, было по-ребячески глупо и не к месту отыгрываться на нем за грубость Ирвика. Усилием воли подросток отбросил обиду и сделался собранным, серьезным:
- Что мы можем сделать?
- Не знаю. Потому и позвал тебя – вместе искать какой-нибудь выход. Беда в том, мой юный господин, что «Вороньему плясу» едва хватает денег на переезд в Тионор. Будь у нас лишние средства, поверь, я бы даже разговора этого не поднял! Оплатил бы твою печать, и дело с концом.
- Мы можем взять в долг?
Гизур невесело рассмеялся:
- Кто же в здравом уме займет балаганщикам накануне их отъезда?
- А давайте я спрячу уши под шапкой! Стража ни о чем не догадается!
- Кроме стражи на воротах стоит маг-медиец. Он мигом раскусит тебя.
Некоторое время в комнате слышался только приглушенный гул рынка.
- Когда «Вороний пляс» переедет … - Арног замялся. – Я могу подождать за городскими стенами, пока не наберется достаточно денег.
- Да, верно. Но где ты будешь жить, пока мы не накопим нужную сумму? Как ты попадешь в город, чтобы там продлить печать? Мы ведь не сможем подкупить и стражу, и мага у ворот – на это уйдет целое состояние.
- Тогда что делать?
- Не знаю. Не знаю, не знаю! – Гизур всплеснул руками. – Ты нужен «Вороньему плясу», и «Вороний пляс» нужен тебе. Мы все должны держаться вместе! Но я не вижу сейчас выхода.
Подросток-полукровка и пожилой хазраанец смотрели друг на друга – устало, ищуще. Каждый надеялся, что собеседника вдруг озарит, но, сколько бы они ни думали, никакого решения в их головы не приходило.
Наконец, Арног поднялся со стула и тихо произнес:
- Надо просить. Попросить медийца даром продлить печать.
- Он не… - Гизур умолк на полуслове. – Ты прав. Это единственное, что мы можем сделать. В любом случае, попробовать стоит. И кто знает, может, медиец войдет в положение или предложит какой-нибудь вариант? Пойдем!
Глава 6
Над рынком летела пыль и гомон тысячи людей. Обливаясь потом, кричали зазывалы, спешили куда-то с поклажей бронзовые от загара носильщики, а в разномастной толпе тут и там мелькали чопорные наряды слуг из домов знатных мастеров. В этом столпотворении Арног старался держаться как можно ближе к Гизуру, чтобы его не оттеснило, не унесло потоком людей.
Вот они добрались до узенького закоулка: вдоль деревянной стенки ближайшего дома тянулись в ряд бочки с отходами, жужжали мухи. Высоко над головой из открытой форточки доносился звон посуды, смех.
В дальнем конце закоулка Арног с Гизуром остановились у старой двери с оконцем. В ответ на стук оконце это тотчас распахнулось – оттуда осторожно выползли клубы призрачного, синеватого дыма. Гизур неловко наклонился:
- Светлого дня, почтенный. Мы постояльцы.
- Так платите, – сквозь кашель раздался старческий голос.
- Мы хотим поговорить с глазу на глаз. Пожалуйста!
Окошко захлопнулось также внезапно, как и открылось. Мужчина с подростком подождали, но изнутри не донеслось ни звука, и никто не вышел им навстречу, никто не позвал. Тогда Гизур постучал еще раз:
- Почтенный, нам нужно побеседовать с вами. Это совсем недолго.
- Проваливайте отсюда, – глухо раздалось за дверью. – Пошли вон!
- Пожалуйста, мастер!
- Ах! Будьте вы прокляты! На ваши вопли сейчас вся стража сбежится!
Что-то звякнуло, послышалось несколько щелчков, и ветхая дверь со скрипом приотворилась. На улицу выплыла вялая дымная волна – она, как старая собака, ткнулась в ноги посетителей и сразу же улеглась. Гизур распахнул дверь пошире, пропуская Арнога, а следом вошел сам.
Первым делом пожилой хазраанец и подросток закашлялись от густого душистого дыма, который наполнял комнату. Его приторный аромат, казалось, не давал вдохнуть полной грудью. Наконец, в дыму и полумраке запертой комнаты посетителям удалось разглядеть мастера.
Это был дряхлый старик, кое-как прикрытый отрепьями. Его коричневая кожа лоснилась от пота, а сам он был настолько тощим, что руки и ноги казались не толще хворостин. На грязном столике возле старика возвышалось диковинное сооружение из колбы, трубок, жаровни и нескольких блюдечек с углями и сухой травой. Медиец с шумом затягивался через засаленный мундштук, отчего в колбе начинало таинственно бурлить, а следом выдыхал – на впалую грудь ему и на худые колени сонно сползали струи сиреневого дыма. Не прекращая кашлять, мастер сипло выдавил:
- Демон вас раздери, зачем явились?
- Мальчику нужно продлить печать на две недели. Мы пришли просить о…
- Для этого совсем не нужно ко мне в дом ломиться, - старик оборвал Гизура. – Давайте деньги, и печать будет продлена.
- Почтенный, мой балаган «Вороний пляс»… сейчас не располагает нужными средствами, но я согласен уплатить двойную цену за ваши услуги, когда мы вновь прибудем в Лаар. Мы можем заключить сделку!
Стоило Гизуру признаться в отсутствии денег, как недовольный взгляд старого мага сделался враждебным. Чародей поджал изжелта-серые губы и надменно запахнул лохмотья на костлявой груди.
- Я не продлеваю печати в долг.
- Неужели вы хотите запросить тройную цену?! Это очень дорого!
- Двойную цену, тройную, – передразнил старик и бросил мундштук на стол. – Легко давать подобные обещания, они ведь ничего не стоят! Раз нет денег сейчас, так неоткуда им будет взяться и потом. А сделки – старая песня! Знаю, как это бывает! – маг с ненавистью сплюнул коричневую слюну себе под ноги. – Вот решите вы не платить, и куда же мне идти, чтобы добиться своего? Должно быть, к городской страже? Может в суд? Да, много вас тут, молодчиков, ходит – все хотят урвать печать задаром!
Арног вдруг сделал шаг вперед:
- Пожалуйста, продлите мне печать. В обмен я останусь здесь до самого отъезда – это еще целых два дня! Буду помогать вам по хозяйству, могу писать, читать вслух. Я сделаю все, что вы скажете, только продлите печать!
Впервые за время разговора чародей сквозь клубы дыма присмотрелся к подростку. Подозрительно щурясь, пробормотал:
- Ты полукровка. Вот почему вам так нужно продлить печать. – Маг снова принялся кашлять, но при этом не отводил взгляда от Арнога. – Знаешь, чем пробавляются полукровки в столице? Знаешь, как здесь зарабатывают такие как ты? Они служат в публичных домах. И живут припеваючи. Им для этого ремесла совсем не нужно ни читать уметь, ни писать. Ничего не нужно, кроме покорности и приятной мордашки. А у тебя, похоже, есть и то, и другое. – Маг хрипло рассмеялся. – Раз уж вы так настаивали! Вот вам и сделка! До отъезда ты будешь служить в публичном доме, а весь твой доход целиком достанется мне. В обмен я даже не стану продлевать старую печать хлебороба – незачем с ней возиться. Сразу наделю тебя печатью ученика. Сможешь свободно ездить по всему королевству, входить в любой город и оставаться там столько времени, сколько тебе захочется. Подумай, мальчик. Всего лишь два жалких дня. И сколько бы ты ни заработал там, ученическую печать получишь от меня в любом случае.
- Почтенный, это неприемлемо, - тихо пробормотал Гизур.
Арног, уронив руки, смотрел на мага и будто не понимал его слов, не верил, что старик говорит все это всерьез. Ученическая печать? Два дня в публичном доме? Подросток замотал головой:
- Как вы так? Зачем… Вам же ничего не стоит продление печати. Вы же ничего при этом не тратите! Я мог бы помогать! А вместо этого…
- Пускай даже не трачу – не твоего ума это дело, - отрезал маг. – Либо принимаешь мои условия, либо отказываешься. Ну?
- Я не могу этого сделать, - выдавил подросток.
- А раз не можешь, так и отправляйся ко всем демонам.
Старик поднял мундштук со стола и несколько раз глубоко затянулся. По всему было видно, что он утратил к посетителям всякий интерес.
- Мастер…
Гизур не договорил – охнул, схватился за левую кисть. Одновременно с ним Арног, хныча, мучительно затряс левой рукой в воздухе.
- Убирайтесь. Иначе я сниму ваши продленные печати. – При каждом слове изо рта у мага выползал дым. – Их подлинный срок ожидания давным-давно истек. А до западных врат города далеко. Вы побежите изо всех сил, и будете кричать от боли на бегу, но все равно не успеете – ваши руки превратятся в головешки прежде, чем вы оставите Лаар.
Гизур, пятясь, потянул Арнога за собой. Они безотрывно – как на рассерженную кобру – смотрели на старика в лохмотьях, пока продвигались к двери. А тот провожал их тяжелым взглядом, утопая в полумраке, клубах приторного дыма. И всякий раз, когда чародей затягивался, в грязной колбе на столе угрожающе бурлило.
До глубокой ночи Арног не мог сомкнуть глаз. Возвратившись от медийца, они с Гизуром условились придумать новый план и не поддаваться унынию. Но подросток чувствовал: это были только слова – тщетная попытка придать себе искусственной бодрости. Сейчас, лежа на тюфяке в темноте, он слышал, как пожилой хазраанец напряженно расхаживает в соседней комнате.
Арног уже догадывался, что произойдет далее. Как-то после одного из выступлений в «Пещере» Гизур признался: «Владельцы других балаганов предлагают щедро заплатить, лишь бы ты перешел к ним».
Скорее всего, теперь хазраанец договорится с кем-то из знакомых, подыщет место. И ровно через день «Вороний пляс» начнет свое путешествие с караваном в Тионор. Арног же останется в Лааре. Без Ючь.
Эта мысль показалась нестерпимой – подросток не хотел с ней мириться. Откуда бы он до сих пор ни черпал благодать, Ючь осталась для него единственным и последним источником. Лишиться ее – означало утонуть в тусклом никчемном мире, полном равнодушных людей.
Сейчас, когда так скоро и легко можно было ее потерять, Арног превознес Ючь в собственных глазах. Вспомнилось, насколько она чуткая: когда Ирвик заговорил о полукровках, она одна поняла, каково это Арногу, и попыталась заступиться. Но кроме чуткости у Ючь было много других добродетелей. Например, она бережно относилась к вещам: сколько раз доводилось видеть ее с иголкой и ниткой в руках, штопающей старые костюмы для балагана. К тому же Ючь была очень красивой, танцевала необыкновенно, и волосы ее пахли жасмином… Разве кто-либо мог сравниться с ней?
Наутро Ючь попросила Арнога помочь ей со сборами. Тот охотно согласился, тем более что в комнате хазраанки он не бывал ни разу.
Арног укладывал ткани и платки в короб, а сам исподволь поглядывал по сторонам. Для него здесь все имело значение: алая лента, свисавшая со спинки стула, расписные веера на стенах, темные ящички со швейными принадлежностями. Вся комната казалась полной волшебства, словно тут в большой тайне создают нечто исключительное, волнующее.
- Папа ужасно расстроился, - проговорила Ючь, сворачивая простыни. – Он почти до рассвета не спал из-за твоей печати. Не знал, что делать. А сегодня утром пытался продать что-то из своих памятных вещей – у него есть несколько старинных статуэток из Хазраана. Вот только никто здесь не понимает их ценность. А один из ростовщиков вообще назвал эти статуэтки хламом. Сразу видно, ничего не смыслит в реликвиях! – девочка сердито нахмурила брови, но очень скоро вновь сделалась прежней и поглядела на Арнога с любопытством. – Слушай, а что за сделку предлагал тот медиец? Чего он от тебя хотел? Папа мне почему-то не говорит…
Покрасневший подросток уткнулся в один из открытых сундуков. Роясь в нем, неразборчиво пробубнил в ответ:
- Дурак этот колдун. Просто злой и жадный дурак. Вот и все.
- Арног, ну пожалуйста, расскажи?
- Нет, Ючь, извини. Гадость он предложил. Не хочу я об этом рассказывать.
Девочка-хазраанка поправила стопку простыней и махнула рукой.
- Ладно, раз не хочешь – не рассказывай. Да и вряд ли там настолько уж страшная тайна! Небось, мелочь какая-нибудь пустяковая, над которой только посмеяться. Будь это чем-то важным, папа бы мне точно рассказал!
Некоторое время Ючь с независимым видом перекладывала что-то из одной коробки в другую. Но видя, что Арног не продолжает прежнего разговора, смирилась. Произнесла неуверенно и глухо:
- Насчет вчерашнего… Ты давно это узнал? Ну, о своем происхождении?
- Нет, - через силу ответил подросток, не глядя на Ючь. – Мне в соборе об этом сказали. Перед тем, как выгнать. Раньше я не знал. Мой приемный отец Хелид тоже не знал. И в селение, где я родился, никто не догадывался.
- А расскажи, как ты там жил? – Девочка отряхнула руки и присела на край табурета. – Я ничего не знаю о маленьких селениях, мы ведь только в городах останавливаемся. Наверное, там гораздо спокойней?
- Спокойней. К тому же люди отзывчивые. Все друг друга знают.
И Арногу вдруг остро вспомнилась прежняя жизнь в Нэдлоке. Вместе с Ючь собирая вещи к отъезду, он принялся рассказывать ей об односельчанах, о Хелиде и маленьком храме, где провел все детство. Он понял, что скучает по тем яблоневым садам за плетнями, по знакомым лицам и говору. Скучает даже по неказистым статуям Харфаила, Данарелеи и Зарфалата – они были частью чего-то родного, доброго. Тем отчетливей его нынешняя жизнь показалась Арногу тяжкой: полной боли, грязи и разочарований.
Девочка слушала его с таким вниманием, что порой застывала с вещами в руках. Подросток же, глядя на нее, порой чуть улыбался: какие бы трудности ни возникали, все становилось преодолимым – только бы Ючь видеть рядом. Своим жизнеутверждающим озорством и внутренним светом она словно преображала даже самые темные дни – наполняла их надеждой, смыслом.
Арног уверился: именно благодаря Ючь держится «Вороний пляс»! Гизур с его бесконечными тревогами, безвольная Ламеда, необузданный Ирвик – они и недели бы не протянули без нее, разошлись бы каждый своей дорогой. Только забота о каждом и чуткость Ючь позволяет им держаться вместе.
Его рассказ был прерван. Пронзительный голосок с улицы прокричал:
- Гос-по-жа Ючь! Гос-по-жа Ючь!
Девочка вскочила с табурета, поправила волосы:
- Я быстро, Арног. Скоро вернусь, - и почти бегом покинула комнату.
Подросток, ничего не понимая, выглянул в окно – что могло так взволновать хазраанку? А Ючь у порога дома уже беседовала с босоногим оборванным мальчишкой. Тот, привстав на цыпочки, шептал ей что-то на ухо. Когда он отстранился, девочка растерянно развела руками:
- Но мне нечего тебе дать.
- И не надо. Когда вернусь с ответом, заплатят еще пять монет.
- Тогда скажи «да».
Мальчишка тотчас развернулся и помчался прочь.
В комнату Ючь вернулась с румянцем на щеках, торжествующая:
- Арног, прямо сейчас поклянись, что сохранишь все в тайне.
- Хорошо. Клянусь, - ответил недоумевающий подросток.
- Тогда считай, все трудности с печатью, переездом и медийцем решены!
Глава 7
Ючь порылась в ворохе одежды и вытащила на свет два охотничьих костюма. Темно-зеленый взяла себе, а черный протянула Арногу:
- Вот, надевай. Я сейчас вернусь.
С этими словами она отправилась куда-то вниз, чтобы сменить наряд. К ее возвращению подросток тоже успел переодеться. Он как раз затягивал широкий кожаный пояс, когда хазраанка со стуком вошла в комнатку и внимательно оглядела Арнога с головы до ног.
- Хм, на тебе он отлично сидит!
Ее смуглые пальцы прошлись у него по плечам, расправляя складки на одежде и вызывая дрожь. Затем Ючь, улыбаясь, взъерошила ему светлые волосы. Арног весь покрылся мурашками от этих прикосновений.
- Так… куда мы идем? Это новое задание от ордена Творца Освобожденного, да? – с трудом выговорил подросток.
- Нет, это никак не связано с орденом. Пожалуйста, сейчас не задавай лишних вопросов. Я, правда, не смогу всего объяснить. Скажу только, что мы отправимся к мастеру по имени Га́рон. – Ючь начала причесываться. – Утром, когда стало ясно, что папе так и не удалось раздобыть денег для твоей печати, я отправила весточку. Попросила мастера о помощи. А сейчас прибыл ответ: почтенный Гарон согласен помочь и ожидает нас.
Девочка перевернула короб с уложенными вещами – на стол мягкой горой свалились платки, что-то стукнуло. Раскопав эту кучу ткани, она выудила темный сундучок. В его потайном отделе обнаружился прозрачный флакон с желтоватым маслом. Одну каплю Ючь бережно уронила себе на запястье, растерла. Приподняв копну волнистых волос, нанесла еще одну сзади на шею – Арног видел, как под золотистой кожей взволнованно бьется жилка.
В бедной комнатушке вдруг дивно запахло жасмином, будто этот аромат снизошел из Заоблачных Высей. Ючь окуталась им как вуалью и стала казаться Арногу неземным существом. Воздушная и хрупкая, она скромно улыбалась, но было видно – ей нравится произведенное впечатление.
- Мазнула бы и тебя, но от мужчины должно пахнуть иначе.
Вместо ответа подросток шумно потянул носом.
- Пойдем скорее, нам нельзя опаздывать.
Оказавшись на улице, Ючь повлекла Арнога за собой сквозь толпу городского рынка. Потом они свернули в одну из улочек и быстро миновали несколько кварталов. Как видно, Ючь хорошо знала дорогу.
- Самое главное, ты не должен ничего рассказывать папе! А если он все-таки спросит, скажи: просто гуляли перед отъездом по Лаару.
- Это что-то опасное, да?
- Папе совершенно не нужно об этом знать. А по поводу опасности: я ведь до сих пор жива, верно? – Ючь некоторое время шла молча. – Мастер Гарон даст нам задание. Если все получится, он щедро заплатит.
- Задание? Вроде чего?
- Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, - хазраанка жестом остановила последующие вопросы. – Надо спешить. Не забывай, сегодня вечером «Вороний пляс» дает в «Пещере» последнее представление. Когда вернемся, нам еще нужно будет приготовиться. А значит, в запасе есть только три часа! Знаешь, давай-ка, дальше бегом…
И они побежали. Временами приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. В такие моменты Арног радовался, что после колокольни собора его ноги окрепли достаточно – теперь не приходилось краснеть из-за собственной слабости перед Ючь. Ведь та была на редкость легконогой.
Кварталы бедняков остались позади. Пошли сплошь солидные купеческие дома, лавки. Возле одной из них подросток и хазраанка встали, чтобы перевести дух. Тут Арног случайно увидел себя в отражении витрины: оттуда утомленно смотрел какой-то незнакомый юноша – худощавый, рослый. Из-за черного охотничьего костюма с грубым поясом выглядел он не слишком дружелюбно. Арног так удивился собственному непривычному виду, что в чувство его привел только усталый смех Ючь:
- Хватит уже собой любоваться, побежали! Еще немного осталось.
Миновав несколько перекрестков, они оказались на широкой вымощенной камнем улице. По обеим ее сторонам стояли деревья и фонари, темнели кованые ограды, увитые колючими розами. Над ними зеленой колоннадой плыли верхушки кипарисов или пышные купы фруктовых деревьев, за которыми прятались блистательные дома. Даже зажиточным купцам такая роскошь была недоступна – здесь начинались владения мастеров из числа аристократии и придворных.
Ючь придержала Арнога за руку и сама сбавила шаг:
- Мы почти пришли. Сейчас надо успокоиться. Не хочу в глазах мастера выглядеть какой-то запыхавшейся уличной девчонкой.
Вот они приблизились к узорчатым воротам богатого дома. Открыл им слуга в синей ливрее: оглядел Ючь с Арногом и жестом пригласил войти. То ли он был слишком надменным, чтобы разговаривать с простым людом, то ли таково было требование хозяина, однако слуга не проронил ни слова.
Ючь повела Арнога за собой по аллее к дому. Кругом смолистые ели бросали глубокую малахитовую тень, пахло сыростью и хвоей.
Хазраанка держалась с такой уверенностью, что становилось ясно: она здесь не впервые. Зато Арног настороженно оглядывался по сторонам, словно из-под раскидистых лап елей за ними следили дикие звери.
Сумеречная аллея закончилась. Открылся вид на жилище мастера: это был старинный особняк, заросший кое-где темным плющом до самой крыши. Над ним возвышались башенки из грубого камня и шпиль – он единственный ярко сверкал серебром на солнце, резал небо и летний ветер.
Арног взволнованно разглядывал особняк. Какое же задание собирался им поручить мастер? Чего он – обладая такими богатствами – не мог сделать сам? Уж наверняка это как-то связано с риском для жизни.
Когда они поднимались по лестнице, навстречу вышел высокий сухопарый мужчина в лиловом камзоле. Ючь тотчас присела в реверансе и, скромно улыбаясь исподлобья, произнесла:
- Почтенный Гарон…
- Светлого дня, моя дорогая. А я тут подумывал послать за вами экипаж, - мужчина, стоя на ступеньку выше, склонился и совсем по-отечески поцеловал ее в лоб. – Так что же? Представишь своего спутника?
Арног тем временем всматривался в его аристократичные черты лица, следил за взглядом, в котором читалась пресыщенность и довольство собой. Все это показалось изумленному подростку смутно знакомым. Гарон повернулся к нему и тотчас хмыкнул.
- А, впрочем, в этом нет нужды. Мы уже встречались. Арног, верно? Ты солист в главном соборе. Бывший, надо полагать.
Только теперь Арног вспомнил: это был тот самый господин, который некогда наградил его золотой монетой за исполнение гласа! Обычно он исправно ходил на службы и всегда садился в первом ряду – среди знати.
- Сеалазар тебя убрал? Почему?
- Да, Светоносный узнал, что…
- Достаточно. Уже слышу – голос ломается. – С легкой досадой мужчина покивал. – Жаль. Жаль, что взрослеешь. Ну да ладно. Будем знакомы.
Подросток неуверенно протянул руку. Ючь за спиной господина тут же сделала Арногу большие глаза и покрутила пальцем у виска. Однако сам Гарон, с ухмылкой поглядев на протянутую руку, все-таки пожал ее:
- Бойкий молодой человек. Впрочем, сегодня это будет кстати.
Прохладная, холеная ладонь у мужчины оказалась на редкость сильной.
- Если все пройдет как надо, получите золотую монету на двоих. А теперь ступайте в сад и дождитесь меня там. Я скоро присоединюсь.
Ючь не скрывала радости. Вместе с Арногом она обогнула дом и по гравийной дорожке направилась к беседке, которая белела среди пышных персиковых деревьев. Девочка широко улыбалась и каждый ее шаг, казалось, вот-вот превратится в танцевальное па. Она потрясла подростка за плечо:
- Золотую! Ты слышал? Он сказал – золотую монету! – Ючь вприпрыжку добралась до беседки, взлетела по ступенькам и плюхнулась в одно из плетеных кресел. – Арног, хоть ты понимаешь, что это значит? Нет? Не понимаешь? Это значит, что прямо сегодня ты станешь под-мас-терь-ем!.. Не надо продлевать старую хлеборобскую печать. Даже незачем переходить в сословие учеников. Мы просто купим тебе новый статус. Купим у того самого мага, который вчера прогнал вас с папой! Пускай этот колдун пожалеет, что не захотел принимать папины условия. Будет ему урок. А ты, можно сказать, сегодня прыгнешь выше головы. Сразу! В подмастерья!
- Но ведь твой отец спросит, откуда деньги.
- Да придумаем какую-нибудь историю! Допустим, ты встретил какого-нибудь знакомого в городе, рассказал о своих бедах, и тот решил помочь.
Арног, недоверчиво улыбаясь, облокотился о перила беседки и поглядел в сад. Под кронами деревьев стояла густая тень, меж душистых кустов смородины текла прохлада. А на зеленом ковре травы тут и там лежали золотисто-желтые персики.
Ючь соскочила с места. Бодро топоча сапожками, выбежала в сад. Там она подобрала несколько крупных плодов и с ними вернулась в беседку.
- Между прочим, этот сорт вывели эльфы. Попробуй. Вкус просто потрясающий! Пробуй скорей, пока Гарон не вернулся.
- А что, он не разрешает?
- Разрешает, конечно! Смотри, сколько их тут валяется. Просто потом мы будем заняты. – С этими словами Ючь выбрала самый большой персик и надкусила его. Как видно, плод оказался перезревшим, и сок потек у нее меж пальцев. Она со смехом запрокинула голову, пытаясь его удержать – по шее, оставляя за собой влажный след, скользнула одна капля и тотчас впиталась в воротник зеленого охотничьего костюма. Арног усилием воли отвел взгляд.
- Ай, я такая растяпа! – с деланной досадой Ючь выхватила из кармана платок и принялась вытирать персиковый сок с пальцев.
В это время вернулся Гарон. Ючь с Арногом тотчас встали перед ним навытяжку. Тот протянул подростку плетеную корзинку со словами:
- Держи. Будешь помогать.
Затем мастер удобно устроился в одном из кресел.
- Давайте-ка уже переходить к делу. – Он перевел взгляд на хазраанку. – Для начала я хочу, чтоб ты мне набрала персиков. Голенькая.
Ючь со смущенной улыбкой кивнула и принялась расстегивать верхние пуговицы охотничьего костюма. Смуглые щеки ее зарделись.
На пол упала плетеная корзинка.
Арног попятился. С отчаянием он поглядел на девочку и что-то промычал. Ючь обернулась к нему. Делая вид, будто поправляет волосы, закрылась от господина. «Подмастерье!», в напоминание беззвучно прошептала она одними губами. При этом смотрела подростку прямо в глаза – умоляюще.
Тот замотал головой, прижимая руки к груди как для защиты.
- Что такое? Ты ничего ему не объясняла? – раздался голос мастера.
- Нет. Я хотела…
Хазраанка вскрикнула: Арног, пятясь, не видел крыльца за спиной – нога его с первой ступеньки сорвалась, он взмахнул руками. Однако подросток устоял. Когда под его сапогами зашуршал гравий, он будто опомнился. Последний раз испуганно взглянул на Ючь и бросился прочь из сада.
Девочка потянулась было за ним, но Гарон остановил ее:
- Пускай бежит. Ты и без него справишься.
Ючь, подавленно улыбаясь, продолжила расстегивать пуговицы, затем взялась за широкий пояс с тяжелой бляхой.
Глава 8
Арног задыхался. Он бежал и бежал, не останавливаясь, через улицы и перекрестки, сквозь тенистые дворики и по многолюдным площадям. Его гнало вперед отчаяние: Ючь не могла быть такой – та Ючь, которую он знал, никогда не согласилась бы на подобное!
Из груди рвались хрипы, но подросток продолжал бежать, мучительно морща лоб – не в силах поверить настоящему. Вдруг вспомнилась ладонь знатного мастера: холеная и сильная в рукопожатии. Неужели такие руки могли прикасаться к Ючь? Неужели она позволяла это и сама шла навстречу этим холеным рукам?! Арног, замотав головой, споткнулся.
Оглядевшись, наконец, по сторонам, он понял, что не знает обратной дороги. Только смутно помнилось: рынок где-то в западной стороне.
Подросток сбился на шаг. Сгорбленный, он побрел по мостовой, глядя под ноги. Хватал воздух пересохшим горлом, однако не мог отдышаться – мысли, точно штормовые волны, налетали одна за другой, он захлебывался в них. Вот мужчина целует юную хазраанку в лоб. А вот уже Ючь шепчет: «Подмастерье!», и торопливо расстегивает пуговицы у себя на одежде. До чего же гадко смотрелась такая ее угодливая спешка!
С особой болезненной остротой сейчас припоминались разные мелочи. Например, когда мастер держал корзинку, на его ухоженных бледных руках уже можно было заметить появление первых старческих пятен. Сладковато-душистый жасмин – которым в разные дни пахло от Ючь то слабей, то сильнее – похоже, сопровождал ее при каждой встрече с сухопарым господином. Значит, по насыщенности запаха можно было судить о том, как давно или недавно Ючь наведывалась в старинный особняк.
Охваченный такими мыслями Арног оказался не в силах разобраться в хитросплетении столичных улиц. Он покинул кварталы аристократов и купцов. Однако западные окраины Лаара, где тесно селилась беднота, распростерлись перед ним бескрайним грязным лабиринтом. Здесь сами перекрестки и дома казались похожими друг на друга.
Изредка выныривая из невыносимых воспоминаний и мрачных дум, подросток то избирал какое-то одно направление, то пытался довериться внутреннему чутью. И потому запутывался все больше и больше. В этих бессмысленных блужданиях Арног провел, казалось, целую вечность.
Наступил вечер. В сумерках подросток выбрался на улочку, которая показалась ему чем-то знакомой. Измученный, он привалился к стене, закрыв глаза, прислушался. Так и есть: неподалеку шумел городской рынок – ни с чем нельзя было спутать его особенный бойкий гам. Арног чуть приободрился. Отлепившись от стены, двинулся на знакомый шум.
Но не успел он выйти из этой улочки, как навстречу ему попался Гизур.
- Арног! Силы небесные! Что случилось? Почему вы ушли?
Пожилой хазраанец был встревожен. Выглядел он осунувшимся, больным. На поношенном халате развязался пояс, и теперь концы его свисали беспомощно до самой земли, пачкаясь пылью.
- Я уже весь рынок обошел, Ирвик с Ламедой тоже вас ищут. Скоро представление начнется, а вы ведь еще даже не репетировали! Разве можно так сбегать без предупреждения? Куда, куда вы ходили?
Глядя сейчас Гизуру в глаза, Арног понял, что не в силах рассказать ему правду. Какой бы ни была Ючь на самом деле, чем бы ни занималась, в одном она была права: ее отец не заслуживал такого удара.
- Мы гуляли по Лаару. Перед отъездом.
- А где она? Где Ючь? Почему вы не вместе?
Эти вопросы тотчас загнали Арнога в тупик. От усталости и смятения ему никак не удавалось придумать убедительный ответ.
- Она… - Арног отвел взгляд. – Мы просто…
- С ней ведь ничего плохого не произошло? Арног, скажи, что с ней?!
Однако отвечать подростку не пришлось.
По улочке мимо них прокатила роскошная карета, запряженная парой гнедых лошадей. Неподалеку экипаж остановился: сверкающая лаком черная дверца распахнулась, и на землю спустилась Ючь. Все в том же охотничьем костюме, девочка, улыбаясь, поправляла растрепавшуюся копну волос.
Арног уронил руки. Он вспомнил: именно из этого экипажа вышла Ючь в момент их первого знакомства. Вот, откуда она возвращалась в тот вечер!
Тем временем юная хазраанка увидела стоявшего поблизости отца. Первым порывом Ючь было юркнуть обратно в карету! В испуге она даже занесла ногу, чтобы вскочить на подножку! Слишком поздно.
Девочка поняла, что ее заметили.
Занесенный сапожок опустился в пыль. Хазраанка поклонилась кому-то в глубине экипажа и медленно закрыла за собой дверцу. Карета тотчас тронулась с места, а через миг пропала за углом.
По лицу Гизура растекалась мертвенная бледность. Он все понял без слов.
- Ты не можешь. Не можешь… - только и удалось выговорить ему.
Ючь подошла. Она вся пылала: сквозь смуглую кожу отчетливо проступала багровая лава стыда. Дрожа от напряжения, девочка бросила:
- Чего я не могу, папа?
За этим вызовом Ючь точно пряталась сама, прятала свой стыд и вину. Гизур не ответил. Он схватил дочь за руку, потащил за собой – та не сопротивлялась. Арног последовал за ними.
Гизур почти бежал. Сквозь обмелевший к вечеру поток людей, вдоль торговых рядов – он шагал с отчаянием, с ожесточением. Будь на его пути толпа, хазраанец, как видно, проложил бы себе дорогу локтями.
Девочка пыталась приостановиться, оглядывалась на Арнога – в ее взгляде читались и мольба, и горечь, и стыд. Но всякий раз Гизур дергал дочь за руку, уводил ее с улицы все быстрей.
Их не остановило даже появление Ирвика. Близ «Пещеры» здоровяк вынырнул откуда-то из-за шатров – взлохмаченный, нервный:
- Демон вас раздери, где вы были?! Нам выступать скоро!
- Неважно, – буркнул Гизур на ходу. – Не будет никакого выступления.
Владелец балагана протащил Ючь мимо оторопевшего Ирвика и нырнул под своды «Пещеры» - там смех и говор уже шумели в полутьме прибоем. Арногу ничего не оставалось, кроме как идти следом.
В знакомой комнатке, где столько раз проходили репетиции, впервые оказалось так неуютно. Гизур силком усадил дочь на расшатанный стул: схватившись за седые виски, прошелся несколько раз возле нее. Казалось, хазраанец онемел: он то и дело взмахивал руками, мычал, морщины на его лице остро прочертились. Словно он силился разом выплеснуть все горькие слова, которые комом встали в горле. И не мог.
Ирвик ввалился в комнатку, натягивая белую сутану, путаясь в рукавах:
- Гизур, что значит – не будет номера? Мы должны выступить, иначе нам не заплатят. Последний взнос за караван – кто внесет его?
- Нет! – владелец балагана уставился на Ирвика как на врага.
- Что происходит, а?.. Хозяин «Пещеры» не рассчитается с нами, если провалим это выступление. Да он только рад будет прикарманить наши деньги! – Великан впопыхах принялся размазывать у себя по лицу красную краску из засаленной банки. – Скоро наш выход. Давайте, собирайтесь!
Ючь, которая до сих пор подавленно молчала, незаметно поднялась со стула и скользнула за ширму, которую решили не брать в Тионор. Вот ее зеленый охотничий костюм оказался перекинут через край. Ючь глухо уронила:
- Папа, Ирвик прав, мы должны туда пойти.
- Нет! – Гизур обернулся рывком и, увидев опустевший стул, мелко затряс немощными кулаками в воздухе. – Ты не пойдешь! Ты никуда не пойдешь!
- Но мы тогда не уедем. Папа! Наши места в караване пропадут! – Ючь вышла из-за ширмы в белом платье, прижимая руки к груди.
- И пускай пропадут! Но ты – останешься здесь! – Гизур задрожал, на глазах у него выступили мутные стариковские слезы. – Я отец! Как отец я запрещаю тебе выходить отсюда! Никто тебя не увидит – такой… позор!
- Прости, папа, но я пойду.
- Не пойдешь. Нет, не пойдешь!
Он вдруг вырвал у Ирвика из рук банку и с размаху плеснул краской прямо на Ючь. Та ахнула. Да так и осталась стоять, неловко приподняв руки.
Девочка с ужасом смотрела, как по белоснежной ткани расползаются безобразные кровяно-алые потеки. Наряд «Данарелеи» оказался опорочен.
Тут вмешалась Ламеда. Она явилась невесть откуда, с глиняной плошкой воды и тряпицей. Опустившись перед Ючь на колени, женщина с привычным выражением унылой покорности попыталась оттирать краску с ее платья.
- Надо бы застирать это…
Однако от стараний Ламеды все стало только хуже: пятна размазались, по мокрой ткани поползли новые разводы. Глядя на ее монотонный, бессмысленный труд, первым очнулся Ирвик:
- Будь оно все проклято. Я не собираюсь терять деньги только потому, что Гизур не в себе. – Он бросил Арногу его белую певческую робу, сшитую в Нэдлоке. – Живо одевайся и пошли. Сами справимся.
Завидев, что подросток направляется к ширме, Ирвик прикрикнул:
- Куда?! Поверх надевай! Времени уже нет.
Арног натянул робу поверх охотничьего костюма, и они с Ирвиком тотчас покинули комнатку. Выступление грозило вот-вот сорваться.
За кулисами было неспокойно. Над бурленьем говора и сутолокой наряженных комедиантов возвышалась женщина-распорядитель. Она гневно оглядывала собравшихся и, попыхивая трубкой, не унималась:
- Найдите их! Кто знает, где «Вороний пляс»? Ищите немедленно! «Золотарь и принцесса» - готовятся! Если «Вороний пляс» не явится, пойдете выступать вместо них. А пока ищите!
- Здесь мы, здесь, - расталкивая людей, хмуро отозвался Ирвик.
- «Золотарь и принцесса» - идете в свой черед. А вы, «Вороний пляс», лишитесь места в «Пещере»! Еще одна выходка – и лишитесь!
- Да плевать я хотел. Ведьма тощая.
Другие труппы, услышав такой дерзкий ответ, испуганно притихли. Но уже через миг все они с любопытством поглядывали – то на Ирвика, то на распорядительницу, которая попросту задохнулась от возмущения.
- Ты… у меня поплюешь, поплюешь еще! В новом сезоне места не видать – лично тебе! На улице будешь с голой задницей подаяния просить!
- У меня эта задница хотя бы есть...
По узенькой темной лесенке в углу Ирвик с Арногом стали подниматься куда-то наверх. А вслед им полетел хриплый голос распорядительницы:
- Ты языком на сцене лучше болтай! «Вороний пляс» - на выход!
Глава 9
Лесенка была настолько крутой, что Арногу показалось, будто наверх он карабкается, а не идет. И чем выше они с Ирвиком взбирались по этой лесенке, тем больше душная тьма окутывала их со всех сторон.
Вот они выбрались на деревянную площадку под самым куполом «Пещеры». Кругом чернели нагромождения каких-то ящиков, рухляди – свет пробивался снизу, а потому были видны только очертания предметов. Но Ирвик, похоже, прекрасно видел в темноте: на краю площадки он присел и спешно принялся не то перебирать, не то ощупывать что-то на полу.
Далеко внизу сотней голосов кипел людской котел, и весь жар его поднимался именно сюда. Тяжелое влажное марево с запахом чеснока, вспотевших тел, вина и гниющей ткани от стенок «Пещеры» – Арногу не хотелось впускать в себя этот смрад. Он стал загнанно оглядываться: искал прореху в куполе, хоть какую-нибудь щель, где можно глотнуть сквозняка.
- Где вы шатались оба? И что с Гизуром?! – бросил великан, продолжая свое занятие. – Анаг джаар! Нет, лучше молчи, пока шею тебе не свернул… Будешь сейчас делать, как я скажу. Ясно? Демон всех вас раздери!
В другое время Арног не находил бы себе места рядом со взбешенным Ирвиком, терялся бы в словах. Но теперь, когда стало известно, что Ючь постоянно продает свои ласки и тело чужому человеку, все вдруг сделалось безразличным. Что Ирвик мог? Накричать? Больно ударить?
Арног двинулся вперед и споткнулся о ножку стула, торчавшую из кучи хлама. Потирая ушибленное место, глухо уронил:
- Что мне делать?
- Петь будешь.
- У меня же голос ломается.
- Да? Тогда, может, ты придумаешь новый номер? У тебя, должно быть, куча идей! Давай! Нас уже объявили, пора выступать! – накинулся Ирвик. – Да мне дела нет, можешь ты петь или не можешь: теперь – придется! Кьянас… Не зря говорят, что у канхулов с головой не в порядке. Сейчас у тебя одна единственная задача – спеть любой глас. Хотя бы это ты можешь?
Арног кивнул. Должно быть, здоровяк разглядел это движение в темноте, а может никакого ответа ему и не требовалось. Ирвик поднялся с колен:
- Все. Я распутал. Подойди ближе.
Свернувшись серой змеей, в руках у него лежала веревка. Не теряя времени, великан пропустил ее у подростка под мышками, сделал две петли, крепко затянул. А затем потащил Арнога к краю площадки.
Снизу, вместе с заревом магических светильников, уже поднимался возмущенный говор и свист. Публика заждалась.
- Сейчас я спущу тебя вниз. Когда споешь глас, подниму обратно. Главное, не дергайся! Если сделаешь все как надо – нам заплатят. Тогда ты продлишь свою печать, а мы рассчитаемся с караванщиком и сможем, наконец, убраться из этого проклятого Лаара. Все ясно?
Желтовато-серый истоптанный песок арены оказался далеко, так далеко внизу, что это вызвало головокружение. От прежнего равнодушия Арнога не осталось и следа – он вцепился мужчине в рукав:
- Нет! Тут слишком высоко! Я лучше спущусь вниз, оттуда…
Ирвик осклабился. А затем толкнул его в грудь. Подросток только и успел взмахнуть руками – полетел спиной в подсвеченную снизу пропасть.
Душа закоченела от такого падения. Мелькнули изумленные лица публики, падающими звездами промчались волшебные лампы. Арног не закричал только потому, что ему перехватило горло от страха.
Как вдруг веревки остро врезались в подмышки. Застонав от боли, Арног повис высоко над ареной, дергая ногами в поисках опоры.
- С-с-спокойно! Или не удержу! – раздалось сверху злое шипение Ирвика.
А публика тем временем довольно загомонила – дождалась нового развлечения. На лицах людей стали появляться улыбки. И в самом деле, нельзя было не улыбнуться, глядя на трепыхающегося в воздухе подростка: он махал руками, будто пытался взлететь повыше, перепугано смотрел на песок под собой, раскачивался из стороны в сторону.
- Давай уже пой! – снова послышалось из темноты под куполом.
Арног едва справлялся со страхом. Наконец, усилием воли ему все-таки удалось перевести взгляд с замершей далеко внизу арены на запрокинутые лица зрителей. Люди улыбались, ждали.
Подросток попытался выровнять дыхание. Завис неподвижно.
- Да восславятся… покровители… - неуверенно начал он.
По рядам прокатились первые смешки.
- Да пребудет с нами благодать.
Новый голос Арнога – изломанный и грубый – не подчинялся. Там, где нужно было брать высокие ноты, его едва удавалось приподнять. А в других случаях он внезапно проваливался на самое дно легких, гудел там.
Подросток продолжал петь, и вскоре вся «Пещера» наполнилась смехом. Поначалу Арног решил, что люди смеются над неказистым исполнением гласа. Но в очередной раз посмотрев вниз, он понял, в чем дело: из-под белой певческой робы торчали черные охотничьи сапоги.
В «Пещере» с азартом засвистели, захлопали. Другие подхватили.
Как вдруг Арног почувствовал, что начинает поворачиваться.
- Пой дальше! Продолжай! – подстегнул великан сверху.
Арног по-прежнему выводил глас, пока не обратился к публике задом. Он оглядывался на людей то через одно плечо, то через другое; неловко подергивался, чтобы развернуться, чтобы избавиться от нарастающей рези в подмышках. Однако все это только больше и больше веселило зрителей – смех под сводами «Пещеры» нарастал.
Ирвик, точно кукловод, продолжал управлять выступлением.
Вначале Арног плавно повернулся лицом к зрителям – казалось, самое трудное позади. Подросток даже понадеялся, что теперь сможет спокойно закончить глас и подняться во тьму под куполом.
Но тут великан принялся в такт его пению дергать за веревки.
- Ты про-сти все-е-е пре-гре-ше-ния-а,
Одари-и на-а-ас ми-ло-стью сво-ей! – отрывисто пропел Арног и чуть не прикусил язык на слове «милостью».
Под всеобщий хохот он ощутил, что резь в правой подмышке становится все острей. А потом петля вдруг оборвалась, и Арног повис на одной руке.
Обмерев от ужаса и боли, он закрутился на оставшейся петле: пытался ухватить веревку; хныча, царапал пустоту.
Здоровяк сверху грохнул чем-то, выругался.
Беспомощно поджимая ноги над ареной, Арног выгнулся в воздухе: левое плечо у него задралось, резь в подмышке сделалась нестерпимой. Тут лопнула и вторая петля – обрывок веревки скользнул по уху. Арног со всей высоты полетел вниз. «Пещера» ахнула.
Он успел подставить руки, чтобы защитить лицо.
От удара вышибло дух.
Казалось, под желто-серым песком скрывается мраморный пол – таким твердым он был. Несколько мгновений Арног оставался оглушенным: он не видел и не слышал ничего вокруг. Но вот шок от падения стал отступать.
Лежа щекой на песке, Арног вначале почувствовал, как из разбитой губы течет кровь. Все так же саднило в подмышках, сердце страшно колотилось. А в груди появилась густая тяжелая боль от падения на арену. Только боль эта почему-то не проходила. Она почему-то становилась гуще, сильней.
Арног попытался вдохнуть. И сразу понял, что делать этого не стоит. Можно было позволить себе только коротенькие вдохи и выдохи. Даже пошевелиться боязно – любое неосторожное движение теперь вызывало новые и новые волны давящей боли в груди. Расширившимися глазами он напряженно следил за тем, как перемещаются мелкие песчинки возле рта.
В «Пещере» нарастал гул. Люди привставали с мест, кто-то уже начал пробираться вперед. Послышались первые тревожные возгласы.
Арног понимал: еще немного, и выступление будет сорвано. Тогда – без денег – медийская печать вынудит его покинуть Лаар! Поэтому сейчас нужно встать, нужно успокоить толпу.
Он попытался приподняться на руках. Но только болезненно всхлипнул и остался на месте. Все тело покрылось липкой испариной.
Вдруг на арену выпорхнула Ючь.
В белом наряде «Данарелеи», сверху донизу перепачканная потеками алой краски, девочка сделала несколько танцевальных па. Улыбнулась.
Возмущенный ропот стал затихать. Зрители вновь устроились на своих местах, послышались редкие хлопки, ободряющие выкрики. Они решили так: раз представление продолжается, значит, и падение певчего было запланированной частью выступления.
Ючь тем временем закружилась вокруг лежащего Арнога, потом заслонила его собой, отвернулась от публики. Чертя руками сложные узоры над головой, девочка стала призывно потряхивать бедрами – это вызвало множество горячих выкриков и свиста. Все были уверены: она гордится своей ролью соблазнительницы. На самом деле перепуганная девочка во все глаза смотрела только на Арнога:
- Арног! Ты как?! Ты живой?! Арног!.. – громко зашептала она.
Подросток побоялся отвечать вслух – ему бы тогда потребовалось вдохнуть гораздо глубже. Вместо этого он часто-часто заморгал.
- Ты встать можешь? Нет, ты лучше лежи, лежи! Я… я что-нибудь придумаю. Не бойся! Я сейчас придумаю что-нибудь! Подожди!..
Вымученно улыбаясь, девочка – в платье, залитом краской – снова закружилась по арене. Ей громко хлопали, свистели.
На помощь пришел Ирвик.
Рядом с головой Арнога внезапно упала на песок целая бухта толстого каната. И по этому канату великан начал спускаться из-под купола «Пещеры». Лез он медленно, с явной опаской.
Ючь продолжала танцевать, пока он не достиг арены. Когда же лицо Ирвика вымазанное красным оказалось у всех на виду, зрители окончательно расслабились. В общем шуме раздался чей-то утробный смех:
- А вот и Зарфалат! Теперь все в сборе!
Под одобрительный топот и гвалт «Пещеры» здоровяк картинно раскланялся. Затем подхватил с песка Арнога, легко забросил его – внезапно побелевшего – себе на плечо и направился за кулисы. Ючь, словно прикрывая их отступление, пятилась и посылала публике воздушные поцелуи, один за другим делала реверансы. Выступленье завершилось. А за кулисами уже слышался хриплый голос распорядительницы:
- «Золотарь и принцесса» - на выход! «Веселая кляча» - готовятся!
Арног не мог дождаться, когда Ирвик окажется за кулисами. Каждый шаг великана отдавался в груди вспышками такой рези, что мутилось перед глазами. Встревоженная Ючь шла следом, но на все ее расспросы побледневший подросток только твердил полушепотом:
- Больно, больно, больно.
Вот хлопнула дверь, ведущая на сцену. Мимо Арнога проплыло недовольное лицо распорядительницы – коричневое, морщинистое. Следом раздался ее хриплый голос, несущий запах табака:
- Ну «Вороний пляс», вы рискуете! Народу такое нравится, но если об этом прознают священнослужители… Сами тогда будете выкручиваться.
- Это не игра была, - буркнул Ирвик и аккуратно положил подростка на доски под лестницей. – Мы другой номер готовили.
- Так он что, упал… - распорядительница пыхнула трубкой и вдруг затараторила. – Никаких денег сверх положенного не получите! Ясно? Упал он или не упал – это целиком ваша вина! «Пещера» за это не отвечает! Лучше готовиться надо было! Тогда и не было бы таких вот случаев!
- Да никто с тебя денег не требует, - Ирвик презрительно сплюнул.
Пестро наряженные комедианты с тревогой и любопытством разом подались к лестнице. А те, кому не хватило места, стали даже заглядывать в просветы между ступенек, лишь бы хоть одним глазком увидеть причину нынешних волнений. Послышались ахи, сочувственные бормотанья, суеверные присказки «во избежание оного».
На освободившемся пространстве серым столбом остался стоять один только Гизур. Он дрожал, глядя на единственную дочь:
- Почему ты вышла? Почему? Я ведь запретил!
Ючь тихо заплакала. Ладошками попыталась оттереть пятна с платья:
- Пап, Арног упал. Ты разве не видел? Я ведь только хотела помочь.
Женщина-распорядительница поняла, наконец, что никто не собирается требовать с нее дополнительной платы за увечья подростка. Тогда она снова расправила плечи под ветхой шалью, деловито запыхтела трубкой. Затем вдруг принялась сердито расталкивать любопытных комедиантов:
- Ну что за ослы – с места не сдвинуть! Дайте же пройти!
Добравшись до Арнога, она нависла над ним: поджав губы, принялась осматривать подростка с недовольным и щепетильным видом знатока.
- Так… Ага. Ну понятно… Ясно все.
Распорядительница обернулась, важно выпустила дым и изрекла:
- К целителям его надо. Да поскорей. Вон, уже как полотно весь – белый.
- Но у нас нет денег, - растерялся Гизур. – Даже на извозчика нет. Правда!
Ирвик, ковыряя сапогом темный сучок в деревянном полу, через силу пробурчал, обращаясь к женщине-распорядительнице:
- Денег дай. За наше выступление. Сейчас.
- Мне! Самой! Еще! Не заплатили! – раздельно произнесла она и для пущей убедительности даже трубку изо рта вынула. – Откуда я тебе деньги возьму?
Никто и не заметил, как Ючь в это время незаметно ускользнула куда-то из «Пещеры». Но очень скоро она вернулась. Пряча взгляд, произнесла:
- Извозчик ждет. Отнесите Арнога на улицу… У меня есть деньги.
Гизур тотчас вскинулся:
- Ты должна их выбросить! Прямо сейчас! Избавиться от них! Эти деньги, они… Я не допущу!.. Это скверна!
Девочка стояла перед отцом – прямая и тонкая как тетива лука. Наконец, она заговорила. Холодно, отстраненно, точно с чужаком:
- Тогда мы не вылечим Арнога. И он умрет.
Гизур протянул было руки к дочери, но сразу отдернул их, точно обжегся. Схватился за седые виски. И побрел прочь – надломленный, стонущий.
Ирвик с незнакомым силачом в бычьих шкурах подняли доски, на которых лежал Арног, и как на носилках понесли его к выходу. Распорядительница проводила их взглядом, а потом вдруг напустилась:
- «Золотарь и принцесса», почему не на сцене?! Решили номер сорвать?
Глава 10
Арног застонал, когда оказался вне «Пещеры». Хотелось вдохнуть вечернего воздуха, но он не мог, и потому только хныкал от боли в груди, от беспомощности. Ирвик и силач положили его вместе с досками на разбитую телегу извозчика. Однако подросток тотчас сел и облокотился о расшатанный борт. Ему почудилось, будто в сидячем положении боль будет терзать не столь нещадно. Арног вдруг сплюнул кровью, закашлял.
Перепуганная Ючь устроилась рядом, махнула извозчику:
- К целителям в Грэвиорг! И, пожалуйста, побыстрей! Доплачу за скорость!
Телега тронулась с места, послышался цокот копыт – все под ногами задрожало, по старым доскам запрыгали мелкие камешки, соринки. Ирвик остался стоять у входа в «Пещеру» - держал обрывок злополучной веревки и хмурился, словно она одна была во всем виновата.
Дороги на окраинах Лаара не мостили. Потому теперь каждый ухаб, каждая выбоина отдавались у Арнога в груди болью. Он побледнел еще больше: чуть привстал, крепче взялся за дребезжащий борт. Казалось, если стоять на полусогнутых коленях, тряска будет ощущаться меньше.
Все напрасно. Трясло беспощадно.
- Больно, больно, больно, - беззвучно повторял Арног.
Проще было сойти на землю и пешком явиться к целителям. Но сколько времени занял бы такой путь? Хватило бы на него сил? Приходилось терпеть.
Арног все чаще кашлял, сплевывал кровью за борт. Вот телега вылетела из узкого проулка, где от стен тянуло душной сыростью. Ючь махнула рукой вперед, с тревогой воскликнула:
- Вон, видишь башни? Мы скоро будем там! Потерпи!
Арног, морщась, поднял голову. И на минуту удивленье пересилило боль.
Хотя окраины столицы погрузились в сумерки, главную башню Грэвиорга еще до половины озаряло солнце: под летними облаками далекий купол сверкал вечерней звездой. Там же – вопреки всем канонам Пресветлого Намадариара – стояли покровители. Обратившись спинами к шпилю, они втроем держались за руки друг друга – наклонившись вперед, обозревали королевство на три стороны света.
Теперь, ловя взглядом башню с каждого перекрестка окраинных улиц, Арног догадался: именно ее он видел когда-то с колокольни собора.
Внезапно колесо угодило в выбоину, и подросток снова всхлипнул.
Извозчик спешил. Его разбитая телега громыхала по грязным улицам, испуганные прохожие выкрикивали ругательства вслед, порой за ней с лаем увязывались своры собак. Но исполинская башня Грэвиорга, казалось, бежит впереди и ничуть не приближается.
Для Арнога это стало пыткой. Особая изощренность ее состояла в том, что он знал, откуда у Ючь взялись деньги на извозчика. Эти деньги ей дал сухопарый господин. И вместе с тем, Арногу было ясно: соскочи он сейчас с телеги – этим ничего уже не исправить. Ничего. Подросток мучительно замотал головой, закашлял кровью.
- Больно, больно, - снова прошептал он.
Ючь то смотрела на белое лицо подростка, то оглядывалась на недостижимую башню. Чтобы не упасть, девочке тоже приходилось крепко держаться за деревянный борт. Только раз она ненадолго отпустила эту опору – вытерла слезы с лица:
- Творец, ну почему все так?..
На подступах к Грэвиоргу подросток забылся. Окончательно измотанный, истерзанный дорожной тряской он уже не ждал ничего, ни на что не надеялся. И не поднимал головы: глыбы Зарфалата, Данарелеи и Харфаила на безмерной высоте внушали только страх. Что будет, если один из покровителей отпустит ладонь другого? Гиганты в россыпях каменного крошева снизойдут в Лаар. От этого грозного видения у Арнога закружилась голова. Он попытался лучше ухватиться за борт, но ослабевшие пальцы соскальзывали – слишком долго он держался.
Телега остановилась под стенами Грэвиорга. Две сторожевые башенки у входа, желтый магический фонарь, подстриженные деревья – тут все дышало легкомысленным покоем. Арног с трудом спустился на землю и некоторое время пытался прокашляться над канавой. С губ срывались в темноту густые кровяные сгустки. А Ючь тем временем рассчиталась с извозчиком и тотчас принялась барабанить кулаком в ворота.
Из окна сторожевой башни выглянула недовольная седая голова:
- Что такое? Почему шумите?
- Пожалуйста, уважаемый, помогите – нужен целитель!
- Вот опять на ночь глядя… До завтра это подождать не может?
- Да вы что?! Он же умрет! – возмутилась Ючь.
- Ладно-ладно, будет вам. Погодите.
Калитка в воротах распахнулась, и появился старик-привратник:
- Кого лечить-то надо? Мальчишку этого? Ну идем, раз такое дело.
Сразу за воротами открылся широкий мрачный коридор, под высоким потолком которого гуляло эхо. Светильники бросали дрожащие блики на воду в канавках по краям коридора. А в дальнем его конце за тяжелой решеткой слышался в ночи плеск фонтана и шелест деревьев на ветру.
Только привратник повел Арнога и Ючь вовсе не туда, а к дубовой двери в сырой стене. За ней открылась просторная зала со скамьями и камином.
- Так, девочка, ты останешься здесь. Жди, пока не позову.
И не слушая возражений Ючь, старик повел Арнога дальше.
Вот они вдвоем пришли в бедную комнату с крохотными оконцами. Здесь был только лежак, больше похожий на алтарь, да ведро в углу.
- Разувайся пока, одежду верхнюю снимай и укладывайся. А я погляжу, кто из учеников еще не спит. Не хотелось бы мастера тревожить.
Когда привратник ушел, Арног скинул сапоги и забрался на лежак. Снимать певческую робу он не стал – страшно было даже руки поднять, не то, что совершить столько сложных движений за раз.
Вскоре в комнатку явилась пара незнакомцев. Первым был коренастый крепыш в синей мантии с богатой вышивкой. Жидкие кудри его, тронутые сединой, были опрятно зачесаны набок. И он постоянно издавал звуки: с важностью покряхтывал, сопел носом, вздыхал, озабоченно цыкал. Словно всеми этими шумами напоминал окружающим: «Я здесь! Только посмейте меня не заметить!». Вторым был встрепанный юноша, который явно нервничал в присутствии крепыша:
- Почтенный Ли́вий, можно начинать?
- Да, только учти – засчитываю как экзамен.
Арног, сидящий на краю лежака, шепотом попытался объяснить им:
- Я упал, и теперь дышать больно. Особенно когда…
Но Ливий перебил его:
- Нечего подсказывать! Тебя не спрашивали.
Между тем юноша подошел к Арногу. Закрыв глаза, стал обеими ладонями водить вокруг него, словно ощупывал невидимый овал.
- Сердце бьется очень быстро. Отеки. Поломано несколько ребер впереди. Ой, там внутри кровь идет, куда не надо! Можно я сдам экзамен потом?
- Продолжай. Будет умирать – я спасу.
- Хорошо, тогда… Сломанная кость воткнулась в легкое. Боли почему-то много слишком. Почтенный, сначала обезболить надо, правильно?
- Ты же лечишь, а не я. Решай сам.
Юноша мизинцем начертил на виске Арнога странный символ. Потоптался на месте – похоже, итог его не устроил. Тогда он приложил всю ладонь целиком, что-то шепнул: под пальцами прошла бирюзовая вспышка. Но и в этот раз достигнуть желаемой цели, как видно, не удалось.
Волнуясь все больше и больше, молодой целитель несколько раз глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в прорубь. Потом резко запрокинул голову, раскинул руки: из его тела вдруг хлынули потоки света. Оранжевые и желтые лучи с басовитым рокотом пронизали все вокруг. Арног подался им навстречу: каждый луч был удивительно теплым, казался живым – хотелось греться в них, как после долгой зимы.
Свет угас. Юноша теперь был таким же бледным как пациент, вдобавок пошатывался от слабости. Держась за край лежака, пробормотал:
- Почему не действует?..
- Ладно, подсказываю: ты уже обезболил.
- Но ведь ему больно по-прежнему!
- Да не обращай ты на это внимания! – Ливий рассердился. – Работай!
В большой растерянности юноша кивнул. Начал двигать руками, словно вытягивал невидимую пряжу. Вначале Арног ощутил, как внутри что-то шевельнулось. Потом белая певческая роба у него на груди внезапно потемнела – ткань пропиталась кровью. От этого пятна пошел багровый пар: призрачной змеей он потянулся от лежака к ведру в углу. Юноша сделал еще несколько сложных пассов в воздухе и опустил дрожащие руки.
- Все, теперь только костное зелье дать надо для укрепления.
- Хорошо. Поглядим, чего ты здесь натворил, – Ливий сощурился. – Так, ребра целы. Ушибов нет. Легкое восстановил, кровь лишнюю вытянул.
- Почтенный, значит, все правильно? Вы мне засчитаете это как экзамен?
- Улей тебе за пазуху, а не экзамен! – Мастер с трудом удержался, чтобы не дать ученику подзатыльник. – В худшем случае мальчишка бы только к утру помер – вся ночь в запасе была! Так зачем ты столько сил в заклятия вбухал?
- Простите, мастер! Но «Опий» и «Утешение» - не сработали!
- И поэтому ты всю дурь свою в «Горн Милосердия» и продудел, так?!
- Мастер! Ему больно! До сих пор – я же чувствую!
- Болван! – Ливий все-таки влепил ученику крепкий подзатыльник. – Сколько раз повторять: отделяй телесное от духовного! У мальчишки разбитое сердце болит! Никакими заклятиями этого не унять!.. Нет, ты ж погляди: силу всю потратил? Подкашиваются ноги, да?! Ух, - крепыш грязно выругался. – На меня обопрись. Обопрись, говорят! Бестолочь.
Не слушая благодарностей Арнога, вдвоем они побрели к выходу. На пороге Ливий, поддерживая ослабевшего ученика, свободной рукой открыл дверь. И едва не столкнулся с привратником:
- Как вовремя! Будь добр, отведи этого горе-целителя куда следует. А потом принеси мальчишке костное зелье. Пускай до утра у нас остается. Все! А меня сегодня больше не тревожить! Доброй ночи.
- Как скажете, почтенный! Доброй ночи!
Ненадолго Арног остался в одиночестве. Потом вернулся привратник с прозрачной склянкой. Внутри белел мутный раствор.
- Выпей залпом и сразу ложись: зелье с ног валит. В палаты исцеления к остальным я тебя уже не поведу, чтобы людей не будить понапрасну. Здесь устраивайся. Ночью не бродить! Целители спозаранку встают – утром посмотрят, как там кости срослись. Тогда и пойдешь восвояси.
Арног вернул опустевшую склянку. Вкус у снадобья был неважным: будто
истолченный мел размешали в какой-то водянистой слизи. Но не успел привратник выйти за порог, как першение в горле от выпитого зелья сменилось нарастающим жаром. Арнога прошиб пот. Растянувшись на лежаке, подросток прижался пылающим лицом к прохладным доскам. Да, рези в груди прекратились. Но дурманящий жар, казалось, расплавит тело изнутри! Измученный дорогой в Грэвиорг, гнетущими мыслями о «Вороньем плясе» и собственном будущем, Арног провалился в горячечное забытье.
Ему привиделись покровители. Торжественно и неотвратимо они спускались с вершины башни по лестнице. У Данарелеи волосы вились вокруг головы жуткими змеями. Харфаил грозно взмахивал почернелыми крыльями. Но страшнее всех был Зарфалат – он распалял в себе демоническое пламя, горящими глазами хищно выискивал Арнога внизу. И чем ниже трое гигантов спускались, чем ближе от них была жалкая комнатушка с лежаком, тем явственней нарастал жар. Уже трещали перекрытия, из-под задымленного потолка летела пыль, а от страшной поступи покровителей содрогался сам каменный пол.
Арног выскочил оттуда, побежал, и внезапно оказался посреди городского рынка. Там у всех торговцев на прилавках горами лежали персики. Крупные и маленькие, золотистые и розоватые, даже гнилые, высохшие. Следовало непременно купить их в дорогу, хоть немного! Иначе до Тионора было не добраться. Вот только денег торговцы не брали: посмеивались втихомолку и хитро переглядывались друг с другом – всем им нужно было что-то другое.
Арног решил узнать у Гизура, что нужно торговцам, поэтому вернулся в двухэтажный дом на краю рынка. Но там не оказалось ни Гизура, ни Ючь, ни Ламеды, ни Ирвика. Все вещи давно вывезли, внутри стояла глухая тишина и запустение. Арног ходил по пыльным комнатам, звал. А сам понимал, что уже слишком поздно: пока он прятался от покровителей, бродил по рынку, «Вороний пляс» снялся с места. Арнога не дождались, и караван ушел в Тионор без него. Это было досадно до слез! До того горько, что…
Он очнулся посреди ночи. Хотелось пить. Рукавом робы Арног вытер испарину со лба, мокрые дорожки на висках. И заметил, что в ногах у него, на самом краю лежака неподвижно сидит фигура. Это была Ючь. Такая же усталая от волнений последнего времени, в свете магической лучины она выглядела поблекшей. Наполовину прикрыв глаза, равнодушно смотрела во тьму крохотного оконца. Арног хрипло позвал:
- Зачем, - он попытался подобрать слова, - зачем ты…
- Зачем «что»? Зачем я торгую собой? – Девочка обернулась. – Из-за моей мамы. Из-за покровителей. Может, из-за того, что я плохая и родилась уже с каким-то душевным изъяном. Не знаю. Но так вышло.
- Как могло та́к выйти?..
Ючь снова повернулась к темному оконцу, долго молчала.
- Когда я была маленькой, мы жили еще беднее, чем теперь. Из-за этого другие дети не хотели со мной играть, постоянно дразнили «хагас-шам». По-хазраански это означает – попрошайка, нищенка. С улицы я часто возвращалась домой в слезах, тогда мама утешала меня. Говорила: «Каждый должен знать свое место. Если суждено пахать поле, не пытайся взобраться выше. Лучше всего мы служим Творцу и покровителям, если находимся каждый на своем месте». – Ючь горько усмехнулась. – Аль-Намад говорит, что покровители – это слуги Творца, и поклоняться им запрещено. А по Пресветлому Намадариару выходит, что они вовсе не слуги, а части Его самого, как пальцы одной руки. Поэтому им делают подношения, поют гласы. Вот и моя мама тоже почитала покровителей, молилась им, как принято здесь. Но жили мы тогда не на эспаланской земле, а в Хазраане... Кто-то донес на маму. Ее схватили и посадили в зиндан как еретичку. – Шмыгнув, девочка пожала плечами. – Суды над еретиками у нас всегда заканчиваются одинаково. Поэтому нам с папой осталось только одно – постоянно откладывать суд на неопределенный срок. Для этого нужно было снова и снова платить судье. Ну и стражникам тоже: чтобы не били, чтобы приносили маме еду. – Ючь запрокинула голову и, прерывисто дыша, некоторое время смотрела в низкий потолок; когда совладала с собой, продолжила. – Сначала папа продал все наши вещи, потом продал дом, следом потянулись долги. Кроме поиска денег у нас тогда было только два занятия: напиться досыта воды из фонтана и выйти ненадолго из города – поискать в пустыне съедобные кактусы. И вот однажды, когда мы с папой возвращались из пустыни, у входа в город его заковали и бросили в долговую яму. – Хазраанка обернулась к подростку со странной улыбкой. – Теперь представь: тебе – одиннадцатилетнему – нужно очень много денег. Причем срочно. Откуда ты их возьмешь? – Так и не дождавшись ответа, она рассмеялась и вытерла щеки. – Я вот пошла в дом Наслаждений. Там всего за несколько дней удалось заработать достаточно, чтобы в очередной раз отложить суд над мамой. Но потом я заболела. Надолго. – Плечи у Ючь дрогнули. – Когда поправилась, заработала еще и первым делом освободила папу из долговой ямы. Конечно, он спросил, откуда взялись деньги. Я соврала: будто бы ходила за кактусами в пустыню и наткнулась на караван, разграбленный разбойниками. Такое часто случалось в окрестностях – папа поверил. И в тот же день мы с ним пошли заплатить за маму. Но нам сказали… что суд уже прошел, и приходить… туда больше незачем. Понимаешь? Они не взяли с меня деньги. Не стали их брать!
Должно быть, от воспоминаний этих у Ючь перехватило горло, потому что говорить она больше не могла. Сидела на краю – немая, недвижимая. И все кипящее в ней сейчас – горечь, крик, боль – все оставалось внутри. Давило невысказанным бременем, беспощадно стискивало душу.
Арног шевельнулся: хотел привстать с лежака, обнять девочку. Однако та, едва заметив первое движение подростка, тотчас отсела подальше. Словно не желала ни сочувствия к себе, ни чьих-то объятий. Арног покорно отступил.
Наконец, хазраанка вздохнула свободней, расправила плечи. Заговорила снова, и теперь голос ее звучал почти так же, как бывало в другие дни:
- Мы уехали из Хазраана и больше никогда туда не вернемся. Чтобы как-то прожить, папа открыл «Вороний пляс» - обучил меня, нашел Ламеду, Ирвика. Недавно к нам присоединился ты, Арног. И в целом, сейчас все складывается хорошо: мы не голодаем, у нас есть крыша над головой, всегда придем друг другу на помощь. Вот только мне постоянно вспоминаются мамины слова: «Каждый должен знать свое место». И знаешь, что я поняла? Мое место не здесь. – Ючь вытерла покрасневшие глаза. – Скажи, чем я хуже девиц, которые разъезжают в каретах по Лаару? Почему я должна отказывать себе в развлечениях и нарядах? Неужели мне суждено было родиться ради одних только выступлений в «Вороньем плясе»? Не верю! – хазраанка покачала головой. – Да, я зарабатываю недостойным путем. Но однажды эти деньги понадобятся именно для того, чтобы занять свое́ место! Я даже пробовала копить! Только вот накопленное нельзя свободно потратить – приходится тайком проматывать, покупать что-либо украдкой. Например, в одном из номеров мне приходится танцевать с платком: все в «Пещере» убеждены, будто это поддельный хазраанский шелк. А на самом деле шелк настоящий. Да платок – это мелочь. Ты представь: я уже дважды могла перейти в сословие подмастерьев! Но и этого сделать нельзя: если сменю медийскую печать, при первом же переезде в другой город все вскроется. Достаточно только магу у ворот обратить внимание на мою печать – и папа тут же все узнает! – Ючь тяжело выдохнула. – Понятно, папа и «Вороний пляс» не вечны. Однажды мне придется устраивать собственную жизнь самостоятельно. Только вот… Мне всегда верилось, что этот путь наверх – путь возвышения – можно пройти, никому не причиняя вреда! А теперь понимаю: это не так. Я очень сильно ранила папу, потом сделала больно тебе… – Девочка с ожесточением вытерла лицо и отвернулась, повела хрупкими плечами. – Но я не оправдываюсь и не прошу прощения. Потому что ничего тебе не обещала. А значит, ничего и не должна.
Арног был обезоружен, сметен ее искренностью. Лежал и не знал, как поступить. Несмотря на собственные чувства, хотелось утешить Ючь, как-то показать, что ее жизнь и она сама – вовсе не безразличны! Но девочка не принимала чужого сочувствия. Она сознательно взращивала в себе неженскую суровую стойкость. «Зачем?!», снова и снова хотелось спрашивать Арногу. Однако он молчал.
Охваченный лихорадочным жаром от выпитого зелья, подросток не находил нужных слов – мысли путались, сбивались на образы из минувшего сна. Мерещилось: ужасающие покровители не дают увидеть главного – саму суть услышанной исповеди, заслоняют ее смысл собой. А ведь именно теперь так нужно было отыскать верные слова, чтобы унять страдания Ючь. Ведь уже на рассвете «Вороний пляс» насовсем отбывает с караваном в Тионор!
Арног измученно застонал и повернулся набок. Зажмурился. Он искал и искал эти слова. Но все, что приходило ему на ум, разбивалось о гранитную стену: «Я не оправдываюсь и не прошу прощения. Потому что ничего тебе не обещала. А значит, ничего и не должна». Это было неправильно, это мешало открыться обоим! Преодолеть глухую стену не удавалось.
Ему пригрезилось: Ючь укрылась где-то в Лааре, ей нужна помощь. Да только вместо домов повсюду одни заборы, и куда ни пойди – уткнешься в безжизненный тупик. Арног бродил по безлюдному лабиринту столицы, звал Ючь. Потом он будто бы нашел правильную дорогу и так воодушевился этим, что начал приходить в себя. Уже выныривая из тяжелой дремы, он решился. Пускай это выйдет глупо, напрямик: «Я люблю тебя». Пускай даже Ючь на это рассмеется ему в лицо и тотчас уйдет, оставив за собой лишь гнетущий туман из презрения.
Арног с трудом приподнялся на локте, вдохнул. И замер на месте. Он был в комнате один – край деревянного лежака опустел.
В оконце лился серый по-осеннему прохладный рассвет.
Глава 11
Больше часа Арног, сгорбившись, просидел на краю лежака. Смотрел безотрывно в пыльный каменный угол и сам не замечал, как все чаще потирает левую ладонь. Очнулся подросток, только когда понял: это ожила медийская печать. Кисть изнутри постепенно разогревалась, и чутье подсказывало ему: в этот раз жжение никуда не исчезнет и не ослабнет.
Вот Арнога осмотрел давешний юноша-целитель и остался доволен итогами минувшей ночи. Следом явился зевающий привратник:
- Все, пора и честь знать. Вылечили – ступай своей дорогой.
- А можно мне остаться?
- Как это – «остаться»? – привратник растерялся.
- Не знаю… Я обучен читать и писать, убираться умею. Позвольте остаться.
- Ну, парень! Здесь тебе не богадельня! Давай, поднимайся, и на выход.
Арног покорно побрел из комнатушки вслед за стариком. Вот они вдвоем снова оказались в сыром коридоре с канавками по краям. Магические светильники на стенах сейчас не горели, и тут было еще темней, чем ночью. Только в дальнем конце прохода за решеткой сияло утро. Как раз туда привратник и повел Арнога, а не к воротам.
- Вспомнил: распорядитель говорил, что нужны поварята на кухне. Так что погоди. Может, ты нам еще и пригодишься, - Гулкое эхо подхватило эти слова, заиграло с ними в темноте под сводами.
По ту сторону решетки фонтан наполнял воздух свежестью. Арног сощурился от солнечных бликов, сверкающих на воде. Вдоль прямых аллей белели рядами домики, укрываясь в тени деревьев. Неподалеку виднелась статуя женщины с воздетыми руками – утренний свет падал на ее лицо.
Старик и подросток направились к главной башне. За высокими арками входа открылись беззвучные миражи: прохладный мрамор лестниц с коваными перилами, блеск зеленоватых колонн и жемчужные гроздья магических светильников. Арног тяжело засопел, чуть шевеля левой кистью.
- Скажите… Скажите, а северные врата города отсюда очень далеко?
Привратник, на ходу задумавшись о чем-то своем, рассеянно оглядел его:
- Погоди. Вначале на тебя мастер Ме́дион должен взглянуть. Он проверит твои мысли и воспоминания. Последнее время священнослужители стали докучливее мух – постоянно пытаются заслать в Грэвиорг своих шпионов! Вдруг тебя тоже подослали из какого-нибудь собора?
- Ну, я из собора пришел… - Арног смешался. – Но меня оттуда выгнали.
Не сбавляя шага, старик рассмеялся и хозяйски потрепал его по волосам:
- Вот это да! Какая непосредственность! Знаешь, парень, что мы делаем с пойманными шпионами? Отводим их наверх главной башни – к статуям покровителей. Даем помолиться последний раз. А потом сталкиваем вниз.
С этими словами привратник постучал в высокую дверь, богато украшенную серебряными узорами и черными головами демонов.
Во всем Грэвиорге было еще тихо, но за этим порогом густая тишь и вовсе стояла неподвижной заводью. Массивные темные шкафы с увесистыми томами, лепнина на потолке, натертый до блеска пол. За столом был грузный пожилой мужчина в синем шерстяном плаще. Изредка одергивая рукава, чтобы не запачкаться, он ел жареную курицу на серебряном подносе. При этом его тяжелая нижняя челюсть двигалась с размеренностью механизма.
- Простите за беспокойство, мастер Медион. Новый слу…
Маг скупым жестом остановил дальнейшие пояснения. Темные глаза с набрякшими веками поднялись от подноса и вперились в подростка.
- Важные послания Сеалазар писал сам. А жаль, - раздался глухой голос.
Арног, стараясь ничем не выдать боли в руке, отрешенно подумал, что сейчас прозвучит слово «шпион», а затем его сбросят с башни. В голове внезапно шевельнулась чуждая мысль: «Привратник любит приврать». Но Арног уже представлял, каково это – лететь вниз, коченея от ужаса. Прыжок с колокольни собора и недавнее падение из-под купола «Пещеры» все-таки получат продолжение. Только звонарь больше не схватит за воротник, и не придут на помощь ни Ючь, ни Ирвик. После долгого-долгого полета Арног внезапно размозжится о гладкие камни – смертоносный удар прямо в лицо!
- Ди́вий! – Мужчина грохнул недоеденной куриной ногой о поднос и принялся гневно вытирать широкие ладони о салфетку. – Мастер Та́львин принимает его. Слуги уже готовят место. Первый дом по аллее.
Арног ошеломленно поднял перед собой левую кисть – разглядывал ее так, будто видел первый раз в жизни. Печать умолкла! Но перехватив хмурый взгляд чародея, подросток тотчас опустил руку.
- Поздравляю с переходом в новое сословие, - пробурчал тот напоследок.
Оставив мага наедине с испорченным аппетитом, привратник повел Арнога новыми лестницами и коридорами. Сквозь тишь и сияние магических ламп.
- Мастер Медион сказал, что тебя зовут Арног. Но при знакомстве, - в голосе старика послышались покровительственные нотки, - ты уже можешь представляться как «Арног из Грэвиорга, дивий». Недурно звучит, а?
Подросток наморщил лоб. Он точно помнил, что чародей ни разу не называл его имени, а уж с привратником и словом не перемолвился.
- Я ничего не слышал о дивиях. И мало знаю о самом Грэвиорге.
- Дай угадаю: ты недавно прибыл в Лаар. А до этого жил… хм… в каком-нибудь глухом поселке. Должно быть, в западной части Эспалана. Верно?
- Да. Но я же ничего вам не рассказывал…
- О! - старик улыбнулся, довольный своей проницательностью. – Не знать о Грэвиорге может только тот, кто никогда не встречался с магами. А те живут во всех городах, и даже наведываются в села, чтоб вызвать дожди в засуху.
- Почему же именно западная часть королевства?
- Засух не бывает только там. Рядом Сорревеаль – сам знаешь, как близость эльфов сказывается на урожаях и погоде. – Привратник потянул Арнога за рукав. – Нет-нет, не сюда. Нам дальше по коридору... Ну что сказать? В Грэвиорге преподают магию. А ты будешь дивием – магом, который создает иллюзии. Такие чары можно увидеть, услышать. Но нельзя потрогать. Высокое искусство! – привратник кашлянул. – Нет, я глубоко уважаю мастера Та́львина. Однако при всем моем уважении… Это не магия. Она никак не отражается в мире! Целитель, допустим, накладывает чары, результат виден. Была болезнь – нет болезни. А дивии? Ну, создал иллюзию. Ну, красиво. А дальше что? Развеешь ее – даже следа не останется.
Привратник с Арногом вышли из главной башни с другой стороны. Когда они прошли по дорожке между стеной и трибунами, открылся вид на огромное поле, посыпанное песком. Оно все было покрыто воронками, черными подпалинами, невесть откуда взявшимися лужами. Далеко-далеко, на противоположном конце поля одиноко стоял какой-то человек в бурой одежде. И в руках у него, рассыпая искры, сверкала самая настоящая молния!
Арног не отводил взгляда от незнакомца до тех пор, пока гряда деревьев не скрыла его. Опомнившись, подросток погладил утихшую левую кисть:
- А откуда уважаемый Медион узнал, что я гожусь именно в дивии? Вдруг из меня, например, медиец получится?
- Нет, не получится! Кому как не мастеру Медиону знать об этом. Ведь это он – основоположник медийской магии. К слову, знаешь, на руке у тебя есть волшебная печать – ее обычно всем ставят.
- Да. Знаю.
- Это мастер Медион изобрел ее. Но теперь о печати ты можешь забыть: тот, кто учится в Грэвиорге, сразу переходит в сословие подмастерьев.
Впереди открылась длинная аллея. Слева в пышных зарослях проступали белые статуи, а по правой стороне тянулся ряд деревянных домиков.
- Вот, первый по счету дом. Там не заперто. Слуги уже должны были все приготовить. А мне пора возвращаться на пост. Удачи тебе в учебе!
- Спасибо, уважаемый.
За порогом, откликаясь на заклинание для лучин, ярко вспыхнул под потолком перламутровый шар. Это был весьма дорогой волшебный светильник – в Нэдлоке таких не было даже в доме у старосты Фалгана. В бело-золотистом свете предстала небольшая комната с влажным от мытья дощатым полом. Стол со стулом, два пустых книжных шкафа и кровать. Не соломенный тюфяк, не лежак – сколоченная из светлых досок, на ножках, настоящая. Застеленная чистым бельем.
Арног толком не выспался за минувшую ночь – больше мучился лихорадочными виденьями. Поэтому теперь он решил хоть ненадолго прилечь. И первым делом снял певческую робу с кровавым пятном на груди. Поежившись от заклинания Омовения, он забрался под колючее темно-зеленое покрывало. Сквозь него бросил заклинание, и светильник угас.
Спросонья Арног ждал и боялся привычного удара в дверь: придется вскакивать, одеваться, спешить к Сеалазару. Кто-то из мальчишек уже ходил поблизости, осторожно поскрипывал половицами. Потом вновь сделалось тихо. Подросток приютился под покрывалом, его снова начал окутывать сон. Но тут он догадался, что означает эта тишина – все ушли убираться, а Сеалазар давным-давно дожидается своего писаря! Арног встревожился. Путаясь в зеленом покрывале, завозился. Как вдруг вспомнил, что собор навсегда остался в прошлом.
Он выбрался из-под покрывала и с удивлением оглядел комнатку. В ней почти ничего не изменилось: все те же пустые полки шкафов, стол возле двух окон, за которыми сиял полдень. Только сапоги и испачканная кровью певческая роба из Нэдлока пропали. Вместо них появились башмаки, да со спинки стула теперь свешивалась незнакомая аккуратно сложенная одежда.
Арног встал, недоверчиво примерил вещи, обулся. Коричневые штаны и выцветшая зеленая рубашка оказались впору. Вдруг, будто откликаясь на недавние ожидания Арнога, раздался стук в дверь.
За порогом ждал седобородый старичок в темно-зеленой мантии. Он внимательно оглядел Арнога с ног до головы и сдержанно улыбнулся:
- Вот, значит, каков мой новый ученик… Зови меня мастером Тальвином.
Арног тоже представился, отметив, что его голос снова звучит по-детски.
- Итак, Арног, чего же мы ждем? Как говорится, эльфы ждут, а нам некогда.
Чародей повел Арнога за собой по дорожке мимо кустов и белых статуй у фонтана. А на близком поле и с трибун тем временем слышались задорные крики сотен голосов, глухие взрывы и гром.
Мастер с подростком подошли к невысокому зданию, украшенному куполом, резными балкончиками, витыми водостоками.
- Вот здесь мы занимаемся. – Тальвин распахнул дверь. – Это иску́сничья.
Внутри строение оказалось еще более пышным чем снаружи. Множество картин, статуй, книжных полок. С потолка свисали хрустальные люстры, на лаковых столах теснились ларчики, сухие букеты, статуэтки, альбомы с золотыми и серебряными обрезами. Но вся эта роскошь лежала в страшном беспорядке. Будто обладатель сокровищ не знал, как ими распорядиться.
В дальнем конце залы Тальвин устроился за круглым столом на высоком деревянном троне, покрытом резьбой: шишки, сосновые ветки, белки. Арногу достался резной стул попроще. Мастер сказал:
- Я буду учить тебя магии иллюзий.
С этими словами старичок вытянул перед собой руку. Над его раскрытой ладонью вдруг выросло дерево из чистого света. На ветвях-лучах росли золотистые листья и яркие звезды-плоды.
Видение жило несколько мгновений. Тальвин рассеял чары и тотчас деловито скрестил руки на груди. При этом он с явным удовольствием наблюдал за выражением лица своего нового ученика. Неизбалованный магией, Арног пока оставался благодарным зрителем готовым восхищаться.
- Вот скромный пример того, что умеют создавать дивии. Уже к концу нынешнего года ты будешь ткать иллюзии ничем не уступающие этой. – Чародей покивал. – Наше искусство возвышенно и благородно – оно не опирается на грубую материю. Оно служит душе! Это возможность показать людям твои мысли, сны и фантазии. В конце концов, единственная преграда, которая всегда будет стоять перед тобой – это лишь неспособность что-либо вообразить… Ну, что ж? Как верно сказано, болтовней голема не оживишь. Займемся делом. Каждому магу необходимо уметь сосредотачивать собственное внимание. Без этого даже заклинание Омовения не сплести. Что уж говорить о серьезных чарах! Поэтому сегодня мы будем тренировать навыки сосредоточения. Тут помогут ленидианские свечи.
Старичок принес с соседнего стола, заваленного хламом, витой подсвечник из темной бронзы. В нем мутнела оплывшая свеча тусклого сиреневого цвета. Тальвин запалил ее фитиль каким-то заклятием, которое произнес одними губами. Попутно он продолжал рассказывать:
- Особенность этой свечи в том, что она гаснет, стоит отвести взгляд. С другой стороны, если смотреть на нее безотрывно, пламя будет гореть даже под проливным дождем и шквальным ветром… Следи, следи за огоньком, Арног! Мне не хочется зажигать ее еще раз… Легенда гласит, что некий маг прожил долгую зиму в стылых землях Даррага, укрывшись в пещере под самым носом у северных гигантов. И все эти месяцы от холода его спасала одна единственная ленидианская свеча, которой он не давал угаснуть… Но я думаю, что это чушь. Ведь должен был маг оправлять естественные потребности тела. Такие как сон, например. Три месяца таращиться на свечку! Если бы в этой легенде говорилось о двух неделях, я бы еще поверил. Но три месяца – это уж явный перебор.
Арног прилежно смотрел в пламя, краем глаза замечая движение темно-зеленой мантии мастера. Тот поглаживал подлокотники деревянного трона.
- Твое первое задание заключается в следующем: собственным вниманием ты должен поддерживать огонь ленидианской свечи в течение одного часа. Затем я вернусь в искусничью и узнаю, насколько ты был внимателен. Учти: если свеча погаснет, в качестве наказания придется выполнить несколько поручений главного распорядителя. Думаю, он отправит тебя на уборку в одну из комнат главной башни. Поэтому сосредоточься, если не хочешь махать пыльной тряпкой. Начнем!
- Подождите, мастер! - позвал Арног, не отводя глаз от свечки. – А где остальные ученики? Или вы будете заниматься со мной отдельно?
- Нет. Других дивиев здесь давно нет. Ты первый за последние два года.
- Я думал, в Грэвиорге очень много учеников.
- Учеников много – дивиев мало. Так всегда было.
Старичок прошаркал мимо столов, шаги его отдалились:
- Королевство больше нуждается в боевых магах и целителях, - бросил он напоследок. Стукнула дверь, и в искусничьей наступила тишина. Арног разглядывал оранжевый язычок огня. Он твердо решил выдержать испытание. Чего бы это ни стоило! В первый день занятий следовало проявить себя наилучшим образом.
Жесткой мыльной щеткой Арног оттирал плитки пола. Было стыдно перед мастером. Вначале испытания все шло хорошо. Но потом дверь искусничьей скрипнула на сквозняке – Арног в забывчивости оглянулся, рассчитывая увидеть Тальвина. Ленидианская свеча тотчас погасла.
Вернув щетку и ведро распорядителю, Арног уяснил для себя одну вещь: для певчего из городского собора наказания Грэвиорга смехотворны. Убраться в одном единственном коридоре? Это даже не наказание – это малая часть его прежних ежедневных обязанностей!
К вечеру по настоянию мастера Тальвина Арног отправился в библиотеку Грэвиорга. Следовало восполнить пробелы в знаниях: история Эспалана, придворный этикет, теория магии, жизнеописания великих мастеров прошлого. Арног вернулся в свое скромное жилище, тяжело нагруженный книгами. Казалось, потребуются годы, чтобы прочесть их все! Но вместе с тем подросток в глубине души радовался, ведь во время непрерывного поглощения знаний, возможно, удастся забыть о Ючь. И можно будет совсем не думать о покровителях. Пускай они стоят, овеваемые ветрами, на главной башне Грэвиорга. Пусть обозревают королевство на три стороны света. У их подножия будет ползать живая песчинка, более не нуждающаяся в редких подачках божественной «благодати».
Часть 4 Глава 1
Поначалу казалось, ничто не поможет отвлечься от неизбывной боли – ее причиняла каждая мысль, каждое воспоминание о Ючь. И хуже всего становилось по ночам. Снилась каморка в «Пещере», персиковый сад, старый дом на краю городского рынка. В такие ночи Арног вставал и до рассвета читал, глядел в окно. Лишь бы не уснуть и вновь не увидеть все это.
Шли недели, месяцы. Боль Арнога никуда не уходила, она была совсем рядом: протяни руку – и дотронешься. Но с течением времени ее постепенно заслоняли все новые и новые дела, заботы. Наконец, настали такие дни, когда Арног понял, что снова способен искренне смеяться, чему-то радоваться как прежде. Боль не ушла – он просто притерпелся к ней, научился не замечать.
Минуло три года учебы в Грэвиорге.
Арног изменился. Вначале он навсегда утратил свой мальчишеский голос: его сменил тенор, который не получил никакого развития – после собора и «Пещеры» Арног зарекся петь. А вслед за голосом изменился и облик. Арног вытянулся, кожа приобрела бледность, с которой не справлялось даже самое знойное летнее солнце. Но хуже всего дело обстояло с ушами: они заострились достаточно, чтобы выдать происхождение хозяина. Арног не стал дожидаться, пока мастер Тальвин заметит это, и рассказал обо всем сам. В ответ на признание чародей строго погрозил пальцем:
- Никогда не зови себя канхулом! По-хазраански это дословно означает «дурная закваска». Называться «полукровкой» - в том тоже нет ничего хорошего. Вообще, в подобных словечках изрядная доля злого отношения! Уж лучше зваться по-эльфийски «лела́т». «Слиянье рек» или «кровей» - звучит не так обидно, верно? Запомни одно: полукровки побираются на улице. Канхулы служат в публичных домах. А лелаты – такие как Мра́на или Сэ́ньдин – придворные его величества! Как видишь, явление одно, но разные названия, как специи, сообщают этому блюду разный вкус.
Стоило Арногу освоить азы магии иллюзий, как он стал придавать своим ушам человеческий вид. Это вошло у него в привычку.
Вот и теперь молодой дивий, выйдя из ученического дома, первым делом проверил эти чары. Щурясь от летнего солнца, постоял на крыльце – высокий, бледный. Потом сошел с крыльца на тенистую аллею.
В дальнем ее конце с недавних пор стало очень шумно. Неделю назад в Грэвиорг явились мастеровые под предводительством неразговорчивого монаха. Говорить священнослужителю и не требовалось – у него был свиток с двумя более чем красноречивыми печатями: короля Аурмана и архиепископа Сеалазара. Тем же днем в конце аллеи начали возводить часовню. Теперь Арног, всякий раз выходя из дома, поневоле становился свидетелем того, как растут над фундаментом серые каменные стены.
Раньше, чтобы забыть о покровителях, достаточно было не поднимать взгляда на вершину главной башни. В течение трех последних лет Арног привык к этому. Но теперь покровители вознамерились поселиться с ним бок обок и ежечасно напоминали о своем существовании: стуком молотков мастеровых, растущими стенами часовни, фигурой монаха в конце аллеи.
Прежние мучительные вопросы о покровителях представали перед Арногом вновь. Чтобы скрыться от них, он погружался в учебу как в омут. Притом всякий раз, выходя из дома, испытывал удовлетворение оттого, что сворачивает не направо – к строящейся часовне, а налево – к искусничьей.
Сейчас Арног тоже отвернулся от суеты мастеровых, торопясь к мастеру Тальвину. Когда он проходил мимо фонтана, его окликнула шумная компания аламантаров – учеников с отделения боевой магии.
При каждом удобном случае они подстерегали дивия на дорожке к искусничьей и осыпали насмешками, подначивали. Платой за спокойный проход служили иллюзии: коротенькие представления, олицетворявшие «месть». Изо дня в день хохочущие аламантары становились зрителями и участниками колдовского действа. То они попадали под ливень жидкого огня, то на них с воем набрасывались кошмарные создания. Но всякий раз боевые маги оставались невредимыми – иллюзии были бесплотны.
- О, великий маг, пощади меня! Умоляю! Умерь свой гнев!
- А если ему штаны подпалить, представление начнется раньше? Ха-ха!
Во главе аламантаров стоял Ге́влан. Сегодня он больше других задирал Арнога и все посматривал по сторонам – ждал видений. Но Гевлан и не догадывался, что представление уже началось: из его левой ноздри выскользнула черная сороконожка. Будто перепугавшись солнечного света, она заюлила по щеке и тотчас юркнула в ухо. Следом в уголке глаза шевельнулось, выгнулось что-то белое и тотчас спряталось.
- Если ничего не можешь, то и место тебе в ярмарочном балагане!
На свежем лице Гевлана вспухли лиловые пятна. Они быстро разрастались, темнели, смыкались краями. От волос на голове осталась одна седая паутина.
Молодые аламантары, брезгливо морщась, поглядывали то на своего предводителя, то на дивия, невозмутимо шагающего по дорожке.
- Э… он уже иллюзию показывает… как будто ты гниешь, - пробормотал один из приятелей Гевлана. – Хорошо хоть запахи они делать не могут!
Арног, не оборачиваясь, скрылся за дверью искусничьей. Морок рассеялся.
Тем временем мастер Тальвин уже вышагивал возле деревянного трона. По старой привычке подергивал себя за седую бородку. Когда опоздавший ученик устроился за столом, чародей прервал его извинения вопросом:
- Итак, вернемся к основам. Из чего состоит иллюзия?
- Из грез, удела и замысла, уважаемый.
- Верно: грезы являются, живут и, наконец, гаснут. Удел определяет общий ход иллюзии – то, как она будет развиваться. Но превыше всего стоит замысел: что ты хотел сказать сотканным видением? – Тальвин остановился. – На первый взгляд, замысел является самой слабой частью иллюзии, ведь он невидим и неслышим. Однако без него любое видение становится бредом!.. Вот тебе для наглядности пример из истории: Энлант Великий насильно объединил раздробленные королевства в одно целое. Так появился наш прекрасный Эспалан, который выдержал уже три нашествия северных гигантов. Очевидно, что россыпь маленьких королевств давным-давно исчезла бы с лица земли! Но пока людям не стал ясен замысел Энланта, его считали ненасытным кровопийцей и безумным тираном.
Помолчав, Тальвин задумчиво уронил в тишине искусничьей:
- В годы своего правления Энлант звался вовсе не Великим, а Кровавым. Его ненавидел весь Единый мир. Проклятый всеми, король до самой смерти был глубоко несчастен и одинок… Возвращаясь к иллюзиям, я только хочу пожелать тебе, Арног, чтобы между грезами, уделом и замыслом всегда пребывала гармония. Ничего лучше я тебе пожелать не смогу. – Чародей покивал. – Ну а теперь, давай-ка обратимся к учебнику магии…
С наступлением вечера в городе засияли огни фонарей. Всюду был влажный блеск темной мостовой после недавнего дождя, прохожие переступали лужи, катились с цокотом и скрипом встречные экипажи. Мастер Тальвин вместе с Арногом ехали в карете по вечернему Лаару. Они возвращались из поместья одного придворного, который накануне пригласил всех желающих взглянуть на его коллекцию старинных эльфийских картин.
Подобные поездки случались постоянно. Половина обучения дивия – как говорил Тальвин – состояла в воспитании тонкого эстетического вкуса. Поэтому за три года учебы в Грэвиорге Арног вместе с мастером посетил все театры, волшебные сады друидов и музеи столицы. Вдвоем они бывали в мастерских ювелиров и скульпторов, даже разглядывали сокровища королевской палаты обозрения. Благодаря высокому статусу Тальвина любые двери распахивались перед ними. Но больше всего Арнога удивляло то, с каким благоговением всюду принимали мастера.
Вот и сегодня богатый владетель поместья предложил чародею свой личный экипаж, чтоб тому удобней было добираться до Грэвиорга. Под потолком кареты сиял дорогой золотисто-розовый магический светильник. Удобные сидения были обиты малиновым бархатом. Арног обратился к Тальвину:
- Уважаемый, почему люди так любят вас? Это все из-за мастерства, да?
- Не только. – Отвернувшись от окна, чародей взглянул на ученика. – Кто мы такие и что мы делаем? Мы дивии, мы творим иллюзии. Даем каждому возможность дивиться. Всякий раз, когда человек удивляется, он понимает, что еще не все изведал, и мир вокруг него раздвигает границы. Удивление – это первый шаг к развитию, то есть к самой жизни. Вот за это меня любят… Вместе с тем, Арног, тебе наверняка повстречается однажды человек, не способный удивляться. Как бы ты ни старался, какие бы иллюзии ни ткал, он будет на все твердить: «Подумаешь, эка невидаль». Не отчаивайся тогда, Арног, и не сомневайся в себе! Просто этому человеку очень хочется прослыть знатоком жизни, чтобы другие подумали о нем так: «Гляди-ка, ничто ему не ново. Похоже, он тертый калач». – Тальвин покачал головой. – Арног, оставь такого человека. Его неудивительный мир – замкнут и скучен; располагает к обнищанию духа… К слову, я открою тебе одну тайну. Знаешь, что делают целители, когда проводят обряд возвращения молодости? Они наполняют тебя невероятным удивлением! До самой глубины души.
Вернувшись в Грэвиорг, Арног стал упражняться в магии. Помимо иллюзии, которая даже во время сна придавала его ушам обыкновенный вид, дивий любил соткать в доме случайный образ и поддерживать его в течение дня: играть с ним, дополнять новыми деталями, красками.
Сегодняшней иллюзией была статуя Харфаила в углу комнаты. Строго соответствующий канонам деревянный истукан – объятый пламенем.
Создание видимости огня считалось одним из самых сложных приемов. Как передать изменчивую пляску языков пламени? Каким будет дым?
Утомленный Арног лежал на кровати. Ему было известно, что танец огня над статуей повторяет одни и те же избитые па. Только невзыскательный зритель поверил бы в такой огонь, а мастер и вовсе сказал бы что-то вроде: «Арног, пожалуйста, настройся на творческий лад и сплети чары заново». По мнению Тальвина неубедительность иллюзий была глубоко постыдна, почти преступна. Размышляя об этом, Арног не расслышал стука в дверь. Как вдруг в комнате наяву раздался бесстрастный голос мастера:
- И каков же здесь замысел?
Арног вскочил с постели, развеял иллюзию горящей статуи. Но уже было поздно – не слушая объяснений, Тальвин решительно покинул его жилище.
Арног нагнал мастера только возле фонтана. Старик обернулся и жестом заставил молодого дивия умолкнуть. Сквозь плеск воды произнес:
- Я только зашел сообщить о готовящихся испытаниях. Все ученики будут являть свои умения. Нужно доказать, что вас не зря приняли в сословие подмастерьев. – Тальвин смотрел поверх головы Арнога. – Я знаю, та твоя иллюзия не предназначалась для чужих глаз. Однако искусство дивиев не должно служить подобным целям. Если бы это было возможно, я бы просил Верховного мага о твоем исключении из Грэвиорга. Но уже поздно…
- Разве маги не против религии? Ведь вы тоже были недовольны, когда у нас начали строить эту часовню! Разве не так?!
Тальвин все же опустил взгляд на Арнога:
- Если я правильно помню, ты пришел к нам из собора. Так вот, ты пробыл там слишком долго. Что монахи знают о магах? Мы против строительства часовни, потому что на нашу территорию и независимость посягают священнослужители. Но мы никогда не выступали против Творца.
Мастер ушел. Арног побрел к своему дому. В войне против покровителей он лишился последних союзников – магов. Зато Харфаил, Зарфалат и Данарелея с каждым часом только набирались сил и влияния. Великие, бессмертные – втроем они громоздились на главной башне Грэвиорга. Как можно в одиночку выстоять против таких великанов?
Чтобы отвлечься от мыслей о покровителях, Арног решил с того вечера готовиться к первому испытанию. Однако весь настрой пропал даром: он не мог придумать видения, которое стоило бы звания подмастерья. К тому же с рассвета до темноты в конце аллеи раздавались мерные удары молотков: мастеровые возводили часовню. Эти звуки окончательно лишили Арнога покоя. Даже засыпая, он, казалось, слышит этот размеренный глухой стук!
Как-то раз дивий проснулся от глухих ударов молотков, и его осенило. Самое лучшее видение для испытаний все это время было под носом, взывало к себе. И теперь Арног знал, как вернуть расположение мастера.
Глава 2
Настало время показать иллюзию. Молодой дивий пригласил учителя в искусничью. В последнее время Тальвин держался с ним деловито, прохладно. Вот и теперь он устроился на деревянном троне без единого слова, только смотрел в сумеречное пространство зала перед собой.
Арног отошел в сторону, чтобы не заслонять вида. Сосредоточился.
К потолку искусничьей поднялись янтарные колонны. Из-за этих колонн вышли маленькие певчие в белых робах, выстроились в ряд. Впереди встал синеглазый мальчик с вьющимися волосами. Прихожане главного городского собора узнали бы в нем Сажека, однако мастер Тальвин не бывал на службах.
В полной тишине оба крыла певчих вступили со своей партией. Это был двадцать восьмой глас Благословения. Солнечно-доброе пение набегало ласковыми волнами, переливалось от одного крыла к другому. Затем голоса легко поднялись к сводам искусничьей, а сами певчие вдруг вытянулись, превратившись в золотистые трубы органа. Хор смолк.
Сажек обратил синие глаза к мастеру и запел.
Когда-то Арног сам мечтал голосом околдовывать прихожан, усыплять суету их жизней – чтобы людям наяву снилось одно только его пение. Но его способности оказались не безграничны. Теперь, при помощи магии, вокальное искусство на границе человеческих возможностей, свои несбывшиеся мечты певчего – он все вложил в уста Сажеку.
Тальвин внимал иллюзии. Горбился, в забытьи склонив голову набок. Чуть заметно, тяжело покачивался в такт пению. Старый чародей на троне сейчас казался пустой оболочкой без мыслей, без воли. На всем свете для старика не осталось ничего, кроме пения маленького синеглазого солиста.
Сажек закрыл глаза и медленно опустил голову. Эхо еще звучало в уголках искусничьей, а золотой орган и колонны из янтаря за его спиной уже таяли в воздухе. Затем и Сажек обратился сияющим белым дымом. Стало тихо.
Мастер встрепенулся, посмотрел на ученика.
- Я рад, что ты осознал свою ошибку. Маги почитают Творца не менее, а может и более, чем другие люди. Ты показал то, что знаешь. Это хорошая иллюзия, Арног. - Мастер поднялся и направился к выходу.
Молодой дивий не посмотрел ему вслед – отстраненно разглядывал черный мраморный пол. Плечи его оставались опущенными.
На этом испытании он представил иллюзию с певчими не потому, что примирился с покровителями, а потому лишь, что знал, как можно спеть глас. Кроме того, Арног рассчитывал помириться с мастером Тальвином. Расчет оправдался. Вот только было ли этого достаточно?
Вернувшись в ученический домик, молодой дивий долгое время прохаживался из одного угла в другой. За окном уже стемнело.
Внезапно раздался осторожный стук в дверь. Арног запалил магический светильник ярче и отодвинул засов. За порогом ждал один из слуг Грэвиорга – коренастый, в серой накидке с большим капюшоном.
- Чистые вещи, - равнодушно произнесла фигура, протягивая сверток.
Все слуги Грэвиорга напоминали призраков: серые одежды, низко надвинутые капюшоны, невыразительные голоса. Как пошутил однажды мастер Тальвин: «Все знают, что они есть, но никто их не видит». Действительно, эти люди выполняли тысячи поручений и при этом оставались незаметными. А ученики поговаривали, будто мастер Медион забирает душу у каждого, кого принимает в услужение.
Но что-то заставило дивия присмотреться к человеку, который тоже замер у порога, будто в нерешительности.
- Арног? – Слуга воровато оглянулся по сторонам – поблизости никого не было – и откинул капюшон. В золотистом сиянии магического светильника появилось толстое лицо: водянисто-голубые глаза, черные усики, нижняя губа выпячивается и влажно блестит.
- Оним?!
- Узнал-таки. – Толстяк важно облокотился о перила деревянного крыльца. – А ты, значит, дивием заделался… Покажи-ка чего-нибудь?
Мимолетно Арног испытал соблазн устроить для Онима одно из тех кошмарных представлений, которыми обычно потчевал аламантаров. Но вспомнил строгость правил поведения со слугами Грэвиорга и солгал:
- Нет. Силы надо беречь для испытаний.
- Ну, понятно.
- А ты давно здесь?
- Да уж четыре месяца! – Толстяк оживился. – Обычно я в главной башне у самого распорядителя. Ну, или на кухне. А сегодня один болван заболел, и я теперь должен его подменять. – Оним с усмешкой глянул на Арнога. – Собор-то еще помнишь? Целых три года прошло…
- Помню, конечно. Такое вряд ли можно забыть.
- Тебя ведь тогда из хора выпнули как раз накануне Преображения! А там король должен был приехать, патриарх Иниромин из Сусалина!.. На твое место новенького мальчишку поставили – тщедушный такой, уродец, у него еще голова огромная была, как тыква. Мы даже имя его запомнить не успели.
- Сажек. И никакой он не уродец, - хмуро бросил Арног в сторону.
Оним будто и не слышал его слов – рассмеялся с удовольствием:
- После службы на Преображение патриарх его с собой в Сусалин забрал. Вроде как голос этого уродца слишком хорош для столицы – надо бы ему в священном городе петь. Так Сеалазар от злости тогда чуть с ума не сошел! В два дня двух солистов потерять – вот уж повезло, так повезло-о-о!
- А ты сам? Долго еще пробыл в соборе? – Арног переменил тему.
- Нет. Меня через полгода тоже выкинули. – Толстяк поскучнел. – Вначале я устроился помощником к одному булочнику. Он такой растяпа был, к тому же старый совсем. Кормил хорошо, одежду купил новую. Мне от общей выручки даже гроши какие-то перепадали! А потом он узнал, что я муку из его запасов на сторону продал, и сразу же меня на улицу выставил, – Оним хмыкнул, глядя куда-то в ночную темноту, невольно потер тыльную сторону левой ладони. – Хорошо хоть сумел прибиться к одному мяснику на рынке, а то эта канхулова медийская печать мне чуть всю руку не сожгла... Ну, затем еще пара мест была. Вот, теперь сюда пристроился, - Оним, совсем как прежде, довольно погладил себя по животу. – А что? Здесь недурно. Кормят до отвала, платят хорошо, а если заболеешь – целители сами к тебе прибегут с заклинаниями. Ну? Слугой здесь быть куда лучше, чем магом! Голову ничем этаким не забиваешь: убрался быстренько и все, сам себе хозяин. Делай что захочешь, никто тебе слова сказать не посмеет. Славно! – Оним перевел дух, будто вновь осмысляя все преимущества своей должности в Грэвиорге. – И хорошо, что из собора выгнали. Представь, всю жизнь там провести? О! Самое-то главное! Это еще при мне в соборе случилось! Хавиша помнишь? Конечно, помнишь: как такого канхула можно забыть! – Толстяк от души рассмеялся. – Он после службы напился как всегда, а ночью пошел в уборную. На ногах-то не держался! Упал с лестницы и всю голову себе разбил. Его только к утру монахи на ступеньках нашли: всего в собственном дерьме и в крови перемазанного. Конечно, его отмыли, целителя сразу позвали. Но после этого случая Хавиша все силы оставили. Он с тех пор почти не бил никого. А пробовал бить, так у него прутья прямо из рук вываливались. То-то мы зажили привольно! И кстати…
Оним вдруг застыл. Следом натянул капюшон, развернулся и, дробно стуча башмаками, сбежал вниз по крыльцу. Не оборачиваясь, бросил Арногу:
- Меня мастер Медион зовет.
Тяжело переваливаясь на бегу, толстяк скрылся на повороте дорожки за густой зеленью. Затем и топот его заглох в плеске ближайшего фонтана. Впрочем, дивий ни минуты не жалел о том, что лишился такой компании. Воспоминания о прежней жизни в соборе отвлекали, а ведь впереди еще было много работы – к утру следовало отточить иллюзию для испытания.
Арног сосредоточенно хмурился. Мастер Тальвин должен был придти в искусничью с минуты на минуту, а иллюзия для второго испытания еще не была готова. Молодой дивий ходил от стола к столу с жестяным ковшом, на дне которого дымилось несколько сосновых щепок: в воздухе таяли пепельно-синие узоры. «Ковер обмана станет только ярче, если вплести в него несколько нитей правды» - так говорилось в одном из учебников, и Арног следовал этому совету. Он намеревался соткать здесь полновесную иллюзию пожара. Без запаха дыма было не обойтись.
Пока он бродил с дымящимся ковшом, на пути то и дело оказывались аламантары. Гевлан с двумя приятелями по-хозяйски разгуливали в искусничьей, рассматривали пестрый хлам на столах. Перебрасывались короткими фразами, листали книги, трогали чернильницы, амулеты, свитки.
- Эй, Арног, а зачем вам здесь эти скелеты на досках?
- Ого! Это настоящие драгоценности?
Дивий не отвечал. Закончив с ковшом, он принялся создавать иллюзию. Книги и свитки на столах загорелись, испуская столбы серого дыма к потолку. На окнах полыхнули тяжелые шторы с кистями, старая бахрома у них по краям отваливалась чадящими кусками. Арног насупился еще больше: окна подернулись черной копотью, на пол стали валиться куски штукатурки. Сквозь чад под потолком проглянули тусклые багровые всполохи и наконец, по стенам раскинулись колышущиеся покрывала оранжевого огня. Кругом затрещало, заревело изголодавшееся пламя. Лоб у Арнога покрылся испариной. Теперь все пространство искусничьей было охвачено неистовым пожаром. Гевлан со смехом прокричал сквозь треск и рокотание:
- Кажется, здесь становится жарковато?!
В это время дверь искусничьей отворилась. На пороге появился мастер Тальвин. Он обвел свои владения ровным взглядом и, заметив ученика, улыбнулся. Чародей принялся обходить искусничью, заглядывать в каждый уголок. Аламантары в нерешительности приблизились к нему:
- Мастер, позвольте нам побыть здесь, ладно? Мы только посмотрим, как у вас проходят эти испытания, и все! Мы не будем мешать! – крикнул Гевлан.
- Конечно, конечно, мальчики! Оставайтесь! - Тальвин благосклонно покивал, продолжая осматриваться. С тяжким грохотом прямо перед ним грянула об пол тяжелая балка – почернелая от огня, рассыпающая оранжевые искры. Мастер, улыбаясь, обошел ее: согласно магическому этикету, следовало уважать чужие чары. Пройти сквозь иллюзию было равносильно оскорблению дивия, который ее создал.
Арног натужно сопел, сцепив потные ладони в замок. Такая объемная иллюзия давалась ему очень тяжело. Он ткал и поддерживал грезы непрерывно: всюду языки пламени естественно сменяли друг друга, каждый уголок искусничьей выводил свой звук – гул, потрескивание, рев, надсадный скрип. Это требовало от Арнога предельного сосредоточения. К тому же он следил за перемещением мастера: помимо общей фоновой иллюзии на глаза Тальвину то и дело попадались штрихи магического действа.
Накалилась от жара и разлетелась вдребезги чернильница. У одного из столов подломились обугленные ножки, и он опрокинулся, рассыпая в проходе горящие страницы, шкатулки. От деревянной опоры в стене отскочила дымная щепочка и прожгла дырку в темно-зеленой мантии Тальвина, вызвав у того одобрительный смех.
Мастер обошел всю искусничью кругом. Единственным местом, не затронутым огнем, оставался его резной трон и стол с узорами. Тальвин расположился на троне и, улыбаясь, принялся довольно хлопать в ладоши.
- Хорошо, Арног! Подойди, пожалуйста, поближе!
Дивий приблизился к мастеру сквозь пожар с такой медлительностью и осторожностью, словно нес на голове хрустальное блюдо.
- Тебе удалась довольно сложная иллюзия – и видимая, и слышимая части достойны похвалы. Мне даже показалось, что я чувствую запах дыма! Хочу отдельно заметить эту замечательную дырку, прожженную в моей мантии: вовлечь наблюдателя в действие чар бывает весьма полезно! Но признаюсь честно, я ожидал от тебя чего-то более значимого. Пожар, безусловно, удался, испытание пройдено, однако… Впрочем, это уже неважно. Ты молодец, Арног! Расплетай чары. Я вижу, они достаточно сложны для тебя.
Дивий плавно обратился лицом в зал. Умение развеять чары ценилось не меньше, чем умение их сотворить. Арног знал: мастер назовет испытание проваленным, если он сейчас грубо разрушит иллюзию – одним махом вернет искусничьей привычный облик. Поэтому приходилось управлять созданным видением даже теперь. Дым втянулся в затененные углы искусничьей, пламя опало. Обугленные и почернелые столы со стенами вновь приобрели обычный вид. Трое боевых магов с ухмылками наблюдали за происходящим, но уже не трогали вещи на столах и не переговаривались между собой. Из-под ног Гевлана поднялся в воздух кусок штукатурки и взмыл под потолок. Окна очистились от копоти.
Искусничья стала прежней. Арног вздохнул с облегчением. Его вздох эхом прокатился по залу. Гевлан с приятелями обратились дымными фигурами и растеклись по мраморному полу, рассеялись без следа.
- Ты меня обманул, – мастер Тальвин, сидевший на деревянном троне, подался вперед, вгляделся в бледное лицо ученика. – Ты намеренно создал объемную иллюзию, чтоб я не разглядел в ней скрытых образов. Чары были повсюду! Какое коварство! Какое изумительное коварство! Заставил меня разговаривать с иллюзиями… - Тальвин на миг прикрыл морщинистые веки, затем поднялся с трона. – Я негодую, я рад, я возмущен; я очарован. Однако в моем возрасте не подобает испытывать такие чувства. – Чародей остановился возле Арнога и окинул его зорким взглядом. – Ты обманул меня и прошел второе испытание. Но через два месяца наступит время последнего испытания, которое будет проходить прилюдно. Лучшие ученики Грэвиорга покажут лучшее из того, чему научились за эти годы. Запомни: ни твоих знаний, ни умения обманывать будет недостаточно! Арног, как дивий, ты должен будешь показать свою мечту. И сделать так, чтобы она стала мечтой остальных. Как ты этого добьешься – только тебе решать. Я знаю одно: большинство учеников не справляются с третьим испытанием.
- И они из-за этого теряют печать подмастерья? – Арног взволнованно вытер лоб, покрытый испариной от недавних усилий.
- Нет, печать они не теряют. Но остаются простыми магами до самой смерти. В этом нет ничего дурного.
- Тогда зачем третье испытание?
- Это единственный в твоей жизни шанс перейти в сословие мастеров. – Тальвин помолчал. – Разумеется, в обществе принято считать, что печать мастера получит каждый, кто приложит достаточно усилий! Но это ложь. Я знаю сотни людей, которые достойны этого, и тем не менее… Поверь, другого такого шанса у тебя, скорее всего, не будет никогда. – Чародей вздохнул, оглядывая своего ученика. – Статус мастера открывает много возможностей: продление жизни у целителей, влияние в обществе, богатство. Но ты пока слишком молод, чтобы оценить все это по достоинству. Лучше скажу о другом. Ты ведь некогда жил в соборе среди чужих людей. Потом прибился к балагану, затем перебрался сюда. Станешь подмастерьем – и снова будешь скитаться сам по себе? Да, сословие подмастерьев образует гильдии, но их связывает только общий труд. А мастерам положено жилище в городе, и они сплочены в кланы. Понимаешь, что это означает? Ты становишься частью большой семьи, которая нуждается в тебе, и сама всегда придет тебе на помощь. – Тальвин по-отечески печально улыбнулся. – Арног, ты долгое время был бесприютен и одинок. Даже в родном селении жил у приемного отца. Сейчас у тебя впервые появится шанс получить дом и стать частью клана – обрести настоящую семью!
Глава 3
Арног ожесточенно ерошил волосы, бродил между бесконечными полками библиотеки Грэвиорга. «Зачем он рассказал мне о статусе мастера, о кланах?! Если б можно было забыть об этом, не вспоминать… Но нет, теперь я знаю, что стоит на кону». Дивий прижался лбом к прохладному шкафу, закрыл глаза. «Какое чудо надо совершить, чтобы наградой за него стала настоящая семья?!». Внезапно Арног оживился и вернулся к столу, на котором были свалены книги по истории магии. Принялся перелистывать пожелтелые страницы, скользить взглядом по строкам – он искал примеры того, за какие заслуги знаменитые маги получали статус мастеров.
Ни́дан Рыжебородый во время войны между Эспаланом и Даррагом сумел перехитрить превосходящие силы врага. Маг создал иллюзию приближающейся многотысячной армады. Видя, какие грозные силы надвигаются на них, северные гиганты обратились в бегство.
Э́рмий Тионорский в день восшествия короля Аурмана на престол соткал в городском парке Лаара иллюзию цветущего эльфийского сада. Волшебное видение продержалось три дня и три ночи. А все люди, побывавшие в этом саду, утверждали вопреки здравому смыслу, будто ели там чудесные плоды необычайного вкуса и аромата.
Акха́р, придворный маг императорской семьи, сопровождал послов Эспалана, которые направлялись в Хазраан с предложением мира. Но по дороге на них напали разбойники: отобрали королевские дары, верблюдов, перебили всех проводников, а остальных бросили умирать посреди пустыни. Когда закончились запасы воды, люди опустились на горячий песок в ожидании смерти. Тогда Акхар создал иллюзию города на горизонте. Измученные послы воспряли духом – два дня они двигались навстречу миражу, и вышли на оазис, где отыскали не только воду, но и новых проводников среди местных полудиких племен.
Арног захлопнул книгу, обреченно уронил руки на стол. «Чтобы стать мастером, стать частью клана, нужно совершить невозможное. Например, помочь королевству одержать победу в войне. Или наделить иллюзию плотностью, вкусом и запахом. Или подарить умирающим людям надежду. Одним словом, надо сделать то, на что я попросту не способен». Он собрал книги, расставил их по полкам и побрел прочь из библиотеки.
Измучившись бесплодными размышлениями, Арног как-то после полудня пришел в главную башню Грэвиорга. Чтобы самостоятельно добраться до покоев мастера Тальвина пришлось бы потратить несколько часов на хождения по галереям, коридорам, залам и бесконечным лестницам. Однако мастер Медион вместе с Верховным магом проложили внутри башни сложную сеть волшебных порталов. Поэтому Арногу не составило труда через несколько минут оказаться у нужной двери.
Мастер открыл ему: одетый в пышный темно-зеленый камзол с серебряной вышивкой, с плащом, небрежно наброшенным на руку. Тальвин только вернулся из королевского дворца и еще не успел сменить наряд.
Впустив ученика, чародей направился вглубь покоев – там стоял небольшой ларец. Тальвин по очереди принялся вынимать оттуда всевозможные диковины и расставлять их на столе, на подоконниках, на полках шкафов. Кристаллы, свитки, мешочки, причудливые украшения. Арногу тотчас припомнилась захламленная искусничья. Покои мастера ей не уступали.
- Должен сказать, со всех уголков Эспалана во дворец стекаются весьма интересные вещицы! Как тебе перстень, предсказывающий погоду? Или, например, рог, всякая жидкость в котором становится вином? Тут есть на что поглядеть, – Тальвин установил упомянутый золоченый рог на подставку из темного дерева. – Хранить все эти дары в королевском дворце невозможно, потому их передают Грэвиоргу. По совести, артефактами должен заниматься мастер Медион. Вот только у медийцев совершенно нет места для хранения таковых, а у мастера Медиона к тому же нет времени на их изучение. Вот и приходится мне собирать все это в искусничьей. Хорошо хоть слуги обещали перенести часть наших залежей в подвалы главной башни.
Арног устроился неподалеку в кресле, обитом темным атласом. Наблюдая за увлеченно роющимся Тальвином, спросил:
- Скажите, что вы сделали, чтобы стать мастером?
- Проще рассказать о том, чего я не́ делал, чтобы им стать. Но для начала должен сообщить, что жил с родителями близь Ти́онора. Это чудесный город к юго-востоку отсюда. – Чародей задумался, разглядывая клубок шерсти, испачканный в земле. – Ты слышал когда-нибудь поговорки вроде: «Как Лаар без башен» или «Как Тионор без роз»? Столица огромна, славится самыми высокими башнями в Эспалане. Тионор, конечно, поскромнее будет – там нет настолько больших зданий. Зато он знаменит вьющимися розами. Изначально считалось, будто эти цветы отпугивают злых духов и приносят любовь. А потом, как это водится у людей, каждый захотел выделиться. И в Тионоре появилась традиция выводить новые сорта вьющихся роз. Ты бы это видел, Арног! На окраинах города соперничают между собой «Рассвет», «Белая метель», «Винный дождь». В кварталах побогаче встречаются «Крыло дракона», «Огненный гигант». А тионорские аристократы нанимают друидов, и с помощью их магии выращивают в садах и цветниках такие невероятные сорта как «Кровь императора» или «Последний закат»… - Из парчового мешочка Тальвин высыпал на ладонь пригоршню прозрачных разноцветных камешков. – В нашей семье я оказался уже пятым по счету ребенком. А дом наш был так близок к Тионору, что тень от городской стены накрывала его каждый вечер. Кормились мы тем, что отец готовил розовые вина на продажу, а мама занималась вышивкой. И хотя еды порой не хватало, у меня было самое счастливое детство, которое только можно вообразить! Летними днями я с братьями и сестрами гулял по нашему розовому полю или по окрестным рощам – собирал в корзину лепестки. Все наши заботы сводились к тому, чтобы в очередном цветке не сидела пчела! Собранные за день лепестки мы несли к отцу в сарай – он вываливал их в большой чан, заливал сахарной водой… Что он делал потом я не знаю, потому что рецепт своего вина отец хранил в строжайшей тайне. Когда день угасал, мы оставляли отца и сразу шли к маме. Все женщины-швеи, жившие по соседству, имели обыкновение собираться вечерами у кого-нибудь на дому. И там при свете волшебных лучин они вышивали и пели. Или пересказывали старинные сказки Эспалана, легенды Сорревеаля, Хазраана. А свою речь они так мастерски пересыпали поговорками, что одну и ту же историю можно было слушать много-много раз и она ничуть не надоедала. После таких вечеров – какие удивительные сны нам снились!.. – Тальвин улыбнулся и с легким вздохом отложил свиток, найденный в глубине ларца. – Итак, я не́ жил в городе. К тому же совсем не́ учился грамоте. И нисколько не́ стремился к высокому положению в обществе. Когда же я подрос, родители поднакопили денег и отправили меня в столицу, чтобы я стал магом. Сказать по правде, ожидалось, что я буду грозным аламантаром. Или на худой конец сделаюсь почтенным целителем. Поэтому они весьма огорчились, когда узнали, что в Грэвиорге меня нарядили в зеленые цвета дивиев. А я очень любил своих родителей и совсем не хотел их огорчать. - Последняя фраза вышла у Тальвина совсем не так весело, как предыдущие; однако уже через мгновение в уголках его глаз снова собрались лукавые морщинки. – И тут уж я разошелся! Я не́ ленился, ни дня не́ проводил без иллюзий, и не́ допускал мысли, что все это – напрасно. И вот как-то зимой, внезапно – без всякого предупреждения! – я стал мастером. Ну, если быть точнее, меня в тот вечер как раз пригласили в королевский дворец, чтобы украсить один из торжественных балов иллюзиями. Но думаю, это – второстепенное обстоятельство. Вот так, благодаря моему не́ деланию некоторых вещей, я и заполучил статус мастера. Чему, признаться, рад.
Арног сидел в кресле и держал голову так низко, будто разглядывал какую-то соринку на полу. На самом деле молодой дивий заслушался рассказом.
Мысленно возвратившись к своей былой жизни в Нэдлоке, Арног попытался понять: а была ли его жизнь счастливой там? Что наполняло ее счастьем? «Там был Хелид. Я пел в храме, и селянам нравился мой голос. Селар с Канной даже оставались после служб, чтобы поговорить об этом!..». Однако Арног чувствовал – счастье заключалось в ином. Даже не в самом Хелиде – не в нем одном. Было нечто большее.
Арногу вспомнился ветреный летний полдень. Надвигалась гроза. На небосклон наползали тучи, в их тяжелых брюшинах вспыхивали пятна молний. Селяне закрывали ставни, птицы прятались в гнезда – все живое готовилось к буре. Только Арног поступил иначе – он бежал из Нэдлока.
На вершине одного из холмов он взобрался на большие валуны. Подставил ветру лицо разгоряченное счастьем и закрыл глаза. В его воображении – нет, наяву! – рядом была вся семья. Вспышками молний и радостным громом смеялся Зарфалат. Первой прохладной каплей поцеловала в щеку Данарелея. Харфаил ласково трепал его по голове, воздушной пятерней ерошил волосы.
На подступах летней грозы столько любви было кругом, и столько ее изливалось на Арнога. Хотелось, захлебываясь счастьем, кричать во все просторы. И не могло быть лучшего, чем это.
Очнувшись от воспоминаний, Арног ошеломленно поглядел на Тальвина:
- Мастер. Я знаю, какую иллюзию надо показать на третьем испытании.
Чародей отвлекся от содержимого ларца и обернулся к ученику:
- И о чем же она должна быть?
- Это как… Это моя мечта из детства… Там Харфаил приходит. И Данарелея с Зарфалатом тоже, но главное – там Харфаил, понимаете? Это самое лучшее, что я смогу показать. Это действительно – мечта!
- Арног, я не совсем понял, что ты имеешь в виду, - мастер отошел от ларца.
- Это пришествие Харфаила. Он приходит как живой, наяву. Понимаете?
- О! - Тальвин сосредоточенно подергал себя за седую бородку. – Если ты уверен в замысле, то я не буду тебя отговаривать, Арног. Однако следует помнить, что любое неканоническое изображение покровителей должно быть согласовано со священнослужителями. Даже то, как стоят покровители здесь – на башне Грэвиорга – одобрил лично один из патриархов. Боюсь без их разрешения тебе не обойтись. Никак не обойтись. – Тальвин в задумчивости вернулся к ларцу, закрыл его и сел сверху. – Третье испытание будет проходить прилюдно. В присутствии доверенных лиц от каждого клана и наблюдателей от Пресветлого Намадариара. Без должного разрешения ты рискуешь запятнать себя в глазах мастеров неуважением к религии. И, в конечном счете, это может грозить заточением в Оз-Фогот. Поверь, Арног: Пресветлый Намадариар суров и не прощает ошибок. Тем более магам.
Полуденный Лаар шумел людским говором, шелестом деревьев, блестел солнцем в стеклах домов. Арног понуро шагал по тротуару. С самого утра он колесил по столице. Собор Возрождения в северо-западной части города, собор Преображения в восточных кварталах, собор Благословения в южной стороне – всюду ждало одно и то же. Оба настоятеля и мать-настоятельница приняли его с настороженной вежливостью: не как безобидного дивия, а как мага – противника Пресветлого Намадариара. А стоило им узнать о цели его визита, как все трое тотчас замкнулись, сделались немногословными и немедленно отослали его за разрешением в главный городской собор. По всему выходило, только Светоносный может позволить неканоническое изображение покровителей. Особенно в виде магической иллюзии.
Теперь Арног вынужденно шел туда, где несколько лет назад был певчим. Стоило ли рассчитывать на благосклонность Сеалазара? Архиепископ помнил его как греховного полукровку, воспитанного еретиком; как солиста, который подвел накануне священного празднества. А теперь ко всему прочему Арног должен был предстать перед ним в новом качестве – в виде мага Грэвиорга с зеленой накидкой дивия на плечах.
Арног знал: если удастся показать людям свою мечту из детства – пришествие Харфаила – это будет его самой лучшей иллюзией, которую только возможно соткать. И если какие-то искусные чары и стоят звания мастера, то именно эти! Теперь все зависело от решения Светоносного.
Глава 4
Арног вышел на площадь. Перед ним предстал главный собор столицы – высокомерный исполин в траурном каменном кружеве, замахнувшийся строгой тростью колокольни. Удар его должен был придтись как раз по чаше городского фонтана, мимо которого пролегал путь молодого дивия. Другие люди так спешили по шумным аллеям в привычной для них дневной суете, что не замечали ничего выше волшебных фонарей, не замечали нависшей угрозы. Собор ждал.
Приближаясь к нему, Арног напряженно следил за колокольней. «Сеалазар вряд ли даст разрешение просто так. Он наверняка поставит некое условие или потребует какой-то услуги взамен. И я буду вынужден согласиться». С такими гнетущими мыслями он миновал площадь, поднялся по ступенькам. Но у самого входа его вдруг окликнул скучающий монах-страж:
- Наверное, души у магов так непорочны, что не нуждаются в очищении молитвой. Вы ведь поэтому не ходите к нам на службы?
- А зачем? У нас теперь часовня в Грэвиорге, - насупился Арног.
Служба недавно закончилась, и в зале стояла душная тишина. Молодой дивий направился прямиком к статуям покровителей. Мимо проплывали ряды скамей, чаши-курильницы, от которых веяло жаром и ароматом аурина.
Зал оставался безлюдным. Арног присел на скамью напротив повелителя ветров, дожидаясь кого-нибудь из служащих собора. Привычным движением сознания проверил иллюзию, которая скрывала заостренные кончики ушей. Потом сумрачно поглядел на замершего перед ним среднего брата:
- Здравствуй, Харфаил. Я снова здесь. Неожиданно, правда? Честно говоря, будь моя воля, я бы сюда не приходил. Но так уж вышло…
Арног примолк, не зная, что еще сказать бывшему кумиру. Харфаил неподвижно стоял перед ним с мягкой улыбкой на устах. Казалось, он чутко прислушивается и с безграничным терпением ждет. Арнога это разозлило:
- Да, кстати, я стал дивием. Вот, собираюсь на третьем испытании в Грэвиорге показать тебя людям. Точнее, не тебя самого, а то, каким я тебя представлял когда-то. Да, именно: хочу показать людям иллюзию – мою собственную! – последние слова были полны едкой горечи.
От внезапной растерянности Арног уткнулся взглядом в серебряные ступни Харфаила. «А в чем, собственно, дело? Почему я в свое время отрекся от покровителей – в чем действительно была их вина?.. В том, что они не соответствовали моим ожиданиям, моим представлениям о них – и посмели проявить это несоответствие!». Арног покраснел. «Не пришли наяву тотчас, когда я позвал. Чего-то для меня не сделали. Или сделали это не так, как мне того хотелось». Ему вдруг захотелось убежать из храма. «Они не отворачивались от меня. Никогда не отворачивались. Это я отвернулся от них. Потому что покровители оказались не такими, как я хотел».
- Так что же привело мага сюда? Служба уже закончилась.
Арног, весь красный от стыда, обернулся. Возле скамьи стоял давешний монах-страж, под внешней суровостью которого, похоже, пряталось обыкновенное любопытство скучающего человека.
- Я по личному делу к Светоносному. Вы не могли бы сообщить ему?
- Разумеется… - монах не ожидал от мага вежливой просьбы, поэтому смешался, а следом направился во внутреннюю часть собора.
Вскоре монах вернулся и повел дивия за собой – по знакомым лестницами и коридорами к высоким покоям архиепископа Сеалазара.
Двери распахнулись, и Арног сощурился от яркого света, бьющего из окон. Здесь все осталось прежним: бледно-золотистое дерево мебели, ветвистые канделябры, воздушные занавеси из хазраанского шелка. Посреди покоев стоял сам Сеалазар. За минувшие годы он ничуть не постарел, даже белоснежных волос не стало меньше. Казалось, жизнь в соборе – среди каменного постоянства заведенного уклада, среди нерушимых догматов служения Творцу – наделила старое тело архиепископа неизменностью. В руках, словно щит, он держал небольшой Намадар, инкрустированный топазами, с переплетом из тонко выделанной кожи.
- Светлого дня, Светоносный.
- Арног! Признаться, я не ожидал, что мы встретимся вновь, - архиепископ мгновенно совладал с удивлением, а следом улыбнулся сухими губами. – На твое приветствие мне следовало бы ответить: «Мир праведнику», однако, я вижу – ты примкнул к силам Грэвиорга? И, судя по зеленому цвету одежд, похоже, стал дивием. – Сеалазар мягко рассмеялся. – Памятуя, что именно Хелид был твоим духовным наставником, это вполне… закономерное развитие событий. А впрочем, неважно. Что привело тебя в собор?
Арног заранее готовился к сложному разговору, поэтому без единой тени на лице перенес даже двусмысленное упоминание о приемном отце.
Теперь он изложил свою просьбу в самых вежливых выражениях, заостряя внимание на том, что наблюдатели от собора смогут лично убедиться в высокой нравственности иллюзии. Сеалазар приподнял брови:
- Харфаил в земном обличье? В движении? В нарушение всех канонов? – он одернул рукава своего облачения, затем энергично покивал. – Несомненно, без наблюдателей от нашего собора теперь не обойтись! Никак иначе!
Архиепископ отошел к столу. Повернувшись к молодому дивию спиной, поискал в шкатулке печать. Затем оглянулся через плечо:
- Я полагал, что на сегодняшний день с письмами уже покончено, поэтому отослал писаря. Арног, ты не мог бы ненадолго взять на себя его обязанности? Как встарь!.. Я был бы очень признателен за это.
- Конечно, Светоносный.
Арног устроился за столом, открыл чернильницу, взял перо. Он не рассчитывал, что Сеалазар так быстро согласится, и теперь – совершенно сбитый с толку, замерший – боялся спугнуть удачу.
- Итак, приступим. От Светоносного Сеалазара Совету кланов Лаара. Чуть ниже: «Духовная зоркость да не покинет вас». Теперь отступи вниз и пиши. Почтенные мастера, обращаю ваше внимание на одного из воспитанников Грэвиорга – дивия, именующегося Арногом. Если во время испытаний его магическое действо хоть сколько-нибудь омрачит святость Пресветлого Намадариара, прошу не присуждать означенному магу статуса мастера, вне зависимости от проявленных способностей. Вместе с тем, я должен… -
Архиепископ приблизился к постели и нетерпеливо подергал витой шнур у самого изголовья. Обернувшись к молодому магу, с досадой поморщился:
- Ах! Я чую здесь присутствие магии. Что это? Что это за чары?! – Он присмотрелся к Арногу и, наконец, остановил взгляд на его ушах. – Так вот в чем дело. Магия искажает твой истинный облик. Или правильнее сказать – маскирует? – Сеалазар нахмурился. – Здесь колдовству нет места. Развей чары немедля. Если, конечно, хочешь закончить это письмо…
Иллюзия растаяла. Арног смотрел на свиток перед собой, стискивал перо.
- Хорошо. Продолжим. – Старик умолк еще на одну минуту, будто вспоминая незаконченную фразу. – Не запаздывай, пиши: вместе с тем, я должен предуведомить вас о большем числе наблюдателей со стороны собора, чем обычно. Искренне рассчитываю на ваше понимание.
Раздался тревожный стук в дверь.
- Да, войдите!
Арног невольно оглянулся: на пороге стоял незнакомый монах в низко надвинутом клобуке черной рясы. Однако вновь повернувшись к столу, дивий обнаружил, что свиток пропал прямо из-под его руки!
Архиепископ уже стоял возле окна. Разглядывал письмо. Затем с усилием оттиснул на нем алую печать. «Пресветлый Намадариар – единственный путь к Творцу!» - значилось теперь под строками, выведенными Арногом.
- Светоносный, но ведь вы сказали…
- Что я сказал? – перебил Сеалазар и приосанился, темные глаза его мрачно блеснули. – Что дам свое разрешение?! Неужели ты и впрямь вообразил, будто я могу позволить подобное? Я лишь хотел, чтобы ты своими руками написал это письмо и понял, наконец, - подобное святотатство недопустимо! – Архиепископ небрежным взмахом руки указал монаху на Арнога. – Ступай теперь. Тебя проводят к выходу. – С этими словами он устроился в кресле возле окна и принялся перечитывать свиток, залитый солнечным светом.
Арног покинул собор в полном изнеможении. С главной городской площади он свернул на тенистую аллею, а через несколько кварталов оказался у входа в парк. На глаза попалась скамья под старым кленом. Дивий присел на самый край, сгорбился, не в силах сбросить с взведенных плеч недавнее напряжение. Опомнившись, он набросил привычную иллюзию на уши.
Неподалеку прогуливались горожане, среди ветвей чирикали птицы – кругом царило умиротворение. Всюду, кроме души Арнога: «Оскорбил, заставил меня собственноручно написать вредоносное письмо и, в конце концов, отказал в иллюзии?! С каким наслаждением я бы отомстил за все это!». На глазах закипели злые слезы. Маг несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Потом обреченно откинулся на спинку скамьи. «Отомстить? Об этом следует забыть сразу. Кто я и кто он? Дивий в статусе подмастерья, еще не окончивший Грэвиорга… против настоятеля главного городского собора, архиепископа Светоносного Сеалазара? Он для меня попросту недосягаем. Зато я у него – как на ладони». Арног измученно покачал головой, будто не желая признавать эту мысль. «Но даже это теперь не имеет значения. Сеалазар отказал в разрешении на иллюзию! И на испытаниях я уже не покажу Харфаила людям. Никогда».
Дивий тяжело поднялся со скамьи. Близь парка темнел экипаж, в тени которого отдыхал пожилой извозчик. Мастер Тальвин накануне вручил Арногу деньги со словами «Эльфы пешие – спешить им некуда. А нам всех дорог не пройти. Так не лучше ли прокатиться?». Теперь эти деньги оказались кстати: не было сил добираться до Грэвиорга пешком.
Возвратившись в школу магии, Арног сразу же уединился в своем ученическом домике. Общество других людей сейчас было в тягость. Он рухнул на постель и среди невеселых мыслей о грядущем будущем сам не заметил, как погрузился в тревожный сон.
На закате его разбудил стук в дверь. Это был мастер Тальвин. Пройдя в комнату, чародей остановился возле окна: щелчком узловатых пальцев разжег магический светильник под потолком, пригляделся к ученику.
- Хм, судя по угрюмости твоего лица, становится ясно, что добиться разрешения на иллюзию не удалось, верно?
Арног, мрачный спросонья, коротко пересказал события минувшего дня. Только беседу со Светоносным привел почти дословно. Вспомнившаяся обида заметно взбодрила молодого дивия. Тальвин в задумчивости покивал:
- Для неканонического изображения покровителей, конечно, требуется разрешение. Однако это не столь большая проблема, как то пытается представить Сеалазар. Сколько в Эспалане гобеленов, барельефов, картин с их изображением? Сотни, тысячи!.. Я думаю, Сеалазара беспокоит уже не сама иллюзия, а тот, кто ее творит. – Тальвин пожевал губами, в сомнении оглядел Арнога, который стоял перед ним в измятой зеленой одежде. – Ты уверен, что пришествие Харфаила – наилучшая тема иллюзии? Уверен, что именно это – твоя главная мечта с самого детства?
- Да. Ничего лучше и быть не могло. – Сев на постель, молодой дивий уронил руки. – Но теперь уже ничего не поделать. Ведь Сеалазар отказал.
- Не отчаивайся! Всегда есть надежда. Даже отказ самого архиепископа – это еще не приговор твоей мечте. – Тальвин улыбнулся. – Арног, ты мой единственный и, скорее всего, последний ученик в Грэвиорге. Я многое готов сделать, чтоб ты все же перешел в сословие мастеров.
- Как? Как можно заставить Сеалазара изменить решение?!
- А это и не требуется. От твоего имени я могу направить запрос в Сусалин – написать письмо патриарху Иниромину. Если Светозарный одобрит замысел твоей иллюзии, то даже Сеалазар ничего не сможет с этим поделать.
Арног смотрел на мастера во все глаза, будто не верил в происходящее.
- И вы, правда, можете это сделать для меня?
- Разумеется. Но, как гласит народная мудрость: дракон ползет – хвост волочится. Последствия не заставят себя ждать. Если ты только попытаешься прыгнуть через голову Сеалазара – он узнает об этом. Вне всяких сомнений, узнает! И Светоносный этого не простит, - чародей сурово погрозил пальцем. – Даже если патриарх Иниромин одобрит иллюзию, ты с блеском покажешь ее на испытаниях и заслужишь статус мастера – даже тогда тебе, скорее всего, придется покинуть Лаар и перебраться, например, в Тионор. Юному магу, который еще не обзавелся влиянием в обществе, оставаться в одном городе с разъяренным архиепископом – чистой воды безрассудство.
При упоминании Тионора Арног невольно вспомнил о Ючь. Тотчас попытался заглушить эти воспоминания, отбросить их прочь – они грозили поглотить его, опутать печалью и не излитой болью. Никак нельзя было этого позволить, ведь сейчас решалась его судьба. Он кивнул:
- Я понимаю.
- И все же хочешь совершить этот шаг? Выбор еще есть!
- Нет никакого выбора, мастер. Если этой иллюзии не будет, если Харфаил не придет… - молодой дивий с тоской посмотрел в окно. – Я всю жизнь проведу в сожалениях. И в одиночестве. А так не должно быть! – Арног оживился и с признательностью посмотрел Тальвину прямо в глаза:
- Спасибо вам за помощь, мастер! Не знаю, как вас благодарить.
Старичок подергал седую бородку и вдруг тяжело вздохнул:
- Арног, я хочу быть с тобой предельно искренним. Пока ты еще не стал мастером и не вступил в наш клан, моя помощь не всегда… бескорыстна.
- Что вы имеете в виду?
- Да, ты мой единственный и последний ученик. И я действительно хочу, чтобы ты достиг своей цели! Однако имеет значение и кое-что еще. Сеалазар добился того, чтобы в Грэвиорге построили часовню. – Лицо чародея стало сухим и надменным. – Светоносный должен понимать, что столь грубое вмешательство в жизнь магов будет иметь для него определенные последствия. И ты, Арног, сейчас выступаешь в роли одного из таких последствий. – Тальвин отвернулся. – Мне неловко принимать от тебя столь искреннюю благодарность притом, что мои мотивы двойственны.
Арног медленно опустил голову. Глядя в дощатый пол, слабо кивнул:
- В таком случае… я буду благодарен вам еще и за искренность.
Глава 5
На следующий день Тальвин послал письмо патриарху Иниромину. Оставалось только ждать волеизъявления Светозарного. К счастью, третье испытание учеников Грэвиорга назначили на первый день осени, и у Арнога оказались в запасе еще целых две недели уходящего лета.
Тем временем Грэвиорг заметно обезлюдел. По старинной традиции все ученики отправлялись на побывку в родные места, чтобы повидаться с семьей. Ведь окончив учебу, большинство из них уже навсегда оседали в городе и поступали на службу.
Дорожные расходы выплачивались из королевской казны, однако Арног отказался от поездки. В Нэдлоке никто его не ждал.
Как-то утром, разглядывая опустевший Грэвиорг из окна ученического дома, Арног снова подумал о Хелиде. Осторожно, по кусочкам дорогих воспоминаний воссоздал в памяти его образ. Соткал иллюзию у себя за спиной. Стоял у окна, не решаясь обернуться.
В комнате раздалось несколько шаркающих шагов, протяжный зевок, шорох одежды. Арног знал – там старичок в серой домотканой робе со всклокоченными седыми волосами на виске, в растерянности полусна улыбается, оглядывается по сторонам, впервые видя обстановку его жилища.
Медленно-медленно дивий стал поворачивать голову. Но едва в угол зрения попал край серой домашней робы, как Арног рывком вновь отвернулся к оконцу. Каменные стены и башни Грэвиорга, зелень и статуи за стеклом исказились, затуманились влажной пеленой, а в горле тотчас вырос горячий болезненный ком. Несколько минут Арног стискивал край подоконника.
Справившись с собой, дивий вновь сосредоточил внимание на иллюзии. Скрипнули половицы. Хелид в глубоком молчании присел неподалеку на деревянный стул, остановил взгляд на застывшей спине приемного сына. Арног вытер лицо и, не оборачиваясь, проговорил:
- Помните, уважаемый, вы хотели, чтобы в Лааре я смотрел на все вокруг? Хотели вновь посмотреть на Лаар – моими глазами. – Голос стал сиплым. – Пожалуйста, смотрите. Вы ведь так скучали по столице.
Опустив голову, он раздумывал: еще хватало времени съездить в Нэдлок. Хотя бы проведать могилу приемного отца. Увидеть родное село.
Как вдруг дивий вскинулся – одна мысль приковала все его внимание! В забывчивости он оглянулся, но иллюзия уже растаяла. Комната была пуста. Арног выбрался на крыльцо, летний ветер мягко подул в спину. «Хелид поселился в Нэдлоке только после того, как Сеалазар сослал его туда! Но прежде Хелид жил в Лааре и вел службы в каком-то маленьком храме на южной окраине. Да, он еще припоминал статуи покровителей. По его словам, эти статуи были эльфийской работы, особенные. Совсем как живые!». Арног с благодарностью обвел взглядом густые заросли, дорожку, громаду главной башни. Не зная, к кому обращаться, улыбнулся в синее небо:
- Уважаемый, неужели вы и после смерти будете мне помогать?
С этими словами Арног вернулся в дом. Следовало собраться, прежде чем выходить в город на поиски. Творя заклинание Омовения, переодеваясь в парадную темно-зеленую одежду дивиев, он недоумевал: отчего раньше ему ни разу не приходило в голову отыскать этот храм? «Не потому ли я забыл о нем, что все связанное с Хелидом заставляло меня скорбеть, причиняло боль? Или так сложилось потому, что я знал Хелида лишь по Нэдлоку, всегда воспринимал его только как местного священника – неотъемлемую часть села? В любом случае, я теперь найду этот храм! Найду непременно!». Поправляя зеленую накидку на плечах, окрыленный Арног тихо рассмеялся. «Мне действительно незачем ехать в Нэдлок. Что там искать – в месте упокоения? Что оно скажет о человеке? Где его настигла смерть? По мне, куда ценней увидеть место, где он жил и трудился. Я буду знать, что именно Хелид вел службы в том храме, смотрел на город из его окон каждый день!».
Арног рассчитывал, что еще до полудня найдет заветный храм и посетит его. Но дело оказалось куда сложнее, чем он полагал. Столица была изменчива и огромна: люди в ней без устали что-то строили, что-то сносили, меняли названия улиц, мостили новые дороги. Три дня посвятив неустанным поискам храма на южной окраине, Арног понял свою ошибку. Со времен жизни Хелида здесь, Лаар настолько раздвинул свои пределы, что понятие «окраина» теперь относилось совсем к другой части города. Храм следовало искать гораздо ближе к сердцу столицы, но где именно?
Все здания для богослужения на юге Лаара находились в ведение собора Благословения, поэтому за сведениями Арног направился в его архив.
Архивом оказался угловой дом на Болотной улице в пустынном квартале. Темное деревянное крыльцо и огромная лужа перед ним – попасть внутрь, не замочив ног, было попросту невозможно.
Сразу за дверью открылась крохотная комнатушка. Топчась промокшими башмаками по грязной тряпке у входа, Арног осмотрелся. Архив собора Благословения по-своему тоже напоминал храм. Но не Творца – здесь, как видно, поклонялись иному божеству. Оно любило тесные помещения, тусклый свет. Нестерпимая духота заменяла благовония, а вместо хора звучал стук часов. Работу священнослужителя тут выполняла бледная монахиня недоброжелательного вида. Она сидела за узким письменным столом и монотонно, без всякой надежды оттирала серой тряпицей старое чернильное пятно. Пожалуй, главная задача стола заключалась в том, чтобы отделить «прихожан» от «жрицы». На Арнога она даже не взглянула.
- Чего угодно? – скупо осведомилась монахиня, продолжая свое занятие.
- Светлого дня, уважаемая. Я хочу найти один храм, в котором некогда служил мой приемный отец – священник Хелид. Могу еще добавить, что внутри этого храма установлены статуи эльфийской работы. Очень редкие. Вы не могли бы мне помочь в поисках?
- Ишь! - не то Арногу, не то стойкому пятну воскликнула она. – И откуда такая нужда взялась? Лаар, между прочим, большой – всех соборов, храмов и часовен в нем не пересчитаешь!.. И вообще, за услуги положено платить.
- Сколько, уважаемая?
Не отвлекаясь от пятна, монахиня тяжело потянула душный воздух, а затем с еще большим шумом выдохнула. Кивнула на тусклую латунную тарелку в углу своего стола, заученно-скучным голосом произнесла:
- Обычный запрос – пять медных монет. Срочный – десять. Сверх того жертвуем собору на благие дела по своему усмотрению.
Десять монет со звоном улеглись в тарелке. Монахиня молчала.
- Итак? Теперь вы мне подскажете, где искать этот храм?
- Я что, похожа на Всевидящее око Творца? – Она, наконец, подняла глаза на Арнога, сжала бледные губы в полоску. – И с каких это пор магам понадобился храм? Зря стараетесь. На выкормышах Грэвиорга столько грехов, что уже никакими молитвами не очиститься.
Скупым жестом монахиня сгребла медяки и сунула куда-то под стол. Прежним голосом утомленно добавила:
- Обычный запрос выполняется в течение месяца. Срочный – в течение недели. Постоянно приходить сюда не надо – это никак не ускорит работу архива. Мы и так запросами с ног до головы завалены. – Она смерила мага взглядом. – Что здесь непонятного? Через неделю приходите.
В картинном измождении монахиня откинулась на скрипнувшем стуле. Даже перестала оттирать чернильное пятно и уронила тряпицу на пол.
- Ну что вы здесь стоите? Вы же другим посетителям прохода не даете!
Арног и так уже собирался уходить. Но на сей раз не сдержался:
- Каким еще посетителям? Здесь же кроме меня нет никого!
- Нет, вы что, сюда пререкаться пришли? – плаксиво воскликнула «жрица».
Не желая продолжать эту тягостную беседу, дивий вышел прочь. На крыльце, поступившись солидностью мага, он по-мальчишески перебрался через темные перила, лишь бы снова не мочить ноги в грязной луже. Оглянулся на неказистый коричнево-серый дом. «Вроде бы – архив собора Благословения. А есть ли в нем хоть что-то божественное? Ничуть. Самое обыкновенное человеческое заведение, ничем не отличающееся от других». На ум пришло казенное словечко «учреждение». Дивий покивал этой мысли и свернул на соседнюю улицу, оставив угловой дом позади.
Возвращаться в архив хотелось меньше всего, поэтому Арног не оставил попыток найти часовню самостоятельно. Целыми днями он расхаживал в южной части города, беседовал с местными жителями, заглядывал в храмы.
Но каждый встреченный священнослужитель, едва завидев зеленые одежды дивия, сразу же старался прекратить разговор или становился груб. Чтобы избегнуть предвзятого отношения, Арног соткал иллюзию: его наряд мага во время поисков выглядел теперь как одежда обычного горожанина.
Через неделю – когда стало ясно, что самостоятельные поиски ничего не дадут – Арног вынужденно вернулся в архив. К счастью, вместо давешней монахини за столом оказался дряхлый подслеповатый старичок. Он отдал письменный ответ на запрос и даже пожелал посетителю удачного дня.
Улица Плотников, четвертый квартал вдоль реки за старым мостом.
Полуденное солнце блестело в лужах после летнего ливня, в небе парили белые облака. Велоксия шумела, мостовую усеивали зеленые листья и мелкие ветки, сорванные минувшей бурей. Арног стоял у витой кованой оградки. За ней – желтые розы, рассыпавшие лепестки по мокрой темной земле, дорожка к дверям. Храм Хелида оказался настолько маленьким, что походил на часовню. Слишком толстые – как делали в старину – стены, высокие окна и ослепительно сверкающий серебряный купол, недавно омытый дождем. Арног еще раз проверил иллюзию, что придавала его наряду вид простой одежды горожанина. Убедился, что уши тоже выглядят по-человечески. А затем по дорожке направился к узкой двери.
На пороге храма он остановился. Всего шесть скамей из светлого бука, беленые стены, деревянная стойка с потрепанным Намадаром. Ни чаш-курильниц, ни свечей – только в углу кадка с молодым дубком, которая осталась с праздника Преображения. Запертая дверь в каморку. Впрочем, главным здесь было вовсе не убранство, а статуи трех покровителей на постаментах. Зачарованный Арног побрел им навстречу, не отводя глаз.
На первый взгляд, священные изваяния были выполнены в строгом соответствии канону. Но стоило чуть присмотреться, и статуи представали в ином свете – выглядели живыми людьми, принявшими требуемое положение. Желтоватый камень их тел казался теплым, в выражениях лиц каждую секунду угадывался новый оттенок чувства. Стоило сосредоточить внимание на одном из покровителей, как двое других будто бы шевелились – едва заметно, подобно терпеливым натурщикам у художника в мастерской.
Данарелея стояла посередине. Одну руку молодая женщина держала на животе, а вторую протягивала вперед – одаряла урожаями и богатством. Низко склонив голову, она кротко улыбалась. Справа высился Зарфалат, который в торжестве вскинул кулак. Ликующий зрелый воин смотрел поверх голов – оглядывал победоносную армию. А слева замер юный Харфаил.
Он протягивал к небу руки, вглядывался ввысь. На его лице смешались печаль и восхищенье.
Одно из окон под самым куполом храма косо бросало на статуи свет. Дивий приблизился к озаренному Харфаилу, осторожно коснулся его. Нагретая солнцем ступня из желтоватого камня, в самом деле, оказалась теплой! Пораженный Арног даже рассмеялся. Скульптор, ваявший статуи, и зодчий, строивший храм, похоже, трудились бок обок – совместив свое мастерство, они воплотили в жизнь подлинное чудо.
- Мир праведнику! Не знал, что кто-то из прихожан заглянет ко мне после службы, - раздался за спиной хрипловатый голос.
Арног в смущении отдернул руку от Харфаила, обернулся. Перед ним стоял немолодой священник с короткой метелкой из прутьев. Его серая роба понизу была влажна и испачкана мокрым песком. Лицо пряталось в тени.
- Светлого дня, уважаемый. Не хотел вас беспокоить.
- О, я только вышел на задний двор, чтобы убрать сор с дорожек после бури. Какой ливень был с утра! – священник оставил метелку в углу.
- Чудесные статуи. Я слышал, это эльфийская работа.
- Верно. Одно время их даже в собор Благословения хотели забрать. Из главного собора за ними тоже не раз приходили. Да только вынести их нельзя – проход слишком узкий, придется ломать. А храм последний из тех, что строили еще при короле Энланте. Наследие старины. Ломать недозволенно.
- Хорошо, что они остались здесь. – Арног вновь повернулся к покровителям. – Знаете, некогда мой приемный отец Хелид был священником в этом храме. Я рад, что это место осталось неизменным.
Священнослужитель удивленно покивал и принес из каморки ветхую книгу. Письменные свидетельства о пожертвованиях на ее пожелтелых листах едва угадывались. Арног улыбнулся, разглядывая стародавние записи:
- Да, это Хелид писал! Я узнаю его почерк. – Он вдруг замялся перед нынешним священником. – Уважаемый, меня давно мучает один вопрос. В свое время я не задал его Хелиду, а потом уже… было поздно. Это касается покровителей, но я боюсь затронуть ваши религиозные чувства.
- Что ж, священнослужители для того и нужны, чтобы отвечать на вопросы, которые касаются Творца, покровителей и веры в них. Я слушаю.
Арног заволновался, обвел статуи рукой:
- Почему они стоят так? Они отстранены от прихожан. Вот, что меня мучает! Взгляните: Данарелея протягивает руку с урожаем, но смотрит в землю под ногами. Она даже не видит, кому отдает свои дары! А Зарфалат? Он смотрит поверх голов – отдельный человек ничего для него не значит, совсем ничего! И Харфаил – протягивает к небу руки, смотрит в небо. Но то, что происходит на земле ему безразлично!..
Арног отступил от статуй на шаг, плечи его опустились. Он не совладал с чувствами, и теперь ожидал одного – когда священник начнет браниться и гнать его прочь. Однако тот не спешил гневаться, только покачал головой:
- Жаль, что почтенный Хелид не успел ответить на этот вопрос. Прежде чем стать священником, каждый из нас стремится к постижению Пресветлого Намадариара. На этом пути наши наставники объясняют, отчего трое покровителей выглядят именно так. – Мужчина жестом предложил Арногу присесть на скамью, расположился рядом сам. – Каноническое изображение покровителей не случайно. Данарелея олицетворяет два животворных начала – землю и воду. Левую руку она держит на животе, потому что хранит во чреве саму жизнь. А правую руку, которая дарит изобилие, протягивает людям. Да, Данарелея не видит, кому расточает свои дары. И это правильно, потому что ее милость – безгранична. Любой, кто посеет семя и не даст ему погибнуть, в срок получит заслуженный урожай. Разве должно быть иначе? – с улыбкой обратился он к Арногу. – Зарфалат покровительствует воинам. Как всякий мудрый полководец, он знает, что исход битвы зависит не только от военачальников. Каждый мечник в строю предопределяет ход сраженья: будет ли он отважно повергать врагов или в страхе покинет поле боя. Зарфалат смотрит поверх голов, потому что верит в общую победу, верит в силу каждого из нас. И потому по справедливости не выделяет взглядом никого! Или следует забыть о храбрецах, о раненых, убитых, и все почести сложить к ногам одного единственного человека?
Священник закашлялся, и Арног не утерпел:
- А Харфаил? Что с ним? Неужели ему есть дело до людей?
- Достаточно проследить его взгляд. Харфаил вглядывается вовсе не в поднебесье, как думают многие. – Мужчина тяжело покачал головой. – Покровитель искусств, он смотрит на свои ладони.
- Что вы хотите сказать?
- Все в мире делается нашими собственными руками. Надо ли говорить, отчего на лице Харфаила столько восхищения и столько печали?
На ослабевших ногах Арног поднялся со скамьи, приблизился к статуям. Высыпал все монеты из карманов в кружку для пожертвований. Обернувшись к священнику, прижал руки к сердцу:
- Вы даже не представляете, уважаемый, насколько важны эти ваши слова. Как много вы дали мне сейчас! Спасибо. Спасибо вам!
Мужчина в ответ благодушно покивал.
Покинув храм Хелида, Арног шагал по мокрой мостовой, щурился от яркого солнца. Не чуя под собою ног, ни веса собственного тела, он улыбался. От счастья даже не мог удержать чары – все его иллюзии рассеялись. Арног восторженно шел по Лаару у всех на виду в зеленом облачении дивия, с заостренными кончиками ушей. Без всякой магии ему казалось, что воздух рядом с ним дрожит от присутствия покровителей, а на самой границе восприятия то и дело проступают их силуэты, их лица. Данарелея, Зарфалат и Харфаил были близки как никогда! Арног, пронизанный благодатью, наслаждался каждым мгновением их близости.
Вернувшись в Грэвиорг, молодой дивий принялся упражняться. Который день по совету мастера Тальвина он оттачивал иллюзию пришествия Харфаила. Теперь, когда Арног примирился с тремя покровителями, чары давались ему с большей легкостью, даже с удовольствием. Выдаст ли патриарх Иниромин разрешение на иллюзию или нет – в любом случае, дивию следовало готовиться к третьему испытанию Грэвиорга.
Запершись в ученическом домике, Арног старательно ткал видения. По комнате разливался золотистый свет, а из деревянного пола прорастала молодая трава. Маг придирчиво морщил нос, и растительность меняла цвет – из темно-зеленого становилась почти салатовой. По ходу дела Арног выглянул из окна, чтобы подсмотреть, как выглядит настоящая трава.
Наконец дощатый пол комнаты превратился в поляну с множеством оттенков зеленого цвета. Даже на первый взгляд получившееся видение вызывало желание пройтись по нему босиком. Дивий добавил несколько штрихов: возле кроватной ножки вздулась аккуратная кочка, поросшая мхом, будто накрытая изумрудной парчой. Между шкафом и столом появилось крохотное деревце. Арног, оглядывая мираж, рассмеялся:
- Как же это я мог забыть!
Над колдовской поляной подул легкий ветер. Травы пришли в движение, качнулось деревце. В воздухе полетели сахарно-белые лепестки яблоневого цвета – яблоня считалась священным деревом Харфаила. Иллюзия ожила.
Хотя для кожи ветер оставался неощутимым, а под ногами поскрипывали доски, дивий с удовольствием прошелся по кругу. Мечтательно разглядывая видение, Арног устроился на постели.
В комнате было больше сотни грез. Дул выдуманный ветер, крохотными призраками летели яблоневые лепестки, но покидая пределы иллюзии, они исчезали за несколько шагов до окна. «Из самого себя я рождаю грезы, которые не могут явиться раньше или позже назначенного срока. Затем я стремлюсь к тому, чтобы каждая из грез сыграла свою роль в уделе и вовремя покинула его. А делается это ради общего замысла. Должно быть, Творец – это величайший дивий! Люди также рождаются, своей судьбой меняют настоящее, и в должное время им надлежит оставить земную жизнь. А происходит все это согласно некой божественной цели!». Арног плюхнулся головой на подушку. «Когда Хелид умер, я испытал дикую, невыносимую боль. Но если отбросить эгоистичное: «без Хелида – как плохо мне́», что останется? Только боль от непонимания: «заче́м ему нужно было умирать?!». Именно здесь корень скорби! Вместе с тем, мне потребовалось бы узнать цели Творца и увидеть все полотно жизни целиком, чтобы верно истолковать смерть Хелида». Арног улыбнулся в потолок. «Одно я знаю точно: даже в моей крохотной неумелой иллюзии все имеет значение – каждая травинка! Что уж говорить о настоящей жизни, созданной божеством?».
Впервые за долгие годы дивий испытывал полное умиротворение.
Он, наконец, примирился с покровителями.
Арног излечился от скорби по Хелиду и теперь мог, не омрачаясь болью утраты, вспоминать приемного отца с радостной благодарностью.
Молодой маг сам не заметил, как блаженно уснул. Трава и золотой свет исчезли – комната в ученическом доме стала прежней.
Однако душевный покой длился недолго. Тем же вечером к Арногу явился монах-распорядитель, который следил за возведением часовни в Грэвиорге. Мастеровые в конце аллеи усердно работали молотками, поэтому монаху приходилось говорить громче обычного:
- Я здесь по особому распоряжению Светоносного Сеалазара! Архиепископ назначил вам аудиенцию в главном городском соборе завтра до наступления полуденной службы. Дело срочное!
- Уважаемый, скажите, это касается разрешения на иллюзию?
- Не могу знать! Я только что вернулся из собора, и мне велено было передать лишь то, что я уже сказал. Это все!
Арног проследил, как монах спустился с крыльца и по тенистой аллее направился к строящейся часовне. Молотки продолжали беспокойно стучать.
Глава 6
Арног был так взволнован предстоящей встречей с Сеалазаром, что вышел из Грэвиорга гораздо раньше намеченного срока. Осознав это, он не спешил нанимать извозчика – погруженный в себя, пешком брел по северной окраине столицы. Тянулись кварталы бедняков, полуразвалившиеся темные хибары, избушки. За спиной в летнем облачном небе плыла главная башня с фигурами трех покровителей наверху.
Как вдруг, минуя очередную подворотню, Арног заслышал горький плач. Рядом хлопнула калитка, на мостовую вышла пожилая женщина в платье, пестревшем заплатами. Подняв заплаканные глаза на Арнога, она позвала:
- Помоги. Хотя бы ты! Я не могу больше.
- Уважаемая, что случилось?
- Сестра… Моя сестра умирает.
Вытирая бледные щеки, женщина всхлипнула. Арног от чувства полной беспомощности опустил плечи. Неловко потоптался на месте:
- А целители? Неужели ничего нельзя сделать?
- Целитель уже был здесь. Но это не болезнь – это старость. Ее нельзя вылечить, - с трудом вымолвила женщина. – Целитель сказал, что ждать осталось до полудня. А ей страшно, понимаешь? Очень страшно.
Внезапно Арног ощутил себя пустым. В нем даже мыслей не осталось.
- Я могу с ней поговорить?
- Говори. Камехи́ль, ее зовут Камехиль, - незнакомка развела руками. – Если можешь помочь – помоги! Хоть как-нибудь, хоть чем-то!..
Дивий отворил калитку, нырнул в темный проем двери. Пока он поднимался по скрипучей лестнице – среди пыли и запаха прогорклого масла – глаза успели привыкнуть к полумраку.
Под самой крышей оказалась тесная комнатушка, заставленная разномастной мебелью. Возле очага были свалены миски и котелки, клубни сытника, луковицы. К запаху душистых мазей примешивался знакомый аромат аурина. Все выглядело так, будто хозяева готовятся к переезду. В углу даже виднелись баулы. А посреди этого беспорядка стояла низкая кровать. На ней лежала старуха, укутанная, не смотря на летнюю жару, в коричневое шерстяное одеяло. Щурясь, она следила за магом. Арног в ответ мягко улыбнулся ей и как встарь представил себя светящимся, затопил золотисто-белым светом всю комнату. Дивий мог показать воображаемое сияние наяву при помощи магии, однако его остановило вовсе не осознание того, что он не является небесным хранителем. Сейчас Арног действовал по наитию и пребывал в необъяснимой уверенности, что поступает правильно.
- Светлого дня, уважаемая Камехиль.
- Кто ты? Чего тебе здесь нужно?
Старуха выглядела недовольной, подозрительной, но вовсе не испуганной. Арног засиял ярче, прогоняя светом всякую тьму, неспешно устроился на табурете возле закопченного очага.
- Меня пригласила ваша сестра. Сказала, что вам страшно.
Камехиль перестала щуриться. Подтянула одеяло к горлу, притихла.
- А тебе не было бы страшно? Помирать-то?
- А чего вы боитесь?
- Ну уж!.. Кто знает, что будет там? И будет ли? – проскрипела старуха.
- Вы исповедались – значит, верите в Творца. Пресветлый Намадариар учит, что душа продолжает жить и после того, как покинет тело. В Намадаре есть хорошее сравнение: земное тело уподобляется гусенице, из чьего кокона в свой час выпорхнет бабочка. Помните?
- Откуда знаешь, что я исповедалась? Следил за нашим домом?
Камехиль снова уставилась на мага с подозреньем. Тот, продолжая улыбаться, приподнял светлые брови:
- Здесь пахнет аурином.
Как видно, такой ответ успокоил старуху. Она чуть убрала одеяло от горла, приоткрыв дряблую шею. Задумчиво пожевала губами.
- Да, приходил священник. Исповедал меня. Даже половины не выслушал – на службу полуденную спешил. Понятно, я не первая в Заоблачные Выси собралась, всех стариков на свете не переслушаешь.
Она вдруг шмыгнула, морщинистое лицо ее исказилось. Камехиль беззвучно заплакала. Комкая одеяло, тоненько произнесла:
- А если нет никакого Творца? И покровителей тоже нет? Как же мне тогда умирать совсем без надежды?..
Арног помолчал с минуту, потом вспомнил присказку, бытующую среди жителей Эспалана и хазраанцев на востоке:
- Говорят, в Сорревеале до сих пор живы древнейшие эльфы, которые видели покровителей своими глазами.
- Говорят. Все мы только и делаем, что говорим. Но откуда у нас право утверждать, что есть Творец, есть покровители?! Лишь потому, что верим?
Арног вспомнил, сколько раз ему доводилось испытывать благодать, чувствовать присутствие покровителей. Как в лаарской часовне он примирился с ними, а потом и со смертью Хелида. Как понял, что люди – это грезы в величайшей иллюзии, которую создает сам Творец. Вложив все эти мысли во взгляд и голос, ответил плачущей старухе:
- Я зна́ю.
Камехиль всмотрелась в его лицо. Потом всхлипнула последний раз и вытерла мокрые дорожки у седых висков. Поправила одеяло на груди, а затем вдруг улыбнулась:
- Вот не думала, что так бывает. Я-то всю жизнь священников бранила. Думала, они обманывают. Боялась, что все их рассказы – просто выдумки, и над нами нет никого. Ни хранителей небесных, ни Творца, ни покровителей. Вот глупая, правда? Пусть уж нас там, в Заоблачных Высях, простят за это. – Камехиль рассмеялась тихо, боясь спугнуть чудо. – И спасибо тебе. Спасибо, что пришел. Теперь и не страшно совсем.
Арног кивнул ей и поднялся с табурета.
- Мне пора.
Она улыбнулась ему в ответ. Повернула седую голову на подушке и с девичьей мечтательностью стала смотреть в пыльное окно, через которое в комнату лился солнечный свет.
Арног спустился по лестнице, вышел в слепящую жару. Там на разбитой скамье у калитки немолодая сестра Камехиль задремала от летнего зноя. Теплый ветер колыхал подол ее пестрого платья. Дивий оставил спящую женщину и направился вниз по улице.
Ощущение светлой опустошенности еще не развеялось. Арног продолжал сиять. Он догадался, что Камехиль приняла его за небесного хранителя, однако это соображение нисколько не тяготило. «На чердаке в этой комнатке – я ли это был?». Магу стало ясно, что в своем обычном состоянии он ни за что не сумел бы повторить подобного разговора. «Может, небесный хранитель сказал через меня той женщине что-то очень важное? А мое тело всего лишь послужило для него временной оболочкой?». Минуя очередную улицу, Арног вспомнил один из дней в соборе, когда при спуске с колокольни он повстречал Онима и тот принялся ему докучать. Тогда Арнога тоже охватила внезапная пустота. Вот только наполнилась она ненавистью, свирепой злобой. Шагая по мостовой, маг вполголоса произнес:
- И чем только мы ни наполняемся порой… Или кем?
Вдали он заметил остановившегося извозчика и заспешил к нему. Едва Арног сел в экипаж, как на него разом навалилось прежнее состояние – растерянность, тревога за предстоящую беседу с Сеалазаром.
- А может, я просто схожу с ума? – шепнул он под скрип колес.
В назначенное время дивий явился на встречу с архиепископом. Арног терзался сомнениями пока брел по коридорам внутренней части собора в сопровождении монаха. Сеалазар мог знать что-то о разрешении на иллюзию, мог передумать сам. Беспокойство дивия только усилилось, когда ему пришлось четверть часа ожидать у дверей покоев Светоносного – там стояли двое мрачных монахов-стражей. Наконец, магу было позволено войти.
Сеалазар встретил его непроницаемым выражением лица. На сей раз вместо Намадара он держал в руках драгоценный тубус из ослепительно-белой кости неведомого зверя, украшенный самоцветами и пышными кистями.
- Приветствую, Светоносный, - Арног настороженно огляделся.
В покоях они были одни, все окна оказались наглухо закрыты. Архиепископ по-прежнему хранил молчание, не двигался, только смотрел на дивия. Через несколько минут гнетущей тишины Арног не вытерпел:
- Светоносный? С вами все хорошо? Зачем вы меня звали?
Сеалазар вдохнул, чуть повел плечами – будто ожил. Строгие складки его торжественного льдисто-белого облачения тоже всколыхнулись, хотя еще миг назад казались высеченными из мрамора. Он скупо улыбнулся.
- Я запретил творить богопротивную иллюзию Харфаила на испытаниях в Грэвиорге. Объяснил, почему подобное богохульство недопустимо. Но ты, похоже, не внял моим словам, Арног. Я правильно понимаю? – Продолжая улыбаться, Сеалазар тяжело облокотился о край стола. – Мой отказ не остановил тебя, и потому ты отправил второй запрос в Сусалин, подал еще одно прошение лично патриарху Иниромину. Не спрашивай, откуда я об этом знаю! Моих скромных возможностей пока еще хватает, чтобы получать нужные сведения… Не правда ли, занятная у нас складывается ситуация? Юный самонадеянный маг решил прыгнуть через седую голову архиепископа-самодура, – Сеалазар благостно рассмеялся. – Что ж, весьма похвально! Магам Грэвиорга всегда была свойственна особая гибкость ума, которая в простонародье зовется изворотливостью.
Арног заиндевел от этих слов, был не в силах двинуться с места, не в силах отвести глаз от архиепископа. С задумчивой улыбкой тот прошелся по залитой солнцем комнате, тронул фитиль одной из свечей в канделябре.
- Я знаю, что ты не сам пришел к такой мысли. Тебя надоумили. В этом деле явственно чувствуется рука одного из твоих мудрых наставников! Вот только чья? Мастер Ливий не стал бы этим заниматься – он слишком занят исцелением страждущих горожан. Тальвин не в счет. Подобная идея могла придти в голову Уссу́лу – демоны, которых он призывает, могли нашептать ему. Или это Медион? Весьма похоже на него: изощренный ум, коварство и огромное влияние на придворных его величества. А может, это дело почтил своим вниманием сам Верховный маг Фальтрагор?.. Впрочем, без разницы.
Сеалазар покивал своим мыслям и неспешно вернулся к столу. Молодой дивий испуганно следил за каждым его движением, жестом.
- Твое письмо, Арног, было доставлено в Сусалин, и Светозарный Иниромин ознакомился с прошением. Более того, мне стало известно, что сегодня утром ответ патриарха прибыл в Лаар. Письмо уже здесь, в городе!
Архиепископ остановился возле запертого окна. На глазах у Арнога он снял крышку с драгоценного тубуса, который все это время не выпускал из рук, наклонил его. В морщинистую темную ладонь выпал свиток.
- Это… ответ патриарха? – Арног шагнул ближе.
Сеалазар бережно развернул послание, пробежал его глазами. А затем без единого слова положил свиток в шкатулку с драгоценностями и повернул ключ в замочной скважине – раздался отчетливый щелчок замка. Спрятал ключ в просторном рукаве своего облачения.
- Вы что, берете чужие письма?! Оно было адресовано не вам!
Сеалазар опустился в кресло, утомленно положил руки на колени. С глубокой печалью в голосе вдруг проговорил, будто самому себе:
- В сакральных книгах Пресветлого Намадариара объясняется, отчего в нашем мире происходит всякое зло. Тому бывает лишь две причины: происки Разрушителя или божественное попущение. Не ошибка, нет! Именно попущение – бесконечно мудрое, непостижимое!.. Однако оно есть, оно существует. И если уж самому Творцу – Творцу! – порой свойственно попустительство, то, что же говорить о нас, о людях? Мы по природе своей глубоко греховны. – Сеалазар скорбно прикрыл глаза слабой рукой. – Святость патриарха Светозарного Иниромина не подлежит сомнению, она превозносит его над всеми людьми. Но он не может быть совершеннее Творца; и у патриарха есть слабости, присущие ему как человеку. Отвечая на твое письмо, Светозарный допустил всего лишь малый грех – грех невнимательности, тем более простительный, если знать, какое бремя он безропотно несет на своих плечах! Не разобравшись в коварной паутине слов, которую маги плетут столь умело, он выдал разрешение на иллюзию! И потому на меня теперь возложен священный долг: со всей возможной кротостью помочь моему наставнику избегнуть ошибки. Я предотвращу ее.
Сеалазар отнял руку от лица. Темные глаза его, обращенные к магу, пылали:
- Ты получишь это письмо. Ровно через восемь дней.
- Но ведь будет поздно! Испытания Грэвиорга – в первый день осени!
- Вот именно! Ты получишь письмо по́сле испытания. А если посмеешь соткать свою богопротивную иллюзию, все кланы Лаара узнают, что ты действовал задним числом, и на волю патриарха тебе с самого начала было наплевать! – Архиепископ привстал. – Знай, я приду на испытания вместе с этим письмом. Но ты не осмелишься творить свои мерзкие чары, и даже все змеемудрые еретики Грэвиорга ничем не смогут тебе помочь.
Арног вышел из собора на площадь и остановился, потерянно озираясь по сторонам. Волшебные фонари, люди, экипажи. Кругом задавался бодрый стук каблуков, говор, однако среди всего этого кипучего многолюдья не к кому было обратиться за помощью. Да и кто сумел, кто осмелился бы помочь в неравном бою с архиепископом, с его непререкаемой властью в столице?
Возвратившись в Грэвиорг, Арног обнаружил, что мастера Тальвина нет на месте. Тогда молодой маг заперся в искусничьей: сдвинул столы, заваленные артефактами, в самый дальний угол. Занавесил все окна, чтоб никто не подглядел его чар. В наступившей темноте понурый дивий запалил один единственный магический светильник, снял его со стены и остановился посреди пустого пространства. «Сначала архиепископ сделал несчастным Хелида: лишил его любимой часовни, потом сослал в Нэдлок. А теперь делает несчастным меня. Ведь патриарх Иниромин одобрил иллюзию, все могло получиться! А теперь и Харфаил не явится, и мастером я не буду, и не вступить мне в клан – не обрести семью. Но если Сеалазар нарушает волю патриарха и причиняет людям столько горя, как может он называться Светоносным?!». С безнадежностью, вопреки воле Сеалазара, желая убежать, забыться, Арног вновь принялся оттачивать свою иллюзию для испытаний.
Квадратные мраморные плитки пола убегали в темноту, поэтому казалось, что стен нет вовсе. Было тихо и пусто. Вот в черном потоке мрака поплыли сияющие яблоневые лепестки. Будто издалека запел невидимый хор. Приглушенные детские голоса выводили шестнадцатый глас Возрождения – последний из тех, что был выучен в Нэдлоке. Дивий сосредоточился, и мраморный пол покрылся бархатом мхов, зелеными травами. Поддерживая это видение, дивий принялся ткать главную его часть. В воздухе вспыхнула золотая искра. Она поднялась выше, стала расти.
Внезапно все видение замерцало и разом угасло. Посреди темной искусничьей Арног в растерянности касался своих ушей. Водя пальцами по внешней заостренной кромке каждого уха, он с горьким изумлением обнаружил, что не удержал чары, скрывающие его происхождение. «Как же так?! А если бы подобное случилось на испытании перед всеми зрителями, перед всеми кланами?». Тотчас привиделась главная арена Грэвиорга и сотни рассерженных лиц на трибунах. Возмущенные резкие взгляды, выкрики. Точно Арног не на просторе, а на самом дне горной теснины с неприступными склонами из презренья. Впереди белым торжественным столпом высится Сеалазар: похлопывает драгоценным тубусом по темной ладони и улыбается – мимоходом, отвлекшись, уже думая о чем-то ином.
Привидевшаяся картина лишила Арнога последних сил. Он повесил светильник на прежнее место, раздвинул пыльные шторы. Принялся расставлять тяжелые столы. «Может и хорошо, что Сеалазар присвоил разрешение патриарха. По крайней мере, избавлюсь от риска: о том, что я лелат не будет знать весь Лаар».
Его размышления прервались стуком в дверь – вернулся мастер Тальвин. Устроившись на своем деревянном троне, старый маг внимательно выслушал ученика. Стоило ему узнать о перехваченном письме, чародей погрузился в себя и принялся теребить седую бородку. Наконец он кивнул Арногу:
- Как видно, Сеалазара обуяла гордыня – тот самый грех, который он так страстно выискивает в других и с таким удовольствием в других подавляет. Пойти наперекор воле самого патриарха! Кто мог подумать, что он решится на такое!.. Похоже, его ненависть к магам стала воистину непримиримой. – Открытое лицо Тальвина сделалось пасмурным; в рассеянности он погладил белку, вырезанную на подлокотнике. – Беда в том, что у нас нет доказательств вины Сеалазара. Письмо могло потеряться по дороге, задержаться на одной из застав. – Чародей откинулся на спинку трона и утомленно вздохнул. – Не спеши отчаиваться, Арног. Всем наставникам Грэвиорга Медион любезно предоставляет возможность мысленно общаться друг с другом. Я поговорю сейчас с остальными мастерами. Быть может, найдется какой-то выход…
Арног смотрел на замершего Тальвина с безоглядной надеждой. Мастера Грэвиорга, мудрейшие маги – только они способны противостоять всевластному архиепископу! Но если не хватит их житейской искушенности, их влияния и знаний, то не останется ни одного шанса на успех.
Тальвин словно оцепенел. Видно было только, как под морщинистыми сомкнутыми веками движутся его глаза – там шла напряженная работа мысли. Маги вели беседу.
Наконец, старый чародей пришел в себя. Помотав головой, будто после тяжелого сна, он обратился к Арногу:
- Медион предлагает запросить наблюдателей от Сусалина. Если они прибудут сюда и вскроют истинную причину задержки письма, для Сеалазара наступят тяжелые времена. Нарушение воли Светозарного Иниромина может стоить ему даже сана архиепископа. Разумеется, священнослужителям нет дела до магов, однако неповиновение в собственных рядах они карают строго. – Тальвин помолчал. – Но я, Медион и особенно ты, Арног, должны понимать, что такое развитие событий маловероятно. Конечно, мы отправим запрос немедля! И все же в Сусалине могут легко отклонить наше прошение. Как я уже сказал, священнослужителям нет дела до магов, и они, вероятно, решат, что местных наблюдателей для испытаний будет вполне достаточно. Но даже в том случае, если патриарх снова пойдет нам навстречу, приходится принимать во внимание еще одну трудность: до испытаний осталось всего семь дней – скорее всего, наблюдатели просто не успеют прибыть в Лаар.
Арног поник. Последняя надежда оказалась напрасной. Сеалазар одержал верх и, вместе с тем, эта мимолетная победа – доставшаяся легко, походя – над одним из дивиев, ничего для архиепископа не значила. В вечер после испытаний он, должно быть, даже не вспомнит о ней, занявшись более важными делами. Зато перед самим Арногом рушилось будущее. Сословие мастеров становилось недосягаемым, а вместе с ним ускользала возможность вступить в клан – найти свое место среди небезразличных людей.
Тальвин поднялся с трона, приблизился к ученику:
- Жаль, конечно, что все вышло именно так. После испытаний, Арног, для твоего же благополучия будет лучше покинуть столицу. Даже клан мастеров не сумел бы уберечь тебя от Сеалазара – его влияние слишком велико. Что уж говорить о гильдии подмастерьев… Но из Лаара ты можешь перебраться в Тионор, мой родной город. Поверь, это прекрасное место! – Старик улыбнулся. – Там круглый год цветут вьющиеся розы. А над красными черепичными крышами летают голуби… В Тионоре много моих друзей, которые помогут тебе устроиться. А здесь, в Лааре, я буду делать все возможное, чтобы, в конечном счете, ты получил статус мастера. – Тальвин ободряюще тронул Арнога за плечо. – Ты весьма искусен в магии иллюзий. Талант и трудолюбие – лучшие проводники по лестнице сословий. К тому же есть еще одно обстоятельство, которое говорит в твою пользу.
- Какое, уважаемый?
- Я не столь влиятелен как Медион или Сеалазар. Однако обладаю некоторой значимостью при дворе и в высших кругах столичного общества. Ты мой последний ученик, Арног. Твое возвышение – это дань уважения мне. – Тальвин вновь сделался уставшим. – Ну а пока будем надеяться на решение патриарха. И что наблюдатели успеют прибыть в Лаар вовремя.
Глава 7
День испытаний в Грэвиорге наступил. У врат магической школы одна за другой останавливались роскошные кареты знатных гостей. На башнях реяли флаги, кругом гомонили ученики в парадных одеждах – молодые целители, аламантары, медийцы. Среди них то и дело появлялись наставники, встречающие наблюдателей от каждого из кланов Лаара.
Главная арена Грэвиорга, где обычно тренировались боевые маги, была тщательно убрана: ни черных подпалин, ни расколотых глыб, ни рытвин с талой водой на дне. Впервые за долгое время арена пребывала в образцовом состоянии. Идеально ровная, даже посыпанная свежим песком – самим ученикам она в таком виде казалась чужой. А уж трибуны, тщательно выскобленные, устланные в первых рядах лиловыми хазраанскими коврами, и вовсе дышали непривычной строгостью.
Арног находился здесь с самого утра: сгорбленный, напряженный, следил за тем, как собираются главы кланов, мастера. Слуги Грэвиорга подносили ожидающим гостям вино, предлагали фрукты.
Вот прибыл Сеалазар. Выделяясь в толпе белизной одежд, архиепископ с благодушной улыбкой поприветствовал нескольких придворных. Затем в сопровождении монаха он прошел мимо искусничьей, мимо фонтана и направился прямиком к строящейся часовне. Там Светоносный задержался, в окружении мастеровых долго беседовал с монахом-распорядителем.
Наконец, к полудню было объявлено о начале испытаний. Почетные гости, наблюдатели и ученики заняли свои места. После вступительных речей на арену вышли молодые маги из числа целителей. Каждый из них рассказал о некоем недуге и о новом заклятие для его лечения. Следом к целителям присоединились страждущие горожане, на которых и была показана польза изобретенных чар. Беда заключалась в том, что на большинство описанных болезней уже давно имелась магическая управа, и еще одно типовое заклятие ничего арсеналу целителей, по сути, не давало. Зато, когда на арене появились медийцы, зрители заметно оживились. Воспитанники Медиона предложили всеобщему вниманию колдовской метод ненасильственного допроса, улучшенный способ телепортации писем на большие расстояния, особо яркий волшебный фонарь и многое другое. Сразу после выступления медийцев Совет кланов объявил перерыв, чтобы разобраться с новыми заклятиями и выбрать тех учеников, кто достоин звания мастера.
Арног, мрачный от напряжения, издали наблюдал за Сеалазаром. Непримиримый противник всяческой магии, тот держался в обществе самих магов с достоинством и внешней благожелательностью. Архиепископ даже похвалил медийца, создавшего улучшенный фонарь! Однако Арногу остро виделось: проявляя по-отечески мягкую открытость в одних вопросах, Светоносный исподволь копит каменно-глухую неприступность для других.
Обсуждение завершилось. По решению Совета кланов статус мастера присвоили сразу четверым медийцам и лишь одному целителю, который придумал, как унять жар от болотной лихорадки. Пока Медион накладывал печати нового сословия на ладони отличившихся учеников, Арног не отводил от них взгляда. Молодые мастера воздвигались в его глазах на недосягаемую высоту! Восхищение боролось с завистью, и тем сумрачнее становился Арног, когда думал о собственном будущем.
Перерыв уже подходил к концу, люди рассаживались вновь. Как вдруг у врат Грэвиорга остановилась припозднившаяся карета. Неброская, запряженная парой лошадей, она могла принадлежать чиновнику средней руки или купцу. Однако выбрались из нее двое монахов в серых рясах. Первый из них был уже стар и тяжек телом. Сопревший от жаркого полудня, седой, он выглядел утомленным долгой дорогой. Второй монах оказался значительно моложе, но был так тих и незаметен, что совершенно терялся на фоне своего спутника. Никого не приветствуя, ни с кем не заговаривая, они направились к трибунам. Арног на ватных ногах поспешил к монахам:
- Светлого дня, уважаемые. Вы случайно не из Сусалина?
- Именно так, - ответил пожилой священнослужитель. – Тебя зовут Арног?
- Слава Творцу, что вы прибыли! Да, это я. Я Арног! То письмо, которое…
- Довольно. Мы разберемся, - перебил монах, видя, что к ним приближается белая фигура Сеалазара. Дивий настороженно отодвинулся в тень трибуны.
- Светоносный…
- Мир вам, братья!
Архиепископ радушно улыбался. Впрочем, от него не укрылось, что пожилой монах склонил голову недостаточно низко – скорее, кивнул, да и лицо его осталось сухим. Такая возмутительная непочтительность к сану архиепископа не могла быть случайной.
- Мы здесь по особому распоряжению Светозарного патриарха Иниромина.
- Чем я могу быть полезен патриарху?
- Три недели назад Светозарный выдал письменное разрешение Арногу из Грэвиорга на неканоническое изображение покровителей посредством иллюзии на традиционных испытаниях. Но как нам стало известно, разрешительное письмо – за вычетом времени пути – до сих пор не попало в руки получателя. В Сусалине обеспокоены таким положением дел.
Арног заметил, как Сеалазар, сохранявший на лице привычную улыбку, при последних словах побледнел. Пожилой монах не видел этого – смиренно опустив глаза, он продолжал размеренно говорить:
- Так как в Лааре и его окрестностях именно вы, Светоносный, являетесь верховным блюстителем воли патриарха, мы обращаемся к вам.
- И я, как никто другой, могу с этим помочь! То самое письмо…
Из складок белоснежного облачения Сеалазар торжественным движением достал знакомый тубус с пышными кистями. Бережно вынул из него свиток и улыбнулся еще шире:
- Как вы знаете, любые письма в городе доставляются с помощью малых порталов. Иными словами, при помощи магии. Мое сыновье преклонение перед святостью Светозарного Иниромина общеизвестно. Я не мог допустить, чтобы письмо, написанное его благочестивой рукой, хоть как-то соприкоснулось с низменным колдовством. Поэтому я, как видите, и прибыл сегодня на испытания в Грэвиорг, чтобы вручить это письмо лично. Но раз уж вы здесь, прошу… – Сеалазар протянул свиток монаху.
Однако тот убрал руки за спину и даже отступил на шаг:
- Это письмо самого Светозарного Иниромина. Кроме патриарха есть лишь один человек, который имеет право держать его в руках – тот, кому оно было адресовано. Я же не смею к нему прикасаться.
- О… Понимаю, - Сеалазар выглядел искренне огорченным. – Теперь понимаю. Как неловко было с моей стороны… Из почтения к патриарху, я с самыми лучшими намерениями… Какая досада. – Глядя на сокрушенного старика, ему нельзя было не посочувствовать. – Вы правы, вы совершенно правы. В своем стремлении выполнить волю Светозарного наилучшим образом я проявил излишнюю щепетильность.
С невыразимой горечью на лице от собственного промаха архиепископ обернулся к молодому магу. Надломлено произнес:
- Арног, прошу, возьми это письмо.
Дивий принял свиток, осторожно прижал к груди. С трепетом, с благодарностью поклонился сначала монахам, затем Светоносному. Сеалазар вдруг по-старчески закашлялся, слабо проговорил:
- Прошу прощения. Мне необходимо присесть хотя бы ненадолго. Я пока вас покину, братья, - он удалился к трибунам.
Проводив его взглядом, Арног сказал оставшимся священнослужителям:
- Уважаемые, позвольте, я проведу вас. Еще найдутся свободные места.
- Не нужно. Мы столько дней провели в дорожной тряске, в карете – довольно! Хоть теперь немного разомнем ноги.
С заветным письмом в руках дивий вернулся на свое место, а двое монахов остались стоять неподалеку, переговариваясь друг с другом.
Перерыв завершился. На истоптанном песке арены появились боевые маги. Под азартные выкрики младших учеников начался показ новых заклинаний.
Арног не видел этого. Письмо от Светозарного Иниромина он развернул так, будто оно было готово рассыпаться от ветхости. С колотящимся неуемным сердцем дивий перескакивал глазами с одной строчки на другую, слышал собственное дыхание и едва понимал написанное. Из целого свитка ему запомнилось слово «дозволяю» да алая печать патриарха, в которой значилась простая фраза: «Творец есть!». Пока Арног разглядывал письмо, боевые маги тем временем ткали свои смертоносные чары. С неба падали огненные копья, поодаль от людей плясал неистовый смерч из каменного крошева, ядовитый пар вырывался из-под земли сердитыми змеями. Только у одного мага вышла осечка: он так разволновался, что не смог сплести нужных чар. Зато другие аламантары выступили на славу.
Настал черед Арнога. Единственный дивий на нынешних испытаниях Грэвиорга, он спустился с трибуны и первым делом передал разрешительное письмо Совету кланов Лаара. Почтенные мастера, сидевшие в первом ряду, важно читали свиток, передавали его из рук в руки. Кивали седые головы, изящные пенсне поблескивали стеклышками на солнце. Когда настал его черед, Сеалазар ознакомился с посланием Светозарного с такой сдержанной основательностью, словно видел эти строки впервые, и передал свиток дальше. Печать самого патриарха наделала много шуму среди мастеров: хотя внешне они сохранили степенный вид, все их внимание теперь было приковано к Арногу. Тот перехватил доброжелательный взгляд Тальвина и вышел на изрытую, обожженную арену Грэвиорга.
Дивий встал далеко от трибун – по замыслу иллюзия была весьма объемной.
- Почтенные мастера! Видение, которое я представлю вам, называется «Пришествие Харфаила». Дозволение патриарха на то получено.
Поклонившись Совету кланов, Арног принялся ткать видение.
Взрытый оплавленный песок арены позеленел от мягкого мха и травы. В тиши полетели откуда-то сахарно-белые яблоневые лепестки. Они легко падали на малахитовый мох, исчезали. Раздалось пение. Отовсюду из воздуха заструились детские голоса. Шестнадцатый глас Возрождения звучал как в соборе с эхом, но затопил, казалось, весь Грэвиорг. Люди на трибунах вертели головами в напрасных поисках того места, откуда льется звук.
В потоке собственного сосредоточения, Арног смутно различил, как по виску сползает капля пота. Сейчас ничто не должно было отвлекать. Он погрузился в иллюзию еще глубже: теперь дивий едва различал трибуны, не слышал иных звуков, кроме тех, которые вплетал в магическое видение.
Кругом стали открываться сквозные проходы в Заоблачные Выси – окна прозрачного воздуха. Теперь каждый зритель мог уверенно показать рукой, откуда летит пение небесных хранителей. Кто-то из учеников привстал и вытянул руку, чтобы коснуться такой двери – пальцы хватали пустоту.
Арног прикрыл глаза, и реальность отступила.
Надо мхами поплыл сияющий туман: вздулся облаком, в нем открылся ход – ослепительный, золотистый. В нем показалось что-то, пение смолкло.
Харфаил сошел на траву. Среди тонкого звона оглядел трибуны, прошел немного вперед – туман расступался у его ног. Юноша с чистым открытым лицом, он весь был полон непрерывного внутреннего движения, движения воли, мыслей, каждой частицы тела. Светлых волос касался ветер.
Бесчисленные статуи по всему Эспалану – в храмах, в соборах, в часовнях – действительно походили на него. Ровно столько, насколько замершая в камне статуя способна передать все в живом существе.
Арног, стоявший по ту сторону иллюзии, всхлипнул от невыносимого напряжения. Он ткал сейчас сотни грез, иным даже позволял угаснуть: яблоневые лепестки на земле исчезали, уступали место новым. Дивий жертвовал малым, чтобы спасти волшебное видение. Но этого не хватало: через минуту разум должен был захлебнуться собственными чарами.
Только теперь Арног понял, что обретение долгожданного письма стоило ему огромных волнений, которые отняли часть магических сил! Вот удары сердца стали отдаваться в горле волнами глухой боли. Загудело, заныло в голове, мешая сосредоточению. Дивий лихорадочно решал, от какой части сотканных чар отказаться. Иллюзия готовилась рухнуть.
Харфаил улыбался. Обводя ясным взглядом притихших людей, повелитель ветров был и печальным, и радостным. А за его спиной все больше таяло белых лепестков. Сияющий туман начинал угасать, становился прозрачным. Зрители не замечали этого лишь потому, что не сводили глаз с Харфаила.
Арног дрогнул в отчаянии. Иного выхода не оставалось: обмирая до глубины души, не веря, что он делает это наяву по собственной воле, дивий развеял иллюзию с собственных ушей. Стал таким, какой есть.
Туман налился новым светом. Качнулись травы у божественных ступней.
Избавившись от лишней точки сосредоточения, Арног вздохнул свободней. А следом исчезла боль, в груди поднялись свежие силы. Иллюзия ожила.
Харфаил показал людям раскрытые ладони. Затем, глядя себе на кончики пальцев, поднял руки так же, как это изображали храмовые статуи. Столько жизни и стремления вверх было в его фигуре, что туман с земли потянулся к его ладоням, иные зрители привстали с мест.
Повелитель ветров опустил руки. На прощание мягко кивнул людям и направился к золотому проему в облаке, из которого вышел. В сиянии Заоблачных Высей стояли два силуэта – женский и мужской. Угадывались только их лица: Данарелея с Зарфалатом ждали младшего брата домой.
Возле самого облака Харфаил посмотрел Арногу прямо в глаза и улыбнулся, а следом шагнул в слепящий проем. Золотой свет растворился в тумане. Белые клубы плавно растеклись по арене, поглотили малахитовый мох, травы, и растаяли. Последним умолк волшебный звон.
Арног с заостренными кончиками ушей, бледный, стоял на песке среди рытвин и черных подпалин. Дрожал от всего пережитого.
Дивий побрел на свое место. Уши его оставались настоящими: уже не было никакого смысла скрывать происхождение – в настоящем обличье Арнога увидел Совет кланов Лаара и весь Грэвиорг в придачу.
Трибуны зашумели. Теперь, когда выступили все ученики, допущенные до третьего испытания, люди спешили высказаться. Арног успел перевести дух. Ловя на себе любопытные взгляды, сам он наблюдал за тем, как идет обсуждение среди Совета кланов. Сеалазар выбеленной солнцем костью стоял прямой, неподвижный. Лицо его было сухим, говорил архиепископ мало, но веско. Сколько ни вслушивался Арног, среди общего гомона разобрать ничего удалось. Однако вид Светоносного был красноречивей любых слов: то, с какой раздраженной небрежностью он одергивал рукава, как поджимал неуступчиво губы – все свидетельствовало о непримиримом настрое. Дивий понурился: «Кланы узнали, что я лелат, и Сеалазар, конечно, не преминул использовать это против меня». Воображение заработало: издали следя за мастерами, Арног будто наяву услышал:
- Что? Полукровка?! Как это может быть? Кто его допустил?
- Послушайте, давайте же будем справедливы – происхождение не выбирают. Разве хотел он быть таким?
- Избавьте меня от подобных прений! Какой бы ни была иллюзия, это дело решенное. Больше здесь не о чем говорить.
Казалось, Арног читает по губам слово в слово! Измученный, опустошенный, он проследил, как один из мастеров вдруг всплеснул руками и, кипя возмущением, покинул собрание.
Наконец, Совет кланов принял решение. Медион во всеуслышание объявил:
- Аламантар Гевлан, дивий Арног, прошу подойти ко мне.
Бок о бок с боевым магом Арног предстал перед грузным медийцем. Тот по своему обыкновению был мрачен, тяжело оглядывая двоих учеников:
- За большие успехи в учебе вы удостаиваетесь звания мастеров. Поздравляю с переходом в новое сословие.
Тыльную сторону левой ладони начало покалывать – сменялась медийская печать. Арног, еще не осознав, что его мечта сбывается, старался запомнить эту боль, ведь она тревожила последний раз в жизни. Поблагодарив Медиона и поклонившись Совету мастеров, дивий с аламантаром отправились на свои места. На ступеньках трибун, уже расходясь в разные стороны, охваченный восторгом боевой маг со смехом присел в шутливом реверансе:
- Мастер Арног…
- Мастер Гевлан, - в тон ему ответил дивий с усталой улыбкой.
Церемония третьего испытания в Грэвиорге подходила к концу. Несколько важных персон еще должны были сказать напутственные речи, ободрить учеников, которые не стали мастерами. Арног едва слушал – потирал виски с тихим стоном. Будто взявшись из-под земли, к нему вдруг подсел Тальвин:
- Молодец, молодец, Арног! Я могу тобой гордиться. Прекрасная иллюзия!
- Спасибо, уважаемый!
- О, все учителя Грэвиорга рады за тебя и за Гевлана, за всех вас!
- Я думал, мне уже ни за что не стать мастером. Помимо… - молодой маг замешкался, но решил не упоминать свои уши, которые и теперь были у всех на виду. – Помимо прочего, Сеалазар был так суров во время обсуждения. Мне казалось, он сделает все, лишь бы я остался в сословие подмастерьев.
- Нет. - На лицо Тальвина легла тень. – О тебе он не сказал ни слова… С того момента, как письмо патриарха получило огласку, Светоносный уже не рисковал выступать против тебя открыто. А потому обратил свой гнев на других. Сеалазар добивался того, чтобы никто из наших учеников с отделения боевой магии не вышел в мастера. Употребил на это все свое влияние… Бедные мальчики, они ничем не заслужили, чтоб с ними так жестоко обошлись! Сеалазар попросту отнял у них единственный шанс. – Преисполнившись решимости, старичок принялся энергично теребить седую бородку. – Ничего. Мы с учителями будем бороться за наших учеников, будем искать для них новые возможности! А пока давай вместе со всеми порадуемся за Гевлана. Слава Творцу, Медион изыскал способ добиться справедливости хотя бы в отношении Гевлана…
Последняя речь отзвучала. Люди поднялись с трибун и не спеша стали расходиться. Но кругом еще кипели разговоры, иные гости собирались в кучки, чтобы вместе пройтись до врат Грэвиорга. Вновь появились слуги, стали наводить порядок. Среди них Арног случайно заметил Онима.
Толстяк стоял поодаль с откинутым капюшоном. Пока другие слуги носили кубки и остатки фруктов на кухню, он прятался за толпой гостей. Перед Онимом на трибуне стояло широкое блюдо с недоеденным виноградом: на сухих веточках обобранных гроздей виднелась мякоть, но кое-где еще попадались уцелевшие темные ягоды. Оним на ощупь выискивал их и отправлял в рот, а сам в это время наблюдал за Арногом. Взгляд голубых глаз Онима был пуст. Будучи замеченным, толстяк опомнился: выпяченная нижняя губа, блестевшая от сока и слюны, завистливо поджалась. Он вытер липкие пальцы об одежду на груди, подхватил блюдо и скрылся в толпе.
Люди кругом прощались, кланялись друг другу напоследок. Арног поторопился к наблюдателям из Сусалина – предложил проводить их не через дорожку у арены, где толпились гости и ученики, а через тихую аллею позади трибун. Монахи благосклонно приняли это предложение, тем более что молодой маг, ведя их за собой, был учтив и неустанно благодарил за оказанную помощь и своевременное появление.
В последнюю минуту, уже сворачивая за высокие трибуны, они привлекли внимание архиепископа. Светоносный настиг их в аллее: оттеснил Арнога и заговорил с собратьями по вере:
- Я возвращаюсь в главный собор. Прошу составить мне компанию! После долгой дороги, уверен, вам хочется передохнуть.
- Мы не смеем причинять такие неудобства Светоносному, - сдержанно ответил старый монах.
- Какие здесь могут быть неудобства! – Сеалазар рассмеялся. – У нас всегда отыщутся покои для благочестивых братьев, искренне служащих Творцу.
Арног следовал за ними на расстоянии, прислушивался к разговору и никак не мог отделаться от поднявшейся дурноты: после недавнего дикого напряжения всех сил он то и дело ощущал слабость в ногах и в голове. Однако гостей следовало проводить до самых врат.
Архиепископ тем временем продолжал:
- Впрочем, должен признать, мной движет не только гостеприимство. – Он улыбнулся. – Как давно не доводилось мне бывать в Сусалине! Я жажду услышать от вас вести из священного города. Вы только прибыли оттуда и виделись, должно быть, с патриархом.
Дивий, шагавший позади, вдруг застонал и вскинул руки к голове. Короткая вспышка боли миновала, но из носа густо закапала кровь. Архиепископ оглянулся на мага: наклонившись вперед, тот испуганно прижимал к лицу ладонь, испачканную алыми потеками.
- Скажите, братья, в добром ли здравии пребывает Светозарный Иниромин?
Сеалазар вновь обернулся к своим собеседникам, но обнаружил, что те бредут впереди: мерцают, растекаются по тенистой аллее светлым дымом.
Боль и вид крови нарушили сосредоточение. Последняя иллюзия Арнога растаяла. Светоносный обернулся рывком. В бешенстве не мог вымолвить ни слова. Дивий, ловя ладонью капли крови, испугался еще больше: эту иллюзию он стремился сохранить до самого конца. Сеалазар не должен был ни о чем догадаться! Но теперь было ясно, что ничего не исправить.
- Я раздавлю тебя, канхул!
С этими словами разгневанный старец двинулся прочь; полы его белого облачения развевались и хлопали на осеннем ветру.
Глава 8
Арног, прохаживаясь по своему ученическому домику, выглянул в окно. За деревьями и кустами смутно различалась какая-то суета. С самого утра слуги Грэвиорга, вооружившись носилками, меняли песок на арене. Дивий полагал, что это следовало сделать до испытаний, а не после. Впрочем, сейчас ему некогда было наблюдать за слугами, потому что хватало собственных забот.
Арног снял с полки книги, подаренные Тальвином, и принялся укладывать их в хазраанский дорожный сундук – еще один подарок из числа артефактов искусничьей. Особенность сундука заключалась в том, что малый вес его всегда оставался неизменным, какую бы тяжелую поклажу ни помещали внутрь. К сожалению, объема поклажи это не касалось, и сейчас магу приходилось выбирать между полезными и просто памятными вещами. Попутно он то усмехался, то хмурился приходящим мыслям. «Столько лет прятал уши, боялся разоблачения, выдумывал всякие ужасы! Когда лишили звания солиста, да еще из собора выгнали, я даже готов был проклясть собственную природу! И вот, пожалуйста: на испытаниях присвоили статус мастера, а об ушах никто и не обмолвился. Наверное, уши – что у человека, что у эльфа – не самое главное». Арног поднял со стула свернутый дорожный плащ. Под ним оказался свиток – послание из Сусалина. Священный город отказывался выслать наблюдателей на испытания в Грэвиорг. Причина была проста: вполне хватало наблюдателей от Совета кланов Лаара и от столичных соборов. Письмо пришло нынешним утром. Дивий только покачал головой.
Ему не жаль было обмануть Сеалазара иллюзией монахов-наблюдателей. Арног жалел лишь о том, что обман раскрылся. Теперь следовало покинуть столицу как можно скорей. На службах в главном городском соборе архиепископ часто говорил о всепрощении. Должно быть, в соборе всепрощение и осталось, когда Сеалазар отправился в Грэвиорг на испытания. «Я раздавлю тебя, канхул!», - после таких слов дивию не приходилось рассчитывать даже на то, что он будет забыт со временем. Светоносный все помнил и ничего не прощал.
Захлопнув крышку заколдованного сундука, Арног оглядел опустевшую комнату и отправился в искусничью попрощаться с наставником.
Тальвин как раз увлеченно занимался одним из артефактов. Это была блестящая медная тарелочка, которую старый маг вертел и так, и эдак, постукивал по ней ногтем, прислушивался. Однако завидев ученика, чародей оставил тарелку и устроился на деревянном троне. Добродушно кивая, он погладил рыжих белок на подлокотниках:
- Я отправил несколько рекомендательных писем в Тионор, так что по приезду тебя встретят мои давние друзья. Они помогут устроиться.
- Спасибо вам, уважаемый. Даже не знаю, как благодарить вас!
Тальвин, довольный собой и своим учеником, скользнул мечтательным взглядом по сводам искусничьей. Беззвучно рассмеялся:
- «Всех роз Тионора не перенюхаешь», «Красив днем Тионор, да ночью колюч», «Как Тионор без роз» - недели не пройдет, как ты узнаешь, Арног, откуда взялись все эти поговорки! Прибыть в Тионор, когда там наступают ясные деньки начала осени: Творец всемогущий, лучшего времени и придумать нельзя! Эльфы с друидами заставляют вьющиеся розы города цвести даже зимой, что уж говорить об осени, когда распускаются поздние сорта – роскошные, королевские! По всему Тионору – удивительный аромат! А уж вина, розовые вина! – Тальвин прищелкнул языком. – Право слово, как бы мне хотелось оказаться на твоем месте, Арног. На неделю или хоть на пару дней. Какая это была бы поездка! Ах, мои лучшие годы прошли в этом благословенном городе… Не жалей, Арног, что покидаешь Лаар. Когда обретешь достаточно влияния, чтоб уберечься от Сеалазара, ты сможешь вернуться. Но, думаю, здешние башни чересчур высоки, а камень их слишком холоден и сер. Дивиям, чтобы творить добрые иллюзии, нужно больше тепла, больше неба над головой.
- Уважаемый, я как раз хотел спросить нечто важное об иллюзиях, - Арног замялся. – Подскажите, способен ли кто-то вмешаться в чары дивия, заставить его ткать грезы, которых он не задумывал вовсе?
- Настолько я знаю, только Медион умеет подчинять себе людей с помощью магии. – Чародей задумчиво помолчал. – Он может сломить волю отдельного человека, ненадолго превратить его в послушную куклу. Однако даже в этом случае околдованный будет выполнять лишь самые простые его приказы: ходить, есть, отвечать на вопросы. Невозможно заставить человека в таком состоянии написать прекрасные стихи, например, или соткать иллюзию. Ведь это в первую очередь требует именно свободы! Но почему ты спрашиваешь?
Арног в нерешительности переступил на месте, потом все же ответил:
- Во время третьего испытания, в самом конце моей иллюзии, кое-что произошло. Может быть, вы помните: Харфаил как раз должен был вернуться в Заоблачные Выси. Через такой золотой проход в облаке…
- Именно так все и было. Я сам видел.
- Да. Но прежде случилось что-то странное. Он улыбнулся мне.
- И что же тебя удивляет, Арног?
Молодой дивий поднял растерянный взгляд на наставника:
- Я этого не делал.
Тальвин в молчании откинулся на резном троне, прикрыл глаза. Вначале Арног решил, что мастер собирается с мыслями, но потом догадался – тот беседует с другими учителями! Тальвин очнулся и зорко оглядел ученика:
- Ладно. Как говорится, «Единорога не укрыть среди коней». В конце концов, ты должен знать, ведь это была твоя иллюзия. – Чародей пригладил бородку. – Аламантары Грэвиорга больше века творили на арене боевые заклятия. Там даже воздух был пропитан гневом и самим распадом! Но после твоего выступления пространство над ареной вдруг… гармонизировалось. Там теперь можно людей лечить – без участия целителей. Сегодня утром весь благословленный песок переместили в главное хранилище Грэвиорга для изучения. Таково распоряжение Верховного мага.
- То есть, уважаемый, вы хотите сказать, что… - молодой дивий ошалело хохотнул. – Своей иллюзией на испытаниях я призвал Харфаила?!
- Помилуй тебя Творец! – Тальвин с необычайной горячностью всплеснул руками. – Демонов призывают! А Харфаил к тебе – снизоше́л!
Арног прикрыл рот ладонью, зачарованно замер. На ум, запутавшийся в знаниях и сиюминутных делах, на душу, уставшую от поисков, вдруг ровно повеяло теплым благодатным ветром Заоблачных Высей.
- Так… он пришел? Харфаил ко мне пришел?
- Арног, - Старый маг предостерегающе поднял палец. – Ты никому не должен об этом рассказывать. Слышишь? Никому!
- Почему? Ведь Харфаил приходил сюда!.. – Арног потрясенно побрел к окнам, в одном из которых виднелась арена. – Что может быть лучше?!
- Я согласен с тобой – это величайшая милость Творца! Чудо! – Тальвин мучительно наморщил лоб. – Но подумай, что люди сделают с этим чудом?
- Люди обрадуются, - Арног по-прежнему не отводил взгляда от окна.
- Нет. Люди начнут… рассуждать.
Последнее слово Тальвин уронил в тишину искусничьей так тяжело, что молодой дивий поневоле обернулся к мастеру. Тот по-стариковски горбился на троне, с тоской качал седой головой:
- Скажи, отчего Харфаил снизошел к простым людям на испытаниях, а не к патриарху во время молитвы? Почему Харфаил явился в столицу, полную грешников, а не в священный город Сусалин? Снизошел ли он по своей воле? Или же это маги заставили повелителя ветров явиться на землю?
- О чем вы говорите, уважаемый? Харфаила нельзя заставить!
- Нельзя. – Тальвин измождено вздохнул. – Зато можно любое явление трактовать как угодно, и, в конечном счете, трактовка будет зависеть вовсе не от божественных, а от самых что ни на есть человеческих намерений. Пришествие Харфаила можно использовать с тем, чтобы уничтожить всех учителей и даже сам Грэвиорг как школу магии, как идею. Поверь, найдутся люди, которые не упустят такую возможность! Конечно же, не упустят…
Арногу тотчас вспомнился Сеалазар: его непримиримо поджатые губы, тлеющие угли темных глаз на сухом костистом лице. Тальвин продолжал:
- В нынешние времена чудо может происходить лишь так, тогда и там, где это сочтут выгодным. Во всех остальных случаях, чтобы чудо не стало поводом для беды, приходится молчать. Именно поэтому столько чудес нашего мира ежедневно превращается в тайны. Э́ту ты сохранишь, Арног.
- Да, уважаемый. Теперь я понимаю.
Чародей поднялся с трона, подзывая к себе ученика:
- Что ж, в таком случае я преподам тебе последний урок. – Оживившись, старичок с лукавой улыбкой театрально взмахнул рукой. – Готово!
Арног поневоле огляделся, однако искусничья ничуть не изменилась.
- Ты все поймешь, как только выйдешь за порог. А сейчас настало время прощаться. – Слабой рукой Тальвин похлопал ученика по плечу. – Как известно, «Только песня эльфа вечна». Твое же обучение в Грэвиорге подошло к концу. Оглядываясь назад, могу сказать одно: у меня на старости лет появился еще один повод для гордости: мой последний ученик стал мастером! И Творец тому свидетель, статус мастера ты заслужил! Годы неустанной учебы и духовных поисков, опасные столкновения с Сеалазаром: такие испытания не проходят даром – они обогащают и укрепляют нас, готовят к вызовам будущего. Впереди тебя ждет дорога в Тионор, приобщение к одному из влиятельных кланов города, прекрасный труд настоящего дивия. – Чародей довольно покивал. – Выходит, магия иллюзий изменила твою жизнь в лучшую сторону. А раз так, будь уверен, Арног, и черпай силы в этой уверенности: стезя дивия была уготована тебе не случайно. – Тальвин улыбнулся. – Вот и все. Счастливого пути, Арног!
- Спасибо, уважаемый! Спасибо вам за все! – не зная, как полней выразить благодарность, молодой дивий поклонился Тальвину. Тот кивнул в ответ.
Выйдя из искусничьей, Арног побрел за вещами, задумчиво глядя в землю. Но стоило ему поднять голову, как ноги сами собой остановились. Деревянные ученические домики, в одном из которых он провел три последних года, пропали без следа! Вместо них высились дома из камня с побеленными стенами и остроконечными крышами. Арног до того растерялся, что не сразу нашел собственное жилье. Взойдя на крыльцо, он даже легонько постучал в дверь на всякий случай, будто явился в гости.
Обстановка внутри осталась прежней, только потолок стал намного выше.
Касаясь пальцами стен, внимательно присматриваясь к каждой мелочи, Арног недоумевал. «Как я мог не заметить?! Как Тальвин держал иллюзию в течение трех лет?!!». Дивий потрясенно опустился на хазраанский сундук. «А я еще гордился тем, что мои уши всегда выглядели по-человечески…».
Желая еще раз взглянуть на дом снаружи, Арног направился к выходу. Однако за дверью его уже поджидал Медион: тяжело облокотившись на перила крыльца, маг безучастно оглядывал крышу из-под набрякших век.
- Дома стали прежними весьма кстати. Кровли надо чинить. – Свинцово-серые глаза, наконец, обратились к дивию. – Твой экипаж прибыл. Я помогу с поклажей. Только дверь придержи, чтоб не закрылась.
Хазраанский сундук с вещами Арнога вдруг со скрипом заворочался в комнате, поднялся в воздух и полетел к выходу. На крыльце он остановился. Медион деловито устроился с краю, сделал приглашающий жест. Молодой дивий с некоторой опаской последовал его примеру.
Сундук с двумя седоками беззвучно поплыл мимо фонтана, мимо искусничей, чуть поскрипывая на поворотах аллеи. Медион позвал:
- Дай-ка мне руку, Арног. Нет, левую не надо – там у тебя уже стоит печать.
Дивий подчинился. Над его правой кистью, зажатой в прохладных пальцах старого чародея, вдруг появились призрачные синие нити: они слабо покачивались, словно водоросли, а затем исчезали под кожей.
- Тальвин объяснил, почему пришествие Харфаила – тайна?
- Да, я все понял, уважаемый.
- Мы не можем полагаться лишь на твое понимание. Риск слишком велик. – Медион дождался, пока впитается последняя нить, и отпустил руку Арнога. – Заклятие Круга семи печатей поможет тебе сберечь эту тайну.
- Поможет? – Дивий осторожно взглянул на медийца. – Или заставит?
Маг в ответ промолчал, только шевельнул уголками мясистых губ.
Парящий сундук с двумя наездниками миновал высокую арку с поднятой решеткой и оказался за пределами Грэвиорга. На мостовой возле ближайшего фонаря стоял экипаж, запряженный парой белых коней. Арног перевел вопросительный взгляд на чародея. Тот покровительственно кивнул:
- Дорога до Тионора оплачена учителями. Мы ведь не могли позволить, чтоб молодой мастер из Грэвиорга ехал в телеге! – Говоря это, Медион вяло шевелил пальцами – помогал кучеру управиться с хазраанским сундуком.
Когда с вещами было покончено, Арног устроился в экипаже сам. Выглянув из окна, он широко улыбнулся пожилому медийцу:
- Еще раз спасибо вам и всем наставникам! Я буду вас помнить!
- Да пребудет с тобой в пути благословенье Харфаила.
Кучер тронул поводья. Под потолком экипажа качнулся незажженный магический светильник, начал поскрипывать пол. Как вдруг в голове у дивия вновь раздался голос Медиона: «И хорошо, что за этим благословением тебе не нужно идти ни в один из храмов. Ведь лучший храм, как говорится, из ребер». Арног рассмеялся и стал с удовольствием смотреть в окно.
Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
