Обложка Плесень и Мёд

Плесень и Мёд

Hidden.atlas

0% прочитано
Стандартный
Hidden.atlas

Плесень и Мёд

ГЛАВА 11. Торжество урожая. Часть 1

Время медленно катилось к осени. Воздух наполнился запахом пожухлой травы, дымом первых костров и сырой земли, а закаты стали густыми, разливаясь над полями оранжево-красным золотом.

Торжество урожая всегда было зрелищем, которое жители ждали целый год. Но перед этим их ждала тяжёлая работа в поле на целый месяц — люди, не разгибая спины, должны были собирать пшеницу, овёс, ячмень, пастернак и всё остальное, чем земля ещё была готова делиться.

А чтобы подогреть интерес местных к тяжёлой работе, Король как раз и придумал соревнование с призами для тех, кто соберёт больше всего урожая по количеству и весу тюков.

Но первый день сентября (впрочем, как и любой другой первый день месяца) был ознаменован ещё менее приятным событием — сбором налогов. Утреннюю тишину нарушил оглушительный грохот.

— Все на урожай! Все на сборы! — вопил зазывала за дверью. — И готовьте монеты, лентяи! Не забудьте про налоги! Не вздумайте прятать добро по погребам!

Местный зазывала шёл по домам и дубасил кулаком в каждую дверь, особенно усердствуя у тех, кто славился любовью к поспать. Формально участие в сборе урожая считалось добровольным, но на деле каждый понимал: «добровольно-принудительное» — самое честное определение всего происходящего в Версидии.

Эмма распахнула дверь спальни уже полностью собранная: в удобных портках, косынке и, конечно же, в ослепительно белой блузке. Уильям даже удивился:

— Не ожидал, что ты так рано вскочишь с постели. Солнце едва из-за крыш показалось…

Эмма ответила натянутой улыбкой — той самой, за которой обычно прячут желание либо сбежать, либо ударить.

— Собирайся скорее. Нам нужно ещё успеть налоги оплатить… Чтоб у этого сборщика все швы на панталонах лопнули…

На улице туман ещё путался в ногах, было зябко. Они дошли до площади Дуба — центра Криволука.

Там уже стояла телега с огромным деревянным сундуком, крышку которого прорезала узкая щель для монет. Рядом переминались с десяток стражников и отец Бенедикт со свитком в руках — всё ещё бледный, с сипотцой в голосе, которая всё никак не желала уходить с той самой хвори.

Среди воинов особенно выделялся один: поверх доспехов на нём красовалась алая накидка с золотым крылатым львом. Судя по всему, именно его прислали проследить, чтобы народные гроши благополучно добрались до Версы, а не растворились по дороге.

Эмма медленно повернулась к соседям. Никто не торопился оплачивать, но от этой бюрократии, будь она неладна, было не скрыться.

— Так, Эмма Ансель, — отец Бенедикт нахмурился, водя пальцем по списку. — Так-так-так… Ага, вот и ты. Оплачивай.

— С превеликим удовольствием, — пробормотала Эмма, неохотно развязывая мешочек с монетами. В прорезь сундука шумно полетели монеты одна за другой.

— Подожди, помедленнее, Эмма, — засуетился отец Бенедикт, судорожно поправляя свиток. — Я же считать не успеваю!

Эмма демонстративно закатила глаза и стала добавлять по одной монетке — почти торжественно, чтобы старик успевал фиксировать её «несметные богатства». Одна. Вторая. Третья.

— Ага… вижу — все сорок… оплачено… — бормотал он, делая пометки.

В этот момент от ремесленного ряда к ним подскочила Мэгги. Торговка, упрямо поджав губы, зыркнула на Эмму с такой глубокой ненавистью, словно это она собирала налоги.

— Отец Бенедикт! — заголосила она, тыча пальцем в Эмму. — Вы её заодно на Доску позора занесите! Из-за этой рыжей занозы такую добрую, святую женщину стражники в кандалах утащили!

— Это какую ещё «добрую»? — повёл бровью Бенедикт.

— Ну знахарку нашу, матушку из лесу! — Мэгги аж затряслась от негодования.

Торговка упрямо продолжала расписывать все «великие достижения» лесной ведьмы, пока отец Бенедикт невозмутимо и тяжело смотрел на неё из-под седых, лохматых бровей.

Эмма молча наблюдала за подругой, с которой ещё пару месяцев назад делила обед за прилавком. Ей оставалось лишь вздыхать: в картине мира Мэгги разоблачение обыкновенной шарлатанки (которого Эмма, к слову, так и не сделала) стояло на одной чаше весов с воровством и смертоубийством — то есть с грехами тех, чьи имена обычно украшали позорную доску. Три попадания туда — и везунчика ждали либо государственная каторга, либо весёлая верёвка на площади.

— Ведьму? — наконец причмокнул старик. — Тьфу, чертовщина… За поимку ведьмы я ей, пожалуй, наоборот — плюсик в списке «добродеяний» поставлю.

— Всю жизнь мечтала получить официальную похвалу от церкви, — фыркнула Эмма.

Мэгги оскорблённо зашипела, подхватила свои корзины и упрямо потопала в сторону поля. Эмма грустно проводила её взглядом:

— Ладно, пошли, Уильям…

— А ну постойте! — рявкнул стражник в алой накидке, резко хватая Уильяма за плечо. — А за этого бугая кто платить будет?! Или он у вас как неучтённая скотина числится?!

Вояка подошёл к Уильяму вплотную. Рыцарь отчётливо уловил резкий запах пота и вчерашнего кислого пива, но лицо его осталось безупречно ровным, лишь глаза потемнели от едва сдерживаемого гнева.

— Эмма! — хрипло позвал вдруг Бенедикт, да так громко, что на него все обернулись. — Что же у тебя верёвка для креста совсем поистрепалась? Того и гляди, символ наш ненароком сорвётся да потеряется. Поди сюда, я тебе покрепче завяжу.

Эмма удивлённо приподняла бровь, но послушно отошла вслед за стариком под недовольные взгляды стражи.

— Эмма, ты же знаешь правила, — вполголоса начал Бенедикт.

— Совершенно идиотские правила… — прошипела Эмма, пока священник возился с верёвочкой на её шее.

— Правила есть правила. Ладно, я тебя прикрою, штраф за незаписанного уж больно конский. Но со следующего месяца придётся платить.

— Хорошо, хорошо. Как скажете, отец Бенедикт… Спасибо.

Они вернулись к стражникам и Уильяму. Те уже застыли в шаге от потасовки — один из воинов даже успел бросить рукавицы на землю, готовясь к драке.

— Бенедикт! Где тебя черти носят?! — вопил павлин в алой накидке. — Записывай быстрее этого оборванца в должники, пока мы его в кандалах не увезли!

— Не смей кричать на меня, Гарольд, — спокойно осадил его старик. — Молодой человек только-только вернулся с морской службы. Его ещё просто не успели внести в списки.

— Он-то? Моряк? Не смеши меня! — сплюнул стражник.

— Да, приходилось отличать форштевень от ахтерштевня, — с лёгкой усмешкой отозвался рыцарь.

— Всё, довольно лаяться! — оборвал их Бенедикт, разворачивая свиток. — Молодой человек, ваше имя?

— Уильям Холден, — невозмутимо произнёс он.

Эмма на секунду замерла и уставилась на рыцаря.

— Записал. Со следующего месяца — сорок монет.

— Ну уж нет, Бенедикт! Так дело не пойдёт! — Стражник бесцеремонно выхватил у священника свиток и угрожающе качнул в его сторону копьём. — Это укрывательство! Штраф платится в двойном размере!

Уильям тут же рванулся вперёд, намереваясь перехватить копьё, но Эмма хлопнула его по руке, одарив полным возмущения взглядом.

— Я сообщу в столичный собор о твоём поведении, Гарольд, — холодно пообещал Бенедикт.

— Да хоть самому Богу жалуйся! Больше ты на этом месте не задержишься со своими поблажками!

— А ты считать-то хоть до десяти умеешь, грамотей? — Старик ловко выдернул список обратно и как ни в чём не бывало повернулся к остальной очереди.

Стражник злобно засопел и с глухим стуком захлопнул забрало шлема.

— Пошли отсюда, Уильям, — пробормотала Эмма. — Только утро началось, а настроение уже совсем испортили…

Они пошли прочь от телеги с сундуком. Эмма долго молчала, сжимая в руке тощий кошель, а потом глухо бросила:

— Штраф, штраф… Сил моих нет! Спасибо хоть за родителей платить больше не заставляют.

— Больше? А что изменилось?

— Пока я не притащила сюда полдеревни, чтобы они подтвердили, что те здесь давно не живут, никто их из списков вычёркивать не хотел. Полгода платила за пустые имена. Ух, ненавижу…

— М-да… Хорошо, что отец Бенедикт заступился. Надо будет отплатить ему добром при случае.

— Холден, значит? — вдруг спросила Эмма, искоса взглянув на спутника. — Это в столице все такие оригинальные? Я в нашем Криволуке с десяток Холденов знаю.

— Ну, какая есть. Но с Ансель точно не спутаешь, — хмыкнул он.

— Мамина фамилия красивая, да…

— От матери? В моих краях обычно по отцу кличут, — удивился рыцарь.

— М-да, и правда непросто у вас там. Отца-то, если по совести, чёрт разберёт, кто он был такой… А вот кто тебя родил да выкормил — тут уж точно не перепутаешь! Поэтому у нас так принято. Это только династия Голодомиров без королев правит. Странно вообще: у них девочки не рождаются уже поколений пять. Проклятие какое-то на этой короне висит, не иначе…

***

Эмма и Уильям миновали ворота Криволука и направились к полям за холмом. Туда со всех концов деревни стекались участники сбора. Кто-то зевал, кутаясь в кафтан, кто-то подпрыгивал от утренней зябкости, а кто-то уже сидел на борту разваленной повозки, сонно болтая ногами.

Горожане тем временем расходились по мастерским и торговым рядам. Работников городских гильдий от жатвы освобождали: считалось, что у них и без серпов хватает полезных занятий. Деревенским полезных занятий тоже хватало, но освобождать их почему-то никто не собирался.

— Ну, рассказывай, — попросил Уильям, пока они шли по узкой тропинке между колышущимися хлебами. — Как у вас проходит это «главное событие года»?

— Всё просто: два серпа, моток верёвки и океан воодушевления, — Эмма кивнула на корзину, но её голос заметно дрогнул.

— Судя по всему, это твой самый любимый праздник, — он внимательно посмотрел на её напряжённый профиль.

— Я просто… — на мгновение её натянутая улыбка сползла, обнажив усталость. — Давно не виделась с остальными…

— Да? — нахмурился Уильям. — Мы только и делаем, что с кем-то видимся… Буквально полчаса назад отвертеться еле удалось!

— Одно дело — разборки, а совсем другое — за кружкой пива выложить всё, что на душе. Я уже и не помню, когда последний раз разговаривала так с кем-то, кроме тебя…

— Не думал, что я такая плохая компания…

— Да брось, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Без тебя я бы просто свихнулась.

Начало поля быстро заполнилось суетой. Для пущей торжественности кузнец Норман притащил из мастерской свою наковальню. Когда все выстроились вдоль стартовой линии, он изо всех сил стукнул по ней молотом. Звук такой мощи раскатился по предгорьям, что лошади в телегах шарахнулись в стороны.

По этому сигналу люди ринулись в колосья, как голодная саранча. Заскрипели серпы, срезая стебли. Кто-то ругался на тупое лезвие, кто-то напевал под нос, а кто-то уже через десять минут начал уныло жаловаться на поясницу.

Эмма и Уильям работали слаженно. План был простым: срезать стебли, укладывать их ровно, тюк к тюку, туго перевязывать бечёвкой и волочь к общей куче на площади Дуба.

Солнце поднималось всё выше, туман окончательно растаял. В дальнем конце поля бабы затянули протяжную, тягучую песню:

«Ты клонись, колосок, под острый серпок…»

Эмма подхватила мотив, тихо напевая под нос и не поднимая головы от работы. Уильям поначалу замер, но вскоре и он поймал незамысловатое созвучие и принялся неуверенно подтягивать своим низким голосом.

За песнями время пролетело незаметно, и утренняя прохлада окончательно сменилась липким, удушливым полевым жаром. Рубаха Уильяма быстро потемнела и прилипла к лопаткам. Он какое-то время терпел, а затем выпрямился, одним движением стянул её через голову и бросил на свежий сноп.

Эмма так и застыла с занесённым серпом, напрочь позабыв про колосья. Она заворожённо уставилась на его широкие плечи и сильные руки, покрытые каплями пота.

И ровно в это мгновение из соседнего ряда, ломая сухие стебли, на неё спиной выпятилась огромная соломенная шляпа.

— Ой, Эмма! Это ты? — Люси обернулась и, отбросив бечёвку, расплылась в улыбке. Она крепко, до хруста в рёбрах, обняла подругу. — Ох, я скучала по тебе, язва ты огородная! Где ж ты пропадала-то?

— Да я… я нигде. Просто торгую в другом месте. Мэгги же меня до сих пор ненавидит. Утром я в этом убедилась лично.

— Ой, да я с ней сама поругалась! — Люси махнула рукой. — Обещала серп одолжить, клялась, что участвовать не будет. А теперь погляди на неё! — она ткнула пальцем в сторону поля, где над колосьями мелькала её светлая макушка. — Роет как крот! Победы хочет, чушка хитрожопая.

Люси хотела было что-то добавить, но заметила стоявшего неподалёку Уильяма, который как раз вытирал лоб предплечьем. Торговка ахнула и шумно сглотнула:

— Ох ты ж небеса… Его что, на королевской фабрике по кускам сшивали? Весь в рубцах, живого места нет. Пугают меня эти вояки, Эмма, они же двинутые на всю голову! И изрезанные все, как старые доски в харчевне.

— Да ну тебя, может, и двинутые, но… — Эмма осеклась, чувствуя, как взгляд против воли снова возвращался к рыцарю.

— Ой-ой-ой, кошка мартовская! — ехидно усмехнулась Люси, с размаху притерев свой зад к собранному тюку. — Засмотрелась-то как, зенки сейчас выпадут! Нет, ну в этом пришлом бугае, конечно, что-то есть… Но то ли дело наш Норман!

— А что Норман? — Эмма нахмурилась.

— Как это что? — Люси мечтательно вздохнула, уставившись на наковальню в начале поля, у которой одиноко сидел кузнец. — Наш, местный, рукастый! В городскую гильдию кузнецов пробился, кузницу свою в Криволуке открыл. Жаль, что он с нами на сборе не участвует… Ох, до умопомрачения жаль!

Пойманная за наблюдением, Эмма уже не решалась повернуть голову в сторону Уильяма. Да и что он вообще себе позволяет? Все в одежде ходят и мучаются, а он!.. Поэтому девушка решительно выхватила из корзины швейную тряпку и со всей дури швырнула в наёмника.

Он удивлённо моргнул, переведя на неё пытливый взгляд:

— Это ещё за какие заслуги?

— Прикройся, — буркнула Эмма, стремительно краснея до самых ушей. — Я же тут перед тобой не раздеваюсь.

Уильям медленно, хитро усмехнулся, явно наслаждаясь её пунцовыми щеками:

— А может, зря. Отличный бы вышел стимул для работы.

Эмма возмущённо фыркнула и с утроенной силой вонзила серп в колосья, пряча лицо, но упрямые уголки губ всё равно дрогнули в улыбке.

Они продолжили работать под припёком: срезали стебли, складывали их ровнее, перевязывали, а затем по двое волокли тяжёлые, душистые снопы пшеницы на площадь Дуба. Отец Бенедикт был тут как тут: сидел на перевёрнутой бочке с доской и мелком, изображая точный учёт, пока его караулила парочка местных стражников. Получалось у них не очень убедительно: один зевал во весь рот, а второй пытался незаметно стащить яблоко из чужой корзины. Зато Бенедикт считал крайне внимательно, будто бы он и взаправду был единственный во всей Мшани, кто умел считать.

В какой-то момент Уильям, занося очередной тюк к общей куче, заметил, как упитанный мужик суетливо перетаскивает чужие снопы ближе к своему настилу, пока священник отвлёкся на крикливый спор двух старух.

Уильям молча поставил ношу, в два шага пересёк пятачок и железной хваткой перехватил мужика за руку.

— Что ты делаешь? — резко спросил он.

— Ты кто такой вообще?! — огрызнулся мужик, пытаясь вырвать запястье. — Я верёвки поправляю, чтобы не расползлось! Видишь, что ли, плохо?

Подоспевший на шум стражник подозрительно прищурился, перекладывая руку на рукоять.

— Он жульничает, — сказал Уильям, ткнув пальцем в мужика.

— Я? — тут же заорал тот. — Я почтенный житель деревни! Столько лет хлеб вам продаю! Чтобы я, честный человек, жульничал? Как не стыдно такое говорить!

Он демонстративно плюнул Уильяму под ноги. Второй раз за день он был награждён подобным жестом. Отец Бенедикт подошёл прихрамывая ближе, держа доску под мышкой.

— Ну-ну. Уильям, отпусти его. Может, тебе и правда показалось. Нельзя же всех подряд в ворах подозревать.

Он нахмурился, но всё же разжал пальцы.

— Простите, Бенедикт, — буркнул наёмник, но тут же развернулся к пекарю. — Но если я ещё раз увижу, как ты «верёвки поправляешь», я тебе вокруг шеи их «поправлю».

— Вы это видели, а? — сразу же обернулся мужик к притихшей толпе, заново храбрея. — Пришёл тут какой-то бродяга, порядки свои наводит!..

Он продолжал возмущённо кричать что-то вслед, но Уильям уже спокойно возвращался на свой участок.

Вечером, после целого дня под палящим солнцем, они буквально заползли в дом. Спина и руки отзывались тупой ноющей болью, ноги гудели, а ладони казались чужими. Уильям со стоном, размашисто плюхнулся на лавку у очага, меч в тяжёлых ножнах, который до этого мирно стоял прислонённым к стене, с глухим стуком завалился в узкую щель за лавкой. Наёмник лишь покосился на звук:

— Потом достану, — махнул он, осторожно разминая затёкшие плечи. — Я на службе всякое дерьмо видал, но даже для меня это было… чересчур. Налоги, жулики, тюки…

— Ой, Уильям, привыкнешь, — бодро отозвалась Эмма, хотя сама едва держалась на ногах. Кряхтя от ломоты в пояснице, она принялась раскладывать по глиняным тарелкам остатки утреннего рагу.

— Ты, помнится, говорила, что это будет весело, — напомнил он. — Пока весельем даже не пахнет.

— Ой, ещё всё будет, не зуди, — махнула она на него ложкой. — Вот когда всё зерно до единого снопа соберём — в тавернах яблоку негде будет упасть. Такое начнётся — уши завернутся, вот увидишь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге