Обложка Перст Божий DIGITUS DEI

Перст Божий DIGITUS DEI

Хуана Бездомная

0% прочитано
Стандартный
Хуана Бездомная

Перст Божий DIGITUS DEI

Глава тридцать вторая,

о пользе внезапных проверок

После ухода Марии весёлая пирушка сломалась, и даже шутовство Эпикура оказалось не в силах её починить. Первым откланялся Рауль, сославшись на необходимость раннего отъезда завтрашним утром. Король, тихий и задумчивый, благосклонно отпустил главу купеческой гильдии.

Сир Онфруа, как человек пожилой, тут же пожаловался на костяную боль и ломоту в голове. Миль де Планси в порыве куртуазности попросился проводить коннетабля, опасаясь за его здоровье — как будто сира де Торона не ожидала за дверями многочисленная свита.

Служилых баронов Амори догадался отпустить до того, как бедолаги вконец умаятся на праздничной вечеринке, превратившейся в заупокойную литургию.

Вдвоем со своим верным шутом король просидел до глубокой ночи. В какой-то момент их беседы он спросил треснувшим голосом:

— Ты тоже считаешь, что я её предал?

— Ты о ком, душка?

— О моей милой Агнессе, самой сладкой из всех сладостей, что я едал — а пробовал я немало... Я был убеждён, что польза от моего правления перевесит ту боль, которую я причинил ей тогда...

— Бароны тебя провели, душка Амори! В той игре за трон ты поставил всё, что у тебя было, а они поставили то, чего у них не было...

— Ты о чём, дурак?

— Я о том, что, прояви ты волю в своё время, тебе никто ничего бы не сделал. Тебя бы всё равно короновали, душка, куда бы они делись! Ты воспринял их слишком серьёзно... А Киприду мне жаль... Если бы Господь послал мне, дураку и пьянице, такую женщину, я бы на ней и спал, и ел, и век бы с неё не слезал, уж будь покоен! Уж я бы наслаждался ею так, что мой древний тёзка рыдал бы от зависти и слезами погасил бы то адское пламя, в котором, как утверждают наши святые отцы, горят язычники...

— Бревно, даже усыпанное прекрасными цветами, не перестает быть бревном, дружище Эпикур, — многозначительно изрёк король. — Один, другой раз ты приближаешься к нему — и зарекаешься вновь делать это. Каждый раз одно и то же: под нежностью лепестков ты осязаешь твёрдое полено, безразличное ко всем твоим стараниям. Знал бы ты, чего мне стоит посещать эту женщину!.. Хоть и красивая, но пустая и холодная...

— Любое полено можно и нужно разжечь, — возразил карлик. — Не потому Мария тебе неинтересна, что она бревно! Да будь она хоть сосуд из чистой вечно текущей и вечно изменчивой ртути — тебе всё равно мила лишь твоя покинутая графиня, и ты будешь вечно томиться от любви к ней!..

— Но ведь это грех, и он пал на моего бедного сына! Наша с графиней страсть была губительна, ибо мы с нею родственники!

— Я тебя умоляю, Амори, в четвёртом колене! Фу, как не стыдно: такой большой мальчик, а повторяешь за чужими дядями всякую бяку!

— Так Гийом говорит...

— Гийом тебя жалеет. Боится, как бы наш король от сермяжной правды не издох...

— Что ж, давай пройдёмся, дружище... Только куда же нам податься? Агнесса теперь в Напле, их с крошкой-лютеном к тамошнему виконту на жрáтьбу позвали...

— А давай-ка нагрянем в Давидову башню с проверкой! Посмотрим, сколько из наших доблестных стражей перепились вусмерть, а сколько об девок уды в кровь истёрли!

— Так значит, коли нам рога пообломали, предлагаешь испортить праздник ни в чём не повинным людям? — строго спросил король.

— Именно это я и предлагаю! И стань я трезвенником, если ты сам не восторге от моей идеи, душка Амори!

— И то верно! Идея преотличнейшая! Вперёд!

Король и шут двинулись в ночной поход на Давидову цитадель, взяв с собой лишь пяток туркополов. Каждый праздник Амори не мог нарадоваться, что набрал для личной охраны почти одних сарацин. Вот и теперь, в карнавальную ночь, охранники-мусульмане блистали суровой трезвостью.

Вся компания миновала сад и вышла к башне. На посту у её ворот вместо четверых стражей стоял только один, да и то было бы громко сказано. Бедолага ковылём качался, опираясь на копьё и поминутно извергая недавно выпитое.

— Не спит — охраняет, — заметил государь.

— Орёл, — подтвердил шут.

— А где остальные... птички? — усмехнулся король.

Из-за двойной арочной двери доносилась какая-то возня. Шут приложил палец к губам и сделал королю знак, начиная тихо подкрадываться. Тут прямо на него вылетел, на ходу завязывая исподнее, молодой парень и с довольным видом произнёс:

— Реми, ты там как? Твоя очередь... Я её отлично разо... грел... — последнее слово он договаривал, уже вытаращив детские голубые глаза на короля. — Моё почтение... Сир...

Парень проворно схватился за прислоненное к стене копьё и отсалютовал им повелителю Иерусалима. Тем временем шут скрылся в темноте арочного входа, и вскоре оттуда послышался женский визг.

Раскрасневшаяся молоденькая барышня, подобрав юбки, выпорхнула на улицу и, не глядя, несколько раз пнула увязавшегося за ней шута.

— Ой, я думала, собака! — охнула девица, обернувшись. — Тоже будешь, что ли? Убогим — двойная плата!

Шут крепко схватил юную особу там, куда смог дотянуться, — то есть пониже талии, — и многообещающе заявил:

— Хоть мои ноги коротки,

Но великан я между них!

Сама отдашь мне медяки

За службу в зарослях твоих!

Клянусь своим дурацким удом,

Ты наградишь меня за труд мой!

— Да ты совсем перепился, коротышка! — уверенно отвечала ему девица. — Сказано тебе: цена двойная! А ты, как я погляжу, вообще платить не хочешь! Так о чём разговор?

Эпикур же не сдавался:

— Брать вдвое с малорослого —

Вдвойне несправедливо!

Все будем роста одного

И в койке, и в могиле!

— Вот когда помрёшь, тогда и сэкономишь! — отрезала девка и заинтересованно оглядела других присутствующих, особенно полного богато одетого господина с густой золотистой бородой. — Есть другие желающие? А то я замёрзла уже!

Амори, посмеиваясь, извлёк из-за пояса блестящий белый безант и жестом подозвал к себе шута:

— Коли тебе так п-приглянулась эта красотка, Эпикур, т-так бери её на всю ночь!

Карлик, просияв, схватил монету и вальяжно подошёл к барышне. Царским жестом он протянул девушке серебро и по-хозяйски привлек её к себе.

— За такие деньги я поживу у тебя неделю! — довольно улыбнулась та.

Амори расхохотался, а шут лишь развёл руками:

— Я бы и рад, но нет у меня ни дома, ни стола! А у моего хозяина и без тебя в дому от баб не протолкнуться! Ночку проведём — и будет! Но загрызи меня червяк, если по истечении этой ночи ты, подобно Магдалене, не бросишь своё ремесло и не примешься ходить за мной, словно привязанная!

Тут не выдержали и принялись хохотать даже суровые туркополы, которые были большие любители шуток на евангельские темы.

Весёлая компания, возглавляемая королём, вошла, наконец, под своды Давидовой башни.

Внутри оказалось неожиданно пусто. Процессия обошла несколько залов, но никого не обнаружила. В коридоре, который вёл к лестнице, им встретился Эмери де Лузиньян. При неровном свете факелов король разглядел, что под парадным сюрко у кастеляна вместо кольчуги — одно лишь исподнее, хотя на дежурстве ему полагалось находиться в полном воинском облачении.

— Чем могу служить, Сир? — пуатевенец склонился перед королём в изящном поклоне.

— Вот уж не д-думал, что ваше п-прозвище «голозадый валет» надобно понимать б-буквально, Лузиньян! — проворчал Амори. — Почему в таком непотребном в-виде?

Эмери смутился от сердитого тона короля. Не ответить было нельзя — равно как невозможно солгать или сказать чистую правду. Посему юный рыцарь неуверенно объяснил:

— Мне... стало жарко, Сир!.. Всё никак не привыкну к здешним погодам...

Пронзительный хохот шута и его спутницы взвился под каменные своды. Король, сделав вид, что удовлетворён ответом, перешёл к насущному:

— Где все, кастелян? Что тут п-происходит?

— Сир Морен взял людей, пласье и сержанта и отправился наводить порядок на улицах. Сказал-де: пора бы этим ряженым и честь знать...

— Наводить — п-порядок? — монарх озадаченно потёр лоб. — Что-то тут не так, чует моё с-сердце... А, гонфалон п-прохлопали!.. — догадался он и во всю прыть пустился вверх по лестнице в зал, где хранились знамёна.

— Мой король! — истошно завопил Эмери, бросаясь вслед за королём. — Там всё хорошо, Сир, всё на месте!.. Не извольте... беспокоиться... — довершил он, влетая следом за государем в распахнутые двери.

Гонфалон находился на своём месте, равно как и прочие знамёна, штандарты и воинские реликвии, хранившиеся в башне Давида. Король, всё ещё недоумевая, огляделся кругом и приметил прятавшуюся за шпалерой женскую фигурку. Он улыбнулся и снисходительно кивнул кастеляну. Тот бросился к своей ночной гостье и, закрыв её собой, выпроводил из зала, приговаривая:

— Всё, всё, ступай, Анетт, позже договорим...

— Меня зовут Аньетт, — обиженно возражала девушка, — и я не дослушала историю про Мелюзину...

— Все умерли. Конец, — раздраженно прошипел Эмери, давая понять, что разговор окончен.

— Так что же, шевалье, н-неужто вы тут вправду н-ничего не натворили? — задумчиво проговорил король. — Даже не верится...

Лузиньян только руками развёл, явно не понимая, к чему клонит государь. Тут снизу послышался стук шагов и голоса. Аккуратно заперев за собой двери зала, Эмери сопроводил своего тёзку обратно на первый этаж.

Здесь они увидели Морена, совершенно измотанного и перепачканного кровью. Мафезеп жадно пил из кружки, привязанной к большой бочке с водой недалеко от входа. В полутьме он поначалу не заметил, кто явился вместе с кастеляном, и забубнил:

— Чертовщина какая-то, шевалье! Как пить дать, дьявольские козни!.. Вот уж не думал, что вновь нам аукнется та история с ходячим покойником...

Тут мафезеп, наконец, узнал короля и с готовностью поклонился.

— Ну, р-расказывай, Морен! — повелел Амори.

***

— Дела мои грешные! — простонал король, выслушав обстоятельный рассказ сира Морена. — Что же п-получается, отец Арнульф едва не расправился с убийцей, да вы п-помешали? Предчувствие м-меня не обмануло...

Морен только развёл руками — точно так же, как час назад кастелян башни.

— Только и умеете, что руками вашими д-дырявыми махать! — гневно бросил Амори. — Однако, к-каков этот Арнульф! Его бы в коннетабли Иерусалима! Жаль, что б-бастард... Надо бы п-поблагодарить Гийома, что п-пристроил к моей жене такого ангела-хранителя! Как он?

— Плох, Сир, куда как плох! Рана неопасная, но крови много ушло, покуда его до Госпиталя везли... Там место такое, что ни черта не пережать было... — сокрушался Морен.

Вместе с королём, его шутом и туркополами они теперь верхами двигались к злополучным «Трём грациям». Мафезеп внутренне беспокоился лишь об одном: не ждёт ли в борделе очередной неприятный сюрприз, который станет последней каплей в чаше королевского терпения.

И она, эта чаша, изольётся на дурные головы подчинённых потоком пыток и кровавыми казнями.

***

Иво Годендаг мчался в «Три грации» подобно Фаэтону, под колесницей которого пылало небо. Шутка ли: коли удастся захватить раненого ассасина или хотя бы его любовницу — быть ему, Иво, новым кастеляном башни Давида. Даром, что благородный бездельник Лузиньян остался в цитадели, лишив себя всякой славы.

Главное — ступить хотя бы на первую ступень той лестницы, движение по которой открыто лишь для знати, — а там и до виконта будет недалеко.

Тибо не даром был заместителем мафезепа. Хитрый пласье приказал своим людям спешиться за пол-квартала до места назначения. Сам он плотно завернулся в свой неприметный плащ, глотнул из фляги какой-то резко пахнущей местной бурды и принялся неистово молотить в дверь дома под красными окнами.

— Кого нелёгкая несёт? — пробурчал привратник, выглядывая в маленькое зарешечённое окошко в двери.

— Открой, старый чёрт! — пьяным голосом отозвался Тибо, пряча лицо в тени капюшона. — Кровь кипит, да факел пылает!

— Так пойди, мил человек, к вольным менадам, они твой факел охладят!.. Тут у нас пансион приличный.

— Как ты смеешь предлагать мне, графу, спознаться с уличными крысами, а? — взревел Тибо.

В окошке показались женские глаза, которые окинули проницательным взором высокие фигуры пласье и стоявшего за ним сержанта. Их наружность, очевидно, показалась распорядительнице заслуживающей внимания, и та сама отворила им дверь.

— Милости просим, господин граф... мессир, — ласково запела женщина, приглашая гостей войти.

Едва оказавшись внутри, Тибо скинул капюшон и кивнул Иво. Тот, в свою очередь, махнул рукой стражникам, таившимся за поворотом. Вмиг приёмная дома удовольствий оказалась заполнена служителями порядка. Распорядительница, не теряя бодрости духа, празднично объявила, что нынче день особый, а посему королевским воинам услуги и напитки бесплатно.

— Где Дора? — надвинулся на неё фламандец.

— Какая Дора? — невинно улыбнулась старшая, но тут же поняла, что попытка притвориться дурочкой не удалась. — Ах, конечно, вы про Флёр! Всё время забываю, как её... Она у себя в комнате, с гостем... Не изволите ли немного подождать, я её приглашу, и вы...

— Не изволим, — обрубил эти сладкоголосые речи Иво и для пущей серьёзности взялся за рукоять меча. — Веди!

Сержант отправился вслед за ней, оставив пласье разбираться с потревоженными гостями. Скорым шагом миновал большой зал, душный, залитый багровым светом мутных светильников. В сладком дыму благовоний, наслаивавшемся на густой запах немытого тела, на мягких диванах и коврах располагались полуголые посетители.

Внутренний дворик наполнил лёгкие свежестью ночного воздуха, но и тут было многолюдно и попахивало дурманящим дымом.

Иво очень торопился, и немолодая провожатая пропустила сержанта вперёд, сообщив, что ему наверх и налево. Взбежав по лестнице на второй этаж, вломился в ту дверь, на которую указала старшая.

Сержант влетел в комнату. Первой в глаза бросилась плохо застеленная лежанка. Полосы разорванной простыни, связанные между собой, уходили в открытое окно. На обитой грязным шёлком скамье, прислонившись к мягкой спинке, без движения полусидел голый мужчина и клевал носом. В руке был зажат кубок, из которого капали остатки вина.

Иво метнулся сначала к окну в надежде застать там беглянку. Однако на улице оказалось пусто — лишь ветер играл брошенным концом импровизированной верёвки. Сержант подошёл к спящему посетителю и похлопал его по бородатым щекам. В ответ на это мужчина повалился на бок, и Иво стало ясно, что тот мёртв. Кубок выпал и покатился по полу.

Как и мечта Годендага о должности виконта.

В бессильной ярости фламандец издал утробный рык и ринулся назад к Тибо ле Грану.

Тот уже вышел в сад и вовсю допрашивал распорядительницу:

— Обрезанных принимаете?

— Да Господь с вами, мессир, мы законы чтим!

— А если я проверю? — настаивал Тибо.

Женщина только усмехнулась:

— Экий вы смелый, мессир! У нас тут такие люди!.. Ежели возьмётесь их проверять, то они сами вас так проверят, что небо с овчинку покажется...

— Маковая настойка, бандж [1]?..

[1] от араб., общее название препаратов из конопли.

— Такого не держим. Окромя вина ничего, да и то для девочек!

— Вижу, вижу, вы и гостям наливаете!..

— Да упаси Господи, это они с собой принесли!

— А это, — Тибо повертел у неё перед носом сахарный шарик со специфическим запахом, — тоже с собой принесли?

Старшая принялась мотать головой: мол, ничего не знаю и не ведаю.

— Ну конечно, — пробурчал Тибо. — Кто же в наше время выходит из дому без маджуна[1]?

[2] Сладости с добавлением конопли.

Он направился было обратно в зал, но его нагнал задыхающийся, красный от волнения Годендаг.

— Нет её, Доры, сбежала! — выпалил сержант. — Человек там... мёртвый... Отравила, видать...

Пласье отёр рукавом вспотевшую лысину и обвёл кругом ошарашенным взглядом:

— Этого не может быть!.. Как она могла узнать о нашем приходе? Ты! — он грубо потряс старшую, которая стояла ни жива ни мертва. — Признавайся, вы ждали нас?! Кто вас предупредил?!

— Нет, всеми святыми клянусь, нет, никто, господин! — женщина заплакала.

Тибо оставил её в покое и замер в задумчивости.

— Слушайте внимательно, Годендаг, — заговорил помощник мафезепа. — Девок и прислугу — всех до единой — собрать и допросить отдельно. Всё кругом обыскать, вплоть до подвала и соседних улиц... Гостей не трогайте, я сам им всё объясню и попрошу не покидать этот дом, пока мы во всём не разберемся... Вот ведь проклятье, а!.. Я уже начинаю бояться праздников...

***

Король во главе своей дружины подъехал к неприметному особняку с красными стёклами в окнах второго этажа. Ничто не указывало на то, что сие был бордель: ни тебе вывески, ни шума, ни девиц, которые бы щеголяли своими прелестями, заманивая гостей. Однако мафезеп весьма уверенно заявил, что это-де и есть те самые «Три грации», иначе провалиться ему на этом месте.

Растерянный привратник впустил новоприбывших безо всяких расспросов. Амори прошествовал в зал, где в душной красноватой полутьме по разным сторонам сидело и стояло множество господ — кто в исподнем, кто и вовсе без оного.

Явление государя стало такой неожиданностью, что один благообразный старичок, чья блестящая лысина плавно переходила в тонзуру, схватился за сердце и тяжело откинулся на подушки.

Король величаво приветствовал собравшихся, которые, прикрывая свои достоинства, принялись отвешивать поклоны. Амори подумал, что давненько не чувствовал себя настолько великолепно, как сейчас.

Кого-то из этих пожилых клириков и баронов король прекрасно помнил по бракоразводному процессу, разделившему его с Агнессой. Кого-то — по заседанию Высшего совета в Напле, когда составленный Амори проект армянской колонизации Палестины был безжалостно отвергнут. Подумать только, если бы не это, у королевства могло быть лишних пять-шесть тысяч отборных христианских воинов, готовых защищать Иерусалим!

Вот ещё разлюбезные заморские графы, которые, что ни день, орут о грехопадении жителей Утремера, по причине коего пулланов преследуют военные неудачи. Какое наслаждение видеть теперь этих поборников нравственности вдрызг пьяными и без штанов!

Сейчас Амори лучезарно улыбался и приветствовал каждого из этих господ по имени. Славный дедушка де Нель, который так вовремя лишился чувств, старательно делал вид, что эти чувства никак к нему не вернутся.

«Сердечко шалит, ну да, конечно! — подумал король, сочувственно качая головой над почтенным старцем, вокруг которого суетились нагие клирики рангом пониже. — Будь у тебя такое слабое сердце, сидел бы ты сейчас у себя в Патриаршем дворце, грел бы ноги, да пил бы травки... А не по девкам шлялся!..»

Король вышел во внутренний дворик и оглядел его взглядом ценителя.

— Красиво у вас т-тут! Весьма и д-даже очень! Особенно вот та к-картина, — при ярком свете многочисленных светильников Амори подошёл поближе к фреске с изображением Сусанны и ласково потрогал пышные груди библейской праведницы. — Ей Богу, как живая!

Нарисованная красотка живо напоминала Агнессу в годы её молодости, и государь смахнул набежавшую слезу.

— Благодарю вас, Сир, — пролепетала смотрительница, опускаясь в неуклюжем реверансе. — Приятно слышать... такое... из уст повелителя...

— Б-бросьте! — Амори, не дожидаясь приглашения, развалился на мягкой скамье и произнёс, — Здесь вообще н-наливают? В глотке п-пересохло.

Старшая неуверенно взглянула на мафезепа, почтительно следовавшего за королём и теперь стоявшего у того за спиной. Тот усиленно закивал.

Ибо, несмотря на запрет крепких напитков в борделях, король есть король, и не налить королю — даже не преступление, а смертный грех!

Пригубив вина, Амори негромко сказал, глядя на вытянувшихся перед ним пласье и сержанта:

— Ну? Где убийца? Я желаю в-видеть его!

Руки Тибо потянулись было в разные стороны, но прежде чем они вконец разошлись, король швырнул в него недопитый кубок. Рыцарь едва успел закрыться от летевшего прямо ему в живот увесистого куска металла.

— Прекратить! — рявкнул Амори. — Забудьте мне этот п-позорный жест! Скажите прямо: упустили, крысы п-помойные?!

Пласье и сержант склонили головы в поклоне, исполненном жгучего стыда и раскаяния.

— Как это п-понимать, недотёпы рукозадые? Раненого и шлюху не смогли п-поймать! Чёрт знает что!

Годендаг рассказал о том, что обнаружил в комнате сбежавшей Доры, и опытный мафезеп решил самолично произвести обыск. Вскоре он вернулся, держа в руках небольшой предмет, и доложил:

— Мой король, несомненно, в лице этого убийцы мы столкнулись с исключительным мастером своего дела. Очевидно, он сумел коротким путём добраться сюда раньше, чем мои люди. Вот доказательство, — Морен почтительно подал королю то, что было у него в руках.

Это оказался камень, вымазанный кровью.

— Я обнаружил это на полу возле окна. Ассасин кинул его в окошко своей любовнице, чтобы привлечь её внимание. Камень перепачкан кровью — убийца был тяжело ранен, возможно, руками он зажимал рану. Дора эта приняла этот знак к действию. Она отравила гостя, который в то время был у неё — я почуял горьковатый запах от его кубка. Сама же связала из простыни верёвку и спустилась по ней из окна. Посему никто и не знал, что она ушла. Тибо, окрестные улицы проверяли?

— Да, господин мафезеп, — ответил пласье. — Обнаружили следы крови и шли по ним, пока они внезапно не прекратились. Следует заметить, что это произошло очень скоро.

— Эта Д-дора п-перевязала ассасина, — предположил король. — Или п-прижала рану, заметив след... Найдите мне их, Морен, с-слышите? Обыщите все подвалы, т-таверны, постоялые дворы!.. Старые каменоломни, цистерны обшарьте!.. Ищите, не б-бездействуйте! На кону моя честь, честь к-королевства! Неужели мы в-все не в состоянии защитить королеву и п-принцессу? Позор какой-то!

Король тяжело поднялся, горько вздохнул и сказал на прощанье:

— Не найдёте — всех п-перевешаю! Месяц в-вам даю, олухи!

Посеяв в сердцах подданных тоску и ужас, Амори собрался возвращаться и вспомнил про своего шута, который шёл пешком вместе с барышней и отстал от всадников.

— Где Эпикур? Надеюсь, этот загадочный убийца не лишил м-меня моего д-дурака? Будет жаль, ибо вы, г-господа, хоть и т-тоже дураки, но скучные и бесталанные!

— Так я здесь, душка Амори, жив и здрав! — раздался во дворе радостный голос карлика. — Хотя нынче в Иерусалиме стало так опасно, что хоть на войну отсюда беги!

— Что же т-тебя так задержало, дурень? Решил п-проверить, верно ли истратил мой подарок? — добродушно усмехнулся король.

— Вот моя добыча, всё также со мной, — шут вытащил во внутренний дворик купленную им девицу, на лице которой отражалось величайшее блаженство.

Оглядевшись в саду, барышня всплеснула руками и восхищённо произнесла:

— Господи, дозвольте сказать, душка Амори!

Все присутствующие изумлённо воззрились на простушку, которая так и не догадалась, кто был перед ней. Не обращая внимания, та продолжала:

— Здесь так красиво, как во дворце! В жизни не видала ничего подобного! Должно быть, девки живут тут, словно в раю! А какие тут посетители — ну просто мечта! Даже сам патриарх не гнушается! И то сказать, хоть подержать у него — великая честь и благодать несусветная!

Слушая эти искренние восторги, король начал смеяться до слёз. Отсмеявшись, он сказал, обращаясь к старшей женщине:

— Послушайте, хозяюшка! Вы бы п-присмотрелись к сей прекрасной нимфе! У вас, как я понимаю, и м-место освободилось!

— Да пусть хоть сейчас приступает, — старшая подошла к девице и принялась так и сяк поворачивать её личико, чтобы получше разглядеть. — Вроде ничего, миленькая...

— Хоть сейчас я не могу, мадам, — барышня присела в реверансе. — Я женщина честная, мне за ночь уже наперёд уплачено вот этим господином! — она указала на гордо подбоченившегося шута. — Я завтра подойду, можно?

Мадам устало махнула рукой.

Итак, устроив судьбу уличной потаскушки, осчастливив своего верного шута, выдав вдохновляющего пинка мафезепу и его подчиненным и даже успев позлорадствовав над давними недругами, Амори покинул дом удовольствий и ловко взобрался в седло.

Величественный, словно ожившая статуя древнего полководца, сопровождаемый грозной свитой, государь отправился водворец. Мало кто мог подумать, глядя на правителя, насколько он был глубоко и безнадёжно несчастлив.

Даже не о счастье мечтал теперь государь, следуя тихими ночными улицами Иерусалима.

Жаждал он скорейшего наступления лета, когда с прибытием сицилийцев и началом новой кампании против Египта можно будет хотя бы на время забыть обо всей этой личной маете и неустроенности.

«Воистину, хоть на войну отсюда беги», — вспомнил Амори слова карлика и невесело усмехнулся.

Глава тридцать третья,

о тернистом пути выздоровления

Дора с немалым трудом дотащила раненого Сандро до двери неприметного домика на Сионской улице и постучала условным стуком. Ей открыл заспанный хозяин — бородатый сириец жуликоватого вида, с огромным носом. Ни слова ни говоря, она сунула ему монету и поволокла Сандро внутрь.

В доме сильно пахло гашишем, прокисшим вином, а также затхлым дыханием и грязью от множества людей, которые спали здесь повсюду: кто сидя, кто лёжа на полу. Дора миновала несколько подобных комнат, пока не добралась до той, которая была заперта на засов.

Внутри оказалось пусто и темно. Из мебели имелся один лишь сундук, но Дора не собиралась останавливаться здесь. Она усадила своего спутника, привалив его к сундуку, и откинула с пола потёртый грязный ковер. Под ним нашёлся люк. Она зажгла лампу, стоявшую на сундуке. Взяв в одну руку её, а другой поддерживая раненого, стала осторожно спускаться вниз.

Древние ступени были покатые, а местами и полуразрушенные, так что гречанке потребовалась вся её недюжинная ловкость, чтобы не споткнуться и не покатиться вниз, в непроглядную темень, увлекая за собой беспомощного приятеля.

Наконец, спуск закончился. Желтоватый свет лампы отразился в заплесневелых сводах подземелья, выхватывая из темноты облупленные бока невысоких колонн.

Колоннада оборвалась, и в небольшой нише обнаружилось нечто наподобие гнезда: завешанные грязным тряпьём стены и ветхие, полусгнившие подстилки, на которых лежало несколько ободранных кошек. Дора шугнула их, и животные с недовольным шипением покинули обжитое место.

В углу помещался неприметный закрытый сундук, а рядом с ним — две тщательно закупоренные бутыли. Дора уложила раненого на подстилку и принялась хозяйничать. Очевидно, владелец этого убежища частенько посещал его, поскольку в одной из бутылей оказалась вполне годная вода, а в другой — неплохое вино. В сундуке были орехи, сушёные финики и немного утвари.

Дора промыла раны Сандро и туго перевязала бедро дорогим шёлковым кушаком.

— Напрасно ты не послушал меня, — бурчала Дора, попивая вино из пиалы, найденной в сундуке. — Надо было идти к Агнессе. В конце концов, это и её тоже касается!.. А здесь ты теперь сдохнешь — в таком-то холоде...

— Поверь, — послышался слабый голос Сандро. — В доме графини нас просто убили бы... Здесь безопасно, здесь я как рыба в воде... Стало быть, не сдохну...

— Уходить надо из города... Деньги нужны...

— А вот с этим нам поможет дура Агнесса. Ступай к ней и скажи, что нас ищут и мы схоронились. Скажи, что в «Грациях» была стража. Требуй денег, иначе, мол, король получит письмо о том, кто на самом деле оплатил убийство его жены и дочери...

— Так ведь она и не платила тебе за убийство! Это уже была твоя выдумка, Сандро! Что если она скажет, мол, пишите, что хотите, я не желала смерти королеве и смогу это доказать? Камилла подтвердит, что графиня всего лишь хотела припугнуть Марию, чтобы ты скинула плод.

— Это не лучше. Король, говорят, был в ярости, когда ребёнок родился мёртвым. Не бойся, Агнесса заплатит нам.

— А если нет? Куда проще ей избавиться от нас, чем расстаться с деньгами!

— Тогда расскажем Агнессе, что духовник Марии, некий отец Арнульф, решил найти виновных в этом происшествии — и весьма преуспел в этом.

— Нам-то какая выгода от того, что они столкнутся лбами?

— Придётся обставить дело так, чтобы ей вновь потребовалась моя помощь.

— Приспешников у мадам и без тебя хватает! — фыркнула Дора.

— Но если ей будет грозить опасность, то она вернее согласится дать немного денег, чтобы мы убрались из города, сохранив её тайну! — раздраженно буркнул Сандро. — Всë равно ничего лучше я пока придумать не в силах... Может, у тебя найдутся другие мысли?

— Все мои мысли теперь лишь о том, чтобы не потерять ещё и тебя, дурачок! — тепло сказала Дора и, улыбнувшись, поцеловала его засаленные волосы. — Давай, костёр разожгу! Холод невыносимый! У тебя тут найдутся дрова и огниво?

— Нет, не нужно. Иди к Агнессе прямо сейчас и скажи то, с чего мы начали этот разговор. Еда мне пока не нужна, с такой-то раной, а дрова купишь позже.

— Ты не замёрзнешь здесь?

— Отнюдь! Тут целая армия мохнатых друзей, которые согреют меня своими телами, как только ты уйдешь, — он усмехнулся.

Словно в подтверждение его слов из темноты соседних закоулков донеслось мяуканье. Едва Дора встала и немного отошла, кошки принялись осторожно выбираться из своих убежищ. Одна за другой, они устраивались возле раненого, едва ли не заползая на него.

— Тише, тише, — ласково говорил он, когда тот или иной зверёк пытался забиться ему под бок. — Сюда пока нельзя, тут больно...

Дора в недоумении взирала на то, как едва живой Сандро любовно поглаживал всю эту вонючую ораву, трепал за паршивые, ободранные бока и целовал грязные мордочки.

Брезгливо повела плечами и отправилась в обратный путь, недоумевая, как в одном человеке могла уживаться нежная любовь к животным и животная ненависть к людям?

***

Гаспар вернулся домой поздним утром, когда его дочь уже давно закончила завтракать, прибралась в зале на первом этаже и раздумывала, открывать ли ей аптеку для посетителей вопреки указаниям отца — или стоит ещё подождать? Что-то подсказывало ей, что утро после карнавала должно было принести немалую выгоду. Колебания девушки разрешились с приходом аптекаря.

Гаспар умылся, снял выходное платье и прошёл в кабинет, куда повелел подать завтрак. Роксана принялась накрывать на маленьком столике, пока отец стоял у конторки и что-то записывал. Наконец, он отвлёкся и заговорил:

— Ты знаешь, Рахэль, я не могу отделаться от мыслей, что с этими латинянами что-то не так... Меня вчера приглашали в дом нашего архидиакона Ираклия, и я до сих пор под немалым впечатлением от увиденного там.

— А что такого произошло? Слишком весело отметили праздник?

— У кого-то праздник только в праздник, а кого-то — каждый день. Всё началось не вчера, а примерно девять месяцев назад. В прошлом году этот Ираклий поехал в Напль и зашёл в лавку прикупить тканей у одного известного торговца... И так он удачно их прикупил, что жена того торговца этой ночью родила от него!

— От кого — от него?

— Если бы она родила от мужа, в том не было бы ничего примечательного! Твоя мать родила тебя от меня — и никому в Иерусалиме не пришло в голову это обсуждать! Разумеется, жена торговца родила от архидиакона! И чтоб он был здоров, тот архидиакон, но ведь ему пятый десяток, так он ещё заказывает у меня успокоительные травы! И он ещё ругает мои травы, этот Ираклий! Ты его видела? Он же здоров, как бык, и сложён, как его легендарный тёзка[1]! Такому герою надо на войну, на пашню или в каменоломни! Что это за геркулесов труд — поучаствовать в литургии да сосчитать пожертвования? Он просто нисколечко не устает, этот Ираклий, вот и травы не помогают!..

[1]Имя Ираклий (старофр. Heracles или Eracles), происходит от лат. Heracules — Геркулес.

— Постой, постой, аба, ты что — этой ночью принимал роды? — удивилась Роксана, когда поток отцовского возмущения на время пресёкся. — Ты же этим не занимаешься!

— А кто говорит, что я занимался его женщиной и её родами? Нет! Я занимался самим архидиаконом! Это его первый ребёнок, и он, как любой отец, переволновался. Когда я пришёл, он пожаловался, что у него болит голова, вздулись жилы, и что ему срочно необходимо отворить кровь! Я сказал, что он здоровее Самсона, и посоветовал принять успокаивающий сбор. Он не поверил, и мы долго препирались по поводу трав... А потом у его мадам начались потуги, Ираклий пошёл посмотреть, увидел кровь и упал в обморок. Я привёл его в чувство и дал ему настойку белены. Но он всё равно не признал, что я был прав! Так всю ночь с ним и провозился... Право же, эта Паския с утра была куда бодрее, чем её любовник!

Гаспар устало опустился в кресло и потёр кончиками пальцев влажный лоб. Он попытался начать есть свой завтрак, но, увлечённый каким-то мыслями, отложил ложку и снова возбуждённо заговорил, обращаясь к дочери:

— Разумеется то, что я тебе сейчас поведал, разглашать не нужно. Пусть сам Ираклий своего брата не стыдится, но не нам с тобой соваться в его грязные дела. Ей Богу, эти латиняне напоминают мальчишек, которые скачут верхом на палках, воображая, будто это кони, и, увлёкшись, забывают, что сами же это придумали! Римские священники делают вид, как будто можно управлять человеческой природой!

Старый еврей воздел руки к потолку, словно жрец древних богов. Потом опустил их и недоумённо пожал плечами:

— Почему бы не спросить меня — или любого другого врача? И он вам скажет, что невозможно просто взять и запретить взрослому здоровому мужчине желать женщину! Если он святой — то конечно! Но где все святые? Ты знаешь? И я не знаю! А те, про кого знаю, те давно умерли! Что сирийцы, что греки — те неженатых даже не рукополагают, от греха подальше! Хорошо монаху: ушёл на гору или в пустыню и в лучшем случае наблюдает вокруг себя такие же мрачные бородатые лица. От такого потянет не к лобзаниям, а к молитвам! А тот клирик, который живёт среди людей и каждый день видит хорошеньких женщин? Мне как медику жаль этого несчастного! Хорошо, допустим, я просто старый еврей и ничего не понимаю в их вере...

— Это теперь и твоя вера, аба, не забывай, — строго поправила его Роксана.

— Но был и другой старый еврей, — возразил отец, — кажется, его звали Павел. И он довольно ясно высказывался по этому поводу! Хорошо, допустим, я плохо читал его Послания, а они, латиняне, читали куда внимательнее! Но разве где-то у апостола Павла или, может, у Блаженного Августина написано, что целибат — это когда для нужд иерусалимского клира организуется так называемый приют для бедных сироток, которых прелаты исправно навещают, но вовсе не во спасение душ этих девиц, а как раз наоборот! Разве плохо священнику, как порядочному человеку, взять себе одну жену, жить с ней и растить детишек, не забывая о служении Господу?

Гаспар взмахнул руками и поднялся из-за стола. Расхаживая по комнате, он продолжал говорить, отвечая на свой собственный вопрос:

— Нет, надо завести себе вечно орущую итальянку, чтобы изменять ей с блудливой аристократкой и втайне от них обеих ещё и соблазнять девиц!.. Почему бы не признать простую вещь: у людей есть потребности. Я утверждаю это как врач. Когда нет воды, пьют из лужи. Лишите человека пищи, и он станет питаться всякой дрянью: глиной, падалью, человечиной... Неоправданные строгие запреты, равно как и полное отсутствие разумных границ, приводят, в конечном итоге, к помутнению рассудка. И именно это я, к моему сожалению, наблюдаю среди новых хозяев этой древней земли.

Старый аптекарь со вздохом вернулся за стол:

— Сегодня они грешат так, что Гоморра безо всякого серного дождя загорелась бы от зависти! А завтра точно так же неистово станут они каяться, и дай Бог, если от покаяния поумирает меньше, чем от греха. Да упасут тебя, девочка моя, и Христос, и Господь Авраамов от этих безумных латинян, которые нас и за людей-то не считают. Но ещё пуще берегись лживых римских священников! Потому что они сначала исповедуют тебя так, что передник раздуется, а потом скажут, что ниоткуда тебя не знают! Или того хуже, что ты ведьма и понесла от дьявола!

— Аба, ты напрасно меряешь их всех одной меркой! — возразила Роксана, которой давно не терпелось высказаться. — Многие из их священников искренне верят и служат Господу всей своей жизнью, не тратя её на женщин и какие-либо другие наслаждения!

— Кто? Приведи хотя бы один пример — и я успокоюсь!

— Ну... Например, наш отец Арнульф... Все знают, что он достаточно благочестив и не обращает особого внимания на женщин и девиц. К тому же он спас принцессу Изабо!..

— Этот отец Арнульф здесь всего четыре месяца! И всё это время ошивается возле нашей аптеки, хотя лопни мои глаза, если он хоть немножечко болен! Я не помню и одной недели, чтобы он не приходил сюда невзначай ради поздороваться... И что это была за история, когда он едва не влез к тебе в окно? Разве добропорядочные священники так общаются с прихожанками? Разве так следует не обращать внимания на женщин и девиц?!..

— Аба, он не сделал ничего дурного! Просто хотел позаботиться обо мне, чтобы я поправлялась, и принёс немного сладостей!

— Чтобы ты поправлялась? От такой заботы можно очень легко поправиться в области живота, да так поправиться, что потом всю жизнь будет, чем заняться, лишь бы ребёнок был здоров!

— Аба!..

— Что — аба? Я скоро семнадцать лет, как твой аба — и что мне теперь делать вид, будто твой падре ведёт себя прилично? Он даже опаснее Иво! На того хоть управу найти можно! А на этого отца Арнульфа, случись что, кому пожаловаться? Архидиакону Тира? Патриарху? Господу Богу? Будь с ним осторожна, доченька: этот человек не таков, каким пытается казаться!

Роксана потупилась и промолчала. И это ещё отец понятия не имел о том, что случилось накануне. Как теперь признаться ему, что лишь этими редкими встречами с Эрнулем, лишь мыслями и воспоминаниями о нём девушка и была жива всё то время, что прошло после её болезни?

Чем настойчивее и строже был Гаспар в своих предупреждениях, тем мучительнее становилась тоска его дочери по красивому священнику, проникнутая горечью невозможности достичь желаемого и осознанием греховности самого этого желания.

Круг замкнулся, и Роксана всё глубже погружалась в отчаяние не в силах ни забыть, ни перестать чувствовать, ни отдать себя всецело этому чувству. Ночи она проводила в слезах и едва слышным шёпотом делилась своими горестями с куклами.

Кукла-мама с длинными волосами и кукла — нерождённая сестрёнка были единственными, кому Роксана могла доверить тайны своей неопытной души. Куклы, конечно же, не отвечали, и девушка засыпала, истощённая переживаниями.

Так продолжалось уже несколько недель, конца этим страданиям пока не предвиделось, и от увещеваний встревоженного отца легче никак не становилось.

***

Эрнулю повезло. В первый раз, когда он обернулся и меч, нацеленный ему в спину, ударил по плечу. Повезло, что сустав оказался не задет. Повезло, что не истёк кровью по дороге. Повезло, что врач, принимавший его, не залил рану маслом, вином и молитвами, а решил прижечь её в надежде избежать заражения.

Адская боль от ожога ненадолго вывела юношу из забытья, после чего он снова потерял сознание. Пару дней его лихорадило, но потом жар спал, и парень пошёл на поправку.

— Я же говорил: вы столь же крепки, как ваш батюшка, доблестный Гвендаэль Буря! — сказал Жильбер Сириец, который как-то раз подошёл проведать раненого героя. — В те поры, когда наш орден опекал замок Шато-Эрно, нам часто приходилось сражаться вместе. Никогда сир Гвендаэль не жаловался на боль, а все раны перевязывал себе сам. Все мы поражались его исключительной выносливости. Говорят, когда сарацины его обезглавили, то голова сира Бури вцепилась зубами в руку палача, едва тот попытался поднять её. Вот каков был ваш батюшка, царствие ему небесное! И вы, как я погляжу, столь же крепки и телом, и духом, отец Арнульф!

— Благодарю вас, господин великий магистр, за эти слова, — с трудом проговорил молодой человек. — Я также бесконечно признателен братству Госпиталя за моё лечение... Могу я испросить ещё одной милости от любезных братьев?

— Ради Бога, славный юноша, просите, о чём хотите!

— Не откажите в любезности послать весть в дом архидиакона Гийома о том, где я нахожусь. Мне более неловко занимать здесь место, когда обо мне есть кому позаботиться, — сказал Эрнуль.

Его состояние за последние дни настолько улучшилось, что такие мелочи, как бесконечные крики и стоны, духота и вши, царившие в помещении больницы, стали казаться просто нестерпимыми. Юноша страстно мечтал вернуться в уют и тишину особняка Гийома.

Просьба Эрнуля была удовлетворена, и уже через три дня врачи Госпиталя разрешили слугам забрать раненого домой. Воспитанник архидиакона был счастлив оказаться с своей постели, в привычной и любимой комнате, чьи высокие окна с зарешечёнными ставнями выходили на священную Голгофу.

Здесь на скромных выбеленных стенах висели шёлковые полотна с цветами и птицами. Деревянные полы, нагретые солнечными лучами, отзывались на каждый шаг уютным поскрипыванием. Над низким большим сундуком висели полки с книгами и свитками. Под собственной маленькой конторкой стоял армориум с записями Эрнуля, которые он мечтал в будущем, по примеру своего учителя, объединить в хронику.

На десятый день после той приснопамятной ночи, отца Арнульфа по поручению королевы Марии навестил Фотис. Раненый к тому времени уже вовсю расхаживал по дому. Когда же ему доложили о прибытии евнуха, он на всякий случай улёгся в постель и напустил на себя страдающий вид. Кто знает, вдруг дама Мария решила срочно исповедоваться своему духовнику, а у него не было ни малейшего желания вникать сейчас в чьи-либо проблемы.

Фотис вошёл в опочивальню и учтиво поприветствовал больного. Эрнуль не мог не обратить внимания, как сильно изменился евнух за те недели, что духовник королевы не был во дворце. На нём было византийское одеяние, не столь женственное, как прежде. На бритом лице, теперь совершенно лишённом краски, сияло довольное и весьма уверенное выражение. Плечи евнуха расправились, он даже стал как будто выше ростом. В руках у него был парчовый свёрток.

— Моя королева пожелала справиться о вашем здоровье, святой отец, — объявил Фотис.

— Передайте мои нижайшие поклоны государыне, — слабым голосом ответил Эрнуль, едва повернув голову. — И глубочайшую признательность за беспокойство о судьбе её покорного слуги... Сообщите ей, что моё состояние не вызывает опасений... Горю желанием вновь лицезреть нашу прекрасную королеву, едва к моим ногам вернется хоть немного сил...

Фотис выслушал это с выражением искреннего сострадания на лице и сказал:

— Даст Бог, силы к вам вернутся, и ноги непременно принесут вас к нашим порогам, святой отец, но не ранее, чем вы полностью окрепнете! Итак, мадам наслышана о том, что вам почти удалось отмстить убийце, покушавшемуся на её жизнь. В знак своей благодарности королева Мария передаёт вам подарок.

С этими словами Фотис прямо на весу ловко развернул свёрток. Внутри оказалась небольшая книга в деревянном корпусе, с ажурным кованым замком и красивым переплётом с эмалевыми вставками.

— Мадам от души надеется, что вы читаете по-гречески, — сказал Фотис, вручая Эрнулю роскошный кодекс. — Это «Роман об Александре» в том виде, в каком храним его мы, ромеи. Список был сделан и переплетён в Константинополе специально для принцессы, а теперь переходит к вам, отец Арнульф, на счастье и добрую память!

— Примите мою благодарность, сударь, — пробормотал восхищённый Эрнуль. — Воистину, это царский подарок... У меня просто нет слов!.. Передайте королеве Марии, что она не могла придумать ничего лучшего, чтобы обрадовать меня, чем сей бесценный кодекс!

Фотис сдержанно улыбнулся и степенно откланялся, а юноша невольно помыслил:

«Выглядит таким довольным, как будто Амори учредил орден имени своей супруги и назначил этого парня магистром! Похоже, я многое пропустил...»

Оставшись один, Эрнуль тут же уселся на постели и принялся листать книгу. Разумеется, это произведение имело мало общего с трудами Плутарха. Сдобренное изрядной долей фантазии, оно скорее походило на волшебную сказку для больших мальчиков и девочек, нежели на исторический трактат. Однако лёгкое чтение было как раз то, что нужно, дабы отогнать мрачные мысли и сомнения, роившиеся в голове Эрнуля после злополучной схватки.

Не прошло и пары минут, как его отвлекли голоса, доносившиеся с улицы. Один из них — тоненький и нежный — юноша не мог бы спутать ни с кем. Неужели это и вправду была Роксана? Он тут же метнулся к окну своей спальни и высунулся из него прямо в одной рубашке.

— Я принесла лекарства для вашего господина, — оправдывалась она перед суровым привратником, который, видимо, не желал впускать незнакомку.

Фотис, который как раз выходил из дверей, игриво заметил:

— Ты сама как лекарство, — и бодро направился по своим делам.

— Мансур, сейчас же впусти девицу Роксану! — строго приказал Эрнуль привратнику прямо из окна.

Затем он схватил халат и принялся одеваться столь поспешно, как только позволяло больное плечо. Наскоро перепоясавшись, юноша слетел вниз по лестнице, чтобы встретить свою драгоценную гостью.

— Милая моя Роксана, вы не представляете, как я счастлив, что вы пришли навестить меня! — произнёс он, обнимая её восторженным взглядом. — Я и мечтать не мог, что вы переступите через этот порог именно теперь, чтобы позаботиться о вашем преданном слуге!..

Девушка, сжавшись, робко озиралась по сторонам. В руках у неё была корзинка, которую она держала на уровне груди, словно щит.

— Здравствуйте, святой отец, — неуверенно начала она. — Боюсь вас разочаровать, но я не собиралась вас навещать и вовсе не знала, что увижу вас здесь. Третьего дня приходила одна женщина и сделала заказ. Я просто принесла его туда, куда она просила, а это оказался ваш дом...

— Вы правы, это я посылал служанку за лекарствами, — подтвердил Эрнуль, всё ещё не в силах перестать улыбаться. — Я, признаться, запамятовал об этом. Однако прошу, не разрушайте мою радость, ведь мне очень приятно увидеться с вами! Пусть это и совпадение, но крайне удачное, не так ли?

— Поймите, падре, мне не следует находиться здесь, но не оттого, что мне безразлично ваше состояние! Я, разумеется, справлялась у отца Иеронимуса о вас, и он сказал, что вы больны... Но разве могла бы я посметь... явиться без приглашения в такой дом?!.. Простите, ради Бога...

Голосок девушки дрогнул, и она умолкла. Огромные серые глаза заволокло слезами, которые она пыталась сдержать. Эрнуль пожалел о том, что напугал Роксану излишне пылким приветствием и принял более спокойный вид.

— Вы... позволите, я пошлю за деньгами? — тихо спросил он, беря из рук девушки свой заказ.

Выражение прелестного личика стало ещё печальнее, и розовые губки задрожали. Эрнуль, недоумевая, что опять сделал не так, остался стоять с корзинкой в руках в ожидании объяснения.

Роксана вдруг забрала у него снадобья и строго проговорила:

— Что вы себе думаете, падре? Что я позволю вам и другим несведущим людям использовать всё это, как Бог вдохновит? Нельзя просто взять и намазаться средством от ожогов и мазью от вшей, а потом сесть и ждать, что всё, что болело и чесалось, само пройдёт! А вдруг бы вы вздумали принимать это внутрь? Итак, что с вами? Чем вы больны?

— Я не болен, — с тихим смехом отозвался Эрнуль и вновь напустил на себя серьёзный вид. — Я только ранен. Мне пришлось провести некоторое время в госпитале Святого Иоанна, и там, к стыду сказать, у меня появились маленькие друзья, которые мне страшно надоели и мешают спать!

Роксана, не сдержав лёгкой улыбки, строго произнесла:

— Это дело обыкновенное и легко поправимое. Гораздо больше меня беспокоит ваша рана. Прежде чем применять к ней какие-то средства, её должно осмотреть. Где это можно сделать?

— Если я предложу вам пройти в опочивальню, вы не поймёте это превратно? Дело в том, что там есть и вода, и всё остальное, что потребно для перевязки...

Роксана неодобрительно покачала головой:

— Как говорят, когда мужчина и женщина находятся в комнате наедине, никто не подумает, что они вдвоём читают «Pater Noster»... Право же, не знаю, что вам сказать на ваше любезное предложение...

— Поверьте, Роксана, я не словом, ни делом, ни единым намёком не смогу опорочить вас, — проникновенно сказал Эрнуль и приложил руки к сердцу, тут же непроизвольно поморщившись от боли в правом плече. — Если угодно, я позову слуг, дабы они были мне свидетелями.

— Это определённо следует сделать, — согласилась девушка. — Я же должна показать тем, кто ухаживает за вами, что тут к чему и как всё это применять.

Они поднялись в спальню юного настоятеля, и туда же пришла вызванная Эрнулем служанка, хорошенькая сирийка. Раненый сел на кровати и снял рубашку. Роксана омыла руки при помощи служанки, потом осторожно развернула повязку и принялась внимательно разглядывать рану.

Длинный багровый рубец с расходящимися воспалёнными краями начинался от правой лопатки и продолжался до дельтовидной мышцы, которая теперь посинела и раздулась, как шар. Посреди этой гематомы зиял большой и глубокий ожог, едва начинавший зарубцовываться.

— Поражаюсь я вам, латинянам, как вы выживаете после такого лечения? Зачем накладывать швы, если можно, как при дедушке Гомере, взять и прижечь? Вас хоть обезболили, святой отец?

Эрнуль отрицательно кивнул и уточнил:

— А разве так можно было?

— Нужно было, — бесцветно отозвалась Роксана. — От такой боли человек может запросто умереть. Скажите, падре, перед прижиганием содержимое из раны вытягивали?

Юноша только пожал плечами, от чего вновь скривился. Отёкшее плечо отзывалось острейшей болью в ответ на малейшее движение.

— Я обработаю ожог вот этим чёрным эликсиром, — девушка принялась за дело, а служанка внимательно следила за ней. — Это надобно делать три-четыре раза в день до полного заживления. Когда отпадёт струп, может сильно кровить, не пугайтесь. Польёте на рану вот из этого флакона и налóжите повязку. Вначале потуже, потом необходимо будет ослабить. Меня беспокоит скопление крови внутри повреждённой мышцы. Если бы рана была посвежее, я бы выпустила эту кровь, чтобы облегчить ваше состояние. Как давно вас ранили?

— В ночь после мартовских календ, — ответил тот.

— Слишком давно... Постойте, вас ранили после того, как вы проводили меня домой? — забеспокоилась Роксана. — Как же это могло случиться? Неужели те двое чужеземцев, с площади, выследили вас?

— О нет, радость моя, всё куда проще, — поспешил успокоить её Эрнуль. — На меня напали грабители, но я успешно отбился, благо при мне оказался меч.

Девушка, заканчивая перевязку, с интересом посмотрела на молодого патера и заметила:

— Охотно верю... Не поверю только, что такому бойцу не скучно каждый день бить поклоны и читать молитвы... Простите, если я вас задела, — тут же спохватилась она.

— Ничуть, — в свою очередь смутился отец Арнульф и принялся натягивать рубашку. — Обстоятельства моей жизни направили меня на этот путь... Архидиакон Тира по просьбе моей матушки взял меня на обучение, дабы отвлечь меня от дурного влияния... той обстановки, в которой я находился... Год назад отец Гийом, побуждаемый любовью ко мне и заботой о моём будущем, убедил меня принять сан.

Брови Роксаны удивлённо взлетели, она приоткрыла ротик, словно собираясь что-то сказать, но смолчала и лишь многозначительно усмехнулась.

— Всё ясно, святой отец, — сказала она ровным голосом. — Вот, я оставляю здесь, на туалетном столике всё, что вам понадобится. Мне же пора идти.

— В это время у нас принято подавать карруб, — приветливо сообщил Эрнуль. — Наш повар — исключительный мастер в приготовлении этого напитка. Не желаете ли составить мне компанию, пока я пошлю за деньгами, которые я вам должен? Барсина, ступай и скажи, чтобы подали нам в кабинет питьё и сласти!

Служанка почтительно поклонилась и ушла.

— Нет уж, пейте сами ваш карруб, а я лучше пойду, — отрезала девушка и направилась к выходу. — Оплату я подожду на улице. За лекарства с вас будет пять безантов, если обещаете вернуть корзинку и склянки. Прощайте!..

— Постойте, Роксана! — не выдержал Эрнуль, видя, что девушка внезапно отстранилась и едва ли не плачет. — Что с вами? Разве я вёл себя неподобающим образом или чем-то оскорбил вас? Отчего такая внезапная немилость?

— Я просто... сомневаюсь, что ваш.... покровитель разрешает вам посиживать с девушкой, — процедила Роксана. — Право же, не стоит вам его так расстраивать!..

— Ах вот оно что! — догадался юноша. — Вы истолковали мои слова превратно, милая Роксана... Не подумайте дурного: Гийом мой наставник и учитель, он мне как отец! Ради Бога, примите моё предложение, останьтесь ненадолго — я всё вам объясню.

— И это даже будет правда? — с надеждой спросила Роксана.

— Как же может быть иначе? — Эрнуль приблизился, взял её ладонь и нежно поцеловал.

Роксана отдернула руку и сказала:

— Не стоит вам больше делать таких вещей, падре! Ибо, когда целуют руки знатным дамам, то им выказывают почтение, а таким, как я, обычно, наоборот.

— Не сердитесь, ради Бога, Роксана! Клянусь вам, что не имел в виду ничего иного, кроме почтения к вам! Но, коли вам неприятно или тревожно, клянусь, что не притронусь к вам, ежели только вы не изволите падать с лестницы!..

Девушка кивнула и, покинув опочивальню, начала спускаться. Эрнуль по привычке предложил ей свою помощь, но та отказалась, стараясь держаться на порядочном расстоянии.

[1]Имя Ираклий (старофр. Heracles или Eracles), происходит от лат. Heracules — Геркулес.

Глава тридцать четвертая,

о душевных ранах и неожиданных посетителях

Кабинет в доме Гийома был обставлен с восточной изысканностью, но без вызывающей роскоши. Две стены полностью занимали книжные полки. По углам стояли высокие кованые светильники с ажурными плафонами. Возле книг, по левую сторону от входа, находилась конторка, а рядом с ней — стол для бумаг и скамья. Тут же на высокой подставке помещалась астролябия.

На стене справа от входной двери висела великолепная дорогая лютня. У стены с окном был большой, в половину комнаты, деревянный помост с ковром и подушками. Посреди него стоял низенький столик, инкрустированный слоновой костью.

На этом столике теперь находились крошечные стаканчики с каррубом, блюда со сладостями, чаши с водой для омовения рук и лежали серебряные приборы. Возле помоста в почтительном полупоклоне замер по-восточному одетый слуга, ожидавший приказаний молодого господина.

От дурманящего аромата пряностей и жжёного сахара у Роксаны с непривычки голова пошла кругом. Гаспар не баловал свою дочь арабскими удовольствиями вроде этого, полагая употребление карруба вне болезни вредной привычкой, сродни жеванию маджуна.

Девушка в нерешительности потопталась на пороге кабинета, но всё-таки вошла, озираясь по сторонам. Наибольший интерес для неё представляли книги, и она много бы отдала за возможность побыть здесь в одиночестве, изучая великолепное собрание кодексов и свитков. Любопытно было бы рассмотреть и астролябию, которую Роксана видела только на картинках.

Она нашла глазами роскошное золотое распятие, висевшее прямо поверх полок с книгами, и робко перекрестилась.

«Что же я делаю?» — испуганно подумала она, косясь на Эрнуля, который вошёл следом и тоже осенил себя крестным знамением, насколько позволяла ему его рана.

В неполные семнадцать лет Роксана страстно хотела жить и любить, но в то же время отчаянно боялась этого. Вот и сейчас она мучила себя вопросами: зачем она приняла приглашение настоятеля разделить с ним лёгкую трапезу? Не оттого ли, что ей было любопытно послушать его рассказ? Однако ему не стоило труда обмануть её или же, не сказав ничего, многое сделать. И виновата будет она сама, ибо не вняла предостережениям отца и продолжала общаться с этим священником.

Юная еврейка была наивна и имела весьма смутные представления о плохом, зато от души верила в хорошее. На весы её колебаний к этой вере добавилась увесистая гирька любопытства, так что девушка, постояв перед книгами и астролябией, с сожалением отошла и осторожно присела на краешек помоста с подушками.

— Оставь нас, но не закрывай дверь, — сказал Эрнуль слуге, и тот исполнил это указание; затем юный хозяин обратился к гостье: — Милая Роксана, я вижу, что вы напуганы, но в тоже время для вас здесь всё интересно и притягательно. Я нисколько не обижусь, если вы предпочтёте книги беседе со мной или вовсе решите уйти.

— С чего вы взяли, падре, что я напугана?

— На самом деле, ваши опасения вполне оправданы, но для любого другого случая и любого другого человека, нежели ваш покорный слуга. Здесь же вы в полной безопасности, и я намерен кое-что вам объяснить, если вы захотите меня выслушать. Я готов ответить на любые ваши вопросы и для того попросил вас ненадолго остаться.

Роксана молча пригубила карруб из стаканчика. Напиток был обжигающий, пряный и сладкий одновременно, и девушка едва смогла сделать один глоток. Однако из вежливости она не стала отказываться и продолжала сидеть, грея ладони о горячее стекло.

— Вы молчите, — тихо проговорил юноша. — Что ж, я начну сам. Во-первых, я обещал рассказать вам о природе своих отношений с архидиаконом Гийомом. Начать мне придется издалека, с того момента, как двадцать один год назад сир Гвендаэль де Ламбаль, кастелян замка Шато-Эрно, обзавёлся прекрасной наложницей-сарацинкой. Как именно сие произошло — история слишком тяжкая для ваших нежных ушек. Скажу лишь то, что эти двое и стали моими родителями. Позже сир де Торон, сеньор замка, передал его в управление ордену Храма. Ламбаль принял обеты ордена и стал его полноправным членом. От нас он отрёкся, хотя и не отпустил от себя.

Он взял небольшую паузу, во время которой Роксана почувствовала, что едва дышит от того, сколько боли скрывалось за этим простыми словами.

— Как это возможно? — не сдержалась она. — Разве это по-рыцарски?

— Напльское установление и раньше висело над моими родителями дамокловым мечом, — с печальной улыбкой ответил Эрнуль — А под рукой Тампля последствия могли стать куда суровее. Однако я должен перейти к ответу на вопрос, который так занимает вас — и весь Иерусалим. На каком положении я нахожусь здесь? Итак, десять лет назад проездом в том замке оказался отец Гийом. Незадолго до этого он вернулся в родные пенаты после многих лет обучения в Италии и Франции и следовал из Иерусалима к месту своего служения, в Тир, но сбился с пути из-за непогоды. Разумеется, кастелян проявил особую любезность и пригласил архидиакона разместиться в своём доме. Они разговорились и даже подружились. Гийом восхищался Европой и всем, что увидел и услышал там, особенно чудесными кансонами трубадуров Прованса. На это сир Гвендаэль заявил, что никогда не поверит, что кто-то там, за морем, поёт лучше, чем его экономка. Он позвал мою матушку и заставил её исполнить несколько песен для дорогого гостя...

— Почему именно заставил? — уточнила Роксана.

— Потому что моя матушка никогда не отрекалась от Ислама, а римских священников ненавидела и развлекать одного из них вовсе не желала. Несмотря на это в тот дождливый вечер она похитила сердце нашего бедного архидиакона. Он покинул Шато-Эрно, одновременно вдохновлённый и опечаленный. Через пару лет Ламбаль погиб, обороняя замок, и мы с матушкой оказались в затруднительном положении. Нам пришлось перебраться в Тир, а я стал работать в хаммаме, чтобы прокормить нас с нею.

— Господи помилуй, какое это ужасное место для юной души!

— Вы правы, и в сём заключается ответ на вопрос, почему я в итоге выбрал церковную карьеру. Соблазны, доступность лёгких денег и удовольствий стали дурно влиять на меня. Матушка всерьёз обеспокоилась моим будущим. Тогда-то нас и нашёл Гийом, который узнал обо всех этих несчастьях. Он взял на себя всю заботу о нас с матушкой, а после моего обучения предложил мне принять сан. Мать поддержала это начинание. Она тогда поступила как истинно родная мать из притчи о царе Соломоне...

— Предпочла отдать сына чуждой ей церкви, чем допустить... — начала Роксана.

— ...Его падение и гибель души, — заключил Эрнуль.

— Что же такое с вами произошло, раз ваша матушка так испугалась за вас? — спросила девушка.

— Я обещал ответить на все ваши вопросы, но этот особенно труден... То была знатная дама, щедрая на деньги и... другие милости. Излагать подробности о том, что я хотел бы забыть — выше моих сил, простите...

— И вы меня простите, святой отец!.. Благодарю за доверие ко мне и вашу открытость. Наверное, теперь мне всё же придется оставить вас. Я посоветуюсь с отцом относительно состояния вашей раны... Как можно облегчить боль и ускорить заживление... Завтра, если Господу будет угодно, я снова приду.

Роксана отставила стаканчик и поднялась. Эрнуль тут же вскочил следом за ней и попросил:

— Сделайте одолжение, побудьте ещё немного!

— Вам не стоит совершать таких резких движений в вашем состоянии… — заметила девушка.

— Не думайте об этом. Эта боль ничего не значит. Постойте, я не сказал самого главного, для чего и задержал вас здесь. Прошу, Роксана, выслушайте меня!

— Неужели это не все ваши тайны, святой отец? — изумилась она. — Мне и уже услышанное, боюсь, нескоро переварить...

Сердце Роксаны бешено забилось от предчувствия, что её визави неспроста был с ней столь откровенен. Выходит, это было лишь преддверие к тому, чтобы попросить её о некоей услуге или выдать ещё более ошеломляющее признание?..

— Умоляю, не бойтесь меня, — снова твердил юный хозяин, не отрывая от неё взгляда, полного надежды. — Помните, дверь открыта, я обещал не удерживать вас!..

— Разве не это вы делаете теперь?

— Я всего лишь прошу...

Роксана ещё сильнее занервничала и направилась к выходу. Уже в дверях она едва не столкнулась со слугой, который нёсся навстречу, держа запечатанный свиток.

— Ваша милость, — обратился он к Эрнулю, — Письмо из Тира. Только что доставили. Гонец весь измучен: видать, что-то случилось...

Юноша схватил письмо и сломал печать.

— Это от Гийома, — пробормотал он и поднял на гостью взволнованный взгляд: — Вы позволите?

Роксана и сама прекрасно понимала, что вот так — не уходят. Молодой хозяин, принимавший её с почётом и лаской, просто не заслуживал того, чтобы сейчас попросту сбежать от него, пользуясь удобным моментом.

Посему девушка с готовностью кивнула, подошла к полкам и принялась внимательно рассматривать книги, украдкой косясь на Эрнуля. Тот читал молча, всё больше бледнея, потом вдруг прикрыл лицо рукой и задрожал всем телом, словно его облили ледяной водой.

— Что с вами, падре? — встревожилась Роксана и подошла к нему. — Дурные вести?

— Матушка... умерла... — еле слышно проговорил он и выронил письмо.

Девушка склонилась, чтобы поднять свиток, и обнаружила, что в него было вложено ещё одно письмо, написанное по-арабски очень красивым почерком. Стараясь не читать ни то, ни другое, Роксана положила оба листа на стол и вновь подошла к Эрнулю, который стоял совершенно потерянный и едва ли не плакал.

— Позвольте вам помочь, — тихо произнесла девушка. — Вам надо попить воды. Не будете ли так любезны? — обратилась она к слуге.

Тот кивнул и вышел.

— Теперь я вынужден просить вас уйти, милая Роксана, — с трудом выдавил Эрнуль и отвернулся, снова прикрыв лицо.

При виде того, как он из последних сил пытается держаться и не показывать своей слабости, у девушки едва не разорвалось сердце. Ну как можно было покинуть этого человека, ставшего ей таким дорогим, когда на него обрушилось чудовищное горе, и некому теперь оказать ему поддержку?

— Я не могу оставить вас одного в подобном состоянии, — ласково, но твёрдо возразила она. — Мне понятны ваши чувства. Я сама потеряла мать несколько лет назад. Лихорадка забрала её жизнь вместе с ребёнком, которого она носила. Мне кажется, что это была девочка... Я сделала кукол в память о них...

Эрнуль стоял, не оборачиваясь. Его худые плечи сжались, спина чуть подрагивала в такт неровному шумному дыханию. Роксана осторожно погладила его руку, и тот неожиданно повернулся. Порывисто обнял за плечи, уткнулся лицом в её пушистые волосы и заплакал.

***

Страшное известие заставило Эрнуля переменить свои планы. Он уже собрался с духом сообщить Роксане о своей искренней любви, которая несказанно больше, чем плотская страсть... Хотел сказать, что понимает, как девушка ещё юна, и сможет ждать, сколько потребуется, пока та не созреет до ответных чувств. Что готов отказаться от сана, если она согласится выйти за него замуж.

После прочтения письма Эрнулю стало не до личных дел. Роксана проявила неожиданную сердечность и просидела с ним довольно долго, пытаясь хоть как-то утешить его. От тёплых объятий девушки, от звука её мягкого голоска и правда становилось легче.

Уже потом Эрнуль сообразил, что почти не слушал, о чём говорила девушка, пока лил слезы, уткнувшись в её колени. В какой-то момент ему так полегчало, что он спохватился, не слишком ли надолго задерживает свою гостью. От всей души поблагодарив Роксану и внушив ей, что с ним всё будет в порядке, он убедил её отправляться домой.

Эрнуль поднялся в свою комнату и стал перечитывать письмо Гийома — на сей раз более вдумчиво, нежели в самом начале. Горькие строки поведали о том, что матушка произвела на свет здоровую девочку и чувствовала себя довольно хорошо. По совету акушерки, через несколько часов Иман начала потихоньку вставать. В какой-то момент ей стало дурно, женщина потеряла сознание и упала. В себя она так и не пришла. Гийом писал об этом на третий день после трагедии и сообщил, что похоронил Иман на христианском кладбище и собирался в будущем построить для неё усыпальницу.

Юноша в недоумении перечитал эти строки, пытаясь понять, как можно было похоронить среди христиан сарацинку? Далее в письме он увидел ответ: оказывается, Иман незадолго до этого приняла крещение. Архидиакон собирался покинуть лоно церкви, сочетаться браком с возлюбленной и узаконить свою дочь. К сожалению, этому не суждено было осуществиться.

После печальных событий Гийом намеревался прибыть в Иерусалим по приказу Амори и заняться делами королевства, как только новорождённая Адель Тирская достаточно окрепнет, чтобы перенести путешествие.

В завершение он писал, что они с Иман внимательно прочитали его, Эрнуля, письмо и обеспокоены тем, что происходит в его душе. Архидиакон просил не торопиться отказываться от сана, ибо девица, полюбившаяся его пасынку, вполне может преследовать корыстные цели при виде той роскоши и благополучия, которые его окружали.

«Ты знаешь, мой возлюбленный сын, что мне не составит труда обеспечить тебе хорошую должность и вне церкви, однако твой доход, так или иначе, существенно уменьшится. Посему я имею основания утверждать, что девица сия вероятнее всего отвергнет тебя, когда ты перестанешь быть настоятелем и священником. Подумай тысячу раз, стоит ли мимолётная страсть того, чтобы жертвовать из-за неё своим будущим? Ничего, кроме упрёков, не ждёт тебя, сын мой! Если эта девица и вправду любит тебя, то не пожелает, чтобы ты переносил подобные тяготы ради неё. В наше время безверия и греха женщины стремятся к браку не ради благочестия, а лишь по причине великой гордыни и желания помыкать мужем, как невольником».

В постскриптуме Гийом указал, что Иман до того, как начались у неё роды, также написала несколько строк для сына, и это послание архидиакон, не читая, приложил к своему письму.

Эрнуль долго не мог решиться прочесть это второе письмо. Едва он взял его в руки и увидел строки, начертанные матушкой, — последние строки в её жизни, — как снова потерял самообладание и залился слезами.

Он долго лежал, раздумывая, как могло случиться, что мать умерла без него? Может, всё это неправда или чья-то злая шутка? Может, это сон или бред, который преследует его по причине ранения? Такого не могло произойти, чтобы матушка, которая была всегда дана ему изначально, словно солнце в небе или вода в реке, вдруг перестала существовать и теперь вместо неё — лишь каменный саркофаг в далёком Тире!

Эрнуль так усердно ломал голову над этим, что едва не сошёл с ума. Барсина, придя вечером проведать раненого хозяина, поняла, что тот на грани помешательства, и принесла ему подогретого вина с пряностями. Лишь после этого юноша смог ненадолго забыться сном.

Утром он всё же прочел письмо матери. Иман отнеслась к событиям в жизни своего анемона на удивление мягко. Она вовсе не проклинала сына за то, что связался с еврейкой. Мало того, мать просила не предавать своё чувство и вести себя порядочно по отношению к возлюбленной.

«Когда хозяин замка Шато-Эрно передал его в управление сначала Госпиталю, потом храмовникам, твой отец был принят последними как один из своих. Гордость вознесла его до небес. При тех, кто нас не знал, он всегда делал вид, будто я его экономка, а ты — воспитанник. Подобное отношение было столь унизительно, что я чувствовала себя хуже, чем рабыня, хуже, чем домашний скот. Нас просто не было, когда он того не хотел, и мы появлялись по его желанию и приказу.

Гийом непременно возьмётся убеждать тебя в том, что женщинам и девицам не стоит доверять. Его часто обманывали, и он имеет право на подобные суждения. Я же считаю, что у моего прекрасного анемона достанет ума отличить жемчуг от сахарных шариков. Не загрязняй своё чувство ложью и предательством, не живи во грехе со своей избранницей, как делают другие.

Нельзя одновременно считать себя честным человеком и подвергать бесчестью другого...»

Письмо неожиданно обрывалось. Эрнуль с замиранием сердца поцеловал дорогие строки и бережно положил пергамент в армориум, к другим своим сокровищам.

Вот и всё. Это и стало последним напутствием Иман к сыну, предсмертной волей, которую ему предстоит выполнить всею своей жизнью. Роксана обещала навестить его этим днём. Вероятно, сегодня же он и объяснится с ней, если на это достанет душевных сил.

К больному хозяину поднялся слуга и сообщил, что к нему пришла женщина.

— Та же, которая приходила вчера? — уточнил Эрнуль.

— Нет, ваша милость, благородная. Сказала, что явилась по делу. Изволите просить?

— Проводи её в кабинет и скажи, что я...

Юноша хотел докончить словами: «сейчас спущусь», — но тут за спиной слуги появилась та самая дама. Её сопровождали ещё две женщины: служанка и карлица, — а также двое сержантов. Важная гостья сделала знак своей свите, и те не стали входить, оставшись в коридоре. Эрнуль был вынужден лёгким кивком отправить слугу, а сам уселся на постели, застенчиво прикрываясь одеялом.

— Не беспокойтесь, юный герой, меня вы можете не стесняться, — дама подошла к постели и, улыбаясь, провела кончиком веера по его плечу. — Я вас надолго не задержу.

Гостья без церемоний присела рядом на край кровати и продолжала:

— А вы весьма ловки, отец Арнульф! Подумать только, затеяли такую сумятицу, а сами притворились больным. Хотите сказать, что и в Напль вы сами не ездили, не так ли?

— Кто вы, мадам? — спросил Эрнуль, с недоумением слушая всю эту бессмыслицу.

— Это неважно! — небрежно бросила незнакомка. — Я не обязана называть своё имя. Достаточно лишь имени той, которой вы имели неосторожность послать то письмо! Неужели вам не стыдно, юноша? И зачем вам столько денег?

— Вас кто-то ввёл в заблуждение, мадам, — мягко возразил Эрнуль. — Я не писал никаких писем вашей покровительнице. Я даже не знаю, о ком идёт речь.

Юноша не чувствовал ни раздражения, ни возмущения, скорее любопытство, и желал выяснить, что к чему.

— О графине Сидонской, разумеется! Или вы многим дамам пишете письма с требованием заплатить за их тайны?!

Становилось всё интереснее. Эрнуль изобразил приветливую улыбку и осведомился:

— Не желаете ли вина, мадам?..

Женщина задумалась, обмахиваясь веером из птичьих перьев. Она была очень хороша собой и блистала той правильной северной красотой, которая, должно быть, отличала Гвиневеру. Волосы цвета слоновой кости, полузакрытые тонким покрывалом, спадали на плечи мягкими локонами. Кожа была безукоризненно белой, а мелкие правильные черты лица — скорее милы, чем выразительны.

Бирюзовое свободное платье из тонкого виссона весьма удачно подчёркивало нежную лазурь её глаз. На даме также была накидка из шитой золотом парчи, доходившая почти до пят. Тонкую талию стягивал пояс с длинными кистями из ниток крупного жемчуга, а несколько рядов ещё более крупных жемчужин ниспадали на грудь незнакомки, волнуясь и искрясь при каждом вздохе.

В ответ на предложение выпить дама расплылась в улыбке. Эрнуль тут же позвонил в колокольчик, а сам поднялся и накинул халат. Разговор обещал быть долгим и непростым. Настоятель преисполнился решимости выяснить, что было в том письме, которое неизвестный отправил Агнессе от его имени.

Вино разомкнуло коралловые уста незнакомки, и та поведала, что, находясь на свадьбе Стефании д'Ибелин в Напле, графиня получила странное письмо, подписанное именем отца Арнульфа, настоятеля из Иерусалима.

В послании напоминали мадам Агнессе о неких трагических событиях, произошедших в канун Рождества, и заявляли, что эти события могут иметь для графини весьма плачевные последствия. Автор письма утверждал, что удерживает у себя раненого сирийца, который принимал участие в нападении на королеву, и согласен передать его людям графини за выкуп в указанном размере.

— Итак, вы изволите говорить, что я отправил письмо в Напль вашей покровительнице? — задумчиво повторил Эрнуль, выслушав этот рассказ. — Когда всё это произошло?

— Что за дурацкий вопрос! Вы и сами знаете!

— Я спрашиваю потому, что в указанное время, за исключением последних четырех дней, я находился в госпитале Святого Иоанна, и тому есть немало свидетелей. Я действительно ранен, и вы можете в этом убедиться, мадам! Мало того, моё правое плечо в таком состоянии, что держать перо я временно неспособен, а мои слуги попросту неграмотны. В этом доме нет никого, кто мог бы написать всю эту мерзость под мою диктовку и отвезти в Напль.

— Покажите, — недоверчиво изрекла незнакомка.

Эрнулю пришлось снять халат и рубашку, чтобы продемонстрировать свою рану. Красавица приблизилась и наклонилась над его плечом, касаясь кожи лёгким дыханием. Всё как следует рассмотрев, она задумалась, покусывая белыми зубками кончик веера. Похоже, аргументы сработали, да вот только сдаваться она не собиралась.

— Вам не удастся прикинуться невинным агнцем, святой отец! — сказала она с ещё большим напором. — Даже если вы сами не писали этого письма, то по вашим хитрым глазам становится понятно, что вы прекрасно знаете, кто мог это сделать! Угрожать даме бесчестьем за преступление, к которому она не имеет никакого отношения, — просто гнусность, достойная грязных язычников!

— Но я этого не делал, клянусь честью!

— Будете оправдываться перед мадам Агнессой! — отрезала незнакомка. — Графиня желает видеть вас завтра в своём доме, после того как пробьют вечерню. Извольте прийти один и без оружия. Прощайте, святой отец!

С этими словами она залпом осушила остаток бокала и удалилась, помахивая веером. Вслед за ней дом архидиакона покинула и её свита.

Эрнуль крепко задумался и стал расхаживать по комнате. К нему вошла Барсина с красивой баночкой в руках.

— Вот, извольте, передали вам мазь от ушибов, — празднично сообщила она. — Это из каких-то морских губок, растёртое с жиром...

— Постой, кто передал?

— Так девушка, которая вчера приходила...

— Что ты тянешь? Пригласи её сейчас же!

— Ну как же, ваша милость, я её приглашу, когда вы не дослушали! Она подошла, спросила вас, а я сказала, что у вас дама...

— Какая дама? — оторопел Эрнуль.

— Ну вот и она так же: какая дама? А и говорю, как есть: мол, знатная дама, красивая. Она мне баночку отдала и ушла.

Молодой человек издал утробный рык и принялся метаться по комнате в поисках одежды.

— Барсина, признайся, ты это нарочно? — цедил Эрнуль, натягивая свои шоссы, обнаруженные им на сундуке.

Та усмехнулась и ответила:

— Что за слова такие вы говорите? Нарочно... Может, и так, зато и вы, ваша милость, нехорошо себя ведете!

— Одежду найди мне, эриния[1]! — приказал юноша, заправляя в шоссы концы брэ. — Что значит: я нехорошо себя веду?

[1] Дух мщения в греческой мифологии

— А то и значит... Вам мирское платье или церковное?..

— Подай мне талар, только помоги надеть, а то плечо не шевелится.

— Извольте... Так вот: мы, служанки, имеем на господ не меньше прав, чем их жёны... Нехорошо получается, когда нам внимания не уделяют. Не по-людски это, ваша милость!..

— Барсина, ну что ты несёшь? Ты же знаешь: я священник, я обет дал!..

— Как с дочкой аптекаря миловаться — так вам обет не мешает...

Эрнуль тяжко вздохнул. Когда-то, ещё до принятия сана, он был близок с прелестной служаночкой, но потом расстался с ней и принял целибат. И вот теперь случился весьма неприятный казус. Молодой хозяин неосмотрительно выставил свои чувства к Роксане напоказ перед слугами, в том числе Барсиной, и та не преминула отыграться на наивной сопернице.

Эрнулю оставалось только гадать, сколько ещё ему придётся расплачиваться за грехи прошлого и не слишком ли высока окажется цена?

Быстро одевшись, юноша выбежал из дома и помчался вдоль по улице Гроба Господня в сторону перекрёстка со Стефановой. Пару раз ему казалось, что в толпе прохожих мелькнул знакомый силуэт возлюбленной, однако каждый раз видение терялось.

Поравнявшись с лавками, где сидели ростовщики, Эрнуль вновь разглядел Роксану. Она шла, ссутулившись, быстрым шагом, не обращая ни на кого внимания. Вдруг к ней приблизился высокий белокурый красавец. Это был один из прихожан церкви Святой Маргариты, сержант Иво. Он тронул девушку за локоть, та остановилась, и оба перемолвились несколькими фразами.

Дальнейший путь они продолжили бок о бок, причём Эрнуль то и дело замечал, как наглый фламандец невзначай касается то талии, то поясницы Роксаны, а та шагала, всё так же сжавшись и никак не реагируя. О том, чтобы нагнать её теперь, не шло и речи. Эрнуль проводил этих двоих до аптеки и убедился, что Роксана вошла в неё одна. Подбежав следом, он принялся стучать в дверь. Ему открыл Гаспар.

— Приветствую вас, святой отец, — настороженно произнёс аптекарь. — Чем могу помочь?

— Мне необходимо поговорить с вашей дочерью, любезный Гаспар! — выдохнул юноша. — Прошу вас, умоляю!

— Оставьте в покое мою дочь, падре! Вы уже забыли, что мне обещали?

— Нет, нет, не забыл! Дело необыкновенной важности, мэтр!..

— Моя девочка и без вас в расстроенных чувствах. На улице к ней снова пристал этот грязный прелюбодей Иво, этот факел, рождённый своей матерью на погибель девицам!.. Роксаночка вся в слезах... Что бы там у вас ни случилось, сейчас не время с ней это обсуждать! Однако, виноват, может, вы по поводу здоровья пришли?.. Отец Иеронимус говорил, что вы больны. Если вы об этом хотели поговорить, то лучше всё-таки со мной, чем с моей дочкой!..

Эрнуль догадался, что девушка скрыла от отца его ранение и свои визиты в его дом. Не следовало теперь выдавать её.

— Н-нет, спасибо, не нужно! — он рассеянно помотал головой. — У меня всего лишь небольшое недомогание... Скоро я вернусь в церковь... Благодарю вас, почтенный Гаспар. Передавайте вашей достойной дочери мою сердечную признательность...

— Но за что, простите?

— За то, что... Нет, ни за что... Просто за то, что она есть...

— За это вам следовало бы поблагодарить меня и её покойную матушку, странный вы человек!.. — усмехнулся Гаспар. — Выздоравливайте, падре! — прибавил он и затворил дверь.

Глава тридцать пятая,

о деревянных мечах, змеях и древних статуях

В замке Ибелин после долгого перерыва вновь бурлила жизнь. Сразу после свадьбы Стефании братья покинули Напль и отбыли в своё родовое гнездо — наводить порядок в беспокойной округе, а между делом — готовиться к скорому турниру, объявленному в Иерусалиме на пасхальной неделе.

Сей праздник копья и меча происходил не от королевских щедрот, а оплачивался Милем де Планси. Вскоре после Воскресения Христова должно было состояться бракосочетание королевского сенешаля с дамой Керака Этьенеттой де Милли. Мессир де Планси возжелал, чтобы свадебный подарок был под стать его блистательной невесте, а турнир — это лучшая, благороднейшая и самая дорогостоящая из всех забав.

Вместе с братьями д'Ибелин в их замок приехали погостить друзья: Рене Сидонский и граф Триполи. В начале дела шли не очень хорошо. Когда сиры Бодуэн и Реджинальд выехали на соколиную охоту, то сарацинская стрела сразила любимую ловчую птицу графа де Рам, что привело его в ярость. В то же время была обстреляна тренировочная площадка, которую обустроили под руководством Балиана у стен замка. Стало ясно, что спокойного отдыха в родовом гнезде не жди.

Братья взяли с собой коннетабля Жана Араббита и многих опытных рыцарей и отправились в рейд, дабы разогнать ватаги разбойников и обезопасить подступы к замку. Их усилия увенчались успехом, так что вскоре на площадку стали выходить не только рыцари и оруженосцы, но и снедаемые любопытством женщины и дети.

Сир Рене сидел в седле, одетый в шлем и кольчугу, со щитом и копьём наперевес. Напротив него, на противоположном краю площадки стояла повозка, запряжённая мулом. На повозке помещалось чучело вооружённого рыцаря, грозно целившее копьём прямо в горячее сердце крошки-лютена.

Рядом гарцевал барон д'Ибелин, терпеливо наставляя будущего участника турнира:

— Друг Рене! Прошу внимания: объясняю коротко и только один раз!..

— Постой, Балиан, я опытный рыцарь и уже участвовал в турнирах! — обиделся Рене, метнув гневный взгляд на чучело. — Мне не нужны твои объяснения!

— Прекрасный сир, когда знатный малец облачается в доспехи, садится на коня и посредством копья гоняет по полю смердов и овец, это не турнир! Это тебя кто-то обманул! Поэтому слушай меня внимательно и запоминай! Крепко держись за поводья, не выпускай из рук щит и постарайся не уронить копьё! И ради Бога, не пытайся им куда-то попасть или кого-то поразить! Когда доскачешь до противника, просто держи копьё прямо и скачи себе дальше! Всё, что от тебя требуется — добраться до другого конца ристалища.

Балиан махнул рукой вознице, тот хлестнул мула вожжами, и грозное чучело поскакало навстречу сиру Рене. А сир Рене, соответственно, поскакал навстречу чучелу. Тупой конец копья соломенного рыцаря нёсся прямо в глаза крошке-лютену с мрачной неотвратимостью смерти. Внезапно граф Сидонский натянул поводья и резко свернул вправо.

Описав полукруг, сир Рене возвратился на исходную позицию и, поймав недоумевающий взгляд своего наставника, крикнул с натужной весёлостью:

— Мы с Парцифалем увидели зайца!

— Да неужто? — деланно удивился Балиан.

— Вон там, гляди, — Рене махнул своим копьём куда-то вдаль. — Сбежал, шельма!

— Какая жалость! — расстроился Балиан, но тут же усмехнулся, — Зато другой остался...

— Где? — встрепенулся Рене, оглядываясь по сторонам.

— Вот сидит... Прямо передо мной... в седле.

Сир де Гранье печально шмыгнул носом, вновь становясь наизготовку.

— Незачем тебе участвовать, Рене, — серьёзно сказал Балиан. — Нет ничего хуже, чем показать свой страх при всём честном народе, при дамах... Скажись лучше больным...

— Нет уж, меня мадам Агнесса и так ни во что не ставит! Представь себе, пока мы были в Напле, кто-то из её любовников не утерпел и послал ей письмо! Дождаться не мог, пока она вернется в Иерусалим?! — бурчал Рене, нервно поправляя ремни своего прекрасно сидевшего шлема.

— Ты читал её письмо? — брезгливо поморщился Балиан.

— Упаси Господи! Просто разорвал и... знаешь... строго так выговорил своей жене...

— Устроил ей истерику?

— Ну что ты всё, ей Богу, будто я не способен... — обиженно начал Рене, но тут же оборвал сам себя: — Вели запускать этого соломенного ирода, чтоб ему пусто было! Я выпущу сено из твоих жил, грязный ублюдок мешка и полена! — грозно посулил Рене молчаливому сопернику. — Я насажу на копьё твое деревянное сердце!..

— Вряд ли, дружище, внутри сира Соломы имеется сердце, хотя бы и деревянное, — смеясь, ответил Балиан. — Вернее всего, вместо потрохов там сидит парочка крыс, которых забыли вытряхнуть из мешка!

— Крыс? — сир Рене выронил копьё и щит и принялся неистово срывать с себя шлем. — Я не ослышался? Парочка... крыс?

Наконец, шлем поддался, и миру открылось побледневшее лицо графа Сидонского и полные слёз его выпуклые глаза.

— Успокойся, Рене, они сами тебя боятся!

— Нет, нет, я не б-боюсь, — оправдывался тот, утирая глаза рукавом. — Просто жаль губить творения Божии!

— Так и быть, я схожу потолкую с сиром Соломой, — Балиан приблизился к чучелу, наклонился и заглянул за ворот рваной кольчуги, натянутой поверх мешка. — Кажется, прекрасный сир, ваше сердце несвободно? — куртуазно осведомился барон у чучела, роясь внутри него. — Кто это у нас здесь?

Сир Рене с замиранием сердца следил за Балианом, готовый каждую минуту отдать Богу душу от страха.

— А-а-а! — вдруг вскричал молодой барон и неожиданно выдернул руку из мешка.

Небольшой серый предмет вылетел изнутри сира Соломы и ударился прямо в грудь графа Рене. Тот закачался в седле, не в силах издать ни звука, а потом резко нагнулся вперёд, выпуская фонтан рвоты. Продолжая бороться с обмороком, крошка-лютен увидел на своей груди болтающийся на колючей вышивке кусок старой гнилой ветоши.

— К-как ты мог, Балиан? — еле слышно пролепетал Рене, когда тот вновь поравнялся с ним.

— Хотя бы в седле держаться научились, — заметил барон, снимая с лошади полубесчувственного друга. — Уже успех...

***

На лужайке возле поля для джостры сиры Бодуэн и Раймунд тренировались в фехтовании. Эскива прислала служанок принести сладкой воды с пряностями, чтобы отец и его знатные гости могли освежиться этим жарким весенним днём. Сама же юная хозяйка задержалась понаблюдать за злоключениями сира Рене и не сразу подошла на голос отца:

— Дочь моя, поди-ка сюда!

Вечно молодой сир Бодуэн общался с дочерью в присущей ему насмешливо-куртуазной манере, и таким тоном он мог бы говорить как с прекрасной дамой, так и с королём, или же с врагами, жаждущими его крови. Эскива присела в реверансе, избегая поднимать глаза на отца и графа Раймунда.

— Чего испугалась? Думаешь, я заставлю тебя сейчас любезничать с графом? Полно, душа моя, расслабься! Мы только что говорили о тебе с Раймундом, и я посоветовал ему подыскать себе невесту получше!.. А теперь бери меч, en guarde[1]!

Девушка, не скрывая своего удивления, взяла из корзины деревянный меч, подоткнула юбки и заняла позицию.

— Неужели на турнире грядут женские состязания? — осведомилась она.

— Женские состязания обязательно будут, но только не на мечах, милая, — ответил Бодуэн. — Ты сама увидишь битву нарядов, мельи[2] травли неугодных и лихую джостру за возможность насадить себя на копьё какого-нибудь рыцаря, желательно не из последних.

[1]«Защищайся!» (фр.)

[2]Часть турнира, когда рыцари делятся на две группы и сражаются конным и пешим порядком по установленным правилам.

Эскива зарделась и опустила меч.

— En guarde! Не стесняйся! Ты пытаешься вести себя как взрослая, так я буду говорить с тобой, как со взрослой! Ежели тебе угодно жить своим умом, не считаясь с мнением отца и дяди — воля твоя, душенька! Но тогда тебе придется научиться самой себя защищать, ибо этому твоему голозадому валету[3] глубоко на тебя наплевать! Так что, малышка, к обороне! Посмотрим, чему ты научилась у нашего прекрасного сира Карнабо.

[3]В ту эпоху — мелкий вассал, незначительный рыцарь (от старофр. vaslet, varlet).

Бодуэн, казалось, не щадил свою дочь: удары сыпались на неё нескончаемым потоком. Эскива иногда удачно парировала их, но по большей части уклонялась. Иной раз тупой конец деревянного меча задевал девушку, но та не показывала, что чувствует боль.

Раймунд, наблюдавший за поединком со стороны, прекрасно видел, как раз за разом Бодуэн гасил силу своего замаха, чтобы не причинить Эскиве вреда. Сам граф де Рам, изящный, словно кипарис, скользил по траве, не ведая усталости. Наконец, молодость подняла руку, прося паузу.

— Видно, я не слишком хорошо выучилась, отец, — задыхаясь, призналась девушка. — Тебе стоит нанять для меня настоящего мастера меча.

Бодуэн приподнял бровь, а граф Раймунд не сдержал усмешки:

— Боюсь, дамуазель Эскива, это лишнее! Ваш отец — и есть настоящий мастер меча, один из лучших в Утремере! Вам стоит поучиться у него, ежели ему будет угодно преподать вам уроки.

— Нет-нет, мой друг! — Бодуэн протестующе замахал руками. — Жизнь — лучший мастер меча и наставник во всём остальном! Проклятая, жестокая и несправедливая жизнь, какова она есть в нашем королевстве... Залог выживания женщины — найти хорошего мужчину, способного защитить её, их детей и владения! Готова ли ты, дочурка, дать руку на отсечение, что твой крысёнок Лузиньян станет тебя защищать?

Эскива гордо вскинула голову, поджала губы и снова встала в позицию.

— Продолжим, батюшка! — процедила она.

— Изволь! До того я щадил тебя, а теперь не стану!

Бодуэн с ходу атаковал и на этот раз бил сильнее, чем прежде. Эскива то и дело закусывала губку, когда деревянное лезвие задевало то плечо, то запястье.

— И что за история случилась у вас с графом в Напле? — строго спросил Бодуэн свою дочь, когда та устала и вновь опустила меч. — Почему на свадьбе ты была неучтива к Раймунду?

— Дружище, помилосердствуй! — не выдержал граф Триполи, которому стало жаль потускневшую, расстроенную девушку. — Не будь суров к милой Эскиве! Твоя дочь — истинный паладин в юбке! Поскольку в её глазах я есмь зло, то непримиримость её в борьбе со мной достойна уважения.

— С каких это пор оскорблять человека за изъяны его облика — суть борьба со злом? — возразил Бодуэн. — Спешу тебя разочаровать, моя душенька: твоя нежная краса, ясные глазки и белые зубки — всё это уйдет после вторых родов, если не первых! Да, наш граф много лет провёл в плену и подрастерял, — прости, Раймунд, но это так! — прежнее обаяние, лоск и парочку зубов, но зато немало приобрел в уме и опыте. А эти сокровища, как хорошее вино, с годами только прибавляют ценности! Завтра граф нас покидает, так что сегодня, девочка моя, ты обязана одарить его вниманием и лаской!

Эскива в гневе швырнула меч на землю и топнула ногой. Тут в траве что-то зашевелилось. Потревоженная змея с шипением взметнулась на добрый локоть над поверхностью и скользнула прямо под ноги девушке. Та взвизгнула и отпрыгнула в сторону, не глядя налетела на Раймунда и едва не упала. Забыв на миг обо всём, он подхватил её на руки. На смерть перепуганная, та и не думала сопротивляться и даже прижалась щекой к его плечу. И снова, как в день их знакомства, граф ощутил жар во всём теле. Сердце бешено забилось, и он боялся дышать, чтобы не спугнуть свою птичку.

Бодуэн между тем метнулся к корзине с оружием и выхватил оттуда меч — на сей раз настоящий. Стальное лезвие дважды рассекло густую траву, в которой пряталась змея. На третий раз Бодуэн ранил животное. Рептилия вновь зашипела, пятнистое тело скрутилось в упругие кольца. С четвёртым ударом змея стала агонировать и вскоре умерла.

Граф де Рам, сияя гордой улыбкой, схватил рукой змеиное тело и отправился показывать свой трофей брату и обитателям замка. Краем глаза он, наконец, заметил, что его непокорная дочь по сю пору прижимается к тощему плечу Сен-Жиля, и удовлетворенно хмыкнул. Эскива встрепенулась и тут же вывернулась из объятий Раймунда. Едва оказавшись на земле, девушка со всех ног помчалась в замок. Молодой граф проводил её теплым задумчивым взглядом.

***

...Каменистые предгорья близ побережья изобиловали пещерами, которые люди издавна приспособили для своих нужд. Над узкой горной дорогой возвышался форт Тирон, построенный в одной из таких пещер. У подножья горы в скромном небольшом поселении жили местные крестьяне-феллахи. Тут же из блоков добытого рядом камня была выстроена стена с воротами и башнями.

От крепости наверх тянулось несколько лестниц, вырубленных прямо в склоне горы. Эти древние ступени вели к пещере, вход в которую обрамлял полуразрушенный портик. Знающие люди говорили, что это было творение древнего загадочного народа идумеев.

Однако ни королю Амори, готовившемуся использовать пещерный замок как оборонительный форпост, ни тамплиерам, которых поставили его охранять, не было дела до тайн давно минувших дней. Их занимало настоящее и, по возможности, будущее.

Кастелян крепости Тирон, сир Брунóн — рыцарь средних лет, с тонким аристократичным профилем и густой тёмной бородой, в которой уже пробивались седые нити, — созвал всех братьев на капитул. Собрание происходило наверху, под навесом древнего портика. Полтора десятка рыцарей в грязно-белых сюрко и плащах мрачно внимали словам сира Брунона, которые не предвещали ничего хорошего.

— Я собрал вас здесь, прекрасные сиры братья, дабы сообщить новости из Бейрута, — кастелян помахал распечатанным свитком. — Тамошний брат-командор пишет, что скальная крепость неподалёку от Сидона[4] была сдана благодаря подкупу и предательству братьев Храма. Что беглецы из той крепости устремились на север и укрылись в доме Храма в Бейруте. Король, узнав об этом, штурмовал его и вынудил братьев отдать тех, кто скрывался от возмездия. Имею все основания полагать, что псы Ширкуха явятся скоро и по наши души сюда, в Грот Тирона, господа! Мы не должны посрамить Храм Господень грязным предательством и трусостью!

[4] В 1166 году войска Ширкуха, полководца Нур ад-Дина, захватили две пещерные крепости крестоносцев: одну близ Сидона и вторую — аль-Хабис Джалдак (Cave de Suète / Грот Тирона) к востоку от реки Иордан. Именно после подозрительной сдачи второй крепости король Амори I повесил двенадцать тамплиеров из её гарнизона.

Братья слушали начальника крепости в полном молчании, однако по скрежету зубов, по шумному дыханию, по лицам, покрасневшим или потемневшим от гнева, было ясно, насколько трудно им хранить предписанную уставом тишину.

— Сир кастелян, позвольте вопрос! — подал голос один из братьев.

— Прошу вас, брат Обéн!

— Куда делись остальные защитники той крепости?

— Их не нашли. Нам говорят, что предатели ушли к сарацинам. Как всё было в действительности, вряд ли знает кто-либо, кроме Нашей Дамы да Господа Бога.

— Может статься, они благополучно покинули форт через пещеры? — предположил брат Обен. — Я слышал, та крепость имела похожее устройство. Что если и нам обследовать гробницу? Вдруг в ней имеется потайной ход на случай осады?

— К чему это, мессир? — нахмурился сир Брунон. — Нас ещё не осадили, а вы уже мыслите, как бы выбраться?

— В случае осады мы сможем послать королю гонца через пещеры, и он придёт на помощь! — возразил другой брат, совсем молоденький на вид.

— Боюсь разочаровать вас, брат Дамьен, — усмехнулся брат-кастелян. — Вряд ли эта крепость так важна, чтобы государь поспешил сюда лично. Итак, брат-прецептор, проверьте наши запасы и, при необходимости, выкупите у крестьян недостающее. Кто станет противиться, скажите: мы никого здесь не держим. Начинаем готовиться к осаде, братья!

Тут сразу несколько тамплиеров надвинулись на Брунона, один из них поднял руку, требуя слова. Тот усмехнулся и кивнул.

— Мы настаиваем на том, чтобы обследовать гробницу, сир кастелян, — миролюбиво произнёс брат Обен. — Предлагаю вынести этот вопрос на голосование капитула.

— Извольте, — Брунон пожал плечами. — Кто ещё за то, чтобы вскрыть гробницу?

Поднялась дюжина рук.

— Что ж, лично я против, — заметил кастелян, — и мог бы воспользоваться своим правом решающего голоса, однако я не стану этого делать, дабы не вносить раздор меж нами в преддверие осады. Я сам возглавлю отряд. Со мной пойдут те, кто это предложил — братья Обен и Дамьен.

Вход в гробницу представлял собой простой прямоугольник, вырубленный прямо в скале. Его закрывала каменная плита, идеально подогнанная. Братья подтащили сюда таран и по команде кастеляна принялись выбивать им дверь. После третьей попытки плита зашаталась. Рыцари навалились и опрокинули её внутрь помещения. От этого поднялось такое густое облако пыли, что все поспешно принялись закрывать лица краями плащей, как делают сарацины во время песчаной бури. Лишь брат Дамьен, стоявший ближе всех к проходу, немного замешкался. Вдохнув пыль, он зашёлся судорожным кашлем.

Когда облако улеглось, храмовники, перекрестясь, вошли внутрь гробницы. Вскоре свежий воздух с улицы заполнил пространство пещеры, и в ней стало возможно спокойно дышать. Брунон и Обен с зажжёнными факелами в руках принялись рассматривать стены, покрытые непристойными рельефами и письменами на арамейском и греческом. Дамьен подошёл к стоявшему в центре большому каменному саркофагу. Он был хорошо освещён — лучи солнца падали на него сквозь входной проём.

Крышка саркофага изображала лежащую женщину с вытянутыми ногами и руками, скрещёнными на животе. Каменные черты были как живые: выпуклые глаза с тяжёлыми веками, прямой нос, изнеженный маленький рот с пухлыми губами, подбородок с ямочкой. Небольшая высокая грудь проглядывала сквозь складки одежды, дразня напряжёнными сосками. Затейливые украшения на шее и лбу, сложная прическа из тугих локонов, браслеты на плечах... Невозможно было поверить, что всё это — лишь холодный мрамор.

Дамьен задумчиво поглаживал скульптуру, лежавшую на крышке саркофага, то вводя кончик пальца в приоткрытый мраморный рот, то ощупывая грудь... Брунон заметил его нездоровое внимание к статуе, но ничего не сказал. Что можно сказать двадцатилетнему юноше, который принял обет вечного целомудрия, даже не успев вдоволь насытиться настоящими, живыми женщинами? Потерпи, братец, скоро все мы умрём?

— Господа, здесь ещё одна комната, — послышался голос Обена из темного угла гробницы.

На сей раз закрывавшую проход плиту братьям удалось выбить, используя в качестве тарана могучие ноги Дамьена. Каменная дверь подалась неожиданно легко, так что парня чуть было не уронили вслед за рухнувшей плитой, которая тут же раскололась на части. Вновь поднялось облако пыли, и теперь она имела острый горьковатый запах плесени и чего-то ещё. Немного погодя, рыцари, согнувшись в три погибели, осторожно ступили под низкие своды нового зала.

Это помещение было совсем тесное. Прямо напротив входа стояла чаша, наполненная чёрной жижей. Возможно, несколько веков назад это была вода. Теперь же от неё исходило такое зловоние, что братьям вновь пришлось закрыть лица плащами.

Позади бассейна находилась статуя обнажённой женщины в царском венце, с длинными волосами, ниспадавшими на плечи, и крыльями. Красивое каменное лицо застыло в загадочной улыбке.

К пышной груди идолица прижимала двух младенцев, чьи раскрытые рты зияли зловещей пустотой. Брунон подошёл к фигуре и осветил её полностью. Сомкнутые ноги древнего идола напоминали птичьи. То, что братья поначалу приняли за корону, на деле оказалось луной, расположенной над головой статуи, словно рога.

Брат Обен наклонился, чтобы рассмотреть одного из младенцев, но тут же вскричал от ужаса. Прямо из дыры разверзтого каменного рта на человека вылетела змея и впилась ему в открытую часть щеки, прямо под левым глазом. Молодой рыцарь выронил факел и в исступлении принялся отрывать от себя злобную рептилию. Другие братья метнулись к нему на помощь. Сир Брунон успел первым и прижёг факелом извивающийся хвост змеи. Та разжала челюсти, упала вниз и скрылась в темноте пещеры.

— Помогите, брат Дамьен! Скорее, скорее, уносите его отсюда, — уверенно скомандовал кастелян парню, побелевшему, как полотно.

Храмовники спешно покинули внутреннее святилище. Юный Дамьен выволок товарища во внешний портик, светлый и сухой, где их ожидали другие братья.

— Поспешите к брату-кастеляну, кто-нибудь! — попросил Дамьен. — Ему требуется помощь!

Благородные рыцари колебались. Наконец, нашёлся один из них, который вслед за юношей решился войти в гробницу. Брунон был занят тем, что, срывая в кровь пальцы, пытался вытащить сквозь проём внутренней двери обломки закрывавшей её недавно плиты. Оба вошедших храмовника принялись ему помогать, и после долгих усилий проход кое-как забаррикадировали.

— Господа, о проходе через пещеры и думать забудьте! — сказал брат-кастелян, выйдя из гробницы к товарищам. — Это место проклято. Вход туда строго запрещаю! Кто-нибудь, сообщите капеллану, что я прошу его провести внеочередную литургию. Пойдёмте, все вместе помолимся Пречистой Деве, братья, дабы она отвела от нас проклятье и спасла жизнь бедного Обена. Брат Матье, дайте несчастному вина.

Братья дружно перекрестились. Один из них наклонился к пострадавшему, который сидел, привалившись к стене. Его лицо, залитое меловой бледностью, покрывали бисеринки пота. Из приоткрытого рта вытекала слюна. Матье снял со своего пояса мех с вином и поднес к губам Обена. Тот поначалу жадно пил, но вскоре в его рту начались спазмы, и молодого человека стало мучительно рвать алой жидкостью, подёрнутой розовой пеной. Закончив, он какое-то время конвульсивно отхаркивался кровью, после чего потерял сознание...

***

Сандро проснулся в холодном поту, ощущая на губах металлический привкус. Толком не пробудившись, попытался усесться, дабы отогнать от себя кошмар — невероятно реальный. Дора была рядом, смотрела участливо, волновалась.

— Тихо, не садись, опять рана откроется... — она уложила его на подстилку.

— Я опять видел отца... Чёрт, он же погиб... Они все погибли... Будто что-то пытается до меня достучаться... — хрипел Сандро, едва шевеля запекшимися губами.

— На, пей, — Дора попыталась влить ему воды в пересохший рот.

Парень закашлялся.

— Успокойся, — шептала женщина, промакивая его влажный лоб не слишком чистой тряпицей. — Есть хочешь?

— С ума сошла, — выдохнул Сандро и попытался улыбнуться.

— Не хочешь, как хочешь, — Дора извлекла откуда-то кусок лепёшки и стала жевать. — Уработалась до судорог в коленках... Агнесса, гадина, сволочь, будь ты проклята! Из-за неё приходится терпеть этих грязных пьяных козлов!..

Сандро сочувственно взглянул на подругу. Это был его просчёт. В тот день, когда он оправил Дору к Агнессе, той не оказалось в Иерусалиме. Прислуга сообщила, что граф с графиней уехали в Напль на какую-то свадьбу.

После этого Сандро сочинил письмо, которое неутомимая гречанка отвезла в Напль и подбросила прямо в особняк графа Сидонского. Она притаилась в саду и наблюдала через окно, как тщедушный молодой муж Агнессы возбуждённо размахивал этим письмом и что-то тонко выкрикивал, а потом демонстративно разорвал свиток и вышел.

Мадам выдержала всю эту эскападу с ледяным спокойствием, но оставшись одна, тут же собрала с пола обрывки пергамента и соединила их между собой. Пробежав письмо глазами, она спрятала клочки в шкатулку с драгоценностями и глубоко задумалась. Дора тогда впервые взглянула на Агнессу с оттенком уважения: ни волнения, ни испуга не отобразилось на её лице. Такому самообладанию могли бы позавидовать многие мужчины.

Однако это хладнокровие ставило под угрозу планы Сандро вытрясти из графини деньги, необходимые для осуществления его дальнейших планов. По словам Доры, Агнесса решила самолично свести счёты с ничего не подозревавшим раненым священником.

— Ты была у графини сегодня? — спросил Сандро.

— Как обычно. Камилла разболтала, что госпожа отправила её вместе с дамой Изабель к этому отцу Арнульфу. Тот, разумеется, всё отрицал. Сегодня вечером у них назначена встреча с графиней. Если они всё выяснят между собой, нам не поздоровится, братец!

— Не думаю. Наш патер — человек Марии и дружит с Ибелинами. Между ним и Агнессой будет ненависть на уровне... всех четырех внутренних жидкостей[5], понимаешь? Это то, чем нельзя управлять... Графиня попытается его соблазнить, но даже если это дело у неё выгорит, в чём лично я сомневаюсь, они всё равно расстанутся врагами. Пусть грызут друг друга, а у нас есть дела поважнее... Однако мне не следует дольше валяться здесь, моя хорошая... Всё ускользает из рук... Я знаю, что ты устала, знаю, — Сандро нежно погладил спутанные жёлтые кудри Доры, кое-где заляпанные беловатой дрянью. — Выполни ещё одну мою просьбу: достань для меня афюн[6]. Пора брать всё в свои руки... Мы выберемся отсюда, и ты станешь женой султана. Клянусь кровью моих несчастных родителей и брата!

[5]В Средние века была широко распространена концепция Гиппократа о четырех внутренних средах организма: кровь, желчь, слизь и чёрная желчь.

[6]Так арабы называли опиум.

Глава тридцать шестая,

об опасных встречах и судьбоносном выборе

Вечерние колокола застали отца Арнульфа совершенно собранным. На нём был выходной талар и сафьяновый калотт с вышивкой. Верхом на вороном Алкиде, юный настоятель, бледный, во всём чёрном, казался как будто старше своих лет.

Особняк Рене Сидонского располагался в восточной части Иерусалима, неподалеку от дома Пилата. Молодой нобиль страстно обожал всё восточное и вложил баснословную сумму в то, чтобы сделать свой особняк похожим на арабскую сказку.

Эрнуля встретила карлица и проводила в покои госпожи. Шествуя через прелестный дворик с фонтанами, цветущими деревьями и певчими птицами, через анфиладу залов, каждый из которых был богаче и роскошнее предыдущего, юноша невольно задумался: не в подобном ли доме выросла его мать? Какое, должно быть, горькое разочарование постигло девушку, предназначенную в жены эмиру Алеппо, когда её пленил неотёсанный бретонец и поселил в холодной, скудно обставленной башне!..

Мадам Агнесса встретила гостя в будуаре, похожем на шкатулку из золота и лазури. Она сидела перед конторкой вполоборота к двери и делала вид, что занята чтением.

Эта женщина, не молодая, но не утратившая красоты, намного превосходила юных дев царственной уверенностью и сознанием своей неотразимости. С опаловой кожей контрастировали насурьмлённые брови и алый длинный рот с чувственными губами. Большие глаза бархатно-синего оттенка смотрели с проницательностью опытной хищницы.

Платье из зелёного шёлка искусно обнажало полные плечи и тяжёлую грудь. На шее и запястьях искрились изумрудно-золотые змейки дорогих украшений. В отличие от холодной жеманности вчерашней незнакомки, красота мадам Агнессы была весьма доступная, жадная и многообещающая.

Едва Эрнуль вошёл, хозяйка, не вставая, обратилась к нему с томной любезностью:

— Так это вы и есть — юное дарование, обнаруженное нашим достопочтенным отцом Гийомом на задворках Тира! Располагайтесь, будьте моим гостем! Изабель рассказала мне, что вы и вправду серьёзно ранены. Примите мои извинения, что пришлось побеспокоить вас, юноша! Можно я буду называть вас Эрнуль, по-дружески? Пейте вино, оно хорошее!

Агнесса повернулась в кресле и проследила глазами, как её гость прошёл через всю комнату и расположился у окна на бархатной скамье. Эрнуль молча взял кубок и для вида пригубил вина, предполагая, что в него что-то могло быть подмешано.

— Оставьте нас, — приказала она карлице и служанке, и те вышли.

Эрнуль наблюдал за хозяйкой издали, твёрдо решив ничем не помогать ей выстраивать беседу. Он сел как можно дальше, надеясь обезопасить себя от её чар. Эта женщина не была для него загадкой: слишком уж она напоминала другую, которую он знал в Тире ещё мальчишкой и с тех пор пытался забыть.

Агнессе явно не нравилось, что гость держит дистанцию. Она встала, запахнула одеяние, плавной кошачьей походкой приблизилась и села рядом, забравшись по-русалочьи с ногами и непринужденно опершись локтем о бархатную спинку.

— Отчего вы молчите, святой отец? Право, невежливо обходиться так с дамой! — шутливо поругала его Агнесса. — Не желаете говорить о том письме — извольте, я не буду настаивать. Я послушна, когда того требует настоящий мужчина...

Эти слова, произнесённые нежным шёпотом, мадам сопроводила призывным взглядом из-под полуприкрытых век, облизнув пухлые красные губы. Если в пятнадцать лет Эрнуль был беспомощен перед подобными уловками, то теперь они вызывали лишь холодную усмешку.

Всё, чего он желал сейчас, — это отыграться: за слёзы королевы Марии, за кровь её защитников и за собственную, так рано утраченную чистоту.

Наверняка Агнесса меньше всего ожидала, что юный клирик сразится с ней её же оружием. Он поднялся, неспешно обошёл скамью и встал у неё за спиной.

Ему казалось, он знает, что делает. Длинные пальцы юноши легли ей на плечи. Заинтригованная, она даже не вздрогнула. Значит, можно продолжать.

— Когда я был мальчишкой, — тихо сказал он, поглаживая её белую кожу, проступающую голубыми прожилками, — отец водил меня ловить змей, чтобы научить быстроте и ловкости. Змею нужно прижать палкой к земле так, чтобы она не могла повернуть голову.

Его руки скользнули вперёд. Он мягко обхватил её шею обеими ладонями, продолжая говорить и ласкать:

— Потом её надо схватить за голову, очень быстро, чтобы та не успела укусить, и надавить на челюсти с боков...

Его пальцы нежно погладили и чуть прижали её набелённые щёки.

— Тогда она широко распахивает пасть и выпускает весь накопленный яд...

Агнесса молчала, её грудь вздымалась от волнения. Похоже, она считала это прелюдией к самому интересному и лишь тихо застонала.

Эрнуль отпустил её лицо и сделал то, чего она ждала теперь — впился губами в напряжённую шею. Она повернулась к нему и обвила его голову руками. Тогда он поцеловал её, властно и глубоко, ощущая привкус пряного вина. Заметил, как сползла невесомая ткань просторного платья, открывая грудь. Оторвавшись от её губ, он наклонился к самому уху и прошептал:

— Ты не станешь больше вредить королеве и её ребёнку. Не будешь мстить ни Гийому, ни мне. Поняла? Если будешь хорошей девочкой, никто не узнает о твоих грязных интригах. Станешь упорствовать, и я сделаю так, что король отправит тебя в монастырь.

Тут Агнесса резко повернулась и в изумлении воззрилась на него:

— О Боже, впервые встречаю такого очаровательного стервеца! — она коротко рассмеялась, поправляя накидку так, чтобы та ничего не скрывала. — Я оценила твой напор, юный бесстыдник, и предлагаю одуматься! Прими моё предложение дружбы, и я помогу тебе продвинуться. У меня такие связи, которым позавидуют и король, и твой скучный Гийом! Нуждаешься в деньгах? Тебя осыпят золотом! Что до того разбойника, которого ты поймал, мне нет до него никакого дела. Пусть хоть сдохнет, мне всё равно! Я не причастна к нападению!

— Что ты говоришь, сладкая моя? — развязно переспросил Эрнуль. — Этот бродяга сам рассказал мне, что ты заплатила ему через эту карлицу, Камиллу, и шлюху Дору. Я знаю всю твою подноготную! Ты у меня на ладони!

— Раз я у тебя на ладони, — Агнесса с вызовом надвинулась на него, выставляя грудь с торчащими из-под ткани сосками, — неужели ты не смог придумать ничего умнее, чем требовать с меня денег?

— Мне не нужны твои деньги! — рассмеялся Эрнуль. — Ни ты сама, ни та хвалёная дружба, которая у тебя между ног! Не я отправил то письмо, а нанятый тобой убийца. Я порядком отделал его и едва не убил, но мне помешали. Теперь это чудовище, которое ты натравила на королеву, прячется где-то, зализывая раны, и строчит эти письма в отчаянной попытке урвать с тебя свой кусок!

Агнесса на миг задумалась. Всё томление разом слетело с неё, уступив место самой трогательной, хрупкой печали.

— Я поняла: ты добрый юноша и хочешь защитить свою патронессу, — тепло заговорила мадам, поглаживая его грудь через ткань талара. — Ты должен знать: я не желала смерти ни Марии, ни её дочери! Мне ужасно жаль, что всё так произошло. Я до сих пор люблю короля Амори, а его жена просто мешала мне чаще видеться с ним. Я наняла первых попавшихся бродяг, чтобы просто напугать Марию, чтобы она сидела во дворце и не лезла, куда не следует!

— Я не верю тебе, — тихо сказал Эрнуль, пристально глядя ей в глаза. — Желала ты смерти Изабо или нет, я обязательно выясню. Однако бесспорно одно: тебе было невыгодно, чтобы Мария родила сына, который смог бы потеснить твоего собственного, смертельно больного, в очереди на престол.

— Ты должен меня понять, — синие глаза Агнессы наполнились неподдельными слезами, и она прижалась к нему всем своим роскошным полуобнажённым телом. — Мои дети — всё для меня! Я раскаиваюсь в том, что случилось! Ты же священник, ты должен отпустить мне этот невольный грех, ведь я совершила его во имя любви!

«Да она не демоница, а просто дура!» — мелькнула мысль в голове Эрнуля, который не слишком усердно пытался высвободиться из жарких объятий. — Дура, которая считает себя хитрее всех и настолько самоуверенна, что лезет к власти! Весь вопрос в том, хочу ли я оказаться с ней в одной лодке?»

Приход к Агнессе и попытки переиграть её обернулись тяжким испытанием. Все границы, которые он попытался выстроить, рушились. Мадам явно знала своё дело. Молодая плоть готова была вот-вот предать своего хозяина.

Это был бы отличный план, — шептал его внутренний голос. Сделаться любовником этой влиятельной женщины и помыкать ею ради выгоды. Стать неприкасаемым. Обогнать Гийома на пути к митре архиепископа. Взять Роксану бесправной наложницей и пользоваться ею параллельно с Агнессой ради удовольствия... Никто бы не осмелился упрекнуть могущественного прелата.

Но тут вспомнилось письмо матери. Матери, которая когда-то буквально вырвала своего анемона из грязных объятий другой порочной и властной красавицы. Для чего? Чтобы он вновь попался в ту же самую ловушку, но на сей раз по своей воле и с полным осознанием последствий?

Эти мысли пронеслись вихрем, пока Агнесса осыпала его губы и лицо страстными поцелуями. Резко высвободившись из её объятий, он отступил на шаг и процедил:

— Я скорее отымею твою карлицу, чем тебя, Иезавель! Думаю, мы всё выяснили. Так что прощайте, мадам де Куртене, сеньора Сидона и прочая, и прочая!

Лицо Агнессы, мгновение назад исполненное нежности и страсти, исказилось от злобы и разочарования. Она поправила платье на плечах и гневно топнула ногой.

— Будь ты проклят, мерзавец! Подлый предатель, содомит! Ты ещё пожалеешь об этом!

Осыпаемый подсердечной бранью, Эрнуль вырвался из душной неги роскошного будуара и скорым шагом миновал анфиладу. Змея больше не прикидывается безобидной ящеркой, а брызжет ядом неприкрытой ненависти.

Это хорошо и правильно, так и должно быть. Он сделал верный выбор, хотя не сомневался, что за него ещё придётся заплатить.

***

С апрельскими идами[1] началась Страстная седьмица, предвещая скорую Пасху, а после неё — турнир, которого все так ждали. Утром Великого четверга в Церкви Гроба патриарх служил особую мессу, предназначенную для всех иерусалимских клириков и мирян. Священникам полагалось обновить свои пастырские обеты, трижды принося в этом клятву патриарху.

[1]15 апреля.

За Литургией следовало освящение елея, после чего свершилась евхаристия. Среди верных, которые выносили хлеб, вино и воду для причастия, Эрнуль заметил Балиана д'Ибелина и невольно обрадовался его возвращению в Иерусалим.

По окончании мессы они встретились в толпе и разговорились. Юный настоятель поведал барону о том странном письме, которое было отправлено мадам де Куртене якобы от его имени.

— Ты думаешь, что это написал наш братец ассасин? — усмехнулся Балиан.

— Я просто уверен в этом, — ответил Эрнуль. — Думаю, он хочет уехать из города, а для этого ему нужны деньги.

— А бедолага Рене, муж Агнессы, решил, что письмо было от любовника и в гневе разорвал его.

— Самое дурное, что можно было сделать, — философски заметил юноша. — Уж лучше бы он это письмо прочёл или бросил бы в камин, не читая. А так он оставил свою супругу разбираться с этими клочками, при том что мадам, хоть и коварна, но далека от истинной разумности. Мы с сеньором Сидонским были представлены друг другу у тебя в доме, значит, сам он вряд ли поверил бы, что я способен на такую низость, как вымогать деньги от его жены...

— Истину глаголешь, — сказал Балиан. — А возникни у него сомнения на твой счёт, я не преминул бы их развеять.

— Кстати, откуда взялось такое великое множество рыцарей в Церкви Гроба? Какой-то небывалый наплыв, словно вся Палестина, Триполи и Антиохия забыли о своих приходах и решили явиться сюда!

— Разве ты не знаешь, дружище? Через неделю объявлен турнир под стенами Иерусалима. Зачинщиком выступает наш храбрый сенешаль. Впрочем, скорее всего, он передоверит участие кому-либо менее ценному для общего блага, чем его собственная персона. А защитником Миль избрал графа Триполи. Тот рвёт и мечет — расходы непредвиденные! Однако же отказаться нельзя — вредно для репутации. Мы с Бодуэном будем участвовать со стороны Раймунда. Драка будет та ещё, я тебя уверяю... Ибо за последнее время у знатных господ Утремера накопилось слишком много друг к другу таких вопросов, от которых мечи сами так и норовят выпрыгнуть из ножен.

— Как много, оказывается, я пропустил, — удивился Эрнуль. — Валялся раненым, а потом со всем положенным мне усердием решал дела прихода, вынужденно заброшенного мною...

Праздничная процессия тем временем полностью построилась и с крестами, хоругвями и дружным пением псалма «Beati inmaculati in via...»[2] выступила в сторону Тампля.

[2]Псалом 118: «Блаженны непорочные в пути» (лат.) — часть богослужения Великого четверга по Амвросианскому обряду, который использовался в те времена.

— Поверить не могу — ты был ранен? — изумлённо пробасил Балиан. — Кадилом поранился или кропильницей?

— Очень смешно, прекрасный сир! — не без иронии заметил Эрнуль. — В другой раз я позову вас помахать кадилом, дабы вы уразумели, что сей тяжкий труд непотребно высмеивать! На самом же деле, я был ранен самым настоящим мечом в самом настоящем поединке с самым настоящим злодеем, так что завидуй молча, Балиан!

— Заклинаю страстями Господними, подробности! — рыцарь сложил руки в молитвенном жесте и закатил к небу глаза.

Эрнуль огляделся: с одной стороны, кругом было полно всяческого народа, с другой — гвалт стоял такой, что собственных мыслей не слышно. Прежде чем он решил, поведать ли ему о поединке с ассасином, в толпе неподалёку заметил Роксану. Девушка шла чуть позади и напряжённо смотрела на него и его спутника, словно боясь подойти ближе. Когда их взгляды пересеклись, она тут же улыбнулась и осторожно помахала рукой.

— Погоди, Балиан, позже всё расскажу, — посулил юноша и замедлил шаг, чтобы поравняться с еврейкой. — Рад вас видеть, чадо моё! — обратился он к ней. — Какое удачное совпадение...

— Это не совпадение, я шла за вами, святой отец! — сказала Роксана и начала на ходу рыться в большом поясном мешочке. — У меня есть к вам дело... Вернее, я должна кое-что вам отдать...

— Сегодня вечером будет месса воспоминания Тайной вечери, — сообщил Эрнуль, заинтересованно глядя на девушку. — Вы придёте? Это моя первая литургия Пасхального Триденствия[3], и ваше присутствие придало бы мне уверенности...

[3]У католиков — три дня перед Пасхой (Великий четверг, Великая пятница и Великая суббота).

— Особенно если вы будете в числе тех двенадцати счастливчиков, кому наш отец Арнульф сегодня омоет ноги, — ввернул Балиан, который успел поравняться с парочкой.

Эрнуль оставил это замечание без ответа. Роксана меж тем извлекла из мешка маленькую белую тряпицу, аккуратно свёрнутую, и протянула её священнику.

— Это платок? — поинтересовался он.

— Да, я вышила его сама, для вас... Осторожно, только не разворачивайте! — предупредила она.

— Что там? — удивленно спросил Эрнуль.

— Считайте, что это талисман... вам на счастье... — смущённо отозвалась девушка.

Юноша осторожно отогнул краешек ткани с вышитой каймой и увидел внутри платка кусочек сухой, очень тонкой лепёшки. Он в изумлении уставился на Роксану:

— Это то, что я думаю? — та кивнула, и он тут же свернул платок и попытался всучить его обратно дарительнице.

Подумать только, жалобы, поступавшие настоятелю на Гаспара, оказались правдой! В доме аптекаря отмечали Песах, а его дочка осмелилась не только испечь мацу, но и дать её доброму христианину — да к тому же священнику!

— Я не возьму обратно, это мой подарок! — с достоинством ответила девушка и, приблизившись, шепнула: — Это не просто маца — это же средняя маца, разрезанная вечером Седера!.. Нельзя оказываться!..

— Вы... вы сошли с ума, Роксана! Не могу я это взять! — простонал Эрнуль.

— Берите, берите! С вами вечно что-то случается! Мне так будет спокойней.

— Чистая правда, милая девица, — весело заметил Балиан. — Не знаю, что там за талисман вы подарили нашему беспокойному патеру, но не найдется ещё одного такого же для меня? Меня на будущей неделе могут убить раза три, не меньше!

Роксана одарила рыцаря таким взглядом, будто он сказал что-то неприличное.

— Боюсь, что вынуждена вам отказать, — строго произнесла она. — Второго такого талисмана у меня нет и не будет.

— Вы же христианка, как вам не стыдно? — возмутился Эрнуль и, наклонившись к её уху, понизил голос до шёпота, — Это страшный грех — продолжать соблюдать ваши обычаи...

— Ну конечно, читать в Библии о том, как Моисей вывел из Египта народ Израилев — не стыдно!.. — возмутилась Роксана, но тут же осеклась и докончила еле слышно: — А помнить об этом — стыдно? Если боитесь, что эта вещь прожжёт в вашем кармане дыру прямо в ад, так уж и быть — я первая туда спущусь!..

— Вот вы умная девушка, образованная, а верите в подобные суеверия! — не сдавался Эрнуль, снова пытаясь вернуть платок.

— Это не суеверия! Мой двоюродный дедушка пятьдесят лет назад получил в подарок... такую же вещь! И вся его последующая жизнь доказала, что ма... этот талисман и правда помогает!

— И как же, позвольте узнать, он ему помог? — осведомился Эрнуль.

— Моему двоюродному дедушке Моше... то есть Морису всегда сопутствовала удача, — принялась рассказывать девушка. — Он в те поры жил в Антиохии и держал лавку. Как-то раз он снарядил корабль и поплыл в Константинополь за товаром. И вот налетела буря...

— Повезло, так повезло, — не удержался Эрнуль.

— Да вы не прерывайте. Когда неф возвращался, гружёный всяким добром, буря отнесла его к берегам Сидона, где он потерпел крушение. И все погибли — кроме дедушки и ещё нескольких человек! Он спасся на каком-то сундуке и очнулся уже на берегу. И тут показались люди Жерара Сидонского, которые стали грабить обломки судна и добивать выживших!..

— Снова необыкновенное везение, — съязвил юноша.

— Погоди, святой отец, давай дослушаем! — возмутился Балиан, с интересом внимавший роксаниной истории.

— Наёмники не заметили дедушку и ушли! И даже не тронули его сундук, который оказался полон роскошных тканей! Тогда дедушка Мо...рис переложил добро в мешок и добрался с ним до Сидона, где прибился к отряду паломников, возвращавшихся из Иерусалима в Антиохию. Всё складывалось очень удачно, да вот только на караван напали разбойники. Они перебили рыцарей, а мирных людей угнали в рабство. Так мой дедушка попал в Дамаск, на невольничий рынок. Его купил один богатый горожанин. Новый хозяин стал расспрашивать Мориса, о том, кто он и откуда, и выяснилось, что когда-то их отцы жили на одной улице и были друзьями. И тогда хозяин немедленно освободил дедушку и дал ему денег, чтобы тот открыл лавку. Морис прожил в Дамаске довольно долго и нажил немало богатств. Однако тот человек, который помог ему, умер, а его сын промотал наследство. Чтобы разжиться деньгами, он пошёл к кади и обвинил дедушку в том, что тот взял деньги в долг у его отца и не вернул. И кади постановил отнять у Мориса и лавку, и богатство, дом отдать на разграбление, а его самого побить. Однако нашёлся человек, который предупредил его. Тот взял с собой всё самое ценное и бежал в Иерусалим. Здесь он поселился на улице красильщиков у башни Давида[4]. Все это время дедушка не терял... свой талисман. Он не намок во время кораблекрушения, не подпортился от жары, не раскрошился в пути...

[4]Место компактного проживания иудеев в Иерусалиме той поры; т.о. Роксана вновь проговорилась.

— История занятная, — заметил Эрнуль. — Вашему дедушке сопутствовала странная судьба, постоянно ввергавшая его в беду, а затем вызволявшая из неё. Скажите, он до сих пор жив?

— Нет, что вы, он умер! — Роксана с неожиданной весёлостью махнула рукой.

— Вот незадача! — воскликнул Балиан. — Я думал, он бессмертен! Неужели ему наконец-таки не повезло?

— Напротив, очень повезло! Я вам расскажу, как он умер, и вы поймёте, почему мы так считаем. Уже будучи немолодым, мой дедушка вздумал жениться. Его избранницей стала совсем юная дева. Поначалу она горько плакала, ведь жених казался ей старым и неказистым! Но когда она узнала его поближе, то прониклась к мужу таким страстным чувством, что буквально не отпускала его от себя! Ну, вы понимаете? Так он и умер, мой дедушка, в объятиях своей юной жены после нескольких недель непрерывных утех с нею в спальне!

— Вот это смерть, чёрт меня возьми! — изрёк Балиан. — Хотел бы и я так же окончить свои дни!

— И это ещё не все: умер он, успев зачать сына!..

Оба её слушателя не выдержали и разразились хохотом.

— Да, да, зря смеетесь: мальчик родился здоровым и жив по сей день! — заявила Роксана.

— Мы не смеемся — мы восхищаемся, — уверил её Эрнуль, убирая платочек в рукав. — Вы меня убедили, милая моя! Я оставлю ваш прелестный подарок и буду беречь его, как зеницу ока!

— Вот и слава Богу! — ответила та, облегченно вздыхая. — Теперь моя душа за вас спокойна!.. Прощайте! И вы, мессир, не знаю, как вас называть!

— Балиан д'Ибелин, — рыцарь учтиво поклонился. — Благодарю за увлекательный рассказ, Роксана! Слушать вас было истинным удовольствием!

Эрнуль вместо прощания позволил себе ненадолго удержать девушку и вполголоса сказал ей:

— Никому не говорите о том, что за подарок я принял от вас. Это погубит нас обоих. И ещё кое-что... Одна молодая особа... Марсела, с которой вы часто общаетесь... Она рассказала мне, что ваш батюшка раздаёт детям сладости и велит не забывать о том, как Господь избавил свой народ и прочее в том же духе... Вы должны больше думать о Страстях Христовых в эти святые дни, милая Роксана.

— Миза... Как она могла? Я поняла вас, падре. Этого больше не повторится, я поговорю с отцом, — пообещала Роксана. — Спасибо, что предупредили.

Она взяла его руку и благодарно сжала её. В ответ Эрнуль украдкой поцеловал пальчики девушки. Тем временем процессия добралась до Храмовой горы. Роксана вскоре нашла в толпе кого-то из соседей и попрощалась с молодыми людьми, пообещав прийти на мессу Тайной Вечери.

Юному священнику предстояло снова влиться в ряды клира, в то время как Балиан искал глазами брата, племянниц и свою многочисленную свиту.

— Сдается мне, что удачливого дедушку звали все-таки Моше, а не Морис, — заметил рыцарь, когда девушка оставила их. — И кажется, я догадываюсь, в чем ценность этого таинственного подарка... Один юноша из Бари много лет назад получил подобный вышитый мешочек со счастьем, отправляясь в Святую землю. И это счастье не покидало его до глубокой старости. Добрый король Фульк, царствие небесное, пожаловал ему замок в награду за верность.

— Человек из Бари — Барисано, твой дед? — удивился Эрнуль. — Ты уверен, что в его мешке было то же самое?

— Разумеется: любовь, что вложена в оба этих предмета, суть наилучший талисман! А ты думал, о чём я толкую?

Балиан загадочно усмехнулся и отошёл к своим, оставив юношу в недоумении.

[5]Место компактного проживания иудеев в Апулии, Южная Италия.

Глава тридцать седьмая,

в которой начинается рыцарский турнир

Холмистая местность вокруг Иерусалима не предоставляла большого выбора, где провести рыцарский турнир. На востоке от города, между Храмовой и Елеонской горами, лежала долина Иосафата. Здесь и обустроили ристалище с дощатой оградой по периметру и четырьмя воротами. С трёх сторон арену окружали деревянные галереи.

С восточной стороны, в верхнем ярусе этих построек, бок о бок друг к другу находились королевская ложа и ложа для дам. На внешнем склоне Храмовой горы, прямо на траве, должны были разместиться простые горожане. Северную галерею полностью занял патриарх со своей свитой, а южную отдали в распоряжение орденов.

Места в первых ярусах восточной и южной галерей предприимчивый Миль де Планси продавал по двадцать безантов всем тем, кто был недостаточно родовит, чтобы сидеть на одном уровне со знатью. Эта затея, кстати говоря, и помогла ему получить одобрение короля на устроение турнира в столице, а не в новом владении Миля — далёком Кераке. При этом сенешаль, разумеется, взял своего августейшего приятеля в долю.

Повсюду над галереями, вратами и оградой ристалища трепетали, словно крылья ангелов, сотни белых и жёлтых флагов и лент. Каждую из лож, а также ворота, украшали знамёна Иерусалимского королевства: белые полотнища о пяти золотых крестах. Помимо них вокруг ристалища и над трибунами красовались знамёна орденов Храма и Госпиталя, равно как и штандарты с гербами устроителя турнира и его невесты.

За несколько дней до состязания в окрестностях Иерусалима вырос целый город из шатров и палаток участников и гостей. Особенным великолепием выделялся квартал антиохийцев, расположившийся вокруг высокого, синего в лилиях, шатра князя[1] Боэмунда Заики.

[1]В русскоязычной традиции название государства Антиохия — «principate, principality» — переводится как «княжество», а его правители — принцы и принцессы — как князья и княгини. Мы будем следовать этой традиции, чтобы избегнуть в дальнейшем путаницы с принцем и принцессами — детьми короля Иерусалима, которых мы именуем таким образом, следуя другой русской традиции.

По другую сторону от ристалища вырос праздничный городок, в центре которого была огромная площадка для вечернего пиршества и танцев, рассчитанная на тысячи гостей. С самого утра целая армия поваров и слуг готовилась к вечернему пиршеству.

В первую пятницу после Пасхи публика спозаранку начала стекаться к ристалищу. Утро было свежее, безоблачное, с лёгким игривым ветерком. Впрочем, яркое солнце обещало привычный зной уже в ближайшие часы.

Состязания занимали два предпоследних дня Святой недели. В первый день, по традиции, ожидалась джостра — копейные поединки конных рыцарей. Второй день отводили для мельи — сражения двух команд участников на боевом оружии по заданным правилам, — и соревнований конных лучников туркополов, также обещавших быть весьма зрелищными.

Ибелины, хотя и жили совсем рядом, внутри городских стен, не поскупились на установку собственного роскошного шатра и множества палаток для подначальных им рыцарей и оруженосцев.

Балиан раньше брата облачился в свой турнирный доспех. Он включал в себя тунику из плотной кожи, новый кольчужный хауберк из воронёной стали с капюшоном и клапаном для защиты лица, и кольчужные штаны. Пышный наряд барона довершало жёлтое сюрко с вышитым на груди алым крестом. Турнирный шлем, украшенный алым шёлковым намётом[2], молодой рыцарь не спешил пока надевать.

Могучего дестриэ Цезаря, любимца Балиана, нарядили не хуже, чем всадника. На нём был прочный шанфрон[3] из кожи, усыпанный металлическим декором, а под седлом — красно-жёлтая стёганая попона.

[2]Навершие шлема, выполненное из куска или полос ткани.

[3]Элемент конского доспеха — защита для головы.

Разъезжая вокруг ристалища, Балиан наблюдал, как верхние ряды галерей заполняются знатными дамами и господами, клириками и орденскими рыцарями. Вот под шум и радостные крики подданных воссел на своё резное кресло король Амори, а рядом встал его сын, юный принц Балдуин. Подле них барон заметил архидиакона Тирского Гийома.

Еще один клирик также занимал, очевидно, особое место, чем без стеснения пользовался. В дамской ложе, среди разряженных в пух и прах дам и девиц, несколько раз мелькнула богатырская фигура архидиакона Иерусалима Ираклия. Правда, этот не решился провести всё время турнира со своей патронессой, графиней де Куртене, и вскоре перебрался в галерею патриархата. Рядом с королём сидел организатор состязания Миль де Планси. Здесь же нашли себе место прочие нобили из тех, что не участвовали в турнире.

В соседней, дамской, ложе находилась сама невеста, блистательная Этьенетта де Милли, яркая блондинка с фамильным крепким станом, отличавшим и её отца, магистра Филиппа, и дядю, Анри Буйвола, и всё семейство де Милли. Рядом удобно расположились её подруги — Агнесса де Куртене и недавно овдовевшая Изабель де Готман, дама Цезареи. Все три кумушки только и делали, что с хохотом обсуждали остальных гостей, ничуть не стесняясь едких замечаний в адрес любого.

Княгиня[4] Галилейская, Эскива де Бюр, поражала своей величественной серьёзностью. Она не обладала и половиной красоты ни одной из упомянутых дам, зато её владения превосходили их все, вместе взятые.

[4]В хрониках титул этой дамы — принцесса, но по традиции мы будем именовать Галилею княжеством, а ее правительницу — княгиней во избежание путаницы с детьми короля.

Дамуазели Стефания и Эскива д'Ибелин, наряженные в самые модные платья, не только не потерялись на фоне Агнессы и её подруг, но и превзошли их, благодаря юной свежести. Крошка-лютен не напрасно потратился на подарки для девушек — его маленькая месть своей распутной жене вполне удалась.

В ложе появилась княгиня Антиохийская, супруга Боэмунда Заики, со своей свитой. Рыжеволосая красавица Оргелёза де Харим, что буквально означало «Гордость Харима[5]», была очаровательна в своем красно-синем одеянии, украшенном гербом княжества. К поясу княгини были приторочены позолоченные ножны с небольшим мечом.

[5]Та самая крепость в Антиохии (а ранее — последний осколок уничтоженного графства Эдесского), что послужила причиной пленения графа Раймунда Триполи (см. гл. 22).

Наконец, в дамскую половину галереи прибыли самые важные зрительницы. Королева Мария по обыкновению прибыла позже своего супруга. На государыне был франкский наряд: тёмно-пурпурное с золотой вышивкой платье-блио, белоснежный барбетт[6] и покрывало с вышитыми гербами королевства. На голове сияла золотая корона с зубцами, увенчанными крупными жемчужинами. Грудь и плечи королевы прикрывала белая вуаль из тончайшего шёлка.

[6]Небольшой платок, обрамлявший лицо.

Вместе с Марией прибыла девушка, при виде которой и галереи, и трибуны взорвались восторженными криками и аплодисментами. В розовом платье со взбитыми рукавами, перевязанными лентами в несколько ярусов, жизнерадостная, круглая и румяная, словно огромный персик на подставке из пышных юбок, в дамскую ложу впорхнула принцесса Сибилла, старшая дочь короля.

Всё в ней столь живо напоминало её августейшего батюшку, что вызывало всеобщее умиление. Пышные золотые кудри, прихваченные на макушке золотой сеткой, свободно падали на плечи. В неполные шестнадцать Сибилла казалась куда взрослее своих лет из-за пышных форм и призывного взгляда, которым она удостаивала едва ли не каждого мало-мальски привлекательного рыцаря.

Радости от встречи матери и дочери не было предела. Вся галерея наполнилась громким смехом и непрерывной болтовней. На гордую Марию, одиноко сидевшую на предназначенном ей кресле, никто не обращал ровным счетом никакого внимания. Рядом с ней находилась лишь верная Феофани.

Балиан вздохнул и повернул коня назад к своему шатру. По знаку короля, поддержанному Милем де Планси, загудели трубы и запели флейты. Герольды начали впускать на ристалище жаждущих славы рыцарей, чья репутация и благородное происхождение были выверены специальной комиссией днём ранее. Самое время настало и братьям Ибелинам пополнить их ряды.

***

Если благороднейшие дамы Утремера восседали теперь в особой ложе, то весь цвет местного рыцарства можно было наблюдать на ристалище. Магистры арены — коннетабль де Торон и марешаль Гильом — зорко наблюдали за тем, как герольды расставляли прибывающих рыцарей по знатности и старшинству. За этим следовал парад участников, во время которого зрители рассматривали их пышные доспехи, щиты, выездку, а герольды выкрикивали их девизы.

Вслед за каждым рыцарем его оруженосцы выносили ещё один щит с гербом своего господина, который прислоняли к ограде, дабы участник со стороны зачинщика смог вызвать обладателя герба на поединок, ударив в его щит тупым или острым концом копья.

Мария не принимала участия в оживлённой беседе знатных дам и усиленно следила за тем, что было на арене. На соседнем кресле расположилась вторая по старшинству дама, Оргулёза Антиохийская, и тоже явно чувствовала себя не в своей тарелке. Даже королева невольно слышала, как обсуждали за спиной княгини её мужа, всем известного недотёпу и пьяницу Боэмунда:

— Побеждают не самые умелые или сильные, а самые удачливые, — заметила Агнесса, когда князь Антиохии вместе со своей свитой выехал на ристалище. — Иные столь никчёмны, что их даже из сарацинского плена отпускают за сущую безделицу!.. Против такого везенья никакого оружия не сыщешь... А не поставить ли мне дюжину безантов на победу князя Антиохии, дорогая моя Этьенетта?

— Отвечаю, сударыня, ибо мой фаворит — твой бывший деверь Балиан д'Ибелин, — промурлыкала мадам де Милли.

— О нет, предательница! — полушутя-полусерьёзно возмутилась Агнесса. — С каких это пор у тебя в почёте ряженые полена?

— Поленьями обычно ругают женщин, моя сладкая, а мужчин обзывают чурбанами!

— Поверь мне, я знаю, о чём говорю, — многозначительно заметила графиня, и обе дамы звонко расхохотались.

Мария невольно поёжилась, услышав это. Агнесса прозрачно намекала, что знает Балиана куда ближе, чем позволяли ей родственные связи. Отчего-то королеве стало не по себе, и тайная ревность тронула сердце гречанки. Однако было и нечто забавное, даже приятное в том, что Ибелин удостоился от графини того же звания, которым прилюдно нередко награждал Амори её саму. Похоже, у королевы с бароном было много общего.

— Я не согласна с вами обеими, — между тем, вмешалась в разговор Сибилла. — По мне, так победителем всенепременно сделается вон тот статный красавец с чёрными кудрями! А какая у него улыбка! Эти уста нуждаются во множестве поцелуев!.. — мечтательно заключила девушка.

— О ком это ты, милая моя? — осведомилась её матушка, обмахиваясь краем своей вуали.

Её служанка тут же взяла опахало и принялась усердно качать им над госпожой.

— О Бодуэне, графе де Рам, конечно! Он ведь у нас — гроза всех юных и наивных барышень, — хмыкнула Этьенетта.

Сибилла надула губки и села в свое кресло ошую от королевы, откуда стала разглядывать прочих рыцарей.

— Вот ещё один, с льняными кудрями, весьма недурён, — заметила она, повернувшись к матери. — Глаза голубые-голубые, как небо! Пусть он окажется победителем. Хотя бы купит себе доспехи и коня, достойные его красоты!

— Кстати, драгоценная Этьенетта, обрати внимания на сие новое лицо в Иерусалиме, — проговорила Агнесса, рассматривая юношу, который кружил по полю, демонстрируя исключительное умение держаться в седле. — Очередной Лузиньян из Пуату, иначе именуемый «голозадый валет». Недавно приехал разбить наши бедные сердца.

— Его зад не только гол, но и крепок, как я погляжу, — со знанием дела заметила её подруга. — Осталось выяснить, велико ли его рыцарское достоинство.

— Вопрос не столько в величии достоинства, но и в том, как долго рыцарь может сохранять твёрдость духа, — усмехнулась Агнесса, и дамы из её окружения дружно захихикали.

Королева и рада была бы не слышать этих разговоров, но их вели достаточно громко, чтобы каждое слово долетело до её ушей. Благо, её саму пока не удостоили ни одним замечанием, что, несомненно, предвещало дождь среди ясной погоды.

— Позвольте узнать, сестрица Мария, — раздался голос княгини Антиохийской, — есть ли счастливец, кто стал вашим фаворитом в этом состязании?

Голоса в ложе стихли: говорили царственные особы. Королева повернулась к гостье и одарила её очаровательной улыбкой. В конце концов, всегда приятно поддержать того, кто оказался в одной лодке с тобой.

— Вслед за нашей прекрасной хозяйкой, мадам Этьенеттой, я ратую за победу барона д'Ибелина, — спокойно отвечала Мария. — Я наслышана о его храбрости и воинском искусстве. Помимо того, раз графиня де Куртене столь невысокого мнения об этом рыцаре, мой долг — вступиться за него, ибо я обязана ему жизнью. Это благородный воин, заслуживающий всех почестей, положенных победителю!

Тут к королеве сквозь цветущие заросли пышных платьев и облака лёгких шалей протиснулась девушка с медовыми локонами. Её небольшие янтарные глаза смотрели прямо и решительно, что сразу вызвало у Марии симпатию.

— Моя королева, позвольте поблагодарить вас! — сказала девица, опускаясь в плавном реверансе.

— За что, дитя моё?

— За то, что вы так добросердечно отозвались о моём дяде, сире Балиане! Я Эскива д'Ибелин, дочь графа де Рам, и я преклоняюсь перед вами, мадам!

Мария не поверила своим ушам. Неужели хоть кто-то не пытается насмехаться над ней и другими неугодными? Или это шутка?

— И я благодарю вас, дамуазель Эскива! — тихо ответила молодая королева, тронув юную особу за локоть. — Если пожелаете, можете встать рядом со мной и её высочеством княгиней, буде она не против, — Оргулёза милостиво кивнула. — Насколько я знаю, у вас есть сестра. Мне будет приятно общество вас обеих.

Обе девушки тут же воспользовались этим приглашением и встали за спиной королевы, потеснив суровую Феофани с её законного места. Мария с удовлетворением отметила про себя, что и у неё потихоньку формируется свой кружок почитательниц в противовес Агнессе де Куртене.

***

Тем временем зрители уже заполнили все места в галереях, на склонах горы и даже на городских стенах. Публике не пришлось долго скучать. Первыми своё искусство показали приглашённые циркачи и акробаты — вертели дубинками и зажжёнными факелами, ходили на руках, крутили захватывающие кульбиты. Во время представления их помощники с шапками в руках обежали ряды зрителей, которые проявили немалую щедрость.

Далее под бурные овации на арену вышли шуты. Среди них был королевский любимец Эпикур, которого в Иерусалиме прекрасно знали. С ним были менее известные, но не менее бойкие карлицы и карлики. Трибуны стихли, зрители затаили дыхание в ожидании представления.

Эпикур вышел в центр арены, наряженный в подобие рясы, с перекинутой через плечо широкой лентой, что напоминало диаконское облачение. На плечах коротышки был плащ из золотой парчи, на груди красовался огромный бутафорский крест, а на голове был парик из овечьей шерсти. С трибун послышались выкрики:

— Будь я проклят, если это не Ираклий! — Он самый, как пить дать! — Блудливый сатир!

Лже-Ираклий, ничуть не смутившись, благословил всех собравшихся, помахивая набитым кошельком, словно кадилом.

К нему с важным видом подошла шутиха в нарядном платье и с длинными жёлтыми волосами. «Дама» схватила «клирика» за причинное место, и он отвлёкся от раздаваемых им «благословений». Далее между двумя персонажами началась уморительная возня недвусмысленного толка, отчего зрители — и даже король — принялись хохотать до слёз.

В самом разгаре любовных игр появился другой карлик с огромным носом, верхом на палке, волоча за собой набитый мешок с прицепленными рогами.

— Муженёк-то никак с охоты вернулся! — закричали с трибуны. — Как обидно, сеньор Сидона!

Лже-Ираклий повернулся к «мужу», показав огромный бутафорский уд, привязанный к поясу, и привычным жестом благословил вошедшего. Тот в ответ стал кричать и топать. Карлица принялась осыпать тумаками. Её любовник зашёл с другой стороны и, задорно помахивая своим «достоинством», задал горе-мужу нового пинка.

Под хохот трибун, «супруг», громко стеная, отбежал в сторону, после чего отцепил от мешка рога и водрузил их себе на голову. Продолжая охать и вздыхать, он отправился ходить по кругу, выпрашивая у зрителей подачку. Жалобщика приняли с восторгом и осыпали монетами.

Любовники же принялись снова кататься по песку, изображая блуд, но в какой-то момент их снова прервали. На сей раз это оказалась карлица с чёрными волосами, взбитыми в высокий пучок. Под мышкой у новой героини болталась кукла, видимо, обозначавшая ребёнка.

Ругаясь, как базарная торговка, и бешено жестикулируя, эта особа стала колотить «клирика» его же «дитятей». Лже-Ираклий зашёлся рыданиями, выронил свой «уд», и «торговка», подхватив орудие блуда с земли, наподдала им и «клирику», и «даме». После этого уже «дама» рассердилась и отвесила герою душевного пинка. Тумаками и отборной бранью шутихи погнали «блудника» вон с арены под восторженные крики публики.

Мария терпеть не могла Эпикура и редко понимала его площадной юмор. Однако на сей раз она искренне смеялась на протяжении всего представления. Подумать только, как славно прошёлся королевский шут по этой ненавистной Агнессе и жадному, похотливому Ираклию, про связь которых знал весь Иерусалим! За это карлика следовало вознаградить, тем более что пострадавшая графиня непременно потребует у Амори крови своего обидчика.

— Великолепное выступление, клянусь кровью Христовой! — обратилась Мария к своим соседкам. — В кои то веки это было действительно забавно, вы не находите?

— Полностью согласна, милая сестра! — аплодируя, отозвалась Оргулёза. — Acu rem tetigisti![7] Держу пари, что многие блудливые сатиры узнали себя в главном герое, невзирая на крест и диаконскую ленту! Да и блудницы везде одинаковы, моя дорогая!

[7]«Ты иглой коснулся дела!» (лат.), т.е. «в самую суть, в точку».

Королева слегка обернулась и украдкой взглянула на Агнессу. Графиня де Куртене сияла от радости, будто бы всё показанное к ней нимало не относилось. Что ж, тем лучше для дерзкого Эпикура, помыслила королева и довольно откинулась на спинку своего резного кресла.

Итак, все рыцари были расставлены надлежащим порядком и готовы ко вступительному параду. Первыми герольды провозгласили имена и титулы магистров турнира. Коннетабль и марешаль выехали в центр и немного покрасовались, прежде чем уступить место участникам. На ристалище сир де Торон держался куда бодрее, чем на заседаниях и церковных службах.

Далее герольды представили рыцарей, выступавших на стороне зачинщика. Один за другим со щитами и знаменами, облачённые в нарядные шлемы с цветастыми намётами проследовали Боэмунд Антиохийский и его незаконнорождённый старший брат Сильвестр, и высшие клирики Тампля — магистр, марешаль и великий прецептор. За ними выехали светские рыцари, включая графа Сидонского и юного Эмери де Лузиньяна.

Далее герольды принялись выкликать защитников турнира во главе с графом Триполи Раймундом. Он был в чёрном хауберке и алом сюрко с вышитым золотым гербом рода де Сен-Жиль — двенадцатиконечным крестом, составленном из четырёх трёхзубцовых корон.

За графом следовали Великий магистр иоаннитов Жильбер Сириец и трое братьев Госпиталя. Далее выехали граф де Рам и его брат барон д'Ибелин, а с ними их рыцари, в числе которых самым известным и любимым публикой был сир Ренье де Бриссак по прозвищу Циклоп. В том же ряду защитников ожидаемо находились коннетабль Триполи — Раймондо д'Эмбриако и его дальний родич — Готье де Брисбар.

Большинство рыцарей Утремера ещё не представляло ничьей стороны, и им предстояло выбрать себе любого противника. Среди этих участников были замечены свояк графа де Рам — сир Филипп Рыжий, сир Жан — сеньор Арсуфа и малоизвестные иерусалимской публике рыцари. Завершали кавалькаду гости с сурового севера: барон Эйтель фон Шроффберг, мессиры Маркус фон Хайденлоо, Ханс Маарбиль и прочие иноземцы.

Последним на поле выехал одинокий рыцарь, чье лицо было закрыто наносником шлема с прикрёпленным к нему кольчужным клапаном, хотя до начала поединков они не требовались. Могучий и рослый конь датской породы был всем на зависть. В противовес ему одеяние рыцаря, состоявшее из выцветшего чёрного сюрко с жёлтым орлом и потемневших от времени доспехов, производило удручающее впечатление. Длинный миндалевидный щит в руке неизвестного был выкрашен простой белой краской, поверх которой виднелись ржавого цвета неровные буквы: RXN.

При представлении загадочного господина возникла заминка. Герольды некоторое время о чем-то говорили с незнакомцем, после чего один из них, волнуясь, провозгласил:

— Сир Пьер, прозванный Прокажённым, паладин из Швабии!

Над ареной повисла напряженная тишина, в которой кто-то из зрителей принялся свистеть и кричать, что прокажённым на турнире не место. Тут все взгляды обратились на королевскую ложу: король Амори поднялся со своего места и слегка поклонился этому безвестному германцу, назвавшемуся франкским именем.

Примеру короля последовали принц и сенешаль, многие нобили и даже старенький патриарх, который поднялся не без помощи своих приближённых. Коннетабль, видя замешательство герольдов, подъехал к прокажённому и заставил своего коня преклонить колено, а после старческим голосом с хрипотцой громко сказал:

— К нашему искреннему сожалению, прекрасный сир, общепризнанные правила проведения турниров не позволяют нам принять вас в число участников, благороднейший князь! В знак искреннего почтения от нашего короля просим вас милостиво разрешить герольдам провозгласить имя и титулы той дамы, чествовать которую вы пожелали бы!

Прокажённый рыцарь приветливо кивнул и, наклонившись, что-то сказал герольдам. Те с белыми от изумления лицами принялись выкрикивать:

— Роксана, королева любви, прекраснейшая из дев Сиона! Роксана, да будет её имя прославлено во веки!

Эти выкрики сопровождались пением труб и одобрительным гудением небогатых зрителей, принявших неизвестную особу без рода и титула, как свою. Рыцари-участники, беря пример с коннетабля, куртуазно отсалютовали сиру Пьеру копьями, пока он с почётом проехался по ристалищу и покинул его через противоположные врата.

Когда парад завершился и рыцари выстроились вдоль северной ограды, лицом к Храму Господню, на арену вышел архиепископ Назарета с другими прелатами. Состоялась краткая месса, во время которой участники состязаний помолились и причастились, понимая, что для кого-то это будет последний раз.

Глава тридцать восьмая,

о вступительной части турнира, в которой рыцари становятся вассалами своих дам, а также оглашаются правила

Эрнуль, разумеется, был среди гостей турнира, но скрывался так успешно, что остался незамеченным даже Балианом. Он прибыл в свите королевы, но выпросил у Марии Комнины разрешения не сопровождать её в дамскую ложу, избегая встречи с Агнессой. Вместо этого молодой патер пробрался в королевскую половину галереи, где его заметил Гийом. Архидиакон снисходительно отнёсся к желанию пасынка держаться в тени, сочтя это юношеским чудачеством, и Эрнуль не уставал благодарить Бога за то, что в тот день никому не было до него дела.

Притулившись к внутренней стороне толстой деревянной опоры, на которой держался навес, юноша видел всё, что происходило на ристалище. Немалый интерес у него вызвало появление прокажённого рыцаря, а особенно — имя его дамы сердца. Тут же вспомнились стихи из дневника дочки аптекаря, так что не оставалось никаких сомнений: она и была та самая Роксана, прославленная герольдами из уважения к исключительной знатности претендента, и это её монограмма RXN заменила неизвестному рыцарю герб, который он зачем-то скрывал от всех.

Ревновать к смертельно больному, который, по-видимому, нимало не досаждал девушке, любя её издали, украдкой, было бы неразумно и даже грешно. Тем не менее Эрнуль ощущал необъяснимую тревогу — не от самого Пьера, но будто бы связанную с ним.

Юноша тщетно вглядывался в ряды зрителей, пытаясь найти любимое личико Роксаны. Возможно, дочери строгого Гаспара и не было сегодня на турнире, но вести об этом странном событии неминуемо долетят до прелестной еврейки.

***

Между тем до настоящего состязания оставалось ещё одно развлечение, одинаково любимое публикой и прекрасными дамами. Под звуки фанфар главный герольд объявил: — Во имя красоты куртуазной любви нижайше молим благородных дам ущедрить своих героев знаками милости! Тот рыцарь, что поднимет на копьё покрывало или ленту, будет признан вассалом дамы и удостоен права на танец! В случае победы рыцаря дама его да будет прославлена как королева любви! Сражайтесь, храбрые сиры, во имя любви и славы!

Король молча кивнул, и Миль де Планси звучно ответил: — Да будет так! Проявите щедрость, прекрасные дамы!

Этьенетта де Милли смело рванула кусок атласа со своего рукава. За вожделенным трофеем тут же устремилось полдесятка всадников. Самым быстрым оказался маршал Тампля Жерар. Поймав атлас на острие копья, он с демонстративной нежностью приложил его к губам. Мадам Этьенетта приветствовала новообретённого вассала чарующей улыбкой.

Сир Одон гневно сверкнул очами на вернувшегося в строй подчинённого, но ярость великого магистра разбилась о самодовольную ухмылку Жерара.

— Я могу надеяться, что ваше поведение не выйдет за рамки невинной куртуазности, брат Жерар? — вполголоса спросил Одон.

— Помилуйте, господин великий магистр! — искренне удивился тот, повязывая трофей на запястье. — Я связан обетом, к тому же жених мадам де Милли так грозен, что у любого поджилки затрясутся!..

Сир Одон кинул взгляд на рыхлого сенешаля, отирающего пот с красного лица, потом — на статного, крепкого Жерара с благородным лицом потомка остроготов. Результат сравнения был столь очевиден, что Сент-Аман скрипнул зубами.

— Всё-таки вот это вот, — сир Одон кивнул на поцелуй, — было лишнее, прекрасный сир!

— Это же не женщина, а просто кусок атласа! — усмехнулся Жерар. — Если бы Устав запрещал целовать ткань, как же мы могли бы прикладываться к Босеану[1], к ризам, к мощам? Или за это теперь тоже полагается пятничная порка?

[1] Знамя тамплиеров

— Знаете что, прекрасный сир, — тихо процедил великий магистр. — Будете и далее вести себя подобным образом — я разорю ваш... ваш прудик с золотыми рыбками! Да-да, тот самый, на Вифлеемской дороге!

— Умоляю, только не это! — комично взмолился Жерар. — Раз вы так не расположены к рыбкам, может, мне более не стоит сообщать вам, когда в садке появляется новый невинный малёк?

Сир Одон побагровел, но взял себя в руки, решив лучше наблюдать, как стайка раззадоренных щенков гоняет по песку тряпки.

Когда подошла очередь Эскивы д'Ибелин, она бросила своё покрывало, мечтая, чтобы оно досталась её возлюбленному Эмери. Лузиньян пока ни разу не был замечен в попытках заполучить любовный трофей, и юная дамуазель воображала, что он ждёт лишь её сигнала.

Эмери и впрямь отправился было за падающей шалью, но словно бы замешкался в самом начале. В то же время граф Триполи пустил своего коня вскачь и без труда завладел драгоценным трофеем. С лёгкой усмешкой он поцеловал тонкую ткань, посылая Эскиве взгляд, исполненный страсти. Девушка в ответ нахмурилась и закусила губку.

Дамы бросали ленты, перчатки и шали, а рыцари рвали их на части. Изабель де Готман, Этьенетта де Милли и юная Сибилла осыпали арену своими дарами, но главное действо разворачивалось вокруг Агнессы де Куртене.

Забава пошла по новому кругу, хотя далеко не все дамы поровну участвовали в ней. Спрос на вещи Агнессы де Куртене был так велик, что ей приходилось бросать их вне очереди, и в конце концов на её платье не осталось ничего, что можно было бы изъять без риска разорвать его вовсе. Наконец, предприимчивая красавица извлекла откуда-то ещё одну ленточку — узкую, длинную, местами сильно помятую — и все зрители ахнули. Это была подвязка.

Видя лёгкое замешательство среди соискателей дамской милости, Агнесса принялась звонко подбадривать их:

— Куда делись все мои храбрецы? Неужели не осталось желающих пополнить моё войско любви?

Подвязка упала на песок, и через пару мгновений её поддел на свое копьё никто иной как Эмери де Лузиньян. Сия дерзость молодого человека не осталась неоценённой. Агнесса перегнулась через перила, открыв в вырезе своей камизы ложбинку меж пухлыми грудями, и облизнув алые губы, произнесла:

— Рада, что на сей раз ваш конь не подвел вас, мессир де Лузиньян! Добро пожаловать в моё королевство любви, шевалье! Никто из моих вассалов никогда не был обделён ни вниманием, ни щедростью!

Эскива не могла поверить в случившееся. Её ошарашенный взгляд встретился с глазами возлюбленного, и в них она к вящему изумлению увидела гнев и обиду. Неужели Эмери был так уязвлён тем, что её трофей достался Раймунду, коли вздумал отомстить ей столь жестоким образом? Но была ли в том её, Эскивы, вина? Разве это справедливо? Плотно сжав губки, в свою очередь кинула на арену ленту с другого рукава.

Единственным охотником, бросившимся вперёд, стал сеньор Сидонский. Сир Реджинальд бодро доскакал до ленты, но на том его удача закончилась. Капризный атлас никак не давал себя поддеть, постоянно соскальзывая с копья. После нескольких минут позора, на арену выбежал его оруженосец.

Рене вовремя заметил это и сумел избежать окончательного падения в глазах всего Иерусалима и его гостей. Не позволив оруженосцу помочь себе, сир Рене спешился самолично и поднял ленту. Вернувшись в седло, он торжествующе помахал ею.

При этом взгляд его был устремлен не столько на юную Эскиву, которая стояла пунцовая от злости и унижения, сколь на супругу. Агнесса отвечала крошке-лютену снисходительной улыбкой.

— Какая удача, что и вам, сир Реджинальд, наконец-то открылись Венерины чертоги! — прокричала Эстефанья де Милли под хохот окружавших её дам и служанок.

— Эскива, дорогуша, не отвергните такого рыцаря! — вторила ей раскрасневшаяся принцесса. — Ущедрите моего доброго отчима своей любовью!

Меж тем, Сибилле вновь подошёл черёд бросать трофей. Пример родителей, всем известно, есть самый действенный метод воспитания. Посему, юная принцесса, располагая немалым набором целомудренных даров, решила не отставать от своей озорной матушки. Она сняла с себя одну из подвязок и бросила её на арену.

На сей раз рыцари не мешкали, но меж ними оказался тот, с кем соревноваться было решительно невозможно. Тонкая ленточка ещё не опустилась на песок, а Бодуэн д'Ибелин, граф де Рам, пустив во весь опор своего берберийского скакуна, поймал её на лету остриём копья. Трибуны взорвались аплодисментами, ибо собравшиеся на них — по большей части добрые франки — высоко оценили сей подвиг куртуазности.

В наибольший восторг пришла юная Сибилла. Румяная, словно роза Дамаска, принцесса хлопала в ладоши, кричала: «Виват, мой прекрасный вассал!» — и посылала Бодуэну бесконечную череду воздушных поцелуев.

Совсем иное настроение можно было наблюдать на лице её матушки. Вся непробиваемая уверенность разом слетела с холёного лица Агнессы, синие глаза сузились, а чёрные дуги сурьмлённых бровей устремились к переносице.

— Не переживай так, душа моя, — Этьенетта нежно тронула подругу за плечо. — Разве этот адский жеребец не женат? А всё прочее не так и опасно. Пережили Анри Бургундского, переживём и этого.

— А вот Ираклий недавно обмолвился, что Бодуэн затеял бракоразводный процесс, — возразила Агнесса. — До сих пор помню, как меня это обеспокоило тогда. Сердце, видать, чует неладное...

— Ну, крошка-лютен уже два года, как пытается с тобой развестись, да только обручальное кольцо словно вросло в его палец, — заметила мадам де Милли, но графиня уже почти не слушала её, напряжённо размышляя о чём-то.

— Милосердные государыни! — неожиданно обратилась она к королеве Иерусалима и княгине Антиохии, которые с интересом наблюдали за происходящим, но не принимали участия. — Мы, ваши верные подданные, уже почти что наги, а вы до сих пор ни на что не смилостивились! Обычай требует, чтобы наипрекраснейшие из дам не гнушались любовной щедростью!

Оргулёза тут же мило улыбнулась, словно бы весь день только и ждала подобного приглашения.

— Воистину, обделять рыцарей милостью нам не пристало, дорогая сеньора, — подтвердила княгиня, бросив многозначительный взгляд на своего супруга.

Боэмунд в дальнем конце ристалища глотал вино из большой бутыли, так усердно, что рисковал вывалиться из седла.

Брошенная Оргулёзой перчатка вызвала немалое оживление и досталась великому магистру Госпиталя, Жильберу Сирийцу. Влияние ордена в северных землях Утремера было так велико, что этот шаг магистра был воспринят многими как чисто политический и сомнений в его намерениях ни у кого не возникло.

Прежде чем Мария успела подумать, что Жильбер, вероятнее всего, намеренно привлёк внимание к себе и своему ордену, её выдернул из задумчивости звонкий голосок падчерицы.

— А вы, матушка, отчего не участвуете? — с детской прямотой спросила Сибилла. — Гнушаетесь нашими франкскими обычаями? Или жаль вам пожертвовать какую-нибудь безделицу во имя любви?

— Дитя моё, — с достоинством отвечала Мария, делая вид, что её не задела бесцеремонность девушки. — Среди рыцарей на ристалище нет моего супруга, вашего батюшки, и никому иному я не пожертвую ни одной частицы своей любви, ибо вся она, без остатка, принадлежит королю!

Кто-то из дам с готовностью зааплодировал этим словам, но другие, к примеру, Агнесса, лишь безмолвно закатили глаза. Видя это, Сибилла безо всякой жалости продолжала таранить врата нерушимого спокойствия королевы.

— Полно вам, матушка, все знают, что в супружестве любовь не имеет места! Известно же, что мужа и жену связывают лишь долг и взаимные обязанности. Ведь не из дерева же вы, мадам, и не из мрамора!

— Вы, милочка тоже не из мрамора, не дурно ли вам от жары? — предположила Мария, пытаясь успокоить Сибиллу.

Принцесса, отцовская любимица, не собиралась сдаваться перед иноземкой, вздумавшей попирать самое святое, что было у франкских женщин — право на адюльтер, даже если он воображаемый.

— Неужто вам не радостно было бы узреть огонь истинной любви в глазах какого-нибудь храбреца, что возьмет ваш трофей! — не унималась она. —Давайте же, в том нет стыда! Разве не прав был Назон[2], заповедавший нам: «Что пристойно, что нет, — дело какое любви?» Пожертвуйте что-нибудь, милая Мария!

[2]Публий Овидий Назон, древнеримский поэт, чье творчество было популярно в 11—13 веках и оказало огромное влияние на доктрину куртуазной любви.

— Дитя моё, вы забываетесь! — попыталась осадить её королева, теряя терпение.

— Не скупитесь, матушка, дайте что-нибудь! Сейчас мы выясним, кто из этих господ втайне алкает вашей милости!

Раззадорив сама себя, юная строптивица уже не могла остановиться. Прежде чем Мария успела понять, что к чему, Сибилла вскочила и сорвала с плеч мачехи её тончайшую шелковую вуаль. Ещё миг — и драгоценная ткань, взвившись к небу, стала медленно опускаться. Озорной ветер поиграл белым облаком покрывала и, наконец, бережно уложил его на песок. Повисла тишина.

Большая часть рыцарей уже обзавелась знаками расположения дам и не имела права тронуться с места. Агнесса прекрасно знала это, а вот Сибилла была искренне удивлена.

Из тех, кто ещё не стал обладателем трофея, никто не решился приблизиться к покрывалу Марии. Гнев короля был страшен, но куда опаснее оказаться в немилости у кружка самых могущественных дам Иерусалима, которым заправляла Агнесса. Всякий, кто примкнёт к стану королевы, навсегда потеряет их расположение. Точно так же не будет милости у того, кто решится пойти против короля, а тот казался весьма недовольным происходящим.

Марии пришлось пережить несколько минут позора — и как королевы, и как женщины. Кто-то рядом сжал её руку в знак поддержки — кажется, это была Оргулёза. Племянница императора Византии пыталась сохранить достоинство, но в висках так стучало, что она почти ничего не слышала.

Часть зрителей начала выражать неодобрение свистом и криками:

— Трусы! Слава королеве!

В ответ им неслось совершенно иное:

— Так ей и надо, проклятой гриффонке! Она презирает нас и наши обычаи!

Среди этого гвалта послышалась мелкая решительная дробь конских копыт. К сиротливо поникшему облачку ткани подъехал не кто иной, как барон д'Ибелин. Он ловко поднял шаль на конец копья и пустил своего Цезаря рысью.

Перед дамской ложей великолепно выученный боевой конь встал, как вкопанный, и сир Балиан протянул копьё с покрывалом прямо к оторопевшей королеве.

— Мадам, вы обронили, — просто сказал рыцарь и тепло улыбнулся.

Мария кивнула, верная Феофани тут же бросилась к перилам и, перевесившись, дотянулась до покрывала.

Королева с трепетом приняла из рук служанки покрытый пылью, смятый комок нежной ткани и звучно произнесла:

— Благодарю вас, сеньор Балиан!

На языке вертелось что-то про подвиги, но она не решилась произнести это вслух. Какой же это, к дьяволу, подвиг? Простая человечность, которая не нуждается в пышных речах.

«Спасибо», — добавила Мария одними губами.

— Не за что, моя королева! — отвечал молодой рыцарь с лёгким поклоном и ускакал на своё место.

Трибуны волновались, король хмурил брови, Сибилла казалась довольной собой, а её родная мать явно гордилась дочерью.

Проницательный Миль де Планси, понимая, что тянуть нечего, дал знак к началу турнира.

Главный герольд снова выехал в центр ристалища, сопровождаемый помощниками. Ему подали свиток, и он принялся звучным голосом оглашать правила сегодняшнего состязания. В начале он перечислил призы.

Зачинщикам, в случае победы обещали золотой кубок из рук мадам де Милли. Защитникам — золотой венец, который возложит на победителя сама королева Мария. Лучшему из вольных рыцарей полагалась массивная золотая цепь с медальоном.

Затем герольд озвучил правила джостры:

— Каждый защитник выбирает противника из числа зачинщиков, ударив копьём в его щит у ограды. Первая сшибка — на попадание. Чем ближе к шлему придётся удар, тем выше честь! Если силы окажутся равны, будет вторая сшибка! Третья же будет от самых ворот, и тогда дамы присудят победу по своему усмотрению! Победитель забирает доспехи, оружие и коня побеждённого, либо берёт за них честный выкуп! Вольным же рыцарям дозволялось биться с любым из станов, но не более чем с тремя противниками в день.

Герольд поднял руку, и его голос загремел над ристалищем:

— И да запомнят сиры: воспрещается брать побеждённого в полон с требованием выкупа! Кто использует оружие не для куртуазного состязания, но ради смертоубийства, да будет предан поруганию и изгнан со всех турниров королевства! Да будет также лишён чести тот, что станет бить копьём безоружного, топтать конём поверженного и целить злонамеренно в правую руку, щитом не защищённую! Таковы правила нашего благородного состязания! Да будут свидетелями вам Господь Всемогущий и господа магистры арены, а судьями да пребудут вам благородные дамы! Ибо ради их красы и милости сие состязание и проводится!

— Да будет так! — подал голос Миль де Планси, и трубы провозгласили начало поединков.

Глава тридцать девятая,

в которой рыцари сражаются во имя славы и любви, не забывая о сведении личных счётов

Порядок, в котором рыцари призывались к состязанию, решал жребий. Балиану выпало попытать счастья в джостре четвёртым по счёту. Крайне взволнованный после происшествия с покрывалом королевы, он всё же предпочёл сосредоточиться на грядущей схватке и, чтобы отвлечься от душевных терзаний, стал внимательно следить за происходящим на арене.

В первом бою опытный коннетабль Триполи, сир д'Эмбриако, зашёл с правой стороны, непривычной для его молодого противника, сира де Бланшгард. Рискуя нарушить правила и задеть незащищённую правую руку шевалье, триполитанец выбил у него щит, а сам ловко избегнул копья.

Балиан невольно подумал, что сломанный щит и пятьдесять безантов, присуждённых победителю, были небольшой платой за столь ценный урок. Ведь в бою сарацины необязательно зайдут с удобной стороны.

Следующими сразились представители Госпиталя и Тампля. Тихая, но непримиримая вражда орденов была у всех на слуху.

Сшибались дважды, и по итогам второй джостры оба они едва сумели доехать до своих оруженосцев. На шлеме храмовника зияла глубокая вмятина, и когда его стащили с головы, волосы и лицо раненого были в крови. Увидев это, оба брата Ибелина, не сговариваясь, перекрестились. По сравнению с такой раной выбитое плечо иоаннита казалось сущей безделицей.

В третьем бою между сеньором Бейрута и князем Антиохии дело также дошло до повторной сшибки. Боэмунд Заика был огромный, словно валун на коне, никогда не бывал трезвым. Но даже и в таком состоянии он сумел ударить в щит де Брисбара с такой невероятной силой, что копьё самого князя и щит его противника разлетелись на куски. Сеньор Бейрута выронил своё оружие и чуть было не выпал из седла, но в последний момент успел схватиться обеими руками за луку седла. Конь принёс его до края арены едва живым от перенапряжения.

Зрители искупали Боэмунда в овациях, а дамы, особенно мадам де Милли, чьим вассалом он являлся, осыпали воздушными поцелуями. Единственной, по наблюдению Балиана, кого нимало не взволновала молодецкая удаль князя, была его супруга Оргулёза, которая махала ему рукой с плохо скрываемой холодностью.

И вот, наконец, пришёл черёд барона д'Ибелина выбирать себе противника из числа зачинщиков. Уже много лет его турнирным соперником был сир Жерар, марешаль ордена Храма. Эти двое не были ни врагами, ни приятелями, но воинами, равными и по силе, и по выучке. Они могли разбить в хлам по несколько копий кряду, расколоть щиты, привести в полную негодность доспехи друг друга, но не причинить притом существенного телесного урона — так велико было их мастерство!

Первая сшибка ничего не дала: щиты расколоты, копья переломаны, противники спокойны и довольны собой.

Во втором заходе храмовнику удалось разбить вдребезги щит Балиана, сломав о него наконечник копья. Барона едва не вынесло из седла от этого мощного удара. Он удержался и выбросил вперёд правую руку с копьём. Острие пропороло намёт, и Жерару даже пришлось ухватиться рукой за шлем, чтобы его не сорвало.

Зрители были в восторге от подобного исхода второй сшибки. Магистры турнира немного посовещались и сделали вывод, что победитель неясен и потребна третья джостра. Противники сменили коней, перевооружились и разъехались на ещё большую дистанцию, к противоположным вратам ристалища, — на самое дальнее и опасное расстояние.

Пришпорив своих скакунов, оба рыцаря приближались друг другу с той бешеной скоростью, на которой даже малый удар мог стать смертельным. Вдруг дестриэ храмовника на полном ходу оступился и подвернул ногу. Жерар не успел выпрыгнуть из седла. Окутанные густым облаком пыли, всадник и конь рухнули наземь, не доехав до середины арены.

Падение было страшное. Балиан быстро заметил это и заранее поднял вверх своё копьё. Увидев, что соперник лежит, придавленный собственной лошадью, молодой рыцарь покинул седло и поспешил на помощь. Через пару мгновений рядом оказались оруженосцы с обеих сторон.

Совместными усилиями Жерара удалось извлечь из-под коня. Виновник бедствия, прихрамывая и виновато озираясь, поковылял к ограде. Марешаль, проявляя редкую выдержку и присутствие духа, сумел подняться и, поддерживаемый Балианом и оруженосцем, добрался до края арены на своих ногах.

— Ничего, у меня брюхо, как металл, а спина, как камень, — хрипел Жерар, отплёвываясь кровью. — Как там этот озорник, живой?

— Ты про коня или про вашего магистра? — усмехнулся Балиан, пытаясь сохранять такой вид, будто всё случившееся — обычное дело.

Жерар попытался рассмеяться и что-то ответить — но не сумел.

— Хромает, но идти может, — сказал тогда барон, кивая в сторону коня.

Молодой рыцарь подавил тяжёлый вздох. Победа, доставшаяся такой ценой, стала бы унизительнее любого, самого сокрушительного, поражения.

В уме и сердце сложилось единственно приемлемое решение. Передав пострадавшего в руки его товарищей тамплиеров, Ибелин скорым шагом вернулся к своему коню и взлетел в седло. Он выехал на середину ристалища и, перекрывая шум трибун, прокричал:

— Я преклоняюсь перед мужеством мессира Жерара и прошу объявить его победителем!

Магистры арены вновь посовещались, и коннетабль тронул поводья. Остановившись подле Балиана, он заявил, обращаясь к благороднейшим из зрительниц:

— Прекрасные дамы, свершите свой суд!

Сразу несколько голосов «курии Венеры» было подано за сира Балиана, который благородно отказался от заслуженной победы. При этом обаятельного сира Жерара все любили и от души желали хоть чем-то приободрить его ради скорейшего выздоровления. По итогам совещания слово взяла Этьенетта де Милли как королева турнира:

— Курия Венеры моими устами объявляет наше общее единогласное решение! Мы полагаем, что мессир Жерар и мессир Балиан в полной мере проявили все рыцарские добродетели. Оба они объявляются победителями!

Эта речь потонула в аплодисментах. Дамы принялись махать марешалю ордена Храма и кричать:

— Не умирайте, мессир Жерар! Во имя Господа, выздоравливайте, дорогой сир! Вы знаете, как мы вас любим!

Следом за младшим братом Ибелином на арену выехал старший. Бодуэн без колебаний вызвал на бой Одона де Сент-Амана.

— Наш с вами поединок так и не был закончен, господин великий магистр! — весело сообщил граф де Рам, проезжая мимо сира Одона после того, как ударил его щит остриём копья.

— Счастлив доставить вам удовлетворение, прекрасный граф! — процедил в ответ Сент-Аман, надевая свой шлем и закрывая лицо.

— Полагаю, старым добрым недругам ни к чему эти детские игры в куртуазность, мессир, — небрежно заметил Бодуэн. — Не съехаться ли нам сразу с длинного расстояния — и да рассудит нас Господь!

— Отчего же нет? С радостью отправлю вас к праотцам, не тратя времени даром! — отозвался храмовник.

Балиан слышал этот диалог и помыслил, что ради такого изменения правил следовало испросить разрешения у магистров арены. Однако оба участника были слишком высокомерны для этого.

Едва герольды развели их на первое расстояние, те попросту повернули своих коней и разъехались дальше, к месту начала повторной джостры. Видя поддержку этого у зрителей, магистры не решились препятствовать.

Два рыцаря устремились друг к другу, поднимая клубы пыли копытами своих коней. Бодуэн на всём скаку пробил щит храмовника, да с такой силой, что остриё копья вместе со щепками пропороло добротный хауберк и вошло глубоко в основание плеча. Сент-Аман, впрочем, успел нанести свой удар. Но его оружие всего лишь разорвало толстую бархатную ткань на левом предплечье Бодуэна, повредило кольчугу и оцарапало кожу.

Раненого магистра встретили его оруженосцы и помогли спешиться. Граф де Рам последовал за ним и не упустил случая позубоскалить:

— Очевидно, Бог сегодня не на стороне храмовников, сир Одон! Либо же подобной чередой неудач Господь Наш указывает вам праведный путь полного отказа от участия в турнирах!

— У нас хотя бы есть путь, и Бог не бросает своих верных, словно козий помёт, с одного берега ручья к другому, как вас, граф, швыряет от юбки к юбке! — огрызнулся великий магистр, несмотря на накатывающую слабость. — Ещё не успев распрощаться с одним берегом, что был для вас родным долгие годы, вы уже грубо лезете на другой, нетронутый?!

Бодуэн скрипнул зубами и сухо проговорил:

— У вас, сир Одон, помутился рассудок от боли и расстройства, раз вы потеряли из виду свои берега! А по поводу утраты вашего коня и доспехов, ставших моей добычей, не расстраивайтесь: я пожертвую их Тамплю следующей же хартией!

Граф де Рам, не дожидаясь в ответ новых справедливых замечаний, развернул коня и направился к своему шатру. Даже пустяковую рану не следовало оставлять без внимания.

Тем временем на ристалище выехал Раймунд де Сен-Жиль и, ничтоже сумняшеся, вызвал на поединок Эмери де Лузиньяна. Юный пуатевенец в убогих доспехах, верхом на захудалом ронсине[1], взятом, вероятно, напрокат, выглядел не слишком серьёзным соперником.

[1] универсальная, недорогая, выносливая лошадь

Балиан понимал, что турниры для того и придумали, чтобы куртуазно помериться достоинством перед дамами, но не разделял оптимизма своего друга Раймунда. Сам барон д'Ибелин нарочно не воспользовался моментом, чтобы свести личные счеты с Лузиньяном.

Пара крепких слуг с окованными сталью дубинками были наибольшей честью, которой заслуживал человек, пытавшийся опозорить его любимую племянницу. С таким невозможно биться на равных, не опустившись до его уровня.

В первой сшибке оба рыцаря сумели усидеть, преломив свои копья о щиты. Балиан невольно отметил про себя, что крысёнок из Пуату прекрасно держится и не подаёт признаков ни страха, ни усталости. Противники снова направили своих коней навстречу друг другу и съехались повторно с удвоенной яростью.

Раймунд, явно желая убить Лузиньяна, направил копьё над каймой щита, прямо в шею. Однако граф вложил в этот удар слишком много силы и сам оказался в шатком положении. Это заметил, а вернее всего, просто предугадал его соперник. Эмери, ловко уходя от вражеского броска, в то же время сумел отточенным движением копья вышибить Раймунда из седла.

Граф Триполи, худой и гибкий, успел на лету сгруппироваться и кубарем покатился по песку. В то время как он с трудом поднимался на колени, Лузиньян уже спешился и, отбросив копьё, извлёк из ножен меч.

Правила, оглашённые герольдами, не запрещали продолжать поединок пешим порядком. О нём попросту не упоминалось, ведь для мельи — боя до победного конца — отводился следующий день.

Эмери беззвучно зашёл Раймунду со спины и резко двинул ногой под дых, пока тот не успел подняться с колен. Граф Триполи едва удержался, чтобы не рухнуть не обратно на землю. Он попытался обнажить свой клинок, но Лузиньян не дал ему сделать это. Эмери крепко обхватил левой рукой шею противника, а правой упёр в его бок остриё меча.

— Откажись от Эскивы, — прошипел он с ненавистью, — и дай мне тысячу ливров!.. Или я расскажу всем, что ты продался сарацинам, грязный ублюдок!

— Безумец! — прохрипел Раймунд, пытаясь вырваться из смертельных тисков. — Никто не поверит... в твои глупые россказни! Эскива моя, и ты ничего... не сделаешь с этим!..

— А ты пр-р-роверь! — рыкнул шевалье и надавил на клинок.

Кольчуга Раймунда обагрилась кровью. Однако прежде, чем подоспели магистры арены, Эмери сам отпустил графа Триполи и со звоном вогнал меч в ножны.

— Нельзя брать побеждённого в плен, шевалье де Лузиньян! — возмущённо выговаривал ему престарелый коннетабль. — Сие против правил и не согласуется с рыцарской честью! У нас тут не Пуату, юноша! Так только враги Христовы и поступают!

Эмери обнажил голову и устремил на сира де Торона исполненный раскаяния взгляд голубых глаз.

— И в мыслях не было, мессир Онфруа! — горячо воскликнул он. — Я вовсе не собирался пленять графа, клянусь кровью Христовой! Просто увлёкся боем и... немного заигрался... Mea culpa!

— Будь на то моя воля, я бы отстранил вас от участия, невзирая на оправдания! Мне стыдно, что вы служите под моим началом, сир кастелян! Однако вашу судьбу решать не мне. Пусть курия Венеры рассудит вас с графом. Благородные и прекрасные судьи! — обратился сир Онфруа к дамам, следившим за поединком. — Извольте сказать, нарушил ли мессир де Лузиньян правила турнира и достоин ли признания его победителем?!

Дамы долго спорили, и в итоге решение огласила Агнесса де Куртене:

— Курия Венеры постановила, что правила не нарушены, ибо сей юный рыцарь сам отпустил побеждённого. Посему не имеется никаких причин не признать его победу свершившейся!

На этот раз приговор курии Венеры был воспринят зрителями неоднозначно. Граф Раймунд считался «своим», а вот пуатевенец был явно чужак, который, без сомнения, осмелился угрожать побеждённому, поведя себя как сарацин. Кое-где дошло до драки, и стражники уже спешили протолкнуться сквозь ряды недовольных зрителей, чтобы водворить порядок.

Эмери де Лузиньян, не скрывая своего торжества, склонился в грациозном поклоне перед Агнессой, бросив ей быстрый взор, полный не одной лишь признательности. В ответ дама Сидона игриво закусила пухлую нижнюю губку.

Балиан, разумеется, не упустил из вида этот безмолвный обмен любезностями и внутренне закипел. Как жаль было ему бедную наивную племянницу, которая, не замечая очевидного, посылала лживому крысёнку влюблённые взгляды и воздушные поцелуи!

Граф Триполи, шатающийся после тяжёлого падения, бледный, но не сломленный, взобрался в седло своего коня и, расправив худые острые плечи, тронул поводья.

— Не падайте духом, сир Раймунд! — послышался женский крик из ложи. — Вы храбро сражались!

Сен-Жиль поднял затравленный взгляд туда, откуда доносился этот голос. Княгиня Оргулёза махала ему рукой, приветливо улыбаясь. Раймунд вздохнул и направился к своему шатру.

Между тем, подошло время для следующего поединка. В нём участвовал родственник жены графа де Рам, Филипп Рыжий. Он был чрезвычайно опечален перспективой того, что мадам Ришильды вернётся в родной Бейсан, который он считал своим. Не имея сил противостоять самому графу Бодуэну, Филипп решил сорвать зло на одном из его вассалов. Да только весьма неудачно выбрал для этого сира де Бриссака. Без особой интриги, могучий Циклон отправил мессира Филиппа на песок.

Наконец, настал черёд иностранным рыцарям показать своё мастерство и доблесть. Самый знатный из германцев, Эйтель фон Шроффберг выбрал своим соперником сеньора Сидонского.

Балиан с грустью наблюдал, как Рене пристёгивает трясущимися пальцами кольчужный клапан к наноснику шлема, как неловко взбирается в седло, как неуверенно берёт копьё из рук оруженосца. Только бы крошка-лютен не струсил, думал Балиан. Проще вылечить раны на теле, чем восстановить понесённый урон репутации.

Кони сорвались в галоп, поднимая тучи пыли. Всадники сшиблись, и копьё барона фон Шроффберга с треском сломалось о щит сира Реджинальда. Тот, едва удержавшись в седле, поскакал дальше.

Вскоре пыль рассеялась, и зрители в изумлении ахнули. Лошадь германца с бешеной скоростью несла вперёд своего всадника. Тот болтался в седле, словно тряпичная кукла, а из отверстия в забрале торчал окровавленный обломок копья.

Людям фон Шроффберга с немалым трудом удалось обуздать напуганное животное и вынуть из седла безжизненного всадника. Когда его уложили на землю и сняли шлем, то все увидели, что острый как бритва обломок вошёл глубоко в левый глаз немца.

Рене прискакал к Балиану, неловко спешился и отбросил сломанное копьё.

— Я не виноват, клянусь! — лепетал крошка-лютен, впиваясь пальцами в плечи друга. — Ума не приложу, как так вышло!.. Господи, помилуй! Господи... Господи...

Он едва не рыдал, и Балиан основательно встряхнул его, дабы привести в чувство.

— Не смей ныть! Это джостра. Это смерть. А ты как думал? Я предупреждал тебя, чтобы ты лучше защищался, а не пытался поразить противника, но ты плевал на мои советы. Всё, ты честно победил. Живи и радуйся теперь.

— Я... Я пойду и скажу, что отказываюсь от того, что мне причитается... От доспехов, коня и прочего... Как думаешь, это будет... достойно?

— Добро, дружище Рене, — Балиан хлопнул его по плечу. — Такие речи снискают тебе честь и уважение!

Сир Реджинальд взобрался обратно в седло и с тоской посмотрел, как оруженосцы Эйтеля пытаются вытащить кусок дерева из головы своего мёртвого господина, и поспешно прикрыл рот ладонью, чтобы сдержать рвотный позыв. Там же находились и магистры, которым сеньор Сидонский должен был сообщить своё решение об отказе от добычи. Боясь, что Рене туда попросту не доедет и рухнет в обморок, Балиан сел на своего коня и вмиг догнал своего друга.

Соотечественники убитого также не остались в стороне. Они что-то громко и возбуждённо обсуждали, после чего от группы германцев отделился один всадник, которого герольды представили как Маркуса фон Хайденлоо, потомка Карла Великого. Рыцарь был крайне мрачен и полон решимости отомстить. На примитивной латыни вперемешку с ломаным франкским, немец потребовал удовлетворения от Рене Сидонского, которого посчитал хладнокровным убийцей.

— Сир Реджинальд — человек мирный, — возразил ему старый коннетабль. — Он не имел намерения причинить смертоубийство благородному барону. Мы с мессиром Гильомом не усмотрели нарушения правил. Однако же, вызвать сеньора Сидонского на бой — ваше святое право, прекрасный сир!..

Рене, между тем, сидел ни жив ни мёртв от ужаса. Крошка-лютен перевёл пустой взгляд на труп убитого им германца, на его окровавленное лицо, и покачнулся в седле. Балиан в то время пытался договориться с возмущённым Маркусом от имени своего друга:

— Прекрасный сир, видно, вы — человек храбрый и достойный, а сир Реджинальд одержал свою победу лишь по стечению обстоятельств. Не желаете ли избрать более опытного соперника? К примеру, вашего покорного слугу? Не стану скромничать, таковая победа принесет вам куда больше славы, чем...

Балиан обернулся в сторону Рене, желая показать Маркусу, что тот не готов к новому сражению. Но прежде, чем барон д'Ибелин успел закончить свою мысль, сеньор Сидонский свалился с коня.

— Вот, видите, мессир, ваша месть свершилась самим Господом, — примирительно заключил Балиан. — Покойный барон, вероятнее всего, не остался в долгу, если это вас утешит.

Оруженосцы сира Реджинальда уже мчались, чтобы вынести с поля своего господина. Маркус фон Хайденлоо удовлетворённо кивнул, давая понять, что не имеет претензий к раненому. Коннетабль возвестил, что поединок завершён и победителя не выявлено.

«Как же вовремя ты упал в обморок, дружище!» — усмехнулся про себя Балиан, возвращаясь на прежнее место.

Тем временем, сир Маркус не собирался покидать ристалище. Настойчивому германцу разрешили немедленно утолить свой гневный пыл, вызвав на бой любого иного рыцаря. Выбор Маркуса пал на умудрённого опытом, статного и могучего Сильвестра, единокровного брата Боэмунда Антиохийского, облачённого в не менее роскошные одеяние и доспехи, чем сам князь.

В первом же заходе Маркусу удалось поразить копьём грудь Сильвестра, защищённую крепким византийским хауберком. Плотное стальное плетение достойно выдержало мощный удар, однако сам антиохиец не усидел в седле. В момент падения его ногу заклинило в стремени.

Некоторое время Сильвестра протащило вслед за лошадью, прежде чем он сумел освободиться от смертоносных пут. На этом силы рыцаря иссякли, и сознание покинуло его. Оруженосцы поспешно вынесли с ристалища бесчувственное, изломанное тело брата антиохийского князя.

Балиан внутренне поежился, понимая, что в одночасье на его глазах пышущий здоровьем воин превратился в калеку.

«После такого лучше бы сразу отойти ко Господу, — подумалось ему, — нежели провести остаток жизни в полной беспомощности».

Впрочем, долго размышлять о таких вещах Ибелину не приходилось. Его собственная жизнь была насквозь пронизана оправданным и неоправданным риском. Никакого иного смысла в ней, кроме сражений, и никакого другого исхода, кроме как умереть в бою или на турнире, беспросветно одинокий молодой барон просто не знал и не мог себе представить.

Победа Маркуса разочаровала многих зрителей из Иерусалима и Антиохии, но обрадовала его соотечественников. Рыцарь Ханс Маарбиль, когда подошла его очередь, вызвал на бой Эмери де Лузиньяна, похоже, намереваясь закрепить успех сил «добра».

То ли юный пуатевенец был не так-то прост, как всем казалось, то ли немец чувствовал себя недостаточно хорошо, однако в первом же круге сир Ханс свалился на песок. Балиану даже показалось, что бедолага потерял сознание ещё до того, как его щита коснулось копьё противника.

Так или иначе, «зло» победило, причём неожиданно легко. Эмери не упустил возможности проехаться по ристалищу с видом триумфатора, рассылая направо и налево благодарные поклоны.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге