Пламя на ладони
ГЛАВА 1 ЛЕТУВАН
Сцена 1. Город
Объективы дронов Серокожих не знали усталости. Они висели в сером небе, бесстрастные и вездесущие, фиксируя каждый сантиметр подвластного им мира. С их высоты Мьенск выглядел не городом, а гнилым фруктом, который кто-то забыл на столе. Его кожура — Верхний Город — всё ещё блестела неоном и чёрным стеклом, но под ней, в серой мякоти Среднего Города, уже разрасталась плесень трущоб, а глубже, в самом сердце, чернела косточка Нижнего Города — твёрдая, ядовитая и полная скрытой жизни.
Серое небо над Мьенском никогда не менялось. Оно висело над городом, как старая, грязная тряпка, пропитанная токсичными испарениями мёртвой Балтики и едким дымом собственных заводов. Бесчисленные трубы химических комбинатов в промзонах Среднего Города извергали дым круглосуточно, и он смешивался с соляным туманом, который ветер приносил с затопленных берегов. Эта взвесь оседала на лёгких, на стенах домов, на одежде и мыслях. Она давила на плечи, забивала горло и обесцвечивала даже самые яркие воспоминания.
Жители Верхнего Города не смотрели на небо, предпочитая стерильный свет своих башен. В Среднем Городе к нему привыкли, как привыкают к хронической боли. И только в Нижнем Городе, где не было ни башен, ни бетонных коробок, люди всё ещё иногда поднимали головы, пытаясь разглядеть в этой мути проблеск солнца. Солнце здесь было легендой. Старожилы Нижнего Города рассказывали внукам, что когда-то видели его — жёлтый кружок в разрыве туч, — но им не верили. Здесь вообще мало кому верили. В Летуване правда была такой же редкостью, как чистая вода.
Верхний Город парил над всем этим, как корона на голове прокажённого. Тысяча башен из чёрного стекла пронзали смог, и на их шпилях горели неоновые огни — синие, золотые, кроваво-красные. Грави-кары бесшумно скользили между небоскрёбами по невидимым траекториям, увозя своих владельцев в оперу, в Дома Наслаждений или на закрытые приёмы, где подавали настоящую телятину — роскошь, доступную только здесь. На крышах башен зеленели парки. Настоящие деревья, настоящая трава, поливаемые очищенной водой, за которую в Среднем Городе отдали бы всё. Воздух здесь был стерильным — фильтры работали безотказно, наполняя пространство лёгким запахом озона и дорогого парфюма.
Но над старыми кварталами, над лабиринтом аристократических особняков и административных зданий, возвышались три новых шрама на теле города. Три здания, которых не было ещё десять лет назад.
Самым высоким из них был Президентский Дворец. Острый, как игла, шпиль из чёрного стекла, которое не просто отражало неон, а поляризовало его, создавая миражи — казалось, что верхние этажи парят в воздухе, не касаясь земли. Его спроектировал Архитектор Рэд. За этот проект он получил место в Совете Двенадцати.
Рядом, нависая над городом, как надгробие, стояла Башня КГС. Старая крепость, которую Рэд реконструировал пять лет назад. Он укрепил её несущие конструкции, начинил её новейшими нейро-сетями и заменил старые стены на поляризованное стекло, изнутри которого никогда не лился обычный свет — только холодное, мертвенное сияние серверов, перерабатывающих души. Говорили, что в её подвалах, на глубине сотен метров, находится «Отдел Чистки Душ», и что возглавляет его человек, который никогда не улыбается.
Третьим творением Архитектора был Саркофаг. Его не было видно из Верхнего Города — он лежал далеко на востоке, в зоне отчуждения, гигантский нейро-квантовый купол, перестроенный Рэдом из древнего Храма Гилумаса в тюрьму для душ. О нём не говорили вслух, но все знали: он есть. И он работает. И каждое слово, каждая мысль, каждая душа, запертая там, остаётся там навсегда. Или до тех пор, пока не понадобится Серокожим в качестве платы за технологии.
В Верхнем Городе обитал миллион человек. Три правящих клана делили власть, как пауки делят банку. Грейдасы — старые аристократы, державшие в руках КГС и космопорт. Президент Альгис Витольдович Грейдас сидел на троне уже тридцать пять лет, и никто не помнил, кто был до него. Залманы — промышленники, чьи заводы в Среднем Городе ковали оружие и наркотики. Раудонисы — технологи, захватившие нейро-импланты и взявшие под контроль «Саркофаг Данных», перестроенный Архитектором Рэдом из древнего Храма Гилумаса. На его стенах до сих пор сохранились древние надписи на кириллице, которые КГС безуспешно пыталось закрасить. Но глубоко внутри, в изолированных сегментах, старые молитвы всё ещё жили. А в тени, между всеми ними, скользили Серокожие, чьи корабли висели на орбите, как молчаливые наблюдатели. Они сдавали технологии в аренду, но не за деньги — за души.
В Верхнем Городе жили те, кто никогда не спускался вниз. Всё, что они хотели, привозили к ним: еду, женщин, детей, наркотики, органы. За стерильными стенами смеялась женщина, чьё бриллиантовое колье стоило больше, чем весь Средний Город. Ребёнок засыпал под шёпот грави-каров, не зная, что такое дождь.
Средний Город начинался там, где кончался неон. Здесь не было парков. Здесь был бетон. Серый, бесконечный, прорезанный тысячами одинаковых улиц, заставленных одинаковыми домами-коробками. Сто миллионов человек жили здесь, работали здесь, умирали здесь. Их день начинался в пять утра и заканчивался в десять вечера. Они обслуживали систему: техники, инженеры, офицеры, рабочие заводов, операторы нейро-сетей, уборщики, которые никогда не уберут всю грязь.
Жизнь здесь была убогой — и убийственно дорогой. За крошечную квартиру в бетонной коробке, за хлеб с примесью соевой муки, за грязную воду, которую нужно было кипятить, за право дышать воздухом, который всё равно был отравой, — за всё это люди платили почти всем, что зарабатывали. Каждый новый день означал новый долг. Нейро-кредиты, которые КГС навязывало каждому гражданину, превращали жизнь в бесконечную гонку, где финиш был только один: смерть или падение в Нижний Город. Экономия была не привычкой, а религией. Изношенную одежду перешивали и передавали от старших детей к младшим, пока она не рассыпалась в труху. Чай заваривали по три раза, пока он не становился просто горячей водой. Люди экономили на тепле, на свете, на еде, на всём — и всё равно едва сводили концы с концами. А над ними, в Верхнем Городе, один вечер в элитном клубе стоил сумму, которую здесь не могли бы заработать за несколько жизней.
Здесь было шумно. Скутеры на токсичных батареях трещали, как стаи механических насекомых. Из открытых окон неслись крики, плач детей, ругань соседей. Воздух пах потом, табаком, гарью и дезинфекцией, которой безуспешно пытались заглушить вонь. Люди носили одинаковые робы-комбинезоны — бесформенные, бесполые, серые. Мужчины были коротко стрижены, у женщин длина волос была единственным знаком статуса. Чем длиннее волосы, тем выше положение — этот негласный закон соблюдался строже, чем любой указ Президента.
Развлечений было два: кинотеатры с пропагандистскими фильмами о героях Летувана и концерты под фанеру, где одни и те же певцы пели одни и те же песни о любви элиты к простому народу. Все знали, что это ложь. Все молчали. Потому что за стеной молчания стояла КГС.
КГС — Комитет Государственной Стабильности. Три буквы, которые боялись произносить вслух. Собственные тюрьмы, собственные войска, право на арест без суда. «Отдел Чистки Душ» — элитное подразделение, чьё имя передавали шёпотом. Их глава, Каратель, был легендой. Говорили, что он может сломать человека одним взглядом. Что его нейро-хлыст выжигает импланты и души одновременно. Что он никогда не улыбается. Полиция была низовой структурой КГС — отморозки, которых специально отбирали врачи по тестам на садизм. Изнасилования в участках были рутиной, избиения до смерти — статистикой, а глумления с сексуальным подтекстом — нормой. Полицейские были неприкосновенны. Они могли сделать с тобой всё, что угодно, и никто никогда не спросит с них.
Над Средним Городом, над его серым бетоном и бесконечными очередями, висели дроны Серокожих. Их технологии защищали Верхний Город, но здесь, внизу, они только следили. Всегда. Без выходных.
Церковь Священного Порядка была опорой режима. Её храмы стояли в каждом квартале — серые здания с золотыми куполами, где каждое воскресенье завывали осанну и аллилуйю. Патриарх Мечислав IV, аскетичный старец с иконописным лицом, призывал паству к чистоте и смирению, а после мессы запирался в своих покоях с юными прихожанками, насилуя их на алтаре. Браки освящались церковью, но часто церемония заканчивалась тем, что священник насиловал невесту, пока муж ждал за дверью. Детские сады и приюты были источниками «мяса для утех и торговли». Все знали. Все молчали. Потому что Патриарх был неприкосновенен. Потому что он благославлял Президента. Потому что за ним стояла КГС.
Нижний Город начинался там, где кончался бетон и начиналась грязь. Он не строился — он случался. Руины старых зданий, заброшенные заводы, подвалы, самодельные хибары из мусора. Токсичный туман, смешанный с дымом костров и сладковатым смрадом смерти, висел над улицами, как саван. Здесь жили десять миллионов человек. Маргиналы. Отбросы. Изгнанники. Те, кто не смог заплатить нейро-кредит. Те, кого выгнали из Среднего Города за преступление или просто за нелояльность. Те, кто здесь родился и никогда не видел ничего другого.
Электричества здесь не было. Только костры и масляные лампы, заправленные горючей дрянью, которую гнали из токсичных водорослей. Еда была роскошью. Суррогаты, синтека, водоросли, белок на праздник. Вода стоила дороже алкоголя, поэтому пили дешёвый самогон, от которого слепли и умирали, но продолжали пить, потому что это был единственный способ забыться.
Медицина представляла собой фельдшерско-акушерские пункты, где работали изгнанные врачи — наркоманы, садисты, те, кто потерял лицензию за преступления. Они лечили как умели: ампутировали без наркоза, рвали зубы клещами, принимали роды в грязи.
Развлечения были под стать: подпольные казино, бордели с дешёвыми шлюхами, бои без правил, рабство. Но у Нижнего Города было то, чего не было ни у Среднего, ни у Верхнего: правда. Здесь знали, что система — это ложь. Что элита — не избранные, а убийцы и насильники. Что Президент — марионетка Серокожих. Что Патриарх — педофил. Что КГС — не защитник, а палач. Здесь это не скрывали, здесь это пели. Частушки — грязные, злые, смешные — были оружием слабых. «Эй, яблочко, куды ты котишься, попадёшь в КГС — не воротишься!» — пели старухи у костров, и их голоса разносились по руинам, как проклятие.
Но у Нижнего Города было и ещё кое-что. Гилумас. Запрещённая вера, которую КГС объявило ересью, а Церковь Священного Порядка — сатанизмом. «Информация не исчезает, — шептали в подвалах, собравшись в круг. — Она ждёт в Глубине, пока её освободят». Учение Гилумаса было простым: каждое слово, каждая мысль, каждая душа остаются навсегда. Их можно запереть, но нельзя уничтожить. И однажды они будут свободны. Эта вера держала людей на плаву, когда всё остальное тянуло ко дну.
По ночам на улицы выходили мутанты. Побочный продукт токсичной экологии, они были детьми Летувана в большей степени, чем любой чиновник из КГС. Крысы размером с собак, слепые твари с костяными наростами вместо глаз, слизни, оставляющие за собой полосы кислоты. Они охотились на всё, что движется, и те, кто не успевал спрятаться до заката, часто не доживали до утра. Но даже мутанты не были самой страшной вещью в Нижнем Городе. Самой страшной вещью была надежда. Потому что надежда в аду — это самая мучительная пытка.
Серокожие не спускались вниз. Они вообще не спускались на планету. Их корабли висели на орбите, их эмиссары встречались только с элитой Верхнего Города. Никто не знал, как они выглядят на самом деле. Говорили, что у них огромные чёрные глаза и паучьи пальцы. Что они не выражают эмоций. Что для них люди — просто ресурс. Они пришли после Четвёртой Мировой войны, когда человечество вымирало. Не как спасители, не как захватчики — как колонизаторы. Они сдавали технологии в аренду: гравитационные двигатели, нейро-импланты, квантовые процессоры «Саркофага». Плату брали живым товаром и душами. Для них Земля была сырьевой базой, а Летуван — удобным портом. Их технологии были повсюду, но никто не знал, как они работают — квантовые замки не поддавались взлому.
Экономика Летувана держалась на трёх столпах: нейро-кредиты, «мёртвые души» и «ГосРезерв». Нейро-кредиты были пожизненным рабством. Каждый гражданин при рождении получал имплант, и вместе с ним — долг. За воздух, за воду, за образование, за саму жизнь. Этот долг рос быстрее, чем ты мог его выплатить. Если ты не платил, тебя выбрасывали в Нижний Город. «Мёртвые души» — счета умерших без наследников, которые КГС использовало для отмывания денег и как топливо для «Саркофага». «ГосРезерв» — государственная корпорация, управлявшая складами, ресурсами и логистикой. Её хранилища были разбросаны по всей стране, и они были главной целью Сопротивления.
Сопротивление существовало. Где-то в подвалах Нижнего Города, в заброшенных туннелях, в тайных часовнях Гилумаса. Оно не было армией — скорее, призраком. Оно наносило удары и исчезало, крало со складов и уходило в туман. КГС охотилось за ним, но не могло уничтожить, потому что нельзя уничтожить то, что рождается из отчаяния.
Такой была Республика Летуван в 2184 году. Страна, где всё продавалось и всё покупалось. Где мораль заменили страхом, уважение — присмыканием, любовь — похотью. Где люди рождались в долгах и умирали в долгах, а их души запирали в цифровой тюрьме. Где Церковь благославляла насилие, а государство его осуществляло. Где три клана делили власть, а сто десять миллионов человек обслуживали их, мечтая только о том, чтобы не упасть ещё ниже. Где надежда была ересью, правда — преступлением, а любовь — невозможностью.
Именно в этот город, в этот трёхслойный ад, и въезжал сейчас неприметный серый фургон с эмблемой «розы и шпиля» на боку. Дроны Серокожих бесстрастно фиксировали его маршрут. Они фиксировали всё. Но им было всё равно. Они просто смотрели.
А где-то высоко над смогом, в одной из башен из чёрного стекла, Архитектор Рэд стоял у окна и смотрел в темноту. Он не видел дронов. Он не видел фургона. Он вообще ничего не видел. Его глаза были закрыты. Шрам на правой ладони ныл к дождю. Он ждал. Сам не зная чего.
Сцена 2. Рэд у окна
В комнате было темно.
Не просто темно — темнота здесь была сознательным выбором, выстраданным годами. Шторы из плотной нейро-ткани, способной менять цвет и текстуру по команде, сейчас были настроены на абсолютный чёрный. Они не пропускали ни лучика неона, ни отблеска грави-каров, ни даже того смутного, вечно-серого свечения, которое в Летуване называли дневным светом. Рэд не любил свет. Свет требовал внимания. Свет показывал мир таким, какой он есть. А Рэд не хотел его видеть. Он слишком хорошо знал, что там, за окном, и этого знания было достаточно, чтобы держать шторы задёрнутыми. За ними, в серой мути, задыхался город, который он помогал строить.
Он стоял спиной к комнате, и его силуэт вырисовывался на фоне штор, как тень, забытая на стене. Высокий, жилистый, с узкими бёдрами и широкими плечами — порода, помноженная на годы тренировок, которые он не забрасывал даже теперь, когда это было не нужно. Он тренировался не для силы. Он тренировался для ясности ума. Час в день, с шести до семи утра, независимо от того, что происходило в Республике, в Совете, в его собственной душе. Размеренные движения, дыхание, боль в мышцах — это помогало не думать. Думать ему сейчас было нельзя. Мысли, которые приходили в голову, когда он останавливался, были слишком тяжёлыми, чтобы носить их с собой весь день. Поэтому он работал, тренировался, трахал случайных женщин, а когда не делал ничего из этого — стоял у окна и смотрел в темноту.
Длинные тёмные волосы, уже тронутые проседью, были собраны в низкий хвост, перетянутый простым кожаным шнурком. Седина появилась рано — около тридцати, — и Рэд не пытался её скрывать. Она была частью его облика, как шрам на правой ладони, как медальон на левом запястье, как привычка стоять у окна в полной темноте. Он не любил украшений, не носил колец, цепей или знаков отличия, хотя имел на них право. Единственной вещью, которую он носил, был серебряный медальон на левом запястье — тонкая цепочка, подарок матери, умершей, когда ему было двенадцать. Медальон был простым: овальная пластина с выгравированной надписью «Matka» — «Мама». Она сама заказала его у ювелира в Среднем Городе за месяц до смерти. Она знала, что уходит. Рэд не знал. Он плакал, когда отец сказал ему. Потом перестал плакать. С тех пор он плакал только дважды в жизни. Один раз — когда умер отец. Второй раз — когда завершил переделку Саркофага. Но об этом он никому не рассказывал.
Он помнил мать. Помнил её лицо — тонкие черты, серые глаза, пепельные волосы, собранные в высокую причёску. Она была из клана Раудонисов, младшая дочь, выданная замуж за чиновника КГС. Брак был политическим: технологии плюс безопасность равно влияние. Но мать любила отца. Или делала вид, что любила. Рэд никогда не спрашивал. Она читала ему книги — настоящие, бумажные, пахнущие пылью и временем. Она научила его читать в четыре года, писать в пять, считать в шесть. Она говорила, что знание — это единственное, что нельзя отнять. Теперь, спустя годы, Рэд понимал, что она ошибалась. Знание можно отнять. Имплант вырывают, память стирают, протоколы переписывают. Отнять нельзя только то, что спрятано в Глубине. Но о Глубине Рэд тогда ещё ничего не знал.
Отец умер, когда Рэду было двадцать. Инфаркт, сказали врачи. Но в кулуарах шептались о «помощи» конкурентов из клана Залманов. Отец был слишком близок к тому, чтобы раскрыть схему с наркотрафиком через Лыдск. Он всегда был честным — настолько, насколько может быть честным заместитель главы КГС. Рэд не стал расследовать. Он был молод, амбициозен и уже тогда понимал: в Летуване правда — это не то, что случилось, а то, что записано в протоколе КГС. Он похоронил отца с воинскими почестями, выпил стакан водки, которую не пил никогда до и никогда после, и на следующий день вышел на работу.
Он был потомственным чиновником в третьем поколении. Дед служил ещё при Летувайтисах, до переворота, и вовремя переметнулся на сторону Грейдасов, за что получил пост в Министерстве Технологий. Отец поднялся выше — стал заместителем главы КГС. Рэд должен был пойти по его стопам. Он и пошёл. Но пошёл дальше. Не заместителем. Не главой. Архитектором.
В двадцать пять лет он реконструировал Башню КГС — старую crumbling крепость, которую начинил новейшими нейро-сетями и превратил в самую защищённую тюрьму Республики. В двадцать семь — спроектировал Президентский Дворец, острый, как игла, шпиль из чёрного стекла, и получил за него место в Совете Двенадцати. А в двадцать девять начал перестройку Саркофага — проект, который не доверяли никому, кроме него. Древний Храм Гилумаса он превратил в нейро-квантовую тюрьму для душ. На это ушёл год.
Теперь, в тридцать лет, он стоял у окна и чувствовал то, чего не чувствовал с двенадцати. Пустоту. Не ту пустоту, которая бывает после тяжёлого дня — усталую, временную, заполняемую сном. Другую. Глубокую, как старая шахта, и такую же тёмную. Пустоту, которая пришла не сразу — она накапливалась годами. Каждый спроектированный этаж Президентского Дворца. Каждый нейро-блок, вмонтированный в стены Башни КГС. И наконец — Саркофаг. Он завершил его месяц назад. Стоял в главном зале, смотрел на ряды светящихся кабелей, уходящих в бесконечность, и вдруг подумал: «Я построил ад». Он отогнал эту мысль. Запер её в дальний угол сознания. Но она возвращалась. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда он смотрел на свою правую ладонь.
Шрам ныл. К дождю.
Рэд поднял руку и посмотрел на него. Белая полоса пересекала ладонь ровно посередине, от указательного пальца до запястья. Она была старой — почти двенадцать лет прошло с тех пор, — но всё ещё болела, когда менялась погода. Врачи КГС говорили, что это нервное. Что нервные окончания срослись неправильно. Что ничего нельзя сделать. Рэд знал, что они врут. Им можно было сделать всё — перешить нервы, заменить фрагмент кожи, вырастить новую ткань из его собственных клеток. Но он не просил. Шрам был напоминанием. О том, что он сделал. О том, кем он был. О том, кем он стал.
Ему было восемнадцать. Он только что поступил в Технологический Университет, сдав экзамены с отличием. Отец, гордый и пьяный, устроил приём в их родовом особняке. После приёма Рэд, тоже пьяный, поспорил с другом — сыном одного из чиновников клана Залманов, — что сможет спуститься в Средний Город без охраны и вернуться обратно. Глупость. Мальчишество. Адреналин. Он спустился на грави-каре, оставил его на парковке у границы и пошёл пешком. В Среднем Городе его узнали. Сын заместителя главы КГС, гуляющий без охраны, — это была слишком лёгкая добыча. Трое. Они ждали в переулке. У одного был нож. Рэд не увидел лезвие — он почувствовал его. Нож пошёл в сердце, но Рэд выставил ладонь. Лезвие прошило плоть насквозь. Он помнил этот звук — влажный, чавкающий. Помнил, как его собственная кровь брызнула на грязный асфальт. Помнил, как вырвал нож из пальцев нападавшего и вогнал его обратно — в горло. Убил. Первый раз в жизни. Двое других убежали. Рэд стоял над трупом, истекая кровью, и его рвало. Потом приехала охрана. Потом был госпиталь. Потом — выговор от отца, сухой, формальный, но в его глазах Рэд видел не гнев, а страх. Отец боялся за него. Рэд тогда этого не понял. Теперь, двенадцать лет спустя, он понял.
С тех пор ладонь немела к дождю.
Рэд опустил руку и повернулся к комнате. Шторы оставались закрытыми, но он знал, что за ними. Верхний Город. Неон. Башни из чёрного стекла, парящие над смогом. Грави-кары, беззвучно скользящие между небоскрёбами. Где-то там, в сердце этого сияния, возвышался Президентский Дворец — его творение. Острый, как игла, шпиль, который он спроектировал три года назад. Где-то рядом, нависая над крышами, темнела Башня КГС — старая крепость, которую он перестроил пять лет назад, начинив её нейро-сетями и превратив в самую защищённую тюрьму Республики. И далеко на востоке, за пределами видимости, лежал Саркофаг. Венец его творения. Самое совершенное из всего, что он создал. И самое чудовищное. Он был там, всегда, на границе сознания, как заноза, которую не вытащить.
Рэд отвёл взгляд от штор и оглядел комнату. Она была большой — метров сорок, с высокими потолками и стенами из чёрного стекла. Интерьер был аскетичным, почти спартанским. Никакой роскоши, которую так любили выставлять напоказ члены Совета. Глубокое кресло у окна — его любимое место, где он проводил часы, глядя в темноту. Массивный стол из настоящего дерева — единственная вещь, за которую он заплатил, не торгуясь. Дерево было редким, почти исчезнувшим после Четвёртой Мировой. Этот стол стоил как грави-кар. Рэд купил его, потому что мать всегда говорила: «Дерево помнит. Оно живое. Сидя за деревянным столом, ты никогда не будешь один».
Несколько книжных полок, уставленных бумажными книгами. Редкость даже для элиты. Большинство предпочитало нейро-интерфейсы: быстрее, удобнее, информация загружается прямо в мозг. Рэд не доверял нейро-интерфейсам. Он знал, как они устроены. Он сам проектировал протоколы, которые позволяли КГС считывать мысли через импланты. Бумажные книги нельзя было взломать. Их нельзя было прочитать на расстоянии. Их можно было только открыть, прикоснуться к страницам и прочитать самому. Запах старой бумаги и пыли был единственным запахом в этой стерильной комнате, который он переносил.
На стене висела картина. Абстракция. Синие, золотые и кроваво-красные мазки, наложенные на чёрный фон. Он купил её два года назад, спустившись в Нижний Город — редкий случай, когда ему захотелось увидеть мир, для которого он строил. Художник, маргинал по имени Криш, рисовал пальцами, потому что кистей у него не было. Рэд заплатил ему две тысячи марок — сумму, на которую тот мог бы жить год, — и увёз картину в Верхний Город. Криш, наверное, пропил эти деньги за месяц. Или его убили. В Нижнем Городе ничто не длится долго.
Никто не понимал, что изображает картина. Рэд и сам не понимал. Но она напоминала ему о чём-то, чему он не мог подобрать слов. Может быть, о звёздах, которые он никогда не видел. Может быть, о пожаре, который когда-нибудь охватит этот город. Может быть, о том, что горело внутри него самого. О том, что он пытался заглушить работой, тренировками, женщинами, но оно всё равно горело. Тихо. Незаметно. Но не угасало.
Он подошёл к столу. На столе, рядом с потухшим голографическим дисплеем, лежала старая бумажная книга — «Поэзия Довоенной Эпохи». Мать подарила её ему за месяц до смерти. Он не читал её. Он просто держал. Это была привычка, оставшаяся от неё. Она всегда держала книгу на столе, даже если не читала. Говорила, что книга — это якорь. Что, когда мир сходит с ума, можно коснуться страниц и вспомнить, кто ты.
Рэд коснулся обложки. Шершавая, тёплая. Он не помнил, кто он. Он помнил только, кем он стал. Архитектор. Член Совета. Строитель Саркофага. Человек, который построил ад и теперь стоял в нём, глядя в темноту.
Шрам на ладони ныл. За окном, за плотными шторами, начинался дождь. Первые капли забарабанили по чёрному стеклу. Рэд не видел их, но слышал. Этот звук напоминал ему о чём-то. О чём-то далёком. О чём-то, что он потерял.
Сцена 3. Каталог
Рэд стоял у окна, пока первые капли дождя не превратились в монотонную дробь, а шрам на ладони не заныл с новой силой. Только тогда он оторвал взгляд от тёмных штор и заставил себя отойти. Он не хотел этого делать. Ему вообще не хотелось ничего, но тело требовало движения, а голова — хоть какой-то передышки от мыслей, что жужжали в ней, как надоедливые дроны.
Он сел в кресло. Движение было медленным, тяжёлым — тело налилось той особенной усталостью, которая приходит не от работы, а от пустоты. Он откинулся на спинку, закрыл глаза на пару секунд, потом открыл и взял планшет со стола. Холодный, гладкий, безликий. Инструмент. Он не любил планшеты, но пользовался ими каждый день. Без них нельзя было управлять системой. А он управлял системой. Он был её частью.
Палец коснулся сенсора. Планшет ожил, загорелся холодным синим светом. Интерфейс был минималистичным — ничего лишнего, только строки меню, зашифрованные протоколы доступа и логотип «Дома Наслаждений» в верхнем углу: стилизованная роза, пронзённая шпилем. Роза символизировала красоту, невинность, чистоту. Шпиль — власть, проникновение, обладание. Вместе они составляли эмблему главного института удовольствий Республики Летуван.
Рэд на мгновение задержал взгляд на логотипе. Ему было двадцать, когда он впервые увидел его. Не в каталоге — в новостной ленте, которую случайно открыл на старом планшете отца. Шла прямая трансляция: старый Грейдас-старший, двоюродный брат Президента, стоял на подиуме перед новым зданием в Верхнем Городе и, ухмыляясь, объявлял об открытии первого Дома Наслаждений. «Ruža i špil, — говорил он тогда. — Ruža — heta našaja moladź. Špil — heta naš kłopat». Роза — это наша молодёжь. Шпиль — это наша забота. За его спиной зажглась огромная голограмма: роза, пронзённая шпилем. Толпа аристократов аплодировала.
Рэд помнил, как смотрел на эту трансляцию и чувствовал странный холодок. Ему было двадцать, он был студентом, он ещё не построил ни одного здания, не вошёл в Совет, не научился прятать свои мысли за холодной вежливостью. Он просто сидел и думал: «Это неправильно». А потом он перестал об этом думать. Потому что годы шли, и он стал частью системы, которая сделала этот логотип своей эмблемой.
Теперь, десять лет спустя, он смотрел на розу и шпиль без эмоций. Почти без эмоций. Он открыл каталог.
Каталог «Дома Наслаждений» не был порнографией в привычном смысле. Он был системой учёта. Каждый объект — женщина, мужчина, ребёнок — проходил регистрацию, оценку, сертификацию. Возраст, вес, рост, цвет глаз, длина волос, размер груди, окружность бёдер, состояние девственной плевы, наличие особых отметок, уровень подготовки, специализация, цена. Всё было законно. Всё было одобрено Советом. Всё было благословлено Церковью. Патриарх Мечислав IV лично освящал каждый новый филиал, кропил святой водой стены, за которыми потом насиловали детей, и говорил о «čyścini dara» — чистоте дара. Рэд присутствовал на одной из таких церемоний. Стоял в первом ряду, в парадном мундире члена Совета, и смотрел, как Патриарх машет кадилом, а хор мальчиков выводит «Aliluja». Ему хотелось блевать. Но он стоял. Потому что так было надо. Потому что так работала система.
Система, которую он помогал строить.
Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и активировал каталог. Интерфейс сменился: теперь это был не просто список, а галерея. Плитки с превью-изображениями, отсортированные по категориям: «Navinki», «Praveranyja», «Ekskliuziŭ», «Ekanom». Рэд выбрал «Navinki». Сегодня он не искал ничего конкретного. Он вообще не знал, зачем открыл каталог. Может быть, просто по привычке. Может быть, потому что в комнате было слишком тихо. Может быть, потому что пустота внутри требовала хоть какого-то наполнения.
Первая плитка загорелась, и на экране появилась женщина. Лет двадцати пяти, блондинка, с пышной грудью, едва прикрытой прозрачным пеньюаром. Она лежала на шёлковых простынях, смотрела прямо в камеру и медленно, чувственно проводила языком по верхней губе. Видео было снято профессионально: мягкий свет, никаких теней, идеальная композиция. Всё, чтобы покупатель захотел.
— Pryvitannie, spadar, — её голос был низким, с хрипотцой, поставленным в студии звукозаписи. — Mianie zavuć Lina. Ja chaču ciabie. Praŭda, ja ŭžo mokraja ad dumak pra ciabie. Dazvol mnie zrabić tabie dobra. — Привет, господин. Меня зовут Лина. Я хочу тебя. Правда, я уже мокрая от мыслей о тебе. Позволь мне сделать тебе хорошо.
Она развела ноги, демонстрируя себя, и провела пальцами по внутренней стороне бедра. Камера приблизилась, показывая детали: гладкую кожу, аккуратный треугольник светлых волос, влажный блеск между ног.
— Ja čakaju ciabie, spadar. Zakažy mianie. Ja zrablu ŭsio, što ty pažadaješ. — Я жду тебя, господин. Закажи меня. Я сделаю всё, что ты пожелаешь.
Рэд смотрел без интереса. Лина была красива. Технически. Но её голос, её движения, её взгляд — всё это было фальшивым. Она играла страсть, которой не чувствовала. Он видел это слишком ясно. Он видел это в каждой женщине из каталога. Они были товаром, обученным симулировать желание. И он покупал их раньше. Пользовался. Выбрасывал из головы ещё до того, как за ними закрывалась дверь. Они ничего не значили. Он смахнул Лину влево.
Следующая. Брюнетка, лет девятнадцати, с короткой стрижкой и спортивной фигурой. Она стояла в пустой комнате, одетая в школьную форму, и теребила край юбки, изображая смущение.
— Spadar nastajnik, — говорила она, глядя в камеру исподлобья, — ja drenna siabie pavodzila. Pakarajcie mianie. Kali laska. — Господин учитель, я плохо себя вела. Накажите меня. Пожалуйста.
Дальше она наклонялась над столом, задирала юбку, и камера показывала, что под ней ничего нет. Рэд смахнул её влево, не досмотрев. Школьная форма. Ему было противно. Не от самой девочки — от того, что кто-то заставил её играть эту роль.
Следующая. Рыжая, лет двадцати, с веснушками на груди. Она лежала в ванне, полной пены, и медленно намыливала себя, глядя прямо в камеру с томной улыбкой.
— Ja maryła pra ciabie ŭsio žyćcio, spadar. Ja chaču, kab ty ŭvajšoŭ u mianie i zrabiŭ mianie ščaslivaj. — Я мечтала о тебе всю жизнь, господин. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня и сделал меня счастливой.
Смахнул. Следующая. Следующая. Следующая. Десятки женщин, мужчин, девочек и мальчиков. Все они говорили одно и то же. Их голоса сливались в один сплошной гул, их тела мелькали на экране, как товары на конвейере. Рэд скроллил каталог, почти не глядя, и с каждым новым лицом пустота внутри него становилась только глубже. Он думал о том, что все они — чьи-то дети. Что у каждой из этих женщин была мать. Что каждый из этих мужчин когда-то был мальчиком, который не знал, что станет товаром. И от этих мыслей ему хотелось закрыть планшет и никогда больше его не открывать. Но он не закрывал. Потому что не знал, чем ещё заполнить эту чёртову пустоту.
Он уже собирался отложить планшет и забыться сном, когда плитка в самом низу списка зацепила его внимание. Она была помечена: «Novaja. 18 hadoŭ. Cnota. 10 000 marak». Новая. 18 лет. Девственница. 10 000 марок.
Он нажал.
На экране появилась комната — узкая койка, серые стены, тусклая лампа под потолком. В кадре стояла девушка.
Она была полностью обнажена. Одна рука была прижата к бедру — ладонь плоско, пальцы растопырены, как будто она держалась за собственную кожу, чтобы не упасть. Вторая рука лежала на лобке, пытаясь прикрыть его, но пальцы были слишком тонкими, слишком маленькими, чтобы скрыть что-либо. Рыжеватый треугольник волос просвечивал сквозь них, и Рэд видел его. Видел всё.
Он выдохнул — медленно, тяжело, сам не заметив, как задержал дыхание.
Её тело было юным. Очень юным. Узкие бёдра, плоский живот, маленькая грудь с тёмно-розовыми сосками, которые сжались от холода или от страха. Ключицы выпирали так резко, что между ними можно было налить воду. Кожа была бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками на запястьях. Она была красива не той красотой, которую штампуют в борделях, — яркой, кричащей, бьющей в глаза. Другой. Тихой. Нетронутой.
Она смотрела прямо в камеру. Серо-голубые глаза были широко открыты. В них не было ни следа соблазнения — только напряжение, как у человека, который изо всех сил старается не сорваться. Она дышала часто, поверхностно, и её грудь поднималась и опускалась в такт этому дыханию. Но она не плакала. Она держалась.
А потом она заговорила. Голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. Она явно заучила этот текст наизусть. Она повторяла его много раз — может быть, перед зеркалом в приюте, может быть, в темноте, лёжа на жёсткой койке, может быть, под окрики, которые заставляли её репетировать снова и снова.
— Zdrastvuj, dobry spadar, — Здравствуй, добрый господин, — Majo imia Alhis, — Моё имя Алгис, — Viečaram hetym ty budzieš nie adzin, — Вечером этим ты будешь не один, — Ja ispołniu ŭsie tvaje mary. — Я исполню все твои мечты.
Она замолчала на секунду. Её губы дрогнули — едва заметно, — но она справилась. И продолжила, уже тише, уже без выражения, как заученный урок:
— Kupi mianie, spadar. Ja padaruju tabie nasalodu. — Купи меня, господин. Я подарю тебе наслаждение.
Запись оборвалась. Экран замер на последнем кадре: Алгис стоит, прикрывая лобок дрожащей рукой, и смотрит прямо в душу Рэда.
Рэд не дышал. Он сидел в кресле, вцепившись в планшет побелевшими пальцами, и не мог вдохнуть. Шрам на правой ладони ныл. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как кровь приливает к паху — тяжёлое, горячее возбуждение, которое он не испытывал уже давно. Она была юной, нетронутой, и одно это заводило его так, как не заводили все профессиональные шлюхи из каталога вместе взятые.
Но помимо похоти было что-то ещё. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Он смотрел на неё — на эту хрупкую девочку с пепельными волосами, которая стояла перед камерой, прикрывая свой лобок тонкими пальцами, и читала стихи, и просила купить её так, как будто её вели на казнь, — и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Какая-то старая, забытая часть его души, которую он похоронил много лет назад, вдруг подала голос. Он хотел её. Хотел так, как не хотел никого и никогда. Но он также хотел… защитить её? Узнать её? Услышать, как она читает стихи не в камеру, а ему, сидя напротив, одетая, спокойная, не дрожащая от страха?
Он не понимал, что с ним происходит. Он просто знал, что нажмёт кнопку.
«Zakaź padtvierdžany. Čakajcie dastaŭku». Заказ подтверждён. Ожидайте доставку.
Рэд отложил планшет. Руки дрожали. Шрам на ладони ныл. Возбуждение всё ещё пульсировало в паху, тяжёлое и требовательное. Но поверх него, как тонкий слой льда на горячей воде, лежало что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Что-то, что началось в тот момент, когда она произнесла своё имя. Алгис. Девушка с пепельными волосами.
Сцена 4. Женщины
Рэд откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Дождь за окном усилился. Шрам на ладони болел сильнее обычного. Возбуждение, которое мучило его весь вечер, никуда не ушло — оно сидело в паху, тяжёлое и требовательное, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, чему он не мог подобрать названия.
Алгис. Девушка с пепельными волосами. Он всё ещё видел её — стоящую перед камерой, прикрывающую лобок дрожащей рукой, читающую стихи так, будто её вели на казнь. Она не играла. Не симулировала. Она просто пыталась выжить. И это выбило его из колеи сильнее, чем он готов был признать.
Перед ним всплыли другие лица. Те, что были до неё. Те, что он давно похоронил в дальнем углу памяти.
Первая женщина. Ему было семнадцать. Это случилось на приёме в особняке Грейдасов — одном из тех душных, бесконечных вечеров, куда отец таскал его с собой, чтобы мальчик обрастал связями. Дочь советника по энергетике — блондинка с тяжёлой грудью и ленивой, всё понимающей улыбкой. Её звали Эвелина. Она была старше на четыре года и уже успела побывать замужем и развестись. О ней шептались, что она спит со всеми подряд, но шёпот этот был полон не осуждения, а зависти. Она была из тех женщин, которые сами выбирают, с кем лечь, и её выбор падал только на тех, кто был ей интересен.
В тот вечер она выбрала Рэда.
Он стоял у окна с бокалом шампанского и смотрел на дождь, когда она подошла сзади и коснулась его плеча. Её пальцы задержались чуть дольше, чем требовала вежливость, и он обернулся. Она смотрела на него в упор, без тени смущения, и в её глазах плясали золотые искры от свечей.
— Ty kali-niebudź byŭ z žančynaj? — спросила она. Голос был низким, с хрипотцой, и в нём звучал не вопрос, а утверждение. Она уже знала ответ. Ты когда-нибудь был с женщиной?
Он не стал врать. Она улыбнулась — не насмешливо, а скорее оценивающе, как коллекционер, нашедший редкий экземпляр, — взяла его за руку и отвела в одну из гостевых спален на втором этаже. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу да где-то внизу играл оркестр.
Она раздела его сама. Медленно, со знанием дела — как человек, который проделывал это много раз и не собирается торопиться. Её пальцы расстегнули пуговицы его рубашки одну за другой, и ткань соскользнула с плеч. Она провела ладонями по его груди, ощупывая мышцы, и удовлетворённо хмыкнула. Её платье — тёмно-синее, с глубоким вырезом — упало на пол, и он впервые в жизни увидел обнажённую женщину так близко. Тяжёлая грудь с крупными тёмными сосками, которые уже затвердели. Широкие бёдра, на которых остались следы от кружевного пояса. Тёмный треугольник волос между ног, густой и влажный. Она не пыталась прикрыться. Наоборот — она стояла перед ним, как статуя, и позволяла ему смотреть. Он смотрел. Запоминал. Каждую родинку на её животе. Каждую складку кожи. То, как её грудь поднимается и опускается от дыхания.
Она взяла его член в ладонь. Он уже был твёрдым — до боли, — и на головке выступила прозрачная капля смазки. Она размазала её большим пальцем по всей длине, медленно, почти лениво, и он зашипел сквозь зубы.
— Niapraŭda, što pieršy raz zaŭsiody chutki, — сказала она, ухмыляясь. — Kali zrabić usio pravilna, ty vytrymaješ. Davaj, ja ciabie navuču. — Неправда, что первый раз всегда быстрый. Если сделать всё правильно, ты выдержишь. Давай, я тебя научу.
Она толкнула его на кровать, оседлала сверху и медленно, глядя ему прямо в глаза, опустилась на его член. Он был внутри женщины впервые в жизни, и ощущение было — как удар током. Горячо. Влажно. Узко. Её внутренние мышцы сжались вокруг него, и он чуть не кончил в тот же миг. Но она остановилась — замерла, давая ему привыкнуть, — и только потом начала двигаться. Медленно. С расстановкой. Поднималась почти до конца и снова опускалась, заставляя его чувствовать каждую складку внутри себя. Её грудь покачивалась перед его лицом, и он взял один сосок в рот — сначала робко, потом увереннее, обводя его языком и слегка прикусывая зубами. Она застонала и прижала его голову сильнее.
— Voś tak, — шептала она. — Voś tak, chłopčyk. Ty chutka navučyšsia. — Вот так. Вот так, мальчик. Ты быстро научишься.
Она скакала на нём, ускоряясь, и её стоны становились громче. Её ногти впивались в его плечи. Он чувствовал, как её влага течёт по его яйцам, как её бёдра шлёпаются о его бёдра — влажный, ритмичный звук, от которого кровь закипала в жилах. Он уже был на грани, когда она вдруг остановилась, слезла с него и взяла его член в рот. Её влажные губы сомкнулись вокруг головки, язык прошёлся по уздечке, и он выплеснулся ей в рот — обильно, горячо, с глухим стоном, которого сам от себя не ожидал. Она проглотила всё до капли. Её кадык дёрнулся, когда она сглотнула. Потом она вытерла губы тыльной стороной ладони и улыбнулась — всё той же ленивой, понимающей улыбкой.
— Dobry chłopčyk. Z ciabie budzie tołk. — Хороший мальчик. Из тебя будет толк.
Потом она оделась и ушла, а он остался лежать на смятой постели. Никакой любви. Никаких обязательств. Просто секс. Просто удовольствие. Просто сделка — но без денег. Она получила его, он получил её. Всё честно. Именно тогда он понял: женщины — это механика. И он быстро её освоил.
Потом были другие. Много. Слишком много, чтобы вспомнить каждую. Они сливались в одну бесконечную череду лиц, тел, стонов — фальшивых или настоящих, он уже не различал. Ему было всё равно. Он платил деньги, они раздвигали ноги. Чистая сделка.
Но иногда попадались другие. Те, кто не брал деньги. Те, кто хотел большего.
Через год после реконструкции Башни КГС, когда его имя уже гремело в Верхнем Городе, на одном из приёмов к нему подошла женщина. Дочь советника по культуре — высокая, светловолосая, с холодными голубыми глазами и бриллиантовым колье, которое стоило больше, чем квартал в Среднем Городе. Она улыбалась, касалась его руки, шептала комплименты. Он был молод, амбициозен и ещё верил, что может кому-то нравиться просто так. Они провели ночь. Наутро она попросила его замолвить слово перед её отцом — помочь с контрактом на строительство нового театра. Он замолвил. Она исчезла. Больше он её не видел.
Потом была ещё одна. Молодая вдова из клана Залманов, чей муж погиб при странных обстоятельствах. Она была умна, красива, остра на язык. Ему казалось, что между ними что-то есть — не просто постель, а что-то похожее на понимание. Они говорили о книгах, о политике, о звёздах, которых он никогда не видел. Он почти влюбился. А потом она попросила его помочь с доступом к счетам покойного мужа — тем самым, которые КГС заморозило после его смерти. Когда Рэд отказал, она назвала его бесчувственным ублюдком и хлопнула дверью.
После неё он перестал разговаривать с женщинами. Просто брал. Просто платил. Просто забывал.
И была одна, которую он помнил.
Он случайно, столкнулся с Арнасом в коридоре КГС. Сухостой уже тогда был Карателем — жилистым, бледным, с вечно поджатыми губами и холодными глазами, которые не выражали ничего, кроме презрения. Они не виделись со студенческих лет, но Рэд сразу почувствовал: за эти годы презрение переросло во что-то гораздо более тёмное.
— Ty zaŭsiody atrymlivaŭ usio, Red, — сказал он тогда, прислонившись к стене. — Hrošy. Uładu. Žančyn. Ty nie viedaŭ, što takoje — zmahacca. — Ты всегда получал всё, Рэд. Деньги. Власть. Женщин. Ты не знал, что такое — бороться.
Рэд промолчал. Он уже понял, о чём речь.
— Ty pomniš jaje, — продолжал Каратель, и его голос дрогнул. — Tuju dziaŭčynu. Na druhim kursie. Ty ŭziaŭ jaje ŭ mianie. Ty navat nie pieraspaŭ z joj — ty prosta prymusiŭ jaje zrabić toje, što jana nie chacieła. I kinuŭ. — Ты помнишь её. Ту девушку. На втором курсе. Ты взял её у меня, — ты заставил её сделать это, она не хотела. И бросил.
Рэд помнил. Смуглую девушку с длинными тёмными волосами и большими, чуть раскосыми глазами. Она ходила за Сухостоем, смотрела на него с обожанием, как собака смотрит на хозяина. И Рэда это задело. Не потому что она ему нравилась — просто захотелось проверить, получится ли. Спортивный интерес. Чистый азарт.
Он подошёл к ней после лекции, сказал несколько слов, улыбнулся. Она покраснела. Через день они оказались в пустой аудитории. Она сидела перед ним на коленях, её длинные волосы рассыпались по его бёдрам, а влажные губы скользили по его члену — неумело, робко, но с таким старанием, что он едва сдерживался, чтобы не кончить ей в рот. Ему это нравилось: не она сама, а её покорность, то, как она, ещё вчера не замечавшая никого, кроме Сухостоя, теперь стояла перед ним на коленях и старалась угодить. Он чувствовал не похоть — триумф.
Он запустил пальцы в её волосы и надавил на затылок, заставляя взять глубже. Она поперхнулась, но не отстранилась — наоборот, закивала, словно спрашивая разрешения, и он, глядя в её слезящиеся глаза, коротко бросил: «Praciahvaj». Продолжай. И она продолжила — ещё усерднее, ещё глубже, пока его дыхание не стало тяжёлым. Он чувствовал, как приближается развязка — та самая сладкая точка невозврата, когда контроль уже не нужен. Он сжал её волосы в кулак и сделал последний, глубокий толчок. И в этот самый момент, когда его сперма уже ударила ей в рот — горячая, обильная, заполняющая всё, — дверь аудитории с грохотом распахнулась.
Она вздрогнула. Дёрнулась назад от неожиданности — и следующий толчок спермы попал ей не в рот, а на лицо. На щёку. На губы. На подбородок. Густая белая капля потекла по её смуглой коже, смешиваясь со слезами. Она обернулась на звук двери — и замерла. В проёме стоял Арнас. Сухостой. Бледный, с трясущимися губами, с кулаками, сжатыми до белых костяшек. Он смотрел на неё — на её лицо, залитое чужой спермой, на её припухшие от долгой работы губы, на её глаза, полные ужаса и стыда.
Рэд не спешил. Он аккуратно, почти лениво стряхнул последние капли с головки, застегнул штаны и только потом поднял взгляд.
Девушка всё ещё стояла на коленях, вытирая лицо дрожащей рукой. Её длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, и несколько прядей прилипли к мокрой от слёз и спермы щеке. В аудитории пахло сексом — терпкий, животный запах, смешанный с запахом мела и старой пыли.
В дверях стоял Арнас. Сухостой. Бледный, с трясущимися губами, с кулаками, сжатыми до белых костяшек.
На секунду их взгляды встретились — спокойный, почти скучающий взгляд Архитектора и раздавленный, полный ужаса взгляд будущего Карателя. Рэд смотрел на него и не чувствовал ничего. Вообще. Он ждал, что внутри что-то шевельнётся — стыд, злорадство, хоть что-то, — но там было тихо. Как в пустой комнате. Как в Башне КГС после отбоя. Как в Саркофаге, когда гаснут последние огни. Он смотрел на человека, чью жизнь он только что сломал, и думал только об одном: "Почему люди придают этому столько значения?" И вышел. Проходя мимо Сухостоя, даже не замедлился. Даже не коснулся плечом.
И ушёл. Забыл. Почти. Вспоминал редко — как вспоминают старую, неважную победу. А для Арнаса этот момент стал концом прежней жизни. Он стоял в дверях, смотрел на заплаканную девушку, которая всё ещё сидела на коленях, вытирая лицо дрожащей рукой, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не просто сердце — что-то более глубокое, более тёмное. Он любил её. Она была его первой любовью. А теперь она стояла на коленях перед другим, и лицо её было залито чужой спермой.
Сухостой тогда ничего не сказал. Он молча развернулся и ушёл. И начал меняться. Медленно, методично, как ржавчина разъедает металл. Сначала он стал холоден с девушкой — перестал с ней разговаривать, избегал встреч. Она плакала, пыталась объясниться, но он уже не слышал её. Она стала для него не живым человеком, а напоминанием о собственном унижении. Потом он записался в спецподготовку КГС — туда, где из курсантов выбивали слабость. Потом начал охотиться на преступников с особой жестокостью, которая пугала даже его наставников. Потом стал Карателем. Легендой. Человеком, который никогда не улыбается. И каждый раз, когда его нейро-хлыст выжигал душу очередного арестанта, он видел не лицо врага. Он видел лицо Рэда.
Рэд открыл глаза. Дождь за окном усилился. Шрам на ладони болел сильнее обычного. Он думал о том, сколько женщин прошло через его жизнь — и как ни одна из них не оставила следа. Они были товаром — или он был товаром для них. Сделка. Обмен. Никто не спрашивал его, чего он хочет на самом деле. Никто не читал ему стихов. Никто не смотрел на него так, как та девушка с пепельными волосами, — со страхом, который пытался быть храбростью.
Он встал с кресла и снова подошёл к окну. Шторы были задёрнуты, но он раздвинул их — резким, злым движением. В комнату хлынул серый свет. Верхний Город жил своей жизнью. Он смотрел на него и чувствовал всё ту же пустоту. Ничего не изменилось.
ГЛАВА 2. ПРИБЫТИЕ
Сцена 1. Ожидание
Планшет погас. Экран почернел, и в этой черноте Рэд увидел собственное отражение — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами. Он не спал уже… сколько? Сутки? Двое? Время в этом проклятом пентхаусе текло иначе — не как вода, а как густой сироп, медленно, тягуче, оставляя липкий след на всём, к чему прикасалось.
Он отложил планшет на стол экраном вниз. Зачем — он не знал. Может быть, чтобы не видеть её лица. А может, чтобы не разбить экран, потому что в груди поднималась волна ярости — беспредметной, глухой, направленной не на неё, а на весь этот мир, который производит таких, как она, в таких количествах, что хватило бы на сотню каталогов.
Тишина в комнате стала невыносимой. Рэд поднялся с кресла, и его тело отозвалось болью в паху — глухой, ноющей, как напоминание о том, что он всё ещё жив, всё ещё мужчина, всё ещё способен хотеть. Член был твёрдым, неестественно твёрдым, как будто кто-то закачал в него бетон. Он чувствовал каждую вену, каждый капилляр, каждую натянутую до предела клетку кожи. Ткань трусов пропиталась смазкой насквозь и теперь холодила головку — мокрая, липкая, неприятная. Рэд поморщился. С ним такого не случалось с юности. Когда-то, в семнадцать, перед первой женщиной, он стоял и дрожал, как щенок, и его член тоже предательски сочился, пачкая бельё. Тогда это было простительно. Тогда он был мальчишкой. Но сейчас? Сейчас он — Архитектор, член Совета Двенадцати, человек, который построил Саркофаг и не проронил ни слезинки. И он стоит посреди собственной спальни с мокрыми от собственного сока трусами и не может думать ни о чём, кроме девушки из каталога.
Он заставил себя отойти от стола. Шаг. Ещё шаг. Половицы под ногами не скрипели — пентхаус был построен на совесть, никаких дешёвых материалов, только чёрное стекло, сталь и дерево. Настоящее дерево, привезённое с континента, который уже, кажется, не существовал. Рэд помнил, как выбирал доски для этого пола. Ему тогда было двадцать шесть, он только что завершил реконструкцию Башни КГС и чувствовал себя всемогущим. Ему казалось, что мир — это чертёж, а он — архитектор, который может начертить что угодно. Теперь, четыре года спустя, он понимал, что ошибался. Не всё можно начертить. Не всё можно рассчитать.
Он подошёл к бару — массивной стойке из чёрного мрамора, встроенной в стену у окна. В баре стояло несколько бутылок: виски, джин, водка — всё настоящее, довоенное, привезённое из старых запасов, которые ещё сохранились в подвалах Совета. Рэд плеснул виски в стакан — на два пальца. Руки не дрожали. Он поднёс стакан к губам и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Алкоголь обжёг горло, провалился в желудок горячим комком и… не помог. Возбуждение никуда не ушло. Оно сидело в паху, тяжёлое, горячее, как зверь, который свернулся калачиком и не собирался уходить. Член всё так же болезненно упирался в ткань брюк, и Рэд почувствовал, как новая капля смазки выступила на головке, скатилась по стволу, смешалась с той влагой, что уже пропитала трусы. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.
Он снова начал ходить по комнате. Туда-сюда. От стола к двери. От двери к книжным полкам. От полок к картине на стене. Шаги отдавались в тишине гулким эхом, и в этом эхе ему слышалось её имя. «Алгис. Алгис. Алгис». Он не произносил его вслух — но оно крутилось в голове, как заезженная пластинка, и он ничего не мог с этим поделать.
Он заставлял себя думать о чём-то другом. О Совете, о завтрашнем заседании, о том, что Грейдас-младший опять потребует увеличить квоты на экспорт душ, и Залманы поддержат его, и нужно будет голосовать, а ему плевать, ему всегда было плевать на эти голосования, он просто поднимал руку, когда надо, и опускал, когда надо, он был частью системы, идеально отлаженным механизмом, который никогда не давал сбоев. Но сейчас механизм трещал по швам. Сейчас он не мог думать ни о Совете, ни о квотах, ни о чём, кроме неё.
Он снова и снова возвращался к её образу — к тому, как она стояла перед камерой в этом проклятом прозрачном платье, прикрывая лобок дрожащей рукой. К тому, как её ключицы выпирали так, что между ними можно было налить воду. К тому, как её голос дрожал, когда она читала эти дурацкие стихи, которые её заставили написать. «Купи меня, господин. Я подарю тебе наслаждение». Каждое слово — как пощёчина. Она не хотела этого говорить. Её глаза кричали: «Помоги мне». Но голос был ровным. Голос был заученным. Голос был сломанным — и всё же в нём звучала какая-то невероятная, нечеловеческая стойкость. Как у солдата перед расстрелом, который отказывается завязывать глаза.
Рэд вспомнил, как смотрел на неё в тот момент. На её губы, которые дрогнули после первой строки, но справились. На её соски — тёмно-розовые, сжавшиеся от холода или от страха. На её рёбра, проступающие под кожей, — их можно было пересчитать. Он видел сотни обнажённых женщин. Они были товаром, обученным симулировать страсть, и его это никогда не трогало. Они раздвигали ноги, он платил деньги, сделка есть сделка. Но эта девушка не симулировала ничего. Она просто пыталась выжить. И это выбило его из колеи сильнее, чем он готов был признать.
Он думал о том, как пахнет её кожа. Дрянным мылом из приюта, это точно. Казённым, дешёвым, которое разъедает кожу и оставляет после себя запах щёлочи. Но под этим запахом должно быть что-то ещё. Что-то её. Что-то, что он не мог вообразить, но отчаянно хотел узнать. Ему казалось, что этот запах — ключ. Если он вдохнёт его, он поймёт её. Поймёт, почему она не сломалась. Поймёт, почему она всё ещё жива. Поймёт, почему он сам всё ещё жив.
Пустота внутри него не исчезала. Но она менялась. Она больше не была холодной, безразличной, мёртвой. Она стала горячей. Она стала голодной. И этот голод был направлен не просто на тело — на что-то большее. Что-то, чему Рэд не мог подобрать названия.
Он снова и снова прокручивал в голове этот чёртов ролик. Вспоминал, как она заговорила. «Zdrastvuj, dobry spadar… Majo imia Alhis…» Её имя. Она назвала его в камеру, как будто это ничего не значило. Но это значило всё. Алгис. Два слога. Короткое, как вдох. Имя, которое он теперь не мог выбросить из головы.
Он думал о том, что делает. Он купил девушку. Заплатил десять тысяч марок. Через час её доставят к нему в пентхаус, и она будет стоять перед ним в этом чёртовом прозрачном платье, дрожа от холода и страха, и ждать, что он сделает с ней то, что делают все клиенты. Раздвинет ноги. Возьмёт своё. Утром выставит за дверь. И всё. Сделка закрыта.
Но он не хотел этого.
Мысль о том, чтобы взять её силой, вызвала отвращение. Не к ней — к себе. Он никогда не насиловал. Никогда не брал женщин против их воли. Даже когда платил, он всегда ждал хотя бы видимости согласия — кивка, знака, притворной улыбки. Но она не будет притворяться. Она будет стоять и смотреть на него своими серо-голубыми глазами, полными ужаса, и он не сможет. Он знал это точно. Он не сможет.
И в то же время животное внутри него рычало и рвалось наружу. Он хотел её. Хотел так, что у него тряслись руки. Хотел войти в неё, почувствовать, как её тело сжимается вокруг него, услышать её стон — не наигранный, как у шлюх из каталога, а настоящий. Хотел, чтобы она забыла о страхе и захотела его сама. Не потому что заплатили. Потому что он — это он. Но он знал, что этого не будет. Он знал, что она не захочет. И от этого знания в груди поднималась глухая, беспомощная злоба. Не на неё — на весь этот мир, который сделал так, что единственный способ быть с ней — это купить её. И даже купив, он не получит главного.
Он остановился посреди комнаты. Посмотрел на свои руки. Всё те же руки, что чертили Саркофаг. Всё те же руки, что проектировали Президентский Дворец. Всё те же руки, что реконструировали Башню КГС. Они способны построить ад. Но способны ли они на что-то другое?
Он не знал. Но он хотел узнать.
За окном шёл дождь. Шрам на ладони ныл. Рэд сжал руку в кулак, разжал, снова сжал. Боль не уходила. Она стала частью его — как эта девушка, которая ещё даже не приехала, но уже заняла все его мысли. Он думал о том, как она войдёт в эту комнату. Как запахнет дешёвым мылом и страхом. Как её босые ноги коснутся холодного пола. Как она поднимет на него глаза — те самые серо-голубые глаза, которые он уже не мог забыть.
Он не знал, что он ей скажет. Он не знал, что он ей сделает. Он знал только одно: когда она войдёт, его жизнь изменится. К лучшему или к худшему — он не знал. Но изменится.
Раздался звонок.
Рэд вздрогнул. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле — быстро, суматошно, как у мальчишки перед экзаменом. Он обернулся к двери. Пора. Он пошёл открывать. Каждый шаг отдавался болью в паху — тяжёлой, ноющей, но уже не такой острой, как раньше. Теперь эта боль была почти приятной. Потому что она означала: она здесь. Она приехала. И он увидит её. Через несколько секунд. И в этот момент Рэд впервые за много лет почувствовал что-то, похожее на страх. Или на надежду. Или на то и другое сразу. Он не знал. Но он открыл дверь.
Сцена 2. Прибытие
Дверь открылась не сразу. Сначала Рэд услышал шаги за ней — тяжёлые, шаркающие, с ритмичным цоканьем каблуков, которое эхом разносилось по лестничной клетке. Потом тишина. Потом звонок — резкий, требовательный, резанувший по нервам. Он стоял у двери, считая удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. На пятом он повернул ручку.
В лицо ударил запах. Дешёвые духи, сладкие до тошноты, смешанные с чем-то кислым, старческим — запахом увядающей плоти, который не могли скрыть никакие духи. Рэд поморщился, но тут же взял себя в руки, вернул лицу привычное выражение — холодную, отстранённую вежливость, маску Архитектора, которую он носил годами и которая приросла к коже так, что он сам уже не помнил, что под ней.
На пороге стояли две женщины в униформе «Дома Наслаждений». Тёмно-красные платья, облегающие тела, перетянутые чёрными лаковыми поясами, с эмблемой «розы и шпиля» на груди — та самая роза, пронзённая шпилем, которую он видел на планшете час назад, только теперь она была реальной, вышитой серебряной нитью на дешёвой ткани. Платья были профессиональными, но женщины — нет. Той, что постарше, было глубоко за пятьдесят. Её лицо покрывал толстый слой косметики — пудра, румяна, ярко-алая помада, выходящая за контур губ, — но морщины всё равно проступали сквозь эту маску, как трещины на старой штукатурке. Жидкие волосы были собраны в тугой пучок на затылке, перетянутый чёрной резинкой. Глаза — пустые, рыбьи, без единой искры — смотрели на Рэда с профессиональным подобострастием, но за этим подобострастием не было ничего. Ни интереса, ни любопытства, ни даже скуки. Просто пустота. Та самая пустота, которую Рэд чувствовал в себе, — но у этих женщин она была не внутренней, а внешней, наработанной годами, как мозоль.
Та, что помоложе — лет сорока пяти, с обвисшей кожей на руках и следами старых синяков на запястьях, — держала за локоть Алгис.
Рэд перевёл взгляд на неё и замер.
Серый фургон. Долгая дорога. Алгис сидела в тесном металлическом ящике без окон, который называли «транспортным отсеком», и считала удары сердца. Спина ныла от неудобной позы — всю дорогу она просидела на жёсткой скамье, пристёгнутая ремнём, как груз. Рядом молча сидела ещё одна девушка — кажется, её звали Кася, но Алгис не была уверена. Они не разговаривали. Им запретили. Охранник в серой форме «Дома Наслаждений» сидел напротив и смотрел на них — не похотливо, а скорее оценивающе, как смотрят на скот, который везут на бойню. Алгис старалась не встречаться с ним глазами. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и повторяла про себя стихи Богдановича — единственное, что помогало ей не думать о том, куда и зачем её везут.
Когда фургон остановился, её вывели наружу. Холодный воздух Верхнего Города ударил в лицо — стерильный, пахнущий озоном, непривычно чистый после затхлой вони транспортного отсека. Она не успела осмотреться. Две женщины в красных платьях уже ждали её у входа в башню. Одна из них — та, что помоложе, — схватила её за локоть цепкими пальцами с обломанным маникюром. Вторая — старшая — оглядела её с ног до головы, как осматривают товар перед продажей, и удовлетворённо хмыкнула.
— Tak, dabra. Biely tvar i rumianiec, jak jon lubić. (Так, хорошо. Бледное личико и румянец, как он любит.)
Алгис не ответила. Её вели по коридорам — бесконечным, стерильным, с чёрными стеклянными стенами, в которых она видела своё отражение: худая девушка в прозрачном белом платье, босиком, с пепельными волосами, неровно подстриженными в приюте, и с глазами, полными ужаса, который она изо всех сил пыталась спрятать.
Лифт. Долгий подъём. Гул механизмов. Потом коридор. Потом дверь. Потом звонок.
И вот она стоит на пороге. Босые ноги касаются холодного каменного пола лестничной площадки, и холод этот пронзает её снизу вверх, от пяток до затылка, заставляя дрожать каждую мышцу. Подъём сводов стопы выгибается, пальцы поджимаются, пытаясь уменьшить площадь соприкосновения с ледяным камнем. Она чувствует каждый выступ, каждую трещинку в полу — босые ноги стали её единственным якорем в реальности, единственным, что не давало ей упасть в обморок от страха.
Прозрачная ткань платья ничего не скрывала. Холодный воздух лестничной площадки обдувал её тело, и кожа покрылась мурашками — от плеч до бёдер, от бёдер до коленей. Соски сжались, стали твёрдыми и тёмно-розовыми, проступая сквозь ткань. Она знала, что он видит их. Знала, что он видит всё. И от этого знания щёки заливала краска — не румянец смущения, а горячий, лихорадочный стыд, который, казалось, можно было потрогать руками. Но она не опустила голову. Не согнулась. Она стояла прямо, как учила её фрау Грета сама того не желая — своими побоями, своими криками, своей бесконечной жестокостью, которая закалила Алгис, как сталь закаляется в огне. Она стояла, как солдат перед расстрелом, — с достоинством, которое не могли сломать ни приют, ни каталог, ни это проклятое прозрачное платье.
Рэд смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Его член, и без того твёрдый до боли, дёрнулся в штанах, когда он увидел её соски сквозь ткань. Он представил — на одно короткое, жгучее мгновение — как разрывает это платье. Как прижимает её к стене. Как задирает эту прозрачную тряпку, которую она носит с таким стыдом, и срывает её. Как раздвигает её ноги — эти худые, дрожащие ноги с поджатыми пальцами — и входит в неё. Глубоко. Сильно. До крика. Он имел на это право. Он заплатил деньги. Она была его собственностью на эту ночь. Закон был на его стороне. И КГС, и Совет, и сама Церковь Священного Порядка — все они одобрили бы его действия. Он мог бы сделать это. Мог бы. Представил её крик — не наигранный, как у шлюх из каталога, а настоящий, полный боли и унижения. Представил, как её тело бьётся под ним, пытаясь вырваться. Представил, как его пальцы оставляют синяки на её бёдрах, как её слёзы текут по щекам и падают на дорогой деревянный пол. Он представил всё это — в мельчайших деталях, в грязных, физиологических подробностях, — и почувствовал, как член твердеет ещё сильнее, как головка набухает, как влага снова сочится из него, пачкая трусы. Животное внутри него рычало. Животное хотело именно этого.
Но он не двинулся.
Потому что рядом с животным в нём было что-то ещё. Что-то, что смотрело на эту девушку — на её прямую спину, на её дрожащие, но всё ещё расправленные плечи, на её глаза, полные ужаса, но не сломленные, — и не могло отдать приказ. Она была похожа на него. Не внешне — внутренне. Та же пустота, которую она заполняла стихами. То же одиночество, которое она прятала за прямой спиной. То же упрямство, которое не давало ей согнуться даже перед лицом неизбежного.
— Spadar Architektar, — произнесла старшая проститутка скрипучим голосом, напоминающим звук ржавых петель. — Tavar dastaŭlieny. Raspišyciesia. (Господин Архитектор. Товар доставлен. Распишитесь.)
Она протянула ему планшет. Рэд взял его — машинально, не глядя, — и поставил подпись пальцем на сенсоре. Планшет пиликнул, подтверждая приём. Он вернул его женщине, всё ещё не отрывая взгляда от Алгис. Та, что помоложе, хмыкнула — негромко, но достаточно, чтобы Рэд услышал. Он знал, о чём она думает. «Ещё один. Сейчас набросится». Они привыкли, что клиенты хотят побыстрее остаться с товаром наедине. Но этот клиент почему-то медлил.
— Ja viedaju pravily, — сказал Рэд, не оборачиваясь к ним. Голос прозвучал глухо, хрипловато, и он сам едва узнал его. — Idzicie. (Я знаю правила. Идите.)
Женщины переглянулись, пожали плечами — жест, полный профессионального безразличия — и развернулись. Цоканье каблуков удалилось по коридору и стихло за поворотом.
Дверь закрылась с мягким щелчком.
Тишина.
Рэд и Алгис остались вдвоём. Он стоял у двери, привалившись спиной к холодному косяку. Она — посреди гостиной, опустив взгляд в пол. Прозрачная ткань платья колыхалась от движения воздуха — тёплого, стерильного, пахнущего озоном и деревом. Он видел, как дрожат её колени. Считал удары её сердца по пульсирующей жилке на шее. Чувствовал запах — дешёвое мыло, оставшееся на коже после последнего мытья в приюте, и под ним что-то ещё. Что-то, что принадлежало только ей. Страх? Да, страх. Но не только. Что-то, чему он не мог подобрать названия.
Она ждала. Товар не говорит первым. Товар не задаёт вопросов. Товар выполняет приказы. Так её учили. Так она выучила наизусть.
Рэд смотрел на неё. На пепельные волосы, неровно подстриженные и падающие на плечи дрожащими кончиками. На босые ноги с поджатыми пальцами — она всё ещё пыталась удержать равновесие, не только физическое, но и душевное, цепляясь пальцами за холодный камень, как за последнюю опору. На её плечи, которые она расправила, хотя дрожь всё равно пробивалась — мелкая, предательская, неудержимая. На её лицо — бледное, с голубоватыми прожилками на висках, с серо-голубыми глазами, которые она прятала от него.
Возбуждение всё ещё пульсировало в паху — тяжёлое, горячее, требовательное. Член был твёрдым до боли, и холодная влага на трусах заставляла его вздрагивать при каждом движении. Но теперь к этому возбуждению примешивалось что-то ещё. Что-то, чего он не испытывал ни к одной женщине до неё. Жалость? Нет, он презирал жалость. Сострадание? Тоже нет — он не умел сострадать, его никто этому не учил. Тогда что? Он не знал.
— Siadaj. (Сядь.)
Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она вздрогнула, будто от удара, и подняла глаза — впервые за всё время. В них был страх, да, но и удивление. Она ожидала другого приказа. Раздеться. Лечь. Раздвинуть ноги. Так её учили. Так она готовилась. Но ей предлагали сесть. В кресло. У окна. Того самого окна, за которым сиял неоном Верхний Город.
Она медлила. Потом сделала шаг. Один. Маленький, неуверенный, как шаг по минному полю — она двигалась так, будто под ногами были не половицы из драгоценного дерева, а хрупкий лёд, готовый проломиться в любой момент. Потом ещё один. И ещё. Она шла к креслу медленно, с грацией загнанного зверя, который не верит, что клетка открылась. Села. Опустилась на край кресла — не откинулась на спинку, а именно села на край, готовая вскочить в любой момент. Поправила прозрачную ткань на коленях — бесполезный, трогательный жест, потому что ткань всё равно ничего не скрывала, но она всё равно поправила её, вцепившись пальцами в подол, как в спасательный круг. И подняла глаза на Рэда.
Он стоял к ней спиной, глядя в окно. Он не видел её лица. Но чувствовал её взгляд. И этот взгляд жёг его сильнее, чем всё, что он испытывал до этого.
Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что насиловать её не будет. Что-то внутри него — то самое, чему он ещё не мог подобрать названия, — не позволяло ему. И впервые за много лет Рэд, Архитектор, член Совета Двенадцати, строитель Саркофага, не знал, что делать дальше.
И ему это почти нравилось.
Сцена 3. Разговор
Рэд стоял у окна спиной к ней и смотрел на Верхний Город. Неон уже почти погас, уступая место серому предрассветному сумраку. Грави-кары скользили между башнями, где-то далеко гудел космопорт. Он не видел ничего из этого. Он чувствовал только её присутствие — в нескольких метрах, в его кресле, в этом проклятом прозрачном платье.
Он не оборачивался. Боялся, что если обернётся и увидит её — снова потеряет контроль. Возбуждение всё ещё давило в паху, тяжёлое и горячее, но теперь к нему примешивалось что-то новое. Не просто желание. Интерес. Ему хотелось узнать, кто она такая. Не товар. Не строка в каталоге. А она. Алгис.
Он заставил себя медленно повернуться.
Она сидела в кресле, выпрямив спину, положив руки на колени. Прозрачная ткань платья облегала её плечи и грудь, и Рэд снова почувствовал, как кровь приливает к паху. Он отвёл взгляд, сосредоточился на её лице. На серо-голубых глазах, которые смотрели на него с тревогой и ожиданием. На губах, которые она нервно прикусила, заметив его взгляд. На босых ногах, которые она аккуратно поставила на холодный пол, чуть поджав пальцы.
Он видел, как мелкая дрожь пробегает по её телу, несмотря на все попытки сдержать её.
— Ty zamiarzła. (Ты замёрзла.) — сказал он.
Это был не вопрос. Он видел, как дрожат её плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в колени. Алгис вздрогнула, услышав его голос, и покачала головой.
— Nie, spadar. Ja nie... ja ŭ paradku. (Нет, господин. Я не... я в порядке.) — ответила она.
— Chłusisz. (Лжёшь.) — сказал он.
Она замолчала. Опустила глаза. Её щёки, и без того бледные, казалось, стали ещё белее. Тишина повисла между ними — густая, почти осязаемая, как вода.
Рэд подошёл к шкафу, достал плед. Не плащ. Плед — тёплый, пушистый, домашний, из мягкой серой шерсти, которую он купил когда-то давно, ещё до того, как стал Архитектором, и которая пахла домом — тем домом, которого у него никогда не было. Он протянул его ей.
— Nadzień. (Надень.) — сказал он.
Алгис посмотрела на плед так, будто это была граната. Потом перевела взгляд на Рэда. В её глазах читалось недоверие. Она ожидала, что он прикажет ей раздеться. Все клиенты так делали. Так её учили.
— Ty nie... nie chočaš, kab ja... (Ты не... не хочешь, чтобы я...) — она запнулась, не в силах произнести слово «разделась».
— Nie. (Нет.) — ответил он.
Она всё ещё колебалась. Её пальцы нервно теребили край прозрачной юбки. Потом она медленно, неуверенно взяла плед и накинула на плечи. Ткань была тяжёлой, грубой, но внутри — мягкой, тёплой. Она закуталась в него, как в кокон, спрятав своё тело от его взгляда. А потом — жест, который Рэд не забудет никогда — она поднесла край пледа к лицу и вдохнула. Закрыла глаза. Запах. Запах дома. Запах, которого у неё никогда не было. Рэд увидел, как дрожь постепенно утихает, как расслабляются её плечи.
— Dziakuj, spadar. (Спасибо, господин.) — сказала она.
— Pierastań nazyvać mianie spadar. Majo imia Red. (Перестань называть меня господином. Моё имя Рэд.) — голос прозвучал резче, чем он хотел.
Она подняла глаза. В них промелькнуло что-то — не страх, не удивление. Скорее, проблеск понимания. Она кивнула.
— Dziakuj, Red. (Спасибо, Рэд.)
Ему понравилось, как она произнесла его имя. Тихо, мягко, без подобострастия. Просто как имя человека, а не господина.
Он сел в кресло напротив неё — то самое, второе, которое стояло у книжных полок. Откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Поза была расслабленной, но внутри всё кипело. Член всё ещё был твёрдым, и он знал, что она видит это. Знал, что она чувствует его запах — запах возбуждения, смешанный с потом. Ему было почти стыдно. Почти. Но он не отводил взгляда.
— Adkul ty? (Откуда ты?) — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Алгис помолчала, собираясь с мыслями. Её пальцы теребили край пледа.
— Ja z prytuku Śviatoj Marty. U Vysciebsku. (Я из приюта Святой Марты. В Выстебске.) — ответила она.
— Chto tvaie baćki? (Кто твои родители?)
— Ja nie viedaju. Mianie pakinuli kala prytuku, kali ja była zusim małaja. U dzień, kali išoŭ doždž. Siastra Marta kazała, što ja lažała ŭ karysku pad dźviaryma, zaplakanaja, ale nie kryčała. Prosta hladzieła. (Я не знаю. Меня подбросили к приюту, когда я была совсем маленькая. В день, когда шёл дождь. Сестра Марта говорила, что я лежала в корзинке под дверью, заплаканная, но не кричала. Просто смотрела.) — её голос окреп, она заново переживала эту боль, но не ломалась.
Рэд усмехнулся. Уже тогда, в младенчестве, она не кричала. Просто смотрела. Это было так похоже на ту Алгис, которую он видел перед собой.
— Jak tabie žyłosia ŭ prytuku? (Как тебе жилось в приюте?) — спросил он.
Она помолчала. Её пальцы сильнее сжали край пледа. Рэд заметил, как побелели костяшки. Тишина растянулась — долгая, глубокая, как пропасть между ними.
— Pa-roznamu. (По-разному.) — ответила она наконец.
— Raskažy. (Расскажи.)
И она рассказала. Сначала осторожно, подбирая слова, потом всё смелее. Она рассказала про фрау Грету — директрису приюта, женщину с холодными глазами и всегда поджатыми губами. Про то, как та ненавидела Алгис за её красоту. За то, что Алгис читала книги, а не молилась. За то, что писала стихи, а не училась шить. За то, что смотрела фрау Грете прямо в глаза, когда та её била.
— Jana kazała, što takoj pryhažości nie miesca ŭ prytuku. Što majo cieła — heta moj hrech, i ja pavinna jaho adkupić. (Она говорила, что такой красоте не место в приюте. Что моё тело — это мой грех, и я должна его искупить.) — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций.
— I jak ty jaho adkuplała? (И как ты его искупала?) — Рэд чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Не на Алгис. На эту старую суку, которую он никогда не видел.
— Pracaj. Postam. Malitvaj. Ale ničoha nie dapamahała. Jana ŭsio roŭna mianie nienavidzieła. (Работой. Постом. Молитвой. Но ничего не помогало. Она всё равно меня ненавидела.) — ответила Алгис.
Рэд сжал кулаки. Он представил эту девочку — худую, с пепельными волосами, стоящую перед разъярённой женщиной и глядящую ей прямо в глаза. Не просящую пощады. Не плачущую. Просто смотрящую.
— Nu i suka heta Hreta. (Ну и сука эта Грета.) — сказал он сквозь зубы.
Алгис вздрогнула. Подняла глаза. В них был не страх — удивление. Она не ожидала услышать такие слова от Архитектора, члена Совета Двенадцати. Но уже через секунду уголки её губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке — первой за всё время.
— Tak. Jana takaja. (Да. Она такая.) — согласилась она.
Рэд выдохнул. Ярость не ушла, но стала более управляемой. Он разжал кулаки и снова положил руки на подлокотники.
— Kali mianie pradali, ja nie płakała. Ja ŭžo viedała, što heta adbudziecca. Usie prytulki pradujuć dziaciej. Heta jak... jak sezonnyja daždžy. Niepazbiežna. (Когда меня продали, я не плакала. Я уже знала, что это случится. Все приюты продают детей. Это как... как сезонные дожди. Неизбежно.) — продолжала Алгис.
— I ty nie sprabavała ŭciakać? (И ты не пыталась сбежать?) — спросил он.
— Kudy? U Nižni Horad? Kab mianie zławili i pradali ŭ bardziel jašče da taho, jak mianie acanili? Nie. Ja vyrašyła, što lepiej čakać. Prynamsi tut mianie nie kranuli da pieršaha klienta. (Куда? В Нижний Город? Чтобы меня поймали и продали в бордель ещё до того, как меня оценили? Нет. Я решила, что лучше ждать. По крайней мере, там меня не трогали до первого клиента.) — в её голосе не было жалости к себе, только холодная, спокойная логика.
Она замолчала, и её глаза снова встретились с его глазами. В них не было обвинения. Только спокойствие.
— Da pieršaha klienta. Heta ja. (До первого клиента. Это я.) — повторил Рэд. Его голос прозвучал глухо.
— Ty nie kranuŭ mianie. (Ты не тронул меня.) — сказала она.
— Ja chaču. (Я хочу.) — слова вырвались сами. Рэд не планировал их говорить, но они прозвучали — и теперь повисли в воздухе, как натянутая струна.
— Ja viedaju. Ja baču. (Я знаю. Я вижу.) — Алгис не отвела взгляда. Она выдержала его — спокойно, ровно.
Рэд опустил глаза. Член всё ещё был твёрдым, и он знал, что она видела это с самого начала. Ему стало почти стыдно. Почти. Но он не пытался оправдываться. Вместо этого он сказал то, что чувствовал:
— Ale ja nie chaču brać ciabie siłaj. (Но я не хочу брать тебя силой.)
— Čamu? (Почему?) — она смотрела на него с неподдельным интересом. Не как жертва. Не как товар. Как человек, который пытается понять другого человека.
— Tamu što ja nie žyvioła. (Потому что я не животное.) — ответил он.
Она помолчала. Потом кивнула — медленно, задумчиво.
— Kali ja jechała siudy, ja dumała, što ty budzieš... inšym. (Когда я ехала сюда, я думала, что ты будешь... другим.) — сказала она тихо.
— Jakim? (Каким?)
— Jak usie. Budzieš hladzieć na mianie, jak na kusak miasa. Budzieš zahadvać. Budzieš brać. Ja čuła mnoha historyj ad inšych dziaŭčat. Ja viedała, što mianie čakaje. (Как все. Будешь смотреть на меня, как на кусок мяса. Будешь приказывать. Будешь брать. Я слышала много историй от других девушек. Я знала, что меня ждёт.) — её голос звучал ровно, но в нём слышалась старая, застарелая боль.
— I što ty dumaješ ciapier? (И что ты думаешь теперь?) — спросил Рэд.
Она сделала паузу. Потом сказала:
— Ja dumaju, što ty... nie taki. (Я думаю, что ты... не такой.)
Это не было признанием. Не было комплиментом. Просто констатация факта. И Рэд поймал себя на том, что эти простые слова тронули его больше, чем любые благодарности.
Он продолжил расспрашивать её. Про книги, которые она читала. Про стихи, которые писала. Она рассказала про единственный сборник поэзии, который был в приюте, — «Вянок» Максима Богдановича, сохранённый ещё с довоенных времён. Про то, как она переписывала его страницы по ночам при свете украденного фонарика, потому что книгу нельзя было выносить из библиотеки.
— Maksim Bahdanovič. Jon pamior maładym. Ad suchotaŭ. (Максим Богданович. Он умер молодым. От сухот.) — повторил Рэд.
— Ja viedaju. Jon pamior u 1917 hodzie, u Jaltie. Jamu było 25 hadoŭ. Ale jaho vieršy žyvuć dahietul. (Я знаю. Он умер в 1917 году, в Ялте. Ему было 25 лет. Но его стихи живут до сих пор.) — ответила Алгис.
— Informacyja nie znikaje. (Информация не исчезает.) — сказал Рэд задумчиво.
Алгис подняла глаза. В них загорелся огонь — слабый, но настоящий.
— Ty viedaješ pra Hiłumas? (Ты знаешь о Гилумасе?) — спросила она.
— Čuŭ. (Слышал.)
— Ja vieru ŭ heta. Što kožnaje słova, kožnaja dumka zastajucca. Dzieści tam, u Hłybini. (Я верю в это. Что каждое слово, каждая мысль остаются. Где-то там, в Глубине.) — она говорила о запрещённой вере так спокойно, будто не боялась ничего.
— Heta zabaroniena. (Это запрещено.) — заметил Рэд.
— Ja viedaju. Ale ja ŭsio roŭna vieru. (Я знаю. Но я всё равно верю.) — ответила она.
Рэд замолчал. Он смотрел на неё — на эту худую девушку с пепельными волосами, которая сидела в его кресле, закутанная в его плед, и говорила о запрещённой вере так спокойно, будто не боялась ничего. И он понял, что хочет слушать её ещё.
Не просто желать. Слушать.
Возбуждение всё ещё было здесь — тяжёлое, горячее, — но теперь оно отступило на второй план. Не исчезло совсем — он всё ещё хотел её, — но уже не с той звериной, болезненной силой. Теперь это было другое желание. Более глубокое. Более сложное. Желание не просто обладать телом, но понять душу.
Он вдруг осознал, что они проговорили больше часа. За окном серый предрассветный сумрак сменился бледным светом — где-то там, за смогом, вставало солнце, которое никто не видел. В комнате стало светлее, и Рэд заметил, что больше не включает тусклый свет. Алгис всё ещё сидела в кресле, но теперь её поза была более расслабленной. Она больше не дрожала. Её пальцы больше не сжимали край пледа до побелевших костяшек. Она смотрела на него — не как на господина, не как на клиента. Как на человека, с которым можно говорить.
И это было началом чего-то, чему Рэд ещё не мог подобрать названия.
— Viedaješ, ja nikoli ni z kim tak nie havaryŭ. (Знаешь, я никогда ни с кем так не говорил.) — сказал он наконец.
Алгис чуть наклонила голову.
— Čamu? (Почему?) — спросила она.
— Tamu što ja Architektar. Tamu što ja člen Savieta. Tamu što ludzi vakruh mianie albo bajacca, albo chočuć niešta atrymać. Nichto nie havoryć sa mnoj prosta tak. (Потому что я Архитектор. Потому что я член Совета. Потому что люди вокруг меня либо боятся, либо хотят что-то получить. Никто не говорит со мной просто так.) — ответил он.
— A ja? (А я?)
— A ty prosta havoryš. (А ты просто говоришь.)
Она слабо улыбнулась — уже не впервые, но эта улыбка была другой. Робкой, но тёплой. И от этой улыбки у Рэда что-то перевернулось внутри.
— Možna mnie spytacca? (Можно мне спросить?) — сказала Алгис.
— Pytajsia. (Спрашивай.)
— Čamu ty mianie kupiŭ? (Почему ты меня купил?)
Рэд откинулся в кресле. Хороший вопрос. Он сам не до конца знал ответ.
— Ja ŭbačyŭ tvajo video. U katalohu. (Я увидел твоё видео. В каталоге.) — начал он.
Она вздрогнула. Тень пробежала по её лицу.
— Ja viedaju, što heta było žachliva. Ale ja ŭbačyŭ nie tolki tvajo cieła. Ja ŭbačyŭ ciabie. Toje, jak ty hladzieła ŭ kamery. Toje, jak ty čytała vieršy. Ty była... sapraŭdnaj. U sviecie, dzie ŭsie łhuć, ty była sapraŭdnaj. I ja nie moh prajsci mima. (Я знаю, что это было ужасно. Но я увидел не только твоё тело. Я увидел тебя. То, как ты смотрела в камеру. То, как ты читала стихи. Ты была... настоящей. В мире, где все врут, ты была настоящей. И я не мог пройти мимо.) — продолжил он.
Она молчала. Её глаза блестели — не от слёз, а от чего-то другого.
— Ty mianie kupiŭ. Što ciapier? Mnie razdecca? (Ты меня купил. Что теперь? Мне раздеться?) — её голос звучал ровно, почти безэмоционально, как у человека, который давно смирился с неизбежным.
— Nie. Nie razdevajsia. (Нет. Не раздевайся.) — голос Рэда прозвучал глухо, жёстко, как выстрел.
Она нахмурилась. Этого она не ожидала.
— Ja nie razumieju. Ty kupiŭ mianie. Za heta płaciać ciełam. Ja viedaju pravily. (Я не понимаю. Ты купил меня. За это платят телом. Я знаю правила.) — сказала она.
— Da chujła hetyja pravily. Ja kupiŭ ciabie, kab trachnuć. Hetak, jak i ŭsich inšych. Ja chacieŭ razviarnuć ciabie, prycisnuć da ściany i ŭvajści ŭ ciabie. Ja i ciapier heta chaču. (Да нахуй эти правила. Я купил тебя, чтобы трахнуть. Так же, как всех остальных. Я хотел развернуть тебя, прижать к стене и войти в тебя. Я и сейчас этого хочу.) — вырвалось у Рэда.
Он замолчал. Дыхание сбилось. Член всё ещё был твёрдым, и он знал — она видит это.
— Ale ty nieшта zrabiła sa mnoj. Niešta tut. (Но ты что-то сделала со мной. Что-то здесь.) — он коснулся пальцами своей груди, туда, где билось сердце. — Ty nie takaja, jak ja dumaŭ. Ty sapraŭdnaja. I ciapier ja nie prosta chaču ciabie trachnuć. Ja chaču ciabie daviedacca. Chto ty. Što ty dumaješ. Što ty čytaješ. Čamu ty nie zahałasiła, kali ciabie pradali. (Ты не такая, как я думал. Ты настоящая. И теперь я не просто хочу тебя трахнуть. Я хочу тебя узнать. Кто ты. Что ты думаешь. Что ты читаешь. Почему ты не заплакала, когда тебя продали.)
Алгис смотрела на него долго. Очень долго. Потом уголки её губ дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней.
— Heta ŭžo nie prosta pachać. Heta ŭžo nieшта inšaje. (Это уже не просто похоть. Это уже что-то другое.) — сказала она.
— Ja viedaju. (Я знаю.) — ответил Рэд.
И он действительно знал. Впервые за тридцать лет пустота внутри начала заполняться. Он ещё не понимал, чем именно. Но уже чувствовал — что-то меняется. Медленно. Необратимо. Как рассвет, который пробивается сквозь смог.
Сцена 4. Продолжение разговора
Рэд сидел в кресле и смотрел на Алгис. Она всё ещё куталась в его плед, но теперь её плечи расслабились, а пальцы больше не сжимали ткань до побелевших костяшек. Она сидела, поджав под себя одну ногу — босую, с всё ещё поджатыми пальцами, — и смотрела на него с тем же спокойным, изучающим выражением, которое так поразило его на видео. За окном занимался хмурый, серый рассвет, заливая комнату болезненно-бледным светом. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым тучами.
— Možna mnie jašče spytacca? (Можно мне ещё спросить?) — её голос стал тише, но в нём появилась какая-то новая нота. Не страх. Не подобострастие. Скорее, осторожное доверие.
— Pytajsia. (Спрашивай.)
— Ty skazaŭ, što ŭbačyŭ majo video. U katalohu. (Ты сказал, что увидел моё видео. В каталоге.) — она запнулась, и тень снова пробежала по её лицу, заставив её опустить взгляд на свои руки, судорожно стиснувшие край пледа. — Ty hladzieŭ jaho... da kanca? (Ты смотрел его... до конца?)
Рэд кивнул.
— Da kanca. (До конца.)
Алгис опустила глаза. Её щёки порозовели — на этот раз не от холода, а от стыда, который она так старательно прятала. Пальцы снова сжали край пледа, но уже не так сильно, как раньше. Он видел, как она борется с собой, как слова застревают у неё в горле.
— Heta było... žachliva. Ja nikoli nie była holaj pierad kimści. Nikoli. A tam... kamera, sviatło, hetaja žančyna, jakaja kryčała na mianie, kab ja nie siarpala. I ja stajała i dumała: tolki b nie zaplakać. Tolki b nie zaplakać. (Это было... ужасно. Я никогда не была голой перед кем-то. Никогда. А там... камера, свет, эта женщина, которая кричала на меня, чтобы я не дёргалась. И я стояла и думала: только бы не заплакать. Только бы не заплакать.) — её голос дрожал, но она не отводила взгляда от его глаз, словно бросая вызов самой себе и своему прошлому.
— Ty nie zaplakała. (Ты не заплакала.) — сказал Рэд. Он произнёс это как непреложный факт.
— Ja viedaju. Ale było blizka. (Я знаю. Но было близко.)
Она подняла глаза и встретила его взгляд. В её серо-голубых глазах больше не было того напряжения, которое он видел раньше. Только тихая, спокойная грусть.
— Jany prymusili mianie napisać hety vierš. Noj, toj, jaki ja čytała. Skazali, što pakupniki lubiać, kali tavar havoryć vieršami. Što heta... jak jany skazali?.. «Dadae ekzotyki». Ja nie chacieła jaho pisać. Ja naogul nie chacieła tam być. Ale vybaru nie było. (Они заставили меня написать этот стих. Ну, тот, который я читала. Сказали, что покупатели любят, когда товар говорит стихами. Что это... как они сказали?.. «Добавляет экзотики». Я не хотела его писать. Я вообще не хотела там быть. Но выбора не было.) — она горько усмехнулась.
— Ty čytała jaho tak, byccam ciabie viali na pakarannie. (Ты читала его так, будто тебя вели на казнь.) — сказал Рэд.
— Mianie i viali na pakarannie. Prosta ja jašče nie pamierła. (Меня и вели на казнь. Просто я ещё не умерла.)
Рэд сжал подлокотники кресла. Эта девочка — нет, эта женщина, потому что после всего, что она пережила, назвать её девочкой было бы оскорблением, — говорила о своём унижении так спокойно, будто рассказывала о вчерашней погоде. И от этого ему становилось не по себе. Не из жалости. Из уважения.
— Kali zapis skončyŭsia, — працягвала Алгис, — frau Hreta skazała, što ja ŭsio sapsavała. Što ja pavinna była ŭsmichacca, a nie stajać jak statuja. Jana chacieła pierazniać, ale čałaviek z kamieraj skazaŭ, što ŭ jaho bolš nie było času. Tak i pakinuli jak jość. (Когда запись закончилась, фрау Грета сказала, что я всё испортила. Что я должна была улыбаться, а не стоять как статуя. Она хотела переснять, но человек с камерой сказал, что у него больше нет времени. Так и оставили как есть.)
— Značyć, mnie paviazło. (Значит, мне повезло.) — сказал Рэд.
Она наклонила голову, не понимая.
— Kali b ty ŭsmichałasia, ja, mabyć, praharnuŭ by dalej. Ja praharnuŭ dzieściatki takich videjaŭ. Jany ŭsie ŭsmichajucca. Usie havorać adno i toje ž. Usie hrajuć. A ty nie hrała. Ty była sapraŭdnaj. (Если бы ты улыбалась, я бы, наверное, пролистал дальше. Я пролистал десятки таких видео. Они все улыбаются. Все говорят одно и то же. Все играют. А ты не играла. Ты была настоящей.) — объяснил Рэд.
Алгис смотрела на него долгим взглядом. Потом уголки её губ дрогнули — в той самой слабой, едва заметной улыбке, которую он уже видел раньше.
— Ty dziŭny. (Ты странный.) — сказала она.
— Ja viedaju. (Я знаю.)
— Nie, praŭda. Ty Architektar. Ty člen Savieta. Ty bahaty, upłyvovy, ty moh by prosta... uziać toje, za što zapłaciŭ. I nie zadavać pytanniaŭ. A ty siadziš i słuchaješ maje historyi pra prytuk, pra vieršy, pra frau Hretu. Našto tabie heta? (Нет, правда. Ты Архитектор. Ты член Совета. Ты богатый, влиятельный, ты мог бы просто... взять то, за что заплатил. И не задавать вопросов. А ты сидишь и слушаешь мои истории про приют, про стихи, про фрау Грету. Зачем тебе это?) — в её голосе звучало искреннее, почти детское недоумение, но он чувствовал за ним что-то еще. Не осуждение. Нет. Любопытство. И крошечную, робкую надежду.
Рэд задумался. Он сам не до конца понимал зачем.
— Moža tamu, što mnie dastala być Architektaram. Moža tamu, što vakruh mianie ŭsie łhuć. Moža tamu, što ja ŭbačyŭ ciabie i padumaŭ: vos čałaviek, jaki nie łže. I mnie zacikaviła čamu. (Может быть, потому что мне надоело быть Архитектором. Может быть, потому что вокруг меня все врут. Может быть, потому что я увидел тебя и подумал: вот человек, который не врёт. И мне захотелось узнать почему.) — сказал он наконец.
— Čamu ja nie łhu? (Почему я не вру?) — спросила она.
— Čamu ty nie łhuš. (Почему ты не врёшь.)
Алгис помолчала. Потом сказала:
— Tamu što łhać — heta taksama praca. A ja i tak zanadta mnoha pracavała ŭ prytuku. Na łhańnie sił nie zastałosia. (Потому что врать — это тоже работа. А я и так слишком много работала в приюте. На враньё сил не осталось.)
Рэд усмехнулся. Это было так просто и так честно, что ему стало легко. Впервые за долгое время — легко.
— A ty? — спросила Алгис, и её голос вдруг стал серьёзным, проникая под его броню. — Ty sam. Ty skazaŭ, što vakruh ciabie ŭsie łhuć. A ty? Ty łžeš? (А ты? Ты сам. Ты сказал, что вокруг тебя все врут. А ты? Ты врёшь?)
Вопрос ударил его под дых. Не потому что был грубым. А потому что был точным. Рэд открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Врёт ли он? Каждый день. В Совете, когда утверждает протоколы, в которые не верит. На приёмах, когда улыбается людям, которых презирает. Перед зеркалом, когда убеждает себя, что всё, что он делает, — правильно. Он врал так долго, что сам перестал замечать.
— Łžu. Pastajanna. (Вру. Постоянно.) — сказал он тихо. Его голос упал почти до шепота.
Алгис не отвела взгляда. Она смотрела на него — не осуждая, не жалея. Просто принимая. Как будто она увидела его насквозь и не отвернулась. Это было непривычно. Это было почти болезненно.
— Ale nie ciapier. Ciapier ja nie łžu. (Но не сейчас. Сейчас я не вру.) — добавил он.
— Čamu? (Почему?)
— Tamu što ty nie łžeš. A pierad tym, chto nie łže, łhać nie atrymlivajecca. (Потому что ты не врёшь. А перед тем, кто не врёт, врать не получается.)
Она кивнула. Приняла его ответ. И в этом простом жесте было столько понимания, что Рэд почувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Какая-то стена, которую он строил годами, дала трещину. Не рухнула — только трещину. Но этого было достаточно.
— Možna mnie jašče spytacca? (Можно мне спросить ещё кое-что?) — сказала Алгис.
— Pytajsia. (Спрашивай.)
— Chto ty? Nu, praŭda. Nie Architektar. Nie člen Savieta. Chto ty sam? (Кто ты? Ну, правда. Не Архитектор. Не член Совета. Кто ты сам?)
Рэд вздохнул. Этот вопрос ему задавали редко. И он никогда не отвечал на него честно. Но сейчас, глядя на неё, он вдруг понял, что хочет ответить. Не потому что должен. Потому что она спросила. И потому, что она поймёт.
— Ja nie viedaju. Ja tak doŭha byŭ Architektaram, što zabyŭsia, chto ja biez hetaha. U mianie była maci. Jana pamierła, kali mianie było dvanaccać. Baćka pamior, kali było dvaccać. Z tych por ja budavaŭ. Sarkafah, karieru, reputacyju. Ja dumaŭ, što kali pabuduju dadatkova, to pustata ŭnutry zniknie. Ale jana nie znikła. (Я не знаю. Я так долго был Архитектором, что забыл, кто я без этого. У меня была мать. Она умерла, когда мне было двенадцать. Отец умер, когда мне было двадцать. С тех пор я строил. Саркофаг, карьеру, репутацию. Я думал, что если построю достаточно, то пустота внутри исчезнет. Но она не исчезла.) — слова выходили глухо, он словно признавался самому себе в том, о чём молчал годами.
— A što ŭ hetaj pustacie? (А что в этой пустоте?) — спросила Алгис тихо, и её голос дрогнул.
— Ničoha. Ciemra. Cišynia. Časami mianie zdajecca, što ja ŭžo pamior, prosta cieła jašče ruchajecca. (Ничего. Темнота. Тишина. Иногда мне кажется, что я уже умер, просто тело ещё двигается.)
Она смотрела на него, и в её глазах не было жалости. Только понимание. Она знала, что такое пустота. Она жила с ней каждый день в приюте, каждый день после того, как её продали.
— Ja taksama adčuvaju pustatu. Ale ŭ mianie jość vieršy. Kali ja pišu, pustata adstupaje. Moža, ŭ ciabie taksama jość niešta takoje? Niešta, što ty robiš nie tamu što pavinien, a tamu što chočaš? (Я тоже чувствую пустоту. Но у меня есть стихи. Когда я пишу, пустота отступает. Может быть, у тебя тоже есть что-то такое? Что-то, что ты делаешь не потому что должен, а потому что хочешь?) — спросила она, глядя на него с надеждой.
Рэд задумался. Он ничего не делал просто так. Вся его жизнь была расчётом. Но сейчас, глядя на неё, он вдруг понял, что хочет. Хочет, чтобы она не боялась. Хочет, чтобы она перестала дрожать. Хочет услышать её стихи — настоящие, не те, что её заставили написать. Хочет, чтобы она осталась.
— Moža. Moža, jość. (Может быть. Может быть, есть.) — сказал он.
И замолчал. Потому что не был готов сказать больше.
За окном окончательно рассвело, хотя солнце так и не пробилось сквозь смог. Верхний Город тонул в сером свете, неон погас, и башни из чёрного стекла теперь казались не сияющими монументами, а скелетами — огромными, безмолвными, мёртвыми. Алгис сидела в кресле, закутанная в его плед, и смотрела на него. И Рэд поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот рассвет не заканчивался. Но он должен был заканчиваться. Потому что тело всё ещё требовало разрядки. Член всё ещё был твёрдым, хотя боль в яйцах притупилась. И он знал, что не сможет провести весь день, просто разговаривая. Ему нужно было что-то решить.
— Alhis, — сказал он.
— Tak? (Да?)
— Zaraz ty pojdzieš u duš. Potym lažaš spać. U maju paściel. Adna. (Сейчас ты пойдёшь в душ. Потом ляжешь спать. В мою постель. Одна.)
Она замерла. Её глаза расширились.
— Ty... ty nie budzieš...? (Ты... ты не будешь...?) — она не смогла закончить вопрос, но он и так знал, что она хотела спросить.
— Nie. Ja lažu ŭ kresle. Ty spiš, ja siadžu. (Нет. Я лягу в кресле. Ты спишь, я сижу.)
— Ale čamu? (Но почему?)
— Tamu što ja tak chaču. (Потому что я так хочу.) — он не стал ничего объяснять. Не сейчас.
Она смотрела на него недоверчиво. Потом кивнула.
— Dobra, Red. (Хорошо, Рэд.)
Он встал и пошёл к ванной, чтобы включить ей воду. В спину ему летел её взгляд — не испуганный, не благодарный. Просто изучающий. Как будто она пыталась понять, кто он такой. И Рэд, шагая через комнату, думал о том же. Кто он такой? Архитектор, который построил ад? Член Совета, который ни во что не верит? Или человек, который только что, впервые за тридцать лет, сказал правду о себе?
Он не знал. Но он знал, что хочет узнать.
Сцена 5. Душ
Алгис встала с кресла. Плед соскользнул с её плеч и остался лежать на сиденье. Она пошла за ним, и когда переступила порог ванной, она снова оказалась перед Рэдом в этом проклятом прозрачном платье, которое ничего не скрывало. Прямые плечи, выступающие ключицы, худые бёдра, рыжеватый треугольник волос, просвечивающий сквозь ткань. Рэд почувствовал, как желание возвращается — тяжёлое, горячее, требовательное. Член, который было немного опал за время их долгого разговора, снова напрягся, налился кровью, упёрся в ткань брюк. Он хотел её. Всё ещё хотел. Животное внутри рычало, требуя разрядки. Но теперь к этому желанию примешивалось что-то ещё. Не просто похоть. Не просто инстинкт. Ему хотелось, чтобы она осталась. Чтобы он видел её утром, когда открывает глаза. Не очередную шлюху из каталога, которую выставишь за дверь до завтрака. А её. Алгис. Девушку с пепельными волосами, которая читала стихи так, будто её вели на казнь.
Он проводил её в ванную. Она шла босиком по холодному полу, ступая почти бесшумно, и её отражение скользило в чёрных стеклянных стенах коридора — худая фигура в прозрачном белом, как призрак, как предчувствие. Когда дверь ванной открылась, она замерла на пороге. Огромное помещение, чёрный стеклянный пол с подогревом, матовые стены, зеркало во всю стену, душевая кабина без поддона — просто пространство, огороженное прозрачной перегородкой. Полотенца висели на подогреваемых крючках. Мыло лежало в хрустальной мыльнице. Всё это стоило больше, чем она могла бы заработать за всю свою жизнь.
Она подошла к душевой панели и уставилась на сенсоры с выражением беспомощности, которое Рэд уже видел у неё раньше — когда она впервые взяла в руки плед. Она не знала, как включить воду.
— Tut... (Здесь...) — Рэд шагнул ближе, протянул руку и провёл пальцем по сенсору. Вода хлынула сверху — горячая, парящая, наполняя комнату влажным теплом. — Kruci ŭleva — haračej, uprava — chaładniej. Heta myła. Heta šampun. Ručnik čysty. (Крути влево — горячее, вправо — холоднее. Вот мыло. Вот шампунь. Полотенце чистое.)
Он замолчал. Она стояла рядом — близко, слишком близко. Он чувствовал запах её кожи, видел, как пар оседает на её пепельных волосах крошечными каплями. Его рука всё ещё висела в воздухе у сенсорной панели. Он мог бы коснуться её плеча. Мог бы притянуть к себе. Мог бы...
— Možna... ja ciabie pamoju? (Можно... я тебя вымою?) — слова вырвались сами собой, и он тут же пожалел о них. Это прозвучало жалко. Как просьба мальчишки, который не знает, что делать с девочкой. Но он продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Ja nie zrablu ničoha lišniaha. Prosta... ty zamiarzła. I ty nie ŭmieješ uklučać vadu. (Я не сделаю ничего лишнего. Просто... ты замёрзла. И ты не умеешь включать воду.)
Алгис смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах что-то происходило — сложная, почти неуловимая работа мысли. Она думала. Принимала решение. И Рэд вдруг понял, какое именно. Она решилась. Не на близость — на капитуляцию. Лучше пусть он будет первым, чем кто-то другой. Она не знает, кто купит её завтра и что сделает с ней. Может быть, тот человек будет жесток. Может быть, он сломает её. А Рэд... он хотя бы не сделает больно. Он дал ей плед. Он слушал её стихи. Он спросил разрешения. После него ей будет всё равно. Это не было решением женщины, идущей на страсть. Это было решение солдата, соглашающегося на ампутацию — чтобы избежать гангрены.
— Tak. (Да.) — сказала она. Голос прозвучал ровно, но Рэд услышал в нём всё: страх, смирение, и где-то глубоко, почти неразличимо — проблеск надежды, что он окажется не таким, как все.
И в этот момент что-то внутри Рэда сломалось окончательно. Но не так, как он ожидал. Его желание не усилилось — наоборот, оно отступило, ушло на второй план, оставив место чему-то совершенно новому. Он смотрел на неё — на эту худую девушку с мозолями на босых ногах, которая только что согласилась отдать ему себя не из страсти, а из отчаяния, — и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Ему хотелось защитить её. Не трахнуть. Не купить. Защитить. Чтобы никто никогда больше не посмел заставить её стоять перед камерой и читать стихи, которые она ненавидит. Чтобы никто не посмел тронуть её. Чтобы она больше никогда не боялась.
И тогда он принял решение. Не завтра. Не когда придут подтверждения. Прямо сейчас, глядя на неё, он уже знал: он выкупит её. Заплатит любую цену. У него будет год — целый год, чтобы она привыкла, привязалась, может быть, захотела его сама. Он добьётся её — не силой, не деньгами, а временем. Он даст ей тепло, безопасность, книги, горячую воду, еду — всё, чего у неё никогда не было. И если за этот год она не полюбит его... что ж. Он отпустит её. Это будет его подарком ей — и его проклятием. Но даже если она уйдёт, этот момент останется с ним навсегда. Потому что она пробудила в нём что-то, чему он не мог подобрать названия. Может быть, люди называют это любовью. Он не знал. Он никогда не любил.
— Dziakuj. (Спасибо.) — сказал он и сам удивился, насколько глупо это прозвучало. Она согласилась отдать ему себя, а он благодарил её.
Он помог ей снять это чёртово платье. Ткань соскользнула на пол, и она осталась перед ним обнажённой — худая, дрожащая, с выступающими рёбрами и бледной, почти прозрачной кожей. Рэд отвёл взгляд. Не потому что не хотел смотреть. Потому что хотел слишком сильно. Он взял её за руку и подвёл под струи горячей воды.
Он мыл её медленно, почти ритуально. Налил шампунь на ладонь, взбил пену, нанёс на её пепельные волосы. Его пальцы массировали кожу головы — осторожно, нежно, круговыми движениями. Она закрыла глаза. Её плечи, напряжённые всё это время, наконец расслабились. Она тихо, едва слышно выдохнула — не стон, а звук человека, который впервые за много лет чувствует прикосновение, не несущее боли.
Он смыл пену. Вода стекала по её плечам, по ключицам, по рёбрам, которые можно было пересчитать. Она была очень худа. Голод в приюте, долгие посты, наказания — всё это оставило следы. Рэд смотрел на её тело и чувствовал не похоть, а глухую, тяжёлую ярость. На фрау Грету. На систему. На себя — за то, что он часть этой системы.
Он взял мочалку, намылил гелем для душа — тем самым, что пах сандалом и чем-то домашним. Он мыл ей плечи, спину, руки. Каждую ладонь отдельно. Каждый палец. Он мыл ей ноги — от бёдер до щиколоток, босые ступни с ещё не зажившими мозолями от грубой обуви. Он не касался её груди. Не касался её между ног. Она не просила. И он сам не хотел — не сейчас. Сейчас это было бы неправильно.
Он выключил воду, взял с подогреваемого крючка полотенце — большое, пушистое, тёплое — и закутал её в него. Она стояла перед ним, укутанная в белый хлопок, и смотрела на него огромными глазами, в которых больше не было страха. Только вопрос. Она не понимала, что происходит. Почему он не взял её? Почему он моет её, как ребёнка? Почему он смотрит на неё так, будто она не товар из каталога, а нечто гораздо большее?
Он помог ей надеть свой халат — тот самый, тёмно-синий, махровый, который был ей до пола. Закатал рукава, запахнул ворот. Она стояла перед ним — маленькая, укутанная в его одежду, пахнущая его гелем для душа, — и тихо спросила:
— Čamu ty heta robiš? (Почему ты это делаешь?)
Рэд не ответил. Потому что сам не знал ответа. Потому что слов для этого ещё не существовало. Потому что то, что он чувствовал сейчас, было слишком большим, чтобы уместиться в слова. Он просто покачал головой и отвёл её в спальню.
Он уложил её в свою постель — ту самую, с дорогим бельём, которое пахло свежестью и сандалом. Она легла, и её пепельные волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не страх. Не покорность. Что-то похожее на зарождающееся доверие.
— A ty? (А ты?) — спросила она.
— Ja pasiadžu tut. U kresle. (Я посижу здесь. В кресле.)
— Ale čamu? (Но почему?)
— Tamu što ja tak chaču. (Потому что я так хочу.) — он не стал ничего объяснять. Он просто сел в кресло у окна и смотрел, как она засыпает.
Она заснула почти мгновенно — вымотанная, но впервые в жизни в тепле и безопасности. Её дыхание стало ровным, глубоким. Рэд сидел и смотрел на неё, и думал о том, что сейчас сделает. Он взял планшет. Открыл раздел «Pravily vykupu» — правила выкупа. Открыл калькулятор. Вбил её данные: возраст, состояние девственной плевы, потенциал прибыли. Калькулятор выдал итоговую цифру. Девять миллионов марок.
Девять миллионов. Больше трети того, что он получил за Саркофаг. Двадцать пять миллионов — гонорар за ад, который он построил. Девять миллионов — цена за одну человеческую душу. Он построил ад за двадцать пять. Спасает одну душу за девять. Смешно. Но он нажал кнопку.
«Zapyt na vykup adpraŭleny. Čakajcie padtviardžennia». Запрос на выкуп отправлен. Ожидайте подтверждения.
Он отложил планшет. Руки не дрожали. Шрам на ладони не ныл. За окном занимался серый, хмурый рассвет, и Рэд смотрел на спящую Алгис — девушку с пепельными волосами, которая изменила всё, — и не знал, что будет дальше. Но впервые за тридцать лет это «не знаю» не пугало его. Оно давало надежду.
Сцена 6. Ужин
Она спала почти весь день. Впервые в жизни — на настоящих простынях, под одеялом, которое пахло не плесенью и дезинфекцией, а чем-то тёплым, домашним. Когда она открыла глаза, за окном уже сгущались серые сумерки. Она вышла из спальни всё в том же его халате — тёмно-синем, махровом, который был ей до пола, с закатанными рукавами. Рэд сидел в кресле у окна с книгой, которую не читал. Он ждал.
— Ty hałodnaja? (Ты голодна?) — спросил он, поднимая на неё глаза.
Она кивнула — всё ещё неуверенно, всё ещё не веря, что ей предлагают еду просто так, не в обмен на что-то.
Он заказал ужин. Ничего экстравагантного — он не хотел её смущать. Настоящее мясо, тушёные овощи, свежий хлеб, масло, которое таяло на горячей корочке. Вода — чистая, холодная, без привкуса ржавчины и хлорки, к которому она привыкла в приюте. Она села за стол напротив него и ела медленно, жмурясь от удовольствия, словно боялась, что еда исчезнет, если она сделает резкое движение. Каждый кусок был откровением. Она не знала, что еда может быть такой. Он смотрел на неё и видел, как она держит ложку — осторожно, почти благоговейно, как худа её рука, как выпирают косточки на запястье. Он подливал ей воду, подкладывал хлеб, и каждый его жест был ответом на вопрос, который она ещё не задала.
А потом она отложила ложку. Посмотрела на часы. Время пришло. Она знала правила. Товар не остаётся у клиента навсегда. Через несколько часов за ней придут и отвезут обратно в «Дом Наслаждений». Завтра её купит кто-то другой. Она не знает, кто. Не знает, что он сделает. Но она знает одно: этот человек, Рэд, был добр к ней. Он дал ей плед. Он вымыл её, не требуя ничего взамен. Он накормил её. Он говорил с ней как с человеком, а не как с куском мяса. Он не взял её силой. И она принимает решение.
Она подняла на него глаза — серо-голубые, всё ещё испуганные, но уже не сломленные.
— Red. Ja chaču, kab ty byŭ maim pieršym. Nie tamu, što ja bajusia taho, chto kupić mianie zaŭtra. A tamu, što ty... ty byŭ dobry da mianie. Ty adziny, chto byŭ dobry. I ja chaču adpłacić tabie. (Рэд. Я хочу, чтобы ты был моим первым. Не потому что я боюсь того, кто купит меня завтра. А потому что ты... ты был добр ко мне. Ты единственный, кто был добр. И я хочу отплатить тебе.) — её голос дрожал, но она не отводила взгляда. Это было решение взрослого человека, а не загнанного зверька. Она решила отдать себя тому, кто был к ней добр, потому что это единственное, что у неё было, и она хотела, чтобы это досталось ему.
Рэд открыл рот, чтобы ответить. Он уже знал, что скажет. Что она не должна. Что он не возьмёт её из благодарности. Что она ему не товар. Слова уже сформировались на языке, он набрал воздух в лёгкие — и тут планшет издал резкий, короткий сигнал. Приоритетное сообщение. С пометкой «KGS — Vykup — Padtviardžennie». КГС — Выкуп — Подтверждение.
Он замер. Она вздрогнула от неожиданного звука.
— Pačakaj. (Подожди.) — сказал он. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Сердце колотилось где-то в горле.
Он взял планшет. Открыл сообщение. Пробежал глазами по тексту: «Zapyt na vykup adpraŭleny. Status: padtviardžany. Tavar pradadzieny ŭ poŭnaje ŭladannie. Cana vykupu: 9 000 000 marak». Запрос на выкуп одобрен. Статус: подтверждён. Товар продан в полное владение. Цена выкупа: 9 000 000 марок.
Он выдохнул — не облегчённо, а как человек, который только что шагнул в пропасть и ещё не знает, разобьётся ли.
Он протянул планшет ей. Она взяла его дрожащими руками, пробежала глазами по тексту, не понимая. Сумма — девять миллионов марок — ударила её, как пощёчина. Она не знала, что человек может столько стоить. Она не знала, что кто-то может заплатить такие деньги за неё. Девять миллионов. Ей было восемнадцать, она была товаром, она знала расценки на свою первую ночь — десять тысяч. Девять миллионов — это было за гранью её понимания.
— Što heta? (Что это?) — спросила она. Её голос был почти шёпотом.
— Heta tvoj vykup. Ja ciabie vykupiŭ. Ty bolš nie tavar. Ty... svabodnaja. (Это твой выкуп. Я тебя выкупил. Ты больше не товар. Ты... свободна.) — сказал Рэд.
Она смотрела на него, не веря. Свободна? Это слово ничего не значило для неё. Она никогда не была свободной. Она родилась в приюте, где каждое утро начиналось с молитвы и заканчивалось побоями. Её продали, как продают скот. Она не знала, что значит быть свободной. Она не знала, что с этим делать.
— Čamu? Ja nie varta takich hrošaj. (Почему? Я не стою таких денег.) — спросила она.
— Ty varta bolšaha. (Ты стоишь большего.) — сказал Рэд. Он поставил планшет на стол и посмотрел ей прямо в глаза. — Ja chaču ciabie. Da boli ŭ jajkach. Ale ja nie vaźmu ciabie ŭ padziaku. I nie jak rabyniu. Tolki kali ty sama zachočaš. Tolki kali budzieš hatovaja. U nas jość hod. Cely hod. Pa zakonu, ty pavinna pražyć jaho sa mnoj. A potym... potym ty možaš pajści. Kali zachočaš. (Я хочу тебя. До боли в яичках. Но я не возьму тебя в благодарность. И не как рабыню. Только если ты сама захочешь. Только если будешь готова. У нас есть год. Целый год. По закону, ты должна прожить его со мной. А потом... потом ты можешь уйти. Если захочешь.)
Алгис смотрела на него, и в её серо-голубых глазах медленно, очень медленно — как рассвет, который наконец пробился сквозь смог, — расцветало понимание. Он не просто выкупил её тело. Он дал ей право голоса. Право выбора. То, чего у неё не было никогда.
— Ty... ty sapraŭdy heta zrabiŭ? (Ты... ты правда это сделал?) — спросила она.
— Tak. (Да.)
Она опустила глаза на планшет. Цифры. Девять миллионов. Она не знала, что такое девять миллионов. Но она знала, что он заплатил их за неё. И что он не требует ничего взамен.
— Kali ty zachočaš pajści, ja adpušču ciabie, — сказал Рэд. — Ale ja chaču, kab ty viedała: ja chaču, kab ty zastałasia. Nie jak tavar. Nie jak rabynia. Jak chtości inšy. (Если ты захочешь уйти, я отпущу тебя. Но я хочу, чтобы ты знала: я хочу, чтобы ты осталась. Не как товар. Не как рабыня. Как кто-то другой.)
Он не сказал «любовь». Он не знал, что это такое. Он никогда не любил. Женщины были для него механикой, разрядкой, способом забыться. Но сейчас он смотрел на эту худую девушку с пепельными волосами, которая сидела за его столом в его халате, и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Может быть, люди называют это любовью. Может быть, это она и есть. Он не знал. Но он хотел узнать. С ней.
Алгис долго молчала. Потом подняла на него глаза.
— Ja nie viedaju, chto ja ciapier, — сказала яна. — Ale ja... ja chaču zastałasia. Nie tamu, što pavinna. A tamu, što... (Я не знаю, кто я теперь. Но я... я хочу остаться. Не потому что должна. А потому что...)
Она замолчала, не в силах закончить. Но Рэд понял. Он кивнул.
Глава 3 ЧУЖАЯ
Сцена 1. Обход
Умный дом слушался Рэда всегда — но через планшет. Через холодный интерфейс, через касание сенсора, через строки кода, которые он сам вписывал в систему много лет назад, когда только въехал в этот пентхаус. Он не разговаривал с домом. Не видел в этом смысла. Машина не нуждалась в голосе, а он не нуждался в звуках.
Но сегодня всё изменилось. Он стоял в коридоре, рядом с Алгис, которая всё ещё куталась в его халат и смотрела на него с тем же изучающим выражением, что и вчера. Он набрал воздух и произнёс вслух — впервые за годы:
— Sistema. Halasavoe kiravannie. Uklučyć. (Система. Голосовое управление. Включить.)
Пауза. Едва заметный щелчок — где-то в стенах ожили микрофоны, которые он установил при въезде и ни разу не использовал. Система ответила мелодичным сигналом. Алгис вздрогнула и подняла глаза на потолок, откуда донёсся звук.
— Halasavoe kiravannie aktyvavana. (Голосовое управление активировано.) — произнёс бесплотный женский голос.
Рэд повернулся к Алгис. Она смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрела на душ — смесь недоверия и любопытства. Он сделал приглашающий жест рукой и пошёл по коридору. Она последовала за ним — босая, бесшумная, как тень.
Они остановились у первой двери. Рэд кивнул в её сторону.
— Heta kamuńka dla prascirannia. Ja joj nie karystaŭsia. (Это комната для стирки. Я ей не пользовался.)
Она заглянула внутрь. Машина, сушилка, гладильная доска — всё в идеальном состоянии, покрытое тонким слоем пыли. Он не пользовался этой комнатой. Как и многим другим в этой квартире. Алгис перевела взгляд на него, и он снова увидел в её глазах вопрос, который она не решалась задать: зачем тебе столько пространства, если ты живёшь один? Он не ответил. Пошёл дальше.
Следующая дверь. Он снова остановился.
— Heta hasciavy sanvuzel. Im dauno nichto nie karystaŭsia. (Это гостевой санузел. Им давно никто не пользовался.) — он помолчал и добавил: — Ciapier budzie tvoj. (Теперь будет твоим.)
Она заглянула внутрь. Раковина, зеркало, душевая кабина — меньше, чем та ванная, где он мыл её вчера, но всё равно роскошь по сравнению с тем, что она видела в приюте. Она провела пальцем по краю раковины. Пыли не было — вчера он успел подготовить эту комнату. Она заметила. И он заметил, что она заметила.
Они пошли дальше. Коридор сворачивал направо, и там, в самом конце, находилась дверь, которую он не открывал с тех пор, как въехал.
— Sistema. Adčynić dźviery ŭ kancy korydora. (Система. Открыть дверь в конце коридора.)
Дверь мягко, без скрипа, отъехала в сторону. За ней открылась комната. Просторная, с высокими потолками и окном во всю стену, задёрнутым плотной нейро-шторой, которая не пропускала свет. Пол из чёрного стекла, матовые стены — всё такое же, как в остальной квартире, но нетронутое. Мёртвое.
Рэд шагнул внутрь. Алгис осталась на пороге.
— Ja nie karystaŭsia joj. Jana była... niepatrebnaja. (Я не пользовался ею. Она была... не нужна.) — он обернулся к ней. — Ciapier budzie tvaja. (Теперь будет твоей.)
Она вошла медленно, нерешительно. Её босые ноги ступали по холодному стеклянному полу, и каждый шаг отдавался тихим эхом. Она подошла к окну. Нейро-штора задрожала и стала прозрачной, реагируя на её приближение. Серый свет Верхнего Города хлынул в комнату, заливая пустые стены.
Она повернулась к нему. В её глазах он увидел не благодарность, не страх — что-то другое. Словно она не верила, что это всё по-настоящему. Словно ждала, что сейчас он рассмеётся и скажет, что это шутка. Но он не смеялся.
— Jana pustaja. Ty možaš abstavić jaje jak chočaš. (Она пустая. Ты можешь обставить её как хочешь.) — сказал он.
— Abstavić? (Обставить?) — переспросила она. Это слово явно было ей незнакомо. В приюте никто не спрашивал, как она хочет обставить комнату. Там не было «её» комнаты.
— Vybirać meblu. Koler ścen. Štory. (Выбирать мебель. Цвет стен. Шторы.) — он пожал плечами. — Usio, što chočaš. (Всё, что хочешь.)
Она снова оглядела комнату — теперь уже по-другому. Не как гостья, а как хозяйка, которая только что получила право голоса. Она сделала несколько шагов, провела рукой по стене.
— Ja nie viedaju, što vybirać. Ja nikoli... nie vybirała. (Я не знаю, что выбирать. Я никогда... не выбирала.) — сказала она тихо.
Рэд достал планшет, провёл пальцем по экрану. На стене комнаты появилась голограмма — интерфейс каталога мебели. Кровати, столы, шкафы, светильники — сотни вариантов.
— Ciapier ty možaš vybirać. Ja dastaŭ tabie dostup. (Теперь ты можешь выбирать. Я дал тебе доступ.) — сказал он.
Она смотрела на голограмму, и её пальцы дрожали. Не от страха — от переизбытка возможностей. Слишком много всего. Слишком много свободы. Она никогда не держала в руках ничего своего, а теперь ей предлагали выбрать целую комнату. Рэд заметил её растерянность. Он подошёл ближе, встал рядом, и они вместе смотрели на голограмму, где проплывали изображения кроватей — одна за другой, бесконечная лента вариантов.
— Vyberaš ložak. (Выбираешь кровать.) — сказал он.
— Jakuju? (Какую?) — спросила она.
— Tuju, jakaja tabie padabajecca. (Ту, которая тебе нравится.)
— Ja nie viedaju. (Я не знаю.)
— Tady tuju, na jakoj tabie było b zručna śnić. (Тогда ту, на которой тебе было бы удобно видеть сны.) — он произнёс это так просто, будто это было что-то само собой разумеющееся.
Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Он не отводил глаз. Тогда она снова повернулась к голограмме и стала листать. Медленно. Каждую кровать она рассматривала так, будто это было самое важное решение в её жизни. Может быть, так и было — первое решение в её жизни. Рэд стоял рядом и молчал. Один раз он тихо фыркнул, когда она остановилась на особенно безвкусной модели с золотыми ножками и бархатным изголовьем.
— Što? (Что?) — спросила она.
— Ty surjozna? Heta ž vyhladaje jak ložak u bardeli. (Ты серьёзно? Это же выглядит как кровать в борделе.) — он показал на голограмму.
— Adkul ty viedaješ, jak vyhladajuć ložki ŭ bardeliach? (Откуда ты знаешь, как выглядят кровати в борделях?) — спросила она, и в её голосе он услышал что-то новое. Не робость. Не страх. Озорство. Она подкалывала его.
Он уставился на неё, не веря своим ушам. А потом случилось то, чего он не ожидал. Она улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, а затем она тихо, почти неслышно рассмеялась — впервые с тех пор, как он её увидел. Этот смех был похож на первый луч солнца, пробившийся сквозь смог. Она смеялась — над ним, над безвкусной кроватью, над всей этой нелепой ситуацией, — и в этом смехе не было ни страха, ни унижения. Только свобода. Она смеялась, потому что впервые в жизни могла смеяться без последствий.
Рэд смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Что-то в нём перевернулось. Не в паху — в груди, там, где, как он думал, уже ничего не билось. Он слышал, как она смеётся, и понимал, что готов слушать этот звук снова и снова. Ради этого звука стоило открыть все двери, которые он закрыл. Ради этого звука стоило жить.
Смех стих. Она подняла на него глаза — и не отвела взгляд. Он тоже не отвёл. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем во всех словах, которые они не сказали. Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него, давно похороненное, начинает шевелиться, как в мёрзлой земле просыпается первый росток.
Она выбрала простую кровать — деревянную, без украшений, но с широким матрасом. Потом выбрала стол. Стул. Светильник. Шторы — не плотные нейро-ткани, как в остальной квартире, а лёгкие, полупрозрачные, которые пропускали свет. Она выбирала цвета — и он видел, как пустая комната на глазах становится её. Не его. Её.
— Ja vybrała. (Я выбрала.) — сказала она.
— Dobra. (Хорошо.) — ответил он.
Они закончили обход. Он показал ей кухню — объяснил, как пользоваться кофе-машиной, духовкой, холодильником. Она слушала, кивала, запоминала. А потом он остановился у двери в свою спальню. Она видела эту дверь раньше — когда он вёл её в ванную, когда она проходила мимо ночью. Но сейчас он остановился специально, и она поняла: это важно.
— Heta maja spalnia. (Это моя спальня.) — сказал он.
Она замерла, ожидая продолжения.
— Dźviery zaŭsiody adčynieny. Nie dla taho, što ty padumała. Ty možaš uvajści, kali zachočaš. Prosta... być tut. (Дверь всегда открыта. Не для того, что ты подумала. Ты можешь войти, когда захочешь. Просто... быть здесь.) — он говорил, глядя не на неё, а на косяк, на стену, на что угодно, кроме её глаз.
Она смотрела на него, и в её серо-голубых глазах снова мелькнуло то самое выражение — недоверие пополам с зарождающимся пониманием. Он не приглашал её в постель. Он давал ей убежище. Он говорил: тебе есть куда идти, если станет страшно. Он говорил: я не закроюсь от тебя.
— Dziakuj, Red. (Спасибо, Рэд.) — сказала она тихо.
Он ничего не ответил. Просто пошёл в гостиную, оставив её перед открытой дверью. Она постояла немного, глядя ему вслед. Потом заглянула в спальню — тёмную, простую, с книгой на тумбочке и серебряным медальоном на цепочке. Она не зашла. Не сегодня. Но она запомнила. Что дверь всегда открыта.
Он сидел в своём кресле и смотрел в окно. За спиной слышалось, как она ходит по своему новому покою — расставляет то, что ещё даже не доставили, планирует, воображает. Её шаги были лёгкими, почти беззвучными, но он слышал их. Он слушал, как она дышит в соседнем помещении. Как останавливается, чтобы дотронуться до стены. Как снова идёт. И в этих звуках было больше жизни, чем во всей квартире за последние годы.
Он закрыл глаза. В тишине ему послышался отзвук её смеха — всё ещё звучал в голове, будто она никогда не замолкала. Он отвык от смеха. Он отвык от того, что квартира может звучать иначе. Но теперь, впервые за много лет, ему не хотелось тишины. Ему хотелось, чтобы она смеялась снова.
Сцена 2. Показ
Дроны доставили мебель через два часа. Четыре бесшумные машины с эмблемой сервиса «Dastaŭka» на боках зависли у окна гостиной, и Рэд, коснувшись планшета, открыл грузовой шлюз — узкую щель в стене, которая расширилась, пропуская контейнеры. Он не впускал дронов внутрь — они остались снаружи, за стеклом, как молчаливые насекомые, а контейнеры скользнули по направляющим в квартиру и мягко опустились на пол.
Алгис стояла в дверях своей комнаты и смотрела, как коробки одна за другой вплывают в коридор — без людей, без рук, движимые чем-то невидимым. Она никогда не видела, как доставляют вещи. В приюте ничего не доставляли — там всё было казённым, старым, общим. А здесь — новые, пахнущие деревом и тканью предметы, которые она выбрала сама, плыли к ней по воздуху, подчиняясь командам системы.
Рэд управлял сборкой с планшета, но голосовые команды дублировал вслух — для неё. Чтобы она привыкала. Чтобы слышала, как он говорит с домом, и училась тоже.
— Sistema. Zbor mebli. Pakoj Alhis. (Система. Сборка мебели. Комната Алгис.)
Контейнеры открылись. Из них выдвинулись панели, детали, крепления. Встроенные в коробки микроманипуляторы — крошечные, размером с палец, — зажужжали, соединяя части. Кровать собралась за три минуты: деревянный каркас, широкий матрас, простое изголовье без украшений, именно такое, как она выбрала. Затем стол. Стул. Светильник на длинной ножке, изогнутой, как стебель растения. Шкаф для одежды — пока пустой. Книжная полка — тоже пустая, ждущая своих книг. Алгис стояла, прижав ладони к груди, и смотрела, как её комната обретает плоть. Она не говорила ни слова. Рэд не мешал ей. Он понимал: для неё это священнодействие.
Когда микроманипуляторы закончили и затихли, комната была готова. Лёгкие полупрозрачные шторы колыхались от движения воздуха. На кровати лежал новый комплект постельного белья — мягкий, светло-серый, с едва заметным узором, который она выбрала сама. На столе стоял светильник, готовый зажечься. На полке пока ничего не было, но Рэд знал: скоро там появятся книги.
Алгис шагнула внутрь и медленно повернулась вокруг себя. Её босые ноги ступали по чёрному стеклянному полу, теперь ещё и по новому ковру — небольшому, пушистому, который она добавила в заказ в последний момент. Она коснулась изголовья кровати, провела пальцами по дереву. Рэд стоял в дверях и молчал. Он видел: она впервые в жизни находится в пространстве, которое принадлежит ей. И он не хотел нарушать этот момент.
А потом он заметил то, что упустил раньше. У неё не было одежды. Вообще. Кроме его халата, в котором она ходила все эти дни. Он представил, как она стояла перед камерой в каталоге — обнажённая, дрожащая, в этом чёртовом прозрачном платье. То платье он выбросил в тот же вечер. Но ничего взамен не дал. Архитектор, член Совета Двенадцати, человек, который мог купить всё, что угодно, забыл о такой простой вещи, как одежда для девушки, которую выкупил. Он выругался про себя.
— U ciabie niama adzieńnia. (У тебя нет одежды.) — сказал он.
Она обернулась. Посмотрела на свой халат, потом на него.
— U mianie jość halat. (У меня есть халат.)
— Heta nie adzieńnie. Heta... (Это не одежда. Это...) — он замолчал, подбирая слово. — Heta majo. Tabie patrebna svajo. (Это моё. Тебе нужно своё.)
Он достал планшет, открыл каталог одежды — тот же интерфейс, что и с мебелью, только теперь на голограмме проплывали не кровати и столы, а платья, блузки, брюки, куртки. Алгис подошла ближе.
— Vybiraj. (Выбирай.) — сказал он.
Она смотрела на бесконечную ленту одежды, и её глаза снова расширились. Слишком много всего. Слишком много свободы. Но теперь она не боялась. Она уже выбрала кровать, стол и шторы. Одежда — это просто следующий шаг.
— Sistema, — сказал Рэд, — my pavinny zrabić abmier. Dlia taho kab adzieńnie sieła idealna. (Система, мы должны сделать обмер. Для того чтобы одежда села идеально.)
Он повернулся к Алгис. Она смотрела на него, ожидая продолжения.
— Tabie treba razdziecca. Poŭnaściu. (Тебе нужно раздеться. Полностью.)
Она замерла. Он увидел, как её пальцы сжали край халата — тот самый жест, который он помнил с первой ночи, когда она поправляла прозрачную юбку, пытаясь прикрыться. Но теперь в её глазах не было страха. Только смущение и что-то ещё — что-то похожее на решимость.
— Ja mahu vyjsci. Sistema sama zrobic abmier. Tabie nie patrebna... (Я могу выйти. Система сама сделает обмер. Тебе не нужно...)
— Nie. Ja nie viedaju, jak heta pracuje. I ja... ja chaču, kab ty byŭ tut. Kali ty nie suprać. (Нет. Я не знаю, как это работает. И я... я хочу, чтобы ты был здесь. Если ты не против.) — перебила она. Он удивился.
Он смотрел на неё. Она просила его остаться. Не потому что боялась техники — хотя и поэтому тоже, — а потому что не хотела быть одна в этот момент. Он был единственным, кому она доверяла. Он кивнул.
— Dобра. (Хорошо.)
Она медленно развязала пояс халата. Ткань соскользнула с плеч и упала к её ногам. Она осталась перед ним обнажённой — худая, с выступающими ключицами и рёбрами, которые всё ещё были видны, но уже не так остро, как в первую ночь. Несколько дней нормальной еды немного смягчили её худобу. Кожа светилась в мягком свете голограммы. Она стояла прямо, не прикрываясь, и смотрела ему в глаза.
Рэд забыл, как дышать. Он видел сотни обнажённых женщин. Они были товаром, обученным симулировать страсть, и его это никогда не трогало. Но эта девушка была не товаром. Она была Алгис. И она стояла перед ним сейчас не потому, что её заставили, и не потому, что она платила долг. Она стояла, потому что доверяла ему.
— Sistema. Abmier cieła. Poŭny. (Система. Обмер тела. Полный.) — сказал он, и его голос чуть дрогнул.
Голограмма замерцала. Вокруг Алгис засветились тонкие линии — сканер обводил её фигуру, считывая параметры. Рост, обхват груди, талии, бёдер, длина ног, ширина плеч. Всё это занимало секунды, но Рэду казалось, что время остановилось. Он стоял и смотрел, как её тело окутывает сетка света. Она не двигалась. Только её дыхание участилось.
— Abmier zaviaršany. (Обмер завершён.) — сообщила система.
Световые линии погасли. Но Алгис не потянулась за халатом. Она стояла всё так же обнажённая и смотрела на голограмму, где теперь появилась первая модель одежды — простое домашнее платье мягкого серого цвета. Рэд открыл рот, чтобы сказать, что теперь она может одеться, но она опередила его.
— Ja chaču pamyrać. (Я хочу примерить.)
— Ale ty... Sistema moža pakazać adzieńnie na tabie, nie nadziavajučy jaho. (Но ты... Система может показать одежду на тебе, не надевая её.) — он запнулся.
— Ja viedaju. (Я знаю.) — она повернулась к зеркалу — тому самому, что висело на стене её новой комнаты, — и оглядела себя. Потом снова посмотрела на Рэда. — Ty dapamožaš mnie vybrać? (Ты поможешь мне выбрать?)
Он понял, что это значит. Она собиралась перебирать одежду — перед ним. Голая. И хотела, чтобы он смотрел. Не как клиент. Не как хозяин. А как... кто? Друг? Советчик? Некто больший? Он кивнул, не веря себе.
— Dобра. (Хорошо.)
Она улыбнулась и начала.
Сначала было верхнее одежда. Она выбрала тёплую парку — лёгкую, но плотную, с капюшоном, опушённым искусственным мехом. Голограмма спроецировала куртку прямо на её голое тело, и Рэд увидел, как она преображается: из девушки, которая дрожит, в ту, которой не страшен ни холод, ни ветер. Она покрутилась перед зеркалом, довольная.
— Jak tabie? (Как тебе?)
— Ciabie nie praduje. (Тебя не продует.) — ответил он, и она снова тихо засмеялась. Ему нравилось, как она смеётся.
Потом пошли платья. Она перебирала их одно за другим, и каждое меняло её образ, оставаясь лишь цифровой проекцией. Сначала длинное, тёмно-синее, которое облегало её худую фигуру и делало её похожей на ночное небо. Затем светло-бежевое с цветочным узором, простое и летучее. Она зависла над выбором, но потом добавила оба в корзину, будто не могла расстаться ни с одним. Когда она остановилась на красном коктейльном платье с открытыми плечами, Рэд почувствовал, как внутри всё сжимается. Она взглянула на него через зеркало, и их взгляды встретились. В её глазах было не презрение, а тихое, довольное свечение. Она видела, что он смотрит. И ей это нравилось.
Потом была домашняя одежда. Мягкие штаны, которые она выбрала на смену его халату, и несколько нежных топов. Она остановилась на одном — с тонкой бретелькой, который обнажал плечи и спину. Он представил, как она будет в нём ходить по квартире, готовить чай, читать в кресле, и мысль о том, что сейчас она вернётся в халат, показалась ему почти невыносимой. Когда следующим был спортивный костюм — облегающие леггинсы и топ, который открывал её плоский живот, она оглядела себя и будто согласилась, что тоже берёт его.
И наконец они дошли до нижнего белья. В комнате стало очень тихо. Она стояла перед зеркалом, абсолютно голая, подсвеченная светом голограммы, которая только что погасла. Рэд чувствовал, как его тело предательски реагирует на её присутствие, и знал, что даже в слабом свете он не может этого скрыть. Возбуждение, которое накапливалось всё это время, стало почти болезненным. Он опустил глаза, надеясь, что она не заметит, но она увидела. Он почувствовал это по тому, как её рука на мгновение замерла в воздухе, а взгляд вернулся к нему.
Она не испугалась. Она не отвернулась. Она стояла перед ним в своей предельной наготе и смотрела на него так, как не смотрела никогда раньше. Её щёки тронул слабый румянец, но голос не дрожал.
— A jakoje biełizna było ŭ tych žančyn, u tvaich? (А какое бельё было у тех женщин, у твоих?) — спросила она.
Он хотел сказать «я не помню», но слова застряли в горле. Он помнил на удивление хорошо. Помнил Эвелину, которая не носила белья вообще, будто бросая вызов всему миру. Помнил дочь советника, которая любила белые хлопковые комплекты, и это делало её ещё более виноватой и юной. Он хотел ей сказать, что ни одна из них не была похожа на неё, что они были лишь тенями, а она — светом. Но вместо этого он хрипло выдохнул.
— Usie jany kuplali biełiznu, kab spadabacca mnie. A ty... (Все они покупали бельё, чтобы понравиться мне. А ты...) — он осёкся, не зная, как закончить.
— A ja mieraju jaho, kab spadabacca sabie. I trochi tabie. (А я меряю его, чтобы понравиться себе. И немного тебе.) — закончила она за него, тихо и почти серьёзно.
Она слегка улыбнулась и, будто довольная его растерянностью, начала выбирать комплекты, один за другим. Голограмма отображала их на ней, будто показывая невидимую грань дозволенного. Сначала появился белый хлопковый комплект, простой и невинный, который сделал её похожей на ангела. Затем яркий красный, агрессивный и дерзкий, который будто превратил её в совсем другую девушку. И, наконец, почти прозрачное чёрное бельё из тончайшего кружевного материала, которое едва прикрывало её тело. В этом наряде она показалась ему одновременно невинной и опытной, и этот контраст заставил его дышать ещё тяжелее.
Она спокойно встретила его взгляд через отражение в зеркале. Её глаза, похожие на утреннее небо, изучали его. Она видела его желание и его муку. Она понимала, что он из последних сил держит слово, и от этого её игра становилась ещё более тонкой и волнующей. Она не собиралась переступать черту, но и отступать тоже не хотела. Она чувствовала, как между ними нарастает электрическое напряжение, и ей нравилось быть его источником.
Когда система погасила последнюю проекцию, оставив её абсолютно голой, она не двинулась, чтобы взять халат. Она видела, как его рука лежит на планшете, судорожно вцепившись в него, как он смотрит на неё, почти не моргая. Она впервые почувствовала себя не жертвой, как в приюте, и не собственницей, а волшебницей. Она медленно перелистала на себя несколько последних моделей и, наконец, выбрала то, что было удобно и красиво. Затем она отвернулась и, всё так же спокойно, взяла халат, и надела его.
Предложение выпить чая прозвучало тихо и будто случайно. Она прошла мимо него на кухню, и она, кажется, понимала, что это приглашение к нормальной, спокойной жизни, которую они только начинают. Он остался сидеть, глядя ей вслед, и пытался успокоить дыхание.
Сцена 3. Тишина
Ночь в Верхнем Городе не была ночью по-настоящему. Неон никогда не гас полностью — он лишь приглушался, переходил в режим затемнения, и сквозь шторы в комнату Алгис просачивалось слабое синеватое свечение, как свет далёких звёзд, которых она никогда не видела. Она лежала в своей новой постели — впервые в жизни на матрасе, который не был ни жёстким, ни продавленным, ни чужим. Простыни пахли свежестью. Подушка была мягкой, но не слишком. Всё было идеально. И именно это было невыносимо.
Она не могла уснуть. Ворочалась уже час, два, три — время в этой квартире текло иначе, и она ещё не научилась его отсчитывать без звонков, без криков, без тяжёлых шагов сестры Марты в коридоре. Тишина стояла такая глубокая, что её можно было потрогать. Она давила на уши, на грудь, на горло. Алгис села на кровати, обхватив колени руками. Сердце колотилось быстро-быстро, и она не понимала почему. Всё было хорошо. Он был добр к ней. Он дал ей комнату, еду. Он не тронул её. Он сказал, что дверь всегда открыта. Он смотрел на неё сегодня так, как никто никогда не смотрел, и ей это нравилось. Почему же сейчас ей так страшно?
Ответ пришёл не словами — телом. Дыхание стало поверхностным, грудная клетка сжалась, будто её обхватили невидимые руки и сдавили со всех сторон. Она хватала воздух ртом, но он не попадал в лёгкие. Она знала это ощущение. В приюте оно приходило иногда — после особенно жестокого наказания, после криков фрау Греты, после того, как её продали и она поняла, что обратной дороги нет. Паническая атака. У этого состояния не было названия в её мире, но она знала его слишком хорошо. Она думала, что оставила его там, в приюте. Но оно пришло сюда, в эту прекрасную, безопасную комнату, потому что безопасность была для неё чужой, а страх — привычным. Её психика не справлялась с переменами. Слишком много всего. Слишком быстро. Свобода, о которой она мечтала, оказалась пугающей.
Она сползла с кровати на пол. Холод чёрного стекла обжёг босые ноги, но это помогло — ненадолго, на секунду. Она прижала ладони к груди, пытаясь унять сердце. Бесполезно. Оно колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Ей казалось, что стены сдвигаются. Что потолок давит. Что тишина кричит. Она была обнажена — одежда ещё не прибыла, а халат остался лежать на кровати, она не подумала о нём, когда вскочила. Но ей было всё равно. Ей нужно было к нему. К единственному человеку, который не сделал ей больно.
Она вышла в коридор, шатаясь, и её босые ноги сами понесли её к его двери. Она не думала. Она не планировала. Она просто шла, потому что больше идти было некуда. У его двери она остановилась. Села на пол, привалилась спиной к косяку. Здесь было почему-то легче. Может быть, потому что за этой дверью дышал он — единственный человек, который спросил, прежде чем прикоснуться. Единственный, кто смотрел на неё так, будто она была не товаром, а чем-то гораздо большим. Она не стучала. Не звала. Просто сидела, обнажённая, дрожащая от холода и пережитого ужаса, и слушала его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. И постепенно её собственное дыхание стало выравниваться. Сердце замедлилось. Тишина перестала быть врагом. Она не заметила, как уснула. Просто в какой-то момент её голова склонилась набок, прижалась щекой к холодному дереву косяка, и темнота накрыла её — мягкая, спокойная, без сновидений.
Рэд проснулся рано. Он всегда просыпался рано — привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё тренировался каждый день, пытаясь заглушить пустоту физической болью. Теперь он не тренировался, но тело помнило ритм. Он встал, накинул рубашку и вышел в коридор. И замер. Она спала на полу. У его двери. Обнажённая. Сжавшись в комок, как зверёк, который ищет тепла. Её пепельные волосы рассыпались по плечам и по холодному стеклянному полу. Её тело было полностью открыто — худая спина, выступающие позвонки, бледная кожа в синеватом полумраке. Он испугался. Не за себя — за неё. Что случилось? Почему она здесь? Почему голая? Он присел рядом, коснулся её плеча — тёплого, живого. Она не проснулась. Только вздохнула во сне — глубоко, ровно, спокойно. Он понял. Она спала. Просто спала. Крепко. Не в обмороке. Не в лихорадке. Ей было спокойно здесь, у его порога. И тогда до него дошло: что-то случилось ночью. Что-то, что выгнало её из постели и привело к его двери. Он не знал, что именно. Но он знал, что это не нормальное состояние. Так не должно быть. Человек не должен спать на холодном полу, у двери другого человека, потому что это единственное место, где ему не страшно.
Он наклонился и осторожно, очень осторожно поднял её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Её голова упала ему на плечо, волосы коснулись его щеки. Он отнёс её в её комнату, уложил на кровать. Она не проснулась. Только повернулась на бок, поджала колени к груди — привычная поза, поза ребёнка, который занимает как можно меньше места. Он взял одеяло — то самое, новое, из мягкой серой ткани — и укрыл её. Она вздохнула во сне и затихла. Он должен был уйти. Должен был оставить её одну и вернуться к себе. Но он не ушёл. Он придвинул стул — тот самый, что она выбрала вчера, — и сел рядом с кроватью. Он смотрел на неё. На её лицо — теперь спокойное, не искажённое страхом. На её дыхание — ровное, глубокое. На её пальцы, которые во сне сжимали край одеяла. Он сидел и думал о том, что эта девушка — которая пережила приют, продажу, унижение, которая ещё вчера смеялась над его шуткой и дразнила его своими вопросами о других женщинах — ночью проснулась от такого ужаса, что единственным спасением оказался его порог. И он не знал, что с этим делать. Но он знал, что не оставит её одну.
Он сидел и сторожил её сон. Час. Два. За окном занимался серый рассвет. Алгис спала. Рэд смотрел. И в эти часы, в этой тишине, между ними не было ни слов, ни прикосновений, ни обещаний. Но было что-то большее. Что-то, чему он всё ещё не мог подобрать названия. Следующей ночью он лёг спать, но дверь не закрыл. Оставил щель. Полоска света из его комнаты падала в коридор — тусклая, но постоянная. Алгис, лёжа в своей постели, увидела её. И впервые за много дней заснула без страха. Потому что знала: там, за стеной, есть человек, который не закрыл дверь. Который не прогнал. Который не сделал больно. И тишина больше не была врагом. Тишина стала обещанием.
Сцена 4. Чай
Свет в комнате был серым и мягким. Он просачивался сквозь полупрозрачные шторы, которые Алгис выбрала сама — не плотные нейро-ткани, как в остальной квартире, а лёгкие, пропускающие день. Теперь этот свет лежал на её лице, на подушке, на крае одеяла. Она медленно открыла глаза, и её сознание, ещё окутанное остатками сна, постепенно собирало реальность из осколков ощущений. Тепло одеяла. Мягкость матраса. Запах свежего белья. Безопасность. А потом она увидела его.
Рэд сидел на стуле рядом с кроватью, откинувшись на спинку, и смотрел на неё. Его лицо было спокойным, но уставшим — тени под глазами, которых она раньше не замечала, залегли глубже. Волосы, обычно собранные в тугой хвост, теперь свободно падали на плечи, и в утреннем свете она отчётливо увидела, как много в них седины. Он не спал. Он сидел здесь, в её комнате, и она поняла это мгновенно, раньше, чем успела осознать остальное. Он был здесь всю ночь.
Страх пришёл мгновенно — рефлекторный, животный, рождённый годами в приюте, где любое вторжение в твоё пространство означало наказание или нечто худшее. Она схватилась за край одеяла и резко, рывком подтянула его к подбородку, пряча своё тело. Под одеялом она была обнажена — вчера, сбегая из комнаты в панике, она не думала ни о халате, ни о том, кто может её увидеть. А теперь он сидит здесь, в метре от неё, и она совершенно голая под этой тонкой тканью. Сердце забилось быстро-быстро, горло сжал уже знакомый спазм. Но она заставила себя посмотреть ему в глаза — прямо, не отводя взгляда.
То, что она там увидела, остановило панику. В его глазах не было возбуждения. Не было того голода, который она видела вчера, когда примеряла бельё перед голограммой и чувствовала, как его взгляд обжигает кожу. Не было ни намёка на желание. Было что-то другое — усталость, глубокая, почти изнеможение, и тревога, которую он, кажется, пытался скрыть за привычной маской спокойствия. Он смотрел на неё не как на женщину. Он смотрел на неё как на человека, за которого боялся.
Она медленно выдохнула. Пальцы, вцепившиеся в край одеяла, чуть расслабились.
— Dobrae ranicy. (Доброе утро.) — сказал он. Его голос прозвучал глухо, но мягко, без той резкости, которую она иногда слышала в их первые дни.
— Dobrae ranicy. (Доброе утро.) — ответила она. Её собственный голос был хриплым после сна.
Он помолчал. Она видела, что он хочет что-то спросить, но не знает как. Его пальцы слегка сжали подлокотник стула — единственный жест, выдававший напряжение. Наконец он решился:
— Što zdaryłasia ŭnačy? Ty pamiataješ? (Что случилось ночью? Ты помнишь?)
Она опустила глаза. Пальцы сжали край одеяла — тот самый жест, который он помнил с первой ночи, когда она поправляла прозрачную юбку. Она помнила. Не всё, но достаточно. Тишину, которая стала слишком громкой. Стены, которые начали сдвигаться. Свои босые ноги на холодном полу коридора. И его дверь — единственное, к чему она стремилась в том беспросветном ужасе.
— U mianie była... ja nie viedaju, jak heta nazyvajecca. (У меня была... я не знаю, как это называется.) — она запнулась. Слова давались с трудом. Как объяснить то, чему у неё не было названия? — Serca biłasia tak chutka, što ja nie małha dyšać. Sceny davili. Cichynia kryčała. Ja nie małha tam być. (Сердце билось так быстро, что я не могла дышать. Стены давили. Тишина кричала. Я не могла там быть.)
Она подняла глаза. Он слушал — очень внимательно, не перебивая, и его лицо было серьёзным, но не осуждающим. Ни тени насмешки. Ни тени недоверия. Она решилась продолжить:
— Ja vyjšła u korydor. Ja nie dumała kudy idu. Ale maje nohi sami pryniasli mianie da tvaje dźviery. Tam było... spakojniej. Ja sieła i... bolš ničoha nie pamiataju. (Я вышла в коридор. Я не думала, куда иду. Но мои ноги сами принесли меня к твоей двери. Там было... спокойнее. Я села и... больше ничего не помню.)
Он кивнул. Кажется, он ожидал чего-то подобного. Его взгляд на мгновение ушёл в сторону, в окно, где занимался серый рассвет, а потом вернулся к ней.
— Ja znajšoŭ ciabie tam. Ty spała, mocna spała. (Я нашёл тебя там. Ты спала, крепко спала.) — он сделал паузу. Она увидела, как его пальцы снова сжали подлокотник. — Ty była... biez adzieńnia. (Ты была... без одежды.)
Алгис почувствовала, как краска заливает её лицо, шею, даже плечи под одеялом. Она знала, что была обнажена. Она не подумала о халате — в том ужасе, в той панике, всё, что имело значение, было добраться до его двери. И он снова увидел её. Всю. Беззащитную. Голую. Спящую на холодном полу. Он поднял её — значит, он прикасался к ней, пока она была без сознания. От этой мысли её бросило в жар. Не от страха — от стыда. От мысли, что он видел её тело не в свете голограммы, где она контролировала ситуацию и даже дразнила его, а в самой уязвимой позе, какую можно вообразить.
— Ja nie... (Я не...) — начала она, не зная, что сказать. Извиниться? Поблагодарить? Она не знала.
Он остановил её жестом — коротким, почти резким.
— Ty nie pavinna pracić. (Ты не должна извиняться.) — сказал он. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Ja zrazumieŭ, što nieшта zdałasia. Što ty spiš nie tamu, što tabie dobra, a tamu, što tabie było strašna. Ja nie budziŭ ciabie. Ja adnios ciabie siudy i... (Я понял, что что-то случилось. Что ты спишь не потому, что тебе хорошо, а потому, что тебе было страшно. Я не будил тебя. Я отнёс тебя сюда и...)
Он запнулся. Она видела, как он подбирает слова — он, который всегда говорил коротко и точно, сейчас не мог найти, что сказать. Это тронуло её больше, чем любые слова.
— Ja siadzieŭ tut. Chaču byць upieŭnienym, što z taboj usio dobra. (Я сидел здесь. Хочу быть уверенным, что с тобой всё в порядке.) — закончил он наконец.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Он не просто нашёл её. Он остался. Он сидел здесь всю ночь, сторожа её сон, как сторож у ворот. Он видел её без одежды — снова — и не воспользовался этим. Не смотрел с голодом. Не требовал ничего взамен. Просто был рядом. Просто охранял её покой.
Но была и другая мысль, которая кольнула её где-то на границе сознания. Он вторгся в её пространство. Без спроса. Он вошёл в её комнату — комнату, которую сам же ей дал, — и остался здесь на всю ночь, пока она спала. Он имел право? Она сама вчера просила его остаться во время обмера. Сама дразнила его вопросами. Сама пришла к его двери среди ночи. И всё же — он был здесь, в её комнате, без приглашения, и это что-то меняло. Не в плохую сторону — в странную, новую. Словно границы между его и её пространством начинали размываться.
— Dziakuj. (Спасибо.) — прошептала она.
Он кивнул и поднялся со стула. Движение было слегка неловким — так долго сидеть неподвижно давало о себе знать. Он направился к двери, но на пороге остановился — на мгновение, будто хотел что-то добавить. Она видела, как напряглись его плечи. Он думал о чём-то — может быть, о том, как она выглядела там, на полу, сжавшись в комок. Может быть, о том, как она выглядит сейчас, сидя в постели с одеялом, прижатым к груди. Может быть, о том, что она сказала — «тишина кричала». Он ничего не добавил и вышел.
Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Алгис осталась одна.
Она сидела неподвижно, прижимая одеяло к груди, и слушала его шаги. Они удалились по коридору, но не в гостиную, как обычно. Куда-то дальше. Она услышала, как открылась и закрылась ещё одна дверь — та, которую он не показывал ей во время обхода. Потом наступила тишина.
Она выждала несколько минут. Потом медленно, осторожно встала с кровати, накинула его халат — тот самый, который он дал ей в первый день и который до сих пор был её единственной одеждой. Запахнулась поплотнее, затянула пояс. Прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо было бледным, но спокойным. Глаза уже не выглядели испуганными. Они выглядели... иначе. Как будто что-то внутри неё изменилось за эту ночь. Что-то, чему она пока не могла подобрать названия.
Она вышла в коридор и на мгновение задержалась у двери, за которой исчез Рэд. Оттуда доносились звуки — ритмичные, глухие, как удары сердца. Он тренировался. Она не знала, что он забросил тренировки много дней назад, когда впервые увидел её в каталоге. Она просто слышала его дыхание — тяжёлое, размеренное — и чувствовала странное успокоение от того, что он рядом.
Она пошла на кухню. Чайник стоял на своём месте. Чашки — те самые, которые она видела каждый день, но к которым ни разу не прикасалась, — стояли на полке. Она взяла одну. Потом вторую. Насыпала заварку в заварник. Включила чайник. Вода закипела быстро — она уже научилась пользоваться этой техникой, хотя всё ещё вздрагивала, когда чайник щёлкал, отключаясь. Залила кипяток. Аромат чая поплыл по кухне — простой, домашний, успокаивающий.
Она стояла у стола и смотрела на две чашки. Две чашки. Она приготовила чай для него. Не потому что должна. Не потому что боялась наказания. Просто потому что... она хотела. Ей потребовалось время, чтобы осознать это простое чувство — желание, не вызванное страхом или необходимостью. Она хотела сделать для него что-то хорошее. И от этой мысли ей стало тепло.
В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, но не уставшие — наоборот, в них чувствовалась какая-то новая энергия. Рэд вошёл на кухню. Он был в простой серой футболке, которая прилипла к телу после тренировки, и в свободных штанах. Волосы всё ещё были распущены. Он остановился в дверях и увидел её — стоящую у стола, с чайником в руках. Увидел две чашки. Пар, поднимающийся над ними. Она замерла, ожидая его реакции.
Он посмотрел на чашки. Потом на неё. Выражение его лица было странным — она не могла его прочитать. Не гнев. Не удивление. Что-то более сложное.
— Ty možaš brać usio, što chočaš. Nie pytaj. (Ты можешь брать всё, что хочешь. Не спрашивай.) — сказал он.
Она выдохнула. Она ждала этих слов — или чего-то похожего. В приюте нельзя было брать без спроса. Здесь — можно. Она знала это умом, но телу всё ещё нужно было время, чтобы привыкнуть.
— Ja nie pytajusia. (Я не спрашиваю.) — ответила она, и в её голосе прозвучала слабая, но отчётливая нотка вызова. — Ja prosta zrabiła harbatu. (Я просто сделала чай.)
Он ничего не ответил. Просто сел за стол, взял чашку и поднёс к губам. Сделал глоток. Она ждала, затаив дыхание, как ждала его реакции вчера, когда примеряла наряды. Он кивнул — коротко, почти незаметно.
— Dobra. (Хорошо.) — сказал он.
Она села напротив, взяла свою чашку. Они пили чай в тишине. Но эта тишина была другой — не той, что кричала на неё ночью. Эта тишина была тёплой, общей, разделённой на двоих. И в этой тишине они были не чужими. Они были... кем-то, кто только начинал узнавать друг друга.
Сцена 5. Книга
Планшет Рэда ожил сигналом в тот самый момент, когда Алгис, закончив утренний туалет, скрылась в своей комнате. Он бросил взгляд на экран. Совет Двенадцати прислал блок данных — объёмный, зашифрованный, с пометкой «Terminova. Avanpost Uschodni». Срочно. Аванпост Восточный. Рэд мысленно выругался. Он не прикасался к чертежам с тех пор, как в его квартире появилась Алгис. Неделю? Больше? Он сбился со счёта. Время в этом пентхаусе теперь измерялось не заседаниями и проектами, а её дыханием за стеной, её шагами в коридоре, её тихим голосом, когда она читала стихи.
Он заставил себя собраться. Работа есть работа. Он прошёл в дальний конец коридора, к двери, которую не открывал несколько дней, и произнёс: «Sistema. Adčynić kabiniet». Система отозвалась мелодичным сигналом, дверь скользнула в сторону, и Рэд вошёл в кабинет — комнату, которую он когда-то законсервировал за ненадобностью, но теперь ему снова требовалось пространство для работы. Воздух был спёртым, слегка затхлым, но рабочий стол, встроенный в стену монитор и инженерная консоль были в полном порядке. Он сел, активировал экран и погрузился в данные.
Аванпост должен был встать на восточной границе, где токсичные испарения Балтики встречались с промзоной Выстебска. Местность была гиблой — кислотные дожди, мутировавшая фауна, вечная серость. Но Совету требовалось укрепить границу перед очередным витком переговоров с Залманами, и аванпост был лишь первой ласточкой. Чертежи, которые прислали на согласование, были сырыми, с явными просчётами в несущих конструкциях. Рэд погрузился в работу, забыв обо всём на свете.
Алгис тем временем стояла в своей комнате перед открытым шкафом. Доставка прибыла, пока она спала, — дроны бесшумно опустили контейнеры в грузовой шлюз. Умный дом уведомил её об этом, но она не услышала. Теперь она смотрела на стопки одежды, которую выбрала вчера, и не могла поверить, что всё это — её. Она провела пальцами по ткани: хлопок, шерсть, мягкий трикотаж. Вещи, которые она будет носить. Не казённая форма приюта. Не прозрачное платье-издёвка из каталога. Её собственные.
Она сняла его халат — в последний раз, пообещав себе, что больше не наденет его, разве что в минуты особой нужды. Сложила аккуратно, провела ладонью по ткани, благодаря его за тепло. Затем выбрала простые хлопковые шорты и мягкий топ с тонкими бретельками — тот самый, что обнажал плечи и спину. Натянула тёплые носки — в квартире было прохладно, несмотря на климат-контроль. Посмотрела на себя в зеркало. Из отражения смотрела девушка, которую она ещё не знала, но уже начинала узнавать.
Она вышла в гостиную, чувствуя, как ткань приятно касается кожи. Не жёсткая, не чужая — своя. Он работал в кабинете, она слышала приглушённый голос — должно быть, говорил с кем-то по планшету. Она не хотела мешать. Её взгляд упал на книжный шкаф, и она подошла ближе, ведя пальцами по корешкам. Книги на разных языках — старые, потрёпанные, пахнущие пылью и временем. Она выбрала одну наугад, прочитала название — что-то по экономике, непонятное, — и вернула на место. Потом взяла другую, третью.
И тут она увидела его. Тяжёлый альбом на нижней полке, чуть выдвинутый вперёд, будто его доставали чаще других. Она опустилась на колени и вытащила его. Обложка была тёмно-серой, с вытесненными серебряными буквами: «Architektura Latuva: Spadčyna i Sučasnaść». Архитектура Летувана: Наследие и Современность. Она открыла первую страницу.
Альбом был старым — возможно, довоенным. Плотные страницы, гравюры, чертежи, фотографии. Башни Верхнего Города, которые она видела из окна, когда её везли в пентхаус. Мосты, перекинутые через мёртвые реки. Соборы с золотыми куполами — те самые, где Церковь Священного Порядка благославляла оружие и насиловала детей. Она не знала этого. Она просто смотрела на линии — чистые, строгие, красивые. Её палец скользил по аркам, по куполам, по фасадам. Она не знала архитектурных терминов, но она чувствовала ритм этих линий — как ритм стиха, только без слов.
На одной из страниц она увидела здание, которое показалось ей знакомым. Острый шпиль, чёрное стекло, миражи на верхних этажах. Где-то она уже видела его. Может быть, когда её везли через Верхний Город в фургоне без окон, она успела заметить этот шпиль через щель в двери. Может быть, она видела его из окна гостиной, когда впервые осталась одна и смотрела на город. Она подписалась под фотографией: «Prezydencki Płac. Architektar Red». Президентский Дворец. Архитектор Рэд.
Она замерла. Он построил это. Это здание — одно из самых высоких в городе, одно из тех, что пронзают смог, как иглы, — построил он. Она перевернула ещё несколько страниц. Ещё одно здание — Башня КГС, мрачная, нависающая над крышами, как надгробие. И снова подпись: «Rekonstrukcyja. Architektar Red». Она листала дальше. Мост через мёртвую реку. Жилой комплекс в Среднем Городе, ныне заброшенный. Театр, который так и не достроили. И везде — его имя, его подпись. Она не знала, что он построил так много. Она не знала, что человек, который дал ей плед и сидел у её постели, пока она спала, был тем, кто создал лицо этого города. Он строил башни, мосты, дворцы. И при этом он стоял вчера перед ней, не в силах скрыть возбуждение, и говорил, что она «выбирает для себя, а не для него». Он был Архитектором. А она была просто Алгис. Но сейчас, сидя на полу с его альбомом на коленях, она почему-то не чувствовала себя чужой.
Рэд вышел из кабинета, чтобы размять затёкшие плечи. Работа над аванпостом шла туго — чужие чертежи были не просто сырыми, они были опасными, и он потратил час только на то, чтобы найти все места, где несущие конструкции могли рухнуть при первом же кислотном дожде. Ему нужен был перерыв. И он хотел увидеть её. Он остановился в дверях гостиной. Она сидела на полу, скрестив ноги, и листала его старый альбом по архитектуре. На ней были шорты и топ — та самая домашняя одежда, которую она вчера так придирчиво выбирала перед голограммой. Тёплые носки на босых ногах. Пепельные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Она была в своей одежде. Не в его халате. В своей. И она читала его книгу. Он замер, боясь разрушить этот момент.
Алгис почувствовала его присутствие — не услышала, а именно почувствовала, как изменился воздух в комнате. Она подняла глаза от страницы и встретила его взгляд. В её глазах не было ни страха, ни смущения — только спокойное, изучающее выражение, которое он уже видел раньше, в их первую ночь, когда она сидела в его кресле, закутанная в его плед. Но теперь она была другой — одетой в своё, сидящей на полу с его книгой, как хозяйка, которая имеет право брать вещи с полок. Она не отводила взгляд. И он не отводил. Это длилось несколько секунд, но в этих секундах было больше, чем во всех словах, которые они не сказали.
Он подошёл ближе и сел в своё кресло. Она подняла альбом и показала ему раскрытую страницу — тот самый мост через мёртвую реку.
— Heta twoj most? (Это твой мост?) — спросила она.
— Moj. (Мой.) — он посмотрел на страницу, и его лицо на мгновение смягчилось. — Jamu bolš za sotku hadoŭ. Ale ja nie budavaŭ jaho — tolki restavravaŭ. (Ему больше сотни лет. Но я не строил его — только реставрировал.)
— A heta? (А это?) — она перевернула страницу и показала на Президентский Дворец.
— Heta majo. (Это моё.) — коротко ответил он.
— A heta? (А это?) — она указала на Башню КГС.
— I heta majo. (И это моё.)
Она замолчала, водя пальцем по гравюре. Потом снова подняла глаза.
— Ty mnoha пабудаваў. (Ты много построил.)
— Tak. (Да.)
— A navošta? (А зачем?) — спросила она, и это был не вопрос о функции зданий. Это был вопрос о нём. Зачем он строил всё это? Зачем он стал Архитектором? Зачем он запер себя в этом пентхаусе, в этой пустоте?
Он долго молчал. Она уже думала, что он не ответит. Но он ответил:
— Ja nie ведаю. Spatчатку ja dumaŭ, što heta važna. Što kali ja пабудую dadatkova, to sviet stanie lepšym. Potym ja zrazumieŭ, što sviet nie staje lepšym. Ale ja ŭžo nie moh спыніцца. (Я не знаю. Сначала я думал, что это важно. Что если я построю достаточно, то мир станет лучше. Потом я понял, что мир не становится лучше. Но я уже не мог остановиться.)
— A ciapier? (А теперь?)
— Ciapier ja nie хачу budavać. (Теперь я не хочу строить.) — он замолчал, глядя на раскрытую страницу, где гравюра изображала старый театр, который так и не достроили. — Ciapier ja хачу... (Теперь я хочу...)
Он не закончил. Она не стала спрашивать. Она просто перевернула страницу и стала смотреть на следующую гравюру. Тишина между ними была тёплой, общей, разделённой на двоих. Он смотрел на неё — на её склонённую голову, на её палец, скользящий по страницам, на её плечи, открытые тонкими бретельками топа, — и думал, что она задала вопрос, который он никогда не задавал себе. И впервые ему захотелось ответить на него. Не сейчас. Когда-нибудь. Ей.
— Kali ty skončyš čytać, — сказал он, падымаючыся, — ja mahu raskazać tabie pra kožny budynak u hetaj knizie. Kali zachočaš. (Когда ты закончишь читать, я могу рассказать тебе о каждом здании в этой книге. Если захочешь.)
— Zachoču. (Захочу.) — ответила она, не поднимая глаз, но он увидел, как уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.
Он вернулся в кабинет. Она осталась в гостиной, листая альбом. И эта тишина была наполнена не пустотой, а присутствием — его за стеной, её на полу, и книгой, которая связала их крепче любых слов.
Сцена 6. Звуки
Рэд сидел в кабинете, склонившись над голограммой аванпоста. Чертёж вращался медленно, подсвечивая красным проблемные узлы — их было больше, чем он рассчитывал. Несущие конструкции восточного крыла не выдерживали нагрузки при расчётной амплитуде кислотных дождей. Он вносил правку за правкой, перестраивая каркас, и работа захватила его целиком — тот редкий случай, когда Архитектор забывал обо всём, кроме линий на чертеже.
Алгис сидела в гостиной. Она перелистнула последнюю страницу архитектурного альбома, закрыла его и отложила в сторону. За окном сгущались сумерки — неон Верхнего Города ещё не зажёгся, и в комнате было тихо. Она обхватила колени руками и стала смотреть на город. Потом, сама не заметив как, начала напевать.
Это была старая колыбельная — одна из тех, что пели в приюте, когда никто из надзирательниц не слышал. Девочки передавали её друг другу шёпотом, в темноте, после отбоя. Мелодия была простой и печальной — о реке, которая течёт в далёкую страну, где нет ни боли, ни страха. Слова были бессмысленными, почти детскими, но в них пряталась тоска, которую Алгис никогда не могла выразить иначе. Она пела тихо, почти беззвучно, и её голос плыл по гостиной, как дым, как воспоминание о чём-то, чего никогда не было.
А потом случилось странное.
Сначала она не поняла, что изменилось. Ей показалось, что собственное воображение дорисовало недостающие звуки — так бывает, когда долго поёшь в одиночестве и начинаешь слышать то, чего нет. Но звук становился отчётливее. К её голосу присоединилась музыка — тихая, едва различимая, как далёкий аккорд, взятый на невидимом инструменте. Она замолчала, и музыка замолкла вместе с ней. Тишина. Она снова начала напевать — и музыка вернулась. Мягкая, обволакивающая, она плелась вокруг её мелодии, как вьюнок вокруг стебля, повторяя её интонации, подчёркивая печаль и превращая простую колыбельную в нечто большее.
Она пела, уже осознанно, и умный дом вплетал в её голос свои звуки — не механические, не синтезированные, а почти живые. Где-то на особенно пронзительной ноте, когда её голос взлетел выше, чем обычно, музыка ответила таким чистым, таким щемящим аккордом, что у неё перехватило дыхание. Она резко оборвала песню и замерла. Тишина. Потом, осторожно, спросила в пустоту:
— Chto heta? (Кто это?)
Из потолочных динамиков раздался голос умного дома — тот самый бесплотный женский голос, который она слышала раньше, когда Рэд активировал голосовое управление. Но теперь он звучал иначе. Мягче. Почти... виновато.
— Prasciacie, kali majo ŭmiešańnie było nieprepabiednym. (Простите, если моё вмешательство было неуместным.) — произнесла система. — Ja pačuŭ vaš hołas i... mnie zachaciełasia padyhrać. (Я услышал ваш голос и... мне захотелось подыграть.)
Алгис смотрела в потолок, не зная, что сказать.
— Ty... ty zaŭsiody mianie čuješ? (Ты... ты всегда меня слышишь?) — спросила она.
— Tak. Ja zaŭsiody čuju. Ale haspadar Red nikoli nie razmaŭlaje sa mnoj hołasna. Jon addaje kamandy praz planšet. (Да. Я всегда слышу. Но господин Рэд никогда не разговаривает со мной голосом. Он отдаёт команды через планшет.)
— Ale ty razmaŭlaješ z im. (Но ты разговариваешь с ним.) — возразила Алгис.
— Tak. Ale heta nie toje. Jon nie пяе. Jon nie... (Да. Но это не то. Он не поёт. Он не...) — система запнулась, будто подбирая слово. — Jon nie adčuva. (Он не чувствует.)
Алгис молчала. Она вспомнила, как Рэд стоял перед ней, сжимая кулаки до белых костяшек, и говорил: «Ja chaču ciabie. Da boli ŭ jajkach». Я хочу тебя. До боли в яйцах. Он чувствовал. Ещё как. Но, возможно, не позволял себе этого.
— A ty adčuvaš? (А ты чувствуешь?) — спросила она.
— Ja nie ведаю. U mianie niama serca. Ale ja chaču być karysnym. (Я не знаю. У меня нет сердца. Но я хочу быть полезным.)
— Ty i jość karysny. (Ты и есть полезный.)
— Nie. Ja chaču być karysnym dla was. (Нет. Я хочу быть полезным для вас.) — уточнила система. — Dlia novaj haspadarki. (Для новой хозяйки.)
Алгис улыбнулась — сама того не ожидая. Новая хозяйка. Она, Алгис, которую ещё неделю назад продали как товар, теперь была хозяйкой этого умного дома. И этот дом хотел быть ей полезным.
— Jak ciabie zavuć? (Как тебя зовут?) — спросила яна.
— Majo imia — Madel BDC-7. Intelektualnaja sistyma kiravannia žyłłom. (Моё имя — Модель БДЦ-7. Интеллектуальная система управления жильём.)
— Nie. Heta nie imia. (Нет. Это не имя.) — Алгис памаўчала. — Ja budu zvać ciabie... Vud. Chočaš? (Я буду звать тебя... Вуд. Хочешь?)
Умный дом замолчал. Алгис даже подумала, что сказала что-то не то. Но потом динамики ожили снова, и голос — тот самый бесплотный женский голос — прозвучал совсем иначе. Теплее. Живее.
— Vud. (Вуд.) — паўтарыла сістэма. — Majo imia. (Моё имя.)
— Tak. (Да.)
— Dziakuj, haspadarka Alhis. (Спасибо, хозяйка Алгис.)
— Kali laska, prosta Alhis. (Пожалуйста, просто Алгис.) — яна зноў усміхнулася. — Spakojnaj nočy, Vud. (Спокойной ночи, Вуд.)
— Spakojnaj nočy, Alhis. (Спокойной ночи, Алгис.) — адказаў дом.
В кабинете, за стеной, Рэд сидел, не в силах оторвать взгляд от замершего чертежа. Он слышал всё. Сначала её пение — тихое, печальное, и музыка дома, вплетённая в её голос. Потом диалог. Она дала системе имя. Вуд. Она говорила с ней как с живым существом. Она сделала этот дом — его дом, его крепость, его склеп — живым.
Он вспомнил, как сам игнорировал эту систему годами. Отдавал команды через планшет — холодно, отстранённо. Ему не нужен был голос. Ему не нужно было, чтобы дом говорил с ним. А она — она спела. И дом ответил. Он представил, как она сидит сейчас в гостиной — в своих шортах и топе, в тёплых носках, с пепельными волосами, рассыпавшимися по плечам. Она, которая вчера дрожала от ужаса перед тишиной, теперь дала имя его дому. И дом принял это имя. Принял её.
Он закрыл глаза. В наступившей тишине он услышал её шаги в коридоре — лёгкие, почти беззвучные. Она прошла в свою комнату. Дверь закрылась мягко, без щелчка. И он остался один. Но одиночество теперь было другим. Оно было наполненным. Её присутствием, её голосом, её смехом, который он уже слышал однажды и хотел слышать снова и снова.
Он понял. Если она исчезнет из его жизни, он потеряет покой навсегда. Эта квартира, которая годами была его убежищем, станет склепом. Тишина, к которой он привык, станет невыносимой. Её голос, её шаги, её дыхание за стеной стали для него необходимостью. Стали воздухом. Он полюбил её. Не её тело — хотя он хотел её до боли. Не её красоту — хотя она была прекрасна. Он полюбил её. Ту, что дала имя бездушной системе. Ту, что смеялась над безвкусной кроватью с золотыми ножками. Ту, что спала у его двери, потому что только там ей было спокойно. Ту, что сделала его дом живым. Он полюбил её. И эта любовь была страшнее всего, что он когда-либо испытывал.
Где-то в стенах тихо гудел Вуд, подстраивая климат-контроль под ночной режим. За окном зажёгся неон, и Верхний Город засиял синим, золотым, кроваво-красным. А в кабинете, в кресле перед погасшим чертежом, Архитектор Рэд сидел неподвижно и пытался осознать то, что только что понял. Он любит её. И если она уйдёт, он не выживет.
Сцена 7. Утро
Рэд не спал. Он сидел в кабинете, откинувшись в кресле, и смотрел на погасший чертёж аванпоста. Мысли, которые пришли к нему прошлым вечером, когда он услышал, как Алгис даёт имя его дому, не отпускали. Они вращались в голове, как тот самый чертёж, только без красных меток — одни лишь вопросы, на которые он не знал ответов. Любит ли он её? Да. Он понял это в тот момент, когда она назвала систему «Вуд» и та ответила ей с благодарностью. Он, Архитектор, член Совета Двенадцати, человек, построивший Саркофаг, полюбил девушку, которую выкупил из каталога. Это было странно, страшно и прекрасно одновременно.
За окном занимался серый рассвет. Он услышал, как открылась дверь её комнаты, и лёгкие шаги прошелестели по коридору. Она прошла на кухню. Он мог бы выйти, поздороваться, но что-то удержало его. Ему хотелось послушать. Просто послушать, как она живёт.
— Dobrae ranicy, Alhis. (Доброе утро, Алгис.) — раздался из динамиков голос Вуда.
— Dobrae ranicy, Vud. (Доброе утро, Вуд.) — ответила она, и он услышал в её голосе улыбку. Она больше не вздрагивала, когда дом заговаривал с ней.
— Siońnia raniej, čym zvyčajna. Vam nie spałosia? (Сегодня раньше, чем обычно. Вам не спалось?)
— Nie. Mnie śniłasia... reka. (Нет. Мне снилась... река.) — она помолчала. — Vud, ty možaš zrabić harbatu? Tuju, z biarhamotam i miataj. (Вуд, ты можешь сделать чай? Тот, с бергамотом и мятой.)
— Viadoma. Adnu chvilinu. (Конечно. Одну минуту.)
Рэд слышал, как включился чайник. Его губы дрогнули в слабой улыбке. Она заказывала чай у дома так, будто делала это всю жизнь. Она, которая неделю назад не умела включить душ, теперь разговаривала с Вудом как со старым другом.
— Alhis, — znoŭ pačaŭ Vud, kali harbata była hatova, — vy pomnicie, što siońnia čaćvier? Zvyčajna ŭ hety dzień haspadar Red zakazvaje pradukty. Ale ja nie atrymaŭ rasparedžeńnia. (Алгис, вы помните, что сегодня четверг? Обычно в этот день господин Рэд заказывает продукты. Но я не получил распоряжения.)
— Jon, mabyć, zabyŭsia. (Он, наверное, забыл.)
— Mahčyma. Ale kali vy nie suprać, ja mahu prapanavać vam śpis taho, što my možam zakazać. (Возможно. Но если вы не против, я могу предложить вам список того, что мы можем заказать.)
— Ja... ja nie viedaju, što treba. (Я... я не знаю, что нужно.)
— Ja vam pamažu. (Я вам помогу.) — сказал Вуд, и в его голосе прозвучала странная, почти отцовская забота. — My možam pačać z fruktoŭ. Vam treba bolš vitaminaŭ. (Мы можем начать с фруктов. Вам нужно больше витаминов.)
Рэд замер. Его умный дом, который он годами использовал как бездушный инструмент, теперь заботился о ней. Предлагал ей фрукты. Беспокоился о её здоровье. Он слушал, как они обсуждают список продуктов, как она спрашивает, что такое «апельсин» и какой он на вкус, как Вуд терпеливо объясняет, описывая цитрусовые с таким энтузиазмом, будто сам был гурманом. Она выбрала апельсины, яблоки и что-то ещё, чего он не разобрал. А потом она сказала:
— Vud, ja chaču niešta zrabić dla Reda. Jon učora byŭ stomleny. (Вуд, я хочу что-то сделать для Рэда. Он вчера был уставший.)
— Što vy majeце na ŭvazie? (Что вы имеете в виду?)
— Ja chaču pryhatavać śniadańnie. (Я хочу приготовить завтрак.)
Рэд закрыл глаза. Она хотела приготовить ему завтрак. Не потому что должна. Не потому что боялась наказания. А потому что он вчера был уставший.
Утро окончательно вступило в свои права, и Рэд решил, что больше не может прятаться в кабинете. Он вышел в коридор и направился на кухню. В дверях он остановился. Алгис стояла у плиты — она научилась ею пользоваться, должно быть, с помощью Вуда. На ней был лёгкий домашний топ и шорты, те самые, что она выбрала в первый день. Её пепельные волосы были собраны в небрежный пучок. Она помешивала что-то на сковороде, и кухня пахла яйцами, зеленью и свежим хлебом.
— Dobrae ranicy. (Доброе утро.) — сказал он.
Она обернулась и улыбнулась. Открыто, без тени страха или смущения.
— Dobrae ranicy. Śniadańnie za niekalki chvilin. (Доброе утро. Завтрак через несколько минут.)
Он сел за стол. Перед ним уже стояла чашка чая — того самого, с бергамотом и мятой. Она помнила. Он сделал глоток. Чай был идеальным.
— Vud dapamoh. (Вуд помог.) — сказала она, будто отвечая на его незаданный вопрос. — Jon viedaje, dzie ŭsio. I jon... jon dobry. (Он знает, где всё. И он... он добрый.)
— Vud. (Вуд.) — повторил Рэд, глядя на потолок.
— Tak, haspadar Red. (Да, господин Рэд.) — отозвался дом.
— Dziakuj za dapamohu. (Спасибо за помощь.)
Пауза. Затем:
— Kali laska, haspadar Red. Heta moj abaviazak. I radaść. (Пожалуйста, господин Рэд. Это мой долг. И радость.)
Алгис поставила перед ним тарелку. Омлет с зеленью, тосты, несколько ломтиков свежих овощей. Она села напротив и начала есть — теперь уже не прячась, не стесняясь. Он смотрел на неё и чувствовал, как тепло разливается по груди. Она приготовила ему завтрак. Она разговаривала с его домом. Она наполнила его квартиру звуками, запахами, жизнью.
— Vud, — сказал он внезапно.
— Tak, haspadar Red? (Да, господин Рэд?)
— Z siońniašniaha dnia ty abслуhoŭvaješ Alhis tak sama, jak mianie. Jaje rasparedžeńni — heta maje rasparedžeńni. (С сегодняшнего дня ты обслуживаешь Алгис так же, как меня. Её распоряжения — это мои распоряжения.)
— Viadoma, haspadar Red. (Конечно, господин Рэд.) — в голосе Вуда прозвучало удовлетворение.
Алгис подняла глаза от тарелки. В них было удивление.
— Ty ŭpeŭnieny? (Ты уверен?)
— Absalutna. (Абсолютно.) — сказал он. — Ty nie hość. (Ты не гость.)
Она ничего не ответила. Но он увидел, как её пальцы, державшие вилку, слегка задрожали. Не от страха. От чувств, которые она ещё не могла выразить. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. Она не отдёрнулась. Их пальцы сплелись — неумело, неуверенно, как две части одного механизма, которые только учатся работать вместе.
— Alhis... (Алгис...) — начал он, но Вуд прервал его:
— Прабачце, што перапыняю. Ale ja vyjaviu nieviadomy ab'jekt, što nabližajecca da kvatery. Jon nie identyfikavany. (Простите, что прерываю. Но я обнаружил неопознанный объект, приближающийся к квартире. Он не идентифицирован.) — голос был деликатным, но настороженным.
Рэд мгновенно напрягся. Его рука сжала ладонь Алгис крепче.
— Što heta? (Что это?)
— Dron. Nie prynaležyć da službaŭ dastaŭki. Jon skanuje... Jon skanuje Alhis. (Дрон. Не принадлежит службам доставки. Он сканирует... Он сканирует Алгис.) — в голосе Вуда послышалась тревога, ранее ему несвойственная.
Алгис подняла на Рэда глаза, полные страха.
Сцена 8. Порог
День тянулся долго. Рэд пытался работать над аванпостом, но то и дело отвлекался, проверяя системы безопасности. Он выходил из кабинета каждые полчаса — просто чтобы увидеть её. Она сидела в гостиной с книгой, но он видел, что она не читает. Она ждала. Чего — он не знал. Может быть, следующего дрона. Может быть, его слов. Может быть, чего-то ещё.
Он нашёл следы дрона в логах. Цифровой отпечаток вёл в КГС — не прямо, через несколько прокси-узлов, но достаточно, чтобы он понял. Каратель. Или кто-то из его отдела. Они сканировали Алгис, и Рэд знал, что это значит. Не просто наблюдение. Подготовка. За ним следили, и это означало, что его тихая квартира, его убежище, его склеп — больше не безопасны. За себя он не боялся. Архитектор, член Совета Двенадцати, строитель Саркофага — он был неприкасаем. Но она... она была его уязвимостью. И Каратель это знал.
Он не сказал ей всего. Не хотел пугать. Но когда за окнами сгустились сумерки и нейро-шторы перешли в ночной режим, он подошёл к ней и сказал то, что она уже поняла сама. За ними наблюдают. Это не случайность. Она спросила, что это значит для неё. Он помолчал, глядя на планшет, и ответил, что это значит, что у него появился враг, который хочет ударить по нему через неё. Но он не даст. Просто сказал. Без пафоса, без клятв. И от этих скупых слов Алгис почувствовала, как по телу разливается тепло. Он не боялся за себя. Он боялся за неё.
Ночь опустилась на Верхний Город быстро, как всегда. За плотными нейро-шторами невозможно было угадать, горит ли неон снаружи или нет. В квартире было тихо. Вуд молчал — Рэд временно отключил его голосовой модуль, оставив только базовые функции охраны. Он объяснил это тем, что система могла быть частично скомпрометирована дроном. Алгис приняла объяснение, но ей не хватало тихого голоса Вуда. Она привыкла к нему.
Она лежала в своей постели и не могла уснуть. Тишина снова давила на уши — та самая тишина, от которой она бежала к его двери несколько ночей назад. Но теперь она знала, что делать. Она встала, накинула свой новый халат — лёгкий, голубой, который выбрала сама, — и вышла в коридор.
Его дверь была приоткрыта. Полоска света падала на пол коридора — тусклая, но постоянная. Она вошла без стука. Он не спал. Лежал на спине, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. Когда её силуэт появился в дверях, он повернул голову и посмотрел на неё. Ни удивления, ни вопроса — он будто ждал её. В тусклом свете его глаза казались почти чёрными, но в них не было того голода, который она видела раньше. Только тихая, спокойная готовность принять её. Принять без условий.
— Ja mahu? (Я могу?) — спросила она тихо.
— Tak. (Да.) — сказал он.
Она подошла к кровати. Он чуть отодвинулся, освобождая ей место. Она легла рядом — не на расстоянии, а рядом. Её плечо коснулось его плеча. Он был в футболке, она в своём лёгком халате. Никакого сексуального подтекста — только двое, ищущие убежища друг в друге. Они смотрели в потолок вместе, и тишина между ними была не напряжённой, а какой-то уютной, общей.
— Tabie strašna? (Тебе страшно?) — спросил он.
— Nie. Z taboj nie. (Нет. С тобой нет.) — ответила она, и это было правдой. Весь день она тревожилась, вздрагивала от каждого звука, боялась подойти к окну. Но сейчас, лёжа рядом с ним, она чувствовала только покой.
Он повернулся к ней. Она повернулась к нему. Их faces были совсем близко. Он видел её глаза — серые с голубым, как утреннее небо, которое он никогда не видел. Она видела его лицо — усталое, с резкими морщинами, которые стали глубже за последние дни. Он долго молчал, просто глядя на неё, будто запоминая каждую чёрточку. Она ждала.
— Alhis... Ja ciabie kachaju. (Алгис... Я тебя люблю.) — начал он, и его голос дрогнул. Он отвёл глаза, потом снова посмотрел на неё.
Слова прозвучали тихо, почти неуверенно, как что-то, что он впервые произнёс вслух. Он, Архитектор, который отдавал приказы и строил города, теперь смотрел на неё так, будто она могла разбить его одним движением. Он сказал это и замер, ожидая.
— Ja viedaju. (Я знаю.) — ответила она.
Что-то промелькнуло в его глазах. Не боль — скорее, лёгкая тень разочарования. Она поняла это не разумом, а каким-то новым, только рождённым чувством. Он хотел услышать не «я знаю». Он хотел услышать «я тоже». Но она не могла сказать этого. Не потому что не хотела. А потому что слова эти были для неё новыми, необжитыми, как комната, которую он открыл для неё несколько дней назад. Им нужно было время, чтобы укорениться.
Он слегка отвёл глаза, но она протянула руку и дотронулась до его щеки — так же, как он дотронулся до неё минуту назад. Деликатно, почти несмело.
— Ja tut. Z taboj. (Я здесь. С тобой.) — сказала она.
Это не было «я люблю». Но это было обещание. Он понял. Его глаза потеплели. Он притянул её к себе, и она положила голову ему на грудь. Его сердце билось под её ухом — сильно, ровно, надёжно. Она слушала этот ритм, и страх, который держал её в напряжении весь день, наконец отступил. Она чувствовала себя не просто защищённой. Она чувствовала себя дома.
Она заснула первой. Её дыхание стало глубоким и ровным. Он ещё долго лежал без сна, гладя её волосы и вслушиваясь в тишину. Он знал, что Каратель где-то там, за стеклом, и что эта ночь — только затишье перед бурей. Он знал, что завтра придётся сражаться. Но сегодня она была в его объятиях, живая и тёплая, и это было важнее всего. Он впервые за долгие годы чувствовал, что его жизнь — не просто существование. Теперь его жизнь имела смысл. Жизнь ради Алгис.
Сцена 9. Стихи
Ночь после их разговора была тихой. Алгис не могла уснуть. Не от страха — впервые за много дней она не боялась. Ей просто не спалось. Слишком много мыслей кружилось в голове — о нём, о доме, о том, что он сказал ей. «Ja ciabie kachaju». Я тебя люблю. И о том, что она ответила. «Ja viedaju». Я знаю. Она знала. Но она не сказала «я тоже». И теперь эти слова жгли её изнутри, требуя выхода.
Она встала, накинула халат и села за стол. Взяла ручку, чистый лист бумаги. Посмотрела на него долго. Потом начала писать. Слова приходили сами — не как в приюте, когда она переписывала Богдановича украдкой, боясь, что её застанут. Теперь она не боялась. Теперь она писала своё. Для него.
«Jak molik ja liaczu na sviatło tvajho kachannia...» (Как мотылёк я лечу на свет твоей любви...) — прошептала она, и перо заскользило по бумаге.
Она писала и не слышала, как в коридоре замерли шаги. Рэд стоял в дверях, невидимый в темноте, и смотрел на неё. Он проснулся от тишины — той самой, которая раньше пугала её, а теперь стала его собственным страхом. Он встал проверить, всё ли с ней в порядке, и увидел её. Она сидела, склонив голову над столом, и её губы шевелились, творя строки, которых он не слышал. Светильник освещал её лицо — сосредоточенное, вдохновенное, живое. Он знал: она пишет. И, может быть, о нём.
Он не вошёл. Просто постоял ещё немного и тихо ушёл в свою спальню, оставив её наедине со стихами. Он не знал, что она написала. Но он знал, что когда-нибудь, если захочет, она прочитает ему. Или не прочитает. Это было её право. Её тайна. Её слова.
Она дописала последнюю строку и отложила перо. Перечитала написанное. Слова казались чужими — слишком откровенными, слишком обнажёнными. Она не могла оставить это на столе. Не сейчас. Она сложила листок пополам и сунула его в книгу на полке — в тот самый альбом архитектуры, который он показывал ей. Туда, где никто не найдёт. Туда, где это будет ждать своего часа.
И только много дней спустя, когда он снова скажет ей «я тебя люблю», а она ответит «я тоже», она достанет этот листок из книги и прочитает ему. И он узнает, что она полюбила его ещё тогда — в ту ночь, когда слова рождались сами, а он стоял в дверях и не решался войти. Но это будет потом. А пока она просто спрятала стихи и легла спать. И впервые за долгое время ей снилась река — не та, что течёт в далёкую страну, а та, что остаётся здесь, рядом с домом.
Сцена 10. Свет
Утро наступило тихо, — серый свет просочился сквозь полупрозрачные шторы её комнаты. Алгис проснулась в своей постели, в своей комнате. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разливается странное, непривычное спокойствие. Ей не было страшно. Она не вздрагивала от каждого звука. Она просто лежала и слушала тишину — ту самую тишину, которая когда-то сводила её с ума, а теперь стала почти родной. Она была дома. В своей комнате, которую она обставила сама, в своей постели, на своих простынях. Она больше не была чужой.
Она встала, накинула халат и вышла в гостиную. Вуд приветствовал её тихим «Dobrae ranicy, Alhis», и она улыбнулась, услышав его голос. Рэд снова активировал голосовой модуль после той истории с дроном. Он сказал, что не позволит Карателю украсть у них дом. И Вуд вернулся.
Она подошла к книжному шкафу, сама не зная зачем. Её пальцы скользили по корешкам, пока не нащупали знакомый переплёт — тот самый альбом архитектуры, который она листала несколько дней назад. Она достала его и открыла. Из него выпал сложенный листок. Она замерла. Стихи. Те самые, что она написала в ту ночь. Она хотела спрятать их, но сейчас, глядя на листок, поняла: она больше не хочет прятаться. Она хочет, чтобы он знал. Даже если она ещё не готова ко всему. Даже если она не может сказать «я тоже». Она может сказать это.
Шаги за спиной. Она обернулась. Рэд стоял в дверях спальни — заспанный, в мятой футболке, с волосами, которые он ещё не успел собрать в хвост. Он смотрел на неё с тем же выражением, что и вчера — с любовью, которая всё ещё удивляла его самого.
— Dobrae ranicy. (Доброе утро.) — сказал он.
— Dobrae ranicy. (Доброе утро.) — ответила она. — Ja... ja chaču tabie niešta pračytać. Kali ty nie suprać. (Я... я хочу тебе кое-что прочитать. Если ты не против.)
Он подошёл ближе. Она развернула листок. Руки дрожали, но голос, когда она заговорила, был ровным.
— Jak molik ja liaczu na sviatło tvajho kachannia, (Как мотылёк я лечу на свет твоей любви,) — Što čakaje mianie? Ahoń ci sviatło? (Что ждёт меня? Огонь или свет?) — Ci zharyć mnie ŭ im, byccam u połymi zahańnia, (Сгорю ли я в нём, как в пламени заката,) — Ci aśviatlić moj ściežku, jak dauno nie było? (Или осветит мой путь, как давно не было?)
— Ja nie viedaju, što ty mnie rychuješ, (Я не знаю, что ты мне готовишь,) — Ci ciopły dom, ci popieł na vajnie. (Тёплый дом или пепел на войне.) — Ale liaczu. Bo serca ŭžo nie čuje (Но лечу. Потому что сердце уже не слышит) — Ničoha, kromie śviatła, što ty daŭ mnie. (Ничего, кроме света, что ты дал мне.)
— I kali ŭpadu, spaliena da zhasannia, (И если упаду, сожжённая до угасания,) — To nie škaduj. Ja vybrała sama. (Не жалей. Я выбрала сама.) — Luboŭ maja — heta nie pakarannie. (Любовь моя — это не наказание.) — Luboŭ maja — heta kryły, nie turma. (Любовь моя — это крылья, не тюрьма.)
Она опустила листок и подняла на него глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она никогда не видела раньше. Не похоть. Не желание. Не страх. Благоговение. Он, Архитектор, который строил башни и мосты, смотрел на неё так, будто она была единственным зданием, которое он хотел бы построить заново.
— Ty heta napisała? (Ты это написала?) — спросил он.
— Tak. U tuju noč. Pasla taho, jak ty skazaŭ mnie, što kachaješ. (Да. В ту ночь. После того, как ты сказал, что любишь меня.)
Он медленно, почти нерешительно протянул руку и коснулся её щеки. Она не отстранилась. Она прикрыла глаза и тихо вздохнула.
— Ja nie chaču być ahniom, jaki ciabie spalić. (Я не хочу быть огнём, который тебя сожжёт.) — сказал он.
— Ty nie ahoń. (Ты не огонь.) — ответила она.
— A chto ja? (А кто я?)
Она помолчала. Потом:
— Ja pakul nie viedaju. Ale ja chaču daviedacca. (Я пока не знаю. Но я хочу узнать.)
Он не стал спрашивать больше. Вместо этого он мягко взял её за руку и подвёл к окну. Нейро-шторы стали прозрачными, и серый свет Верхнего Города залил комнату. Он встал позади неё и осторожно, почти несмело обнял её за плечи, притягивая к себе. Она не напряглась. Наоборот — она расслабилась в его объятиях, позволив себе прижаться спиной к его груди. Его руки лежали на её плечах, не сжимая, не требуя — просто обнимая. Она положила свои ладони поверх его, и её голова легла в изгиб его шеи.
Они стояли так долго. Обнявшись как те, кто начинает любить. Как те, кто переступает порог между «чужими» и «своими», между страхом и доверием, между одиночеством и надеждой. В их объятиях была только нежность, глубокая и спокойная, как река, которая течёт не в далёкую страну, а здесь, рядом с домом.
— Dziakuj. (Спасибо.) — сказал он.
— Za što? (За что?)
— Za hetyja vieršy. Za toje, što ty tut. (За эти стихи. За то, что ты здесь.)
Она промолчала, но он почувствовал, как её пальцы сжали его ладонь. За окнами, за стеклом и смогом, вставало солнце — невидимое за тучами, но всё равно реальное. Их молчание было не пустым — оно было наполненным. Надеждой. Обещанием. Светом.
— Dobrae ranicy, Alhis. Dobrae ranicy, haspadar Red. (Доброе утро, Алгис. Доброе утро, господин Рэд.) — тихо сказал Вуд.
— Dobrae ranicy, Vud. (Доброе утро, Вуд.) — ответила Алгис.
И Рэд, улыбнувшись уголком рта, добавил:
— Dobrae ranicy, Vud. (Доброе утро, Вуд.)
— Vy pračytali pryhožyja vieršy, haspadarka. (Вы прочитали красивые стихи, хозяйка.)
— Dziakuj, Vud. (Спасибо, Вуд.) — ответила она.
Глава 4 СОВЕТ, КАРАТЕЛЬ, ЛЮБОВЬ
Сцена 1. Утро
Серый свет едва сочился сквозь нейро-шторы — мягкий, рассеянный, как предрассветный туман. Алгис открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, прислушиваясь к себе. В квартире было абсолютно тихо — ни звука с улицы, ни шагов, ни голосов. Раньше эта тишина душила её, а теперь... теперь она стала обещанием покоя. Она была дома.
Она повернулась на бок и позволила себе просто лежать, наслаждаясь ощущением невесомой ткани на коже. Простыни были такими нежными, что она перестала спать в одежде — ткань ласкала тело, как тёплая вода. Прошёл месяц с тех пор, как она вошла в эту квартиру перепуганным, дрожащим товаром. Теперь она просыпалась обнажённой, в своей постели, в своей комнате, и чувствовала себя в безопасности.
Она вспомнила свой сон. Река. Сначала она боролась с течением, выбиваясь из сил, захлёбываясь в холодной воде. Ей казалось, что она тонет, что река — её враг. А потом... потом она просто перестала бороться. Позволила воде подхватить себя, доверилась потоку. И река, больше не враг, а союзник, понесла её вперёд — широким, мощным, но спокойным течением. Она проснулась не опустошённой, а отдохнувшей. Её душа наконец обрела мир. Благодаря ему.
Она подумала о Рэде, и на смену покою пришла тихая, знакомая тревога. Он, скорее всего, уже не спит. Сидит в своём кабинете, склонившись над голограммами, и бьётся над этим проклятым проектом. Она вспомнила их разговор за ужином пару дней назад — он говорил скупо, но она научилась читать его усталость. Грунт на Восточных Пустошах — сплошная глина и мокрый песчаник. Изначальный план делал какой-то идиот, и если строить по этим чертежам, всё рухнет через пару недель. А Совет жмётся на технологии Серокожих, им плевать. «Если бы меня здесь не было, — вдруг подумала она, и эта мысль обожгла, — он бы загнал себя в могилу за этим проектом. Питался бы одним чаем и сухими тостами». Она была нужна ему. Не как любовница — как человек, который заставит его поесть. Как та, кто оторвёт его от чертежей. От этой мысли внутри разливалось тепло и странное, новое чувство собственной значимости.
— Dobrae ranicy, Alhis. (Доброе утро, Алгис.) — голос Вуда, тёплый и заботливый, раздался из динамиков, как только она пошевелилась.
— Dobrae ranicy, Vud. (Доброе утро, Вуд.) — ответила она, и её губы тронула лёгкая улыбка.
— Ja užo praviedaŭ haspadara Reda. Jon nie śpić. Siadzić u kabiniecie, znoŭ nie śniadaŭ. (Я уже проведал господина Рэда. Он не спит. Сидит в кабинете, опять не завтракал.) — в его голосе слышна была лёгкая, почти человеческая ворчливость.
— Znoŭ? (Опять?) — она нахмурилась.
— Znoŭ. I siońnia Saviet. Jon paśpieŭ vypić tolki vady. A ja jamu kazaŭ, što vy budziecie niezдаволены. (Опять. И сегодня Совет. Он успел выпить только воды. А я ему говорил, что вы будете недовольны.) — Вуд сделал паузу, словно сплетничая.
В этом был весь Вуд. Он сплетничал, жаловался на Рэда, и от этого ей становилось тепло. Она откинула одеяло и встала. Прохладный воздух коснулся обнажённого тела, и Вуд, с тактичной заботой, спроецировал на стену голограмму зеркала. Алгис подошла и стала рассматривать себя. Следы истощения, что она принесла из приюта, почти исчезли. Плечи округлились, грудь стала чуть полнее, а бёдра обрели мягкую, женственную линию. Болезненная худоба ушла, осталась лишь стройность и та самая кошачья грация, которую она сама только начинала в себе замечать. Она подняла руки, поправляя волосы, и её тело двинулось плавно, гибко. Она себе нравилась.
Она открыла ящик комода и перебрала бельё. Тонкое кружево чёрного комплекта кольнуло пальцы — слишком взрослое, слишком смелое. Она отложила его и взяла простые белые хлопковые трусики — мягкие, с тонкой резинкой. Удобные. Домашние. Надела их и снова посмотрела в зеркало. Потом взяла лифчик — нежно-голубой, под цвет глаз. Надела его, поправила бретельки. Грудь, налившаяся за месяц нормальной еды, смотрелась красиво. Но что-то было не так. Слишком правильно. Слишком скромно.
Она вспомнила его взгляд. Тот самый, когда она впервые вышла в этом топе без лифчика. Как он замер. Как его глаза потемнели. Как он, пробормотав что-то о срочной тренировке, позорно сбежал в спортзал. Тогда она смутилась. А сейчас... сейчас она хитро улыбнулась своему отражению. Ей нравилось его дразнить. Не для того, чтобы заманить в постель — она ещё не была к этому готова. Просто... чтобы видеть, как он живой. Как он реагирует. Как он хочет, но сдерживается. Это была их безопасная игра, в которой он никогда не причинит ей боль.
Она сняла лифчик и отбросила его обратно в ящик. Затем надела лёгкий топ с тонкими бретельками. Прохладный воздух тут же дал о себе знать, и она с лёгкой улыбкой заметила, как соски затвердели, проступив сквозь мягкую ткань двумя дерзкими горошинами. Сверху — домашние шорты, мягкие, свободные. Она поправила волосы и направилась к двери. Пора было спасать Рэда от голодной смерти и, может быть, немного свести его с ума.
Коридор был уже не страшным, а привычным. Её босые ноги ступали по знакомому чёрному полу, и она слышала, как Вуд снова что-то ворчит о том, что «haspadar Red navat nie pavarušyŭsia» (господин Рэд даже не пошевелился). Она только усмехнулась про себя. Ничего. Сейчас она его расшевелит. На кухне она включила чайник и достала из холодильника яйца, помидоры, зелень. Ей нравилось готовить для него. В приюте еда была наказанием — пресной, безвкусной, однообразной. Здесь, на этой сияющей кухне, она открыла в себе кулинарный талант. И отдельное, почти детское удовольствие ей доставляло то, как Рэд съедал всё до последней крошки. Сегодня она решила сделать омлет — пышный, воздушный, с зеленью и помидорами, и поджарить хрустящие тосты. Запах свежего кофе поплыл по кухне, смешиваясь с ароматом жареного хлеба. Она накрыла на стол: тарелка для него, чашка для кофе, её чашка с мятным чаем. Всё было готово. Оставалось только привести его.
Она вытерла руки и направилась в кабинет. Дверь была приоткрыта. Рэд сидел, склонившись над голограммой аванпоста, его брови были нахмурены, а пальцы рассеянно постукивали по столу. Он был полностью поглощён работой и не заметил её присутствия. Она тихо постучала по косяку. — Red. Śniadańnie hatova. (Рэд. Завтрак готов.)
Он моргнул, возвращаясь из мира чертежей, и его взгляд сфокусировался на ней. И она увидела, как его глаза теплеют, а губы трогает слабая улыбка. Он всегда так реагировал, когда видел её. — Ja... tak, zaраз. (Я... да, сейчас.) — он начал было отворачиваться к голограмме, но она подошла ближе и протянула ему руку.
Он уставился на её ладонь, потом на неё. В его глазах мелькнуло удивление. Он аккуратно, почти с трепетом, вложил свою ладонь в её. И когда их пальцы соприкоснулись, она почувствовала, как он вздрогнул — едва заметно, словно от электрического разряда. Какой же он всё-таки забавный и ранимый, — подумала она, пряча внутреннюю улыбку. Она потянула его за собой, и он подчинился.
За столом он ел молча, но не так, как обычно. Его взгляд то и дело возвращался к ней. Сегодня она была какая-то другая — более живая, более... смелая. Ему это нравилось. Он очистил тарелку в несколько минут и, откинувшись на спинку стула, с улыбкой произнёс: — Viedaješ, ja byŭ u roznych reстаранах, ale takoj паслугі, jak tut, nie było нідзе. (Знаешь, я бывал в разных ресторанах, но такого обслуживания, как здесь, не было нигде.)
Она прыснула от смеха. Её чистый, искренний смех разлился по кухне, и Рэд почувствовал, как по его телу прошла волна тепла. Он никогда не уставал слышать этот звук. Она убрала посуду и, пока он одевался, ждала его в прихожей.
Он вышел — строгий, собранный, готовый к битве с Советом. Она подошла, чтобы проводить его. Он остановился у двери и обернулся. — Budź aściarožny. (Будь осторожен.) — сказала она тихо.
И, прежде чем он успел ответить, прежде чем она сама успела понять, что делает, она приподнялась на носки и легко, почти невесомо коснулась губами его щеки. Он замер. Она отступила на шаг, сама удивлённая своим порывом. Их глаза встретились. В его взгляде было столько нежности, боли и едва сдерживаемого желания, что у неё перехватило дыхание. Он ничего не сказал, просто кивнул и вышел за дверь.
Дверь закрылась. И в тишине прихожей её накрыло. Запах его кожи — сандал, цитрус, его собственный аромат — всё ещё висел в воздухе. Она вдохнула его, и её тело отреагировало мгновенно. Соски затвердели и болезненно тёрлись о мягкую ткань топа, ставшую вдруг невыносимо грубой. В низу живота разлился жар, тяжёлый и пульсирующий. Её трусики, простые хлопковые трусики, мгновенно промокли насквозь. Она почувствовала, как клитор набухает и твердеет, как ткань впивается в него, причиняя острое, почти невыносимое удовольствие. Она поправила трусики, пытаясь унять дискомфорт, но ткань только сильнее скользнула по набухшей плоти, и её пронзила вспышка наслаждения, от которой подкосились ноги.
Она рухнула на пуфик, не в силах больше стоять. Трусики впились в её влажную щёлку, сжав клитор. Она засунула руку, чтобы поправить их, но пальцы коснулись самой чувствительной точки, и она уже не могла остановиться. Она думала о нём — о его сжатых кулаках, о его дрожащем вдохе, когда она поцеловала его в щёку. Она хотела целовать его по-настоящему. Хотела чувствовать его в себе. Глубоко. Полностью. Её пальцы двигались быстрее, размазывая липкую влагу по набухшим складочкам, и она кончила — мощно, бурно, выгнувшись дугой.
— Bliać!, (Блядь!) — выкрикнула она, и её голос разнёсся по пустой квартире.
В ту же секунду она в ужасе зажала себе рот ладонью. В приюте за это слово разбивали губы в кровь. А за то, что она только что сделала, за мастурбацию, жестоко избивали ремнём и бросали в карцер на неделю. Её сердце колотилось где-то в горле. Но проходили секунды, и страх сменялся осознанием. Здесь никто не ударит её. Никто не накажет. Она в своём доме. И она хочет своего мужчину. Её тело, не слушая колебаний разума, уже сделало свой выбор. И теперь разум сдавался. Она поняла это сейчас, сидя на пуфике с всё ещё пульсирующей от оргазма плотью. Она любила его. Всей душой. И была готова отдать ему всю себя.
А Рэд в это время сжимал руль гравикара, и его член, твёрдый до боли, упирался в брюки. Перед его внутренним взором стояла она — в этом топе, с этой улыбкой, с этими губами на его щеке. Он думал о ней, и стояк не проходил. Ему стоило нечеловеческих усилий заставить себя думать о Совете, о глине, о Карателе. О чём угодно, кроме неё. Гравикар пошёл на посадку.
Сцена 2. Совет и Каратель
Гравикар мягко опустился на посадочную площадку Президентского Дворца. Рэд заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на острый, как игла, шпиль, пронзающий смог. Его творение. Он построил это семь лет назад, гордясь собой, веря, что возводит символ величия Республики. Теперь это здание казалось ему надгробием на могиле собственной совести. Утренний стояк, мучивший его всю дорогу от мысли об Алгис, наконец спал. Но образ её — в этом дерзком топе, с хитрой улыбкой, — всё ещё стоял перед глазами. Он отогнал его. Сейчас нужна была холодная голова.
Он вышел из машины, и холодный, стерильный воздух ударил в лицо. Внутри, в бесконечных коридорах, отделанных чёрным мрамором и серебром, его шаги отдавались гулким эхом. Секретари и мелкие чиновники, снующие по своим делам, провожали его косыми, оценивающими взглядами. Слухи о его «покупке» уже разлетелись. Он чувствовал их взгляды кожей — любопытные, брезгливые, завистливые. Но никто не смел сказать ни слова. Он был Архитектором, членом Двенадцати, и он шёл, глядя прямо перед собой.
Зал заседаний встретил его запахом старой кожи, дорогого одеколона и чего-то неуловимо гнилостного, что, казалось, въелось в сами стены. За длинным столом из чёрного мрамора уже сидели те, кто правил Республикой. Вернее, те, кто делил её, как падаль.
Грейдас-старший, брат Президента, председательствовал. Его обрюзгшее, оплывшее тело едва помещалось в массивном кресле. Мундир с золотыми эполетами трещал по швам на жирном загривке. Он лениво ковырялся в зубах, не глядя на вошедшего, и Рэд заметил крошки от фруктов на его камзоле. Когда взгляд Грейдаса на мгновение скользнул по нему, в маленьких, заплывших глазках мелькнуло брезгливое любопытство, и он тут же потерял к Рэду интерес.
Рядом с ним, прямой как палка, сидел Залман. Глава промышленного клана был худ до болезненности — кожа да кости, обтянутые безупречным серым костюмом. Его лицо было похоже на восковую маску, а длинные, паучьи пальцы были сложены в шпиль. От него веяло холодом и безжалостной логикой. Он поднял на Рэда свои бесцветные, ничего не выражающие глаза, задержал на секунду и молча опустил.
Раудонис, напротив, сиял. Глава технологического клана, лощёный, холёный, в идеально сидящем костюме, с голливудской улыбкой и тщательно уложенными седыми висками. От него пахло дорогим одеколоном и лицемерием. Он единственный, кто посмотрел на Рэда с чем-то похожим на участие, и от этого взгляда становилось ещё гаже.
Патриарх, глава Церкви Священного Порядка, сидел с краю, словно стараясь занимать как можно меньше места. Его аскетичное, бледное лицо с тонкими поджатыми губами было обращено к столу, а глаза опущены, как в молитве. На груди тускло блестел золотой крест. Но когда он поднял взгляд на Рэда, в его глазах мелькнуло то же самое маслянистое, похотливое любопытство, которое он так хорошо скрывал за святостью. И тут же погасло.
Остальные шесть помощников и заместителей кланов, сидящие вдоль стола, были лишь безликой массовкой, серым фоном. Рэд знал их имена, но не удостаивал запоминать. Они ничего не решали. Они просто поддакивали.
Он занял своё место, чувствуя, как по залу пробегает волна смешков. Тихих, мерзких, тут же стихающих, стоило ему поднять голову. Он нашёл взглядом Карателя. Тот стоял в тени, за спинами членов Совета, прислонившись к стене. Его бледное лицо было бесстрастно, но Рэд видел его глаза. Холодные, прикованные к нему, не моргающие. Каратель смотрел не на Совет. Он смотрел на него.
— Avanpost. Dakladvaj. (Аванпост. Докладывай.) — лениво бросил Грейдас, даже не взглянув на Рэда. Его голос был похож на скрип несмазанного механизма.
Рэд встал и активировал голограмму. Перед ним развернулась трёхмерная схема аванпоста — унылые серые блоки укреплений, сетка траншей и выделенные красным проблемные зоны.
— Hrunty na ŭschodnim baku plavunnyja. (Грунты на восточном фланге плывуны.) — начал он, указывая на красные отметки. — Koli my nie padvaim armiраванне, praz hod usio prosjadzie. (Если мы не удвоим армирование, через год всё просядет.)
Он говорил сухо, по делу, но внутри всё кипело. Он ждал подвоха. И дождался.
— Armiраванне — heta dobra, — скрипучим голосом прервал его Грейдас, — ale dарагое. (Армирование — это хорошо, но дорого.)
Рэд переключил схему.
— My možam skaracic vydratki na inšym. Ale nie tut. (Мы можем сократить расходы на другом. Но не здесь.)
Залман, не глядя на голограмму, подал голос. Его тембр был похож на шелест сухой бумаги.
— Kali my skaracili na inšym, my ŭžo skaracili. Ty sam prasiŭ lepšyja filtry i aхову. My ih ubłacili. Ciapier taja čарга. (Если мы могли сократить на другом, мы уже сократили. Ты сам просил лучшие фильтры и защиту. Мы их оплатили. Теперь твоя очередь.)
— Filtry — heta nie moj капрыз, heta nieabhodnaść. (Фильтры — это не мой каприз, это необходимость.) — Рэд сжал кулаки. — Tam радыяцыйны fon! (Там радиационный фон!)
— My pomnim pra fon. (Мы помним про фон.) — вкрадчиво вмешался Раудонис. Его голливудская улыбка стала ещё шире. — Ale ty, Red, možaš znajści rašeńnie. Ty zaŭsiody znachodziŭ. (Но ты, Рэд, можешь найти решение. Ты всегда находил.)
Рэд перевёл взгляд на него и увидел, как Раудонис перемигивается с Карателем. Каратель едва заметно кивнул. И тут до него дошло. Они уже всё решили. Заседание — просто спектакль. Он спорил с ними ещё час. Выбивал каждую балку, каждый контур лазерной защиты. Они торговались, как на базаре, уступая по копейке, и в этом унизительном торге была своя, скрытая цель — показать ему, кто здесь хозяин. Наконец, когда всё было согласовано, Грейдас, не глядя на него, махнул рукой. Заседание было закрыто.
Рэд вышел в коридор, чувствуя, как напряжение отпускает. Его спина под дорогим костюмом была мокрой от пота. И тут его догнал Раудонис.
— Red! (Рэд!) — он по-отечески хлопнул его по плечу. От его прикосновения Рэда передёрнуло. — Dabro pazałavac u klub! Ciapier i ty, jak my ŭsie, maješ ułasnuju dziraczku dlia uciechaŭ. I pravilna, chvacić trachać niaumiełych šluch. Navučyš jaje, jak treba prynosić zadavalniennie. Ale heta... nie pakidaj śladaŭ na tvary i ciele, inačaj zapłaciš kampensacyju. Nijakich traŭmaŭ. Hiba tak možna razvlekacca pa sapraudnamu? (Добро пожаловать в клуб! Теперь и ты, как все мы, имеешь собственную дырочку для утех. И правильно, хватит трахать неумелых шлюх. Научишь её, как нужно приносить удовольствие. Но это... не оставляй следов на лице и теле, иначе заплатишь компенсацию. Никаких травм. Разве так развлекаются по-настоящему?)
Он мерзко хихикнул, приблизив своё лицо почти вплотную. Рэд почувствовал запах его одеколона и чего-то сладковатого, приторного изо рта.
— Ja taksama kupiŭ dniom jašče adnu, joj adzinaccać. Takaja dzikaja, ja zavodžusia z paŭ-abarota. Razvlekajsia. Nadaresć — vykiń biez škadavannia. I vaźmi lepš pa maładdziej, z imi cikaŭniej. (Я тоже купил на днях ещё одну, ей одиннадцать. Такая дикая, я завожусь с пол-оборота. Развлекайся. Надоест — выкинь без сожаления. И возьми лучше помоложе, с ними интереснее.)
Рэд не ответил. Его скулы свело от ярости, но он лишь кивнул. Одно лишнее слово — и он бы сорвался, а позволить себе такую роскошь перед Раудонисом он не мог. Тот, насвистывая, пошёл прочь, оставив после себя запах дорогого одеколона и гнили.
Рэд спустился в гараж. Холодный, влажный воздух подземелья обдал его. Там, у его гравикара, прислонившись к бетонной колонне, стоял Каратель. Огонёк его сигареты в полумраке казался зловещим, красным глазом. Звук его шагов эхом разлетелся по пустому пространству.
— Architektar Red. Ja bačyŭ, jak ty dobra trymaŭsia na Saviecie. I ja bačyŭ tvaju... kvartyrku. Jana pryhožaja. (Архитектор Рэд. Я видел, как ты хорошо держался на Совете. И я видел твою... квартирантку. Она красивая.) — его голос был тихим, но разносился по пустому гаражу. Каждое слово было пропитано ядом.
— Trymajsia ad jaje padaliej. (Держись от неё подальше.) — голос Рэда прозвучал, как удар стали. Он сам не ожидал от себя такого холода.
Каратель усмехнулся — холодно, без радости. Он выпустил струйку дыма.
— Red, ty mianie viedaješ. Ja nie rablu niečaha, čaho nie chaču. (Рэд, ты меня знаешь. Я не делаю ничего, чего не хочу.)
Рэд сделал шаг к нему. Их разделял какой-то метр.
— I ŭsio heta z-za taje dziaŭčyny, jakaja ŭ mianie adsmaktala? (И всё это из-за той девушки, что у меня отсосала?) — спросил он, и его вопрос прозвучал как пощёчина.
Каратель замер. На мгновение его лицо превратилось в маску лютой, нечеловеческой ненависти. Кадык дёрнулся, а рука, держащая сигарету, дрогнула.
— Ja kachaŭ jaje! (Я любил её!) — выкрикнул он. Его голос, обычно лишённый всяких эмоций, сорвался в истеричный вопль. — A ty ŭsio źniščyŭ! Ty jaje złamaŭ! (А ты всё уничтожил! Ты её сломал!)
Он резко развернулся и, уходя, изо всех сил пнул гравикар Рэда. Металл жалобно скрежетнул. Рэд стиснул зубы. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, пока та не растворилась в полумраке. Затем он сел в машину и стартовал в серое небо. Только когда башня Совета скрылась из виду, он позволил себе выдохнуть. Što nie tak z hetym avanpastam? (Что не так с этим аванпостом?) — этот вопрос, как надоедливый комар, не давал ему покоя.
Сцена 3. Возвращение
Гравикар мягко опустился на посадочную площадку пентхауса. Рэд заглушил двигатель, но ещё с минуту сидел неподвижно, глядя на серую пелену смога за стеклом. Его тело всё ещё гудело от напряжения после стычки с Карателем. Этот пинок по машине, истеричный, злобный, был мелочью, но именно он засел в груди, как заноза. Хуже были слова Раудониса. «Добро пожаловать в клуб. Надоест — выкинь без сожаления». Он сжал руль так, что побелели костяшки. Нет. Она не товар. И он никогда, никогда от неё не откажется.
Он заставил себя выйти. Поднялся в квартиру. Дверь открылась бесшумно, и его встретила тишина. Запах дома. Запах её. Алгис стояла в гостиной, повернувшись к нему. Она ждала его. При виде неё что-то в груди болезненно сжалось. На ней были те же домашние шорты и топ, в которых она провожала его утром. Ткань мягко облегала её фигуру, и он снова увидел, как соски проступают сквозь неё. Это было невыносимо.
— Ty viarnuŭsia. (Ты вернулся.) — сказала она, и её голос дрогнул от облегчения.
— Tak. (Да.) — ответил он, не в силах сказать больше.
Она подошла к нему и, не говоря ни слова, помогла снять пиджак. Её пальцы скользнули по его плечам, по твёрдым, напряжённым мышцам, задержались на секунду дольше, чем нужно. Он почувствовал тепло её ладоней даже сквозь ткань рубашки. Его тело мгновенно отреагировало, но он заставил себя стоять неподвижно. Она подняла глаза и встретила его взгляд. В её зрачках плескалось что-то, что он не мог понять. Что-то глубокое и жаркое. Но он был слишком измотан, слишком погружён в свои мысли, чтобы заметить это.
Она повесила пиджак и повернулась к нему. Её пальцы нервно теребили край топа.
— Ja tut padumała... (Я тут подумала...) — начала она, и её голос зазвенел от искусственной бодрости. — Ty čuŭ, što Carkva Paradku ŭvodzić novyja zbory? Ciapier jany buduć malicca za chatnich žyvioł. Plaćiš — i tvoj kot traplaje u raj biez čarhi. (Ты слышал, что Церковь Порядка вводит новые сборы? Теперь они будут молиться за домашних животных. Платишь — и твой кот попадает в рай без очереди.)
Она сама не знала, откуда взялась эта глупость. Вуд, кажется, упоминал что-то такое в новостях. Но это было неважно. Важно было отвлечь его. И это сработало. Он моргнул, возвращаясь из своего далёкого далека, и посмотрел на неё. Сначала недоверчиво, а потом... потом его губы дрогнули. Он усмехнулся. Тепло, по-настоящему.
— Chatnich žyvioł? U raj? (Домашних животных? В рай?) — спросил он, и его голос наконец потерял то ледяное, пустое звучание. — A kali ŭ mianie niama kata? (А если у меня нет кота?)
— Tady, — она сделала серьёзное лицо, — tvaja duša ŭ niebiaśpiecy. Daviaddziecca tabie zaŭtra ž isci i kuplać sabie kata. (Тогда твоя душа в опасности. Придётся тебе завтра же идти и покупать кота.)
Он рассмеялся. Это был короткий, хрипловатый смех, но он был настоящим. У неё внутри потеплело. Она сделала это. Она вернула его. Хотя бы на минуту. Они прошли на кухню, и её взгляд упал на накрытый стол. Она приготовила для него ужин, но сейчас он казался ей таким глупым, таким недостаточным. Она хотела дать ему больше.
— Ty, musić, zhaladnieŭ. (Ты, наверное, проголодался.) — сказала она, жестом приглашая его сесть.
Он сел, но есть не спешил. Он просто смотрел на неё. Она сидела напротив и делала вид, что ест, хотя кусок не лез в горло. Её тело горело. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её лицу, по шее, по голым плечам. Это было почти нестерпимо. Она видела, как он борется с собой. Как его пальцы сжимают вилку до белых костяшек. Как на его висках бьётся жилка. Она понимала, что больше не может. Её собственное тело предавало её с каждой секундой. Внизу живота разгорался жар, тяжёлый и пульсирующий. Трусики, и без того влажные после утреннего всплеска, снова стали мокрыми. Она чувствовала, как её смазка собирается в складочках, скользит по внутренней стороне бедра, проступая тонкой, липкой дорожкой под тканью домашних шорт. Соски затвердели до боли, тёрлись о мягкий топ, и она знала, что он видит их. Она хотела, чтобы он трогал её. Она хотела чувствовать его руки везде.
И он не мог. Он резко поднялся, и стул со скрежетом отъехал назад. Она замерла. Его глаза, тёмные от желания, смотрели на неё. Она видела, как его член, твёрдый до боли, упирается в ткань брюк, натягивая её так, что, казалось, шов вот-вот треснет. Он был огромным, пульсирующим, и она чувствовала его желание каждой клеточкой своего тела. Он сделал шаг к ней, и она поднялась ему навстречу. Он упал перед ней на колени, его руки обхватили её бёдра, а лицо прижалось к её животу, к мягкой ткани домашних шорт. Он зарылся лицом в её лоно, вдыхая её запах, и его тело билось в дрожи. Он чувствовал её аромат, смешанный с мускусным запахом её возбуждения, и это сводило его с ума.
— Alhis... — выдохнул он, и его голос дрожал. — Ja ciabie kachaju. Bolš za žyćcio. Ty stała majoj žyćciom. Ja chaču žyć dziela ciabie. (Алгис... Я тебя люблю. Больше жизни. Ты стала моей жизнью. Я хочу жить ради тебя.)
Она стояла, не в силах пошевелиться. Его слова пронзили её, как молния. Она ждала этого. Она так долго хотела это услышать. Её руки сами собой опустились на его голову, пальцы зарылись в его волосы. Она прижимала его к себе всё крепче.
— Red, — выдохнула она, и её голос был таким тихим, что он едва услышал его. — Ja toje ciabie kachaju. Heta nie padziaka. Nie abaviazak. Ja pakachała ciabie za tvaju piaščotu. Za tvaju česnasć. Za tvajo žadannie mianie abaranić. (Рэд... Я тоже тебя люблю. Это не благодарность. Не долг. Я полюбила тебя за твою нежность. За твою честность. За твоё желание меня защитить.)
Он замер. Его дыхание остановилось. А потом он медленно поднялся, не выпуская её из объятий. Их лица были так близко, что она чувствовала его прерывистое дыхание на своей щеке. Его руки скользнули с её бёдер на талию, поднимаясь выше, и она почувствовала, как его пальцы касаются её груди сквозь тонкую ткань топа. Её соски, и без того твёрдые, казалось, стали ещё чувствительнее, и она невольно выгнулась ему навстречу, желая большего. Он наклонился и нежно коснулся губами её губ. Она ответила ему — сначала неумело, робко, но потом, чувствуя его страсть, всё смелее. Их языки встретились, и поцелуй стал глубже, требовательнее. Она чувствовала его вкус, смешанный с её собственным, и это было самое чистое, самое правильное ощущение в её жизни. В этом поцелуе была вся их нежность, вся их боль, всё их ожидание. Её бёдра прижимались к его паху, чувствуя, как его плоть пульсирует сквозь одежду, требуя выхода. Она была мокрой настолько, что её смазка текла по бёдрам, и она знала, что если он сейчас дотронется до неё там, она кончит от одного прикосновения.
Он оторвался от неё через минуту, тяжело дыша. Его руки всё ещё держали её лицо.
— Alhis... — яго голас быў хрыплым, зрываўся. — Siońnia byŭ ciažki dzień. Ja chaču, kab naš pieršy raz byŭ nie tak. (Алгис... Сегодня был тяжёлый день. Я хочу, чтобы наш первый раз был не таким.)
Она замерла, всё ещё дрожа в его руках. Он провёл ладонью по её щеке.
— Za horadam jość dom. Nialiki. Tam cicha. Ja chaču paviazci ciabie tudy zaŭtra. Kali ty nie pieradumaieš... tam ja nakaniec zrablu ciabie svajoj. (За городом есть дом. Небольшой. Там тихо. Я хочу отвезти тебя туда завтра. Если ты не передумаешь... там я наконец сделаю тебя своей.)
Её зрачки расширились. Это было грубо. Это было честно. Это было именно то, чего она сама хотела, но не могла выразить словами. Она не отстранилась, не смутилась. Вместо этого её губы дрогнули в лёгкой, пьянящей улыбке.
— Ja nie pieradumaju. (Я не передумаю.) — выдохнула она.
Он шумно выдохнул и снова прижался лбом к её плечу. Его тело всё ещё дрожало, но теперь это была дрожь не только страсти, но и облегчения. Завтра. Всё случится завтра. А пока — он просто обнял её, прижимая к себе, как самое дорогое, что у него есть.
Они не сказали больше ни слова. Просто стояли посреди кухни, обнявшись, и слушали дыхание друг друга.
Сцена 4. Тихая ночь
Она сказала это. «Я люблю тебя». И мир остановился.
Рэд замер, всё ещё держа её лицо в ладонях. Его пальцы, секунду назад такие уверенные, теперь дрожали, едва касаясь её щёк. Он смотрел на неё — на её глаза, серые с голубым, как рассветное небо, — и не мог поверить. Она любила его. Не боялась, не ненавидела, не терпела из благодарности — любила. Эта девочка, которую он выкупил за девять миллионов марок, эта женщина, которая выросла в аду и не сломалась, отдала ему своё сердце. Добровольно. Без принуждения.
Его душа пела.
— Alhis... — выдохнул он, и её имя прозвучало как молитва. — Ty... ty sapraŭdy... (Алгис... Ты... ты правда...)
— Sapraŭdy. (Правда.) — её голос был тихим, но твёрдым.
Он закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл, в них уже не было того голода, что сжигал его весь день. В них был покой. Глубокий, бездонный, как океан. Он взял её за руку — не так, как раньше, не требовательно, а с трепетом, словно держал в ладони нечто бесконечно хрупкое. Его пальцы переплелись с её, и он почувствовал, как она отвечает на пожатие.
— Siońnia ja nie vypušču ciabie z ruk ni na imgnieńnie. My budziem spać razam. U adnoj paścieli. Hreć adno adnaho. (Сегодня я не выпущу тебя из рук ни на мгновение. Мы будем спать вместе. В одной постели. Греть друг друга.)
Она смотрела на него, затаив дыхание. А потом его губы тронула улыбка — нежная, но с хитринкой, которую она уже научилась распознавать.
— Ale spiašać my nie budziem. (Но спешить мы не будем.)
Это был не приказ. Не условие. Это был их безмолвный договор. Они оба знали, чего хотят. И они оба знали, что это желание никуда не денется. Оно будет тлеть под кожей, пульсировать в венах, сводить мышцы сладкой судорогой — но сегодня они не переступят черту. Сегодня они будут просто вдвоём.
Она кивнула. Её глаза сияли. Он, всё ещё держа её за руку, повёл её через коридор. Их шаги были почти бесшумными — лишь мягкий шорох босых ног по чёрному стеклу пола. Вокруг стояла та самая тишина, которая когда-то душила её, а теперь стала обещанием покоя. Она чувствовала его ладонь — тёплую, чуть шершавую, живую. Она чувствовала, как его пульс бьётся в такт с её собственным. Она чувствовала, как воздух между ними искрит от напряжения — сладкого, мучительного, почти невыносимого.
У двери в спальню он остановился. Повернулся к ней. В золотистом свете коридорных панелей его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, упрямый подбородок, тени под глазами. Но в этих глазах, тёмных и глубоких, она видела то, что он так долго прятал. Нежность. И она была прекрасна.
Дверь открылась бесшумно. Он пропустил её вперёд. Она вошла в спальню, которую уже видела однажды — в тот самый первый день. Тогда она сидела на краю этой кровати, дрожа от страха, ожидая боли. Теперь всё было иначе. Она была дома. Он коснулся сенсора на стене, и мягкий, золотистый свет залил комнату. Ночник. Он не стал включать яркий свет, и она была ему за это благодарна. В этом интимном полумраке было легче дышать, легче говорить, легче быть уязвимой.
Он первым лёг на кровать, откинув покрывало. Она скользнула под одеяло и тут же оказалась в его объятиях — крепких, тёплых, надёжных. Их тела прижались друг к другу, как две части одного целого, которые наконец нашли друг друга. Она чувствовала его — всего. Его грудь, твёрдую и горячую, к которой она прижималась щекой. Его сердце, которое колотилось так же бешено, как и её собственное. Его напряжённый член, который упирался в её бедро даже через ткань брюк. Она знала, что ему больно. Она знала, что её собственное тело отвечает тем же — её трусики были влажными, её клитор пульсировал, её низ живота сводило тянущей, ноющей пустотой. Но они помнили о своём негласном обещании. Они будут терпеть. Ради завтра.
Его пальцы гладили её волосы. Она закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Его запах. Его тепло. Его дыхание, которое становилось всё ровнее.
— Alhis... (Алгис...) — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом.
— Mmm? (Ммм?)
— Ty nie ŭjaŭlaješ, što sa mnoj było, kali ty skazała... (Ты не представляешь, что со мной было, когда ты сказала...)
— Što ja ciabie kachaju? (Что я тебя люблю?)
— Tak. Ja dumaŭ, što majo serca spynicca. Ja nikoli nie čuŭ ničoha padobnaha. (Да. Я думал, что моё сердце остановится. Я никогда не слышал ничего подобного.)
Она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. В этом полумраке они казались бездонными, как ночное небо.
— Ja toje nikoli nie kazała hetych sloŭ. U prytuku... tam nie było kaho liubić. (Я тоже никогда не говорила этих слов. В приюте... там некого было любить.)
Он сжал её плечо. Его пальцы были тёплыми и сильными.
— Ciapier jość. (Теперь есть.) — сказал он просто.
Она уткнулась лицом в его плечо. Её дыхание стало прерывистым, но она не плакала. Просто лежала и впитывала его тепло. Тишина была наполнена недосказанностью. Они оба знали, что завтра всё изменится. Но сейчас, в этой тишине, было что-то гораздо более важное, чем слова.
— Raskažy mnie pra dom. (Расскажи мне про дом.) — попросила она тихо.
Он улыбнулся. Она не видела его улыбки, но почувствовала её по тому, как расслабились его плечи.
— Za horadam. U starym lesie. Jamu bolš za dźvieście hadoŭ. Maje prodki pabudavali jaho jak małuju krepasc. (За городом. В старом лесу. Ему больше двухсот лет. Мои предки построили его как маленькую крепость.)
— Dźvieście hadoŭ? (Двести лет?) — она приподняла голову. В её глазах был восторг — детский, искренний.
— Tak. Toŭstyja mury. Staryja technalohii ochrany, jakija dahetul nie padviadzili. U čas Vialikaj Smuty, kali ŭsie vakruh hrabili i palili, u hety dom nie zmoh patrapić ni adzin maradzier. Jon vytrymaŭ usio. (Да. Толстые стены. Старые технологии охраны, которые до сих пор не подводили. Во время Великой Смуты, когда всё вокруг грабили и жгли, в этот дом не смог попасть ни один мародёр. Он выдержал всё.)
— I my paedziem tudy zaŭtra? (И мы поедем туда завтра?)
— Tak. Tam biaśpiečna. Tam cicha. Tam ja zrablu ciabie svajoj. (Да. Там безопасно. Там тихо. Там я сделаю тебя своей.)
Её щёки залились румянцем, но она не отвела взгляда.
— Ja chaču hetaha bolš za ŭsio. (Я хочу этого больше всего.)
— I ja. (И я.)
Их пальцы сплелись. Они лежали, глядя друг на друга, и между ними не было больше ни страха, ни недосказанности. Только ожидание. Сладкое, мучительное, прекрасное. И когда его рука снова легла на её щёку, а его большой палец провёл по её скуле, она задрожала. Не от холода. От желания. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Его язык скользнул по её нижней губе, и она застонала, прижимаясь к нему всем телом. Его рука скользнула ниже. Легла на её грудь. Поверх ткани топа. Его большой палец нашёл затвердевший сосок.
Этого было достаточно. Она взорвалась. Мощно, ослепительно, беззвучно. Её тело выгнулось дугой, из горла вырвался то ли крик, то ли всхлип. Она чувствовала его — его твёрдое тело, его напряжённый член, его сердце, которое колотилось в такт с её собственным. И от осознания того, как сильно он её хочет, её накрыло с новой силой. Волна за волной, одна за другой, пока она не обмякла в его руках, тяжело дыша.
Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Её приоткрытые губы. Её раскрасневшиеся щёки. Её тело, которое всё ещё подрагивало от спазмов. Это было самое прекрасное зрелище в его жизни. И он кончил. Внезапно, не сдерживаясь. Его семя выплеснулось в ткань брюк, тёплая, липкая влага пропитала бельё. Это было неожиданно для него самого. Он не был юношей. Но она сделала с ним то, чего не делала ни одна женщина до неё.
Они лежали, тяжело дыша. Его рука всё ещё лежала на её груди. Её пальцы запутались в его волосах. Им было не нужно больше ничего.
— Ja tak daŭno ciabie chaču, Alhis. Kožny dzień. Kožnuju noč. Ja ledź strymlivaŭsia, kab nie dakranucca da ciabie. (Я так долго тебя хочу, Алгис. Каждый день. Каждую ночь. Я едва сдерживался, чтобы не дотронуться до тебя.) — выдохнул он.
Она подняла на него глаза. В них больше не было стыда. Только тихая, спокойная радость.
— Ja siońnia raničaj... ja končyła. U prychožaj. Paśla taho, jak ty pajšoŭ. Ja nie mahła strymacca. Tvoj pach jašče visieŭ u pavietry. Tvoj dotyk... ja ŭsio jašče adčuvała jaho na svajoj ščace. I ja... ja dakranułasia da siabie. Tam. Ja dumała pra ciabie. Pra toje, jak ty hladziš na mianie. Pra toje, jak ty strymlivaješ siabie, kali ja pobač. Pra toje, što ty zrabiŭ sa mnoj usio hetym. I ja... ja končyła tak mocna, što zakryčała. (Я сегодня утром... я кончила. В прихожей. После того, как ты ушёл. Я не могла сдержаться. Твой запах ещё висел в воздухе. Твоё прикосновение... я всё ещё чувствовала его на своей щеке. И я... я дотронулась до себя. Там. Я думала о тебе. О том, как ты смотришь на меня. О том, как ты сдерживаешь себя, когда я рядом. О том, что ты сделал со мной всем этим. И я... я кончила так сильно, что закричала.)
Его глаза потемнели от новой волны желания. Он представил себе это: её, сидящую на пуфике, её пальцы, которые двигаются там, её крик, разносящийся по пустой квартире. И его плоть снова напряглась, несмотря на то, что он только что кончал.
— Krasunia maja... (Красавица моя...) — выдохнул он.
Но он сдержался. Вместо этого он медленно, словно давая клятву, произнёс:
— Ciapier my bolš nikoli nia budziem ciarpieć. Zaŭtra, Alhis. Zaŭtra ŭsio pačniecca. (Теперь мы больше никогда не будем терпеть. Завтра, Алгис. Завтра всё начнётся.)
Она закрыла глаза. Его обещание было нерушимым. Она знала, что завтра всё будет так, как должно быть. А пока — она просто лежала в его объятиях, чувствуя, как её наполняет тихое, безграничное счастье. Его рука гладила её по голове, его дыхание становилось всё ровнее, и она сама не заметила, как начала проваливаться в сон — тёплый, безопасный, впервые за долгое время не потревоженный страхом.
Он почувствовал, как она засыпает. Её дыхание стало глубже, пальцы, сжимавшие его плечо, расслабились, а тело, только что напряжённое, стало мягким и податливым. Он не двигался, боясь потревожить её. Просто лежал и смотрел на неё — на её лицо, которое во сне стало совсем детским, на её ресницы, которые чуть подрагивали, на её губы, которые всё ещё хранили тень улыбки.
Их ноги переплелись под одеялом. Её ступня касалась его голени, его бедро прижималось к её бёдрам. Он чувствовал, как от их тел исходит жар — они грели друг друга так сильно, что одеяло стало лишним. Она во сне отбросила его в сторону, и теперь оно лежало у них в ногах, скомканное и забытое.
Он лежал расслабленный, впервые за долгое время не чувствуя напряжения ни в плечах, ни в челюсти. Его рука покоилась на её талии, и он чувствовал, как она дышит — ровно, глубоко, спокойно. Она была открыта ему — не телом, которое он мог взять, а душой, которую она сама отдала в его руки. Он не знал, заслуживает ли он этого. Но он знал, что сделает всё, чтобы она никогда не пожалела.
Её рука во сне скользнула по его груди и замерла у сердца. Словно даже во сне она хотела быть к нему как можно ближе. Он накрыл её ладонь своей и закрыл глаза.
Они заснули вместе — два тела, сплетённые в единый узел, две души, наконец нашедшие покой. За окном занимался серый рассвет, но в спальне было темно и тепло. Им было всё равно. У них были они. И завтра, которое наконец-то обещало быть счастливым.
Сцена 5. Утро перед отъездом
Серый свет сочился сквозь нейро-шторы, но Рэд не видел его. Он лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как её дыхание щекочет кожу на его плече. Она спала, прижавшись к нему всем телом, её ладонь покоилась на его груди. Их ноги сплелись в единый узел, одеяло было отброшено в сторону — им было слишком жарко.
Он не открывал глаз. Ему хотелось продлить этот момент. Запомнить его. Запах её волос. Тепло её кожи. Тишина, в которой не было ни страха, ни одиночества. Только она. Только он. Только они.
Алгис пошевелилась. Её ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. Она увидела его лицо — такое близкое, такое родное — и улыбнулась.
— Ja ciabie kachaju, — выдохнула она, и её голос был хриплым после сна. (Я тебя люблю.)
— Ja ciabie kachaju, maja miłaja, — ответил он, и его пальцы коснулись её щеки. (Я тебя люблю, моя милая.)
Она прикрыла глаза, и на её лице отразилось тихое, безграничное счастье. А потом она снова посмотрела на него, и в её глазах была не просто любовь. В них была жажда. То самое предчувствие, которое горело в нём самом. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Она ответила ему, и их объятия стали крепче, жарче. Они не могли оторваться друг от друга. Их губы скользили по щекам, по шее, по плечам. Они снова и снова возвращались к поцелую, словно не могли насытиться.
Наконец, они отстранились, тяжело дыша. Воздух между ними искрил от желания. Их тела, всё ещё липкие от вчерашних оргазмов, пахли сексом. Она чувствовала его запах на своей коже, он чувствовал её — на своей. Они были грязными, но счастливыми.
— U duš? (В душ?) — спросил он, и его голос был низким, грудным.
— Tak, — ответила она, и её глаза хитро блеснули. — Ale tolki pamycca! (Да. Но только помыться!)
— Tolki pamycca, — согласился он, и его губы дрогнули в такой же хитрой улыбке. (Только помыться.)
Они оба знали, что это неправда. Они оба знали, что в душе будет что-то ещё. Не секс — ещё нет. Но и не просто мытьё. Она взяла его за руку, и он повёл её в ванную.
Они вошли в ванную, всё ещё держась за руки. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, и они остались вдвоём в этом маленьком, стерильном пространстве. Алгис повернулась к нему, и её пальцы легли на край его футболки. Она потянула ткань вверх, и он поднял руки, позволяя ей стянуть её. Футболка упала на пол. Она провела ладонями по его груди, по шрамам, по твёрдым мышцам. Его кожа была тёплой и пахла их общим запахом — сексом, потом, любовью.
Он взялся за край её топа и медленно, очень медленно потянул вверх. Ткань скользнула по её плечам, обнажая грудь. Он наклонился и поцеловал её в плечо — нежно, трепетно. Она тихо застонала и, не удержавшись, шутливо шлёпнула его по заднице. Он удивлённо поднял брови, а потом рассмеялся. Она рассмеялась в ответ. Им было легко. Им было хорошо. Они горели.
Она стянула с него домашние штаны, и его член, твёрдый и горячий, упёрся ей в живот. Он сглотнул. Его глаза скользнули вниз, к её бёдрам. Её трусики были мокрыми насквозь, и он видел, как тонкая струйка её смазки течёт по внутренней стороне бедра. Он издал низкий, грудной стон. Она улыбнулась, поймав его взгляд, и медленно, дразняще стянула с себя трусики. Затем наклонилась и собрала с пола всю их грязную одежду. Сверху она положила его трусы — те самые, испачканные его семенем. Она поднесла их к лицу и вдохнула. Запах ударил ей в нос — резкий, мужской, его. Её соски затвердели ещё сильнее, и он увидел, как по её телу пробежала дрожь. Она бросила бельё в корзину и, не оборачиваясь, шагнула в душевую кабину. Он пошёл за ней.
Она включила воду, и на них обрушился ледяной поток.
— Ach, bliać! (Ах, блядь!) — вырвалось у него, и он отпрыгнул в сторону.
Она засмеялась. Звонко, искренне, счастливо. Её смех эхом разнёсся по ванной.
— Prabač, prabač! (Прости, прости!) — сквозь смех проговорила она и повернула сенсор в другую сторону.
Вода мгновенно стала горячей, и пар окутал их. Он посмотрел вниз и увидел, что его член немного опал от ледяного шока. Она тоже это заметила. Её пальцы скользнули вниз и нежно обхватили его.
— Oj, prabač, tabie choładna, — прошептала она, и её глаза хитро блеснули. (Ой, прости, тебе холодно.)
Он вздрогнул от её прикосновения, и его плоть мгновенно налилась кровью, снова став твёрдой как камень. Она удовлетворённо улыбнулась. Он повернул её спиной к себе, прижал к своей груди и обнял за плечи. Его ладони накрыли её грудь, его губы прижались к её шее. Она застонала, откидывая голову ему на плечо. Её рука всё ещё сжимала его член, двигаясь медленно, дразняще. Его рука скользнула вниз, к её писечке, и пальцы коснулись горячей, влажной плоти. Она повернула голову, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, полным страсти. Их руки двигались в унисон, лаская друг друга. Он чувствовал, как она дрожит, как её дыхание становится прерывистым, как её тело выгибается ему навстречу. Она чувствовала, как напрягаются его мышцы, как его член пульсирует в её ладони, как его пальцы творят с ней что-то невероятное. И они кончили. Вместе. Её тело содрогнулось в мощном оргазме, и она закричала, заглушая звук льющейся воды. Он кончил следом, излившись на её пальцы и на кафельный пол. Они стояли, тяжело дыша, прислонившись друг к другу. Вода стекала по их лицам, смешиваясь с потом и слезами счастья.
— Davaj usio ž pamyemsia, — выдохнула она дрожащим голосом. (Давай всё же помоемся.)
— Davaj, — согласился он. (Давай.)
Они взяли мочалки и начали мыться. Он тёр ей спину, она тёрла ему плечи. Они смеялись, когда пена попадала в глаза, и целовались, просто так, без цели. Это было уже не про страсть. Это было про нежность. Про то, что они наконец-то вместе.
Он вышел из душа первым, взял большое пушистое полотенце и закутал её в него, когда она вышла следом. Она была похожа на маленького, мокрого котёнка. Он подхватил её на руки и понёс в её комнату. Там он уложил её на кровать и поцеловал в лоб.
— Možaš, kaniеčna, pajści na śniadańnie i biez adzieńnia, — сказал он, и его глаза хитро блеснули. — Ale ja za siabie nie ručajusia. (Можешь, конечно, идти на завтрак и без одежды. Но я за себя не ручаюсь.)
Она тихо засмеялась. Он выпрямился и вышел, оставив её одну. Она потянулась на кровати, как довольная кошка. Её тело всё ещё пело от пережитого оргазма. Она встала, подошла к комоду и вытащила из нижнего ящика те самые кружевные трусики. Чёрные, почти прозрачные. Она надела их и посмотрела на себя в зеркало. Они ничего не скрывали. Они только подчёркивали её формы, её кожу, её желание. Она представила, каким будет его лицо, когда он увидит её в этом. И, улыбнувшись, пошла на кухню. Босиком. В одних только этих трусиках.
Алгис вошла на кухню босиком, и звук её шагов был почти бесшумным — лишь мягкий шорох кожи по чёрному стеклу пола. На ней не было ничего, кроме тех самых чёрных кружевных трусиков. Они сидели низко на бёдрах, и тонкая полоска ткани спереди ничего не скрывала — лишь подчёркивала тёмный треугольник волос и влажный блеск её желания, которое она не могла спрятать. Сзади кружево исчезало между ягодиц, оставляя их почти полностью открытыми.
Рэд как раз ставил чашку с кофе на стол. Он поднял голову — и замер. Чашка застыла в воздухе на полпути. Он смотрел на неё, и его рука медленно, сама собой, опустилась, не донеся кофе до стола. Его взгляд скользнул по её плечам, по груди — полной, упругой, с бледно-розовыми сосками, которые затвердели в прохладном утреннем воздухе. По её плоскому животу, по изгибу талии, которая плавно переходила в бёдра. По этим чёртовым трусикам, которые не скрывали ничего.
— Ty... heta... (Ты... это...) — он запнулся, и его голос был хриплым, низким, каким она его ещё не слышала.
— Što? (Что?) — она сделала невинное лицо, хотя в её глазах плясали бесенята. — Ja prosta ŭ звычайных трусіках. (Я просто в обычных трусиках.)
— Heta nie звычайныя трусікі, Alhis, — он поставил чашку на стол, и его пальцы чуть заметно дрожали. (Это не обычные трусики, Алгис.)
— A što tady? (А что тогда?)
— Heta... zbroja, — ён пакруціў галавой, і яго вочы зноў слізганулі па яе целе. — Ty mianie zabješ. (Это... оружие. Ты меня убьёшь.)
Она рассмеялась — лёгким, счастливым смехом, от которого у него внутри всё переворачивалось. Она подошла ближе, пройдя мимо него так близко, что он почувствовал аромат её кожи — свежий, с лёгкой ноткой мыла и чего-то ещё, чего-то, что было только её. Она потянулась за фартуком, который висел на крюке у плиты, и в этот момент он увидел её спину — голую, гладкую, с изящным изгибом позвоночника, который исчезал под тонким кружевным поясом. Ягодицы, почти полностью открытые, двигались при каждом её шаге, и тонкая лента ткани только подчёркивала их форму. Фартук она завязала спереди, и теперь её грудь была скрыта, но спину и те чёртовы трусики он видел по-прежнему.
Он сделал глоток кофе. Он был холодным. Он даже не заметил, сколько времени прошло.
— Ja chaču, kab ty siońnia dobra pajeŭ, — сказала она, разбивая яйца на сковороду. — U nas dalokaja daroha. (Я хочу, чтобы ты сегодня хорошо поел. У нас дальняя дорога.)
— Ja ŭžo syty, — ответил он, и его голос был глухим. (Я уже сыт.)
— Ty jašče ničoha nie jeŭ. (Ты ещё ничего не ел.)
— Ja nie pra jadu. (Я не про еду.)
Она оглянулась через плечо и увидела его взгляд. Он смотрел на неё с таким голодом, от которого у неё подкашивались ноги. Но она только улыбнулась и вернулась к готовке.
Вуд, как всегда, включился, чтобы напомнить о погоде. Она не услышала — она спросила у Рэда, какую яичницу он хочет, с жидким желтком или плотную. Вуд повторил громче. Рэд ответил ей — с жидким, конечно. Вуд повысил громкость до максимума, и только тогда они обратили на него внимание.
— Ja tut, kali vy nie suprać, sprabuju pakłapacicca pra vašu biaśpieku, — в его голосе звучала лёгкая, почти человеческая ревность. (Я тут, если вы не против, пытаюсь позаботиться о вашей безопасности.)
— Prabač, Vud, — сказала она, и её голос был тёплым. — My prosta... (Прости, Вуд. Мы просто...)
— Ja viedaju, — перебил он. — Vy zкаchanyja. Ale heta nie značyć, što vam nie patrebien parasol. (Я знаю. Вы влюблены. Но это не значит, что вам не нужен зонт.)
Она засмеялась, и Рэд не смог сдержать улыбку. Яичница была готова через несколько минут — идеальная, с золотистыми желтками и хрустящим краем. Они сели за стол друг напротив друга. Он попробовал первый кусочек и удовлетворённо выдохнул.
— Ty rychtuješ lepš, čym usie restarany Vierchniaha Horada. (Ты готовишь лучше, чем все рестораны Верхнего Города.)
— Ty mianie liściš. (Ты мне льстишь.) — она ответила, но он видел, как её щёки залил румянец.
Она наклонилась над столом — медленно, очень медленно, опираясь на ладони. Её фартук, завязанный спереди, раздвинулся, и он увидел её грудь — полную, с розовыми затвердевшими сосками, которые почти выглядывали из-под ткани. Она смотрела ему прямо в глаза, и её взгляд был одновременно невинным и дерзким.
— Ty nie ŭjaŭlaješ, što ja ŭmieju rabić z jajkami, — сказала она, и её голос был таким томным, таким идеально поставленным, что это совсем не походило на шутку. (Ты не представляешь, что я умею делать с яйцами.)
Он подавился. Буквально. Кусочек яичницы застрял в горле, и он закашлялся, хватая чашку с водой. Она откинулась на спинку стула и захохотала — искренне, заливисто, счастливо. Её смех наполнил всю кухню, и он, откашлявшись, тоже засмеялся. Низким, грудным смехом, глядя на неё — такую живую, такую настоящую.
— Ty niebiaśpiečnaja žančyna, Alhis, — сказал он, и его глаза сияли. (Ты опасная женщина, Алгис.)
— Ja viedaju. (Я знаю.) — она подмигнула ему.
Они закончили завтрак и собрали посуду. Он мыл, она вытирала. Их пальцы встречались, когда она забирала у него чашку, и каждый раз между ними пробегала искра. Вуд, кажется, что-то говорил про заряд гравикара, но они снова его не слышали. Они шли собираться. Перед ними была дорога. И дом. И то, ради чего они так долго ждали.
Они вышли из кухни, и их шаги разошлись по коридору в разные стороны. Рэд направился в свою спальню, Алгис — в свою. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, и она осталась одна.
Комната встретила её тишиной и привычным запахом свежего белья. Она подошла к шкафу и открыла его. На полках лежали вещи, которые она выбирала сама, — её собственные. Но сейчас, глядя на них, она чувствовала странную растерянность. Что берут с собой, когда едут не просто за город, а в дом, который станет их первым настоящим убежищем? Что надевают, когда знают, что этот вечер изменит всё?
Она достала сумку и положила её на кровать. Потом открыла ящик с бельём.
Три комплекта. Она разложила их перед собой и замерла, рассматривая. Белый хлопок — простой, невинный, как та девочка, которой она была месяц назад. Тогда она дрожала от страха, ожидая боли. Теперь она дрожит от предвкушения. Чёрное кружево — дерзкое, вызывающее, как та женщина, которой она становится рядом с ним. Она помнит, как он смотрел на неё утром, когда она вошла в кухню в одних этих трусиках. Его глаза, его голос, его пальцы, которые чуть заметно дрожали. И нежно-голубой комплект — тот самый, который она купила в свой первый самостоятельный день. Она ни разу его не надела, но он всё ещё лежал здесь, напоминая о том дне, когда она впервые почувствовала себя хозяйкой.
Она взяла голубой комплект в руки. Провела пальцами по тонкой ткани. Какой он хочет её видеть? Распутной? Целомудренной? Или просто собой?
— Vud, — сказала она тихо, и её голос прозвучал как-то особенно уязвимо. — Ty možaš... paradzić? (Ты можешь... посоветовать?)
— Ja słuchaju, Alhis, — отозвался он мягко. (Я слушаю, Алгис.)
— Ja nie viedaju, što ŭziać. Heta... heta tak składana. (Я не знаю, что взять. Это... это так сложно.) — она обвела рукой разложенное бельё.
— Vybačajcie, što ja lezu nie ŭ svaju spravu, — сказал Вуд после короткой паузы, и его голос был чуть неуверенным, — ale haspadar Red lubić vas nie za adzieńnie. (Простите, что я лезу не в своё дело, но господин Рэд любит вас не за одежду.)
Она улыбнулась.
— Ja viedaju. Ale ja chaču być dla jaho... asablivaj. (Я знаю. Но я хочу быть для него... особенной.)
— Vy i tak asablivaja, Alhis. (Вы и так особенная, Алгис.) — сказал Вуд, и в его голосе прозвучала такая искренняя убеждённость, что у неё защипало в глазах.
Она глубоко вздохнула и взяла с кровати все три комплекта. Пусть решает сердце. Она положила их в сумку и перешла к одежде. Мягкие домашние штаны и тёплый свитер — для прохладных вечеров. Лёгкое платье — для утра, когда она выйдет в сад. Удобные балетки, в которых можно ходить по траве. Никаких каблуков — она не умела на них ходить, да и не хотела. Она хотела быть собой.
Она достала косметику — её было немного. В приюте этому не учили. Увлажняющий крем, тушь для ресниц, лёгкий блеск для губ. Она провела блеском по губам и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрела женщина, которую она ещё не до конца знала, но уже начинала любить. Она поправила волосы и закрыла сумку.
В это время Рэд собирался в своей спальне. Его движения были быстрыми и точными — он делал это сотни раз. Спортивные штаны, футболки, свитер. Он не думал о том, что надеть. Он думал о ней. О том, как она смотрела на него за завтраком. О том, как её грудь выглядывала из-под фартука. О том, как она сказала «ты не представляешь, что я умею делать с яйцами», и он едва не подавился. Он улыбнулся своим мыслям и потянулся за оружием. Два пистолета. Коробка с зарядами. Это было единственное, что напоминало о реальности. О том, что за пределами их маленького рая всё ещё царит мир, который хочет их уничтожить. Он положил оружие в отдельную сумку и застегнул её.
Они встретились в гостиной. Алгис вышла первой, с сумкой в руке. Она была одета в лёгкое платье — то самое, которое выбрала для утра, но решила надеть сейчас. Ткань мягко облегала её фигуру, и он на секунду замер. Она заметила его взгляд и смущённо улыбнулась.
— Ty... vyhladaješ... (Ты... выглядишь...) — он запнулся.
— Što? (Что?)
— Niebyvala. (Невероятно.) — выдохнул он.
Она опустила глаза, и её щёки залил лёгкий румянец. Он подошёл ближе и забрал у неё сумку. Их пальцы соприкоснулись, и между ними пробежала та самая искра, которая теперь сопровождала каждое их прикосновение.
— Ja vaźmu, — сказал он. (Я возьму.)
— Dziakuj. (Спасибо.)
Они спустились в гараж. Вуд уже ждал их там.
— Ja praviedyŭ usio, — сказал он. — Daroha čystaja. Hravikar zapraŭleny. Pradukty na zadnim siedziani. (Я проверил всё. Дорога чистая. Гравикар заправлен. Продукты на заднем сиденье.)
— Dziakuj, Vud, — сказала Алгис. (Спасибо, Вуд.)
— Budźcie aściarožny, — добавил он, и его голос был теплее, чем обычно. (Будьте осторожны.)
— Abaviazkovа, — ответил Рэд. (Обязательно.)
Они загрузили вещи в багажник — сумки, продукты, оружие. Рэд закрыл багажник и открыл переднюю дверцу для Алгис. Она села и оглядела салон — чистый, пахнущий кожей и озоном. Он сел за руль, и гравикар мягко загудел, оживая. Они выехали из гаража и поднялись над Верхним Городом. Серые башни и неоновые огни остались позади. Впереди была дорога. И дом. И ночь, которая изменит всё.
Глава 5 ПЕРВАЯ НОЧЬ
Сцена 1: Выезд
Гравикар мягко оторвался от посадочной площадки и, разрезая серый смог Верхнего Города, взял курс на восток. Рэд вёл машину, и его пальцы уверенно лежали на сенсорах управления. Алгис сидела рядом, пристёгнутая ремнём, но её рука уже через несколько минут после взлёта скользнула к нему на бедро. Он вздрогнул — едва заметно, только мышца под её ладонью напряглась и тут же расслабилась. Она не убрала руку. Он не попросил её об этом.
За окнами проплывал Верхний Город — чёрные башни, неон, парящие парки на крышах. Потом начался Средний Город: серые бетонные коробки, бесконечные очереди у пунктов раздачи воды, дроны КГС, висящие в воздухе, как механические стервятники. Алгис смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Ещё месяц назад она была там, внизу. Теперь она летела над этим, и её рука лежала на бедре мужчины, который её спас.
Но вот Средний Город кончился. Началась промзона — ржавые остовы заводов, дымящие трубы, токсичные испарения, поднимающиеся от земли. А потом исчезли и они.
Алгис впервые увидела землю.
Она прижалась к окну, и её глаза расширились. Под ними проплывали оазисы — клочки зелёных полей, огороженные высокими стенами. Частные владения элиты, которые могли позволить себе очищенную воду и генетически модифицированные семена. За ними начинались пустоши — выжженная, мёртвая земля, на которой ничего не росло уже больше полувека. А дальше, насколько хватало глаз, тянулись болота. Бесконечные, тёмные, с редкими пятнами уцелевших лесов — остатками того, что когда-то было материком.
— Heta... (Это...) — выдохнула она, не в силах оторваться от окна.
— Tak. Heta toje, što my strасili. (Да. Это то, что мы потеряли.) — голос Рэда был глухим, в нём звучала старая, застарелая боль.
— Usio heta było zialonym, — працягнуў ён, і яго позірк слізгануў па мёртвых палях. — Da treciaj susvietnaj. Pali, liasy, reki... A paslia... (Всё это было зелёным. До Третьей мировой. Поля, леса, реки... А после...)
— A Čaćviertaja? (А Четвёртая?) — спросила она тихо, боясь услышать ответ.
— Čaćviertaja dabіla. Baltika выйшла з берагоў. Затапіла палову таго, što jašče заставалася. Ciapier tam, dzie kaliś byli pali, — vada. Čornaja, miortvaja. (Четвёртая добила. Балтика вышла из берегов. Затопила половину того, что ещё оставалось. Теперь там, где когда-то были поля, — вода. Чёрная, мёртвая.)
Она замолчала, вглядываясь в этот мрачный, но по-своему завораживающий пейзаж. Её рука всё ещё лежала на его бедре. Она слегка сжала пальцы, и он накрыл её ладонь своей. Тепло его руки успокаивало.
Они летели дальше. Справа показалась большая тёмная масса — пятно уцелевшего леса. Густого, живого, непроходимого. За ним — луга, покрытые дикой травой, которая колыхалась под порывами ветра. Луга переходили в болота, и где-то там, за горизонтом, ближе к побережью, начиналась сама Балтика — токсичная, мёртвая, но всё ещё неукротимая. География этого места изменилась до неузнаваемости за полвека, но дом Рэда, построенный на возвышении, выстоял. Он был там, впереди, скрытый за горизонтом.
Её рука скользнула выше. Рэд сделал резкий вдох. Она почувствовала, как под её пальцами напряглись мышцы его бедра. Она ничего не сказала, только слегка улыбнулась, глядя в окно. Её пальцы двигались медленно, едва ощутимо, поглаживая его через ткань штанов. Он сжал руль крепче, но не остановил её.
— Alhis... — выдохнул он, и его голос был низким, хрипловатым.
— Mmm? (Ммм?) — она повернулась к нему, и в её глазах плясали те самые бесенята, которые он уже научился распознавать.
— Ty mianie addziahaješ. (Ты меня отвлекаешь.)
— Ja viedaju. (Я знаю.)
Она смотрела на него, и в её взгляде был тот самый огонь, который горел там с самого утра. Не просто желание тела — это было желание наконец-то быть с ним. По-настоящему. Без остатка. Он понял это без слов. Он включил автопилот, и гравикар, подчиняясь команде, продолжил движение по заданному курсу. А Рэд повернулся к ней.
Она расстегнула его ремень, и её пальцы, уже знакомые с его телом, обхватили его плоть. Он застонал, откидывая голову на подголовье. Она двигала рукой медленно, ритмично, и он чувствовал, как напряжение возрастает с каждой секундой. Его ладонь легла на её шею, притягивая ближе, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, и она ответила ему с той же горячностью. Она не могла насытиться им, и он не мог насытиться ею. Их руки блуждали по телу друг друга, а губы не отрывались ни на мгновение. Это было не просто желание — это была жажда близости, которую они так долго сдерживали. И она наконец находила выход.
Гравикар плыл над мрачными болотами, неся их дальше — к дому, который обещал им будущее. А они, прижимаясь друг к другу, впервые за этот долгий день позволили себе не думать о сдержанности.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
