Обложка По ту сторону Олимпа

По ту сторону Олимпа

Лейла Мазиева

0% прочитано
Стандартный
Лейла Мазиева

По ту сторону Олимпа

Глава 1. Жертвенный алтарь

Андромеда.

Смех, громкие возгласы, пожелания благословения, стук переполненных бокалов — все смешалось в большом зале, где горящие факелы коптили высокий потолок, а по мраморному полу от пролитого вина расползались липкие пятна. Кто-то уронил пустой кубок, и звон меди перекрыл гул голосов, не сумев заставить их умолкнуть. Даже стены, казалось, потемнели от чужих голосов, от запаха пота и кислого вина, от того, что никто здесь не знал, куда поставить ноги, не задев чужого грязного плаща. Теперь все ощущалось чужим, будто всех этих многочисленных шумных мужланов и не должно было быть здесь. Впрочем, так и было: по моему мнению, которого никто за сегодня ни разу не спросил, их действительно стоило бы прогнать, одарив подарками за спасение нашего царства. Но мои родители решили знатно расщедриться. Ведь подарком была я.

Из всех, кто пировал сегодня в этом зале, не хватало лишь одного - Кассиана. Не потому, что забыли пригласить: просто до Афин весть попросту не успела долететь. Наверняка он сейчас сидит за свитками с законами или спорит с каким-нибудь философом, даже не подозревая, что я выхожу замуж, а трон, который прочили ему еще с рождения, сегодня достался чужаку.

— О великий сын Зевса и прекрасная царевна Андромеда! Я принес жертву на алтарь Великой Геры, чтобы даровала она вам свое благословение! — ну надо же, как расстилается наш советник перед Персеем, а ведь когда-то прочил меня за одного из своих сыновей. — Да дарует она вам многочисленных сыновей и дочерей, что своей силой и мудростью будут прославлять имя Зевса! — он даже ни разу не взглянул на меня, так старается выслужиться. Если будет продолжать так низко кланяться в его-то возрасте, то однажды не разогнется.

Его заискивающая речь была прервана резким одобрительным воскликом сидящего рядом моего новоиспеченного мужа, а затем с готовностью подхвачена всеми его друзьями. Опять звенели бокалы, разливалось вино, а у меня из головы не выходила одна мысль: как же так резко все изменилось в моей жизни и как мне с этим справиться. Меня все еще окутывал тот самый страх перед неизбежностью быть поглощенной чудовищем. Это чувство тяжестью в животе напоминало о себе. Я отхлебнула вина, пытаясь снять с себя липкое ощущение слабости, но оно лишь обожгло горло, ненадолго сбив эти мысли. Я уже почти была готова отпустить, наконец, мысль о том, как несправедлива моя судьба, и спокойно принять смерть, когда появился он: знаменитый Персей — убийца Горгоны. Он подоспел очень вовремя, чтобы вытащить меня из цепей и сразу надеть другие. Я посмотрела на него — темные длинные волосы обрамляли его лицо, иногда спадая на глаза. Но несмотря на широкую улыбку, взгляд его оставался холодным, как у торговца, оценивающего товар. Под его взглядом я особенно ощущала тяжесть золотого ожерелья, которое холодило ключицы подобно ошейнику, что не успел нагреться от кожи. Сильный, смелый, любимец богов — а сейчас еще и с упоением пересказывающий историю моего спасения, задерживаясь на каждой подробности схватки так, будто чудовище погибало заново всякий раз, когда он открывал рот.

— Мне, сыну Зевса, неведом страх! Этим мечом, даром Гермеса, я отсек голову Медузе — этим же мечом я вспорол живот Посейдонову чудовищу! А Афина вела мою руку, которая ни разу не дрогнула. — он на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как гости разразились новым взрывом восторга. Некоторые даже вскочили с мест, поднимая высоко кубки и чествуя его. Затем он повернулся ко мне, будто вспомнил, что сегодняшний пир посвящен не только ему. — А эта прекрасная женщина…вплетена в мою судьбу Мойрами. Сам ясновидец Аполлон предсказал мне это.

Разумеется.

Если верить Персею, боги не просто наблюдали за его жизнью — они по очереди устраивали её, лишь бы однажды вручить ему меня.

Гордость Персея была такой густой, что, казалось, затмевала даже терпкий запах вина, жар факелов и гул пирующих.

Мне было довольно тяжко находиться в этом месте, а нескончаемый шум вызывал головную боль. Я ловила себя на мысли, что считаю мгновения до конца этого бесконечного дня, надеясь наконец остаться в тишине.

Но мечта была слишком далека от реальности. Ведь как только пиршество закончится, Персей наверняка захочет остаться наедине со мной — со своим долгожданным трофеем, заслуженным подарком. От одной этой мысли внутри поднималась вязкая усталость. Казалось, этот пир никак не хотел закончиться, а впереди меня еще не скоро ожидало облегчение, а лишь очередная роль, которую предстояло терпеливо сыграть.

В такие минуты я по привычке искала брата взглядом — будто он всё еще мог сидеть где-то за этими столами, наблюдая за происходящим балаганом с обычной своей холодной насмешкой. Он всегда умел смотреть на любую катастрофу так, будто это просто плохо решённая задача — для которой достаточно подобрать верный подход. Сколько раз в детстве я прибегала к нему за спасением, натворив очередных глупостей из любопытства, и он неизменно находил способ вывести меня сухой из воды, ничего не рассказывая родителям. Теперь же спасать было нечего — только сообщить, что спасать больше и незачем: трон, который должен был достаться ему, за один вечер перешел к чужому человеку. Мы не виделись уже несколько лет — с тех пор как он отправился в Афины постигать риторику и законы государства, которым он должен был однажды править. Знает ли он уже, что от этого будущего ничего не осталось? И что он почувствует, когда узнает: гнев, облегчение, а может, то самое спокойное смирение, с которым он всегда встречал любые повороты судьбы.

Мои размышления неожиданно прервал доносящийся снаружи шум — топот многих ног, звон оружия, чей-то окрик. Гул за столом стих. Персей поднялся первым, за ним — мой отец и ещё несколько мужчин. Я же осталась сидеть, хоть и было любопытно узнать, кто осмелился вторгнуться на наш праздник.

Двери громогласно распахнулись.

— Молва о великой свадьбе идёт по всей Элирии! Что же ты, мой славный брат Кефей, не удостоил меня приглашением?

Я узнала этот голос — дядя Финей. Он вошёл в зал, и за его спиной сомкнулись ряды воинов. Удивительно много воинов для светского визита.

Отец заторопился навстречу:

— Брат мой, не хотел обижать тебя. Но раз ты здесь — проходи.

— Проходить? — Финей усмехнулся и обвёл взглядом гостей. — Я пришёл не пировать. Ты обещал мне свою дочь в жёны, Кефей. Или забыл?

Отец побледнел, явно растерявшись. Он не очень любил конфликты и предпочитал избегать их всеми возможными способами. Но меня больше удивило сказанное… Меня собирались сделать невестой моего дяди? Я лишь слабо ухмыльнулась, понимая, что моя судьба решалась еще до того, как в нашей жизни появился Персей. Кто-то из гостей за моей спиной так и замер с занесённой в воздухе чашей, не решаясь ни выпить, ни отставить её обратно. Я же осталась сидеть, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Мой муж вышел вперёд. Не спеша, как выходит хозяин встречать незваного гостя, который ещё не понял, что его не ждали.

— Финей, — произнес он. Голос его был спокоен, почти ленив. — Где ты был, когда её приковывали к скале? Где ты был, когда чудовище разевало пасть?

— Я...

— Ты не пришёл. А теперь ты здесь, врываешься в мой дом и требуешь то, что принадлежит мне.

Финей побагровел:

— Ты — мальчишка! Ты обвесился дарами богов и думаешь, что это делает тебя героем? Я пришёл за своей невестой, и ты мне её...

Персей не дал ему договорить. Он запустил руку в мешок, что висел у пояса, и вытащил голову. Все замерли.

Голова Горгоны. Змеи, свисающие мёртвыми прядями. Глаза скрыты плотной повязкой. Так вот оно — то чудовище, убийством которого он так бахвалился? Я, признаться, ожидала чего-то более…устрашающего.

— Ты знаешь, что это? — спросил Персей. Вопрос был тихим, но в тишине зала он прозвучал как удар.

Финей отшатнулся. Его воины попятились.

— Это Медуза. Та, что обращает в камень одним взглядом. Я отсёк ей голову вот этой рукой.

Он помолчал, давая им рассмотреть её.

— И если ты думаешь, что я не применю её против жалкого смертного, который осмелился выступить против меня, любимца богов…

Его пальцы сомкнулись на повязке.

— Закройте глаза, — бросил он своим, глядя в сторону.

И сдёрнул ткань.

Я не успела ни зажмуриться, ни отвернуться. Просто застыла, глядя на лица воинов Финея. Они менялись мгновенно — крик застывал на губах, ужас замирал в глазах, руки, тянувшиеся к мечам, превращались в камень. Через три удара сердца в зале стояли статуи.

Финей упал на колени. Он единственный успел заслониться — локтем, плащом, не знаю. И теперь смотрел на своих мёртвых людей и не мог вымолвить ни слова.

Персей подошёл к нему. Встал над ним, держа голову Медузы на уровне его лица.

— Ты просил пощады? — спросил он. — Проси.

— Пощади, — прошептал Финей. — Я ошибся. Я признаю...

— К сожалению для тебя, уже слишком поздно. Ты расстроил мой праздник, расстроил мою невесту, пытался опозорить сына Зевса… — он наклонился ниже. — За такое не прощают.

И повернул голову Медузы так, чтобы Финей заглянул ей прямо в глаза.

Я услышала, как мать всхлипнула где-то позади меня. Отец отвернулся к стене. А я смотрела на статую, которая только что была моим дядей, и чувствовала, как что-то ледяное растекается по телу. Теперь я точно осознала, какой будет моя жизнь и что значит быть женой героя.

Персей же обернулся ко мне и сказал, почти весело:

— А теперь продолжим праздновать. Слуги, уберите здесь!

Глава 2. Клинок в приданое

Андромеда

Я не могла отвести взгляд от каменной фигуры Финея — он так и стоял на коленях посреди зала, с протянутыми руками и лицом, навеки застывшим в мольбе. Персей велел оставить его в центре зала, якобы в назидание остальным — нельзя нарушать законы гостеприимства. Но было очевидно, что этим он всего лишь хотел унизить нашу семью еще сильнее: указать нам наше место. Меня замутило — не столько от вида камня, сколько от мысли, что мгновение назад это лицо было живым. Пальцы, все еще сжимавшие кубок, похолодели, и я до боли впилась ногтями в бронзу, лишь бы унять дрожь в руках.

Слуги сновали по залу с тряпками, оттирая темные пятна на плитах — там, где рухнули не устоявшие на ногах воины Финея, застигнутые превращением на бегу. Один из осколков лежал совсем рядом с моей ногой: то, что раньше было рукой, все еще державший меч. Из одной из трещин — там, где было плечо, — сочилась кровь. Густая, медленная, будто камень не сразу понял, что тело внутри него уже мертво.

Музыка стихла еще в тот момент, когда Персей достал голову Медузы, и не сразу вернулась — авлет опустил флейту, не решаясь заиграть, и когда все же начал, звук вышел неровным, слишком тихим для свадебного пира. Гости обходили Финея по широкой дуге, будто боялись что камень заразен. Говорили друг с другом чуть громче обычного, силясь заглушить неловкую тишину весельем, в которое никто до конца не верил. Кто-то предложил тост за молодых слишком поспешно, слишком звонко — и тут же на него зашикали, как если бы он сказал непристойность.

Я перевела взгляд на мать. Она ярко улыбалась гостям, поправляя диадему непослушными, чуть дрожащими пальцами — единственное, что выдавало ее напускное спокойствие. На миг наши взгляды встретились. Ее улыбка не дрогнула, но глаза сказали яснее любых слов: не смей все испортить сейчас. Я отвела взгляд первой — мне не хотелось на нее смотреть.

Я нашла глазами отца. Он сидел, вперившись в противоположную стену, точно она могла подсказать ему, как пережить этот вечер. Рука, сжатая в кулак, лежала рядом с нетронутым кубком вина, будто он боялся, что и оно сейчас обратится в кровь, как то, что вытекало из осколков воинов его брата.

Персей же улыбался так, будто только что съел кого-то и облизнулся. Еще бы, он ведь только что показал всем, что никто из нашей семьи здесь больше не имеет власти. Мой муж, герой, спаситель. Я не могла отрицать, что он был красив. Темные волосы падали на плечи, а резкие скулы переходили в твердую челюсть. Во всем облике чувствовалась божественная кровь, но его красота была как отполированный меч: смотреть приятно, а прикасаться не тянет. Что-то в его речах, его смехе, в том, как он обходил каменного Финея, заставляло меня сжиматься изнутри. Но я не боялась его, а скорее понимала, какой теперь будет у меня жизнь.

Слуга, разливавший вино, случайно задел локтем его чашу, та качнулась, едва не упав. Персей даже не повернул головы.

— Еще раз так сделаешь — окажешься рядом с ним, — он кивнул в сторону статуи Финея, не отрываясь от разговора с соседом по столу.

Слуга побледнел и отступил, кланяясь.

Наблюдая за этим, я залпом осушила кубок и резко встала.

— Пойду подышу, — бросила я в его сторону, не заботясь, услышит ли.

Он посмотрел на меня так, будто я испортила ему ужин.

«Наверняка ждал, что я весь вечер буду висеть у него на шее от радости, хах!», — мелькнуло в голове. Я усмехнулась про себя и вышла.

***

На балконе пахло морем — солью, водорослями, далёким штормом. Этот запах я помнила с детства. Луна серебрила черепичные крыши города и мерцающую кромку воды там, вдали. Мрамор перил холодил ладони — приятные контраст духоте зала, который я оставила позади. Снизу, из сада, тянуло смолистым ароматом кипарисов, а где-то в темноте не умолкали цикады — их треск сливался с ровным безучастным шумом прибоя. У подножия дворца, едва различимая, чернела та самая скала. Странно было смотреть на нее теперь — просто камень среди волн, ничем не примечательный при звездах, — и вспоминать, что совсем недавно я стояла там, прикованная цепями, ожидая, что меня сожрут заживо.

Я вдохнула глубоко, потом ещё раз. Гул с торжества едва доносился до этого места, и я могла, наконец, насладиться тишиной. Здесь, в темноте, под звёздами, я могла остаться наедине со своими мыслями. При других обстоятельствах я бы была на празднике до самого утра, танцуя и веселясь, пока не свалюсь с ног, но сейчас я не хотела никого видеть, не хотела слышать мелодию авлоса, с вплетенным в нее незамолкаемым смехом. Мысли о том, что я просто терплю все, что со мной происходит и я даже не предприняла ни единой попытки воспротивиться этому, не давали мне покоя. Почему я должна терпеть и улыбаться, если я — царевна Кефейская? Царевна, которую сначала принесли в жертву чудовищу, а как не удалось скормить ему — отдали герою. Отдали первому попавшемуся, как амфору масла, как отрез ткани. Бери, спаситель, ты заслужил. А я за все это время не сделала ничего…

Что ж, с отцом говорить бесполезно. Я вспомнила, как днем пыталась поймать его взгляд, перед самой церемонией — а он смотрел мимо, на алтарь, на жрецов, куда угодно, только не на меня, будто я уже перестала быть его дочерью и стала частью обряда. Мать — та весь вечер сияла, я слышала, как она шепотом хвасталась соседке по столу, что теперь ее внуки будут внуками самого Зевса. С Персеем я и вовсе не видела смысла: он весь вечер словно пробовал зал на вкус, наслаждаясь тем, как перед ним склоняются, — такому не нужна моя откровенность, ему нужно мое восхищение.

Я стиснула холодный мрамор перил.

Может стоит перестать терзать себя и принять такой подарок судьбы? В конце концов он красив, он герой и многие женщины мечтали бы оказаться на моем месте и получить такого мужа. Рожать ему сыновей, блистать на пирах и войти в память людей как жена великого Персея.

Но внутри меня бушевало какое то чувство непокорности и я не могла…

Я не успела понять, что именно, потому что воздух вокруг сгустился, как он сгущается перед грозой. Пламя ближайшего факела вдруг качнулось и вытянулось, будто кто-то потянул его за собой. Воздух наполнился божественным присутствием. В детстве я чувствовала его однажды и теперь узнала сразу. По коже побежали мурашки, будто кто-то провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, и на один короткий вдох я забыла, как дышат. Тело откликнулось раньше разума — колени подкосились сами, и я оказалась на полу прежде, чем успела осознать, что делаю.

Она стояла в нескольких шагах от меня — высокая, златовласая, в одеянии из ткани, которая не могла быть соткана человеческими руками. Ее лицо было прекрасным и в то же время пустым, как мраморная маска.

— Поднимись Андромеда, дочь Кефея. — голос ее сквозил холодом, но не был злым, а скорее оценивающим.

Я поднялась и заставила себя посмотреть ей в глаза. Это было трудно — взгляд богини проходил насквозь.

— У тебя сегодня счастливый день, — произнесла она, и что-то в ее тоне царапнуло. — но для той, кто выходит замуж за сына Зевса, ты не выглядишь довольной.

Я отвела взгляд, пытаясь промолчать, решив, что на сегодня мне уже было достаточно тех, кто влезает в мою жизнь. В душу свою пускать никого я не собиралась. Пусть мое молчание расценит как скромность.

— Я получила вашу жертву. Хороший бык. — Она умолкла, разглядывая меня. — И я пришла благословить невесту.

Я не проронила ни слова. Гера — а это была она, я узнала её по павлинам, вышитым на подоле, — обошла меня по кругу оценивающе разглядывая меня, как покупатель обходит лошадь на рынке.

— Понимаю, почему Персей не смог устоять перед тобой. — продолжила говорить она. — Но помимо красоты, я вижу в тебе ум. Ты своенравна и непокорна.

— Я просто устала, госпожа. Трудный день.

— Трудный день, — повторила она. — Да, сегодня все разговоры на Олимпе о бедах, что наслал на ваше царство Посейдон. Но разве Персей не полюбил тебя, не спас тебя от плачевной участи? Разве не об этом мечтает каждая девушка Эллады?

Был в ее словах подтекст, который я не могла разгадать до конца, но что-то подсказывало мне: она здесь не ради меня. Ей зачем-то нужно меня разговорить.

— Я благодарна за спасение, — сказала я осторожно. — Но этого брака я не выбирала.

Гера чуть приподняла бровь.

— Ты честна. Среди смертных это очень редкое качество.

— Не смею лгать тебе, госпожа. — без труда изображая полную покорность, ответила ей то, что она хотела услышать.

Она вдруг улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Улыбка вышла странной, ведь понимание, которое она скрывала под ней, не имело доброжелательности. Но мне было достаточно удовлетворения, которое она получила с моим ответом.

— Мой муж, — сказала она, и слово «муж» прозвучало как ругательство, — часто дарит смертным женщинам свою... благосклонность. И плоды этой благосклонности бегают по всей Элладе, называя себя героями.

Я замерла, внимательно внимая откровение, на которое она наконец решилась. Она говорила о Зевсе, о его любвеобильности, что была известна даже смертным. Открыто говорила о своем отношении к бастардам вроде Персея, что не могло не вызвать внутреннего ликования.

— Персей — один из них, — продолжила она. — Сын моего мужа. Герой и красавец. И он взял тебя как награду так же, как и мой муж когда-то брал других.

Я не знала, что отвечать. Гера смотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то очень древнее, что-то очень личное.

— Знаешь, почему я здесь? Я хотела посмотреть на женщину, которую мой муж позволил отдать как вещь своему отпрыску. Из любопытства. Из личного, если можно так выразиться, интереса.

Она замолчала, прислушиваясь, как где-то внизу плещется море.

— Но ты не похожа на вещь, — сказала она наконец. — У тебя есть воля. Ты ведь ее чувствуешь? Это чувство не дает тебе предаться жалкой радости празднику в твою честь?

Я вспомнила тот крик внутри, который твердил «нет». Но нельзя доверять богам, это могла быть проверка и тогда каждое мое слово обернется против меня.

— Вижу, что я права, дитя… — Она коснулась моего плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Вижу, что ты не похожа на других смертных дурочек. Так не дай же им отнять у тебя свободу. Люди без воли принимают судьбу безропотно. Герои — пишут её сами. Но женщинам приходится быть вдвое сильнее — и героев, и богов. — Она склонила голову, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на голод. — Особенно когда речь о крови моего мужа.

Она отстранилась, и в её лице снова мелькнуло что-то неуловимое — тень удовлетворения, которое вызывало во мне отторжение. Мне не нравилось, что она была права, но я вынуждена была это признать. И какие бы цели ни преследовала богиня семейного счастья своим появлением, то, что она говорила, уже прочно закрепилось в моем сердце твердым решением.

— Я благословляю тебя, Андромеда, дочь Кефея. Благословляю на любой твой выбор, что ты сделаешь. Твой ясный ум и твердое сердце подскажут что делать.

Она исчезла — просто перестала быть, и только холодок на плече напоминал о её прикосновении.

Я стояла на балконе и смотрела в темноту. «Ты не похожа на вещь». «Не дай им её отнять». Зачем она приходила? Чтобы поддержать меня? Чтобы насолить Зевсу через его побочного сына? Чтобы найти союзницу в своей вечной войне с мужем?

Я не знала и мне было все равно. Ведь впервые за этот бесконечный день я перестала чувствовать страх и пустоту. На это место пришла злость. Чистая, холодная, отрезвляющая злость.

Я не могла стоять на месте. Прошлась вдоль перил раз, другой, не замечая как сильно стискивала в кулаках ткань ненавистного хитона. На каменном столике у перил стояла позабытая чаша для возлияний — гостям полагалось выплескивать первую каплю вина богам, прежде чем пить самим. Я взяла ее и, глядя в темноту, вылила все содержимое через перила, в сад, одним движением. — Это вам, — прошептала я в пустоту, не зная, кому именно из богов адресую слова, — за все ваши дары.

Голос вышел ровным. Внутри все дрожало.

Тихие шаги за спиной заставили меня резко обернуться. Отец. Он замер у входа на балкон, не решаясь подойти ближе.

— Андромеда, — начал он и тут же замолчал, словно забыл, что хотел сказать дальше. В руках он держал шаль — мою, из тонкой шерсти, которую я обычно накидывала по вечерам.

— Отец.

— Здесь холодно. — он неловко протянул мне вещь, не приближаясь настолько, чтобы коснуться меня самому.

Я не шевельнулась, чтобы взять ее. Он положил шаль на перила рядом со мной и остался стоять, глядя куда угодно, только не мне в глаза.

— Оракул был ясен, — сказал он наконец, тихо, будто скорее оправдываясь не передо мной, а перед самим собой. — Или ты, или все царство. Я не мог выбрать иначе. Ни один царь не смог бы.

— Но ты мог прийти попрощаться, перед тем, как меня приковали к скале, — сказала я. — Или это тоже не смог бы сделать ни один царь?

Он вздрогнул, как от удара.

— Ни один царь, который не смог сделать ничего, чтобы спасти свою любимую дочь… — прошептал он.

Мы помолчали, слушая далекий шум волн.

— Я не прошу простить меня, — сказал он наконец. — Просто…будь счастлива. Хотя бы теперь. Прошу.

Он ушел, так и не дождавшись ответа — ссутулившийся, постаревший за один вечер на много лет. Шаль так и осталась лежать на мраморе.

***

Я вернулась в зал с прямой спиной и спокойным лицом. Не успела я сделать и десяти шагов, как мать поймала меня за локоть, сияя так, будто это она сама выходит замуж.

— Вот это другое дело, — прошептала она, поправляя мне выбившуюся из прически прядь тем же движением, каким недавно поправляла свою диадему. — Наконец-то ты ведешь себя как царевна, а не капризное дитя. Персею это понравится, вот увидишь.

Я улыбнулась ей в ответ — той же улыбкой, что берегла для всего зала этим вечером.

— Ты всегда знаешь, что лучше, мама.

Она просияла еще ярче, не услышав ни капли яда в моих словах, и потянула меня к столу, где слуги уже разносили миндаль и сушеный инжир — по обычаю, гостям полагалось осыпать ими новобрачных на удачу.

— Ну наконец-то, — Аглая стиснула мою руку, едва я села. — А то ты весь вечер вела себя так, будто тебя ведут на казнь, а не венчают миртом. Он ведь хорош собой, а? — Она бросила быстрый взгляд на Персея и захихикала. — Повезло тебе.

— Повезло, — эхом откликнулась я, наливая вина.

Она не заметила как далеко это слово было от того, что думаю я. Никто не замечал.

Я залпом осушила свой кубок. В этот момент Персей оказался рядом. Ничего не говоря я стала наливать вино и ему — не забыв о своем бокале.

— Что, воздух пошел тебе на пользу? — спросил он, принимая чашу из моих рук. В голосе слышалось легкая насмешка, будто мое бегство из-за стола было капризом, который он великодушно готов простить.

— Безмерно, — я подняла свою чашу, глядя ему прямо в глаза. — Ночь отрезвляет лучше любого лекаря.

Он усмехнулся, приняв мои слова за чистую монету — откуда ему было знать, что отрезвление, о котором я говорила, не имело никакого отношения к вину.

— Рад это слышать. За самую прекрасную девушку Эллады, — он поддался ближе ко мне, поднимая чашу.

Я приготовилась поднять свою в ответ — простой обмен словами, каким и полагалось быть тосту между супругами на глазах у гостей. Но он не стал ждать моего ответа. Он отпил — медленно, не сводя с меня взгляда, — а затем протянул чашу мне. Свою собственную.

Я замерла, не сразу понимая, что происходит. Такой жест — предложить отпить из уже начатой тобой чаши, а не поднимать каждый свою, — я видела прежде лишь между близкими друзьями или братьями по оружию, поклявшимися друг другу жизнью. Это был не тост. Это было доверие — такое дают редко и не всякому. Персей смотрел на меня в упор, и его взгляд, обычно такой самодовольный, сейчас был нечитаем.

Признаюсь, на один короткий вдох я растерялась по-настоящему и не сразу сумела взять себя в руки. Медленно, не слишком уверенно, я приняла чашу из его рук — надеясь, что дрожь, если она была заметна, сойдет трепет благодарности.

Отказаться я не могла — это разрушило бы всю игру, которую я затеяла. Но выпить означало нечто большее, чем поддержать застолье. Это значило принять доверие, которое он мне протягивал, — принять его чашей в собственные руки тот самый момент, когда я уже знала, что предам это доверие раньше, чем взойдет солнце.

Я поднесла чашу к губам и выпила. Вино было терпким, с привкусом чего-то смолистого — и вместе с ним я проглотила последние сомнения, что еще остались во мне. Что ж, если он решил довериться мне сегодня — тем хуже для него. Я не просила об этом доверии и не собиралась расплачиваться за него собственной свободой.

Он забрал чашу обратно, коснувшись при этом моих пальцев чуть дольше, чем требовалось — и в этом прикосновении даже было что-то нежное, совсем не похожее на того Персея, что недавно стоял над окаменевшим Финеем с довольной ухмылкой.

— Мне нравится какая ты теперь, — сказал он тихо.

— Может быть потому что теперь я наконец узнала себя такой, какая есть, — ответила я, и в этом, по крайней мере, не солгала ни единым словом.

***

Я пила, но не пьянела — решительность выжигала хмель быстрее, чем он успевал растекаться по крови. Я смеялась над его шутками, касалась его руки, когда он говорил тост, и позволяла ему задерживать взгляд на моём лице чуть дольше приличного. Я видела, как он расслабляется, как исчезает из его глаз та холодная настороженность, что была там раньше.

Когда заиграли авлос и часть гостей поднялась кружиться в танце, я поднялась вместе с ними. Персей наблюдал, как я двигаюсь между гостей, как звенят браслеты на запястьях в такт музыке, и на его лице читалось нескрываемое восхищенное самодовольство. Пусть смотрит. Пусть весь зал смотрит. Чем убедительнее мой танец сегодня, тем крепче будет его сон этой ночью. А нет ничего убедительней искренних чувств, поэтому выплескивала в этом танце все свои истинные эмоции.

Он думал, что я в восторге от него.

А я думала: «Смотри на меня. Смотри и запоминай. Потому что это последняя ночь, когда ты видишь меня такой. Этот вечер будет той самой благодарностью тебе за свое спасение».

***

Гости провожали нас до дверей спальни с непристойными песнями и пожеланиями скорейшего потомства. Факелы в коридоре чадили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кто-то сунул мне в руки гранат — символ плодородия, — и я сжала его так, что кожица лопнула, а сок стекал по пальцам липкими, сладкими полосами до локтя.

Наконец дверь за нами закрылась, а песни остались снаружи, с каждым мгновением становясь отдаленнее и отдаленнее. Теперь мы действительно остались одни.

Персей повернулся ко мне. В полумраке спальни, освещённой лишь масляной лампой, его лицо казалось почти божественным — скульптурные скулы, тёмные глаза, в которых плясали огонь и нетерпение. Он был красив и он это знал.

— Ты удивляешь меня, — сказал он подходя ближе. — Совсем недавно ты смотрела на меня как на врага.

— Я была напугана, — опустила глаза, не позволяя ему прочесть в них правду, маскируя это под смущение. — Теперь я понимаю, как мне повезло.

Он взял меня за подбородок, приподнимая мое лицо, заставив смотреть в глаза. Без лишней робости я поймала его довольный взгляд, что лениво, но жадно он водил по моему лицу. Ему нравилось то, что я говорю. Таким вообще нравится, когда их признают, когда склоняются перед ними, когда благодарят за их внимание и благосклонность. И хоть склоняться я не умела, но у меня всегда хорошо получалось играть. Умение быть той, кем необходимо, чтобы получить желаемое — я считала своим даром. Не тем, которыми боги наградили Персея, но тем, которым я смогу обыграть самого любимчика богов.

— Ты ведь спас меня, — продолжила я, все еще смотря ему прямо в глаза. — Ты убил чудовище и спас наше царство. Спас мою жизнь. — я положила руку ему на грудь, прямо туда, где сильно и ровно бьется его сердце. — Ты навсегда останешься в памяти моего народа. Позволь же мне быть достойной тебя.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе так, что я чувствовала его дыхание у своего виска — теплое, чуть сбившееся.

— Немногие женщины умеют быть благодарными как следует. — его пальцы скользнули по моей ключице.

Я ответила не сразу. Расстегнула фибулу на его плече — хитон соскользнул на пол с тихим шелестом. Встав на цыпочки, я прошептала ему в самое ухо:

— Я совсем на такая, как другие женщины. И докажу тебе это.

Я знала, что делаю. Я не была невинной девой, которая узнает о мужском теле только в первую брачную ночь — среди моих придворных подруг было принято делиться друг с другом куда более смелыми секретами, чем полагалось царевне. И сейчас эти знания служили мне лучше всякого оружия.

Я целовала его плечи, ключицы, шею, чувствуя под губами частый стук его пульса — куда более частый, чем позволял себе показывать герой, привыкший держать лицо. Его пальцы дрожали от нетерпения скользя по моей спине, а низкое дыхание прерывалось у самого моего уха, — и на миг забыла, зачем я здесь. Тепло его тела растекалось по моему быстрее, чем я успевала это осознать.

В какой-то момент я перестала притворяться. Его тело было горячим, его руки — сильными, его желание — искренним, и что-то во мне откликнулось помимо воли. Конечно же дело не в любви, но я женщина, и эта близость, пусть и отравленная расчётом, была настоящей. Я позволила себе забыться настолько, чтобы эта ночь не только не стала для меня пыткой, но и чтобы я получила от нее удовольствие.

Потом он уснул. Быстро и глубоко — как и любой мужчина после близости, Персей, хоть и был полубогом, ничем не отличался от смертных. А я лежала рядом, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Вино всё ещё гудело в крови, тело помнило его прикосновения. Я не сразу поняла, что делать с этим — с тем, что мое тело все еще хранило отголоски удовольствия, которое я не планировала испытывать. Разозлиться на себя? Пожалуй, стоило бы. Но злость быстро уступила место более трезвой мысли: даже это я обратила себе в пользу. Персей уснул сном мужчины, уверенного, что покорил не только чудовище, но и меня целиком. Пусть. Чем крепче его самодовольство, тем длиннее моя фора до рассвета.

Я вспомнила его чашу, протянутую мне за ужином, его взгляды, обращенные на меня, его трепет при нашей близости — все это было непохоже на того Персея, что видела до этого. Может, под всем этим самодовольством и правда пряталось что-то живое, человеческое? Будь я той женщиной, которой притворялась весь вечер, из этой трещины, пожалуй, могло бы вырасти что-то настоящее.

Мысль не зажралась во мне надолго. Даже если это так, даже если где-то под маской героя и вправду прячется человек, способный на подлинную привязанность, — это ничего не меняло для меня. Он спас мне жизнь и в тот же момент счел меня своей собственностью, ни разу не спросив, чего хочу я сама. Он доверился мне один раз за этот вечер — а мне просила и обещала ему верности взамен. Предать доверие, которое тебе не измеряли и не давали права отказаться, — разве это вообще предательство? Или я просто убеждала себя в этом, чтобы легче было подняться с этой постели.

Так или иначе, свою свободу я не собиралась приносить в жертву ничьей трещине в высокопарности — даже такой редкой, как эта.

В голове было ясно, как никогда. Но сердце не знало покоя.

Я перевела взгляд на его вещи, сложенные у стены. Сандалии с крылышками тихо трепыхались в темноте, будто ждали, когда обратят на них внимание. Рядом лежала сумка, в которой, насколько я помнила, можно найти место для всего что угодно и в ней же находились остальные божественные дары. Что ж, пожалуй, эта сумка мне сейчас будет нужнее.

Обнаженная, я выскользнула из постели, тихо ступая по холодному мрамору, стараясь не разбудить Персея. Его дыхание было ровным, глубоким, и я на мгновение замерла, прислушиваясь. Одевшись в свой самый любимый и удобный хитон, решила, что мне следует собрать вещи необходимые на первое время для побега. Сумка Персея — та самая, из которой он доставал голову горгоны — легла мне в руки, и я начала набивать ее всем подряд. Руки не дрожали. Сомнения, что терзали меня совсем недавно, испарились навсегда. Потому я без раздумий сложила в бездонную сумку и меч, которым он хвастал на пиру. Рукоять была тяжелой и холодной — я никогда не держала подобного оружия раньше. Признаться, меч мне был не нужен, но я не могла оставить Персею ничего, что помогло бы ему найти меня и убить. Сандалии лежали в углу. Еще на пиру я заметила как они очаровательно подрагивают своими крылышками, совсем как птички — в какой-то мере они и вдохновили меня на эту затею с побегом. Чтобы не шуметь, я поспешно надела их и удивилась, обнаружив, что они пришлись мне впору, будто скроенные по моей ноге. Таких удобных сандалий я не носила никогда.

Я побросала в сумку драгоценности и пару хитонов — глупо, наверно, тащить наряды, когда за тобой будут охотиться, но даже сейчас я не могла отказать себе в лишней роскоши. Я почти убедила себя, что мой побег угоден богам — не могли же они допустить, чтобы царскую кровь держали в таком унизительном положении. Глубоко внутри я надеялась, что хотя бы Гермес — покровитель беглецов и путников — был среди них.

Где-то на другом конце покоев раздался глухой скрип. Я замерла, вжавшись спиной в стену, сердце колотилось где-то в горле. Персей не пошевелился. Так и не поняв, что вызвало тот звук, я выждала какое-то время, прежде чем снова сдвинуться с места — теперь медленнее, осторожнее, стараясь ничего не задеть.

Когда сборы были почти закончены, и я укладывала в сумку свою лиру, подаренную братом, пальцы едва задели пару струн — и в пустой тихой комнате звук прозвучал оглушительно. Замерев, я тихо молилась богу Морфея, чтобы сон Персея был достаточно крепок и он не покинул его царство. Не смея дышать, под гулкий стук собственного сердца, что громко отдавался в ушах, я медленно посмотрела в сторону постели, дабы убедиться, что мои молитвы были услышаны.

Проклятые мойры сегодня не в духе и решили испытать мою судьбу: Персей открыл глаза. Он не вскочил, не закричал, а медленно сел на постели и ленивая, довольная улыбка растянулась на его сонном лице.

— Куда собралась? — весело спросил он, поднимаясь и медленно подходя ко мне, державшей его мешок одной рукой и другой пытающуюся вытащить оттуда что-то полезное. — Уже хозяйничаешь моими вещами?

— Дорогой супруг, — я растянула губы в улыбке, — я просто… мне не спалось. Я и подумала, дай-ка примерю. Ты ведь столько о них рассказывал, что я не утерпела.

Крылышки сандалий затрепыхались и приподнимали меня наверх, накреняя назад. В этот момент я осознала, что не умею управлять этими штуками и держать равновесие. Пришлось использовать всю свою гибкость и изящество, чтобы не перевернуться прямо перед Персеем в нелепой позе.

— А что же ты собиралась делать с моей сумкой, хитрая госпожа? — Персей был все ближе, загоняя меня в угол и отрезая мне все пути отступления.

— Хотела вернуть свою свободу, — ответила я.

Слова вырвались сами. На мгновение я замолчала, прикрыла глаза и выдохнула. Кривая улыбка сама тронула губы — единственное, что я могла противопоставить непредсказуемости дальнейшего. Но я не могла позволить отчаянию поглотить меня. Точно не сейчас. Я шарила глазами по покоям, лихорадочно пытаясь за что-то зацепиться. Окно, дверь, меч в сумке, который я все равно никак не смогла бы использовать против него… Что еще?

— Не думал, что ты осмелишься попробовать меня провести. В постели ты была так убедительна, что я и впрямь поверил твоим речам. — Остановившись в трех шагах от меня, он протянул руку в приглашающем жесте. — Отдавай вещи и возвращайся в постель. Будем считать, что ты просто…переволновалась.

Меня захлестнула злость от его снисходительного тона, и эта злость помогла мне действовать более решительно. Но что-то в его лице дрогнуло — улыбка осталась на месте, а глаза уже нет. Мне бы понять этот сигнал раньше, но я еще слишком плохо знала своего мужа.

— Персей, я благодарна тебе за спасение, — я снова попыталась использовать сандалии и стала подниматься, — но я бы хотела попробовать решать свою судьбу сама.

На этих словах я резко взмыла вверх, затем дернулась вперед, к окну. Свобода была совсем рядом, когда его рука сомкнулась на моей лодыжке. За ним — удар спиной о стену. Вспышка боли, такой, какой я прежде не знала, пронзила тело. На мгновение мир погас, а уши пронзил мерзкий звон. И даже сквозь эту вспышку боли где-то на самом краю сознания мелькнула отрезвляющая мысль: вот, значит, что скрывалось за той самодовольной улыбкой героя. Хорошо, что я не успела передумать.

В момент, когда звон в голове стал утихать, я вдруг услышала какой то шум, по-моему со стороны окна, что отвлек Персея от расправы надо мной. Нехотя он двинулся посмотреть, что произошло, а я, воспользовавшись моментом, подобрала сумку, что выпала у меня из рук. Тошнота подкатила к горлу и пока я собиралась силами чтобы снова подняться в воздух, быстро запустила руку в сумку, пытаясь найти хоть что-то. Она и впрямь была бездонна, ведь как назло я не могла нащупать там ничего полезного. Пока я злилась и тормошила содержимое бесполезного мешка, Персей, видимо, не обнаружив причину шума, уже возвращался ко мне. “Ну же, проклятая сумка, дай мне хоть что нибудь из того, что я в тебя закинула!”.

— Ты, неблагодарная змея, правда думала, что сможешь опорочить мою честь своим побегом? Без меня твое жалкое царство ушло бы под воду и твоя никчемная жизнь ни на что не повлияла бы. — Зло оскалившись, он приближался. — Ты — гадкая предательница, решила ударить мне в спину, тогда как я доверился тебе? — Он зашипел. — Не позволю!

Сердце мое бешено отбивало ритм, прямо как тогда, когда я стояла прикованная цепями перед монстром. От страха оно готово было выпрыгнуть из груди. Потому я сама не заметила как снова рванула вверх, не позволив ему приблизиться. Но проклятый Персей снова успел — его пальцы вновь сомкнулись на моей лодыжке. От накатившей паники я приложила все силы, чтобы заставить сандалии тянуть меня из его стальной хватки. В то же время я наконец нащупала то, что может мне помочь.

— Думаешь, сандалии тебя спасут? Долго ты на них не протянешь — они вытянут из тебя все силы. А я могу держать тебя так до рассвета. — смеясь, измывался надо мной муж.

— Знаешь, Персей, с каждым твоим словом ты упрощаешь мне задачу…

На этих словах я резко вытащила голову Медузы и направила ее прямо ему в лицо. Он не сразу понял, что произошло и потому не успел прикрыть глаза. Осознание застыло на его уже каменном лице, а сам он так и замер в положении, в котором был мгновение назад. Его теперь уже окаменевшая рука так и осталась в крепкой хватке, не давая мне вырваться. Перестав трепыхаться как пойманная в клетку птичка, я подумала о мече Персея и, засунув руку в сумку, я сразу же нащупала его там. Недолго думая я ударила им по камню и, как по маслу, разрезала часть тела, удерживающую меня. Поморщившись — рука, хоть и отделилась от тела, все еще держала мою лодыжку мертвой хваткой, — я ударила ею о стену, наконец избавившись от этих странных оков. Я не стала ждать. Бросив последний взгляд на каменного мужа — безрукого, застывшего с угасающей ухмылкой на лице, — я рванулась к окну. Ночь ударила в лицо ветром облегчения и свободы, и я сделала глубокий вдох, жадно вбирая его в себя. Позади остались мой дом, семья и прежняя жизнь. Я подавила желание оглянуться.

Глава 3. Зритель в тени

Эреб

Я следил за ней от самого дворца. Сандалии несли ее над лесом — летела она низко, неровно, как человек, который еще не освоился с божественной вещью. Иногда ее заносило в сторону и она вскидывала руки, поправляя равновесие. Я же бежал по земле, стараясь не отставать и в то же время оставаться незамеченным — задача не из простых. Амулет скорости пульсировал у меня на груди, и деревья сливались в размытые стены по сторонам.

Я злился, но только на себя. Изначально план был прост: дождаться, пока Персей уснет, забрать дары и исчезнуть. Я ждал этого момента несколько дней, следовал за ним по пятам, надеясь на миг его невнимательности — но он никогда не расставался ни с сандалиями, ни с мечом. Но в брачную же ночь, я был уверен, он расслабится, оставит все у ложа и уснет.

Так и вышло.

Я пробрался в покои еще до того, как в главном зале стих пир, и затаился в тени окна, выходящего на море. Ждал. Она вошла первой — царевна, награда герою. Я знал ее историю: принесена в жертву чудовищу, а после отдана победителю. Персей вошел следом — уверенный, сытый собственной удачей.

На пиру она была бледна и молчалива. Теперь же оказалась другой — живой, горячей, как факел на сквозняке. Сама потянулась к нему, сама начала — не та скромность, которую я ожидал бы от любой другой добычи, доставшейся победителю.

Я должен был отвести взгляд, но не смог. Я не смог и тогда, когда она стянула с него хитон, а руки ее скользнули по его груди, по шее, запутались в волосах. Каждое плавное движение ее тела, рук, колыхание волос, взгляд — вызывали неконтролируемый жар по всему телу. И лишь тогда я заставил себя уйти, когда Персей собственнически взял ее тело, присвоив его.

Ушел подальше от этого места, где не было ни ее дыхания, ни ее кожи, ни ее тихого игривого смеха. Сел на краю обрыва рядом с дворцом, слушал беспокойное море и старался забыть то, что увидел поневоле. Убеждал себя, что чувства, которые вызвала во мне эта женщина — красивая, страстная, чужая — ничем не отличаются от тех, что вызывали во мне другие женщины, что я видел в своей жизни. Я здесь ради своей цели. Никто и ничто не способно остановить меня. А с мимолетным влечением мне доводилось справляться не впервые.

Когда я вернулся, они уже спали. Персей — раскинувшись, заняв собой почти все ложе, точно оно принадлежало ему одному. Она — на самом краю, свернувшись, поджав колени, стараясь занимать как можно меньше места и не соприкасаясь с ним даже во сне. Я задержал взгляд на этой сцене дольше, чем собирался, но это сыграло мне на руку, ведь она открыла глаза — и я понял, что она вовсе не спала. Царевна похоже решила нарушить не только мои ожидания, но и надежды Персея на счастливую женатую жизнь — собираясь не просто сбежать, но и обокрасть его.

Далее все события сменяли друг друга очень быстро: пробуждение Персея, короткий разговор между ними, его незамедлительная реакция и сила, с которой он швырнул хитрую девушку о стену. Меня удивила ее смелость и ярость в глазах, что успела погаснуть лишь на миг. Видимо именно это и заставило меня помочь ей. Камешек, брошенный мной в дальний угол, щелкнул еле слышно — но в такой тишине этого было достаточно.

Этого мига должно хватить. Но она медлила, роясь в сумке, а я, не понимая откуда взялось это неведомое мне напряжение, ждал, страшась, что она упустит момент. Что же она делает?

Она все же сумела подняться в воздух, когда Персей снова схватил ее за щиколотку. И я уже готов был вмешаться сам — не мог, подобно богам, просто смотреть, как проигрывает та, что осмелилась бросить вызов одному из них.

Не пришлось. Она, наконец, нашла то, что искала — и полубог застыл камнем с гримасой, не успевшей превратиться в крик.

Без сожаления она отрубила руку, все еще державшую ее за ногу, и метнулась к окну — в ночь, что уже уступала рассвету.

Я должен был злиться: дары снова ускользали. Вместо этого я стоял в темноте и смотрел на то, что мгновение назад было живым любимцем судьбы, баловнем богини войны, — и не находил в себе ни капли того ужаса, что, наверно, полагалось бы чувствовать. Только что-то похожее на зависть. Годами я вынашивал план, как исподтишка ужалить богов, украсть по крупицам то, что они раздают своим избранным, — а она просто взяла и превратила одного из избранных в камень. Не спросив разрешения ни у судьбы, ни у кого-либо еще.

Перед тем как вырваться, она сказала ему фразу: «Я хочу попробовать решать свою судьбу сама». Я не мог объяснить, почему эти слова ударили сильнее, чем все, что произошло этой ночью. Наверно так бывает, когда слышишь чужим голосом то, что сам решался произнести вслух.

***

Настиг я ее уже у реки.

Она опустилась у берега даже не оглядевшись — просто рухнула с неба подобно подбитой птице. Летела, сколько хватило сил, и, судя по тому, как жадно она хватала ртом воздух, сил почти не осталось. Похоже, использование божественных предметов дается ей тяжело и я мог понять почему: женщины физически слабее мужчин, а подобные вещи вытягивают много сил. В нетерпении она скинула с себя сандалии полета и облегченно выдохнула, привалившись спиной к камню. Не сразу поднялась — какое-то время просто сидела, запрокинув голову, будто силы возвращались к ней по капле.

Потом все же подползла к воде на четвереньках, зачерпнула пригоршню и умыла лицо.

Я увидел кровь раньше, чем заметила ее она сама. Тонкая полоска, уже подсохшая у переносицы — след удара о стену, который в горячке побега она попросту не заметила. Она отняла ладони от лица, взглянула на свои пальцы — розовые от воды и крови — без испуга, почти безразлично, будто разглядывала чужие руки.

Сумка лежала на камне в двух шагах от нее, сандалии лежали рядом с ней, уже сложившись аккуратно после того, как ранее она откинула их в разные стороны. Дары были ближе, чем когда-либо. Она была вымотана, растеряна, повернута ко мне спиной — лучшего момента я не мог придумать за столько времени слежки. Примерился, прикинул путь между деревьями, посчитал шаги.

Еще немного. Пусть отойдет от сумки дальше, пусть отвлечется на воду сильнее — и я успею забрать все раньше, чем она обернется на шорох.

Она поднялась, покачнулась раз, другой — и осела на траву так внезапно, что я не сразу понял: это падение. Голова запрокинулась, руки безвольно легли по сторонам.

Я не раздумывал. Несколько шагов — и я оказался рядом, коснулся ее шеи там, где бьется кровь: пульс слабый, но ровный. Просто обморок от усталости, или от того, чем бы ни оказалась плата за полет на украденных сандалиях — я не разбирался в тонкостях того, чего никогда не испытывал сам.

Сумка лежала в шаге — я мог просто взять и уйти — никто бы даже не узнал, никто бы не сумел остановить, а вскоре кто-нибудь из путников нашел бы ее здесь, у воды, живую и, надо думать, обозленную на весь белый свет.

Я поднял сумку и повесил через плечо. Затем взял на руки и ее саму. Она была легче, чем я думал. Голова ее склонилась мне на плечо, и я поймал себя на том, что сбавил шаг — хотя амулет позволял бежать втрое быстрее.

Не хотел никак это оправдывать — понимал, что просто не мог поступить иначе.

***

Деревня возникла из утреннего тумана так же, как возникает каждый раз в такой час — буднично, будто ничего особенного не происходит: каменные дома с соломенными крышами жмутся к подножию холма, древний платан раскинул ветви над утоптанной площадью, в центре которой темнеет выбитый в известняке колодец. Из открытых ставней тянуло свежим хлебом и сушеными травами — запах, по которому я скучал больше всего.

У крайнего дома, ближе всех к лесу, стояла статуя Гермеса — скромная, в пол-роста, с лицом, истертым от прикосновений. Путники касались ее на удачу, местные оставляли пучки трав, ломти хлеба, глиняные плошки с медом. Здесь не приносили кровавых жертв — их никто не требовал. Гермес был одним из немногих богов-олимпийцев, которому поклонялись не из страха, а из благодарности.

Я на миг задержался, как делаю это каждый раз, проходя мимо. Не помолился, ведь давно этого не делаю. Что бы он сказал, видя, что на руках несу ту, что воспротивилась воле богов?

Моя хижина стояла на отшибе — это всегда меня устраивало. Я толкнул дверь плечом, внес ее внутрь и осторожно уложил на кровать.

Кровь у переносицы она смыла еще у реки — тот след оказался пустяковым. Настоящий след от удара обнаружился, когда я сдвинул ткань с ее плеча: ссадина, глубокая в середине, с содранной кожей по краям — там, где она вжалась в грубую каменную кладку.

Я промыл рану, наложил мазь из тысячелистника, начал бинтовать. Работа привычная, ведь таких ссадин я обрабатывал десятки; у охотников, у детей, однажды у себя самого. Я слишком долго этому учился, чтобы позволить себе дрожь в руках даже наедине с собой. Но узел на повязке пришлось перевязывать дважды — в первый раз он вышел слишком тугим.

Затем ребра. Я ощупывал их по одному, задерживая дыхание при каждом нажатии: треснувшую кость видно не всегда, но ее чувствуешь, если знаешь, куда давить. Кости держались. Простой ушиб — темный, разлитый вдоль всего бока, но без переломов. Она поморщилась на одном из нажатий, затем очнулась. Сонно ее рука дернулась, будто пытаясь нащупать что-то и только тогда она увидела чужой потолок, пучки трав на стенах, мою руку у своего бока.

— Не двигайся, — сказал я тихо. — Рана несерьезная, но может открыться снова. Меня зовут Эреб, если тебе так спокойнее.

Она не послушалась — конечно же не послушалась, — попыталась подняться на локте, поморщилась, обвела комнату мутным, не до конца проснувшимся взглядом. Что бы она ни искала в моем лице — опасность, ложь, повод для тревоги, — не нашла. Либо же ей не хватило сил искать дальше. Веки опустились сами собой раньше, чем она успела произнести хоть слово.

Я просидел рядом, пока дыхание ее не выровнялось окончательно, и только тогда позволил себе отстраниться.

***

Я сидел за столом и перебирал травы, которые не нуждались в том, чтобы их перебирали — лишь бы не смотреть в ее сторону. И все равно не раз ловил себя на этом. Темные волосы, разметавшиеся по моей подушке. Брови, чуть сведенные даже во сне, будто она не разрешала себе покоя даже здесь. Ей бы не помешала настойка от тревоги. Сейчас, без прежней дерзости она казалась моложе и уязвимее.

«Прекрати».

Что-то дрогнуло в груди, словно из давно заколоченной комнаты потянуло сквозняком. Годы у меня ушли на то, чтобы никому и ничему не позволять держать надо мной власть — ни богам, ни людям, ни, тем более, чужому лицу во сне. Отвернуться оказалось очень сложно.

Заставил себя встать, начал собирать разбросанные по столу таблички — ни к чему ей их видеть. Да и смотреть там было не на что, чего бы она ни забыла раньше, чем дочитала.

Голова Медузы лежала там, где я ее оставил, — повязка на глазах влажная от росы. Я придвинул ее ближе и стал осматривать. Змеи не гнили, это первое, что бросилось в глаза. Отрубленная голова — это плоть, а плоть имеет свойство разлагаться, даже если это плоть Горгоны. Но здесь не было ни запаха тления, ни изменения цвета. Чешуя, местами сбитая, местами потрескавшаяся, оставалась будто живой — сухой, но живой. Как кожа человека, слишком долго пробывшего на солнце.

Я осторожно коснулся повязки, и одна из змей дернулась. От неожиданности отдернул руку. Повторил, чтобы убедиться: реакция была такой же. Догадка складывалась сама — проклятие Афины не просто превратило Медузу в чудовище, оно сделало ее бессмертной. Даже отделенная от тела голова продолжала жить, а сознание, или то, что от него осталось, тлело где-то внутри. Уязвима, но бессмертна. Очередное доказательство, что богам недостаточно просто наказать. Того, кто оступился, они заставят сожалеть о содеянном настолько долго, насколько это возможно.

Сумка с дарами лежала у порога там, куда я ее бросил. В ней было все: меч, щит, крылатые сандалии, шлем невидимости — все, ради чего я провел в лесах и на дорогах столько декад, теперь было на расстоянии вытянутой руки, стоило лишь не разбудить ту, что спала на моей постели.

Я не протянул руку.

План был мертв еще тогда, когда я взял девушку на руки у реки. Забрать дары теперь значило обокрасть не отвлеченную цель из чужой истории, а женщину, что спит в моем доме, с моей повязкой на плече.

Мне было жаль ее. Неудобная, неуместная жалость — совсем не то, что я планировал испытывать к этой девушке.

Я повторил себе то, что повторял годами, — тверже, чем требовалось прежде. Боги забирают — я заберу у них. Это будет справедливо. По крайней мере для одной украденной у меня счастливой жизни.

Легче, признаться, не стало. Но подниматься с колен я научился и без этого.

***

В доме не было еды — я не появлялся здесь довольно долго, и последнее, что оставалось в кладовой, давно доели мыши. Оставлять ее одну не хотелось, но и кормить гостью сушеным чабрецом я не собирался.

Деревня уже давно проснулась, и у колодца две женщины поднимали воду, переговариваясь вполголоса. Мальчишка гнал коз мимо платана, размахивая веткой, будто копьем.

— Эреб! — окликнул меня старик Тимон, ковыляя от колодца. — Настойка от поясницы кончилась еще несколько дней назад, а без нее я…

— Загляну вечером, Тимон. Сейчас не могу.

Он покивал, ничуть не обидевшись — здесь никто не требовал, только просили. И умели ждать.

Дом Мелиты стоял третьим от колодца, с горшками базилика на подоконниках. Она увидела меня прежде, чем я успел постучать.

— Живой! — воскликнула она с тем возмущением, с каким встречают блудных сыновей. — Пол-луны тебя не было, Эреб! Я уж думала, не сожрал ли тебя зверь в лесу.

— А как же я тебе настойку от мигрени сделаю? — улыбнулся я. — Травы сами себя не соберут.

— Травы! — фыркнула она, раскрывая дверь шире. — Заходи, покормлю как следует.

— Не за себя пришел. У меня гость, — не желая уточнять, кто именно.

Брови ее взлетели вверх, но расспрашивать не стала — значит успела заметить, как я заносил девушку в дом. Вынесла корзину — еще совсем теплый хлеб, инжир, сыр, кувшин разбавленного вина — и сунула мне в руки, будто боялась, что я передумаю.

— Гермес привел тебя в мой дом совсем ребенком, таким же найденышем без роду и племени, как эта твоя гостья сейчас. Так что ты не гони ее раньше времени, слышишь?

Я не ответил. Мне было нечего сказать, ведь она попала точно в цель. Обратно я шел быстрее, на случай, если вдруг она очнется и решит сбежать, не предупредив.

***

Она проснулась глубоко после полудня. Солнце уже перевалило через окно и легло желтыми полосами на дощатый пол. Я сидел за столом, когда услышал, как она завозилась, вздыхая и скрипя кроватью.

— Долго же я спала, — протянула она хриплым ото сна голосом. Судя по тому, как спокойно это прозвучало, то немногое, что она запомнила из раннего пробуждения, она уже как-то для себя объяснила и не собиралась тревожиться дальше.

Она села, сонным взглядом обвела комнату и наконец задержалась на мне.

— Ты назвался, кажется: Тэриб?

— Эреб, — поправил ее я.

— Эреб…Так ты просто взял и унес меня, Эреб? Даже не спросив? — сложила руки на груди в недовольном жесте.

— Ты ведь была без сознания, — нахмурился я, не понимая, к чему она ведет. — Или ты предпочла, если бы я оставил тебя в лесу на радость животным?

— Удобная отговорка, — девушка вмиг сменила выражение лица на хитрое. Она издевалась надо мной — и, кажется, получала от этого удовольствие. Затем потянулась, поморщилась от боли в боку, что вызвало во мне ответную усмешку. — Знаешь, за последние два дня ты уже третий, кто решает, где мне находиться. Но, надеюсь, ты меня хотя бы вкусно накормишь. Я — Андромеда.

Свое имя она произнесла легко, с улыбкой, как называют цвет платья или любимое блюдо — ни тени расчета в знакомстве с человеком, о котором ничего не знает. Я же знал ее имя задолго до этого, а потому мне стоило усилий сделать вид, что слышу его впервые.

Обратила внимание на еду на столе — хлеб, инжир, вино, что я успел выложить, вернувшись от Мелиты.

— Это мне?

Глаза ее загорелись от предвкушения.

— Вообще-то это мне, — усмехнулся я, подходя к столу и присаживаясь. — Соседка любит обо мне позаботиться и часто угощает со своего стола.

По ее лицу на миг пробежало разочарование — гордость не позволяла ей просить, да и вряд ли ей вообще доводилось этому учиться. Но шутку она раскусила быстро, и разочарование сменилось снисходительной улыбкой.

— Боюсь, Эреб, тут слишком много еды для одного тебя и мне придется помочь тебе от нее избавиться.

Пересела к столу, взяла инжир, откусила. Ела она, откровенно говоря, не слишком изысканно — с жадностью и сосредоточенностью, как едят после долгого голода, хоть и старалась сдержать удовольствие, то и дело прикрывая глаза при жевании. Боги… Царевну что, морили голодом, чтобы чудовище выплюнуло ее, посчитав недостаточно вкусной? Какое-то время молчал, не желая тревожить эту тишину, присоединился к трапезе, лишь изредка поглядывая на нее.

Подавив первый голод, она наконец обрела настроение для разговоров — я заметил это по блеску в ее глазах, по тому, как движения ее стали плавнее, обрели прежнюю царственную неспешность.

— Мне стоит поблагодарить твою соседку за то, что так хорошо кормит моего спасителя.

— Она кормила меня и когда я был вдвое ниже этого стола. С тех пор, кажется, так и не заметила, что я вырос.

— Значит, ты вырос здесь?

— Меня сюда принесли еще ребенком. — Я потянулся за хлебом, не поднимая глаз. — Тоже, если подумать, без спроса.

Она дожевала очередной инжир и с сомнением посмотрела на меня.

— Ты такой скромный… Ты ведь травник, верно?

— Отчего же я скромный?

— Ну как же, помогаешь незнакомкам лежащим в лесу, заботишься, кормишь и даже ничего не просишь взамен, — она поймала мой взгляд и не спешила отводить свой. Наверняка опять прощупывает меня, взбалмошная.

— Я же сказал: я не настолько беден, чтобы не помочь тому, кто нуждается в этом.

— Дело не в бедности, — она взяла еще один инжир и надкусила его. — Люди всегда ожидают что-то взамен, даже когда говорят, что делают это безвозмездно. Как минимум благодарности.

Мне нечего было ответить, ведь она права и отрицать это глупо. Вместо этого я решил, наконец, отвести взгляд:

— Что произошло с тобой? — спросил я будничным тоном, пытаясь понять, насколько сильно беглянка будет пытаться скрыть то, то с ней произошло.

Она фыркнула — не то от боли в боку, не то от возмущения самой историей.

— О, ничего особенного. Сперва меня чуть не скормили морскому чудовищу — отец сказал, что так угодно богам, а спорить с богами у него никогда не хватало смелости. Потом чудовище убили, и меня, конечно же, отдали в награду его убийце — Персею, если тебе знакомо это имя, — она произнесла его с явным напряжением. — Оказалось, у героев скверный характер, стоит кому-то обзавестись собственным мнением.

Все это я и так знал. Знал дворец, знал, как пахло на пиру, помнил, как звучал ее смех после того, как в нем поселилась горечь. Но то, с какой легкостью она бросила его чужаку — без утайки и опаски, — искренне изумило меня. Она не привыкла или еще не научилась беречь то, что говорит.

— Ты знаешь, что Медуза все еще жива?

Она замерла с недоеденным фруктом в руке.

— Как такое возможно?

— Пока ты спала, я осмотрел голову. Прошло уже много дней, но плоть ее не разлагается — змеи на голове реагируют на прикосновение. Проклятие держит ее — не дает умереть.

Она медленно опустила инжир на стол.

— Это бы объясняло, почему даже отрубленная голова все еще способна обращать в камень, — проговорила она, и я мысленно отметил, что она сообразила это быстрее, чем я сам. — Значит, ее сознание…

— Полагаю, заперто где-то внутри. И, думаю, она мучается.

Андромеда задумчиво отряхнула пальцы, тщательнее, чем это требовалось.

— Столько времени она была рядом со мной, — сказала она наконец. — Я спала рядом с ней. Грозилась ею, как… — она не договорила и, помолчав, спросила совсем другим тоном: — Интересно, кем она была?

— Жрицей Афины.

Она подняла на меня взгляд.

— Слишком красивой для собственного спокойствия — так, по крайней мере, говорят. Однажды ее заметил Посейдон и взял силой прямо у алтаря, которому она служила. Афина не смогла — или не захотела — покарать родного дядю. И направила свою ярость на девушку.

Я говорил ровно, ведь давно знал эту историю и ничего меня в ней не удивляло.

— Сделала жрицу чудовищем и отправила туда, где, по мнению богини, ей было самое место — на остров, к таким же тварям. Только те родились чудовищами, а она стала им за одну ночь чужой вины.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила она вдруг, склонив голову набок. — Я слышала эту историю пару раз, и там всегда было одно и то же: жила женщина, стала чудовищем, проклинает мореплавателей, которым не посчастливилось забрести в их края. А ты рассказываешь все так, будто видел все своими глазами.

Я пожал плечами.

— Ко мне заходят путники со всей Эллады. Кто-то платит за настойку монетой, кто-то историей. И если слушать достаточно долго и внимательно, то из обрывков можно собрать что-то похожее на правду.

— Значит вот чем ты занимаешься — собираешь истории?

— Я собираю травы. Истории собираются сами.

Она смотрела на меня долгим взглядом — и, кажется, осталась довольна ответом. Повезло, что ей хватило и такого ответа. Мне не хотелось рассказывать ей о том, что все мои познания о богах и их злоключениях — от Гермеса. Мало того, что это может вызвать в ней недоверие, так еще и повлечет ненужные расспросы от и без того въедливой девушки.

— Наказали не того, — произнесла она наконец, глядя мимо меня. — Как удобно. Всегда ведь находится кто-то, кто может расплатиться вместо них.

Кажется, она говорила вовсе не о Медузе.

— Ее можно вернуть, — сказал я. — Если найти тело — или то, что от него осталось, — оно срастется.

— Тело на острове Горгон. Персей хвастался этим на пиру, во всех подробностях, — она поморщилась. — Вот только он не говорил, где этот остров. Зато сказал, что путь к нему знают Грайи. К ним он и ходил сначала.

— Слышал что-то такое от путников, — соврал я.

— Вообще я планировала добраться до Афин, хотела встретиться со своим братом, — она вдруг усмехнулась, будто вспомнила что-то. — Кассиан учится там… — резко осеклась, махнула рукой. — И что дальше? Что я ему скажу? Как я объясню ему то, что натворила? — она встала и начала ходить по комнате, выдавая свою нервозность резкими разворотами. — Я ушла от Персея не для того, чтобы найти себе нового опекуна.

Андромеда замолчала, и на мгновение мне показалось, что дело тут не только в гордости.

— К тому же за мной наверняка отправили погоню — у Персея осталась целая свита героев, которым не терпится выслужиться. А я приведу их прямо к его порогу — хорош подарок.

— Значит, подвергать опасности мой дом ты не против? — усмехнулся я.

— Откуда же им знать, что я здесь? — резко развернулась ко мне она, не сразу поняв мою иронию. Затем улыбнулась с хитрым прищуром и продолжила: — К тому же они точно не догадаются, что я отправляюсь к Грайам. Потому можешь не беспокоиться о своей хижинке, милый травник.

Она была настроена решительно. На редкость решительно для той, кто до сегодняшнего дня считала, что носит в мешке мертвую голову.

— Если ты отправляешься туда, то я пойду с тобой.

Я не хотел терять ее из виду — или чтобы она потерялась где-то, забрав с собой дары. Она скептично взглянула на меня, не понимая, зачем мне это.

— Спасибо тебе за ночлег и заботу, но дальше я справлюсь сама.

Поспешно встала из-за стола, начала собирать вещи. Я молча наблюдал, лихорадочно подбирая довод. Затем она вытащила из своего мешка ожерелье и положила его передо мной:

— Продай его и будешь жить в достатке, — она весело улыбнулась. — Ты очень добр, Эреб. Спасибо тебе за все. Но мне пора.

Я быстро взглянул на ее подарок и поднялся следом.

— Ты ведь понимаешь, что путь этот опасен? Отчего не желаешь моей компании? Я умею обращаться с травами, мог бы проследить как будет восстанавливаться Медуза — вряд ли ты сама что-то смыслишь в этом.

Она остановилась у порога, с мгновение не двигаясь, затем развернулась на пятках и посмотрела прямо на меня.

— Ты прав, Эреб. Мне и правда может понадобиться помощь. Но зачем это тебе? Зачем рисковать ради нас?

— Во-первых, мне действительно очень интересно будет поговорить с той, что существует уже столько веков и видела мир другим, — хмыкнул я. — Такого знания не купишь ни у одного странствующего мудреца.

Она склонила голову, обдумывая — этого, кажется, было бы достаточно, возразить ей было бы нечем. Но я продолжил прежде чем успел себя остановить:

— А во-вторых… Я слышал, что кровь Медузы обладает необычными свойствами. С правой стороны она исцеляет, а с левой — способна убить. Я помогу найти ее и возьму себе несколько образцов.

Это была правда. И она была убедительна.

Она подождала мгновение — и просто кивнула, решив, что для нее вопрос уже был закрыт.

— Забери это, госпожа, — протянул я ей ожерелье и, прежде чем она начала отказываться, продолжил: — Каждый путник найдет в нашей деревне еду и кров. Я ценю твою благодарность, — мой взгляд на мгновение задержался на ее сумке. — Но мне будет достаточно твоей признательности.

Глава 4. Путь

Эреб

Я собирал травы. Это было первое, что я сделал после того, как мы решили отправиться в путь, — вышел из хижины, оставив ее одну, и направился к краю леса, где росло все нужное. Дорога предстояла долгая, а с чем нам предстоит столкнуться, я не знал. Лучше быть готовым.

Но травы были не единственной причиной. Мне нужно было подумать.

Солнце уже цеплялось за верхушки сосен, и тени вытянулись через всю опушку. Я опустился на корточки у старого дуба — здесь, в сырой тени, рос волчий корень. Пальцы привычно нашли стебель, но я не спешил срывать его. Смотрел на растение и не видел его. Перед глазами, непрошеными воспоминаниями, возникала она — Андромеда, спящая на моей кровати, разметав волосы по подушке. Как она улыбнулась мне за мгновение до того, как уснуть — устало и доверчиво. Эта улыбка слишком часто возникала в моей голове, вытесняя мысли, которые я взращивал долгие годы.

Стебель хрустнул у меня в кулаке.

— Дурак, — прошипел я вслух.

Выпрямился, вытер ладонь о хитон и заставил себя думать о деле.

Мы доберемся до Грай, они укажут путь. Найдем тело горгоны, я сделаю все, что смогу, для Андромеды — и вот тогда уже заберу у нее то, за чем шел. Ей эти дары не нужны. Более того — они ее погубят. Слухи расходятся быстро, и рано или поздно кто-нибудь на Олимпе задумается, где сейчас находится то, что было вручено сыну Зевса. И тогда за ними придут. А если у девушки не будет даров — она станет неинтересна, и это будет лучшее, что с ней может случиться.

Я обкатывал эту мысль всю дорогу до опушки, и она держалась.

Не вязалось пока только одно: я не мог объяснить, почему не сделаю это все прямо сейчас, а иду помогать ей с горгоной. Ведь мне не нужны ни Грайи, ни остров, ни даже ее согласие. Но я нашел объяснение и этому — Горгона может знать что-то о богах больше, чем все ныне живущие смертные вместе взятые, и глупо упускать такой источник.

Объяснение легло на язык, как порченое вино.

Я срезал волчий корень. Потом срезал еще. Больше, чем нужно человеку, который собирается лечить, — я собрал столько на случай, если окажется, что Медуза уже потеряла все человеческое. Завернул в отдельную тряпицу, отдельно от остального.

К деревне я вернулся уже в закатном свете. И то, что я увидел, выбило у меня из головы все мысли, что были до сего момента.

Она стояла на коленях перед статуей Гермеса.

Я замер у края площади. Низкое солнце падало ей на плечи, на темные, волнистые волосы, на сложенные ладони. Губы шевелились беззвучно, а лицо было спокойным и сосредоточенным — не похоже было, что она что-то просила, скорее разговаривала. И говорила так, будто уверена в том, что ее слышат.

Внутри меня что-то сжалось.

Я знал эту статую настолько хорошо, что помнил каждую трещинку на известняковом лице, каждый край, обтертый чужими пальцами. Не счесть, сколько раз я видел, как местные оставляют ему дары, а путники просили удачи. И он отзывался — в отличии от прочих. Я знал это лучше всех живущих. Знал его голос и походку, знал манеру подбрасывать камешки в ладони, когда он о чем-то думал, и его смех — короткий, с прищуром, по которому никогда не понять, о чем он думает на самом деле.

А она не знала ничего из этого. Но все же обращалась к нему так, как я никогда не слышал, чтобы обращались к богам, — тихо, коротко, почти по-домашнему.

Мне это не понравилось. Но не потому, что почувствовал странный укол ревности, на который я не имел никаких прав и не собирался иметь. Просто она стояла на коленях перед частью того порядка, который стер мою деревню с лица земли, и была благодарна.

Андромеда поднялась, отряхнула подол и наконец заметила меня.

— Ты долго. Я уж подумала, ты решил остаться.

— Не хотел мешать. — Я кивнул на статую.

— Правильно сделал. — она улыбнулась, и улыбка эта была живее всех, чем я видел на ее лице прежде. — Просила благословения у покровителя путников. Тебе бы тоже стоило.

— После всего, что с тобой произошло, ты все еще уповаешь на них?

— Не все боги жестоки, — она пожала плечами. — И ты, кажется, знаешь это лучше меня. Иначе откуда у тебя амулет? Только не говори, что нашел его в лесу под кустом, когда собирал свои травки.

— А если украл?

— Воруешь у тех, кого презираешь? Не поверю, если скажешь, что украл его у простого плотника. — Она склонила голову набок, и в ее голосе появилось что-то опасно веселое. — Тогда тем более странно. Человек с такими принципами должен был полагаться на свои силы.

— Я и полагаюсь.

— Ты живешь в деревне, где стоит его статуя, ешь хлеб соседки, носишь на шее божественную вещь — и полагаешься на себя? — Она медленно обошла меня по кругу, разглядывая, точно лошадь на торгу. — Зачем так усложнять? Если боги есть и у них можно просить — почему бы не быть благодарным и не сделать этого?

Она снова прощупывала меня. Не грубо, скорее из любопытства — подобно ребенку, что трогает палкой незнакомого зверя, проверяя, в какой момент этот зверь начнет кусаться.

— Потому что просить — значит отдавать свою судьбу в чужие руки, — ответил я. — А я уже отдавал, и мне не понравилось.

Она остановилась. Я ждал, что она вцепится в мои последние слова, и приготовил ответ, ровный и пустой.

Но она только посмотрела на меня чуть дольше обычного и не спросила ничего.

Я не знал, что мне досталось в этот раз — милосердие или удача. Либо она берегла вопрос для другого случая.

— Что в тряпице? — Она кивнула на мою руку.

— Волчий корень.

— Для лечебной настойки?

— Смотря сколько использовать.

Она рассмеялась так, будто я пошутил, и я не стал ее поправлять.

— Тогда идем, — она подхватила свою сумку. — До темноты успеем выйти.

— Не выйдем.

Она обернулась, и я увидел, как у нее дернулся подбородок — вверх. Этот жест я уже успел запомнить.

— Солнце сядет раньше, чем мы дойдем до края леса, — заговорил я прежде, чем она успела возразить. — Дальше начинается открытая земля. Ночью там нет ни укрытий, ни воды, ни дороги, а нестись в темноте на полной скорости — верный способ разбиться о первое же дерево. — Я помолчал. — И ты сама все еще едва стоишь. Не спорь, я видел, как ты растираешь лодыжки.

— Уже не растираю.

— Растираешь.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на статую — не то за поддержкой, не то от досады.

— Каждый час, что мы стоим здесь, она мучается. — Андромеда качнула сумкой — не в упрек, а скорее сказала то, что не давало ей покоя.

С этим я поспорить не мог.

— Одна ночь ничего не изменит, — сказал я, сам не до конца веря в то, что говорю.

***

В хижине я разжег очаг и разложил на столе то, что собрал — не то чтобы мне нужно было это делать, просто я хотел занять руки чем-нибудь.

Андромеда вынула голову несчастной из сумки и осторожно поставила на скамью, придерживая ладонью снизу, как ставят чашу, полную до краев. Повязка на глазах горгоны потемнела от сырости. Я размотал ее и намотал свежую, стараясь не касаться змей. Одна все же шевельнулась под пальцами — вяло, будто спросонья.

— Реже, чем вчера, — тихо отметил я.

— Ты что-то сказал?

— Говорю, змеи стали менее подвижны, — не отвлекаясь, сказал я чуть громче. — Не могу предположить, что это значит. Может, она устала, может, гаснет.

Андромеда села на пол рядом со скамьей, подтянув колени, и оказалось с горгоной вровень.

— Мы узнаем дорогу, — обратилась она к ней, будто старалась утешить. — Эреб говорит, что дорога займет три дня, но, мне кажется, он любит преувеличивать.

Я застыл с мокрой тряпкой в руках и не мог отвести взгляд. За всю мою жизнь я не видел, чтобы кто-то так разговаривал с чудовищем. Я видел, как люди разговаривают с богами — снизу вверх, с оглядкой. Видел, как боги говорят с людьми — хотя это сложно назвать разговором, скорее оглашением своей воли. А она сидела на утоптанном земляном полу моей хижины и пересказывала отрубленной голове наш маршрут. Видимо, по ее мнению, голова имела право знать то, что мы собираемся с ней делать.

Со стороны могло показаться, что она попросту не отдает себе отчета в том, что делает. Но нет: она понимала лучше многих.

— Ложись, — сказал я вслух, обрывая молчание. — Располагайся на кровати.

— А как же ты?

— Сомневаюсь, что сумею уснуть.

Возражать она не стала. Легла, завернувшись в хлену, и уснула так же быстро, как в прошлый раз, — за один вдох, целиком и безоглядно. Похоже, все случившееся с ней так и не научило ее тому, что человек во сне беззащитен.

Огонь в очаге осел до углей.

Я сидел на скамье у стены. Неотрывно смотрел на лежащие у изголовья сандалии и только на них. Не позволял себе перевести взгляд ни на палец в сторону — испытывал себя, как испытывают новое лекарство: малыми долями, считая удары сердца.

Множество раз я перебирал причины, по которым это следовало сделать именно сейчас, и все они были хороши. Множество раз я перебирал причины, по которым следовало подождать, и эти были не хуже. Мне пришло в голову, что человек, у которого на все есть по два одинаково убедительных довода, на самом деле не имеет ни одного.

Я встал. Четыре шага — ни единого шума. Опустился на колено у изголовья. Сандалии лежали ровно, крыло к крылу, как их складывает птица, а рядом валялась сумка, ремень которой был дважды обмотан вокруг ее запястья. Едва ли от недоверия ко мне: так скорее носят вещь, которую боятся потерять, и продолжают носить во сне, потому что руки помнят дольше головы. И чтобы снять ремень, нужно было коснуться девушки.

Протянул руку — и остановился в ладони от ее пальцев. Так близко, что чувствовал ее дыхание на тыльной стороне запястья: ровное, спокойное, ни разу не сбившееся. Она ничего не подозревала, и от этого у меня свело плечи.

Я не взял ни ремня, ни сандалий. Лишь поправил сползшую с ее плеч хлену, прежде чем успел подумать, следует ли мне это делать.

Затем вышел из хижины в холодную тихую ночь. Дошел до края площади, сам не заметив, как оказался перед статуей. Молиться я не собирался. Вообще не понял, почему стою здесь. Я просто ждал — как ждал в детстве, когда наставник появлялся ровно в ту минуту, когда я делал что-то, чего делать не следовало. Но я так и остался смотреть на пустое известняковое лицо, не дождавшись ответа.

Я разбудил ее, когда небо над платаном стало цвета золы.

***

Мы решили, что будем двигаться по земле, пока это возможно: амулет не отнимал у меня много сил, а вот сандалии вытягивали из нее все до дна. И хоть она не хотела в том признаваться, но я видел, с какой неохотой она к ним тянется. Потому и уговорились: сандалии — только там, где иначе никак.

— Дай знать, если нужно будет отдохнуть, — бросил я, активируя амулет.

— Снова понесешь меня на руках? — Она вскинула бровь.

— Понесу, куда деваться.

Она рассмеялась — коротко и удивленно, будто ожидала другого ответа, а какого именно, я не понял и решил не выяснять.

Я подхватил ее, крепче прижал к себе и побежал.

Лес слился в зеленую полосу, а ветер засвистел в ушах. Она держалась за мою шею, и пальцы ее сжимались всякий раз, когда мы перемахивали через коряги и овраги. Я чувствовал тепло ее рук даже через ткань, чувствовал, как она прижимается ближе на крутых поворотах, и уже почти не злился на себя за то, что закладывал эти повороты нарочно. Мы неслись сквозь лес подобно стреле, пущенной из лука. Я и прежде любил это чувство, а сегодня оно отчего-то было острее обычного.

Мы мчались до тех пор, пока лес не начал редеть, а впереди не открылась каменистая равнина — рыжая, выжженная, без единого укрытия до самого горизонта.

— Передохнем, — сказал я, опуская ее на землю. — Лучше перебраться по воздуху: и быстрее и меньше вероятности наткнуться на кого-нибудь.

— И теперь мне следует нести тебя на руках?

— Уверен, ты справишься. — Я усмехнулся. — Но если тебе понравилось в моих объятиях, могу и дальше нести сам.

И снова эта ее улыбка, этот взгляд, манящий и утягивающий в омут, из которого едва ли можно выбраться.

Девушка села на камень, развязала ремешки и протянула мне сандалии. Я взял их обеими руками, и на мгновение мне показалось, что пальцы дрогнули. Всего три декады назад до нашей глуши дошли слухи: Полидект отправил сына Зевса за головой горгоны, и Олимп снарядил героя так, как не снаряжали никого прежде.

Я помню, что испытал тогда — не зависть, а облегчение. До того дня у меня была цель, но не было к ней ни одной дороги: всякий, кто пробовал пойти против богов, терпел крах. Но и я понимал, что божественное можно взять в руки, что оно отделимо от своих хозяев.

И вот теперь то, ради чего я шел, лежало у меня в ладонях, а кожа ремешков была еще теплой от ее щиколоток. Крылья шевельнулись и притихли, как затихает птица, которую взяли в ладони. Я надел их, и амулет на моей груди уступил чему-то более мощному.

— Левый перекрутил, — отвлекла меня от мыслей Андромеда, не поднимая головы.

Я не сразу понял, о чем речь, но, глянув на свои ступни, перевязал ремешок.

Мы поднялись. Земля отвалилась вниз буднично, а воздух здесь, наверху, оказался плотным, как вода. И первое, что я понял: я не узнаю здесь ничего. Да, я знал эту землю, ведь исходил ее вдоль и поперек. Наставник мне дал амулет не для геройств, а для трав: горная арника цветет четыре дня в году, и пешком к ней не поспеть. За эти годы я выучил каждый брод, каждую тропу, каждый овраг, который заливает после дождей. Но все это я знал снизу.

Сверху земля казалась чужой. Расколотая сосна на гребне, по которой я всегда сворачивал к восточным склонам, сделалась пятном среди других пятен. Река, вдоль которой я ходил третий год, отсюда текла не туда, куда следовало. Я взял к холму, приняв его за нужный, и только через сотню шагов сообразил, что ошибся, а нужный давно остался позади.

— Ты, кажется, заблудился, — сказала она мне в ухо, и в голосе ее было куда больше веселья, чем сочувствия.

Пришлось спускаться ниже, пока земля не стала похожа на себя. Дальше я шел по руслу, подобно слепому, что ходит вдоль стены, и постепенно приноровился: если не смотреть прямо вниз, а цепляться взглядом за русло, гребень, дорогу, все складывалось.

Я всю жизнь ходил по земле и всю жизнь не любил небо за то, что оно недосягаемо. Но теперь я не ощущал этого, будто неба и не было вовсе — только очень большой свет.

Я услышал собственный смех прежде, чем сумел его сдержать.

— Забавно видеть тебя таким, — протянула она с интересом.

— И что забавного?

— Ты всегда держишься так серьезно, будто прожил вдвое больше моего. — Она разглядывала меня так внимательно и так близко, что я пожалел, о невозможности отвернуться. — А сейчас на тебя посмотреть — мальчишка мальчишкой.

— Мне двадцать, — сказал я и тут же мысленно себя отругал, ведь никто не тянул меня за язык. Оправдываюсь, подобно смущенному юнцу.

— Двадцать, — повторила она с явным удовольствием. — Младше меня.

И сказано это было так, будто она только что выиграла в игру, о которой мы даже не подозревали.

В полете я показывал ей то, что мог, — вернее, то, что сумел опознать сверху: вон там, за холмом, живут люди под покровительством Ареса, недружелюбные, лучше обойти стороной; вон там старая дорога, по ней срезают полдня пути; а вон в той ложбине я четыре года подряд собирал арнику и однажды просидел там всю ночь, потому что вода поднялась и обратной тропы не стало. Она слушала жадно, переспрашивала, и я даже старался говорить больше, потому что, признаться, нравилось, как она слушает.

Иногда мы спускались размяться или шли пешком там, где это было возможно. Иногда я нарочно вел над водопадами, которые прежде видел только снизу, и над огромными статуями богов, поставленными у дорог, и всякий раз, как ее глаза округлялись от изумления, я смотрел не на воду и не на мрамор, а на нее.

А потом она разжала руки.

Эта взбалмошная девица просто разжала их и раскинула в стороны, запрокинув лицо к солнцу, — на высоте, с которой страшно даже глянуть вниз, — и держалась одними коленями, не прекращая смеяться.

Я перехватил ее так резко, что она вскрикнула.

— Ты что делаешь?

— Так ты же держишь, — озвучила она очевидное.

Вот тогда-то я и понял наконец, что в ней сводит меня с ума, и это была не улыбка.

Она отдавала свою судьбу в чужие руки так же легко, как и забирала ее в свои, и я никак не мог уложить в голове, как это уживается в одном человеке. Женщина, которая плюнула в лицо сыну Зевса и всему Олимпу, через два дня без единого вопроса легла спать в доме незнакомца, потому что он был к ней добр.

К вечеру мы были уже далеко от мест, где селятся люди, и ночевать пришлось под открытым небом. Мы устроились в укрытии между скал, развели костер, и я думал, что царская дочь будет ворчать или хотя бы морщиться, но она собирала хворост так резво, будто занималась этим всю жизнь, и только один раз спросила, зачем нужно укладывать камни кольцом.

Не забыла вынуть и голову Медузы. Поставила ее на плоский камень — даже ближе к огню, чем расположилась она сама.

— Мерзнешь, наверное, — обратилась она к ней. — Надеюсь, тепло тебе не вредит.

Змеи лежали тяжело, подобно мокрым веревкам. Одна из них коротко дернулась. Сил у нее оставалось все меньше.

— Похоже она нас слышит, — сказала Андромеда.

Я мог бы поспорить. Мог бы объяснить, что раненые в горячке тоже поворачивают голову на голос и даже отвечают, а очнувшись, не помнят ни слова, потому что там, где они в это время находятся, нет ни имен, ни лиц, а только боль, которая занимает собой все. Даже если в этой голове и осталось сознание, то оно сейчас захлебывается, а не слушает.

— Да, наверняка слышит, — ответил я.

Она кивнула и деловито придвинула камень еще ближе к теплу. Особой жалости к Медузе я в ней не замечал. Она везла ее через половину Эллады не оттого, что не могла иначе, а оттого, что решила: Персей отнял у этой женщины голову, а значит, она эту голову вернет. Но не ради самой горгоны… по большей части. Я подумал об этом без всякого осуждения. Пожалуй, даже с одобрением.

Мы поужинали тем, что взяли из деревни. Молчание между нами не было неловким, скорее задумчивым, и я уже успел решить, что этот вечер обойдется без откровенных разговоров.

— Соседка твоя, Феано. Та, что печет хлеб. Милая женщина… и очень разговорчивая.

— Знаю.

— Мы разговорились, пока ты собирал травы, и она много чего мне рассказала. — Андромеда взяла ветку и переворошила угли. — Например, кто тебя вырастил.

Вот оно, значит.

Я мог бы разыграть удивление. Мог бы спросить, о чем это она. Но она сидела напротив и смотрела в упор, и я понял, что она везла это с самого прошлого вечера и достала только теперь, когда мы за сотню стадиев от всего на свете и мне просто некуда деться.

И только теперь до меня дошло, зачем она вчера выпытывала, откуда у меня амулет, и посмеивалась над каждым моим ответом. Она уже все знала и смотрела, как я выкручиваюсь, и ей было весело. А я, полагавший, будто вижу ее насквозь, ничего не заметил.

Все-таки она была не так проста, как хотела казаться.

— И что же еще она сказала?

— Что тебя в деревню еще мальчиком принес Гермес. И что он приходит к тебе до сих пор. — Она помолчала. — Хотя я и без нее догадывалась, что ты не обычный травник. Ведь у обычных травников не бывает амулетов скорости. Мне просто хотелось посмотреть на твою реакцию, начнешь врать или нет, если я спрошу напрямую.

— Ты выдала мне свой хитроумный план прежде, чем я успел на него попасться, — рассмеялся я.

— На самом деле в этом мне достаточно моей интуиции, — улыбнулась она, ничуть не смутившись.

— И что бы ты сделала, заметив во мне что-то не то?

— Ушла бы прежде, чем ты проснулся, — она сказала это ровно, пытаясь быть убедительной. Хотя в этом я и не сомневался.

— А ты, оказывается, умеешь ждать. Вчера у статуи ты меня уже проверяла. — Я снял котелок с огня. — Не рассказал сразу лишь потому, что все случившееся с тобой, было связано с богами. И я решил, что на один день с тебя хватит божественных имен под моей крышей.

Это была правда, хоть и не вся до последнего слова. Ложью было лишь то, чего я не сказал следом, но утаить не значит солгать.

На это она уперлась локтями в колени и, уткнувшись подбородком в сцепленные ладони, спокойно сказала:

— Я доверяю тебе, потому что доверяю Гермесу. Я ведь молюсь ему с детства — ему одному, а прочим богам по праздникам, как и все. И когда я сбежала неизвестно куда, а меня спас ты, Эреб, — его воспитанник — я поняла, что все это не просто так. Наверняка он сам направил тебя ко мне, в благословение за все годы, что я молилась ему.

Я смотрел на нее сквозь огонь и не находил, что ответить.

Она только что собственными руками выстроила мне оправдание, о котором я ее не просил, крепче любого, какое я сумел бы выдумать сам. И была этим совершенно счастлива.

— Не все боги жестоки, — добавила она, будто продолжая давешний спор у статуи. — Гермес сжалился над тобой, когда ты был ребенком. Ты сам себе живое тому доказательство.

— Ты очень наивна, если полагаешь, что им есть до нас дело… — Усмешка вышла злее, чем я рассчитывал. — Слышать-то они слышат, но им нет никакого дела до нашего благополучия. А молитвы наши нужны, чтобы кормиться с них, и чем больше нас стоит на коленях, тем они…

Я оборвал себя. Сказал слишком много и осознал это слишком поздно. Обычно я хорошо владел собой. Но рядом с ней все, что я выстраивал годами, сносит одним неосторожным словом.

— Мне тяжело в это поверить, — сказала она после недолгой паузы. — Их ведь много. Что же, все до единого одинаковы? Есть жестокие, вроде Посейдона, тут и спорить нечего. Но у нас нянька рассказывала про Деметру — как та бродила по земле в поисках дочери, и ее приютила Метанира, царица Элевсина. И богиня в благодарность нянчила ее младенца и научила людей выращивать хлеб. И мы с тобой этот хлеб едим до сих пор.

— Ты рассуждаешь так, потому что никогда не имела с ними дела.

Я понял, что задел ее, за мгновение до того, как она подняла на меня глаза.

— Меня приковали к скале на съедение чудовищу, хотя я не была ни в чем повинна. Вот тогда я и убедилась, что справедливости от них не дождешься.

Она с едва сдерживаемой злостью стала отламывать кусочки коры и бросать в огонь по одному. Видно было, как тяжело ей мысленно возвращаться в те события, но она упрямо шла в эту боль дальше.

— Мать тогда сказала, что я должна гордиться, что умереть за царство — честь. А отец вел себя как трус! Даже не попытался найти способ избавить меня от участи смертницы! Меня так поразила их хладнокровность… — лицо ее исказилось болью от воспоминаний, вставших перед немигающим взглядом. — Стражники схватили меня, волоком потащили из покоев… Я молила отца и мать, молила придумать хоть что-то, не хотела умирать. По крайней мере я не хотела умирать за то, что моя мать однажды сказала, будто мы с ней красивее нереид. Одна фраза, брошенная на пиру между вторым и третьим кубком. — Она прищурилась, глядя на меня. — И боги рассудили, что за нее должна умереть я. Потому что мать царству была нужна, а я, как выяснилось, нет.

Я слушал, не перебивая. Скалы я не видел — добрался до ее царства, когда уже все кончилось, к самой свадьбе. Я знал эту историю с той стороны, с которой ее видели гости на пиру. Но слушать все это из ее уст было совсем другим делом, ведь то уже был не рассказ — она делилась своим негодованием от несправедливости богов.

— И вот когда я уже потеряла всякую надежду, когда готова была отправиться в царство Аида, появился Персей. Нет, я конечно же ему благодарна за то, что так смело спас меня, но знаешь, что он сказал, когда впервые меня увидел? Ничего. Он просто приценился и сказал моему отцу, что спасет царство от чудовища, если я буду ему наградой. Отцу не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Она говорила дальше — о том, как пыталась смириться и не смогла, как смотрела на гостей на пиру и чувствовала себя проданной всеми, как напилась, чтобы не чувствовать вовсе. Кажется, она впервые сумела выговорится, и я не смел ее прерывать.

Замолчав, она посидела так какое-то время и, видимо, желая сменить тему, внезапно задала вопрос:

— А как так произошло, что ты остался сиротой?

— Мою деревню уничтожили. Всю, со всеми жителями, — ответил я ровным голосом.

Она подняла на меня глаза — впервые за долгое время вынырнув из своих мыслей. Я приготовился встретить ту самую жалость, которую видел на чужих лицах всю жизнь и которую ненавидел больше всего на свете. Но она лишь чуть сузила глаза и спросила:

— Как это случилось?

— Разное рассказывают. Будто боги на кого-то разгневались, а за что — выбирай любую причину. — Я смотрел в огонь, и воспоминания вспыхивали в пламени так ярко, что я почти не моргал. — Говорят, наши срубили священную рощу. Говорят, не заплатили храму в двух днях пути. Говорят, кому-то на Олимпе слишком приглянулась одна из наших женщин. Я слышал с десяток объяснений, и все до единого оправдывали богов. Но я думаю, богам не нужна причина, а повод, чтобы сделать подобное.

— Сколько тебе было?

— Четыре. Может, пять. — Я пожал плечами. — Помню тот день до последней детали, а вот сколько мне было…

— Всю деревню уничтожили, а мальчишку не тронули, — сказала она медленно, будто пробуя эту мысль на вкус.

— Говорят, повезло. Гермес тогда заметил меня и спас.

— Мне на скале тоже говорили, что повезло. Персей ведь успел. — Она посмотрела на меня поверх костра.

Я не нашел, что на это сказать, и продолжил:

— Когда все кончилось, в деревне не осталось живых, кроме меня. Гермес нашел меня и вырастил. Привил любовь к знаниям и травам, научил всему, что я умею, дал то, что доступно не каждому смертному. Он всегда был рядом.

— Почему «был»?

— Последние года три он приходит реже, — ответил я, и произносить это вслух оказалось больнее, чем думать. — Не то чтобы он забыл. Иногда является дважды за декаду, а иногда не вижу его так долго, что начинаю забывать, как звучит его голос. У вестника богов немало обязанностей, а я давно не ребенок, и, должно быть, сироты интересны до тех пор, пока они малы. Когда он все же приходит, то рассказывает мне обо всем, что творится в мире.

Некоторое время она молчала, глядя на меня поверх огня, и молчание это мне не нравилось.

— Ты зол на него, — выдала она наконец, и этим сбила меня с толку.

— И с чего же ты это взяла?

— Ты сейчас говорил о нем, а лицо у тебя было такое, как будто ты жуешь что-то горькое и не хочешь показывать это. — Она чуть наклонила голову набок. — Обидел он тебя чем-то?

Ее проницательность раздражала меня ровно настолько, насколько она была права.

— Он не сделал мне ничего дурного, если ты об этом. Ни разу за всю жизнь. — Я говорил медленно, подбирая слова. — И я не зол на него, Андромеда. Я ему не доверяю, как не доверяю никому из них.

— Тому, кто тебя вырастил?

— Тому, кто меня вырастил. — Подтвердил я, позволив себе легкую усмешку. — А знаешь, откуда мне вообще известно, каковы боги? От него самого. Он приходил, садился у очага, и я, мальчишка, слушал его россказни: кто кого проучил, кто кому не простил обиды, кто за что стер с земли город, а кого превратил в дерево, чтобы не мешался под ногами. Рассказывал весело, как рассказывают забавные случаи, встреченные по дороге, — для него они такими и были.

Она не перебивала.

— И ни разу за все эти годы ему не было дела до того, что мальчик, у которого сожгли всю деревню, слушает такие истории иначе. Он не жесток, в том-то и дело. Он лучший из них, я и правда так думаю. Просто вся наша жизнь для них — одно мгновение. Они презирают нас беззлобно, так же беззлобно ты не замечаешь муравьев под ногами. Ты ведь не злишься на муравья — просто идешь, куда шла.

— Но все же это так прекрасно, что у тебя есть бог, который тебя любит, — улыбнулась она. — Ты ведь можешь попросить его о чем угодно. Ты можешь даже возвыситься среди людей, не быть муравьем.

— Я не хочу ничего просить.

— Отчего же?

— Оттого, что надежда на богов расслабляет. — Я подбросил в огонь ветку и смотрел, как она горит. — Стоит один раз попросить и получить — и ты уже не идешь своей дорогой, а стоишь и ждешь. А ждать — значит отдать свою судьбу в чужие руки и смириться с этим.

— Еще бы, — усмехнулась она, сощурив глаза, но в голосе ее было куда больше уважения, чем насмешки. Она подтянула колени к груди, и ткань хитона поползла вверх, открыв бедро до самого изгиба. Отсвет костра лег на ее кожу — теплый, скользящий, — и я поймал себя на том, что слежу, куда он двинется дальше.

Я отвел глаза — не сразу и с трудом, что было хуже всего. Мальчишка… Столько лет я выжигал в себе все это, и был уверен, что выжег. Нескольких дней хватило, чтобы выяснить, чего стоит моя выдержка.

— Я понимаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить, — продолжила она, не заметив ничего. — Мне ведь тоже все дали. Имя дали, покои, воспитание, жениха. И смерть дали — ее тоже выбрали за меня, даже спрашивать не стали.

Сказав это, она потянулась за водой, будто речь шла о пустяке.

— Я все думала, — сказала она погодя, — что мне не повезло с семьей. А ты ведь даже не знаешь, что это такое.

— Думаю, в какой-то мере я знаю. — Я поднял глаза. — Есть те, кто сумел ненадолго заменить мне ее.

Она выдержала мой взгляд и не отвела его. А потом протянула руку над самым огнем, не боясь ни искр, ни пламени, — и коснулась моей ладони. Прикосновение вышло легким и совсем недолгим, но я запомнил его, ведь оно обожгло сильнее всего, что я знал прежде.

Только тогда я заметил, что воздух вокруг переменился. Он сделался влажным и плотным, отчего холод пробирал сильнее, чем должен был. Небо затянуло серой пеленой без единой звезды, а птицы исчезли, будто их здесь никогда и не водилось. Амулет на моей груди нагрелся сильнее обычного. Я не знал, что это значит, и мне это не нравилось.

— Давай спать, — сказал я, поднимаясь. — Похоже, завтра мы будем на месте.

Она кивнула и легла у костра, завернувшись в хлену, и вскоре задышала ровно. Сам я тоже не стал задерживаться, хоть и уснул не сразу. Не знал, как поведут себя Грайи при виде нас, и думал о том, что если придется выпытывать у них дорогу, — сделаю это. Ради нее.

Мысль вышла складная. Я повертел ее в голове так и эдак, не нашел в ней ни одной щели и остался доволен.

Глава 5. Один глаз на троих

Андромеда

Земля под нами изменилась не сразу.

Сначала я решила, что виновато солнце — что это оно выжгло траву, как выжигает её у нас к исходу лета, когда пастухи гонят стада ближе к морю и вся южная сторона холмов делается цвета старой соломы. Но потом я разглядела деревья. Они стояли бурые, а листья на них держались, не облетая, и это было так странно, что я потянула Эреба за плечо и попросила спуститься ниже. Он не спорил, потому как и сам заметил что-то неладное в этом месте. Мы летели теперь над самой землёй, так низко, что я могла бы дотянуться до верхушек, и я видела, что трава сожжена не сверху, а изнутри — стебли ломались сами, без ветра.

То, что это была деревня, мы заметили позже. Пять или шесть домов, сложенных из плоского камня, и загон с провалившейся изгородью. Дым не шёл, и это меня не удивило, но не было и следов пожара, не было раскиданных вещей, не было ничего, что говорило бы о набеге. Люди просто ушли, и по тому, как аккуратно была заложена дверь камнями в крайнем доме, было видно, что они ушли не более нескольких дней назад и, похоже, собирались вернуться. Мне стало совсем не по себе: дома оставляют так, когда уходят ненадолго — переждать разлив или мор. А значит, эти люди до сих пор сидят где-то и ждут, когда можно будет вернуться. У нас в царстве за такое отвечал бы отец, а здесь отвечать некому.

Змеи. Их было так много, что я бы не сумела их сосчитать, даже если бы хотела. Они лежали в тени, свисали с изгороди, вытекали из-под порога тонкими бурыми жгутами и не обращали на нас никакого внимания.

— Как-то их слишком много, — озвучил мои мысли Эреб. Он присел на корточки и смотрел под изгородь с изучающим выражением. — Кладок такого размера не бывает, да и все они одного помета.

— И выглядят они довольно знакомо… Ты знаешь, что это за порода?

— В том то и дело, что нет. Хотя я знаю почти всех.

Он говорил об этом буднично, будто перечислял сорта ячменя, и брови у него при этом сходились на переносице. Я поймала себя на том, что смотрю уже не на змей. В нем была спокойная уверенность, какой я не видела ни в одном юноше при дворе — там все либо красовались, либо заискивали.

Я прежде никогда не боялась змей, ведь в нашем царстве их даже держали в храме и кормили с рук, но такое их количество даже на меня наводило жуть. В задумчивости стояла и смотрела, как одна из них переползает порог какого-то дома, где совсем недавно, возможно, кто-то месил хлеб, и я чувствовала как медленно и глупо доходила до меня мысль.

— Персей должен был возвращаться этой дорогой. Ведь он как раз летел с запада на восток, к нам, и нес окровавленную голову горгоны. Стало быть, из-за него все это произошло.

Сумка висела у меня на боку. Я взялась за нее и ощупала дно, провела ладонью по шву, затем еще раз, и только потом поняла, что кровь наверняка свернулась давно, еще до того, как я взяла ее.

Эреб ответил не сразу. Он поднялся, отряхнул ладони о колени и посмотрел туда, куда мы летели, — на запад, где земля уходила в мутную белёсую полосу.

— Дальше будет хуже, потому что мы шли по следу с того конца, где кровь уже унялась.

Так и оказалось, когда чуть позже мы долетели до места, где трава кончилась совсем, и под нами лежала земля, по которой я бы не решилась ступить и в сандалиях: серая, растрескавшаяся, будто ее долго держали в огне и потом бросили остывать. Змей уже не было. Здесь вообще ничего не было. Не было ни травы, ни птиц, ни даже следов чего-либо живого, будто на этой земле никогда и не водилось ничего.

И от этого вида мне впервые захотелось, чтобы Эреб держал меня крепче. Он держал, чувствовал, что мне это необходимо. У травника оказались на удивление жесткие ладони, в мозолях. Неужто от ступки или ремня сумки? Но помимо этого они были цепкие и хваткие, совсем не такие, как мужчин, которых мне приходилось касаться прежде. Всю дорогу он нес меня на руках и за все это время ни разу не сказал, что ему тяжело. Прочие бы на его месте сообщили бы об этом трижды.

Мы спустились у реки. Она была узкая, а вода в ней казалось черной и тяжелой и уходила под скалу беззвучно, без всплеска, — я нарочно бросила в нее камешек, чтобы услышать, насколько глубоко она падает, но так ничего и не услышала. Туман висел над водой слоями, подобно развешенной сушиться ткани, и не двигался.

— Похоже мы нашли их, – завороженная атмосферой этого места проговорила я.

И хоть я была безмерно уставшей, но предвкушение вытеснило из меня все остальное. Мы вошли и сумрак сомкнулся за нами так плотно, как будто стены сами его и ткали. Холодный, сырой воздух оседал в легких и пах временем.

— Снова гости, — проскрежетало из темноты.

Глаза привыкли, и из мрака проступили три сгорбленные фигуры на каменных выступах, освещенные синим костром — он не был похож ни на что подобное, что я видела прежде. Слепым огонь ни к чему, значит, не для себя жгут. Одеты они были как девушки на выданье: тонкие хитоны в мелкую складку, пояса под грудью, на плечах застежки — все это может когда-то и было красивым, и, наверно, дорогим, теперь же выцвело до цвета пыли и висело на них, как на шесте в поле, которым птиц отпугивают. У каждой по паре пустых глазниц и один глаз на троих.

— Дай, — потребовала та, что сидела посередине. — Дай посмотреть.

Глаз пошёл по рукам медленно и бережно, как передают единственную ценность. Я шла сюда, ожидая увидеть жутких существ, а увидела трёх старух. Да, старше некоторых богов, слепые и делили один глаз на троих, но при всем при этом оставались обыкновенными старухами, каких я видела у нас на рынке, и плечи у меня опустились сами собой.

— Двое, — сообщила та, что завладела глазом. — Мужчина и женщина. У девчонки стать и порода, а у этого одежда простая, но душа тьмой пропитана.

Бросила напряженный взгляд на Эреба, который поймал его со сведенными бровями. Я впервые увидела, какое делается у него лицо, когда ему что-то не нравится: ни один мускул не двигается, только взгляд тяжелеет. Я и прежде понимала, что этот милый с виду травник не так прост и что-то таит, но, если говорить начистоту, именно этим он и был мне интересен. Человек без тайны подобен блюду без соли. Но нельзя, чтобы он видел во мне сомнения, потому я поспешила вернуть внимание к старухам.

— От него пахнет Гермесом, — принюхалась вторая. — Проводник мёртвых, вор и лжец. Ясное дело, что тьмой.

— Он не вор, — перебила я их, сама не зная зачем.

— А ты, стало быть, знаток богов, — усмехнулась третья.

—И сандалии то не его, — продолжила вторая, не поворачивая головы. — Совсем недавно они были на другом.

— Они мои, — раздраженно сказала я.

Старухи посмеялись над моей горячностью, но мне было все равно. Теперь все это принадлежит мне и не имеет значения, кто носил эти дары и как я их добыла. Тем более это не касается каких-то старых ведьм.

Глаз перешел дальше, и та, что получила его, наклонилась ко мне так близко, что я услышала, как скрипит у нее шея. Поморщилась.

— Вы посмотрите на нее, сестрицы. Маслами обмазана так, что кожа сияет. А волосы то какие мягкие…

— Пахнет молодостью, — согласилась первая. — Но ничего, скоро и она поймет, что это не навсегда.

— Я не боюсь старости, — соврала я.

Эреб смотрел в сторону, но я знала, что он прислушался. Мужчинам всегда интересно, когда говорят о женской красоте. Про старость мою я слышать не желала.

Шагнула вперёд, скрестив руки на груди, потому что не для того шла сюда столько, чтобы препираться с ними.

— Нам нужна дорога к горгонам.

— Одна горгона у тебя в сумке, наглая девица. Зачем тебе еще? — проскрипела первая, а две другие подхватили ее слова таким же скрипучим смехом.

— Это не ваше дело. Назовите цену сразу, я заплачу, и мы уйдём.

Молчание вышло такое глубокое, что стало слышно, как где-то в толще скалы капает вода.

— Торопится, — сказала третья.

— Все торопятся, — согласилась первая, забирая глаз.

— Тот, что был до неё, тоже торопился, и ничего, успел.

— Персей. Наслышана, как он с вами обошелся, — усмехнулась я. — Я так поступать не собираюсь и предлагаю честно. Так что не испытывайте мое терпение.

Они пожевали это — все три сразу, беззубыми ртами, и я не сразу поняла, отчего у них так свистит на вдохе, пока не разглядела, что зуб у них тоже один и ходит по кругу вместе с глазом. Мерзкое зрелище.

— Постойте-ка. — Третья потянула носом в мою сторону, и глаз в ее глазнице повернулся к сумке. — Пусть отдадут что-нибудь из того, что у нее там.

— Нет, — сказал Эреб.

Он сказал это быстро. Слишком быстро — раньше, чем я успела открыть рот, и я даже удивилась, потому что сумка была моя, значит и решать было мне. Впрочем, расставаться с дарами я и сама не собиралась, так что спорить не стала.

— Оставь, сестрица, — обратилась к ней вторая, толкая в бок. — А скажи-ка, девочка, стоит ли ещё храм на мысу? Белый такой, с красной крышей. Мы его помним.

— Какой мыс?

— Она не знает, — обрадовалась третья. — Слышите? Не знает.

— Стоит, — вмешался Эреб и все три головы повернулись к нему разом. — И крышу перекрыли не так давно. Черепицу возят с восточных мастерских, она темнее прежней, но лучше держит.

Старухи зашевелились и заскрипели, и я не сразу разобрала, чему это они так довольны.

— Гляньте на него, сестрицы, — проскрипела третья. — Врет! Думает, что умнее нас!

— Разве Гермес способен научить говорить правду? — загоготала вторая.

— Нет того храма уже несколько веков как, глупый, — сказала первая, после чего все втроем заполнили пещеру неприятным смехом.

Я посмотрела на Эреба — тот не переменился в лице, только желваки задвигались.

И все же мне понравилось, как он соврал. Спокойно, подробно, с этой черепицей из восточных мастерских — врет как те, кто делает это часто и хорошо. Чем-то напомнил мне Кассиана. Он один у нас во дворце так умел.

— Ты, — сказала первая, поворачиваясь к нему вместе с глазом, — как тебя зовут?

— Эреб.

Старуха замерла. Я успела досчитать до трёх.

— Гермес дал тебе это имя?

И вот тут он не ответил. Лишь стоял, растеряно опустив глаза, и в темноте казался совсем мальчишкой — хотя разница у нас едва ли в пару лет. Я знала его недолго, всего несколько дней, но за эти дни я успела понять, что мало что способно вывести этого юношу из равновесия. И тем удивительней, отчего он так замялся. Неужели никогда не думал, что Гермес мог дать ему новое имя? Он даже не помнит своего настоящего имени? Теперь я ждала его ответа вместе со старухами, но они решили продолжить.

— Пахнет тьмой, — сказала вторая куда-то в сторону, потеряв к вопросу всякий интерес. — Я так и сказала.

Глаз всё это время ходил по кругу, из ладони в ладонь.

— Андромеда, — сказал Эреб.

Он назвал меня по имени, я обернулась и увидела, что он стоит уже не там, где стоял, а ближе к выходу.

— Они пытаются тянуть время. Спроси у них цену, — сказал он.

Кассиан говорил когда-то, что тот, кто ждет, пока цену назовут ему, всегда переплачивает, и я решила назвать ее сама — тем более что я весь разговор смотрела на их выцветшие одеяния и на застежки, о которых они спрашивали чаще всего.

— Когда я вернусь в царство, я пришлю вам сюда все, что пожелаете. Ткани — настоящие, милетские, а не то, что носят у нас на рынке. Масла, гребни, зеркала, застежки, какие захотите. Вам ведь здесь ничего из этого не достать.

Они начали смеяться прежде, чем я договорила.

— Тряпками, — выговорила третья сквозь скрежет. — Она хочет купить нас тряпками.

— Зеркала, — простонала вторая. — Сама-то ты часто бы смотрела в зеркало имея лицо, подобно нашим?

— Истинно царская дочь.

Смеялись они долго, взахлеб, передавая друг другу глаз, чтобы каждая успела на меня посмотреть, и смех этот стоял в пещере так, что я слышала его сверху, с потолка пещеры. Я стояла, поглядывая на Эреба, что лишь напряженно не сводил с них взгляда и ждала, когда это кончится, потому что уйти сейчас значило признать, что меня высмеяли.

— Приходи обратно, — сказала первая, отсмеявшись. — Такова наша цена.

— И все? — удивилась я. — Зачем вам это?

— Просто приходи.

Я согласилась, не раздумывая. Дорога сюда заняла четыре дня, и обратный путь мой лежал совсем в другую сторону — на восток, к брату, если я вообще решусь к нему ехать, — а на запад, к краю земли, меня после этого не потянуло бы и на аркане. Мне даже стало их немного жаль. С меня взяли то, что ничего не стоило, и, судя по всему, взять больше им было нечего.

— Обещаю, — сказала я.

— Обещает, — проскрипела вторая.

— Все обещают, — согласилась третья.

— Эта вернётся, — сказала первая и отвернулась.

Я вышла бы оттуда бегом, потому то смеха над собой не выношу с детства. Но позволить себе уйти я не могла, потому и осталась стоять, выпрямившись, будто ничего не произошло, и ждала, когда мне уже назовут дорогу.

— Держи на закат, пока земля не кончится.

— Дальше вода, — сказала вторая. — Иди над водой, пока воздух не станет солёным дважды. Первый раз обманет.

— Как это — дважды?

— Так и станет. Первый раз обманет, — повторила она таким тоном, каким объясняют очевидное. Я раздраженно вдохнула воздух, поняв, что второй раз спрашивать бесполезно.

— Ветер там поёт, — сказала третья. — Где перестанет петь, там и поворачивай.

— В какую сторону?

— На полдень.

— На полночь, — сказала первая.

— На полдень. Я помню.

— Ты ничего не помнишь, ты там не была.

— И ты не была.

Они принялись переругиваться насчет направления, хотя и то и другое значило одну и ту же сторону.

Мы наконец вышли, и я запнулась на пороге.

Уходя от реки, я видела закат — красную полосу над самым краем и небо ещё светлое. Теперь над нами стояла глухая ночь, полная, вызревшая, и звёзды висели не там, где им полагалось.

— Заболтались, — сказала я.

Эреб посмотрел вверх и ничего не ответил. Он смотрел долго — я успела поправить сумку и застегнуть плащ, — и лицо у него было такое, будто он что-то считает и никак не может сойтись.

— Сколько раз глаз обошёл круг, пока мы там стояли? — спросил он.

— Откуда мне знать. Я не считала.

— Я считал.

Больше он ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому как устала и жутко хотела спать. Он взял меня на руки, привычно и молча, а я устроилась поудобнее, даже не заметив, как так вышло. Мы поднялись над рекой, и я в последний раз глянула вниз, на чёрный провал в скале, из которого теперь не доносилось ни звука.

Все вышло на удивление дешево.

Глава 6. Благое дело

Остров возник из моря внезапно, похоже море устало прятать его и вытолкнуло на поверхность одним движением. Вокруг мы не обнаружили даже отмели, что смягчали бы переход от воды к суше, — только черные скалы, а над ними плоское, будто срезанное ножом плато, поросшее редким, скрюченным кустарником. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер, казалось, избегал этого места. Сандалии несли нас ниже и ниже, к полосе гальки у подножия скал. Эреб опустился на землю, опустив меня рядом и сразу, без слов взяв меня за талию одной рукой, потянул меня за камни, чтобы переждать и оглядеться.

Было пусто, лишь несколько фигур лежали на берегу, вросшие в гальку так, что поначалу я приняла их за причудливые валуны. Те, что у самой воды, и правда почти в валуны превратились: соль и ветер сточили их до глаткости, и о том, что когда-то это были люди, можно было догадаться разве что по изгибам. Но чем дальше от дальше от воды, тем четче делались очертания. Согнутая спина, поднятая рука, заслоняющая лицо, — человек, застигнутый на бегу и так и оставшийся бежать. А у последнего, того, что лежал под самыми скалами, я различила даже лицо: рот приоткрыт, брови сведены, словно в последний миг он хотел что-то попросить. Похоже этот окаменел недавно, год или два назад, а те, у воды, наверно с тех времен, когда моей бабки еще не было не свете.

Перед глазами возник образ Персея, которого я обрекла на подобную смерть. Укол сожаления внезапно пронзил меня в самое сердце… Как же не вовремя.

— Не смотри так долго, — сказал Эреб тихо, не оборачиваясь. — А то начнешь представлять себя на его месте.

— Было бы о ком жалеть, — я отвернулась от статуи, стряхивая наваждение. Сказала я это резче, чем ожидала. — Просто ни к месту вспомнился Персей.

— Винишь себя? — теперь он смотрел прямо на меня. — На твоем месте я бы гордился — не каждый способен одолеть полубога.

Он улыбнулся так, что я не смогла не улыбнуться в ответ. А взгляд был хитрым, будто он хотел заглянуть туда, где таились мои сомнения, и развеять их.

— Никогда не жалей о содеянном, тем более сейчас не время. — Он подошел ближе, стянул с себя мои сандалии, надевая вместо них свои, стоптанные, и протянул их мне. — Надень. Ты ведь забрала все дары? У тебя должен быть шлем невидимости, дай мне его, я попробую прочесать остров и найти тело. А ты держись подальше от горгон и в случае чего улетай сразу. Я слышал, что они имеют крылья, так что не вздумай даже вступать с ними в бой.

— Да, шлем у меня есть, — запустила руку в поклажу, нащупывая его. — Значит, таков наш план?

Подождав, когда он закончит с обувью, я протянула ему шлем. Он взял его, рассматривая со всех сторон: это была тонкая работа — темный сплав, затейливые узоры по краю. До этого мгновения мне не было не до него, да и интереса, признаться, не было. В отличии от Эреба, который держал его благоговейно, а глаза у него блестели.

— Будь здесь и никуда не уходи, разве что почувствуешь опасность. — Он пригладил свои огненного цвета волосы, что лежали хаотично и так не вязались с его невозмутимым характером. — Я прочешу остров незаметно. Если не вернусь к полудню, отправляйся за мной — значит, я попал в беду. Только осторожно. А до тех пор отсюда ни шагу, царевна, поняла?

Он надел шлем и в тот же миг исчез, будто его здесь никогда и не было и только галька чуть осела там, где он стоял. Я ухмыльнулась его наставлениям: я понимала, что говорит он все это, чтобы меня уберечь, но слушать, как мне, царской дочери, велят сидеть на месте, было все-таки забавно.

— Ничего не могу обещать, — сказала я, сложив руки на груди, и с улыбкой слушала, как шуршит щебень под его шагами.

Он ничего не ответил, лишь воздух рядом со мной резко дернулся, и он ушел.

Первое время я сидела за камнями, поджав ноги, разглядывала окаменевших и пересчитывала их — вышло одиннадцать, если считать того, от которого осталась одна спина, — и гадала, кем они были и что их сюда привело. Потом солнце поднялось выше, камни нагрелись, и сидеть стало скучно. Я встала и обошла статуи по кругу, стараясь не смотреть на лицо последнего, того, что окаменел недавно, но все равно бросала на него взгляд.

Только теперь, посреди этой жуткой тишины, я поняла на какое серьезное дело я решилась. И ради чего? Ради призрачной возможности помочь существу, которое, может статься чудовищем пострашнее всего, что я встречала прежде? Может зря я не отправилась к брату?

«Что, Андромеда, ищешь пути отступления при первом же чувстве страха? Может и прав был в таком случае Персей? Стоило тогда остаться с ним, рожать ему сыновей, жить в его тени, на радость своей глупой матери и трусу-отцу». Нет уж. Я слишком многое прошла, чтобы стать такой, как мои родители, и под крыло к брату больше никогда не попрошусь — прошли те времена. Я выгрызу свое право делать что пожелаю. А если вдруг окажется, что Эреб ошибся и Медуза утратила все человеческое, то сама лично изрублю ей тело и раскидаю куски по всей Элладе.

Эти мысли согрели меня лучше солнца, наполнив уверенностью. А дернувшаяся голова горгоны у меня в сумке только поторопили меня осуществить задуманное. Наверняка она чувствует, что ее тело рядом и стремится воссоединиться с ним скорее.

Со стороны Эреба было довольно самонадеянно считать, что последую его наказу, потому что очень скоро мне надоело любоваться жуткими видами этого места и решила осмотреться. Крылышки сандалий отозвались сразу, теплые, словно соскучились, — у Эреба на ногах они, наверно, так не ластились. Я поднялась над скалами и остров открылся мне целиком.

С высоты он казался меньше — с одного края видно другой, и весь он походил на огромный пень, торчащий из воды. Разбитые корабли лежали на камнях с северной стороны, и столько их было, что я сбилась со счета, — одни почти целые, с мачтами, другие остались лишь ребрами, черными от воды, словно кто-то их обглодал и бросил. На палубах, у бортов, на реях стояли люди. Каменные, серые, в тех позах, в каких их застало: кто держался за канат, кто прыгнул за борт и так не долетел до воды. Я поскорее отвела взгляд, отметая мысль о том, что все это сделала та, кому я прилетела помогать.

Я облетела остров над самой кромкой скал, держась так, чтобы в случае чего нырнуть за выступ, и на восточной стороне увидела их. Две горгоны сидели на уступе над водой, сложив крылья, и крылья их горели на солнце так, что больно было смотреть, — золотые, каждое перо будто выкованное. Чешуя на плечах отливала медью, а на головах вместо волос шевелились змеи, и шевелились беспрестанно, даже когда сами горгоны замирали. Лиц я их не видела, они смотрели в море, и я благодарила за это всех богов, каких знала. Наверно они высматривают новые корабли, подумалось мне, и от этой мысли сделалось дурно.

Я развернулась и улетела на другой конец острова так быстро, как только могла. Там-то, на плато, я и заметила его.

Среди черного камня и бурого кустарника это было единственное светлое пятно на всем острове, и сначала я приняла его за клок тумана, застрявший в ветках. Я спустилась ниже, потом еще ниже, уже понимая, что делаю ровно то, чего Эреб велел не делать. И я была не в силах остановиться, потому что любопытство всегда было во мне сильнее благоразумия.

Это оказался конь — белый, без единого пятнышка, такой белый, что смотреть на него было больно, как на горгоньи крылья. На спине у него тоже лежали сложенные крылья, лебединые, большие, даже слишком для его тела, и когда он переступал с ноги на ногу, они вздрагивали и чуть приоткрывались, словно он не знал, что с ними делать. Ростом он был с доброго боевого коня, а держался как жеребенок: ноги длинные, суставы торчат, движения ломкие и неловкие, будто тело его выросло быстрее, чем он успел к нему привыкнуть.

Он посмотрел на меня и все мысли вылетели у меня из головы в этот миг.

Его темные, влажные глаза были заполнены такой необъятной грустью, какой я прежде не видела даже ни у одного человека. Мое сердце сжалось под гнетом этого взгляда и я сразу решила спуститься к нему.

— Ну здравствуй, малыш, — сказала я тихо, стараясь не спугнуть его и опустилась в десяти шагах от него. — Ты-то откуда здесь взялся?

Он не шелохнулся, и я сделала еще пару шагов. Я ожидала, что он начнет шарахаться от меня, взмахнет крыльями и улетит, но он стоял и смотрел, а когда я подошла совсем близко, сам потянулся ко мне и ткнулся мордой под локоть, прежде чем я успела протянуть ладонь.

Я никогда не видела, чтобы конь подходил к чужому вот так, с первого раза. Даже наши дворцовые, выкормленные с рук, и те неделями привыкали к новому человеку. А этот ткнулся мне под локоть прежде, чем я успела коснуться его. Трется мордой о сумку. Раз, другой, настойчиво. Я отвела поклажу за спину, чтобы не мешала и потрепала его по шее. Но он тут же обошел меня и снова ткнулся туда же. Доверчивый еще совсем, подумала я, или есть хочет.

— Тише-тише, — я погладила его по шее, по гриве, которая оказалась такой мягкой. — Ты тут один? Совсем один, бедный?

Он фыркнул, снова опустил голову и ткнулся мордой в сумку у меня на боку. Раз, другой, настойчивее, так что сумка качнулась. Я отвела ее за спину, чтобы не мешала, и подставила ему ладонь, но он обошел меня кругом и снова потянулся туда, к сумке и шумно втянул воздух ноздрями.

Глупый совсем, подумала я. Наверняка в сумке пахнет хлебом, который Эреб дал нам в дорогу.

Он отступил на шаг и посмотрел на меня, потом повернулся, прошел немного и снова оглянулся. И еще раз.

— Ты хочешь, чтобы я шла за тобой? — я рассмеялась. — И куда же ты меня ведешь?

Он, разумеется, ничего не ответил, только снова переступил неловкими ногами и тряхнул гривой, и я пошла.

Вел он меня недолго, но так петлял между камнями, что я быстро потеряла из виду и берег, и то место, где мне велели ждать. Плато кончилось, и начался спуск — узкий, между двумя скалами такой высоты, что солнце туда почти не доставало. Конь спускался уверенно: видно, что ходил тут много раз, а я за ним, иногда цепляясь за камни, радуясь, что обута не в обычные сандалии.

Внизу скалы расходились и нависали над площадкой, как навес над крыльцом, и сверху ее, наверно, вовсе не было видно. Пахло морем, хотя его отсюда и не было видно, и еще пахло чем-то сладковатым и тяжелым, чему я тогда еще не могла найти название.

Конь остановился и опустил голову к земле.

Сначала я увидела просто что-то темное на камне у самой скалы — груду тряпья, белые клочья ткани, выгоревшие до серого, и под ними зеленое. Кожа зеленая, с чешуйчатым отливом на боку. Две руки с длинными пальцами и когтями. А дальше, там, где у всякого начинается шея, не было ничего. Когда до меня дошло, чем именно была моя находка, мои мысли встали от осознания.

Но мой ступор прервала рука, что пошевелилась. Рука Медузы двинулась по камню медленно, рвано ощупывая его пальцами, слева направо и вернулась назад. Снова и снова она повторяла свой поиск. Когти на пальцах были обломаны, и на камне там, где она проходила, осталась гладкая светлая полоса, протертая за много дней. Вторая рука лежала неподвижно, прижатая к боку, но лишь потому, что конь, склонившись, придерживал ее мордой.

Тело также было живым. И более того, оно искало свою голову с тех самых пор, как Персей отрубил ее.

Я все еще стояла и смотрела, как рука ходит по камню, доходит до края, ничего не найдя возвращается и снова идет. Мне казалось, что это не кончится никогда, что если я даже простою здесь до вечера — она так и будет ходить туда и обратно.

Конь поднял голову и посмотрел на меня.

— Я помогу тебе, — сказала я вслух, и голос у меня был будто чужым. — Слышишь? Я за этим здесь.

Не была до конца уверена, что кто-либо из них меня понимает, но от этих слов стало легче, и я сняла сумку с плеча, опустилась на колени рядом с телом и просунула руку. Голова была холодной, какой была всегда, а я так и не могла привыкнуть к этому, — и змеи на ней зашевелились, едва я коснулась их пальцами. Я вынула ее обеими руками и повернулась к телу.

— Остановись.

Голос прозвучал из пустоты, в двух шагах от меня, и я едва не выронила голову. Воздух дрогнул, пошел рябью, и из него проступил Эреб — сперва руки, стягивающие шлем, потом лицо, бледное и злое, с прилипшими ко лбу рыжими прядями.

— Положи обратно.

— Ты…откуда ты…

— Положи ее обратно, Андромеда.

Он не кричал, но говорил так, что любой другой бы вмиг послушался. Меня это разозлило только сильнее. Голову я в сумку убрала, как он и просил, но не потому, что он просил. Резко встала, повернулась к нему и встретилась с ним взглядом.

— Ты что же, все это время стоял тут?

— Нет.

— Почему остановил меня? Разве не таков был наш план — найти тело и соединить недостающие части? — спросила я окрепшим голосом, потому что злость распаляла меня лучше любого вина.

— Наш план был в том, чтобы ты дожидалась меня там, где я велел. — Он присел на корточки возле тела, не обращая внимания на мой гнев, и я услышала, как у него под одеждой что-то коротко звякнуло о камень, будто стекло о стекло. Он прижал это место ладонью и больше не шевелился, пока звук не унялся. — Я следил за ним. Тоже заметил его на плато, а потом увидел, как ты идешь следом.

— Я не собака, чтобы следовать приказам.

— Нет, конечно. Собака бы послушалась. — Он поднял на меня глаза. — Ты хоть подумала, что будет, если она очнется не такой, какой мы ожидаем? Что, если за двести лет на этом острове она полностью превратилась в чудовище? Она бросится первой на тебя, на первого попавшегося. И растерзает вот этими самыми когтями.

Я хотела было что-нибудь ответить, но лишь открыла рот. Он был прав, конечно, и я понимала это, ведь и сама думала о том, о чем он говорит. Даже клялась себе, что изрублю ее, если окажется зверем, — и стоило мне увидеть ее, стоило коню посмотреть на меня своими грустными глазами, как я забыла об осторожности. Совсем как ребенок.

— Ты сам сказал, что она не утратила человеческое.

— Я сказал, что так говорят.

— Тогда в следующий раз говори яснее, травник.

Он посмотрел на меня долгим, многозначительным взглядом, в котором смешались злость, раздражение, и еще целая гамма чувств, что мне, признаться, понравилось. Потом он отвернулся и стал развязывать свой мешок.

Веревка у него нашлась — он вообще, похоже, носил с собой все она свете, — и принялся он за дело так спокойно и умело, будто связывал тела каждый день. Сначала закрепил руки: та, что ходила по камню не сопротивлялась, но и не остановилась: пальцы продолжали шарить, теперь уже по запястьям, по веревке, по воздуху, и он прижал их к ее бокам и держал, пока затягивал узлы. Первый узел вышел неровно; распустил и затянул снова, и, похоже, не смотря на всю его внешнюю хладнокровность, ему и самому было не по себе.

Затем он велел мне достать ее голову и, отвернувшись, перетянул повязку на ее глазах туже, завязав узел на затылке под змеями двойным.

Конь все это время не находил себе места. Он ходил вокруг нас, тыкался мордой Эребу в спину, в руки, фыркал, бил копытом о камень, и дважды Эреб отталкивал его локтем, не оборачиваясь. Я встала, подошла к нему и взяла за гриву у самой холки.

— Тише, — сказала я. Тише, хороший мой. Никто ее не обидит. Доверься мне.

Он дрожал всем телом, мелко, будто мерз, и косил глазом на Эреба. Я гладила его и говорила что-то, не думая, всякую чепуху, какую говорят лошадям, и понемногу он затих, но уши так и не опустил.

— Как думаешь, зачем он ее сторожит? — спросила я. — Ты заметил, как он привязан к ней? Как такое возможно?

— Заметил.

— Откуда он вообще здесь взялся? Такой… — Я не нашла подходящего слова. — Никогда не видела подобных прежде.

Эреб не ответил, ведь и сам не мог этого знать. Затянул последний узел, выпрямился и отер ладони о бедра.

— Уходим, — сказал он. — Сейчас же. Здесь ее будить нельзя: если эти две найдут это место, нам конец. Голову — в сумку, и держи ее при себе.

— И как мы отправимся?

— Я полечу на нем, — кивнул на коня. — А ты будешь лететь рядом.

Привязать тело к коню оказалось делом непростым. Крылатый не стоял смирно, то и дело поворачивал голову, чтобы видеть, что мы делаем, и когда Эреб перекинул тело ему через спину, вздрогнул так, что я испугалась, как бы он не убежал вместе с ним. Но он остался стоять на месте. Постоял, подрагивая, а потом повернул голову и осторожно, одними губами, коснулся зеленого плеча, свисающего у него с бока. И я, глядя на это, подумала, что даже среди людей не часто можно встретить подобного трепетного отношения.

Из-под навеса мы вышли пешком. Эреб, потрепал коня по шее и взялся за холку, но стоило ему перенести вес, как тот шарахнулся вбок и присел на задние ноги, так что Эреб едва не оказался на камнях. Со второй попытки конь только переступил и остался стоять, дрожа под непривычной тяжестью. Он затоптался на месте, подпрыгивая, а потом неуклюже, с разбега, тяжело взмахивая большими крыльями, поднялся в воздух — и я замерла, боясь, что с такой ношей он не взлетит. Но он взлетел. Эреб, держась одной рукой за белоснежную гриву, второй дал мне знак не мешкать и я поднялась следом.

Первые мгновения было тихо. Остров уходил вниз, скалы делались меньше, и я уже подумала, что все обошлось, и мы уйдем так же незаметно, как пришли, когда снизу, с восточной стороны, донесся крик.

Тот же, что я слышала утром, протяжный. Только теперь он не кончился, а перешел в отвратительный визг, и к нему присоединился второй.

— Нас заметили. — Эреб не повысил голоса, и от этого мне сделалось куда страшнее, чем если бы он закричал. — Держись ближе.

Сумка у меня на боку дернулась так, что я едва удержала ее, потом дернулась снова, и я обхватила ее обеими руками и прижала к себе, как прижимают перепуганного ребенка. Не хватало еще, чтобы она мешала мне в такой момент.

Над островом поднялись два золотых блика.

Они были быстрее коня, и я это поняла сразу: Эреб пытался удержать тело, что едва не валилось из-за перепуганного существа, которого от паники мотало из стороны в сторону. Он то проваливался вниз, то рвался вверх, тяжело загребая крыльями, и тело на его спине сползало то на один бок, то на другой. Эреб кричал ему что-то, но конь не слушал, да и не мог понять.

— Вы так не справитесь! — крикнула я травнику, летя как можно ближе. — У тебя остался шлем — надень его!

— Тогда ты станешь единственной целью! И вряд ли шлем способен укрыть нас всех разом.

— Нужно хотя бы попробовать! Я быстрее них — справлюсь! — Я улыбнулась ему ободряюще, сама не веря ни единому своему слову. — Скорее же!

Времени спорить не было, поэтому он согласился быстрее, чем я ожидала.

— Если будет нагонять — пикируй, сможешь оторваться! — давал он инструкции, доставая шлем наспех одной рукой, одновременно пытаясь удержаться другой. — Тяни время. Я что-нибудь придумаю.

На этих словах он исчез вместе с конем.

Сработало! Я обернулась через плечо и увидела, что горгона, шедшая за ним, потеряв цель, заложила круг и повернула ко мне, а вторая уже нагоняла сверху. Они обходили меня с двух сторон, отрезая пути, и очень скоро я поняла, что я переоценила свои силы.

Я не была быстрее них, сандалии несли меня как и прежде, но с каждым взмахом ноги наливались тяжестью, словно я не летела, а бежала в гору, и я вспомнила, как вымачивали они меня еще в первый раз, когда я уходила из дома. Но эти двое казалось не уставали вовсе, они даже не торопились — просто летели за мной, как за раненым зверем, ждут, когда я выдохнусь.

Я спикировала, как он велел, и выиграла немного времени. Потом еще раз, но уже не так успешно.

Паника стала накрывать меня, когда впереди воздух дрогнул, и из пустоты возникли конь и Эреб верхом на нем, державший в руках шлем.

— Лови! — крикнул он и швырнул мне что-то на шнурке.

Я была не способна что-то понять в этот миг — только видела его лицо, бледное и напряженное, и амулет, летящий ко мне по дуге. Я протянула руку, пытаясь поймать и отвлеклась.

Это мгновение меня и подвело.

Не увидела, как это произошло, лишь услышала свист — совсем близко, — и в следующий миг мое левое плечо рвануло от боли так, будто в него вошли три раскаленных прута. Я никогда прежде не испытывала подобной боли, даже на той скале, когда цепи стерли мне запястья до мяса. Я закричала, а мой крик унес ветер. Меня отбросило вбок, в глазах потемнело, уши заложило, а амулет прошел мимо моих пальцев.

Не помню, как я успела это сделать, но я извернулась и поймала его уже подсобкой, у самых ног, одной рукой, другой прижимала сумку к израненному плечу, которое при каждом движении изнывало так, будто вбивали гвоздь.

— Надень! — донеслось сверху. — И улетай немедленно!

Кое-как надев его дрожащей рукой, амулет лег мне на грудь, еще теплый от его тела.

И мир рванулся назад.

Невозможно описать это как следует — все, что было далеким, оказалось близким, ветер сделался плотным и от скорости перекрывал мне духание, а обе горгоны, дышавшие мне в спину только что, вдруг остались позади, уменьшаясь так быстро, будто это не я летела, а кто-то тянул их от меня прочь. Я обернулась и успела увидеть, как Эреб надевает шлем и исчезает вместе конем и телом, и все это произошло на одном моем выдохе.

— Эреб! — крикнула я.

Он не ответил. Что ж, подумала я, пусть уносит ее. Он сделал все правильно: пусть улетают, а я теперь сумею уйти от кого угодно.

Я летела и летела, берег уже показался темной полосой на востоке, и я даже засмеялась от радости. Но потом я опустила глаза и увидела, что левая сторона у меня вся мокрая, хитон на боку темный, а с локтя капает и капли уносит ветром.

Три уродливые полосы теперь были на моем плече, которое я обнажала на пирах, потому что мать говорила, что такие красивые плечи прятать нельзя.

А раны были такие глубоки, что, кажется, даже обнажали кость. У меня останется отвратительный шрам.

Не чувствуя боли, я развернулась.

Не знаю, что на меня нашло, но при осознании, что я, получив такую рану, убегаю, даже не попытавшись отомстить… Они сделали мне больно, едва не убили меня и после будут спокойно жить дальше свою жизнь? Эти мерзкие чудовища поплатятся за это, им не сойдет это с рук. Эта злость распаляла меня, двигало вперед, не позволяя ни единому сомнению остановить меня.

Я обнаружила их все еще кружащими над тем местом, где они потеряли меня, вертя головами, змеи на их головах метались, отыскивая след. Я зашла с той стороны, откуда светило солнце, и на подлете, одной рукой держа голову Медузы, зубами сорвала с ее глаз повязку — узел Эреб затянул двойным, и я разорвала его вместе с тканью.

Ближняя обернулась на шум. Она успела увидеть меня и, кажется, даже удивиться — я разглядела ее лицо, оно было почти человеческим, во всяком случае в глазах промелькнула некая осознанность перед тем, как я поднесла голову Медузы к самому ее лицу.

Я не без удовольствия наблюдала, как ее крик от ужаса перешел в стон и оборвался посреди звука, будто его перерезали. Трепыхающиеся крылья окаменели, как и все ее тело, и тяжелым камнем полетело вниз, ударившись о воду далеко подо мной.

И в этот же миг вторая горгона, ставшая свидетельницей смерти своей сестры, яростно рванула вниз и повисла над водой. Не теряя времени, я, превозмогая боль, летела все дальше, видя спасительную кромку земли. До меня донесся крик — не такой как прежде, а короткий, отрывистый, похожий на вопрос. Потом еще один. Отчаявшееся чудовище не дождавшись ответа развернулось и полетело в сторону своего острова, тяжело, низко над водой, а я смотрела ей вслед и чувствовала, как расплывается у меня по лицу глупая, совершенно счастливая улыбка.

Струсила, подумала я.

Обратно летела я уже плохо. Амулет нес меня, а я его почти не чувствовала: руки сделались чужими, в ушах шумело, а сама я будто потерялась во времени. Голову я сунула в сумку не глядя и прижала к груди окровавленной рукой.

Берег был уже близко, когда я увидела, что навстречу мне идет конь. Он летел на спуск, с телом на спине, и Эреб сидел на нем — шлема уже не было, так что его увидел бы всякий. Но он хотел, чтобы его увидела я.

Мы летели навстречу друг другу, и он что-то кричал мне, но за ветром и за шумом в ушах я не разобрала ни слова. Так, бок о бок, мы и шли к берегу — я вниз по косой, потому что держаться выше уже не могла, а он следом, и я слышала, как хлопают крылья коня у меня за спиной.

Я не успела приготовиться к тому, как песок ударил меня по ногам. Я упала на колени, потом на бок, и сумка выкатилась у меня из рук. Конь сел рядом так тяжело, что песок едва не полетел мне в лицо, и сразу подогнул передние ноги, а тело Медузы съехало в его спины и легло на берегу, и связанные руки тут же принялись шарить по песку, туда и обратно.

Какое-то время не было слышно ничего, кроме шума моря и нашего дыхания.

Эреб сел рядом, уронив руки между своих колен. Волосы у него стояли дыбом, щека была слегка рассечена, а он даже не замечал этого.

— Улетели, — сказал он наконец.

— Одна, — поправила я. — Одна улетела, вторая уплыла.

Он посмотрел на меня, потом на море. И засмеялся.

Я никогда прежде не слышала, как он смеется, — за все дни пути он только и делал, что усмехался, хмыкал, улыбался краем рта, а смеха я не слышала ни разу. Смеялся он некрасиво, взахлеб, запрокидывая голову, как смеются мальчишки в нашем дворе, когда им велят замолчать, а они не могут.

И я засмеялась тоже.

По правде, ничего смешного не было. Совершенно ничего — ни в том, что меня чуть не растерзали горгоны, ни в том, что рядом со мной лежало безголовое тело, руки которой все никак не могло найти свою голову, ни том, что лететь нам еще неизвестно куда и сколько. Но остановиться никто из нас не мог, и стоило одному из нас затихнуть, как другой начинал снова.

—Ты бы видел ее лицо, когда я вернулась, — выговорила я и тут же снова согнулась от смеха. — Она…обернулась на меня…и так посмотрела…удивилась!

— Зачем ты вообще к ним вернулась? — и сам засмеялся прежде, чем договорил, так что вопрос вышел никакой, и ответа ему, кажется, не было нужно.

Я хотела было сказать что-то еще. Я помню, что оно казалось мне тогда самым важным на свете, — и не успела, потому что он вдруг замолчал.

Он смотрел на мое плечо.

Смех оборвался у нас обоих и я опустила глаза, посмотрев туда, куда он: вся левая сторона у меня была мокрая и темная, хитон прилип к боку, песок подо мной набух и почернел, и я как-то отстраненно подумала, что натекло ее уже порядочно.

Эреб рванул на себе подол своего хитона. Я слышала, как трещит ткань, и следила, как он рвет ее на полосы — быстро, молча, не поднимая глаз, и отчего-то мне захотелось сказать:

— Не порти… Она ведь у тебя одна.

Он не оценил шутку.

Приподнял мою руку, и я бы закричала, если бы хватало сил, а так оставалось только шипеть сквозь зубы. Руки у него были в моей крови по самые запястья, и почему-то меня это совсем не испугало — напротив, мне сделалось так спокойно, как было в детстве, когда кормилица растирала мне разбитые колени и ворчала, а я знала, что теперь все будет хорошо.

Шум моря отдалялся от меня, а над собой я лишь размыто видела белую морду коня, опущенную низко, и рыжие волосы, заслонявшие мне солнце.

— Жаль только, шрам останется, — последнее, что прошептала я, прежде чем мир мир погрузился во тьму.

Глава 7. Пробуждение

Медуза.

Снова тот же самый кошмар. Посейдон, повелитель морей, закрывает мне путь из храма Афины, где я, искавшая спасения, загнана в угол и жестокого взята прямо на алтаре богини, служение которой я посвятила всю свою жизнь. Ни слезы, ни мольбы, ни то, что мы оскверняем святилище, не останавливают жесткого бога. Сопротивляться уже не было ни сил, ни воли, и я просто ждала, когда все закончится, а в душе молилась, чтобы Афина Паллада спустилась с Олимпа и помогла мне, верной своей жрице, чтобы остановила это безумство. И она появилась — как я думала, чтобы избавить меня от этого кошмара. Но богам неведомы жалость и сострадание к людям; она лишь покачала головой на увиденное и произнесла:

— Дядя, ты так и не смог усмирить свою обиду? Никак не можешь принять, что Афины теперь мои? Этот способ выразить протест отвратителен. — Она поморщилась так, будто увидела мерзкую жабу или таракана, — не более.

Он слез с меня, закончив свое отвратительное действо, и как ни в чем не бывало поправил одежды.

— Моя обида на то уже давно в прошлом, Афина, — усмехнулся он. — Просто твоя жрица слишком прекрасна. Не смог удержаться.

Гнев моей богини заполонил всю залу. Я отползла к углу, уходя в тень и прикрывая обрывками одежды свое тело и кровь, что понемногу переставала стекать по моим бедрам.

— Я поговорю о твоем поступке с отцом! Ты не смеешь так поступать в моих храмах!

Он лишь довольно рассмеялся, мягкой подступью подошел ко мне, погладил по голове и, приподняв мое лицо, впервые за все это время взглянул в мои глаза. Не знаю, что он в них увидел. Я старалась отвести взгляд от стыда, от униженного положения, в которое он меня поверг; у меня не было сил смотреть в божественные золотые глаза повелителя морей, и хотела лишь, чтобы он поскорее ушел. И через мгновение это и произошло. Через мгновение это и произошло: его не стало, и я осталась наедине с той, кому прежде была готова отдать свою жизнь.

Я подползла к ее ногам. Говорила, что звала ее, что не переставала звать ни на миг, что не хотел этого, что ни в чем не виновата. Я сама слышала, как жалко звучат мои слова со стороны. Афина смотрела на меня сверху вниз, и в ее лице не было ни гнева, ни жалости, только холодное, брезгливое внимание, будто перед ней лежала не жрица, служившая ей с самого детства, а пятно на мраморе, которое теперь придется оттирать.

— Ты осквернила мой алтарь, — сказала она. — И должна понести наказание.

Я не сразу поняла ее слова. В этот момент что-то шевельнулось у меня в волосах: холодное, склизкое и…живое. Оно скользнуло по виску, потом по шее, за ним еще одно и еще, и в тишине храма раздалось шипение.

***

Этот сон снился мне по кругу снова и снова, пока в какой-то момент я не провалилась в пустоту, после которого я наконец услышала знакомый шум океана. Но пахло здесь иначе, чем пахло у нас: не гнилым деревом разбитых кораблей, и не камнем, раскаленным добела, а нагретым песком, смолой и обильным запахом зелени, которой было сложно найти на нашем острове. Сквозь веки я почувствовала тепло солнца, но свет так и не пришел: глаза мне закрывала какая-то ткань. Я резко очнулась и попыталась встать, узнать, кто это осмелился помешать мне, но запястья мои оказались крепко стянуты веревкой, и меня мягко уложили обратно, а чей-то приятный женский голос — тихий, с хрипотцой, как будто каждое слово давалось с трудом, — велел мне лежать.

— Ты еще не пришла в себя, раны еще не затянулись, полежи. А глаза нам пришлось тебе перевязать, чтобы ты ненароком не превратила никого в камень, уж прости.

Я так долго не слышала человеческого голоса, который так мягко обращался бы ко мне, что от изумления послушно легла обратно. Попыталась спросить, кто это и где я, но из горла лишь вырвался страшный свистящий хрип. Я в ужасе хотела потянуться к горлу, но обнаружила, что они связаны, а тяжелые руки крепким хватом удерживали меня успокаивающем жесте.

— Не надо, — раздался рядом со мной голос их обладателя. — Связки еще не срослись. Дай им время.

Он был совсем молод, этот голос, моложе, чем хотел казаться. Спокойный, ровный, но спокойствие было натянутым как тетива.

— Она не агрессивна — это хороший знак. Можно развязывать.

Змеи на моей голове подняли головы и замерли, глядя на него сквозь мою слепоту.

Пропитанный травами, дымом, чужой кровью и чем-то еще очень знакомым, едва уловимым, он распустил узел на моих запястьях быстро и осторожно, почти ни разу не задев кожи, и путы мои соскользнули на песок. Он пах подобно воздуху перед грозой, когда небо наливается свинцом, а ветер вдруг стихает, будто кто-то затаил дыхание. Я, жившая у моря столько лет, знала этот запах лучше, чем что-либо. Но никогда так не пахло от человека.

— Значит, правду говорят, что ты все понимаешь, — сказал он, и в голосе его я сразу распознала облегчение. Он присел рядом с ней, почувствовала, как коснулся девушки. — Когти хоть и прошли до кости, но с моей настойкой заживление ускорится. — Я пыталась понять, о чем он говорит, обращаясь к девушке. — Но крови ты потеряла столько, что настойке понадобится не одна декада, если только раньше не начнется горячка. А горячка уже началась.

Он замолчал. Говорил ли он обо мне или о ней?

— Нам надо попробовать этот способ.

— Так скорей же, — нетерпеливо прохрипела обессилевшим голосом девушка. — В груди все дрожит.

Он вынул пробку. Я сразу узнала этот запах — моя кровь. Змеи разом повернулись к сосуду, все до одной, настороженно наблюдая за каждым его движением, и одна из них тихо, почти жалобно зашипела.

Он собрал мою кровь, пока я была без сознания. Наверно именно поэтому они и помогли мне, чтобы получить свою выгоду. Мне бы стоило разгневаться, ведь воспоминания о том, как мной воспользовались все еще были свежи. Но жар, исходящий от притихшей девушки рядом, от которой исходил жар с каждым вздохом заставили меня отбросить эти мысли. Если ей можно помочь, что же, пусть.

— С правой стороны, — бормотал он про себя, видимо, боясь ошибиться. — Только с правой.

Я не могла видеть, что он делает, но я слышала его копошения: как он размотал ткань, как девушка застонала сквозь боль. А потом я почувствовала, почти сразу, как что-то изменилось. Жар, исходящий от девушки, стал отступать, подобно воде при отливе. Дыхание ее, частое и мелкое, вдруг стало глубже, потом еще глубже, и она вздохнула с таким облегчением, как будто только что избавилась от невероятных мучений.

Только теперь я поняла, что тепло ее ладоней, которыми она касалась меня, успокаивая, было вовсе не лаской — то был жар лихорадки от какой-то раны. Неужели они отправились за моим телом, чтобы получить мою кровь? Но ведь если у них была моя голова, они могли воспользоваться ею. А может она получила рану, когда они забирали мое тело с острова? Как же нетерпимая расспросить обо всем.

Юноша громко и облегченно выдохнул. Он еще долго сидел рядом, не двигаясь. Закупорил сосуд и спрятал под одеждами, где звякнуло стекло и стало понятно, что там него сосудов больше, чем один.

Я лежала, прислушиваясь к ее выровнявшемуся дыханию, когда рядом переступили копыта и кто-то шумно выдохнул мне в пальцы. Он обнюхал мои запястья, шов на шее, осторожно, будто боялся причинить мне боль, а потом прижался лбом к моей груди и замер. Гладила его гриву, мягкую, пахнущую солью, а он стоял смирно, позволяя мне водить по нему руками, как ребенок позволяет делать это матери. Не знала, откуда во мне эта нежность, но мне не хотелось его отпускать.

Как будто бы я знала его, видела в своих снах — видела, как он поднялся из морской пучины, в которую упала моя кровь, когда Персей разрубил мою голову.

И вместе с тем возвращались последние воспоминания. Персей, что сразил меня мечом. Этот зазнавшийся герой, сын Зевса. До сих пор не понимаю, чего он ко мне прицепился. Да, я обращала в камень тех, кто приставал к нашему острову, но я никогда не покидала его и никого не искала сама. Он же пришел за мной. Я помню, как бежала от одного укрытия к другому, слыша его шаги и не видя его самого, дабы найти, куда теперь податься.

Из моей крови, из боли и отчаяния того дня родилось не чудовище, подобное мне, а вот это — теплое, доверчивое, преданное существо. И тело мое впервые за столь долгое время обдало теплом от осознания, что теперь я не одна и мне есть ради кого жить.

***

Девушка проспала до самого рассвета. Я слышала ее ровное дыхание всю ночь, слышала, как юноша дважды вставал подбросить хвороста в огонь и наблюдал за ней. Похоже, он сильно беспокоится о ней, хоть и старался не показывать это.

— Наверное, ты в растерянности и не понимаешь, что происходит, — сказал утром красивый голос, уже без прежней хрипоты. Ее голос был самым приятным из всего, что произошло со мной в последнее время, и теперь я готова была слушать ее вечно. — Я Андромеда, дочь царя Кефея. — Я такого не знала. За то время, что я провела на острове, наверняка успели смениться не одни цари. — А это травник Эреб.

И все же их голос я уже будто слышала прежде. Сквозь боль, что не знало времени и имен, они пробивался ко мне. Но тогда я не могла понять, кому он принадлежит.

Этой девушке пришлось бежать от Персея, интересно, что же сподвигло ее на это? И почему она решила потратить свои усилия, чтобы помочь мне? Как бы то не было, я хотела спросить ее обо всем, но из горла снова вырвалось лишь хрип.

— Поблагодаришь, когда вернется голос. Не следует тратить на это последние силы, — по голосу было слышно как она улыбается.

Сколько же несправедливостей пережила ты, раз решила помочь мне?

Я поняла, что мне стало лучше именно в тот момент, когда мне захотелось пить. Сумела даже попросить воды, и парень незамедлительно дал мне ее.

— Как ты теперь себя чувствуешь? Нам нужно уходить отсюда, — она взяла меня за руки и помогла встать.

— Вода у нас почти закончилась, а до ближайшего водоема нужно лететь какое-то время, — сказал юноша. — Да и свите Персея наверняка не терпится найти свою беглянку.

— Точно. А еще вторая твоя сестрица хоть и трусиха, но вдруг наберется смелости вернуться? — Добавила Андромеда со смешком.

А что случилось с первой? Я бы хотела спросить это вслух, но не решилась.

— Но куда… — я прочистила горло. — Куда вы хотите отвести меня? На острове, подальше от людей, думаю, мне будет безопаснее.

Я все еще не знаю, что им от меня нужно, не знаю их истинных намерений. Может оказаться, что они похуже всех тех, кто желал мне зла до того.

— Ты права. Мы вполне можем вернуть тебя на остров, ведь уже сделали то, что следовало: вернули твою голову обратно на свое место.

Рядом хмыкнул Эреб — коротко, едва слышно, но она либо сделала вид, что не услышала, либо ей было все равно.

— Но не считаешь ли ты сама, что тебе там не место? Как выяснилось, ты вовсе не чудовище, да и говоришь складно.

— Там мне хотя бы не нужна повязка…

— Если собираешься и дальше сидеть там, то еще какой-нибудь выскочка снова решит отрубить тебе голову, чтобы доказать свою героичность. Да и что толку от того, что ты видишь, если смотреть не на что? — рассмеялась она своей же шутке. Ее энтузиазм заражал настолько, что даже я не смогла сдержать слабой улыбки. — К тому же, сидя там, у тебя намного меньше вероятности найти способ снять с себя проклятье. Эреб живет в деревне в лесах неподалеку от Афин, там и решим, что делать дальше.

Афины… Все во мне сжалось от упоминания этого места.

— Деревня под покровительством Гермеса, — сказал Эреб, будто услышал то, чего я не произнесла. — Богам нет дела до деревень, они делят только города. Там тебя искать никто не станет.

Я помнила, что у Гермеса по всем лесам были свои деревушки, над которыми он покровительствовал, и что никому из прочих богов это не было интересно — они любили препираться из-за городов, а деревни не нужны были никому, кроме, разве что Диониса, но тот устраивал празднества, путешествуя по всей Элладе, и почти везде ему были рады. Но то было в мои времена, и мне оставалось лишь поверить ему на слово.

А мысль о возможности снятия проклятия даже не смела появился у меня в голове, как и мысль о том, что на остров действительно мог бы снова кто-нибудь заявиться. Мне нечего было возразить.

Я уже однажды отдала свою жизнь целиком — той, что смотрела на меня сверху вниз, — и знала, чем кончается такая вера. Но эта девушка была другой. Она была рядом, держа мои руки и смеясь над своими же шутками. И она не судила меня, ей было не важно, насколько я виновата. И я решила слепо — как бы двусмысленно это не звучало в моем положении — довериться ей.

Собираясь, Андромеда отдала Эребу сандалии и амулет: сама она теперь полетит на коне, со мной.

Она помогла мне взобраться на спину коня и села позади.

Я никогда прежде не летала. Темнота под повязкой осталась прежней, но все остальное стало другим: ветер бил в лицо и прижимал змей к моей голове, внутри все проваливалось, когда конь нырял вниз, и снова поднималось, когда он выравнивался, а крылья под моими коленями вздымались и опадали с таким шумом, будто рядом вздыхало море. Первое время я вцепилась в гриву так, что сводило пальцы, и ждала, что вот-вот соскользну в пустоту. Но руки Андромеды крепко держали меня за пояс, и страх понемногу отступал.

Эреб летел рядом — я слышала, как шуршат крылышки на его ногах, — не отставая.

Когда конь выровнялся и пошел ровнее, а ветер стих настолько, что можно было говорить, царевна, спасшая меня, кратко рассказала свою историю — о том, как на ее царство Посейдоном было наслано чудовище, а Андромеду он велел отдать ему в жертву. Жестокость этого бога уже даже не удивила меня, но неприятно укоренила мою… ненависть? Смею ли я так думать о богах? Эти мысли меня, по правде, страшили. Я всю жизнь посвятила служению богине и никогда не допускала в себе ненависти к ним и их несправедливости. Это было недопустимо. А эта смелая девушка без малейшего сожаления рассказывала о том, что сделала с сыном главного бога пантеона. Случившееся с ней не сломило ее. Я увидела в ней столько смелости и решимости, что мне захотелось идти за ней, куда бы она ни пошла. Даже когда я молилась Афине, у меня в сердце не было столько надежды, как сейчас, рядом с Андромедой.

Солнце, гревшее мне левую щеку, успело перебраться на затылок, когда я услышала рядом со своим ухом:

— Готовься, мы снижаемся.

Эта новость оторвала меня от нескончаемого потока мыслей.

Земля толкнулась в копыта, и конь, пробежав несколько шагов, остановился. Эреб подошел помочь мне спуститься, и стоило его ладоням лечь мне на пояс, как змеи разом подобрались и замерли. Я соскользнула вниз раньше, чем он успел меня поставить.

Андромеда неловко спрыгнула следом, не дожидаясь его руки.

— Царевна не желает моей помощи? — понизив голос, хохотнул он.

Со мной он говорил ровно, будто отмерял каждое слово. А когда отвечал ей, голос его делался ниже — и не так медлил перед ответом, словно боялся сказать лишнего. Похоже этот юноша скрывает куда больше, чем несколько лишних сосудов под своей одеждой.

— Царевна довольно самостоятельна, — с тенью улыбки в голосе ответила она ему. — Даю тебе отдохнуть сегодня. Идем, Медуза, — она обратилась ко мне, взяв мою руку и потянув за собой. — Нам тоже следует привести себя в порядок после столь долгого пути.

Глава 8. Мед и яд

Андромеда

Я проснулась с уверенностью, что встала раньше всех, и уже приготовилась насладиться этим маленьким торжеством. Но, приподнявшись на локте и оглядев хижину обнаружила, что постель Эреба была заправлена, да еще и так ровно, будто он и не спал на ней вовсе, а его самого и след простыл. В очаге уже не тлели угли, сквозь щели в ставнях тянулись полосы света, в которых медленно кружилась пыль. Пахло дымом, травами и этот запах был таким теплым, будто домашним, но во дворце так не пахло никогда.

Медуза спала у стены, свернувшись так, словно старалась занимать как можно меньше места, и даже змеи на ее голове лежали смирно, сплетясь в тяжелый зеленый узел. Странно было видеть ее такой. В теле чудовища о котором слагали песни, от взгляда которой каменели корабельщики, она казалась сейчас такой хрупкой и беззащитной, как ребенок, что уснул посреди праздника. Я смотрела на нее и в очередной раз спросила у себя, правильно ли я поступила, забрав с собой. Ответа я так и не нашла, но точно знала, что мне претит соглашаться с тем, как решили ее судьбу боги, и если будет возможность ей помочь, то я сделаю это.

Дверь скрипнула, и в хижину, пригнувшись под низкой приточкой, вошел Эреб с корзиной в руках. Запах, который он принес с собой, вмиг выбили у меня все мысли о богах и их несправедливости.

— Где ты это берешь? — улыбнулась я, сама не понимая, чему больше: еде или ему.

— Соседи весьма добры ко мне. — Он поставил корзину на стол и принялся выкладывать: еще теплые ячменные лепешки, кругляш козьего сыра в виноградных листьях, горшочек меда, оливки, фиги. — Не знаю, потому ли, что воспитанник Гермеса, или потому что я хороший травник, но какова бы ни была причина, готовить мне почти никогда не приходится.

Он улыбнулся обаятельно и слегка самодовольно, и я в два шага оказалась за столом, села на лавку и, болтая ногами, как ребенок, принялась ждать пока он все разложит.

— Уверена, дело совсем в ином, — хохотнула я и окинула его взглядом с головы до ног, нарочно медленно, чтобы он заметил.

Он точно заметил. Его руки на мгновение замешкались над горшочком с медом, будто он забыл, куда собирался его поставить. Потом поставил его на самый край стола, и сам же, нахмурившись, передвинул к середине.

— Медуза, — позвал он, стараясь не смотреть на меня. — Просыпайся, иначе наша царевна съест здесь все без тебя.

Медуза поднялась резко, рывком, будто от дурного сна. Змеи на ее голове разом вскинулись, зашипели и тут же опали. Она вытянула руки перед собой, нащупывая воздух, и я вскочила, чтобы взять ее за ладонь и подвести к столу. На мгновение мне показалось, что спросонья она не узнает нас. Но ведь мы уже говорили с Эребом довольно громко, потому я и не ожидала, что она нас не слышала все это время.

Еда, как и всегда, оказалась очень вкусной, хоть и простой. С тем, что подавали во дворце, конечно, не сравнить, но в том, что в корзину положили фиги просто за то, что соседский юноша однажды вылечил их ребенка от лихорадки, добавляло изысканности блюду. Однако куда больше еды меня занимала Медуза.

Ела она осторожно, будто каждый кусок мог оказаться для нее смертельным: отламывала от лепешки крошечные кусочки, подносила к лицу, вдыхала и только потом клала в рот, а потом замирала, перестав жевать, словно прислушивалась к чему-то внутри себя. Когда она попробовала мед, уголки дрогнули и поползли вверх. Она тут же их поджала и опустила голову, пытаясь спрятать улыбку, будто радоваться вкусной пище было чем-то постыдным, неприличным для существа вроде нее. Я делала вид, что не вижу всего этого. Эреб, похоже, тоже: он молча подвинул горшочек к ее руке, так, что она нашла его, не шаря по столу.

Потом она взяла чашу. Повертела ее в пальцах, провела подушечками по стенке, гладкой и расписной, с черными фигурками, бегущими по кругу, и лицо у нее изменилось.

— Какая тонкая работа, — сказала она тихо. — Даже в храме у нас были глиняные, грубые… Их лепили вручную, а на некоторых можно было обнаружить следы пальцев. А эта…эта будто и вовсе не знала рук.

— Коринфская, — пожал плечами Эреб. — Такие есть в каждом доме.

— В каждом, — глухо повторила Медуза.

Она отставила чашу и некоторое время молчала, а потом спросила, будто что-то проверяя:

— А царь Амвросий…он еще правит в Афинах?

Я едва не рассмеялась, решив, что она шутит. Это имя я слышала только в сказах кормилицы, вместе с историями о говорящих животных и героях, которые голыми руками душили львов. Но Медуза спросила серьезно. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и ждала ответа, а змеи на ее голове замерли, будто тоже ждали ответа.

Эреб посмотрел на меня, а я посмотрела на него. Никто из нас не хотел говорить первым.

— О нем поют аэды, — наконец мягко сказал он.

Медуза кивнула медленно, будто подтверждая самой себе то, что она и так знала, но надеялась не услышать.

— Значит давно, — это был не вопрос. — Там, на острове, я уже давно не считала зимы. Вокруг были только море, солнце и…они.

Я протянула руку и накрыла ее ладонь своей. Медуза вздрогнула, но руку не убрала, а потом вдруг улыбнулась , криво и неуверенно, будто разучилась это делать.

— Зато мед все такой же вкусный, — сказала она и рассмеялась так громко, что Эреб поперхнулся вином.

Когда с поздним завтраком было покончено, я потянулась так, что хрустнуло в плечах, и кивнула на дверь, за которой вовсю звенел день.

— Давай выйдем во двор? Погреемся на солнце.

Медуза покачала головой, и змеи качнулись следом.

— Не сейчас. — Пальцы ее сами собой поднялись к повязке и поправили ее, хотя та и так сидела плотно. — Там люди… Не хочу, чтобы кто-нибудь закричал или поднял на меня камень.

Я хотела возразить, хотела сказать, что никто не посмеет, что она под моей защитой. Но Эреб едва качнул головой, и я решила промолчать.

***

Двор встретил меня солнцем, таким ярким после полумрака хижины, что я зажмурилась, а когда открыла глаза, обнаружила, что конь в одиночестве не скучает. Вокруг него, на почтительном расстоянии вытянутой руки, топталась стайка деревенских детей. Самые смелые подбирались ближе, поднося ему свежего сена и тут же отскакивали с визгом, стоило ему лениво шевельнуть крылом. Он переносил это с достоинством хозяина, принимающего гостей. Когда самая маленькая девочка, чумазая, с пучком соломы в волосах, все-таки протянула ладошку к его морде, он сам опустил голову и ткнулся ей в пальцы. Девочка застыла с таким лицом, будто она коснулась самого бога.

Тут они заметили меня.

— Это твой конь? — выпалил мальчишка постарше, видимо, главный среди них.

— Мой, — сказала я, и это почти было правдой.

— А ты богиня?

Дети уставились на меня все разом, с открытыми ртами, и в их глазах было столько неподдельного восторга, что я невольно выпрямилась и расправила плечи.

— Почти, — пошутила я, и малышка с соломой в волосах восхищенно ахнула.

— Почти богиня, а молоко доить умеет?

Я обернулась. У плетня стояла женщина с подойником в руках, невысокая, крепкая, с лицом, на котором солнце и годы оставили одинаковое количество морщин, и смотрела на меня с той прищуренной доброжелательностью, с какой хозяйки смотрят на гостью, еще не решив, оставить ли ее к ужину.

— Мелита, — представилась она, заметив мой взгляд.

— Зачем мне это? — с сомнением посмотрела я на нее в ответ.

— Руки у меня уже не те, — выразительно пошевелила пальцами, которые, на мой взгляд, были вполне еще те. — А сыр делать надо.

Я никогда в жизни не делала ничего подобного. Никогда не приходилось делать руками то, что можно было было сделать в красивом платье, и, честно говоря, не испытывала ни малейшего желания начинать. И хоть ее просьба была странной, но отказать женщине, которая, судя по всему, кормила Эреба и, следовательно, теперь и нас, показалось мне неосмотрительным. Поэтому я улыбнулась самой царственной из своих улыбок и ответила:

— С удовольствием.

Коза оказалась белой, рогатой, с желтым глазами, в которых зрачки лежали поперек, и с первого же взгляда стало ясно, что мы друг другу не понравились. Мелита усадила меня на низкую скамеечку, сунула меж колен подойник и показала, как правильно это делать: сверху вниз, ладонью, а не пальцами. Я кивала с видом, будто объясняют очевидное. Но получалось у меня, разумеется, не так легко как у нее. Коза, должна признать, терпела долго, перебирала копытами и время от времени оборачивалась, глядя на меня поверх собственного бока с таким презрением, какого я не встречала даже у жрецов.

— Давно ты знаешь нашего Эреба? — спросила Мелита, присаживаясь рядом на перевернутую корзину.

— Нет, — пропыхтела я, сражаясь с козой. — Несколько дней. Или чуть больше.

— А откуда ты сама, дитя?

И я рассказала ей про отцовский дворец, про брата в Афинах и даже про то, что домой мне теперь нельзя. Да, рассказала немного больше, чем следовало бы, и я даже не заметила, как это вышло, потому что вся моя голова была занята козой, которая наконец решила, что с нее довольно. Она шагнула в сторону, переступила задней ногой прямо в подойник, опрокинула его, и теплое, с таким трудом добытое молоко плеснуло мне на колени, на подол, на сандалии.

Я вскочила.

— Ах ты… — Я задохнулась от нахлынувшего возмущения. — Да я тебя на вертеле зажарю!

Коза посмотрела на меня своими бесстыжими поперечными зрачками и издевательски заблеяла.

А потом за моей спиной кто-то рассмеялся.

Я обернулась так резко, что мокрый подол хлестнул по ногам. Эреб стоял, привалившись плечом к углу хижины. Он был без своей хламиды, а на предплечьях и обнаженной груди темнели пятна травяного сока, и смеялся он так открыто, запрокинув голову, что на мгновение снова предстал передо мной совсем мальчишкой, снова сбросил разом все эти годы и всю ту выдержку, как там, на берегу. Я, конечно, разозлилась. Но краем сознания, которое злости не подчинялось, отметила, что смех ему к лицу. Мне нравилось, что маска его вечной холодной сдержанности трескалась. И что солнце удачно легло ему на скулы.

— Раз тебе так весело, — процедила я, может сумею лучше?

Он оттолкнулся от стены, подошел, поднял подойник, сел на мою скамеечку и, не говоря ни слова, положил ладонь козе на бок. Та, предательница, тут же успокоилась, опустила голову и замерла, будто только этого и ждала. Через несколько мгновений в подойник зазвенели ровные белые струйки.

— Она просто тебя боится, — хмыкнула я.

— Я просто не пытаюсь оторвать ей вымя, — ответил он, не поднимая головы. Потом все-таки поднял, снизу вверх, и посмотрел на меня. На мой мокрый подол, на ноги, на лицо, задержавшись на нем дольше, чем следовало, и я видела, что он это понял. Он моргнул, отвел глаза, вернулся к козе и сказал ей куда-то в бок, уже совсем другим, деловым голосом: — За рощей, если спуститься по тропе, есть река. Там заводь, в эту пору туда никто не ходит. Своди Медузу. Ей нужна вода…и тебе, судя по всему, тоже. Не хочу, чтобы в моем доме пахло кислым молоком.

Я фыркнула, развернулась и пошла к хижине, нарочно не торопясь и прекрасно зная, что он смотрит мне вслед. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы это знать.

Мелита догнала меня у порога. Она не сказала ни слова про козу, только перехватила мой локоть сухой крепкой рукой и проговорила вполголоса, глядя не на меня, а куда-то туда, где за моей спиной звенели струйки молока:

— Никогда его таким не видела. А знаю я его пятнадцать лет, с тех пор, как он был вот такой. — Она показала ладонью где-то на уровне своего пояса. Потом отпустила мою руку, кивнула какой-то своей мысли, — Иди-иди, дитя. — И ушла к своему плетню.

Только тогда, отряхивая мокрый подол, я поняла, что помощь ей вовсе не была нужна. За то время, что я воевала с козой, она расспросила меня обо всем, что ей было нужно. Хитрая сплетница.

***

Медуза согласилась идти только после того, как я пообещала, что по дороге мы никого не встретим. Пообещать это было легко, потому что я, во первых, понятия не имела, так ли это, а во вторых — она ничего не видела. Я накинула ей на плечи свой дорожный плащ, натянула капюшон так низко, что из-под него виднелся только подбородок, и повела ее за руку через рощу, мимо задних дворов, по тропе, которая петляла между оливами и спускалась все ниже, туда, откуда уже тянуло прохладой и слышался ровный, неумолкающий шум воды.

Шла она медленно, озираясь каждые десять шагов и прислушиваясь. Поначалу я думала, что ей чудятся люди, и тоже замирала, вертя головой во все стороны. Но потом поняла, что слушает она совсем другое: где-то над нами перекликались птицы, в траве стрекотали кузнечики, ветер шевелил листву олив, и та сухо шелестела. Медуза стояла, запрокинув лицо под капюшоном, и слушала это все так, будто слушала лучших дворцовых кефаредов.

— На острове были только чайки, — сказала она будто оправдываясь. — И море. Я так долго не слышала ничего кроме них… Уже и позабыла, что бывает…вот так.

Она освободила ногу из сандалии и осторожно, будто пробуя, поставила босую ступню на траву. Потом вторую. Так она и пошла дальше, неся сандалии в руке, и я стала ее торопить, ведь солнце уже поднялось высоко и мне до смерти хотелось в воду.

Как и сказал Эреб, за последним изгибом тропы река разливалась в широкую тихую заводь, укрытую со всех сторон ивами, которые свешивали ветви к самой воде, подобно женщинам, склонившимся полоскать волосы. На дне, сквозь прозрачную зеленоватую толщу, виднелись гладкие камни, и солнечные блики дрожали на них золотой сетью. Ни души. Только стрекозы да где-то выше по течению плеск, может, рыба, а может, сама река разговаривала с камнями.

Я не стала ждать. Сбросила сандалии, расстегнула фибулы, позволила хитону, всё ещё пахнущему козьим молоком, соскользнуть к ногам, и с разбегу, с визгом, которого не позволила бы себе ни одна уважающая себя царевна, прыгнула в воду.

Холод мгновенно вышиб из меня все: мысли, страхи, вчерашний день, остров, отца. Остались только я, вода и ослепительное, звенящее счастье. Я вынырнула, откинула с лица мокрые волосы и рассмеялась, просто так. Дома я часто сбегала купаться при любом удобном случае, пока няньки обшаривали дворец, и каждый раз отец грозился запретить выходить из дворца, и каждый раз не мог не простить меня. Вода была единственным местом, где я могла просто отдаться течению, дурачиться, плыть до тех пор, пока не все тело не устанет, а на утро приятно ныли мышцы.

— Медуза! — крикнула я. — Скорей иди сюда! Вода чудесная!

Она стояла на берегу, вжавшись в края плаща, и не двигалась.

— Не сильно холодная?

— Ледяная! — честно ответила я со смехом. — Идем!

Она помедлила еще немного, потом все же сняла хламиду, аккуратно сложила ее на камне, и шагнула по направлению к воде прямо в своем старом одеянии, выцветшем, местами заскорузлом от засохшей крови. Ощупью нашла ногой край берега, коснулась воды пальцами воды и тут же отдернула ступню.

Я подплыла к ней поближе и протянула ей руки. Она взялась за них и я потянула ее на себя.

Змеи возмутились первыми. Едва вода дошла Медузе до плеч, они разом вскинулись над ее головой, зашипели, переплелись, суетливо переплетаясь друг на друга, пытаясь забраться повыше, подальше от холода, и все это было так забавно, что я захохотала и чуть не наглоталась воды. Медуза ахнула, схватилась за голову, пытаясь их успокоить, оступилась на скользком камне и ушла под воду целиком, вместе с возмущенными змеями.

Вынырнула она, отплевываясь, с открытым ртом, и я испугалась на мгновение, что сейчас она рассердится или, хуже того, расплачется. Но она засмеялась. Смущенно, прикрыв руками рот, взахлеб, уронив голову вперед, так что мокрые змеи закрыли ее лицо. Одна из них, самая маленькая и, видимо, одна из смелых, отделилась от остальных, скользнула по воде и обвилась вокруг моего запястья, как браслет. Я взвизгнула от неожиданности. А медуза рассмеялась еще громче.

— Она тебя любит, — сказала она, отдышавшись. — Они все тебя любят. Чувствуют.

— Что чувствуют?

— Что ты мне нравишься.

Она сказала это так просто, а я не нашлась что ответить. Только смотрела на змейку, что грелась у меня на запястье, и чувствовала, как на груди становится тепло, несмотря на ледяную воду.

Потом мы долго плавали. Вернее, плавала я одна, а Медуза держалась за свисающую иву и слушала, как я ныряю, улыбаясь каждый раз, когда моя голова оказывалась на поверхности. Когда я наконец подплыла к ней и тоже ухватилась за ветку, она протянула руку и коснулась моего плеча. Пальцы безошибочно нашли тонкие, теперь уже светлые следы, оставшиеся от раны, и осторожно, едва касаясь, прошли по ним.

— Здесь была твоя рана, — задумчиво сказала она. — Теперь уже не болит?

— Твоя кровь и вправду лечит, — ответила я. — Эреб сказал, что без нее я бы еще долго с этим ходила.

Медуза помолчала, не убирая пальцы с моего плеча.

— Странно, — сказала она наконец. — Я думала, что способна только убивать.

— Вот видишь, теперь твоя кровь есть в моей. Так что считай, что мы с тобой родня, — сказала я и плеснула в нее водой, пытаясь развеять ее меланхоличное настроение.

Тихо рассмеявшись, она спросила уже совсем другим, незнакомым мне прежде лукавым голосом:

— А что насчет него?

— Кого?

— Царевна. — Медуза склонила голову набок и змеи склонились вместе с ней, все разом, с одинаково вопросительным видом. — Я не могу видеть, но все слышу. Этот юноша…Он перестает дышать, когда ты смеешься. И голос у него меняется при тебе, ниже становится. Вот так. — Она изобразила, вполне похоже, и я прыснула.

Вообще сначала мне хотелось возразить, хотелось сказать, что он просто неуклюж по утрам, что он вообще странный, что он мне совсем неинтересен. Но вместо этого вспомнила, как при виде его взглядов мне хочется смутить его еще более, раскрывать его эмоции, как когда он смеялся запрокинув голову к солнцу, и как он смотрел снизу вверх, как терял контроль.

— Ну и что мне до этого? — отмахнулась я от непрошеных воспоминаний и ее расспросов. — Если я буду впускать в свое сердце каждого, кому я нравлюсь, то там не останется места.

Она молчала.

— Но признаю, что он красив и очень не глуп. Смотрит на меня как на богиню.

Мне стало одновременно и смешно, и чуточку жарко, хотя вода была все такой же холодной. Мне это понравилось. Казалось, что так оно и должно быть. Медуза же на мои слова только улыбнулась и снова отпустила ветку, позволив воде унести себя чуть дальше.

Когда мы выбрались на берег, солнце уже клонилось к западу, и камни нагрелись так, что на них было приятно лежать. Свое испорченное платье я выбросила, надев другое, а потом взялась за одеяние Медузы. Оно уже расползалось в руках, такое ветхое, что я не могла позволить ей более расхаживать в таком.

Из своей сумки я достала один из своих многочисленных нарядов: тонкий, ионийский, из пурпурного льна, и вложила ей в руки. Медуза взяла его, ощупала, и брови ее поползли вверх. Она провела ладонями по ткани сверху вниз и снова вверх, нашла рукава, вернее, то место, где они, вероятно, должны быть по ее мнению, но на моей была только легкая, скользящая ткань вдоль руки, которая просвечивала кожу. Нашла разрез, нашла, где кончается вырез. Подняла ко мне лицо, растерянное, почти испуганное.

— Андромеда… Но ведь…оно такое открытое.

— Не очень, — возразила я, подумав. — Ну может совсем немного.

— Мы носили шерсть. — Она все еще держала хитон на вытянутых руках, будто это была змея, которая, в отличии от ее собственных, могла укусить. — Пеплос. Тяжелый, до самой земли, сколотый на плечах. Жрицы закрывали все, кроме лица и рук…

— Так и ты теперь не жрица, теперь то ты можешь носить что хочешь.— ответила я, не понимая в чем проблема. — Да то может и было в твои времена, но к жрицам теперь не такие строгие правила в одежде.

— Так ты всегда носишь такое?

— Каждый день, — сказала я с удовольствием. — И мне идет.

— Но на тебя ведь смотрят.

— Конечно смотрят. — Я пожала плечами. — Зачем мне иначе такое носить?

Медуза задумалась на мгновение и вдруг смущенно улыбнулась, покачивая головой и надела хитон. Я помогла ей застегнуть фибулы, поправила складки, затянула пояс. Она стояла посреди поляны, неуверенно обхватив себя руками и то и дело одергивая подол, будто он мог от этого удлиниться. Зеленая кожа, пурпурный лен, мокрые змеи, расползающиеся по плечам и сохнущие на солнце.

— Ты прекрасна, — не удержалась я от комментария и тогда она опустила руки, перестав одергивать подол.

К хижине мы вернулись, когда солнце уже касалось верхушек олив. Мои волосы еще не до конца высохли и тяжело лежали на спине, красиво сочетаясь с моим новым образом. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Эреб, а руках он держал миску, от которой поднимался горьковатый травяной пар, и сложенные полоски чистого полотна.

— Вижу, что вы провели это время с пользой, — сказал он, мазнув взглядом по Медузе, которую я вела, держа за руку. — Выглядите хорошо.

Горгона остановилась у порога, повернув лицо туда, откуда из-за хижины доносилось негромкое фырканье и переступание копыт: конь, почуяв ее, радостно заволновался. Она прислушивалась к нему точно так же, как днем слушала птиц.

— Я схожу к нему, — сказала она. — Он весь день был один.

— Уже не так боишься кого-нибудь напугать? — напомнила я ей ее опасения.

— Темнеет. — Медуза натянула капюшон и улыбнулась мне из-под него. — Послушным детям в такое время следует сидеть по домам.

Она ушла, ведя ладонью по стене хижины, и я еще некоторое время слышала, как она тихо, нараспев говорит что-то своему коню, а тот отвечает ей ласковым ржанием.

— Ты так скромен на комплименты, — усмехнулась я глядя на юношу, когда мы остались одни. — Или, может, скуп?

— Не хотел смущать ее, — ровным голосом ответил он, снова пытаясь сдержать эмоции. — Заходи, мне нужно осмотреть твое плечо.

Избегая моего скептичного взгляда он зашел в дом и поставил миску с отваром на стол. Придвинул ко мне табурет, ожидая, пока я сяду.

— Рана ведь затянулась, — сказала я, однако, присаживаясь на предложенное место. — Ты ведь сам видел.

— Видел. — Он присел на одно колено, чтобы быть на одном уровне с моим плечом, внимательно разглядывая его. Обмакнул в отвар полоску полотна и отжал ее, слишком тщательно. — Я хочу убедиться, что под кожей ничего не осталось. Что она не… — Он помедлил, похоже, подбирая слово. — Не продолжает действовать.

— Ты хочешь сказать, что я могу превратиться в горгону?

— Хочу сказать, что не знаю как она может проявиться. Поэтому следует проверить.

Я не чувствовала никаких изменений и ощущала себя прекрасно, но он был так серьезен, что мне захотелось его подразнить. Я едва заметно повела плечом и позволила льну соскользнуть, обнажив плечо и ключицу. Ничего больше. Он делал вид, что ничего не заметил, но я слышала, как он сглотнул.

Травник прикоснулся к следам раны влажным полотном, и я вздрогнула от холода, и он отдернул руку так поспешно, будто это я обожгла его.

— Холодно, — объяснила я.

— Прости.

Прежде я не видела в нем такой растерянности. Прежде он и не извинялся. Обычно молчаливый, он всегда делал то, что необходимо, с тем спокойным, почти равнодушным лицом, с каким, наверное, перевязывал соседских детей. Но сегодня он был чем-то взволнован. Сидел передо мной, не зная, куда деть мокрую тряпку, которую он держал.

Меня это интриговало. Я знала, что он не так прост, как кажется. У боли, что порой мелькала в его глазах, было дно.

Потом он все же отложил полотно и коснулся моего плеча пальцами.

Они у него были теплые, сухие, шершавые от трав и работы. Он вел ими вдоль светлых тонких полос, оставшихся от раны, медленно, чуть надавливая, проверяя, не скрывается ли под ними что-нибудь. Я понимала, что делает так, как нужно, он действительно осматривает раны. Но я понимала и другое: все это можно было сделать намного быстрее. Его пальцы дошли до конца следа, там, где он уходил к лопатке, и остановились. Он не убирал руку, и я не двигалась, а в хижине стало так тихо, что, казалось, я слышала стук своего сердца.

— Ну? — спросила я, а голос мой оказался ниже, чем я ожидала. — Мне уже пора отправляться на остров горгон?

— Нет. — Он кашлянул, и рука наконец исчезла, оставляя после себя холод. — Все чисто. Следы останутся, но…это ничего. Ты к ним привыкнешь.

— Это ужасно, — выдохнула я, проводя ладонью по тем местам, где только что касался он. — Мое тело теперь уродливо…

— Твоя кожа… — начал он и замолчал.

Я ждала. Он смотрел на мое плечо, на следы, на ключицы, задержал взгляд на том месте, где кончалось плечо и начинался край ткани, и я видела, как в нем что-то борется, как он сжимает челюсть, как пальцы, лежащие на колене, медленно сжимаются в кулак.

— Она и так хороша, — сказал он наконец сухо, и потянулся за полосками полотна.

— Зачем повязка? — удивилась я. — Ты же сказал, что все хорошо.

Он посмотрел на полотно в своих руках так, будто впервые его увидел. Потом положил обратно на стол.

— Незачем, — согласился он.

Я тихо рассмеялась. Не над ним, вернее, не только над ним. Просто вдруг стало легко и очень весело. Подтянула колено к груди, обхватила его руками и положила на него подбородок, разглядывая Эреба, который тем временем самым сосредоточенным образом переставлял какие-то вещи на столе, будто во всем свете не было занятия важнее.

— Мелита сказала, что ты изменился, — сообщила ему я.

— Мелита слишком много говорит.

— А каким ты был прежде?

— Не знаю. — Пожал плечами. — Спроси у нее.

— Но я хочу узнать у тебя.

Он наконец поднял голову и посмотрел на меня, на этот раз не отведя взгляд. В свете очага они казались совсем темными, и не было в них ни прежней насмешки, ни холодной сдержанности, за которой он прятался все это время. В них было то, что я видела лишь однажды у пламени жертвенника, когда жрецы подносили к нему огонь: свет, который нельзя остановить, только смотреть, как он разгорается.

— Ты сказала «нет», — проговорил он тихо. — Сыну Зевса, богам, порядку. У тебя не было причин делать это. Зачем же ты сбежала, если могла, как и все до тебя, склонить голову? Ты… Знаешь, сколько людей хоть раз сделали что-то подобное?

Он осекся. Похоже он, сказав все это, сам испугался своих слов. И так же быстро захлопнул дверь, которую только что сам же и открыл.

— …Осознаешь ли ответственность, что взяла на себя? — закончил он ровно. — Или все это игра для тебя?

Прежней легкости как не бывало, а вместе с ней — и доверия, которое я начала к нему испытывать.

— Брызжешь ядом после всего, что я тебе рассказала? — прошипела я, не сводя с него взгляда.

Мне захотелось накричать на него, вскочить, опрокинуть эту его миску с отваром прямо ему на колени, чтобы он хоть на мгновение перестал смотреть на меня так, будто смеет задавать мне такие вопросы. Но я не собираюсь показывать, что он задел меня. Поэтому я медленно поднялась с табурета, вернула на плечо сползший лен.

— Игра, — повторила я. — Меня отдали чудовищу. Выдали замуж, не спросив. Отдали царство моего брата сыну Зевса, как довесок к невесте. И все это, по твоему, я пережила, чтобы поиграть?

— Я не то имел в виду.

— А что же ты имел в виду?

Он молчал, сжав челюсти и упрямо глядя на меня. В том, что он говорил, было что-то еще, будто спрашивал он вовсе не о богах и не о Персее, вернее, не только о них. На одно короткое мгновение мне показалось, что я вот-вот пойму истину, скажи он хоть слово. Но он молчал. Упрямец молчал, будто знал, что хватит одного. Но мне было совершенно все равно, что он там имел в виду. Если бы ему было что сказать, он мог сделать это раньше, до того, как плеснул мне в лицо этой своей «ответственностью».

— Я думала, ты понимаешь, — сказала я тише. — Думала, ты единственный, кто понимает.

Я отвернулась и принялась собирать вещи. Вещей было немного, и это злило еще сильнее: хотелось, чтобы можно было долго и громко швырять их в сумку, пока он стоит у меня за спиной и смотрит. Дорожный плащ, сандалии, которые, почуяв мои руки, сами собой сложили крылья, шлем. Я заметила, как его взгляд метнулся к сумке, к шлему, к сандалиям и обратно ко мне, и решила, что он конец понял: я ухожу.

— Я лечу к брату, — сказала я не оборачиваясь.

Дверь скрипнула.

Медуза стояла на пороге, придерживая рукой край капюшона, и не входила. Змеи, выглядывающие из-под ткани, разом подняли головы и замерли, вытянувшись в нашу сторону. Ей не нужно было видеть. Ей хватало тишины, которую мы оба не успели заполнить, и звука, с которым я затягивала ремни сумки.

— Что случилось?

— Ничего. — Я затянула последний ремешок. — Мы уходим в Афины.

— Мы? — Голос ее дрогнул.

— Здесь я тебя не оставлю, — сказала я твердо.

Медуза повернула лицо в сторону Эреба и замерла, будто прислушиваясь к чему-то. Он стоял у стола все в той же позе, только руки его теперь лежали на краю столешницы, и пальцы впивались в дерево так, что побелели костяшки. Потом он выпрямился, и когда заговорил, голос у него снова был ровный, почти будничный, будто ничего не произошло.

— Брата своего ты сейчас за свитками не найдешь. В Афинах начинаются Дионисии.

— Праздник Диониса, — тихо проговорила Медуза. — В городе будет бог.

— У меня есть шлем что скроет тебя, — бросила я. — Ничего с тобой не случится.

— Так вышло, что и мне нужно туда, — сказал Эреб. — У меня там дела.

Я наконец обернулась.

— Какое совпадение! Надо полагать, дела не слишком благородные?

— Других у меня не бывает.

Он сказал это без улыбки, и прищура, к которому я уже успела привыкнуть, в его глазах тоже не было. Только что-то тяжелое и упрямое, отчего мне на мгновение стало не по себе. Я тут же вздернула подбородок.

— Нам до этого нет дела. Иди по своим делам один.

— Я и не собирался проситься, царевна. — Он снял с крючка у двери свою хламиду. — Доберусь сам.

Он вышел и дверь мягко закрылась за ним, почти бесшумно. Лучше бы он ею хлопнул.

Медуза еще некоторое время стояла у порога, прежде чем нащупала стену, дошла до моей лавки и села рядом, так близко, что я чувствовала прохладу ее плеча через тонкую ткань. Какое-то время она ничего не говорила и я была благодарна ей за это.

— На тех, кто безразличен, так не злятся, Андромеда.

Глава 9. Уроки прагматизма

Андромеда

Афины встретили меня воплем. Дионисии оказались не просто праздником, а вскрытым заживо организмом: воздух гудел от криков, хохота, треска факелов и густой сладости забродившего винограда. Этот шум обрушился на меня, как волна, смывая последние следы лесной тишины и запах трав из хижины Эреба. Я шла, и толпа обтекала меня, липкая, пьяная, безликая, в козьих шкурах и масках из виноградных листьев. Медузу я оставила в тенистой арке у фонтана — её невидящий взор был обращен в мою сторону, а пальцы впились в крыло Пегаса так, что побелели костяшки. Никто из гуляк на них даже не обернулся: в эту ночь по улицам водили и не такое, и крылатый конь рядом с женщиной в повязке казался всего лишь чьей-то особенно удачной затеей во славу бога.

Я ловила во всём этом безумии знакомый профиль, жесты, умение держать голову. Сердце моё билось от нетерпения после долгой разлуки. В детстве, когда я влезала в очередную беду — разбивала материнскую амфору, сбегала из дворца к морю или дерзила жрецу на празднике, — я бежала не к отцу и не к матери, а к нему, и он всегда находил выход, после которого я выходила сухой из воды. Мне хотелось поскорее увидеть его, мою единственную нить, связывающую меня с семьёй и с прошлой жизнью, в которой ещё что-то имело смысл. Я несла ему не только свою беду — я несла ему решение, и всю дорогу до Афин перебирала его в голове. И тогда я увидела его.

Он стоял в гуще праздника и в то же время будто на его обочине. Мой возмужавший брат держал голову так, словно на ней лежал венок правителя, и среди пьяных, счастливых афинских простолюдинов он один казался трезвым, хотя в руке у него был кубок с вином. Вокруг него танцевала красивая девица, зазывая его в хоровод, и он одаривал её вежливой улыбкой, но взгляд его был направлен куда-то поверх её плеча, вдаль, и в нём был незнакомый мне прежде расчёт.

— Кассиан! — крикнула я, и голос мой пропал в гуле толпы.

Я пробивалась к нему сквозь гущу гуляк, наступая на чьи-то ноги и отпихивая чьи-то локти, а когда наконец оказалась за его спиной, не удержалась и, как в детстве, дёрнула его за край гиматия.

Он обернулся. Не могу сказать, сколько мгновений он неотрывно смотрел на меня, будто сквозь пелену раздумий, из которых ещё не выплыл, но радости брата, впервые за долгое время увидевшего сестру, я в его взгляде так и не разглядела. Вместо неё по его глазам пробежала трещина — холода и непонимания. А вместо объятий он резко схватил меня за предплечье и утащил в тень колонн, подальше от чужих глаз, и я не сопротивлялась.

— Что ты тут делаешь? — спросил он вместо приветствия.

— Здравствуй и ты, братец, — сказала я, потирая руку. — Я тоже скучала.

— Андромеда. — Он не отпускал моего взгляда. — Отец писал, что тебя отдали за Персея.

Я собиралась начать с плана, с красивого, гладкого плана, но под этим взглядом я окончательно растерялась, и смогла выдавить из себя только:

— Сбежала.

Прозвучало по-детски глупо, и я поспешила добавить:

— В ту же ночь. Неужели никто не рассказал тебе об этом?

— Ты сбежала, — повторил он и коротко, некрасиво засмеялся. — От сына Зевса. Ну конечно. Кто же ещё мог сотворить подобное, если не ты.

— Он казнил Финея! — выпалила я, будто это могло разом всё объяснить. — Прямо на пиру! Обратил в камень, как бродячую собаку, у всех на глазах!

— Финей — старый дурак, что сам полез на рожон, — отмахнулся Кассиан. — Он и в нашем детстве лез туда, куда не просят. Но дело не в Финее. Ты была звеном, Андромеда, единственным, что связывало наш жалкий, затравленный страхом дом с Олимпом. И ты это звено вырвала.

Растерянность моя сменилась яростью — той самой, что жгла меня на свадьбе:

— Он обращался со мной как с вещью! Как с кем-то, чья жизнь ничего не стоит! И со всей нашей семьёй он обращался как хозяин с рабами, а отец кланялся ему, будто…

— Мы и есть его подданные, глупая, — сказал он без тени тепла и привалился спиной к колонне. — Мы все для них вещи. Только одни пылятся в дальнем углу кладовой, а другие стоят на почётном месте, и ты могла бы стать такой. Ступенью для всех нас. А теперь… — Он бросил на пляшущих людей такой взгляд, будто презирал саму способность веселиться. — А теперь ты сбежавшая жена, которая навлекла на себя гнев того, кто мог стать ей защитником.

Я отшатнулась и сделала шаг назад, глядя на него так, словно видела впервые.

— Ты не знаешь, каким он был.

— Я знаю, кем он был. Этого довольно. — Кассиан провёл ладонью по лицу, стирая с него раздражение, и, когда снова посмотрел на меня, в его глазах уже плескался знакомый мне с детства расчётливый огонь — тот самый, с которым он когда-то придумывал, как вытащить меня из очередной беды. — Он тебя преследует? Где он сейчас?

Я сглотнула ком в горле. Правда, которую я несла ему как дар, вдруг показалась мне кинжалом, обращённым против меня самой. Но отступать было поздно, и я подняла подбородок.

— Не преследует. Потому что я обратила его в камень. И если хочешь знать — я ни о чём не жалею. Ни о чём из того, что сделала.

Кассиан молчал. Хотел поставить кубок на выступ колонны, промахнулся, и кубок упал на плиты, плеснув вином нам на ноги, но он даже не опустил глаз. Он смотрел вверх — туда, где над факелами и дымом темнело небо, будто ждал, что оно сейчас разверзнется.

— Боги, — сказал он тихо. — Ты хоть понимаешь, что принесла сюда? Если они прознали — а они прознали, — то ищут тебя. А заодно и нас всех.

И он отодвинулся от меня на полшага — совсем немного, но я это заметила: будто на мне лежала скверна, которая перекинется на него от одного прикосновения.

Это было больнее, чем все его слова. Он прав, я подвергла их всех опасности. Прежде я отмахивалась от этой мысли — всё это казалось таким далёким, да и сделанного не воротишь. Но злость оказалась быстрее сомнения, и я шагнула к нему, вернув себе те самые полшага.

— Неужели то, что у тебя отобрали трон, волнует тебя меньше, чем меня? — я презрительно сощурилась, не узнавая своего брата. — Чтобы возвыситься, нужно лечь под бога — так ты считаешь? Так очаруй какую-нибудь дочь бога, и дело с концом. Но не смей говорить мне о том, как распоряжаться своей судьбой. Ни у кого из нашей семьи не хватило бы смелости сделать то, на что решилась я. Если бы я знала, что ты стал таким жалким трусом, что запивает свое растоптанное достоинство вином, то не пришла бы. — Он не смотрел на меня, но сжатая челюсть выдавала, что он едва сдерживался. А мой поток эмоций уже было не остановить и я не хотела останавливать. — Ведь ты потому и здесь, неприкаянный и теперь никому не нужный царевич, что всю жизнь готовился, чтобы править, но пришел полубог и получил все твое царство в придачу ко мне. Ты такой же слабак, как и наш...

— Зачем ты пришла? — прервал мою речь не своим голосом Кассиан.

— Уж точно не плакаться тебе в плечо, братец. У меня есть план.

Он посмотрел на меня так, как смотрел в детстве, когда я в очередной раз объявляла, что сбегу из дворца жить к рыбакам, — с насмешливым ожиданием. Но я уже не могла остановиться. Слова полились из меня быстро, сбивчиво, наскакивая друг на друга: я вынашивала их всю дорогу, и теперь они рвались наружу все разом.

— Слушай. Мы вернёмся домой вместе, ты и я. Выгоним из дворца его людей — всех, кто пришёл с ним, кто сидит за нашим столом и распоряжается в нашем доме, как в своём. А людям скажем… — я даже усмехнулась, так хороша мне казалась эта мысль, — скажем, что Персей в ту ночь был пьян. Что он хвастался перед гостями своими трофеями, заглянул туда, куда смотреть нельзя, и сам обратился в камень. А я испугалась, что во всём обвинят меня, — кто бы мне поверил? — и бежала. Бедная, перепуганная царевна. Это ведь почти правда.

Он не перебивал и слушал, все внимательнее.

— И у меня есть его дары, Кассиан. Всё, чем одарили его боги, теперь у меня. С ними никто не посмеет к нам сунуться. А ещё у меня есть Медуза.

— Медуза, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было насмешки.

— Она здесь, в Афинах, ждёт меня у фонтана. Она будет на нашей стороне. Кто решится тронуть дом, в котором есть Горгона?

Я договорила и замолчала, тяжело дыша, будто бежала в гору. Кассиан молчал. Он не смотрел больше ни на небо, ни на толпу — он смотрел на меня, и я видела в его взгляде, как с бешеной скоростью сходятся обрывки того, что я сказала.

— Какие именно дары? — спросил он наконец.

Я рассказала — всё, что знала, и даже то, в чем не совсем была уверена.

— Где они сейчас?

— В надёжном месте.

— Кто ещё знает?

— Медуза. И травник, что помог нам в пути, но он…

— Горгона тебя слушается?

— Она не собака, чтобы слушаться, — вспыхнула я. — Она мой друг.

Он едва заметно поморщился, будто я сказала глупость, но спорить не стал.

— Людям ты расскажешь про пьяного Персея, — медленно произнёс он. — Люди поверят, люди верят всему, что им повторяют часто и достаточно громко. А тем, кто смотрит сверху, ты что расскажешь?

— Если бы им было до этого дело, они давно пришли бы за мной, — отрезала я. — Прошло столько дней, а я, как видишь, жива. Значит, им всё равно. А если нет — найдем, что им сказать.

Кассиан какое-то время смотрел на меня, явно что-то взвешивая. Меня не удивляла его осторожность, он всегда таким был. В конце концов он кивнул.

— Хорошо.

Я ждала, что он скажет что-то ещё. Что наконец обнимет меня, спросит, как я добиралась до Афин, не ранена ли, не голодна ли, — что угодно. Но он только поднял с плит свой опустевший кубок и повертел его в пальцах.

— На рассвете у западных ворот. Приведёшь её и принесёшь дары — все, до последнего. Я найду повозку и людей, которым можно доверять, если такие ещё остались. И до тех пор ни слова. Ни твоему травнику, ни кому другому.

— Не говори со мной в таком тоне, — я сложила руки на груди. — Сама решу, кому и что говорить.

Он пропустил мои слова мимо ушей и уже шагнул из тени колонн обратно к свету, к вину, к веселью, к девушке, что явно заскучала без него, когда я окликнула его:

— Кассиан!

Он обернулся всего на миг, и в его глазах мелькнула маленькая тень того, что он прежде чувствовал ко мне, — но тут же погасла под тяжестью того, что он уже держал в уме.

— На рассвете, — повторил он. — Не опаздывай. Ты всегда опаздывала.

Он растворился в толпе, слившись с праздником, а я осталась стоять в тени колонн с ледяной пустотой внутри. Где-то совсем рядом, за соседней колонной, пахнуло сушёными травами — совсем как в хижине Эреба, — но я лишь усмехнулась: в Афинах в эту ночь пахло всем на свете. Я получила всё, за чем пришла: брат согласился и принял мой план. И все же тоска по прошлому сжала мое сердце. Я не могла понять, когда все успело так измениться, когда мы стали так далеки друг от друга. Я не стала искать ответа и позволила тоске смениться горечью. А из этой горечи во мне стала разгораться едва уловимая, опасная сила, и она мне нравилась больше.

***

Толпа поглотила меня, подобно чреву огромного тёплого зверя, и понесла. Рёв флейт и тимпанов вытеснил из моих ушей ровный голос брата, запах пота, вина и кожи вытеснил запах пролитого из его кубка вина, но ничто не могло вытеснить ту пропасть, что он образовал между нами. Мне хотелось выплеснуть из себя всё разом — и стыд, и страх, и пустоту там, где прежде билось сердце сестры и дочери, и я почти бежала, сама не зная от чего.

Я искала Медузу по очертаниям страха: наверняка она забилась в самый тёмный угол арки и не смеет пошевелиться. А я и так заставила её ждать…

Но я ошиблась. Арка у фонтана была пуста, и нашла я её на поляне у подножия Акрополя, где плясали сатиры и менады. Пегас дремал у края поляны, и две менады, хихикая, вплетали ему в гриву плющ, а он лишь лениво поводил крылом, будто отгонял мух. Медуза сидела на груде козьих шкур — тёмная фигура в плаще и повязке, похожая на мраморное изваяние, которое выносят из храма лишь раз в году. Но вокруг неё не было пустоты. С одной стороны, прижавшись к ней боком и смеясь, что-то шептала ей на ухо юная менада с виноградной лозой в волосах, а с другой разлёгся сатир и задумчиво наигрывал на сиринксе, подогнув под себя козлиные ноги с небрежной грацией. Кто-то протянул ей чашу с вином, и она взяла её неловко, двумя руками, будто боялась разбить, и отпила.

Они её не боялись. Для них она была просто новой странной гостьей, и ее внешность и робость казалась им частью мистерии. Змеи в волосах никого здесь не удивляли, ведь у половины менад вокруг в косы были вплетены живые ужи, — и для детей Диониса, бога, что сам был растерзан и собран вновь, бога, чья вера состояла из виноградного сока и забытья, она была своей.

— Медуза! — крикнула я, пробиваясь к ней.

Её голова повернулась в мою сторону с безошибочной точностью, и, когда я рухнула рядом с ней на шкуры, она протянула руку и нашла мою щёку.

— Ты плачешь, — сказала она, почувствовав влагу на моей коже.

— Все хорошо, просто... — я не смогла договорить. Забрала у неё чашу и одним глотком осушила её; вино обожгло горло и ударило в голову тупой, долгожданной тяжестью.

— Он согласился, — выдохнула я наконец. — Сначала сказал, что я испортила все, что разорвала единственную нить между нашим домом и Олимпом, навлекла на нашу семью беду. Представляешь? А потом спросил, где дары. Какие именно и кто ещё знает. Будто к нему пришла не сестра, а торговка с товарами.

Я пила ещё — из своей чаши, из чужой, — заглушая острую боль и превращая её в размытое, тоскливое пятно. Я обрывками пересказывала ей то, что она и так знала: о казни Финея, о том, как Персей смотрел на меня, о том, как родители были счастливы и не замечали, как жалко выглядят в глазах богов, о том, как мне не хватало брата все это время и как мне не хватало его сегодня, хотя он стоял в шаге от меня. Она слушала, не перебивая; её рука так и лежала на моей, а змеи покачивались в такт музыке, будто внимали моему горю.

— Больнее всего, что он прав, — шептала я, уткнувшись ей в плечо. Слёзы уже высохли, и теперь я просто позволяла ей гладить меня по голове. — Из-за своей нетерпимости я и правда подвергла их всех опасности. Но как мне было быть? Терпеть? Пресмыкаться перед ним и так заслуживать расположение богов? Ждать их благословения на каждый шаг и бояться кары всякий раз, когда попадусь под горячую руку? Родители и так отдали меня на смерть, а потом выдали за спасителя, — но это не я навлекла беду на царство. Почему я должна быть им за это благодарна?

Медуза долго молчала.

— Что за план? — спросила она наконец.

Я выпрямилась, и хмель на миг отступил — так мне хотелось ей рассказать. Я заговорила так же быстро и сбивчиво, как с братом: про рассвет у западных ворот, про повозку, про пьяного Персея, обратившего в камень самого себя, про дары, из-за которых любой дважды подумает, прежде чем к нам сунуться, — и про неё. Про то, что если она будет на нашей стороне, то одного слуха о ней хватит, чтобы никто больше не смел посягнуть на наш дом.

Я говорила, а её рука на моей голове становилась всё тише, пока не замерла совсем. Змеи перестали качаться.

— Ты желаешь, чтобы я стала твои оружием, — сказала она, а голос её был хриплым и тихим после долгого молчания.

— Я… — я запнулась. — Нет, просто ты будешь с нами, мы будем защищать тебя, а остальные пусть опасаются. Неужели тебя это не радует? Мы будем там, где наше место. Довольно скитаний и страданий. Мой дом теперь будет и твоим...

— Зачем тебе это царство? — перебила она так же тихо. — Эти люди, что видят в тебе лишь разменную монету? Неужели ты хочешь находиться там, где до тебя нет никому дела?

Я уставилась на дно пустой чаши. Это был хороший вопрос, ведь сама думала об этом.

— Да, я зла на них, мне обидно, — честно сказала я. — Я не понимаю, почему такое положение кажется ненормальным только мне одной, но...

— Тогда давай просто уйдём, — сказала она. — Уйдём насовсем, подальше от всего этого. Я слышала о местах, забытых богами, где люди смотрят не на небо, а себе под ноги, чтобы не споткнуться. Где нет ни царей, ни героев. Где мы можем жить в покое.

Она говорила о жизни, в которой не нужно никому ничего доказывать. И в эту пьяную, ранимую, израненную ночь её слова прозвучали как спасение — как единственный разумный поступок в мире, где все сошли с ума.

Я подняла на неё глаза и сквозь винную дымку увидела женщину, знавшую цену боли и предложившую мне её конец. Она видела мою слабость и не презирала её.

— Ты права, да… — хрипло сказала я и сжала её руку в ответ. — Сначала дом. Я помогу Кассиану, всё уляжется, а потом мы улетим с тобой. Далеко. Обещаю.

Это обещание гложило меня и не давало покоя, но я не стала к этому прислушиваться. Ведь моя злость впервые за весь вечер поугасла и уступила место усталости и хрупкой надежде на тихое будущее, которое я уже пыталась примерить на себя, как чужой плащ.

И в этот миг из толпы вышел Эреб. Он остановился в нескольких шагах от нас, и лицо его было затенено пляшущими факелами.

— Царевна, можем поговорить? — Взгляд его скользнул по нашим сплетённым рукам, и его губы вмиг сжались. — Наедине.

Медуза зачем-то сжала мою руку крепче, будто не желала отпускать, но тихо сказала:

— Иди. Я подожду тебя здесь.

Медуза

Андромеда ушла с ним. А я никак не могла принять этого травника. Отчего-то мне казалось, что он не тот, за кого себя выдаёт, хотя это и шло вразрез со всем, что он делал: он принял нас, укрыл, лечил, — но змеи на моей голове всякий раз напряжённо застывали в его присутствии. А сейчас, когда он вмешался именно в этот тёплый миг между нами, мне хотелось его ненавидеть.

Менада, что сидела рядом, снова придвинулась ко мне. От неё пахло мёдом, хвоей и тёплым женским телом.

— Кто она для тебя?

Я задумалась, ведь знала её совсем недолго.

— Она спасла меня. Первая кто приняла меня и была добра.

— Вижу, — протянула Тииса, и в её голосе я услышала улыбку. — Вижу, как она на тебя смотрит: как на якорь, за который держится, чтобы её не унесло. А ты хоть и не видишь, а тянешься к ней, как озябший тянется к очагу.

— О чём ты? Она мой самый близкий друг. Все мои родные давно умерли, у меня никого нет, кроме нее.

Тииса звонко и беззлобно рассмеялась.

— Не ищи оправданий, ведь я не осуждаю тебя. Дионис любит всякую одержимость, а эта ничем не хуже других. — Она вдруг посерьёзнела. — Только скажи мне: если этот огонь тебя обожжёт, что ты станешь делать?

Я не ответила, потому что сама мысль о том, что Андромеда может уйти и бросить меня, причиняла слишком сильную боль. Она обещала, что мы улетим далеко. И там я позабочусь о том, чтобы ей больше никогда не было больно.

— Если хочешь быть с ней, — сказала Тииса, — тебе нужно стоять с ней вровень. Но пока она тебя опекает, вровень вам не стоять. И защитить ее ты не сумеешь, пока сама для нее опасна. Тебе нужно избавиться от проклятия. И я знаю, кто может тебе помочь.

Её слова встряхнули меня, вырвав из раздумий. Неужели это возможно?

— Говорят, есть один полубог, Асклепий, сын Аполлона. Говорят, он исцеляет любые недуги, даже божественный гнев. А ещё говорят… — она понизила голос, будто боялась, что её услышит Аид, — что теперь он даже пытается исцелить от самой смерти.

Асклепий. В мои дни при храме Афины такого имени не знали. Сколько же всего случилось на свете, пока я сидела на том острове.

Я вдохнула, и воздух показался мне сладким, пьянящим. Сердце заколотилось с бешеной силой. Неужели моя мечта снова стать человеком так близко? Решившись тогда уйти с Андромедой от горгон, я, признаться, не питала особых надежд на исцеление. Но теперь… теперь я и вправду могла снова стать человеком. Эта мысль окрылила меня, и я не могла перестать улыбаться. Я была так благодарна Тиисе за доброту, которую она проявила ко мне в эту ночь, хотя ничем мне не была обязана.

— У тебя доброе сердце, — я порывисто обняла её, и она заливисто засмеялась, обнимая меня в ответ. — Ты не представляешь, какую надежду ты мне подарила. Спасибо.

— Его святилище неподалёку от Эпидавра. Он принимает там всех калек, от которых отвернулись боги, и многие уходят от него целыми, — хихикнула она. — И ещё кое-что. Знай: Дионис принимает всех изгоев, и если что-то случится, ты всегда можешь прийти к нам. Найти нас нетрудно — шествие Диониса вечно. Ты будешь среди тех, кто не боится ни богов, ни людей.

Предложение было таким простым и таким щедрым. Жить в вечном празднике, в братстве тех, кого отвергли, — это манило ответить согласием, не раздумывая. Но во мне всё ещё звучал голос Андромеды, обещавшей мне тихий берег. И я больше не чувствовала себя одинокой: в моём сердце горел яркий огонёк, указывавший путь в некогда беспросветной темноте, — сначала к Асклепию, а затем к той жизни, о которой мы говорили с Андромедой.

Глава 10. Цена клятвы

Эреб

Под кипарисами праздничный гул глох, будто натыкался на стену из тёмной хвои, но тишины здесь не было. Из глубины рощи доносились приглушённый смех, шорох травы, чьё-то сбивчивое дыхание, где-то совсем рядом женский голос оборвался на полуслове долгим стоном, а следом раздалось блеющее, почти козлиное хихиканье сатира. Роща жила своей жизнью, и в этом островке тьмы пахло сухой травой, разлитым вином и жжёным сахаром её горечи. Я вёл её за локоть, а она шла покорно, тело её было гибким от вина, а напряжение исходило откуда-то из глубины, из сломанного стержня.

Я заговорил первым, пока не передумал. Сказал, что тогда, перед её отъездом, был резок и, может быть, неправ, что не имел права говорить ей все это. Слова давались тяжело, будто я вытаскивал их из себя клещами, но это было искренне. Я говорил все это не только потому, что хотел вернуть ее доверие. Но она остановила меня, не позволила более оправдываться, посмотрела на меня долгим, мутным от вина взглядом и вдруг махнула рукой — так легко, будто ссоры между нами никогда и не было.

— Забудь, — улыбнулась она. — Сегодня все вокруг неправы. Но я ценю то, что ты извинился и прощаю тебя.

Затем она быстро и спутанно стала пересказывать мне встречу с братом, а я молча слушал, кивал, прикасаясь к ее плечу в нужные моменты. Я знал каждое слово, ведь стоял в десяти шагах, когда ее брат, этот прагматичный пес, разбирал по косточкам ее душу. Слышал, как треснул её голос, образуя трещину, которую теперь ей необходимо было заполнить вином и излить свою боль хоть кому-то. Слышал я и то, о чём она сейчас не обмолвилась ни словом: об их с братом плане. На рассвете она уйдет с ним, вместе с дарами, во дворец, и там мне их достать уже будет намного сложнее. Именно тогда, слушая, как Кассиан соглашается, я понял: пора.

— Они все так видят мир, — сказал я, и мой голос прозвучал эхом её мыслей. — Для богов мы всё равно что функция: мы должны беспрекословно поклоняться им, не перечить, иначе выйдет как с Медузой или с Ниобой, у которой Аполлон и Артемида перебили всех детей за одно хвастливое слово. Они черпают силу из наших молитв, из наших жертв. И им нет дела до наших чувств, в этом твой брат прав, оттого он и не живёт в иллюзиях, но от этого черствеет сердце.

— Все еще не могу понять, почему ты так говоришь. Разве не бог взял тебя, сироту, под своё крыло и воспитал? — Она села на ближайшую скамью и непонимающе уставилась на меня.

Я сел рядом.

— Ты права, царевна, и я ему благодарен. Но он научил меня также смотреть на вещи такими, каковы они есть, не через призму благодарности, страха и прочих человеческих чувств. Ведь богам они неведомы. Потому я и хочу предупредить тебя.

— А как же многочисленные истории о том, как боги любили, ненавидели, мстили? Разве их чувства не то же самое, что и наши? Возможно не настолько глубоки, потому что они боги, но все же… — протянула она, думая о чём-то своём, а я пытался понять, к чему ведёт наш разговор.

— Век наш недолог, оттого и чувствуем мы ярче. Наши эмоции быстрые, подобны вспышке, и потухают они так же стремительно, а там появляется место прощению. — Говоря это я невольно задумался, простит ли и она меня когда-нибудь.

— В твоих словах много мудрости, Эреб. То ли оттого, что ты воспитанник Гермеса, то ли оттого, что глубоко в сердце ты таишь сильную боль.

Она подняла на меня взгляд, факельный свет отражался в её янтарных глазах золотым отливом, а мысли уже давно заставили влагу на её глазах высохнуть. Но гордая стать — та самая царственная надменная маска — дала трещину. И под ней я видел девочку, которую предали все, кому она доверяла. А теперь она надеялась, что можно доверять мне.

Мысль о том, что я буду следующей раной в её воспоминаниях, с быстрой скоростью пронеслась в моей голове. В этот момент я ненавидел себя, как и всех тех, кто обидел её лично. За то, что они сделали с её пылающим сердцем. Ненависть была острой, чистой. Теперь мне жутко не хотелось быть одним из тех, кого пронзит это чувство.

— Знаешь, — она вдруг выпрямилась на скамье, и в голосе её прорезалась прежняя звонкость, — у меня осталось одно дело в Афинах. Не спрашивай какое, всё равно не скажу. А потом мы с Медузой улетим. — Она помолчала и посмотрела на меня искоса, будто проверяя, не засмеюсь ли я. — Полетели с нами.

Я должен был сказать «да» сразу. Но слово застряло где-то в горле и мне пришлось проглотить его и выговорить заново.

— Полетели, — ответил я. — Конечно.

Она улыбнулась так, словно я подарил ей что-то, а я отвернулся к музыке, будто заслушался, и, пока она поправляла выбившуюся прядь, вытащил из-за пояса флакон и вытряхнул на язык несколько капель. Горечь мандрагоры обожгла нёбо и тут же растеклась вязким теплом. Мне было противно от того, как точно я всё рассчитал: вина в ней столько, что ей хватит и того, что останется на моих губах.

— Только пообещай мне, — сказал я, повернувшись к ней, и сам удивился, как глухо это прозвучало, — что не будешь лезть ни в какие дела. Какое бы оно ни было, это твоё дело в Афинах, — брось его. Тебе лучше быть подальше от всего этого.

— Ты говоришь как Кассиан, — фыркнула она.

— Думаю, он тоже глубоко в душе все еще пытается уберечь тебя, — я улыбнулся. — Как и я.

Тепло от настойки уже поднималось к вискам, пальцы налились тяжестью, и мне пришлось сжать край скамьи, чтобы мир не поплыл. Травы всегда брали меня слабее, чем других, — Мелита, бывало, дивилась, что меня и маковым отваром толком не уложишь, а я никогда не задумывался почему, — но сейчас я чувствовал, как сон тянет меня за веки, медленно и настойчиво.

Я коснулся рукой её щеки и ощутил мягкую, загорелую кожу под пальцами. Она была идеальна. Не отстранилась — я прекрасно знал, что нравлюсь ей. Ловил долгие взгляды на своих глазах, чувствовал, как смотрит на меня со спины. Я появился в уязвимый момент её жизни, предложил помощь и стал опорой. Она не знала, что я был лисом в шкуре зайца, ведь тогда она бы даже не заговорила со мной. И скоро ей предстоит усвоить важный жизненный урок. Но сейчас она смотрела на меня так, будто это она охотилась на меня, выслеживала, следила за каждым моим действием, взглядом. Она не ждала первого шага от меня, после которого точно не будет пути назад и мы запечатаем воспоминания друг о друге на всю жизнь. Она сама готова была сделать разбег и прыгнуть в эту пучину.

— Как всегда молчишь, — соблазнительно улыбнулась она, наклонив голову. — Но я не собираюсь лезть тебе в душу, если ты того не желаешь. Скажи хотя бы, чего ты хочешь…прямо сейчас?

Музыка доносилась до нас приглушённо, волнообразно, задавая ритм, которому хотелось подчиниться. Я знал, что мне нужно сделать: утешить её, закрепить доверие, поцеловать — и дождаться, пока мандрагора и вино свалят её в сон. А затем взять то, зачем я пришёл: дары богов сейчас лежали у её ног.

Но я не учёл магии этой рощи. Не учёл звуков, что текли к нам из темноты между стволами: смеха, переходящего в стон, сбивчивого шёпота, мерного, бесстыдного шороха, от которого кровь стучала в висках громче музыки. Где-то за кипарисами женщина выкрикнула чьё-то имя, и Андромеда, услышав, засмеялась низко, хрипло, не отводя от меня глаз, а я на миг потерял нить того, о чём думал. Разозлился на себя за то, как прислушиваюсь к чужому стону, а теперь вся эта роща словно издевалась надо мной, нашёптывая со всех сторон то, чего я так долго себе не позволял. Не учёл, как пахнет её кожа — солнцем, морем и едва уловимым, горьковатым страхом будущего. Не учёл, как будет выглядеть её гордая стать, слегка сломленная усталостью. Она была высокой, почти в мой рост, а каждое движение её подтянутого тела было вызовом всему её теперешнему отчаянию.

Ответом на её вопрос был поцелуй. Прямо сейчас я хотел её, она была нужна мне, чтобы почувствовать что-то помимо того холода, в который я заковал себя намеренно. Я хотел почувствовать тот огонь, с которым она ответила на мой поцелуй. Если она и ощутила горечь на моих губах, то наверняка приняла её за вино. Я знал, что она тоже хочет заменить своё отчаяние на страсть, забыться в этом хоть и ненадолго. Она могла бы заполучить самого Диониса, но выбрала для этого меня — с такой страстью она водила руками по моей груди, плавно переходя к шее, и выше, путаясь пальцами в моих волосах, оттягивая их, а я сходил с ума, сжимая её талию, и рука моя сама скользнула ниже, прежде чем я успел ей это запретить.

Мне было всё равно, наблюдает ли кто за нами. Впервые за жизнь я был готов потерять контроль над собой, возможно, этому я научился от неё, и это было хоть и страшно, но приятно.

Она явно знала, что делать, это я понял ещё тогда, когда стал невольным свидетелем того, как она мастерски соблазняла Персея и сумела сбить его внимание. Теперь я пал жертвой её чар, её страстных ласк, её глаз, полных огня, что прожигали меня насквозь.

Это было похоже на причастие: общее дыхание в такт, попыткой заглушить боль внешним ощущением, кожей к коже, шёпотом, в котором не было слов — только звуки. Она цеплялась за меня, как тонущий, а я, сам того не желая, забывал, зачем приплыл в это море.

Она потянула меня к себе за край туники, туда, где ничего уже нельзя было бы отменить, и выдохнула мне в губы:

— Не здесь… — И тут же, противореча себе: — Или здесь…

А потом её пальцы на моей одежде ослабли. Она засмеялась — тихо, растерянно, не понимая, что с ней происходит, — пробормотала: «Что же ты делаешь со мной, мой милый травник...» — и её глаза, ещё мгновение назад горевшие, закатились, а голова тяжело легла мне на плечо. Я подхватил её прежде, чем она соскользнула со скамьи.

Она уснула у меня на руках. Её дыхание выровнялось, став спокойным и беззащитным. Её рука лежала на моей груди, слегка сжав край моей туники. В полоске лунного света её лицо казалось таким юным. Сколько ей лет? Я ведь так и не узнал.

Именно тогда мой холодный и неумолимый план вернулся в мою память. Он сидел во мне с тех пор, как божественная небрежность уничтожила мою деревню, а Гермес подобрал меня ребёнком с глазами, полными пепла. В тот день я дал клятву самому себе и перед алтарём моей мести, что ничто и никто не сможет стать помехой.

Сон тем временем подбирался и ко мне. Веки опускались сами, голова клонилась к её волосам, и на миг мне показалось, что можно просто остаться так — уснуть рядом с ней, под эти стоны и музыку, и пусть всё решится без меня. Эта мысль и напомнила мне, зачем я здесь. Я нащупал за поясом второй флакон, зубами вытащил пробку и выпил всё до дна. Горечь сменилась ледяной свежестью, будто я глотнул из горного ручья, и мир медленно вернул себе привычные очертания.

— Прости, — тихо шептал я, вдыхая аромат ее волос. — Прости меня, моя царевна.

Я осторожно освободился от её хватки, она вздохнула во сне и повернулась на другой бок, свернувшись на скамье. Я поднял сумку. Она казалась такой бездонной, тёмной, и я раскрыл её и проверил, всё ли на месте. Ничего не пропало — крылатые сандалии, с которыми Андромеда не расставалась, — похоже, ей очень нравилось летать; шлем Аида — невидимость, один из самых важных для моего дела; серповидный меч — сила. И мешок для головы Медузы — символ жестокости богов, которую я обращу против них. Все это будет обращено мной в голос, инструмент, с помощью которого мои слова, моя правда будут наконец услышаны. Которыми я смогу поджечь Элладу.

Я перекинул ремень через плечо, и в груди дрогнуло что-то тёплое и глупое. Я вспомнил её смех, её горящие глаза в спорах. Я задавил это в себе так же, как давил годами всё, что могло мне помешать. Это была слабость, и я знал, как с ней поступить. Не позволю ничему быть важнее моей цели.

Я поднял её на руки — она была лёгкой и тёплой, и голова её доверчиво легла мне на грудь — и понёс прочь из рощи. На выходе, там, где тропа сворачивала к площади, стояла герма — каменный столб с головой Гермеса, какие афиняне ставят на перекрёстках. Кто-то из гуляк повесил ему на шею венок из плюща, и он смотрел на меня из-под этого венка невозмутимо и, как мне показалось, насмешливо. Бог путников и торговцев, бог воров. Я прошёл мимо, не поднимая глаз, и впервые не коснулся камня на удачу.

У костра менад, где мы оставили Медузу, было шумно и тесно, но она повернула ко мне голову прежде, чем я успел заговорить, — повязка на её глазах не мешала ей чувствовать, кто к ней идёт.

— Что с ней? — спросила она.

— Вино и усталость, — ответил я, укладывая Андромеду на расстеленный плащ рядом с ней. — Уснула прямо на скамье. Пусть спит.

Медуза протянула руку и бережно коснулась её лба. А потом её лицо повернулось ко мне.

— У тебя сердце колотится, Эреб.

— Нёс её через всю площадь, — пробормотал я. — Мне нужно идти. Есть дела в городе. Прошу, позаботься о ней.

— Подожди. — Она удержала меня за запястье, и пальцы её были прохладными. — Я хотела, чтобы Андромеда услышала первой, но… Тииса рассказала мне об Асклепии. Возможно, есть способ снять проклятие. И я смогу снова… — Она не договорила, будто боялась спугнуть удачу.

— С Асклепием будь осторожнее, — сказал я сухо. — Но я рад, что способ нашёлся.

И я действительно был рад — Медуза достаточно натерпелась от божественной несправедливости. Но пора было уходить и я высвободил руку.

— Мы скоро увидимся, — сказал я и ушёл, пообещав себе не оглядываться. Сделал я это только у самого края площади, но за спинами пляшущих уже не было видно ни костра, ни ее каштановых волос.

Праздник оставался позади, и с каждым шагом его гул становился тише, а ремень сумки все сильнее резал плечо. Я вспомнил, как они говорили с Медузой о том, как хотят сбежать на край земли. Медуза думала, что они могут спрятаться, но этот мир не прощает тех, кто бросает ему вызов и пытается скрыться. Андромеда же была сильной и смотрела на мир более реально, я услышал это в её сомнениях в разговоре с Медузой.

Я был уверен в своей логике — забрав дары, я спасаю её. Без артефактов она просто сбежавшая царевна, не представляющая угрозы. Без них её затея с братом рассыплется прежде, чем она успеет шагнуть во дворец, а значит, она может оставить эту идею. А я возьму её огонь, её историю, её бунт и обращу в пламя, которое спалит корни этого прогнившего мира.

У городских ворот я остановился и провёл языком по губам. Они горели, и я не мог понять, была ли это горечь мандрагоры или ее поцелуй. Мне казалось, она видела мир так же, как и я. Может, она могла бы… понять?

Я поправил ремень сумки и вышел на дорогу.

Глава 11. Договор, подписанный кровью

Андромеда

— Андромеда, проснись, — холодные пальцы настойчиво трясли меня за плечо. — Светает. Брат будет ждать тебя.

Я с трудом разлепила веки. Небо над головой едва начинало светлеть, а голова раскалывалась не то от похмелья, не то от воспоминаний о его губах, руках, словах, что он шептал, о его тихом смехе. Надо мной склонилась Медуза, повязка ровно лежала на ее глазах, а змеи беспокойно шевелились, будто и они всю ночь не смыкали глаз.

Я лежала на груде шкур у догоревшего костра. Рядом, подогнув ноги и уронив голову на грудь, дремал Пегас, и по его белому крылу скользили первые розоватые отсветы. Вокруг, там, где кого свалил сон, вповалку спали сатиры и менады: кто уткнувшись лицом в виноградные лозы, кто в обнимку с опустевшим кувшином, а некоторые забавно дергали во сне своими козьими ножками, будто и во сне продолжали плясать. Чуть поодаль, свернувшись на шкурах, спала Тииса.

— Как я здесь оказалась? — я села, и покрывало, которым меня кто-то укрыл, сползла с плеч.

Последнее, что я помнила, — его поцелуй. А дальше ничего, в памяти непроглядная пропасть. И не обнаружить его рядом было отчего-то тревожно. Интересно, куда он опят запропастился… как всегда загадочен.

— Эреб принес тебя ночью, — сказала Медуза. — Ты так крепко спала. Он уложил тебя рядом со мной и ушел. И с тех пор не возвращался.

Это показалось мне странным. Неприятная догадка, а может, просто моя тревога заставила меня резко опустить голову к ногам, туда, где всегда лежала моя сумка. Бездонная сумка, что была моим трофеем, доказательством, что я могу взять все, что хочу. Ее не было.

Я не могла просто уснуть посреди поцелуя. Не могла. Внезапная мысль оглушительно ударила по мне: это он ее забрал. Я вскочила, и голова закружилась от бешенства, что волной охватило меня. Он забрал все… все, что я примеряла на себе как доспехи, что служили моей защитой в новой жизни, моей силой, которую я едва сумела обрести. Да как он посмел?

И тогда пришла новая, вторая волна: а как же вчерашний вечер? Неужели он все это время обманывал меня? Но как это может быть правдой? Ведь помню его глаза, взгляды, что он задерживал на мне, не могло ведь все это быть притворством. Я не могла поверить тому, насколько он оказался хитер, ядовит, подобно укусу змеи. Доверилась ему, открыла ему то, что чувствую, уснула счастливая впервые за долгое время, а он растоптал меня.

— Он обокрал меня, — слова выплеснулись как кислота. — Эреб забрал все божественные дары: сандалии, меч, шлем… все!

Сказанное мной очень быстро дошло до нее, и непонимание сменилось ужасом. Рот приоткрылся, она не знала, что сказать, а змеи беспокойно зашевелились. Она подняла голову и замерла, уставившись в мою сторону.

— Как же так? Я не понимаю… он ведь сам принес тебя сюда, вылез позаботиться о тебе… — голос ее снизился до стыдливого шепота. — Так вот почему он был таким странным… Андромеда, я… Я должна была быть внимательней. Прости…

— Ты здесь ни при чем, — оборвала я ее. — Это я такая глупая! Доверилась первому встречному! Проклятый ковалос!¹

— Сандалии, — прошипела я. — Без них я как… как улитка! Я даже не могу нормально убежать! Он отрезал мне ноги! Он знал это и все равно сделал…

Я была не в силах договорить, в горле стоял ком. А следом пришла третья волна, самая горькая: меня ждет Кассиан. Я обещала ему дары богов, обещала, что все получится, а теперь приду к нему с пустыми руками. Он наверняка просто рассмеется, увидев, какая я жалкая и бесполезная. Невыносимо будет смотреть ему в глаза и видеть его презрительный взгляд.

Я зарычала, звук показался мне низким, незнакомым. Схватила первую попавшуюся вещь — пустой кувшин из-под вина — и швырнула его о камень. Он разбился с глухим, невыразительным треском, слишком тихо. А мне хотелось крушить стены. Я пнула остывший котел, и тот с грохотом покатился по камням, рассыпая золу. Кто-то из сатиров заворочался и сонно выругался. Медуза отшатнулась, змеи на ее голове взвились и зашипели, и я увидела, как она прижала руки к груди, будто ждала, что следующим я швырну что-нибудь в нее.

Это меня отрезвило. Я стояла, тяжело дыша, и вместе с дыханием ко мне медленно возвращалась ясность, а с ней и мысль, еще смутная, но уже такая упрямая. Я не успела ее произнести, когда услышала кроткий, виноватый голос Медузы:

— Андромеда, вчера я говорила с Тиисой, и она рассказала мне об одном целителе. Его зовут Асклепий. Говорят, он лечит любые болезни и даже проклятия, — она помолчала. — Мы могли бы отправиться к нему вместе, а потом улететь, как и договаривались. Тебе не нужны сандалии, чтобы летать. Пегас силен, он сможет нести нас обеих. Может, это знак, Андромеда? Что тебе не следует вмешиваться в дела царства. Может, все оно и к лучшему…

Я медленно обернулась. Она стояла, слегка склонив голову, и до меня медленно доходил смысл ею сказанного: кто-то может снять проклятие? Гнев во мне схлынул, уступив место другой, более странной и щемящей эмоции — ответственности. Ведь это я вытащила ее из каменного сна и забрала с острова, дав надежду, что мы найдем исцеление и вернем ей ее тело.

Но обещание, данное мной в винном угаре, теперь нависло надо мной тяжелой, неудобной обязанностью. Ночью я может и хотела спокойствия, но теперь из всех желаний у меня было осталось одно единственное — поскорее найти Эреба и вбить ему в горло его же предательство.

— Это чудесная новость, Медуза. Правда, — сказала я. — Но как мне быть? Ведь я не успокоюсь, пока не найду его. Я не смогу жить дальше, будто ничего не было, ведь этот ядовитый змей легко пробрался в наши души. И я уничтожу его.

— У него шлем невидимости, — тихо ответила она. — Теперь его и богам будет непросто отыскать. На это может уйти вся жизнь. Ты не найдешь его, пока он сам того не захочет.

Я замерла на мгновение. Перед глазами вспыхивали воспоминания о том, как жадно он целовал меня, с какой страстью — нет, это не могло быть притворством. Точно не это.

— Значит, я сделаю так, чтобы он захотел.

Медуза протянула руку и нашла мою. Ее пальцы были все еще холодными, но хватка твердая.

— Тогда позволь мне помочь тебе. Но пока я такая, то не сумею этого сделать, буду тебе лишь обузой. Давай сначала попробуем снять проклятие, а потом сделаем то, что должно. Это может занять какое-то время, дни, может, но я точно хочу попробовать.

Я вздохнула, наполнив легкие воздухом, все еще пахнущим золой и былым весельем.

— Хорошо, — сказала я, больше убеждая себя, а не ее. — Брату я теперь все равно бесполезна, да и видеть его не желаю. Пусть делает что хочет, а мне уже спешить некуда. Сначала к Асклепию. Нока он будет тебя лечить, я возьму Пегаса — одного дня хватит, чтобы долететь до деревни Эреба и обратно. Если он там — я найду его, а если нет… посмотрим. Может я найду хоть что-то, что даст нам понять, что он замышляет. Но главное твое исцеление, Медуза.

— Спасибо, — сказала она. В этом слове я почувствовала ее доверие. Доверие, которое я бы никогда не посмела нарушить.

Мы стояли так, в пустом, грязном сердце отшумевшего праздника. План был прост, но я чувствовала, как под слоем ярости и долга зреет нечто новое, нечто холодное и острое. Это была воля. Можно украсть все что угодно, но силу, что начинала кристаллизоваться в моей груди, — нет.

Мы начали собирать вещи, которых у меня почти не осталось.

***

Очень скоро мы вылетели из Афин, пока город еще спал, утомленный собственным безумием. Пегас поднимался легко, почти без усилий, его мощные крылья разрезали теплый воздух тихим ритмичным свистом. Я сидела впереди, а Медуза крепко прижималась ко мне, обхватывая мою талию. Голова ее покоилась на моем плече и, казалось, ничего не выдавало ее страх. Будь я на ее месте, думаю, не находила бы себе места от неизвестности. Когда что-то выводило меня из равновесия или просто беспокоило, я не умела так сдерживать эмоции. Даже сейчас я слишком крепко держала Пегаса за загривок, не в силах выкинуть или отложить мысли об Эребе. Я множество раз прокручивала в голове, как найду его, как потребую назад все, что он украл у меня. Как, вероятно, он не отдаст мне ничего из этого и просто посмеется надо мной, над тем, как славно провел меня, глупую царевну, как легко ему было усыпить меня поцелуем, а затем обокрасть. Эти мысли вертелись у меня в голове, словно рой пчел, и мне хотелось отвлечься на разговор с Медузой, но она была спокойна и молчалива, по крайней мере я видела в ней лишь тихую терпимость в ожидании происходящего.

— Неужели ты не боишься? — спросила я ее, не оборачиваясь.

Медуза, похоже, задумалась на мгновение, немного ослабив хватку.

— Раньше я много чего боялась, — спокойно ответила она. — Но теперь боюсь лишь того, что ничего не получится.

Я ничего не ответила и решила не продолжать попытки разговорить ее, разумеется, я понимала, что ей тяжело. Мне хотелось пообещать ей, что все будет хорошо, но я и сама не была в этом уверена. Не хотелось давать ей ложные надежды, да и самой обманываться. Вместо этого я сжала ее руку, лежащую у меня на поясе. Она ответила тем же. А я решила отвлечь себя видами, что открывались нам на высоте.

Эпидавр² возник из утренней дымки не сразу: сначала потянуло хвоей и влажной землей, затем между стволами сосен возникли белые пятна мрамора. Пегас пошел на снижение, и вскоре мы уже шли пешком по широкой выложенной дорожке, ведущей прямо в святилище Асклепия.

Это было не похоже ни на один храм, что я видела прежде. Ни величественных колонн, ни золотых статуй, ни жрецов в торжественных одеяниях. Все здесь было подчинено другому — порядку. Ровные ряды низких каменных строений, увитые плющом галереи, скамьи у фонтанов, где сидели люди с замотанными культями, с пустыми глазницами под повязками, с лицами, искаженными застарелой болью. И все они ждали, кто-то с надеждой, а кто-то с обреченностью.

Никому не было дела до женщины с зеленой чешуйчатой кожей и змеями вместо волос. Все были заняты собственными страданиями. Нас встретил молодой служитель в белом льняном хитоне, он ничего не спросил, лишь оценив нас взглядом, сразу повел к самому высокому строению в центре храма — ротонде с открытыми колоннами.

Предупредив мой вопрос, юноша лишь сказал:

— Он знал, что вы придете.

— Асклепий — сын провидца Аполлона, — негромко пояснила мне Медуза, ведомая мной за руку.

— Он тоже умеет видеть будущее? — в том же тоне спросила я у нее.

Но ответил мне служитель, вмешиваясь в наш диалог:

— Дар Асклепия — лечить. Иногда жрицы его отца предсказывают ему будущее.

По его ответу я сделала вывод, что, вероятно, служители этого места очень любят порядок во всем. Даже ответы на вопросы не должны вызывать неоднозначных выводов.

— Разве полубоги могут унаследовать лишь один дар от родителя? И бывает ли так, что полубог не унаследовал никакого дара? — мне хотелось как-то разбавить эту правильную тишину, пока мы идем.

— Да и да, — ответил он, и в его голосе я различила некоторую раздражительность, что вызвало у меня легкую ухмылку. Похоже, тут и праздные разговоры не очень любят. — Мы пришли, — он отошел в сторону, пропуская нас вперед.

Асклепий стоял у каменного ложа, склонившись над табличкой. Он не был похож на полубога. На вид чуть старше меня, с усталыми глазами и небрежно собранными в узел темными волосами. Его пальцы, длинные и тонкие, держали стило так же уверенно, как держат скальпель.

Он поднял голову, когда мы вошли. Его взгляд скользнул по мне, остановился на Медузе и осмотрел с ног до головы оценивающим взглядом ученого.

— Жрицы моего отца говорили со мной этой ночью, — сказал он без предисловий. Голос у него был спокойный, уставший и чуть хрипловатый. — Они сказали, что сегодня придет та, чье проклятье старше некоторых богов.

Он подошел к Медузе и, не спросив разрешения, просто протянул к ней руку и чуть приподнял край повязки, заглядывая под нее с профессиональной бесцеремонностью. Она замерла, не смея открыть глаза, боясь навредить тому единственному, кто может снять с нее проклятие. Змеи на ее голове зашипели, но она жестом остановила их.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Иначе бы не пришла сюда, — тихо ответила Медуза.

— Значит, ты знаешь, что я могу сделать тебя человеком, — констатировал он, опуская повязку.

Я медленно шагнула вперед, привлекая его внимание к себе, понимая, к чему этот странный диалог.

— Мы понимаем, что благотворительностью ты не занимаешься, Асклепий.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. Уже второй раз за жизнь сталкиваясь с полубогами, я сделала вывод, что от них тяжело добиться достойного отношения к себе, и при других обстоятельствах я бы и не имела с ним дел, но жизнь Медузы стоит на кону, и в этот раз я решила простить ему его спесь.

— Если ты хочешь расплатиться золотом или своими побрякушками, то, боюсь, мы не договоримся.

Краем глаза я заметила, как едва сжалась Медуза от его слов. Она боялась, что он откажется от нее. Но подобные страхи не застилали мой разум, и я не боялась торговаться. Хотя должна признать, что я действительно рассчитывала расплатиться деньгами.

— Ну-ну, Асклепий. Не умаляя нашей необходимости в тебе, хочу заметить, что и ты нуждаешься в нас. Иначе не ждал бы и не встречал бы нас как почетных гостей, посылая за нами своих подручных.

Мои слова его явно повеселили, и он постарался придать своей улыбке добродушность.

— Мне нужна кровь Медузы, и всего-то. Нет необходимости в торгах, — он посмотрел на Медузу, обращаясь к ней. — Я возьму у тебя кровь, пока ты находишься в теле горгоны, с правой части тела и с левой. Столько, сколько мне нужно. Но не волнуйся, я не иссушу твое тело полностью, нужно мне совсем немного, всего два скифоса*. — Под моим недоверчивым взглядом он устало добавил: — Кровь Медузы — редчайший дар. Мне она понадобится в любом случае для снятия такого сильного проклятия.

— Я знаю, что ты сделаешь с ней, — произнесла Медуза, и в ее голосе впервые за сегодня прозвучала сталь. — Ты используешь ее, чтобы ставить опыты. Возвращать тех, кого уже призвал Аид.

— Использую, — спокойно ответил Асклепий. — Это цена. Твое проклятие — не болезнь, которую можно вылечить припарками. Это воля богини, застывшая в твоей крови и костях. Чтобы вытравить ее, мне понадобится два дня. Я буду вскрывать твои вены, менять состав крови, прижигать старые каналы, по которым текла тьма. Каждый раз, когда ты потеряешь сознание, я буду воскрешать тебя твоей же правой кровью. И так — снова и снова, пока проклятие не сдастся.

— Это безумие, — выдохнула я, живо представив, как она будет мучиться на грани жизни и смерти.

— Такова цена, — ответил лекарь. Для него все эти манипуляции явно были обычным делом, и ему не терпелось поскорее приступить к работе.

Медуза стояла неподвижно, ее лицо под повязкой было спокойным и не выражало ни одной эмоции, оттого было сложно понять, о чем она думает.

— Ты ведь понимаешь, что, забирая души из царства Аида, ты навлечешь на себя гнев богов?

— Мне очень приятна твоя забота обо мне, — с улыбкой ответил целитель, — но не следует об этом беспокоиться.

— Беспокоюсь лишь о том, чтобы это не коснулось меня, — ровным тоном продолжила Медуза.

— Я не могу отвечать за богов, они непредсказуемы. Некоторые из них также не будут довольны тем, что ты посмела избавиться от наказания. В таких делах всегда есть риск, но ты знаешь об этом и все равно идешь на него. В моем случае то же самое. Но если это тебя успокоит, то я заверяю: о тебе от меня ни слова.

Медуза кивнула, соглашаясь.

Асклепий не стал медлить и сразу начал готовиться. Он отдавал распоряжения служителям, не глядя на нас, голос его стал резче, деловитее. Медузу увели в другое помещение — там, за тяжелой занавесью, уже горел огонь и стояло длинное каменное ложе, похожее на жертвенник, что показалось мне довольно ироничным.

Я вошла следом. Медуза уже сидела на краю ложа, сняв плащ, и ждала. Я села рядом и взяла ее за руку.

— Мне тяжело оставлять тебя тут одну, пока ты будешь в таких муках, и я бы осталась, но…

— Я и так перед тобой в невероятном долгу. Ты дала мне новую жизнь, не только забрав меня из рук Персея, но и тогда, когда не дала мне прозябать на острове горгон в образе чудовища, пугая проплывающие корабли, — на этих словах мы обе улыбнулись, но затем она продолжила, нежно поглаживая мою ладонь: — Ты подарила мне веру в то, что я снова смогу стать человеком, когда сама я потеряла эту надежду еще два века назад.

— Просто мне показалось, что та невероятно унылая обстановка сгубит даже твою бессмертную душу.

Мы тихо рассмеялись. Она повернула голову в мою сторону, повязка была плотной, но мне вдруг показалось, что она видит меня и продолжила говорить все то, что, видимо, долго копилось в ее сердце.

— И даже сейчас ты прибыла сюда со мной, хотя я чувствую, как рвется твое сердце от желания немедленно отправиться за Эребом, — меня всегда удивляло, как она, не видя ничего, умело распознавала чувства. — Иди, Андромеда, поспеши. Я справлюсь и готова вынести все, зная, что у меня есть такой близкий друг, как ты.

Я крепко обняла ее, и мы оставались так какое-то время, не нарушая тишину. Своим объятием я пыталась вложить в нее уверенность, что все будет хорошо, а она будто хотела показать, что не предаст меня так, как посмел сделать это Эреб.

Пришел тот самый знакомый нам служитель и оповестил, что пора. Я вышла. Конь Медузы ждал у входа, нетерпеливо перебирая копытом мраморную крошку. Сев на него взлетела, не оглядываясь. Теперь я думала лишь о том, как доберусь до Эреба и поквитаюсь с ним.

Глава 12. Визит вестника

Андромеда

Деревня Эреба встретила меня привычной тишиной и спокойствием, всегда царившими в этом месте.

Я опустилась на окраине, чтобы не привлекать внимания. Пегас остался на лесной поляне: его белоснежная шерсть и крылья слишком бросались в глаза на фоне серой коры и бурой листвы, да и сам он был не прочь полакомиться вдали от людей. Я пошла пешком, стараясь держаться в тени, но в этом не было необходимости — деревня выглядела вымершей. Похоже, многие жители еще не вернулись с Дионисий. Его дом я нашла сразу. Та самая хижина на отшибе, что когда-то была нам пристанищем, теперь ощущалась местом предательства и интриг и уже не была тем уютным местом, каким я ее помнила. Дверь была приоткрыта, а внутри — пустота.

Не просто отсутствие вещей — тут не осталось жизни. Очаг был холоден, полки пусты, и даже пучки трав, что прежде свисали с балок и наполняли хижину горьковатым запахом полыни, исчезли, а вместе с ними выветрился и сам запах, так что я, войдя, невольно вдохнула глубже, будто надеялась, что все же найду хоть что-нибудь. Но здесь не было даже пыли, словно никто и никогда тут не жил. Я провела рукой по доскам стола — сухая шершавая поверхность. Стала рыться в каждом углу в надежде найти хоть какую-то зацепку, куда он мог отправиться и что собирается делать. Но ничего... Было пусто. Он будто стер сами воспоминания своего проживания здесь, а вместе с ним — и те дни, что я провела под этой крышей, словно и их никогда не было.

Я вышла на улицу. У соседнего дома знакомая старуха развешивала белье. Это была Мелита.

— Где он? — спросила я, подходя. Вопрос вышел резче, чем я хотела.

— Андромеда? — Мелита выпрямилась, так и не повесив мокрый хитон, и тот обвис у нее в руках, роняя капли на землю. Она окинула меня взглядом — серое простое платье, спутанные волосы, — и в глазах ее мелькнула тревога. — А я-то думала, вы вместе... Он ведь с тобой уходил. Вернулся как-то ночью, ни слова мне не сказал, а наутро и след простыл. Второй день ношу ему обед — так и стоит нетронутый. Но он и раньше часто пропадал на декады, наверно, опять травы свои собирать ушел.

Значит, он вернулся сюда сразу после Афин, пока я спала рядом с Медузой, вернулся лишь затем, чтобы стереть себя из этого места, будто его здесь никогда и не было. Он спланировал все заранее — и кражу, и побег, оставив после себя эту пустоту мне вместо ответа.

— Что же стряслось, девочка? Поссорились вы, что ли?

Я хотела было открыть рот, но остановила себя. Как сказать этой женщине, что ее мальчик, почти что сын, опоил меня и обокрал? Она смотрела на меня с такой простой, домашней тревогой, что я не в силах была сказать ей правду.

— Нет… Нет, мы просто разминулись на празднике, вот и все. Спасибо, Мелита, — только и смогла выдавить я и, не дожидаясь новых вопросов, пошла прочь.

Я вернулась в чащу, села рядом с Пегасом на какую-то замшелую корягу и уставилась в землю. По правде, я и не надеялась застать его тут. Ему действительно незачем было возвращаться сюда снова после сделанного. Он умный парень и точно предполагал, что я приду сюда за ним. Не смогла сдержать усмешку при мысли, что ему даже не нужно было меня избегать, ведь я не сумела бы ничего ему сделать, даже если бы хотела. Никак не смогла бы заставить его отдать мне все обратно, и может даже хорошо, что я его не застала — только столкнулась бы с очередным унижением от того, кто обошел меня тем же способом, каким я обокрала Персея. Что ж, у него хватило благородства не унижать меня еще больше.

Пегас, обладая таким же чутким сердцем, как у его матери, опустился рядом со мной и положил свою прекрасную голову мне на колени, пытаясь меня поддержать. Хоть он и не умел говорить и наверняка был не так разумен, все же понимал он очень многое. А я, перебирая его белоснежную гриву, думала о своей детской наивности, которая привела меня сюда, о глупой надежде, что он окажется здесь и будет сожалеть о том, что сделал. Я чувствовала себя такой особенной, будто заслуживаю этого своей смелостью и решимостью, будто они вызовут уважение и сочувствие у каждого, кто узнает меня ближе. В своей прошлой жизни я часто замечала восхищенные взгляды, обращенные на мою внешность, видела, как мне готовы простить многое благодаря ей. Но в глубине души я считала, что, кроме этого, ничем больше не примечательна. У меня даже не было каких-то выдающихся способностей — разве что я умела играть на кифаре, — не было интересных историй, которые можно рассказать. Я не героиня, не богиня; мои родители цари, но отец живет в вечном страхе перед богами. Раньше я не особо была этим обременена — пока меня не отправили на заклание так легко, будто я была ничем не выдающейся царевной, а потом меня спас Персей, и снова только потому, что я красива. Но я проявила решительность, сбежала и обставила героя, сына Зевса, едва оставшись в живых. И отчего-то решила, что первый встречный юноша, встреченный при странных обстоятельствах, захочет помочь мне безвозмездно. У него было право забрать у меня силу, и больно было оттого, что он им воспользовался.

Я сжала кулаки. Возвращаться в святилище Асклепия с пустыми руками мне не хотелось — ведь мы с Медузой условились, что, когда проклятье спадет, отправимся искать его вместе, а я не принесла ей даже следа. Да и видеть никого не хотелось, поэтому я решила переночевать здесь — жевать сухой хлеб и спокойно предаться унынию.

Вечер следующего дня принес не облегчение, а новую напасть. Я сидела у ног Пегаса и пыталась заплести его гриву в косу — занятие пустое, детское, но из-за мыслей, роем пчел заполонивших мою голову, хотелось хоть какого-то дела, — когда воздух вдруг сгустился. То была не погода, а скорее тяжелое божественное присутствие, что притягивало к себе внимание. Пегас встрепенулся, забив крыльями, грива выскользнула из моих пальцев, и я подняла голову, озираясь в поисках источника нашего беспокойства.

Он стоял шагах в десяти от нас, прислонившись к стволу оливы. Могла бы поклясться, что еще мгновение назад на этом месте никого не было, — и была бы не права.

Гермес.

Тот, о ком в отцовском дворце говорили всегда по-разному: вестник и вор, покровитель путников и проводник мертвых, тот, кто смеется над богами, будучи одним из них. Я с детства не могла понять, отчего из всех богов меня тянуло именно к нему, отчего только ему я молилась каждый день, а остальным лишь по праздникам. И, может быть, поэтому так легко поверила его воспитаннику.

Я видела его мельком — на чужой свадьбе в соседнем царском доме, в детстве, в храме, в своих снах, — но вблизи он будто был другим. Он не сиял, кожа не излучала золотого света, а локоны не были идеально уложены. С виду — прекрасный юноша с острыми чертами лица, умным, хитрым взглядом и небрежными русыми волосами. Выдавали его лишь золотые глаза, что были у всех божеств и отличали их от обычных людей. Но даже они не светились ярко, лишь слегка отливали янтарем, почти как у меня. Хламида — короткая дорожная накидка — была серой от пыли, а хитон под ней ничем не отличался от хитона любого зажиточного юноши.

— Царевна, — начал он без приветствия, — рад видеть тебя живой. Если честно, я ожидал другого исхода.

Я не нашлась, что ответить на подобную бесцеремонность, лишь смотрела на него и чувствовала пульсацию между ребер, в горле, на кончиках пальцев. Это не было страхом или чем-то подобным, это было присутствие. Его присутствие.

— Я... — начала было я, но запнулась. — Зачем ты здесь?

Гермес чуть склонил голову, рассматривая меня как диковинную раковину, выброшенную морем.

— У меня для тебя послание. От того, кому ты, как бы помягче выразиться, подрезала крылья. — Он выдержал паузу. — Персей ожил и теперь страшно жаждет встречи с тобой.

Мир качнулся. Произошло то, чего я меньше всего ожидала услышать.

— Не может быть, — выдохнула я. — Я видела его, он был каменным изваянием. Я ведь...

— Отрубила ему руку и улетела, да, я в курсе, — Гермес говорил таким будничным тоном, будто обсуждал погоду. — Драматично, эффектно. Но проклятье с твоей новой подруги снято, а это значит, что и все ее жертвы получили свободу. — Он улыбнулся. — Боги не любят, когда их наказания снимают, разве ты не знала?

Проклятье снято. Слова доходили до меня словно сквозь толщу воды, а когда смысл все-таки дошел, радость и ужас ударили одновременно, так что я не смогла бы сказать, какое из чувств сильнее. Медуза свободна, она наконец стала человеком, избавилась от несправедливого наказания…а меня не было рядом, когда это случилось: я сидела здесь, жалела себя. А следом пришла другая мысль, холодная и ясная: ни сандалий, ни шлема, ни ее взгляда — я беззащитна, мне больше нечем ему ответить.

— Чего он хочет? — выдавила я.

Гермес улыбнулся, но улыбка вышла странной — не доброй и не злой, а скорее любопытной.

— Встречи, конечно. Он ждет тебя в вашем дворце. Твои родители и брат там, и я бы назвал их гостями, которых…мм… не выпускают из-за стола. Говорит, что если ты приползешь к его ногам, будешь рыдать и молить о прощении и вернешь все, что украла, — он, возможно, тебя простит и позволит и дальше исполнять роль верной жены.

Каждое слово было словно пощечина, и я невольно скривилась, но все же пыталась скрыть это от бога, стараясь не навлечь его гнев. Но вряд ли от Гермеса, вездесущего бога, можно было что-то утаить.

— А если я откажусь?

— Тогда он сделает то, что делают мужчины, когда женщины их позорят, — пожал плечами Гермес. — Найдет тебя. И ему будет уже все равно, в каком виде ты предстанешь перед его великодушием. Твою семью, могу предположить, тоже не помилует.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается, перестраивается, становится другим. Ярость — не слишком подходящее слово. Это было отчаяние, отлитое в форму ненависти.

Я посмотрела прямо на него — глаза мои не могли выразить ничего, кроме мольбы и надежды, — и решилась на просьбу.

— Гермес, прошу тебя о помощи. — Он молча и с интересом ждал продолжения. — Твой воспитанник, Эреб... Как видишь, его больше не найти в его доме. Он украл мои дары. Прошу, образумь его, заставь отдать обратно.

Моя просьба заставила его задуматься. Он неторопливо обошел меня кругом — так, как обходят статую, решая, с какой стороны она красивее, — и остановился у меня за плечом.

— Видишь ли, воришка, тут довольно любопытная ситуация. Даже если бы я и захотел помочь, то не смог бы: дело в том что я и сам уже какое-то время не могу его найти. Поначалу я не мог понять почему, ведь для меня нет ничего и никого, что могло бы быть скрыто от моих глаз. Но потом вспомнил то единственное, что могло бы это сделать, — шлем невидимости Аида. Он скрывает не только от людей, но и от богов — весьма опасный артефакт в руках недоброжелателя. Так что найти его мы сможем, только если он сам этого захочет. — Он помолчал и добавил, глядя на меня с тем же любопытством: — Но с твоей помощью, мы можем заставить его захотеть.

Я вздрогнула. Почти теми же словами я говорила это Медузе, и теперь они вернулись ко мне из уст бога. Похоже я буду должна ему за помощь.

Мне было непонятно, для чего Эребу все это нужно. Ведь он жил прекрасной свободной жизнью — под покровительством бога, среди добрых соседей, за любимым делом. Я так и не узнала его толком, а на все вопросы он давал уклончивые ответы.

— Но зачем ему это? Что он задумал?

— Он всегда был амбициозным, любопытным мальчиком, но теперь возмужал и решил выбрать свой путь — так же, как это сделала ты, сбежав от Персея, верно? Видимо, это вас и притянуло друг к другу. — Он медленно обошел меня и встал напротив, глядя прямо в глаза, будто увидел впервые. — Видимо, этим ты ему и запала в сердце.

Я отвела взгляд, обхватив себя руками, будто защищаясь от холода.

— Не думаю, что это так. Он лишь хотел воспользоваться мной, чтобы забрать все. И оставил меня в таком опасном положении. Я никогда не прощу ему этого.

Он подошел еще ближе и, обхватив за подбородок, легко заставил меня снова смотреть на него — и сам смотрел так пристально, будто пытался разглядеть во мне то, что разглядел до него кто-то другой. От его прикосновения у меня перехватило дыхание: ко мне никогда прежде не прикасалось божество, и это чувство было несравнимо с человеческими касаниями. Руки мои сами безвольно упали вдоль тела.

— Удивительно, как с твоей красотой ты смеешь сомневаться в себе. Ты можешь получить сердце любого смертного мужчины, какого пожелаешь. Неудивительно, что даже Персей не устоял и сразил чудовище за право обладать тобой, и понятно, почему он все еще хочет, чтобы ты к нему вернулась. Но обставить сына Зевса в его собственную брачную ночь — такое даже я бы оценил. Вскружить голову ты смогла даже нашему общему знакомому, иначе оставил бы он для тебя это? — Он вытащил из-за пазухи амулет, который я видела на шее Эреба.

Моему смятению не было предела. Я ведь обыскала его жилище и ничего там не нашла. Видимо, Гермес побывал здесь раньше меня — по-другому я не могла этого объяснить. Я медленно взяла амулет в руки. Он источал легкое тепло — тот самый амулет, что Эреб всегда носил, амулет скорости.

Гермес наблюдал за каждым моим действием и продолжил:

— Этот амулет я подарил ему когда-то, чтобы ему было легче добывать редкие травы. Он помогает быстрее передвигаться по земле. Но, получив дары посильнее, он от него отказался.

— Почему ты решил, что это для меня? Если бы это было так, он оставил бы его там, где оставил меня, — в Афинах. Он знал, что ты придешь сюда и не найдешь его, так что, вероятно, просто вернул его тебе, и я здесь ни при чем. — Эта, куда более вероятная, мысль кольнула мое самолюбие.

— Возможно, — спокойно согласился он. — И чтобы восполнить утрату, которую ты понесла по вине моего воспитанника, я дарую его тебе.

Он аккуратно забрал амулет из моих пальцев и, перекинув шнурок через мою голову, принялся расправлять его у меня на шее — и камень лег мне на грудь, теплый, все еще теплый, и я так и не смогла понять, чье тепло чувствую: того, кто носил его прежде, или того, кто только что его коснулся. А я не смела даже дышать, следила за каждым его движением, ловила каждый взгляд и думала лишь о том, что бог только что даровал мне силу, а значит, счел меня достойной ее. Достойной его заинтересованного взгляда, его извинения за своего подопечного, его внимания. Эта мысль опьяняла, придавала сил и воодушевляла. Его пальцы задержались у моей шеи чуть дольше, чем требовалось, — там, где под кожей билась жилка, — и именно в это мгновение перед глазами снова предательски всплыл образ Эреба, его серьезный взгляд и та боль, что он за ним таил. И вместе с его образом подступали мысли, что он хотел, чтобы я не осталась беззащитной: он знал, что я приду сюда, но Гермес опередил меня. Быть уверенной в его мотивах я не могла, но все же хотелось, чтобы это было правдой. Но я отмела эти чувства, уступая место реальности. Эреб, зная, что я пережила, оставил меня без какой-либо защиты, обманул, предал, как коварный змей заполз в мое сердце, оставив там дыру, которую только что залатал Гермес, стоявший передо мной. Эреб забрал у меня силу, а Гермес дал мне ее. Эреб не счел меня достойной этих даров, а Гермес увидел во мне ту, кто заслуживает частицы его силы. Я готова была рвануть к Персею прямо сейчас, но не хотела разрушать этот сакральный момент между нами. И не хотелось показывать перед ним свою слабость, поступая как обычный человек. Я хотела быть особенной. Хотела быть равной.

Гермес отнял руки и наблюдал за мной с непроницаемым лицом — в его глазах плясали искры удовлетворения и чего-то еще, что мне трудно было понять. Наконец он произнес:

— Если не хочешь еще больше разозлить своего мужа, советую выдвигаться прямо сейчас. Смертные воспринимают время иначе и вечно куда-то спешат. Иначе он от твоего царства камня на камне не оставит, а его покровительница Афина ему поможет, ведь она не любит процветающих мест, если только это не ее город. — Последнее он протянул с усмешкой.

Он был прав, медлить было нельзя. Мои отец и мать у него в заложниках, а Кассиан едва ли сможет совладать с ним. Вспомнились слова Медузы о том, что мне следовало бы забыть о них и не переживать, ведь они поступили со мной так же. Но я не могла позволить Персею главенствовать в моем царстве и иметь власть над моими близкими. Медуза была права с самого начала: если Эреб не хочет, чтобы его нашли, его не найдет никто — даже боги. Наш план рассыпался, а то, что стало для нее избавлением, обернулось для меня ожившим Персеем у дверей моего дома. Если бы я сейчас просто вернулась к ней, оставив все как есть, это было бы поражением, отступлением, признанием его силы, его власти. Один раз я уже сбежала — больше бежать от судьбы я не могла себе позволить. Я не хотела делать ей больно, не хотела оставлять ее одну. Но она слишком настрадалась от богов и их героев, чтобы я посмела просить ее пойти со мной против Персея: она слишком боялась, слишком устала и хотела спокойной жизни. А я поняла, что спокойная жизнь не для меня и что, если я сбегу и теперь, мне не будет покоя нигде, даже рядом с ней.

— Да, ты прав, надо идти. Но сначала мне нужно написать письмо Медузе.

Будто ничуть не удивившись, он понимающе кивнул:

— Я подожду тебя. Мы отправимся вместе.

Я рванула к дому Мелиты — и мир вокруг смазался, как смазывается свежая краска под ладонью, деревья слились в одну бурую полосу, ветер ударил в лицо так, что выбило слезы, и я едва успела выставить руки и упереться в косяк, прежде чем влететь в дверь вместе с ним. Так вот как Эреб умудрялся так быстро перемещаться с места на место. Конечно, это не сравнится со способностью летать, которую давали сандалии. Но теперь я была похожа на Гермеса, который передвигался по земле точно так же, хоть у него и были свои крылатые сандалии. Мне показалось, что он не очень любит выделяться среди людей: даже внешне он ничем особо не выделялся, кроме своей божественной красоты прекрасного юноши.

Мелита, которую я попросила об услуге, не задавая лишних вопросов, вынесла мне несколько дощечек и стилос. Я уже начала было писать, но остановилась, не зная, с чего начать. Не хотелось, чтобы письмо вышло сухим, хотелось, чтобы она поняла, почему я поступила так. Я несколько раз выводила первые слова и столько же раз заглаживала их плоским концом стилоса, пока воск не помутнел от моих попыток. Наконец, решив не думать слишком долго, я написала так, как есть, вдавливая стилос в воск поглубже, — чтобы, если она все еще носит свою повязку, могла прочесть мои слова пальцами.

Медуза, моя дорогая. Гермес сказал мне, что проклятье снято, — и мне так жаль, что я узнаю об этом не от тебя и не рядом с тобой. Персей жив. Он во дворце, с моей семьей, и ждет меня. Эреба не найти, ты была права. Если я убегу и сейчас, мне никогда не знать покоя. Прости, что нарушаю наш уговор. Я вернусь к тебе, когда покончу с этим, — обещаю. Береги Пегаса, он не хотел улетать без меня.

Она должна понять меня.

Прицепив письмо на шею Пегасу, я обняла его морду и гладила шею, прощаясь. Он будто все понимал и не желал, чтобы я уходила. Заглянув в его умные глаза, я заговорила с ним:

— Отправляйся, малыш, к своей матери. Она, наверное, очень по тебе соскучилась. — Он несогласно фыркнул, будто говоря, что она хотела бы видеть нас обоих. — Обязательно передай ей это письмо, ладно? Я буду скучать по тебе, ты хороший мальчик. — Я отошла подальше, чтобы не мешать ему взлететь. — Лети, малыш.

Он смотрел на меня еще какое-то время, будто давая мне возможность передумать, но, видя, что я все-таки не собираюсь лететь с ним, взмахнул белоснежными крыльями и в одно мгновение скрылся в небе. А я осталась смотреть ему вслед.

— Какое прекрасное создание — плод крови жертвы и свободы. — Мечтательный голос Гермеса за моей спиной заставил меня медленно обернуться. — Наверняка тебе не терпится испытать свой амулет, но предлагаю отправиться вместе со мной.

Он протянул руку, я медленно вложила в нее свою, а он, сжав ее, привлек меня к себе и обхватил за талию — бережно и уверенно, так, как, верно, обнимал и тех, кого провожал туда, откуда не возвращаются. Все это время я не отводила взгляда от его лица, завороженно наблюдая за тем, что происходит.

— Готова снова увидеть свой дом?

И на этих словах мы исчезли из деревни, будто нас там никогда и не было.

Глава 13. Наследник в клетке

Кассиан

Дорога домой заняла два дня. Мы должны были долететь до полудня, а вместо этого я ехал по пыльным, усыпанным камнями дорогам на собственном коне, и слуга, которому я накануне велел везти мои свитки и пожитки следом по земле, теперь трясся на муле позади меня. Два дня, за которые я успел прокрутить тысячу вариантов возможных событий. В каждом диалоге я был убедителен, из каждой ситуации находил правильный исход.

Андромеда так и не пришла к западным воротам. Я ждал с рассвета и ловил себя на том, что смотрю не на дорогу, по которой тянулись в город повозки с зеленью и вином, а в небо, будто вот-вот над крышами мелькнут крылья. Солнце поднялось высоко, стражники у ворот начали на меня коситься, а небо так и оставалось пустым. Тогда я обошел улицы, где люди еще отсыпались после Дионисий, расспрашивал торговцев, пьяных гуляк, служителей у храма — никто не видел девушку, похожую на мою сестру. Будто она растворилась в утреннем тумане вместе с остатками вина. Сначала я подумал, что с ней случилась беда, затем — что она передумала. А к полудню пришел к мысли, которую было больнее признать: она выбрала ту свободу, о которой так горячо говорила, и улетела, оставив свою прежнюю жизнь позади. Даже не сочла нужным предупредить. Что ж, значит, рассчитывать придется только на себя.

Ее план был хорош, но без нее и без даров богов он лишился опоры: кто поверит слову наследника, лишенного трона, если за этим словом не стоит ни сила, ни чудо? Всю дорогу я перебирал в уме то, чему учился у философов: как говорить с толпой, как разделить тех, кто держится вместе лишь из выгоды, как напомнить воинам, что их предводитель — камень, и теперь им некому подчиняться. Я был уверен, что мое имя и верно подобранные слова сделают свое дело, без необходимости доставать оружие.

В реальности же все пошло не так с первого же мгновения.

Ворота дворца были открыты настежь — дурной знак. Стража у входа спокойно пропустила меня, кратко рассказав об обстановке, царившей во дворце, и главное — Персей ожил и теперь рвет и мечет. Этого я не мог предугадать, и это разрушило все мои планы — во второй раз за эти дни. Андромеда ведь говорила, что превратила его в камень… Ситуация очень сильно усложнилась, ведь я рассчитывал разогнать всех его приспешников, показав им окаменевшего предводителя и объявив, что тот спьяну сам обратил себя в камень. Также стража предупредила о снующих по дворцу людях Персея. Тех самых, что совсем недавно гуляли на его свадьбе, а затем гонялись за тенями, пытаясь выяснить, куда пропала моя сестра и почему их предводитель превратился в каменную статую.

По пути к главному залу я наблюдал, как они стояли в разных частях дворца, лениво опершись на копья, с превосходством людей, которым позволено все. А вот слуг почти не было видно. Прежде дворец в этот час гудел, как улей: служанки несли воду от колодца, из ткацкой доносился стук станков и обрывки песен, мальчишки-водоносы носились по галереям, получая подзатыльники от старого Лаэрка — нашего с Андромедой педагога, что давно уже ведал всеми кладовыми дворца. Теперь же галереи пустовали, а те немногие, кого я встречал, скользили вдоль стен, опустив головы, будто старались слиться с тенью. Девушка с кувшином, завидев у колонны двоих людей Персея, замерла, а затем свернула в боковой проход, расплескав воду на ступени, лишь бы не идти мимо них. Один из воинов проводил ее смешком, и по тому, как она вжала голову в плечи, я понял, что смешком здесь дело заканчивалось не всегда. Позже придется заделать эту трещину доверия, что образовалась в сердце каждого, кто служит здесь.

Я прошел мимо воинов, даже не удостоив их взглядом.

Лихорадочно прикидывал, как убедить Персея не распространять свой гнев на нас. Пусть он ненавидит Андромеду — она должна быть уже далеко, и он вряд ли сможет до нее добраться: дары, что она украла у него, должны помочь ей скрыться. Но герои славятся своим непредсказуемым характером, и мне нужно подбирать правильные слова, показать, что мы на его стороне и так же негодуем о произошедшем. Таким, как он, нужно говорить то, что они хотят услышать, и этим подводить к тому, чего хотим мы. Что ж, работы для меня здесь было невпроворот.

Хотелось поскорее вышвырнуть из своего родового гнезда стервятников, что при удобном случае превратили его в проходной двор. Дом пах чужими: вином, потом, дешевыми благовониями, которыми они пытались перебить запах своих немытых тел. В коридоре валялась солома, на стенах красовались свежие царапины от мечей, на полу — темные пятна, которые слуги не успели или не решились оттереть. Люди Персея чувствовали себя как дома, даже слишком. Они сидели на скамьях, на которых раньше сидели советники отца, пили из кубков, что помнили еще моего деда. Эта мысль разрывала мне сердце. Я шел и смотрел на все это, и руки мои сжимались в кулаки, но я сдерживал себя, ведь сейчас главное — аудиенция, а потом — родители. А чувства — лишь тогда, когда я со всем этим разберусь. Они никогда не приносят пользы, лишь отвлекают и мешают думать трезво, отнимая драгоценное время.

Тронный зал встретил меня мрачной, гнетущей атмосферой ярости. Персей сидел на троне, но не на том, на котором сидел мой отец, — тот был задвинут в угол, будто в знак неуважения. Персей выбрал другой, повыше, обрамленный слоновой костью, — выглядело внушительней, под стать его образу, должен признать. Интересно, когда его успели смастерить? Новый царь сидел нога на ногу, развалившись, в одной руке у него был кубок с вином, а в другой… другой у него не было. Я заставил себя смотреть ему в лицо, а не на ту пустоту, где должна была быть рука. Лицо его было и того хуже — оно выражало не сломленность, а злость, ту самую злость, что не ищет выхода, ведь единственный выход недоступен.

У колонны по правую руку от трона, там же, где он стоял при отце, я увидел Феагена, отцовского глашатая. Он стоял неподвижно, опираясь на жезл глашатая, и смотрел на меня так, как смотрел всегда: внимательно, без тени чувств, будто взвешивал на невидимых весах. Отец доверял ему больше, чем кому-либо в совете, и мне с детства тяжело было распознать, что творится у него в голове. Он кивнул мне — ровно настолько, насколько полагалось кивнуть царевичу.

— А, наследничек, — сказал Персей, не вставая. Голос был ровным, даже ленивым, но я уловил в нем вибрацию, как у натянутой тетивы. Узнал меня, потому что ему обо мне доложили? — Явился. А я-то уж думал, что ты в своих Афинах решил пересидеть, пока тут все… не разрешится.

— Я приехал, как только узнал о произошедшем, — ответил я, стоя в пяти шагах от него: ближе подходить не хотелось. — Но рад обнаружить, что ты жив. Это радостная весть.

Персей усмехнулся. Ухмылка вышла некрасивой — уголок рта дернулся, но глаза оставались холодными. Слова мои он не счел искренними, и не было смысла доказывать ему обратное.

— Радостная. Да, для кого-то, может, и радостная. Например, для моих людей, что который день искали способ вернуть меня к жизни и найти твою сестру. А вот для нее как раз эта новость будет уже не такой приятной. Я уже отправил Гермеса, чтобы это событие испортило ей настроение. Желаю посмотреть на ее лицо, когда она вернется.

Я и не знал, что он отправил за ней посланника богов, хотя этого стоило ожидать. Внутри у меня все похолодело: от этого бога не спрячешься ни за морем, ни в самой глухой пещере, и если Гермес ищет ее, то найдет. Но даже если найдет, сумеет ли вернуть? Она не пришла даже ко мне, к воротам, где я ждал ее, — так неужели вернется по приказу того, от кого бежала?

— Она не вернется, — решив рискнуть, сказал я прямо.

Тишина повисла в зале, окутав нас, как мокрый плащ. Персей смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то меняется. Ленивое превосходство уступало место чему-то другому, чему-то опасному.

— Не вернется? — переспросил Персей. Он поднялся с трона медленно, как поднимается хищник, решивший, что игра затянулась. — Ты так думаешь, наследничек? А знаешь, что думаю я? Она приползет на коленях, будет вымаливать у меня прощение. И знаешь почему? Потому что я сын Зевса, я убил чудовище, что угрожало вашему убогому царству и сожрало бы ее в два счета. А еще потому, что я ее муж, а она — моя жена, и мы перед всеми богами дали клятву. И где бы она ни находилась, где бы ни пряталась, она знает об этом.

— Если тогда это не убедило ее не убегать из дворца, то с чего ты решил, что она одумается теперь? — Мой голос звучал ровнее, чем я ожидал. Он был зол, но с ним можно было вести честный разговор, потому я не видел смысла в изворотливых речах. — Теперь, когда ты вернулся к жизни и она знает, что ей грозит за ее поступок, почему ты решил, что она вернется?

Персей шагнул ко мне. Один шаг, второй. Я стоял на месте, выдерживая его тяжелый взгляд. Он проверял меня. Он из тех, кто уважает силу, а потому я не мог позволить себе отступить.

— Ты смелый, — сказал он почти ласково. — Это хорошо, смелость я уважаю. Но неужели ты думаешь, что я позволю ей ходить по всей Элладе с украденными у меня дарами богов и позорить мое имя? — Он больно ткнул меня в грудь своей единственной рукой, но я не показал ни одной эмоции. — Она унизила меня перед богами, перед людьми, перед моими воинами, которые видели, как их предводитель стоял камнем, пока… пока какая-то… — он процедил сквозь зубы: — пока какая-то девка удрала с моими дарами.

— Я признаю, что ты прав, Персей. Она не должна была так поступать с тобой, не смела подрывать твою репутацию, — я пытался смягчить углы, перед тем как ударить его правдой. — Но я хорошо знаю свою сестру. Ее гордость уязвлена, и она… не может позволить себе снова предстать униженной. И идти на верную смерть.

— Какое унижение? — нетерпеливо перебил Персей. — Унижение — это то, что сделала она со мной, своим мужем. А я отнесся к ней как к жене, вырвал из лап чудовища. Я мог бы просто взять ее, как награду, но сделал все по правилам — взял ее в жены, дал статус, имя. А она… — Он прошелся по залу, резко развернулся, едва не задев плечом колонну. — А она отплатила мне вот этим. — Он указал на то, что должно было быть его рукой, но было всего лишь пустым рукавом.

Я молчал. Говорить было нечего: Персей был не готов ничего услышать, он был глух ко всему, кроме своей ярости и боли.

— Ты ведь пришел просить за них? — спросил Персей, вставая у окна и глядя куда-то вдаль. — За родителей, за царство. За то, чтобы я был милостив.

— Я пришел сказать, что бессмысленно тебе ее ждать, ведь она не придет. Она скорее умрет, чем станет молить тебя о прощении. И если ты решишь убить наших родителей, она, вероятно, будет только этому рада, ведь и сама держит на них глубокую обиду. Ей явно плевать на их судьбу.

Персей обернулся, и на этот раз боль и гнев в его глазах сменились чем-то похожим на интерес. И я продолжил:

— Видел ее в Афинах, знаю об этом от нее самой.

На самом деле я не знал ту, кого видел на Дионисиях. Вернее, не узнавал в этой девушке свою сестру. Я воспитывал ее рассудительной, но мне часто приходилось выпутывать ее из проблем, которые она навлекала на себя из любопытства. И даже в тот вечер она стояла передо мной, как и раньше, с надеждой в глазах на мою поддержку, но было в ней что-то еще. Я не знал, что в ее сердце нашлось место для такого бунта, такого глубокого неповиновения своей судьбе. Допускаю, что мог не разглядеть в ней ростки стремления к свободе, потому что всегда видел в ней девочку, которую нужно вытаскивать из передряг, и не заметил, когда она выросла. Человек, что ставит свободу превыше всего, непредсказуем. Ведь ценой этой свободы может стать даже собственная жизнь. Я не хотел, чтобы она возвращалась, и молил об этом всех богов. Персей остынет, и со временем эта история перестанет отзываться в его душе такой болью. А сейчас мне предстояло лишь убедить его, что ждать ему нечего, и выждать момент, когда он сам отбросит эту мысль.

— Ты… видел ее? — переспросил Персей, и голос его упал до шепота. — И не сказал мне? Не привел? Не связал и не притащил за волосы, как и подобает верному подданному?

— Я не твой подданный. — Мой голос был резок, но такого вытерпеть я был не в силах.

— Формально, царевич, подданный, — раздался спокойный голос от колонны. Феаген не сдвинулся с места и даже не повысил тона. — Царевна Андромеда и сын Зевса дали клятву перед богами, а царь Кефей своей волей отдал ему царство в свадебный дар. По закону правитель здесь теперь он.

Я медленно повернул к нему голову.

— Твою преданность новому царю я могу понять, Феаген. Но не смей меня поучать.

— Я не смею противиться воле богов, царевич, — ответил он так же ровно, ни тени эмоций.

Персей хмыкнул, явно довольный, а я стиснул зубы.

— Я сын царя Кефея, наследник этого трона, даже если сейчас он принадлежит тебе, — сказал я, снова глядя на Персея. — И я не сторож своей сестре.

Персей смотрел на меня долго, очень долго. Я чувствовал, как по спине пробежал холодок, тот самый, что бывает, когда стоишь на краю пропасти и знаешь: один неверный шаг — и все. Он мог бы казнить меня прямо сейчас, но…

— Убирайся, — сказал наконец Персей. Голос его был пустым и вымороженным. — Ступай к своим родителям. Сидите в покоях и не высовывайтесь. Если она вернется, вам ничего не грозит, а если нет… — Он отвернулся к окну, тем самым показывая, что разговор окончен.

Я развернулся и пошел к дверям. Шаги мои гулко отдавались под сводами, но за их стуком я все же расслышал негромкий голос Феагена:

— Позволь мне поговорить с царевичем, царь. Он упрям, но не глуп. Гермес найдет твою жену, но, если она станет искать, где укрыться, она придет к брату. Лучше, чтобы брат был на твоей стороне.

Ответа Персея я не расслышал. Двери за мной закрылись.

Феаген нагнал меня у поворота галереи, где воинов Персея уже не было видно.

— Царевич. — Его тихий голос заставил меня остановиться. — Я сказал царю то, что он хотел услышать. Ты ведь и сам так умеешь.

— Тогда чего ты хочешь?

— Знать, есть ли у тебя план. Или ты вернулся, чтобы красиво, но увы, бесславно умереть рядом с отцом и матерью?

Он смотрел на меня тем же изучающим взглядом, что и в тронном зале. Спросить, могу ли я ему доверять, было бы глупо: лжецы охотнее прочих отвечают «да».

— А тебе зачем это знать?

— Через год люди нового царя опустошат кладовые, через два — разбредутся по Элладе за новой славой. А я останусь здесь, с пустой казной и голодным народом.

Я помолчал, взвешивая его слова так же, как он проверял меня.

— Тогда сделай для меня одно. Пусть к моим родителям пришлют Лаэрка. Скажи Персею, что старику велено прислуживать им, — ему все равно, кто подает узникам воду.

— Это все, мой царевич?

— Для начала.

Уголок его рта едва заметно дрогнул: он понял. Если Лаэрк придет — у меня будет ответ. Если нет — тоже.

Дверь в покои родителей была не заперта. А был ли в этом смысл? За ней, в коридоре, стоял, прислонившись к стене, воин Персея и делал вид, что отдыхает.

Отца я застал у окна — он стоял и глядел в пустоту. Он постарел лет на пять с нашей последней встречи: щеки ввалились, под глазами залегли темные круги. Наверняка он не спал уже которую ночь, как и всегда, когда его одолевала тревога. Он настолько погряз в своих мрачных мыслях, что даже не обернулся на звук моих шагов.

Мать металась по комнате, точнее, не металась, а ходила туда-сюда с ровной осанкой и гордо поднятой головой. Прическа ее была, как всегда, идеально уложена, а наряд достоин великого празднества — в других я ее и не видел. Но глаза были полны огня, того самого, которого я в детстве даже немного побаивался.

— Кассиан! — бросилась она ко мне. — Сынок, ты здесь! Слава богам, ты здесь! Конечно же, я знала, что ты придешь к нам, как только все узнаешь. — Она крепко обняла меня. — Ты ведь говорил с ним? Убедил его нас выпустить? Он ведь отпустит нас?

Она вцепилась в мои руки крепкой хваткой и смотрела прямо в глаза. Ну разумеется, сразу к делу — она всегда требовала, чтобы беду убирали с ее глаз немедленно, как слуги убирают разбитую посуду. Но теперь нам следует набраться терпения.

— Я говорил, — начал я осторожно, — но он не в том состоянии, чтобы слушать доводы.

— Какие доводы? — Мать отшатнулась, всплеснула руками. — Ты должен был убедить его в том, что мы не виноваты! Что это она… эта неблагодарная… — Она запнулась, пытаясь подобрать слово.

— Кассиопа, оставь мальчика, — тихо проговорил отец, так и не обернувшись. — Он сделал все, что мог.

— Он ничего не сделал, — холодно прошипела мать, глядя в сторону отца, затем обернулась ко мне и продолжила: — Ты ведь видел ее, верно?

Я кивнул, не видя смысла врать. Родители всегда знали о нашей близкой связи, и мать была уверена, что и в этот раз Андромеда пришла ко мне в первую очередь.

— Почему ты не привел ее? Может, этот… герой смягчился бы к нам. Но нет, никто из вас не думает о нас с отцом! — Голос ее становился все выше, и ее ярость готова была смести все на своем пути. — Из-за тебя и твоей жестокой сестры я, царица Кассиопа, должна прозябать в своей комнате, вместо того чтобы с гордостью ходить по своему царству!

— Я сказал это Персею и повторяю тебе, — я начинал закипать: ненавидел, когда меня отчитывали, тем более за сестру. — Я не сторож Андромеде! — Следующие слова прозвучали глухо и вымученно: — Если бы я привел ее силой, он убил бы сначала ее, а затем нас — как свидетелей своего позора. Лучше потянуть время, чтобы его гнев поугас.

В глубине души понимая, что я могу быть прав и что реакцию полубога предсказать невозможно, она продолжила ходить по комнате, высказывая свое негодование вслух:

— Она опозорила нас! Опозорила наш род! У нее было то, о чем мечтает любая девушка, — выйти замуж за полубога, родить ему детей, стать уважаемой женщиной! А что сделала она? Сбежала, как последняя воровка. Украла дары. Чего она добивалась?

Я смотрел на свою негодующую мать и видел то, чего раньше старался не замечать: красивую женщину, которая считает, что все вокруг существует лишь затем, чтобы, подобно зеркалам, отражать ее красоту. Которая считала, что ее дочь — просто младшая версия ее самой, такая же красивая, такая же… поверхностная. Которая искренне не понимала, как можно отказаться от такого подарка судьбы.

— Ей не понравилось, что за один день ее сделали невинной жертвой чудовищу, а затем несоразмерным подарком герою, — ответил я. — Мне кажется, ее смутило, что никто у нее ничего не спросил.

— Твоя ирония неуместна, Кассиан. — Она скривила губы. — Зачем спрашивать? Ее долг как дочери, как царевны — быть кроткой и послушной перед мужем, семьей, богами. Перед родителями, которые знают лучше. Она женщина — ее удел принимать то, что дают.

— Она так не считает.

— А кого волнует, как она считает? — Мать шагнула ко мне и ткнула меня в грудь, как совсем недавно это сделал Персей, что уже начинало меня раздражать. — Ты должен был вразумить ее! Ты ее старший брат! Ты наследник! Ты должен был…

— Я не наследник! — громко оборвал я нескончаемый поток ее слов. — Вспомни, благодаря кому я лишился этого статуса?

— Хватит. — Голос отца был тихим, но в нем была сила, которую я не слышал уже давно.

Я осекся, а мать не сводила с меня злого взгляда. Я не позволю ей сваливать вину на меня, как она делала это всегда.

Отец отошел от окна и приблизился к нам — медленно, тяжело, но держа спину прямо; взгляд его был усталым, но ясным.

— Ты винишь сына, Кассиопа, а надо бы себя, — начал он. — Кто хвастался перед морскими нимфами? Кто говорил, что наша дочь прекраснее их и этим навлек на нас гнев Посейдона?

Мать было открыла рот, но решила промолчать. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, но быстро сменилось привычным высокомерием.

Я, конечно, не жил в иллюзиях насчет характера своей матери, но когда он стал граничить с такой невероятной глупостью, мне, пожалуй, стало легко понять Андромеду. Провоцировать дочерей Посейдона таким грубым способом… навлечь беду на все царство и, как следствие, обречь свою дочь на верную гибель ради спасения его жителей. Во всей этой истории есть и вина отца, что не уследил за поведением своей жены, не совладал с ней. Сколько я помню, мать не особо уважала отца: он не отличался амбициозностью и смелостью, которые она ценила, а потому решила незаметно взять правление в свои руки, но ей не хватило ума не сгубить доставшуюся ей власть. Персей сочетал в себе то, чего ей так не хватало в отце, и она была счастлива породниться с сыном Зевса. Но Андромеда не дала сбыться ее желаниям, и мать не могла ей этого простить.

— Я хотела как лучше, — она не видела повода оправдываться. — Я хотела, чтобы о нас говорили, чтобы нас уважали. Хотела, чтобы молва о ее красоте прошла по всей Элладе и нашелся жених, достойный ее руки.

— И вот он, результат твоих стараний, — отец обвел рукой комнату. — Мы в клетке в собственном дворце, на троне сидит чужой человек, от которого теперь зависят наши жизни, а наша дочь — беглянка, которую разыскивают по всей Элладе. Ты довольна?

Мать промолчала. Отвернулась к окну, решив, что нет смысла спорить с ним и говорить о том, что он сам приложил руку ко всем последующим решениям, а теперь во всем винит ее. Это было понятно мне, ей, Андромеде, но не отцу, который всегда утопал в жалости к себе и в собственном бессилии. И именно это было в его взгляде, когда он посмотрел на меня. Я видел этот взгляд уже столько раз, что теперь мне хотелось отвернуться, лишь бы не видеть его снова.

— Ты говорил с ней, — не спросил, а скорее утвердил отец. — Что она? Как?

— Злая, — ответил я как есть. — Одинокая, упрямая и такая решительная, какой я ее никогда прежде не видел. И она не вернется.

— Знаю, — кивнул отец. — Я ведь видел эту перемену в ней еще тогда, когда она сидела за свадебным столом и смотрела на Персея, будто на свою будущую жертву. А я… я ничего не сделал. — Он опустил голову, а меня охватило такое раздражение, что я все же отвел взгляд, устав смотреть на его слабость и не желая узнавать в нем того, кем однажды могу стать сам. — Знаю, знаю, что вы думаете — я слаб и труслив. Я боюсь богов, полубогов, собственной судьбы. И все же всегда уповал на нее в надежде, что пронесет. Но никогда не проносит.

Я смотрел на собственного отца и теперь будто видел его впервые. Передо мной стоял не царь, не правитель, не глава семьи — обычный человек, сломленный и усталый. Человек, который всю свою жизнь пытался угодить всем, но не угодил никому.

— Не все потеряно, отец. — Я приблизился к нему и положил руку ему на плечо, пытаясь приободрить и вселить надежду. Ведь, в отличие от отца, я не оставлял в своем сердце места отчаянию. — Нам нужен самый верный человек во дворце. Через него мы отправим послание царевичам, с которыми я учился в Афинах. Они ждут от меня вестей и начнут действовать по моему сигналу. Если Персей не захочет освободить мой трон, мы заставим его сделать это.

— Верный человек? — Отец горько усмехнулся. — Кому теперь можно верить в этом дворце?

Вместо ответа в дверь коротко постучали, воин в коридоре что-то лениво буркнул, и на пороге с кувшином воды в руках появился Лаэрк. Он постарел, как и отец, сгорбился сильнее прежнего, но щурился все так же лукаво, как в те дни, когда ловил нас с Андромедой на краже медовых лепешек из кладовой.

— Мне велено прислуживать господам, — громко сказал он, для того, кто стоял за дверью, а затем, поставив кувшин, посмотрел прямо на меня.

Феаген сделал свой выбор.

Глава 14. Цена выбора

Андромеда.

Мир схлопнулся и развернулся заново быстрее, чем я успела вдохнуть. Только что под ногами шуршала сухая трава, и вот уже я стою на утоптанной дороге, по которой в детстве ездила в колеснице с отцом. Гермес разжал руки и отступил на шаг, а я так и стояла, вцепившись пальцами в воздух, и ноги мои никак не могли поверить, что земля под ними настоящая.

— Вот мы и прибыли, — сказал он так буднично, словно не мы пересекли половину Эллады за время, пока я успела лишь моргнуть. — Можешь идти.

Я обернулась на него, потом на дворец, потом снова на него.

— То есть ты не пойдешь со мной? — уже заранее зная ответ, все же выдала ему свою надежду.

— Моей задачей было найти тебя и передать послание, — он легко пожал плечами. Ну конечно, для него это было пустяком. — Я это сделал и даже помог тебе быстрее добраться.

На верную смерть привел, — пронеслось у меня в голове, и что-то холодное шевельнулось под ребрами. Но показать, позволить ему это увидеть, я не могла.

— Понимаю, — сказала я вместо этого и даже сумела улыбнуться. — Часто приходится выполнять поручения таких, как Персей?

Гермес рассмеялся, тихо и как-то тепло, будто я сказала что-то очень милое, а не дерзость в лицо олимпийцу.

— Только если хочу этого. Не бойся. Персей зол, это правда. Но он так желает вернуть тебя, что не станет убивать с порога, — он подошел ближе и поправил на мне амулет так, чтобы тот лег под хитоном, у самого сердца. Пальцы его задержались на моей шее и я почувствовала тепло сквозь ткань, прежде чем он убрал руку. — А меня ждут кое-какие дела. Но не волнуйся, я буду рядом. Буду наблюдать.

— Наблюдать, — повторила я. — Как зритель в театре.

— Как самый внимательный зритель, — согласился он, и прежде, чем я успела ответить, его уже не было. Не осталось ни ветра, ни следа на дороге, ни тени, только легкий запах свежести.

Я осталась одна перед воротами, и мне это совсем не понравилось. Но злиться было не на кого, кроме себя. Это был мой дом. Это я когда-то посмела сбежать отсюда ночью, плюнув в лицо и сыну Зевса, и собственной судьбе. Раз уж я однажды осмелилась на такую дерзость, теперь глупо было бы возвращаться опустив голову. Войти сюда я должна хозяйкой, которая вернулась в свой дом, и никак иначе.

Мелькнула мысль сначала найти родителей, пробраться к ним тайком, узнать, что здесь творится. Но я тут же ее отбросила: дворец наверняка кишел людьми Персея, и каждый лишний поворот, каждая минута в тени коридоров только отняли бы у меня время и решимость. А Кассиан? Где он? Неужели он вернулся сюда один, после того как я так и не пришла к западным воротам? Что, если его уже схватили, бросили куда-нибудь в подвал… или того хуже? От этой мысли стало дурно, и мне нестерпимо захотелось узнать все и сразу.

Я не стала придумывать, что скажу. Если начать подбирать слова, к воротам я не подойду никогда. Будь что будет.

Ворота дворца, в котором я провела всю жизнь, были распахнуты, а по обе их стороны стояли люди Персея. Морской ветер трепал мои волосы, бросал в лицо пыль с дороги. Никто не вышел встречать, никто не преградил путь: стражники молча расступились, будто им заранее велели меня пропустить. Дворец детства разинул пасть и ждал, когда я войду. И я вошла.

Первый шаг хрустнул гравием двора. Второй отдался эхом в пустом коридоре. Здесь многое изменилось. Воздух, что раньше пах воском, которым натирали полы, и ладаном, любимым запахом моей матери, теперь не пах ничем из того, что я помнила. Со стен сняли мамины тканые завесы, а на мраморного Гермеса у поворота к моим покоям, которому я в детстве тайком носила цветы, кто-то нахлобучил помятый шлем. Эти стены уже успели впитать в себя чужие запахи, чужие тела и чужие жизни, и во мне шевельнулась неприятная ревность к собственному дому.

Слуги замирали, завидев меня, и в их взглядах надежда мешалась с укором, будто это я привела в дом чужаков. Молоденькая служанка с корзиной белья прошептала «царевна» и тут же прикрыла рот ладонью, испуганно оглянувшись на солдат.

В ночь, когда я сбегала отсюда, я не была отягощена привязанностью к этому месту, или может просто не было времени подумать об этом, но теперь мне было до жути неприятно видеть все эти незнакомые лица, что провожали меня взглядами и чувствовали себя как дома. Они не трогали меня, но смотрели — кто с любопытством, кто с плохо скрытой злобой. Я чувствовала эти взгляды кожей. Один, молодой совсем, сжимал копье так, что костяшки побелели. Я посмотрела ему в глаза — было в них что-то темное, липкое. Это была ненависть, было легко ее считать. Незаслуженная мной ненависть, что сжигала его сердце. Это только вызвало во мне раздражение и даже отвращение, эта его слепая, глупая любовь к своему кумиру, когда не имеешь собственных достоинств и достижений, а тешишь самолюбие только тем, что стоишь рядом с героем.

Я прошла мимо, не ускоряя и не замедляя шаг, не желая более удостаивать этих жалких подхалимов своим вниманием. Коридоры тянулись бесконечно, и каждый поворот рождал призраков. Вот здесь мы с Кассианом играли в пятнашки, и я разбила коленку, а он оторвал полоску от края своего хитона, обмотал мне ногу и сказал: «Не реви, царевны должны быть сильными!». Вот в этой нише я пряталась от уроков, и старая Акета искала меня с факелом, ругаясь шепотом, чтоб царь не услышал. Теперь в ней спал, завернувшись в плащ, какой-то солдат. Вот здесь отец впервые взял меня на руки и показал самый красивый вид на море. Теперь же эти стены казались мне чужими, и я намеревалась исправить это.

В тронном зале стояла тишина, какая бывает только перед бурей. Факелы горели тускло, будто их нарочно не разожгли как следует. Тени метались по стенам, вытягивались, ломались, и не все они были тенями: вдоль колонн стояли люди Персея, молча, неподвижно, будто часть стены. А трон был пуст. Новый, высокий, отделанный слоновой костью, он возвышался над залом, а отцовский, задвинутый в угол, стоял будто наказанный. Персей сидел не на троне, а за столом у очага, и перед ним стояла одна-единственная чаша. Я узнала ее сразу, еще до того, как разглядела его лицо. Мой спаситель, мой муж, тот, кого я не желала видеть снова, но к кому пришла сама.

Он сидел, тяжело навалившись на стол, и пальцы его единственной руки лежали на чаше. Левой руки — потому как правую я отрубила ему. Я почти не вспоминала об этом, но пустой рукав был небрежно заткнут за пояс, и эта небрежность кричала о том, как он был напряжен, как был уязвим, скрывая это под напускной уверенностью. Я видела его насквозь и это придало мне уверенности.

Сам он смотрел на меня долго, изучающе, как смотрят на диковинного зверя, который сам зашел в приготовленную для него клетку. Только он не знал, что в клетке он сам.

Я остановилась по другую сторону очага. Он не горел, и, судя по серой золе, давно. Очаг Гестии в доме моего отца остыл, и мне показалось, что вместе с ним остыл и сам дом. Между нами лежал лишь этот холодный круг золы, и переступать его я не спешила, хоть и была почему-то уверена, что сейчас он мне ничего не сделает.

— Пьешь один, Персей? Раньше ты любил, когда на тебя смотрят.

— Вон, — бросил он, даже не взглянув на своих людей. — Все вон.

Воины у колонн переглянулись, но спорить не посмели. Один за другим они потянулись к дверям, и тяжелые створки сомкнулись за последним. Мы остались одни.

— Раньше рядом со мной сидела жена, — голос его был тихим и хриплым, и от этого мне стало не по себе больше, чем от крика. — Пока не сбежала и не забилась в какую-то нору, как мышь.

— Я не прячусь, — мой голос звучал ровно, что было даже удивительно. — Но если бы я захотела, ты никогда бы меня не нашел.

Персей странно усмехнулся уголком рта. Я не хотела провоцировать его, но хотела дать понять, что я его не боюсь.

— Раз так, зачем же ты явилась? Ничего ведь не мешало тебе и дальше носиться по всей Элладе с моими дарами, ища приключений и любовников.

— Искала способ вернуть тебе руку, — не сдержалась я. — Не нашла.

Он смотрит, — подумала я некстати, — и ему, наверно, сейчас весело.

Персей замер. Чаша в его руке чуть дрогнула, но он сумел взять себя в руки и, сделав большой глоток, усмехнулся.

— Не скажу, что та дрожащая от страха девушка, которую я впервые увидел, нравится мне больше той, что я вижу перед собой. Ты и сама это понимаешь, раз позволяешь себе такую наглость. Но предупреждаю тебя: терпения у меня осталось немного.

— Раньше мне и правда было чего бояться.

Он смотрел на меня. Долго. И в этом взгляде вдруг проступило что-то, чего я не ожидала. Не только ненависть и не только желание, которое я узнала бы в нем и с закрытыми глазами. Ему было любопытно, будто он видел меня впервые и пытался понять, кто я такая на самом деле. В этом и был его интерес, именно это и удерживало его от того, чтобы просто накинуться на меня прямо сейчас и придушить оставшейся рукой.

— Садись, — сказал он вдруг и кивнул на скамью напротив. — Выпей со мной.

Я села. Он не позвал слугу и не взял второго кубка. Налил в свою чашу сам, неловко придерживая кувшин единственной рукой, отпил, не сводя с меня глаз, и протянул ее мне через стол. Он снова делает это, как тогда, на пиру. Но зачем? Проверяет меня?

— Нет, — сказала я и сама взяла со стола чистый кубок. — Не хочу снова лгать тебе.

Что-то дрогнуло в его лице, лишь на миг, но я успела увидеть. Он медленно отставил чашу, взял кувшин и сам наполнил мой кубок, как если бы был хозяином дома, каким себя и считал.

Мы оба не сводили друг с друга глаз, пока избавлялись от сухости во рту. Он следил за каждым моим движением, а я — за его. Он делал это, потому что ему нравилось наблюдать за мной, а я — потому что не доверяла ему. Хоть я и понимала его намерения, он все еще был непредсказуем.

— Хиосское, — сказала я, едва пригубив. — Отец берег его для послов и свадеб. У тебя есть вкус, Персей. Но хоть я и скучала по нему, пришла я сюда не пить.

— А зачем? — он подался вперед, и показное спокойствие слетело с него. — Зачем ты пришла, Андромеда? В руках я у тебя не вижу того, что ты у меня украла. Значит, ты их не принесла. Скажи мне честно. Ты ведь умеешь честно? Или только красть и бегать?

Знал бы он, что они уже не у меня. Нет уж, этого он от меня не услышит.

Я молчала и смотрела на него. На его пустой рукав, на его глаза, в которых плескалось что-то темное, тяжелое.

— Я пришла сказать, что сожалею, что поступила так с тобой, — слова давались тяжело, но я продолжила. — Правда. Ты не виноват, что мои родители не смогли меня защитить. Они обещали тебе мою руку за мою жизнь, и ты все сделал как положено: спас меня, женился. Ты не виноват, что боги бросают нас, как кости в игре. Но вышло так, что моей судьбой распорядились все, кроме меня.

Он слушал молча, и лицо его ничего не выражало.

— Я не могу вернуться к тебе. И причина не в тебе.

Тишина загустела и заполнила пространство между нами, как мед. Где-то за стеной кашлянул солдат. Факел стрельнул искрой.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Персей. Голос его был тих. — Зачем пришла, если не собираешься возвращаться?

— Я пришла исправить ошибки своих родителей, — после небольшой паузы я озвучила свою просьбу. — Освободи трон.

Он замер.

— Что?

— Освободи трон, Персей. Уходи, — повторила я. — Ты здесь не нужен. Ни тебе, ни твоим людям здесь не место. Мои родители — заложники, а брат, будущий наследник, — враг в собственном доме. А ты сидишь на чужом троне и делаешь вид, что он тебе интересен.

Персей медленно встал, и я тут же поднялась вслед за ним. Похоже, разговор перестал быть ему по силам.

— Ты… — начал он, и в голосе его закипала ярость, та самая, что сжигала все на своем пути, — после всего, что ты натворила, ты приходишь ко мне в дом и требуешь, чтобы я ушел?

— Это не твой дом, Персей, и ты сам знаешь, что ты тут лишний.

Мне ничего не стоило оставаться спокойной. Ведь намеренно выводя его из себя, я получала больше шансов с ним разобраться. Когда человек не владеет своими чувствами, им легко управлять.

— Это мой дом, потому что я его взял! — рявкнул он. — Потому что я убил чудовище и спас тебя и все это проклятое царство! Я протянул вам руку помощи, но ты отрезала ее, — он ткнул в пустоту, где когда-то была его рука, — и я, сын Зевса, снова проявил великодушие, позвал тебя обратно, хотя должен был казнить тебя и всю твою никчемную семью.

Он смахнул чашу со стола, и она со звоном покатилась по плитам к холодному очагу.

— Ты пила из моей чаши, — голос его сорвался. — Из моей! При всех! «Теперь я узнала себя такой, какая есть», — сказала ты мне тогда. А я, глупец, думал, что это про меня. Сегодня ты хоть не стала притворяться.

Он шагнул ко мне. Еще шаг.

— Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — сказал он тихо, страшно. — Одной рукой. И никто не посмел бы вмешаться и помешать мне смыть этот позор.

— Что ж, ты можешь попробовать. Но, Персей, неужели ты думаешь, что это принесет тебе удовлетворение? Я готова заплатить цену за свое спасение, но она не должна быть выше цены моей жизни и свободы.

Он замер в шаге от меня. В его глазах бешенство, ненависть и где-то глубоко — растерянность. Я не боюсь. Почему я его не боюсь?

— Ты… — выдохнул он. — Ты безумна.

— Просто мне нечего терять. Я не могу жить, зная, что не я выбрала свою судьбу. Я предпочту умереть или выгрызть это право зубами.

Герой смотрел на меня долго, обдумывая, что делать и как поступить. Он не мог отступить: от него, сына Зевса, явно ожидают не этого. Но и я не считала себя обычной девушкой, ведь я смогла бросить ему вызов. Он отступил на шаг и крикнул стражу. Двери тут же распахнулись: люди за ними только и ждали этого зова. Что ж, он принял решение, и я предвидела, какое именно. Кольцо солдат смыкалось вокруг меня медленно, будто давая мне время передумать, отступить, молить о пощаде. Я не двигалась, лишь смотрела на него, а в груди, под хитоном, там, где висел амулет, разливалось тепло. Странное, живое тепло, будто кто-то держал меня за руку. Я коснулась пальцами электрума. Тепло стало жаром — амулет легко отзывался на намерения, которые только начинали рождаться у меня в голове, и казалось, будто не они вызывают в нем отклик, а он сам подсказывает мне, что делать дальше. В глазах Персея мелькнуло недоумение: он был уверен, что почувствует мой страх, но даже я не могла отыскать его в своем сердце. Наверно, так чувствуют себя герои, которым покровительствуют боги, наверно, так чувствовал себя и сам Персей, опекаемый Афиной: в их сердцах нет места страху, только уверенность и вера в свои силы, раз сами боги ставят на тебя. Значит, ты достоин, значит, ты заслуживаешь. Это чувство опьяняло, и я улыбнулась, не в силах этого скрыть.

— Ты снова упрощаешь мне задачу, Персей.

Я метнулась вправо, мимо солдат. Тело слушалось амулета как никогда прежде. Я мелькнула между солдатами, ушла от рук, скользнула вдоль стены. Крик позади, топот, лязг — а я уже у другой колонны, у третьей, у окна. Персей взбесился, рванулся с места, опрокинув скамью.

— Держите ее! — заорал он. — Держите!

Но они не могли. Ведь я была везде и нигде. Я чувствовала себя тенью, ветром, с безумной счастливой улыбкой на пол-лица.

Вот она я. Ну же, попробуйте меня поймать.

Кольцо распалось, солдаты метались по залу, сталкивались, хватали пустоту. В своем неуловимом танце я успевала следить за Персеем, что стоял у трона, сжимая на меня, свою несостояшуюся пленницу, единственный кулак и едва поспевая взглядом за моими передвижениями.

И в этом танце, таком ярком и безумном, в этом пьянящем чувстве свободы, я вдруг поймала чей-то взгляд. Молодой солдат, тот самый, с побелевшими костяшками. Он не бегал за мной, а стоял у колонны и смотрел с такой ненавистью, что на миг, всего лишь на миг, мне стало холодно.

Но некогда было думать о такой мелочи. Пора было заканчивать уворачиваться и начинать действовать.

Глава 15. Танец по лезвию

Андромеда

Я и не знала, что скорость может быть такой. Это даже не было похоже на бег, скорее на полет, существование между ударами сердца. Мир вокруг стал другим: люди застывали в смешных позах, и руки тянулись туда, где я была мгновение назад, крики доносились медленно, а я скользила между ними, как капля ртути по мрамору. Тронный зал превратился в мою сцену.

Я пронеслась мимо первой колонны — трое солдат врезались друг в друга, пытаясь перехватить меня. Обогнула вторую — чья-то рука схватила воздух в локте от моего плеча. Прошла под замахом меча так близко, что почувствовала ветер от лезвия на щеке, и вынырнула с другой стороны, смеясь. Смех получался чужим — высоким, почти истерическим, — но я не могла остановиться.

— Да бегай ты хоть до утра! — рявкнул Персей со стороны трона. Он не пытался ловить, лишь стоял, вцепившись единственной рукой в подлокотник, и следил за мной глазами, в которых горело бешенство. — Все равно ты теперь никуда не денешься.

В подтверждение своих слов он что-то шепнул двум воинам, что были рядом с ним, и они вышли из зала. Я остановилась на мгновение у колонны и оглядела зал. Солдаты уже не метались, подобно муравьям в разворошенном муравейнике. Персей уже не сжимал подлокотник так, что белели костяшки. Мысль пришла холодная и ясная: пока я заигралась, Персей сделал очередной шаг. Наверное, сейчас он начнет давить на меня, и мне нужно было опередить его. Я не затем сюда пришла, чтобы бегать. Я пришла, чтобы он ушел.

Я бесшумно рванула не прочь от Персея, а к нему. Он не успел даже дернуться. Моя рука метнулась к его поясу, пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, и через мгновение я уже стояла в пяти шагах, сжимая трофей. Персей смотрел на пустой пояс, затем на меня, и в его глазах мелькнуло что-то. Но это был не страх, который я так надеялась увидеть, а скорее неверие.

— Ты… — начал он.

— Ты прав, Персей. Пора мне заканчивать это представление.

И я рванула к ближайшему солдату. Он даже не понял, что произошло, когда я приставила кинжал к его горлу: лезвие холодило кожу, под пальцами билась жилка. Сильный и могучий воин застыл, боясь дышать. Остальные в зале тоже замерли.

— Слушайте меня все, — громко обратилась я к воинам. — Я не хочу никого убивать, клянусь вам. Я вынуждена делать то, что делаю, потому как хочу вернуть свое царство, которое занято Персеем, вашим героем. Героем, который держит мою семью в заложниках.

Персей шагнул вперед.

— Не смей, — прошипел он.

— Стой там, — оборвала я и перевела кинжал к другому солдату: метнулась, полоснула воздух и оказалась рядом с ним раньше, чем он моргнул. — А то я буду переходить от одного твоего друга к другому, пока ты не останешься совсем один. И тогда мы поговорим.

Тяжелая тишина окутала зал. Я чувствовала, как дрожит моя рука, сжимающая кинжал. Никогда прежде никого не убивала, и Персей, которого я когда-то обратила в камень, — не в счет. Голова Медузы убивала за меня — чужим взглядом, на расстоянии. Сейчас же в моих руках была жизнь другого человека: его кровь, дыхание, страх, который я чувствовала кожей.

— Ты не сделаешь этого, — сказал вдруг Персей, усмехнувшись — криво, зло. — Ты боишься. Я же вижу. Ты вся дрожишь, Андромеда, ведь ты никогда не держала оружия и никогда не убивала. Не сможешь сделать этого и сейчас.

Он говорил о том, о чем я думала и сама.

— Молчи, не говори о том, чего не знаешь, — сказала я, но мой голос дрогнул.

— А чего я не знаю? — Он шагнул ближе, и солдаты расступились. — Ты всю жизнь была изнеженной царевной, красивой послушной девочкой. Потом ты стала воровкой. Решила попробовать быть той, кем никогда не сможешь стать, — свободным человеком. Но для этого нужно иметь силу, твердость характера, холодный разум. А у тебя внутри одни лишь капризы.

Я смотрела на него, и слова жгли, потому что он был прав. Я чувствовала эту правоту каждой дрожащей мышцей. Но я не верила правде, не верила его правде. Я буду сама выбирать свою судьбу, и если, чтобы показать серьезность своих намерений, мне нужно сделать то, чего я боюсь, — я сделаю. Ведь иначе все сказанное им станет реальностью. Оно сожрет меня.

Я поймала взгляд того самого мальчишки, что презирал меня за мою слабость. В его глазах горело торжество.

Прежде чем успела подумать, что делаю, я метнулась к нему.

Лезвие полоснуло по шее — легонько, всего лишь царапина на коже, но мальчишка всхлипнул и замер, закатив глаза. Из пореза сочилась кровь — совсем немного, но на шее, на белой коже это выглядело страшно. И все же я ощутила удовлетворение оттого, что смогла стереть самодовольную ухмылочку со всех присутствующих, в том числе и с этого юноши. Если делать быстро, не думая, то рука не дрогнет. Эта новая мысль придала мне уверенности. Я посмотрела на свою маленькую жертву: он даже не потерял сознания, лишь схватился за шею и смотрел на меня с гневом.

— Видишь? — сказала я на этот раз ровным голосом сначала Персею, а затем обратилась ко всем присутствующим: — Видите, что он вынуждает меня делать? Знайте, что я этого не хочу, но всем вам знакомо, каково это — стоять до конца и отвоевывать то, что принадлежит вам по праву. Я тоже буду стоять до конца, как стоите и вы, славные воины.

Персей смотрел на мальчишку, на меня, на кинжал в моей руке. В его глазах мелькнуло что-то вроде сомнения, но тут же исчезло.

— Ты думала, что убедишь меня несчастной царапиной на шее моего славного молодого воина? — презрительно спросил он. — Ты явно не наигралась в игрушки, царевна. Я покажу тебе, как нужно убеждать.

Я отпрянула от него одним рывком — к дальней колонне, как делала уже десятки раз за этот бесконечный танец, — и только там поняла, что что-то не так.

Персей не двинулся с места. Он даже не пытался поймать меня, просто стоял и смотрел, и только теперь я поняла, чего он ждет все это время, пока я мечусь по залу.

— Ну что, Андромеда, — его голос прозвучал почти ласково, — ножки устали?

Я тяжело дышала, привалившись спиной к холодному мрамору. Мои ноги не просто устали — они горели, отказываясь мне подчиняться. Каждое движение амулета требовало платы, и мое смертное тело больше не могло ее давать. Сандалии выматывали меня с первого же полета, но там я хотя бы чувствовала, как они тянут из меня силы. Амулет же казался легким, почти невесомым — Эреб носил его, будто простое украшение, и ни разу при мне не уставал. А он высасывал меня незаметно и стремительно, и я поняла это, лишь когда отдавать стало почти нечего. Даже тогда, у острова горгон, я списала эту слабость на рану. Гермес знал. Не мог не знать. Почему же он промолчал, отдавая его мне? Неужели Гермес подставил меня? Может, он с самого начала был на стороне Персея. Но сейчас было не время размышлять об этом.

— Ты думала, я не знаю? — Персей неторопливо шагнул ко мне. — Я сын Зевса. Я знаю, как работают дары богов. Они не для смертных, а для тех, в ком течет божественная кровь. Для таких героев, как я. Я ведь говорил тебе это еще в ту ночь, помнишь? Твое тело — не сосуд для такой силы и скоро эта сила сожжет тебя.

Я хотела ответить, но воздух застрял в горле. Ноги подгибались от усталости, а мне нужно было срочно придумать, что теперь делать.

— Твой дерзкий танец был прекрасен, — продолжил он, останавливаясь в нескольких шагах, — под стать твоей редчайшей красоте и неукротимому характеру. Но представление пора заканчивать.

Он посмотрел куда-то позади меня и сказал громким уверенным голосом, так, чтобы услышали и за дверью:

— Пригласите моих дражайших тестя и тещу.

Внутри меня что-то оборвалось. Сердце провалилось вниз, в ту самую пустоту, где только что была эйфория. На мгновение я перестала думать, перестала чувствовать. Осталась только ярость на себя за то, что прежде не обезопасила их и поспешила разбираться с Персеем. Какая глупость!

Дверь открылась — их вели как преступников. Вели их те самые двое, кого Персей отослал из зала в самом начале моего танца. Вот, значит, каков его следующий шаг.

Я обернулась, чтобы посмотреть, как заводят моих родителей. В роли заложников они выглядели в собственном дворце уже не так величественно. Отец от тревоги осунулся, похудел. Он был без венца, в простом домашнем хитоне, будто его подняли с ложа, и шел, глядя себе под ноги. Он старался не смотреть, хотя я и пыталась поймать его взгляд. Мать же, напротив, смотрела на меня упрямо, и я не могла понять, что она хочет сказать этим взглядом. Но роль заложницы давалась ей с трудом: она брезгливо пыталась высвободить локоть из крепкой хватки воина, что привел ее в зал. Ее взгляд скользнул по кольцу солдат, по крови на шее мальчишки, по кинжалу в моей руке — и губы ее сжались в тонкую линию.

Оба молчали, будто им нечего было мне сказать. Мать, наверное, винила в произошедшем меня, но мне было все равно. Ведь если бы не ее глупость и высокомерие, нам не пришлось бы все это пережить. Не пришлось бы, если бы не трусость отца. Но я не позволю, чтобы с ними что-то случилось.

— Вот теперь мы можем поговорить, как ты и хотела. — Персей не сводил с меня глаз. — Ты пришла требовать мой трон. А я потребую свое. Верни мне то, что украла.

— У меня их нет, — ответила я.

Он коротко рассмеялся, похоже, не веря мне.

— Нет? Ты обокрала меня в брачную ночь, отрубила мне руку, сбежала, а теперь говоришь, что у тебя их нет?

— Их украли у меня так же, как я украла у тебя. Похоже, боги хотели посмеяться над нами обоими.

Персей долго смотрел, будто пытался понять, лгу я или нет. Затем медленно перевел взгляд на моих родителей. Воин за спиной отца шевельнулся, и острие его меча легло отцу под лопатку.

— Что ж. Тогда цена будет другой. Последнее мое предложение, Андромеда. Ты остаешься здесь как моя жена. Твои родители живут как прежде. Или…

Договорить я ему не дала, потому что уже знала, что сделаю.

Ноги не слушались, колени дрожали, и каждый шаг отдавался болью в позвоночнике, будто кто-то бил по нему молотком. Но это меня не остановило.

Амулет вспыхнул в очередной раз — теперь не обнадеживающим теплом, а жгучим жаром, как уголек, прижатый к груди. Я рванула вперед, но уже не скользя, а скорее проламываясь сквозь воздух. Мир сузился до двух фигур, что удерживали моих родителей. Первый даже не понял, что произошло. Кинжал — тот самый, что я стащила у Персея, — вошел ему в бок, туда, где доспех не прикрывал тело. Лезвие ушло глубоко, по рукоять. Воин охнул, захрипел и начал заваливаться вперед, пытаясь увлечь меня за собой, но я уже выдернула кинжал и бросилась ко второму, который как раз оборачивался в мою сторону. Я ударила снова, уже не целясь, просто туда, где была его шея. Лезвие вошло легко, как в масло; воин схватился за горло и упал на колени.

Тишина опустилась на тронный зал.

Я стояла между родителями, тяжело дыша. Кинжал в опущенной руке дрожал, я едва удерживала его. Кровь двух убитых мною людей капала с пальцев на мраморный пол, который служанки натирали воском каждое утро.

Мать вперила в меня взгляд, и впервые за долгое время я увидела в нем не презрение и не раздражение. Она молча смотрела широко раскрытыми глазами.

Отец наконец поднял взгляд, но в нем я увидела то, чего не ожидала увидеть, — ужас передо мной.

Я убила впервые в жизни. Это было несравнимо с тем, что я делала прежде. Кровь двоих людей на моих руках. Я лишила их жизни и не понимала, что чувствую по этому поводу.

— Я не позволю отныне угрожать мне, — едва произнесла я, пытаясь держать голос ровно, — тем более таким дешевым трюком. Я лучше сгорю на месте, чем позволю хоть кому-то помыкать мной. — Последние слова превратились в злое шипение.

Живот скрутило, к горлу подступила тошнота. Но хуже всего были ноги — я будто стояла на костре. Колени подогнулись, и я едва удержалась, чтобы не упасть.

Персей смотрел на меня, не отводя изучающего взгляда, в котором не нашлось места торжеству, — только холодное удовлетворение от того, что его расчет оказался верен.

— Вот и все, — сказал он. — Ты больше не убежишь, даже если захочешь.

Он подал знак остальным воинам. Они двинулись к нам со всех сторон, на этот раз не торопясь и не оставляя мне ни единого просвета.

Я взглянула на мать. Она все это время не сводила с меня глаз, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на страх — страх не только за себя, но и за меня, потому что она видела во мне надежду на то, что я вытащу нас всех из этого плачевного положения. Отец не отходил от меня ни на шаг, будто пытался отгородить нас с матерью ото всех. Он слегка повернулся в мою сторону и прошептал одними губами:

— Кассиан… он скоро будет здесь. Нам нужно продержаться.

Я ничего не ответила, лишь сглотнула медный привкус во рту, собираясь с силами для последнего рывка, на который еще была способна. Надо убрать их всех и проложить дорогу к отступлению: если останется один Персей, то с единственной рукой он вряд ли сумеет удержать нас. Было бы отрадно, если бы Кассиан прибыл раньше, но сетовать сейчас было ни к чему — его вины в этом нет. Это мне следовало предупредить его, обговорить план, обезопасить родителей, чтобы у Персея не было и шанса угрожать мне. Но у меня был свой план, в котором я справилась бы и сама. И я справлюсь. Я сама выбираю свою судьбу — и сегодня тоже. Но темные круги все еще плыли перед глазами, а уверенность в себе улетучивалась с каждым шагом приближавшихся к нам воинов.

И в этот момент сверху упала тень. Огромная, белая, она обрушилась в центр зала, заставив воинов отшатнуться. Удар мощных копыт о мрамор эхом прокатился по всему залу, а крылья — шире, чем я помнила, — распахнулись, закрывая нас от кольца солдат. Это Пегас! А на его спине сидела женщина: седые до белизны волосы рассыпались по ее плечам, а на ней самой было мое платье. Она соскользнула на пол легко, почти невесомо, и крепко обняла меня. Я смотрела на нее и не узнавала — и одновременно узнавала слишком хорошо. Тонкие черты лица, которые я помнила искаженными проклятием, теперь были спокойны и прекрасны. Белые брови и ресницы обрамляли светлые, почти бесцветные глаза — такие бывают у глубоких стариков, — и только они вместе с волосами выдавали, сколько веков она прожила на самом деле. Лицо же и тело остались лицом и телом юной жрицы, какой она была до проклятия. Все это вместе делало ее похожей на сон.

— Медуза, — выдохнула я.

Она смотрела мне в глаза, затем обеспокоенно оглядела меня с ног до головы — переживала, как и всегда, все ли со мной хорошо.

— Прости, что задержалась, Андромеда, — тихо сказала она. — Мы прилетели как только смогли. Я так боялась не успеть…

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и искренней радости оттого, что она видит меня.

— Ты… ты человек, — вырвалось у меня. Неуместный комментарий, особенно в этих обстоятельствах.

— Кажется, да, — ответила она, и в ее голосе мелькнула тень прежней неуверенности.

— Спасибо, что ты здесь, Медуза.

Персей шагнул вперед, и его голос разрезал миг нашего единения.

— Ты… — Его лицо выражало непонимание и сомнение в том, что он видит.

Медуза наконец повернулась к нему, удостоив его спокойным, почти усталым взглядом.

— Это я, Персей.

Кажется, он понял, кто стоит перед ним.

— Ты не можешь быть здесь. Я ведь сам… я отрубил тебе голову. Впрочем, это неважно. Ты пришла защищать Андромеду. Ведь это она помогла тебе, так? — Он кивнул в мою сторону, не посмотрев на меня. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он не понимал, что чувствовать. Гнев? Удивление?

— Персей, я не держу на тебя зла за то, что ты сделал, ведь благодаря этому появился он. — Она погладила Пегаса по шее, и тот прижался к ее плечу, как жеребенок к матери. — Еще один смысл моей жизни. Но впервые этот смысл я обрела благодаря Андромеде, и за это я буду стоять за нее до конца, как и мой сын. Потому я прошу тебя, Персей, смени свой гнев на снисхождение. — Она вышла вперед, к нему, а его воины не двинулись с места. — Давай не будем более проливать кровь, эта зала уже пропитана гневом и обидами. Мы поможем тебе отвоевать трон у твоего жестокого деда Акрисия, поможем вызволить твою мать из рук Полидекта. Только давай закончим на этом и вернем мир в наши сердца.

Персей перевел взгляд с нее на меня, потом обратно. Что-то в нем дрогнуло — не раскаяние, не сомнение, а нечто более простое: усталость.

— Я не хочу воевать с тобой, — сказал он наконец. — Не ты моя цель. То, что я сделал с тобой, я сделал лишь потому, что таково было условие Полидекта, царя, который держит мою мать в заложниках. Против тебя самой я ничего не имею. Но она, — он указал на меня, — моя жена. Она дала клятву перед богами. А потом опозорила меня перед всеми, сделав калекой и сбежав. Зачем? Какой был в этом смысл? Разве я плохо обращался с тобой? — бросил он мне и снова посмотрел Медузе прямо в глаза. — Я спас ее царство, взял ее в жены, а в благодарность получил предательство и позор. Я хочу справедливости и имею на нее право.

— Справедливость, — повторила я, и слово вышло горьким. — Ты хочешь справедливости, но и я имею на нее право. Только у меня этого права не было ни тогда, когда меня отдали в жертву за слова, которые произнесла не я, — за похвальбу моей матери перед богами, ни тогда, когда меня снова отдали — тебе в жены, как трофей. И все это происходило без моего согласия. И всем, — я обвела взглядом отца и мать, а затем перевела его на Персея, — не было дела до того, что я чувствую.

— Не вини меня в том, за что в ответе твои родители.

— Мой отец дрожал перед тобой, а мать считала удачей, что ты снизошел до моей семьи. Ты прав, в этом нет твоей вины. Я ведь сказала тебе, что ты не виноват в том, что произошло со мной. Но ты напал на меня, когда я хотела сбежать, и я должна была…

— Ты сбегала с моими дарами, как последняя святотатица! — Он сделал несколько быстрых шагов в мою сторону, не в силах сдержать гнев, что вскипал в нем от каждого моего довода. Мне следовало быть осторожнее в словах, а не провоцировать его еще больше.

Умнее всего было бы промолчать, чтобы потянуть время до прибытия Кассиана, но я не могла сдержаться. Он не чувствовал себя ни в чем виноватым! Меня это злило, и хотелось убедить его.

— Боги тебя жалуют, Персей, а мне нужно было выживать! Как же ты этого не понимаешь? Мне пришлось сделать это, чтобы построить новую жизнь. Но тебе ведь нужны были не дары. Ты хотел, чтобы твой трофей — такой же трофей, как и голова Медузы, — был при тебе и чтобы твоя гордость и самомнение не пошатнулись!

Он долго смотрел на меня. Затем криво усмехнулся.

— Ты правда веришь в это. — Он покачал головой. — Ты веришь, что стоит тебе развести эту демагогию, как все тут же начнут жалеть тебя и забудут, что на самом деле ты сумасбродная, наглая воровка?

Я горько усмехнулась. Говорить с ним было бесполезно: он был убежден в своей правоте и непоколебим в этом. Признать меня правой хоть в чем-то означало для сына Зевса поражение.

— Я больше не буду просить, Персей. — Мой голос стал громче, злее и увереннее. — Ни я, ни моя семья больше не будем пресмыкаться ни перед кем, и перед тобой тоже. Ты не властен надо мной и больше не смеешь требовать. Я знаю, ты одержим мной, но твоей я никогда не стану. Только не живой. — Улыбка в конце вышла кривой, но за время этого разговора я набралась сил и точно знала, что делать. Сомнений не осталось, как и страха. И эта легкость была ни с чем не сравнима. Только кровь на пальцах уже подсыхала и стягивала кожу. Я вытерла ее о подол своего платья.

Персей, словно согласившись с чем-то про себя, ровно произнес:

— В таком случае ты сама выбрала свою судьбу. Живой я тебя не отпущу. Пока ты жива, жив и мой позор, моя ошибка.

Это не было похоже на угрозу, он говорил это слишком спокойно. Но и я больше не боялась его.

Я посмотрела на родителей: мать — бледная, с плотно сжатыми губами, а отец смотрел прямо на Персея, хоть и стоял в собственном доме как преступник.

Ноги болели так, что я едва стояла, но я готова была задержать его и удерживать столько, сколько потребуется. Чтобы амулет не сжег меня раньше времени, я решила больше не мчаться через весь зал, а двигаться короткими рывками: шаг — и замереть, еще шаг — и снова замереть, давая себе отдохнуть, пока не подберусь к Персею на расстояние удара.

Я быстро шепнула Медузе, чтобы она прикрыла родителей и помогла вывести их отсюда, а сама покрепче сжала рукоять кинжала.

— Пегас, — тихо позвала Медуза, и он услышал, будто чувствовал ее на каком-то ином уровне.

Крылья распахнулись — огромные. Белые перья блестели в свете солнца, и этот блеск был таким необычным, будто то были не перья, а полированный камень. Пегас шагнул вперед, заслоняя нас — меня, родителей, Медузу — от кольца воинов.

Крылья сомкнулись вокруг нас, образуя кокон. Свет исчез — осталось только мягкое белое сияние перьев, будто мы оказались внутри облака. Звуки снаружи стали глухими, далекими.

— Он держит, — прошептала Медуза, — но, боюсь, не сможет держать слишком долго. У нас мало времени.

— Продолжайте отходить, а я отвлеку их, — обратилась я к ним, крепко сжав лезвие.

Но отец удержал меня за руку, не позволив двинуться:

— Нет, Андромеда. Ты слишком слаба сейчас. Кассиан уже вот-вот будет здесь.

— Кассиан прибудет к нам на помощь, когда они уже разорвут этот перьевой мешок и нас вместе с ним, — усмехнулась мать.

— Мама, — оборвала я, — не время. Нужно идти к выходу.

Она замолчала, но ее взгляд говорил все, что она думает о нашем положении. Снаружи раздался глухой удар. Пегас вздрогнул, крылья напряглись. Удар, еще один.

Они скоро прорвутся. Я закрыла глаза: ноги уже не горели, а руки не дрожали. Где-то там мой брат вел войско, а мы стояли в этом коконе из перьев, как дети, спрятавшиеся от грозы.

Снова нескончаемые удары — и Пегас низко застонал низко.

— Он устает, — прошептала Медуза, и в ее голосе проступила тревога. — Он еще молод, и сила его не беспредельна.

Я сжала ее руку — теперь непривычно человеческую, но все такую же холодную и тонкую, как прежде, — пытаясь вселить в нее уверенность, что мы выберемся.

И тогда что-то произошло. Воздух вокруг сгустился и наполнился теплой тяжелой волной. Даже сквозь крылья Пегаса я чувствовала это — давление в груди, в висках, в самом воздухе, который стал даже немного сладким, будто перебродившее вино. Удары снаружи сразу же стихли, а крики оборвались. Наступила абсолютная тишина. Медуза подняла голову, посмотрела наверх и тихо выдохнула:

— Боги… они здесь.

Глава 16. Бремя мудрости

Глава 16. Бремя мудрости

Медуза

Это не было похоже на появление ни одного смертного, просто в какой-то миг пространство между нами всеми перестало быть пустым. Воздух наполнился тяжестью, давлением, от которого закладывало уши, заставляя всех замереть в ожидании чего-то более высшего. Я знала это чувство и помнила его даже спустя столетия.

Это была Афина. Она будто спустилась с самого Олимпа прямо сюда, в тронный зал, и никто бы не посмел не обратить внимания на ее появление. Высокая, с прямой, горделивой осанкой, облаченная в доспехи, которые блестели и без помощи солнца, отдавая холодным серебристым сиянием. Длинные темные волосы ниспадали по спине почти до сандалий. Прекрасное лицо не выражало ничего — ни гнева, ни любопытства, ни интереса, — только спокойное внимание, что внушало страх у всех остальных. Она была во всем именно такой, какой я запомнила ее с нашей последней встречи, и я не могла распознать водоворот чувств, которые заполоняли мое сердце, когда я смотрела на нее снова.

Персей сначала выпрямился на троне. В его взгляде мелькнуло что-то, но то был не страх, а скорее понимание неизбежного. Кажется, он видел — Афина пришла не с добрыми намерениями и будет спрашивать с него.

А я… не могла дышать. Мое тело помнило ее лучше, чем разум. Неосознанно я уже отступила на полшага назад, и плечо мое уперлось в теплые перья. Пегас понял меня мгновенно — его крыло дрогнуло и сместилось, прикрывая меня. Он и сам был обессилен и наверняка ранен, ведь держал защитный кокон слишком долго: его перья уже не были твердыми, как щит, — они топорщились, мягкие и беззащитные. Но он все равно готов был защищать меня, и от осознания этого внутри разлилось тепло. Если мне и было необходимо пройти через все, чтобы получить такое преданное и искреннее существо, — то все было не зря, и мне не должно быть страшно. Я заставила себя не двигаться: больше не собираюсь прятаться. Она больше не сможет навредить мне. И хоть я повторяла эту мысль снова и снова, страх не хотел проходить — он затаился где-то в животе, холодный и липкий, — но по крайней мере я перестала дрожать.

Афина не смотрела на меня. Ее взгляд, серый, как грозовое небо над морем, был устремлен на Персея, и этого взгляда хватило, чтобы он поднялся с трона. Медленно, тяжело, но поднялся.

— Брат, — произнесла она ровным голосом, — твои героические похождения привели тебя не к тем результатам, которых от тебя ждали.

Персей, казалось, не изменился в лице, но единственная рука, опущенная вдоль тела, сжалась в кулак.

— Я выполнил все, что от меня требовалось, — сказал он глухим, сдавленным голосом. — Я убил Медузу, убил чудовище, спас царство от кары Посейдона. Я доказал…

— Так что же происходит сейчас? Твои поступки привели к хаосу, и Олимп послал меня навести порядок.

Она шагнула ближе к трону, но ее сандалии не издали ни звука на мраморе.

— Ты получил дары богов, Персей. Крылатые сандалии и серп Гермеса, способный рассечь камень, шлем Аида. Ты получил мое покровительство и благословение отца. Но все это не помогло тебе, потому что тебе не хватило самого главного — мудрости.

Она обвела рукой зал — воинов, не смевших шевельнуться, кровь на полу, родителей Андромеды и ее саму, тяжело дышащую. На мне с Пегасом она задержала взгляд на мгновение, но быстро вернулась к тому, о чем говорила.

— Ты потерял руку, но не в битве с чудовищем, а из-за собственной жены, смертной, что обвела тебя вокруг пальца. Ты потерял дары, что были тебе даны, и даже не знаешь, где они теперь. Ты превратил царство, которое должен был взять под контроль, в поле боя. Ты должен был завершать войны, а не начинать новые.

Тишина была настолько оглушающей, что казалось, даже факелы перестали потрескивать.

— Отец недоволен, — добавила она, в голосе ее мелькнуло что-то похожее на усталость.

Персей стоял, будто его снова превратили в каменное изваяние, только желваки ходили на скулах. Казалось, он хотел возразить, но не смел сделать это при богине. Но ярость, которая кипела в его глазах, он скрыть не пытался.

— Я не благословляю этот бой, — продолжила Афина. — Твои воины не получат моей защиты, а ты лишишься моего покровительства, если ослушаешься моего наставления. Ты должен решить все мирно, не проливая крови.

Долгая пауза повисла в зале. Персей смотрел в пол, а все остальные ждали его решения.

— Хорошо, — согласился он неожиданно спокойно и слишком быстро. Непривычно смиренно от такого импульсивного героя, как он. — Как будет угодно тебе… и отцу.

Я выдохнула, только сейчас поняв, что все это время почти не дышала. Облегчение накатило волной не только на меня: я видела, как опустились плечи Андромеды, как ее отец, Кефей, прикрыл глаза и беззвучно пошевелил губами, будто произнес молитву или благодарность, не знаю. Как ее мать, Кассиопа, подняла голову, высоко вздернув подбородок, возвращая себе достоинство.

Афина разрешила конфликт так, как и ожидалось от богини мудрости и справедливости. Я поймала себя на мысли: вот она, богиня мудрости, которой я поклонялась и служению которой когда-то посвятила свою жизнь. Но тут же одернула себя. Она проявила мудрость сейчас — когда недовольство людей грозило перерасти в открытый ропот против сына Зевса. Когда репутация Олимпа оказалась под угрозой. Когда молитвы могли иссякнуть, а жертвы оскудеть.

Но когда ее жрица — юная и напуганная, истекающая кровью — молила о помощи на том самом алтаре, на котором подносили жертвы… где же была ее мудрость тогда? Где была та справедливость?

«Храм должен быть чист» — так ведь она сказала, прежде чем превратила меня в чудовище и обрекла на все страдания. Не Посейдона — меня.

Я смотрела на нее — непоколебимую, безупречную, окруженную благоговейным сиянием и чувствовала, как страх уступает место другому чувству. Не гневу — гнев я всегда считала чем-то слишком горячим, слишком опасным. Скорее горькому, выстраданному пониманию.

Боги не злы и не добры. Им все равно на заботы смертных, и проблемы они решают по мере их возникновения и решают так, как удобно им. Сейчас важно остановить Персея, а в случае со мной оставалось только наказать меня. Мудрость Афины — это мудрость порядка, а порядок требует жертв.

Я глубоко вздохнула, погладила Пегаса по шее. Он все еще дрожал, мой бедный малыш, он ведь слишком молод для таких потрясений. Быстрое, частое биение его сердца слилось в один ритм с моим.

Афина тем временем, удовлетворенная ответом Персея, повернулась — ее взгляд снова был направлен на нас, но не на меня, а на Пегаса. Она замерла, и в ее глазах, обычно таких непроницаемых, отдаленно мелькнул интерес.

— Что это за создание? — спросила она. — Я не видела таких прежде.

Голос все так же был спокоен, но распознать в нем ноту любопытства было не сложно. Она шагнула ближе, но Пегас попятился. Его крылья приподнялись — он хотел закрыться, его сердце колотилось, он боялся и не доверял ей, даже не зная почему. Ему было все равно, кто она; ему было достаточно, что и я ее боюсь.

— Прекрасные крылья, — задумчиво произнесла она. — Белоснежные, подобно облакам над Олимпом. Чье это создание?

Я должна была промолчать, может, спрятаться, дождаться, пока она пройдет мимо. Но что-то во мне надломилось. Может, это был тот самый страх, который я душила в себе с ее появления. А может, то был гнев, который я боялась почувствовать. Или материнский инстинкт, который оказался сильнее осторожности. Но я вышла вперед.

— Мое, — сказала я. Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Это мой сын.

Наши взгляды встретились — впервые за столетия. Я — бывшая жрица, которую она прокляла. Она — богиня, которой я когда-то верно служила. Я ждала, что меня захлестнет страх, но вместо страха внутри была пустота — спокойная, холодная, как вода в глубоком колодце.

— Медуза, — произнесла она. Это не было вопросом: она мгновенно узнала меня — не по внешности, должно быть, по той метке, которую она сама во мне оставила и которая не видна глазу.

— Я слышала молву, — в голосе ее появился лед. — Говорили, что ты посмела снять мое проклятие, но я не верила в это. — Она повернулась к Персею и колко процедила: — Ее голова должна была лежать на моем щите. Это единственное, что от тебя требовалось, но ты не сумел даже этого.

Персей никак не отреагировал на ее замечание. Он не пытался оправдаться, его мысли находились сейчас далеко от этого места.

Я стояла, глядя на Афину, и внутри меня вскипали слова — те самые, которые я твердила про себя веками. Которые я кричала в пустоту, пока мое тело обрастало чешуей. Которые я шептала, лежа без сна на острове горгон, под небом, на которое мне было запрещено смотреть своим взглядом, обращающим в камень.

Только я открыла рот, как из-за колонны, что стояла справа от трона, раздался ленивый голос:

— Сестра, годы сменяются веками, а ты все так же злопамятна. Восхищаюсь твоим постоянством.

Это Гермес вышел из тени. Он не появился из воздуха, спустившись с небес, как Афина. Не было ни вспышки, ни грома, ни божественного сияния. Он просто в какой-то момент оказался за колонной, будто стоял там все это время, прислонившись плечом к мрамору, и ждал подходящего момента. Его хитон не был так необычен, как у других богов, но был изящен и переливался лишь едва, что соответствовало характеру бога пути. И глаза — золотистые, с искорками смеха — выдавали его природу.

— Ты опоздал, — сухо заметила Афина, не оборачиваясь. — И вмешиваешься не в свое дело.

— А мне кажется, я появился как раз вовремя, — ответил он с легкой улыбкой в голосе. — Ты ведь уже закончила отчитывать своего нерадивого подопечного?

Он обвел взглядом зал — неспешно, с любопытством человека, который пришел на представление и доволен увиденным. Его взгляд с усмешкой скользнул по Персею, по воинам, на мне остановился на мгновение, оценивающе, а на Пегасе — с искренним восторгом. На Андромеде он задержал взгляд дольше всех. Я видела, как она выпрямилась, как ее плечи, только что опущенные от усталости, снова приобрели царскую стать. Как в глазах, совсем недавно тусклых от боли и напряжения, зажегся свет. Она с трудом сдержала улыбку, но лицо стало мягче и живее. Затем я снова перевела взгляд на Гермеса, который все еще смотрел на нее с интересом — слишком пристальным для простого наблюдателя. Между ними что-то было, что я упустила. Я не знала, что именно и когда оно возникло. Когда она успела встретиться с Гермесом? Почему не рассказала мне? Мы ведь расстались всего на несколько дней, и в ее письме не было о нем ни слова… Мне хотелось встать между ними и прекратить это. Просто… он бог, а боги не приносят добра. Я знала это лучше многих.

Андромеда тем временем шагнула вперед — движение вышло неловким, ноги все еще плохо слушались, но решительным. Она встала так, чтобы оказаться между мной и Афиной, и заговорила.

Голос ее звучал ровно, почтительно, но без подобострастия — так говорят с равными, а не с богами. Ее смелость и достоинство в очередной раз восхитили меня.

— Афина, мудрейшая из олимпийцев, — произнесла она, — я прошу тебя не гневаться на Медузу, ведь это я сняла с нее проклятие. Я вернула ей тело и привела ее к тому, кто смог помочь. Она не просила об этом и покорно несла бремя твоего наказания.

Афина медленно перевела на нее взгляд. Впервые за все время она посмотрела на Андромеду не мельком, а внимательно, оценивающе — как смотрят на незнакомый предмет, который вдруг оказался интересным.

А я смотрела на ее спину — прямую, несмотря на дрожь в ногах, и не могла поверить, что это происходит со мной. Когда-то я искала защиты у алтаря и не получила ее: богиня, которой я служила, пришла лишь затем, чтобы наказать. А сегодня между мной и этой богиней встала смертная девушка, которая едва держалась на ногах, а чуть раньше меня заслонил крылом Пегас, сам обессиленный и дрожащий. Двое за один день. За все века никто не делал этого для меня, и я не знала, что делать с этим чувством — оно было таким всеобъемлющим, таким теплым и волнительным одновременно. Потому что я знала, как боги поступают с теми, кто встает у них на пути, и больше всего на свете не хотела, чтобы Андромеда заплатила за это.

— Вести о твоей дерзости уже облетели всю Элладу, Андромеда, дочь Кефея.

— Я не желала вызвать гнев богов и их сомнения во мне, — сказала Андромеда, но я не видела в ней ни капли раскаяния.

Тишина, в которой Афина рассматривала ее, будто обдумывая что-то, продлилась недолго.

— Ты нарушила столько правил, что их хватило бы на наказание всего твоего рода на три поколения вперед. Ты опозорила героя, украла божественные дары, сняла проклятие, наложенное мной. А теперь смеешь стоять здесь и просить за нее, бросая мне вызов?

Андромеда не опустила глаз, и я не могла понять, зачем она так безрассудна. Какую игру ведет и чего хочет добиться.

— Она не нуждается в моей защите, ведь уже заплатила сполна перед тобой и богами, и раз мойры дали ей шанс на новую жизнь, то она его заслужила как никто другой.

Афина склонила голову, как делают, разглядывая диковинного зверя.

— Стремясь защитить ее, не боишься ли ты навлечь беду на себя? — задала она вопрос, на который не ждала ответа. — Ты любишь нарушать порядок, а это опасная черта: боги не терпят тех, кто ставит себя выше установленных законов. Рано или поздно такие, как ты, навлекают на себя их гнев.

— Или покровительство, — раздался голос Гермеса.

Все повернулись к нему. Он все еще стоял у колонны, но теперь отлепился от нее и сделал несколько шагов вперед — легких, почти танцующих.

— Ты не сделаешь этого, — усмехнулась Афина, но глаза ее недовольно сощурились. — Она должна получить наказание за содеянное.

— Я уже сделал это, сестра, и на ее шее висит тому знак, — ответил он, ничуть не смутившись, и улыбнулся шире. — Посмотри, какая она забавная. Она нарушает правила, не просит прощения и почему-то до сих пор жива. Она идеальна для меня.

По залу пробежал шепот. Воины переглядывались, Персей смотрел на Гермеса так, будто у того выросла вторая голова.

Андромеда же замерла. Я видела, как она пытается сохранить невозмутимое лицо, но тень улыбки, дрожавшая в уголках ее губ, выдавала ее триумф.

А я смотрела на них — на бога с плутовским взглядом и царевну, что не умеет вовремя остановиться, — и чувствовала, как внутри холодеет. Чем она заплатит за это покровительство?

Афина усмехнулась — холодно, с оттенком иронии.

— Твой предыдущий ученик уже вне милости нашего отца, братец, — сказала она. — Как там его звали? Эреб? Кажется, судьба твоих подопечных заканчивается не очень хорошо.

Краем глаза я заметила, как напряглась Андромеда при упоминании имени травника. Она не изменилась в лице, но я слишком хорошо ее знала — увидела, как ее пальцы сжались в кулаки. Ей все еще было больно. Даже сейчас, здесь, она все еще не забыла его.

А меня больше заботило другое: что же такого сделал этот травник, что боги уже знают о нем и говорят с таким холодом?

Гермес не смутился, лишь пожал плечами — движение вышло почти человеческим, слишком несвойственным для бога.

— Я не несу ответственности за действия моих бывших подопечных, — сказал он. — Они сами выбирают свой путь. — Он кивнул на Андромеду. — Дерзкая, везучая, не умеет проигрывать. И что самое главное, — он обвел взглядом зал, — она не боится никого из вас. Даже тебя, сестра.

— Твои игры когда-нибудь заведут тебя слишком далеко, и однажды ты перестанешь быть любимчиком отца.

Я слушала их — двух богов, обсуждающих судьбы смертных, как партию в петтейю, где мы — лишь фишки на доске, — и внутри меня переворачивалось какое-то уродливое и горькое чувство…

Я всю жизнь служила ей, молилась, приносила ей жертвы. А она превратила меня в чудовище и забыла на столетия. А эта девушка — импульсивная, дерзкая, не знающая слова «нельзя» — просто сказала нет своей судьбе. И боги ее заметили.

Я должна была бы радоваться за нее, и я радовалась. Но где-то под радостью прятался страх. Потому что я слишком хорошо знала, чем заканчивается интерес богов к смертным.

Я посмотрела на Андромеду. Она стояла, гордо подняв голову, и я видела: несмотря на боль в ногах, несмотря на кровь на ее прекрасном хитоне, несмотря на все, что случилось с ней сегодня, — она чувствовала себя живой. И в какой-то степени это было благодаря Гермесу, что дал ей силу и признание, позволявшие ей стоять перед Афиной и говорить как равная. И я не знала, благодарить его за это или ненавидеть.

— Позвольте мне сказать, — голос мой заставил обоих богов замолчать. Афина посмотрела на меня холодно, Гермес — с интересом, а Андромеда — с тревогой. Пегас прижался ко мне, и я почувствовала его тепло сквозь перья. Он боялся за меня, и его страх отрезвлял. — Я служила тебе, Афина, с детства. Я отдала тебе свою жизнь, хранила твой храм и чтила твои законы. Я была верна тебе во всем, всегда.

Голос мой дрогнул, но я продолжила:

— Когда Посейдон преследовал меня, я спряталась в твоем храме в поисках защиты, но он взял меня силой на твоем алтаре. Я взывала к тебе, верила, что ты придешь и защитишь меня.

Я замолчала на мгновение, чтобы сдержать слезы. Ком подступил к горлу и я приложила все свои силы, чтобы проглотить его и сказать, наконец, все то, что столько веков копилось в моей душе, то, ради чего я и выжила на том острове:

— И ты пришла. Но наказала именно меня. Превратила меня в чудовище и назвала это справедливостью. И я прожила так столетия — одна, отверженная, без надежды. За преступление, которого не совершала. Я не прошу у тебя прощения, и не жду, что ты признаешь свою неправоту. Боги не ошибаются — так вы говорите. Я лишь хочу использовать возможность зажить заново, что предписан мне мойрами. И если ты все-таки решишь наказать меня за то, что я хочу жить, то на этот раз я хотя бы попробую себя защитить.

Афина молчала. Ее лицо было бесстрастным, но что-то в ее глазах изменилось — тень, пробежавшая слишком быстро, чтобы я смогла ее назвать.

— Я, конечно, не большой знаток справедливости, — заметил Гермес, — но думаю, действительно справедливо было бы оставить эту девушку в живых. Все уже забыли о том, что совершил наш дядя, поверь.

Афина перевела на него холодный взгляд.

— Твои шутки сейчас неуместны.

Затем она снова посмотрела на меня — очень долго. Я выдержала этот взгляд, может быть, впервые за все время, что стояла перед ней.

— Воля богов не всегда понятна смертным, — сказала она наконец. — Храм должен быть чист. Ты просила помощи — и я дала ее тебе, превратив в существо, к которому побоится подойти любой мужчина и станет предостережением для всех. Ты никогда не сможешь понять моих решений, ведь заботишься только о себе, а я должна видеть все, — закончила она устало.

Я промолчала, ведь мне нечего было на это ответить. Она была права в своей логике и неправа в моей боли. И эти две правды не могли примириться.

— Что ж, — нарушил молчание Гермес своим легким, беспечным тоном, — думаю, мы достаточно поговорили о прошлом, и пришло время уходить.

Афина выпрямилась и в мгновение снова стала той, кем была в начале: богиней, чье слово — закон.

— В этом ты прав, мы слишком задержались тут. Персей, ты уйдешь из этого царства сегодня, с достоинством. И впредь не заставляй меня вмешиваться.

Персей кивнул, лицо его было серым.

— А ты, — Афина повернулась ко мне, — довольствуйся своей человеческой жизнью. Считай это даром моего милосердия. И не пытайся понять то, что тебе понять не дано.

Я склонила голову в знак благодарности и того, что принимаю ее волю.

Воздух снова дрогнул — и там, где стояла Афина, осталось лишь гаснущее серебристое мерцание. Гермес задержался на миг дольше, бросил последний взгляд на Андромеду и шагнул обратно в тень колонны, будто его там никогда и не было.

Я медленно выдохнула, и страх, который держал меня все это время, наконец отпустил — достаточно, чтобы я могла свободно дышать. И я действительно поняла: она не извинилась, не признала вину, не сказала, что была неправа. Но она и не угрожала, не обещала нового наказания. Она отпустила меня, а для богини это было почти извинением.

Я погладила Пегаса по шее — он уже не дрожал — и прошептала ему:

— Все закончилось.

Он склонил голову и прижался ко мне.

Подняв глаза, встретилась взглядом с Андромедой. Она смотрела на меня с теплотой — усталая, израненная, но живая. И я вдруг поняла, что из всего, что произошло со мной за эти века, встреча с ней и Пегасом это единственное, за что я по-настоящему благодарна.

Глава 17. Дочь Кефея

Андромеда

Афина исчезла, а холодок от ее присутствия еще держался у пола, лизал щиколотки. Я стояла, привалившись плечом к колонне, и чувствовала, как понемногу возвращается способность дышать не через раз.

Она меня не тронула.

Я, Андромеда, дочь царя Кефея, укравшая дары богов, опозорившая героя, снявшая проклятие с Медузы, стояла перед богиней мудрости и войны и избежала ее наказания. Я избежала даже ее угроз: она обошлась общими фразами о порядке и законах, которые такие, как я, любят нарушать. А потом появился Гермес и провозгласил меня своей подопечной. До сегодняшнего дня я не знала, что значит, когда бог берет смертного под свое покровительство. Знала, что у Персея была Афина, знала, что у героев из песен аэдов были свои заступники, но не понимала, что это дает. Теперь я поняла, что покровительство — это защита, что один бог не может просто так наказать подопечного другого. Это правило и закон, которого придерживаются даже они.

Амулет на моей шее давно остыл и уже не жег, просто висел, теплый от моего тела. Когда Гермес дал его мне у хижины Эреба, я думала, что это просто жест. Может, извинение за поступок его бывшего воспитанника, может, жалость. Но теперь я понимала, что он с самого начала метил меня. Дело было не только в моей красоте: думаю, он присмотрел меня для чего-то, чего я пока не понимала. Но какая разница? Ведь он выбрал меня, вступился за меня перед сестрой, счел достойной своего покровительства. В то время как Эреб лишил меня защиты, Гермес дал мне ее. Снова. Я не знала, почему именно я достойна этого, но знала, что, когда он смотрит на меня своими золотистыми глазами, внутри что-то щелкает, что-то горячее и одновременно такое холодное.

Я пыталась одернуть себя от неуместных мыслей, когда Гермес задержался ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. И подмигнул — легко, по-свойски, будто мы вместе провернули удачную сделку на рынке. А потом шагнул за колонну, и его не стало. Некоторое время я еще смотрела на то место, где он только что стоял, и заставила себя отвернуться.

Медуза что-то говорила — я слышала ее голос, но не разбирала слов. Кажется, она спрашивала, как я. Моя смелая подруга, которая прилетела мне на помощь и выстояла перед своим самым страшным страхом.

— Андромеда, — она тронула меня за руку, и только тогда я разобрала слова. — Ты слышишь меня? Ты цела?

— Цела, — сказала я. — А ты... Ты говорила с ней. Высказала ей все прямо в лицо! Я так тобой горжусь!

Медуза опустила глаза, будто я уличила ее в чем-то неприличном.

— Я сама не знаю, откуда это взялось. Двести лет я боялась одного ее имени.

— А сегодня она первой отвела взгляд. Я видела. — Я сжала ее пальцы и сказала тише: — Скоро все закончится и нам не нужно будет больше убегать.

— Да, наверное… — сказала Медуза и улыбнулась.

Персей стоял у трона. Что-то с ним произошло за те минуты, что длилось так называемое божественное вмешательство. Из грозного отчаянного героя, державшего в страхе целое царство, он превратился в человека, которого отчитали при всех. Спина его была прямой, но плечи будто придавило невидимым грузом. Желваки на скулах еще ходили, но взгляд потух. Он смотрел в пол, и мне впервые стало жаль его. Почти.

— Я рада, что обошлось без весомых жертв, Персей, — произнесла я. Голос звучал хрипло, но твердо.

— Считаешь, что победила, дорогая супруга? — Он поднял глаза, и не было в них больше ни интереса, ни прежней похоти, ни даже ярости, только что-то серое и усталое. — Поздравляю тебя. Ты поистине любимица богов.

— Это не победа, ведь я не хотела для тебя дурного. Может, ты и не поверишь мне, но я надеялась решить все с тобой мирно. И я рада, что нашему противостоянию пришел конец.

Он усмехнулся той самой кривой усмешкой — одной половиной рта.

— Для тебя это, может, и конец, но для меня только начало. Думаешь, я просто уйду, никак не ответив на то, что ты перерезала половину моего отряда? Моих верных товарищей? Оставлю позади то, как со мной обошлись? Нет, Андромеда, у меня еще остались кое-какие незаконченные дела. Но сейчас можешь расслабиться, мы разберемся с тобой позже.

Я не ответила, потому что слишком устала, чтобы гадать, что он имел в виду. Он в любом случае не посмеет пойти против воли Афины, поэтому пока его угрозы звучали пусто. Пусть делает что хочет, к тому времени я окрепну настолько, что он никак не сможет мне навредить.

Двери тронного зала с грохотом распахнулись, и все разом обернулись посмотреть, что происходит.

Кассиан вошел первым — высокий, с прямой спиной, в царском доспехе, который в этот раз был надет не для парада. За ним — два десятка воинов, не наших, чужих. Выправка наемников, союзники, о которых я ничего не знала. У двоих факелы, у остальных обнаженные мечи и копья. Двое юношей в дорогих доспехах держались рядом с братом не как воины, а как равные.

Брат оценил сцену мгновенно: я у колонны, Медуза с Пегасом рядом со мной, родители, кровь на полу. Его взгляд задержался на убитых стражниках, что привели родителей, и метнулся к Персею.

— Взять его, — приказал он своим.

Персей даже не дернулся, он был спокоен, но я вышла вперед, забыв про боль в ногах.

— Стой! Стой, Кассиан, не надо!

Он обернулся ко мне. Лицо его было холодным, собранным — лицо стратега, который уже расставил фигуры и ждет только сигнала.

— Ты ранена, — сказал он. — Кровь на хитоне. Это его рук дело?

— Это моих рук дело. — Я кивнула в сторону убитых. — На мне кровь тех воинов. Это я их убила.

Он с сомнением посмотрел на меня, но промолчал, и я продолжила:

— Афина была здесь, только что. Она запретила бой, сказала, что не благословляет эту битву и что тот, кто осмелится нарушить ее указ, будет наказан. Персей уходит.

— Уходит? — Он с еще большим сомнением покосился уже на самого Персея.

— Можете не провожать, — лениво протянул Персей. Его взгляд скользнул по юношам рядом с братом и задержался на одном из них. — Внук Полидекта, если не ошибаюсь. Вижу, в Серифе не стали дожидаться моего возвращения. Передай своим, что скоро я буду дома.

Юноша не ответил, только крепче сжал рукоять меча.

Отец шевельнулся. Я не сразу заметила, что он все это время стоял в стороне и молчал. Но теперь он шагнул вперед — медленно, тяжело, как человек, у которого каждое движение отдается болью в костях.

— Кассиан, — обратился он к нему, — я горжусь, что ты все-таки сумел до нас добраться. Но сейчас остановись: боги сказали свое слово, и никто из нас его не нарушит. На сегодня довольно крови.

Кассиан посмотрел на отца, затем на меня и уже спокойнее снова перевел взгляд на Персея.

— Да будет так. — И добавил то, что никто до него не осмеливался сказать вслух: — Но ты уйдешь сейчас.

Персей лишь небрежно кивнул. Наверняка он и сам устал от этого бессмысленного противостояния и больше не хотел ничего доказывать. Слишком многое случилось за этот час со всеми нами. Я выдохнула и позволила себе поверить, что все кончено.

Медуза коснулась моего локтя:

— Ты еле стоишь, тебе надо отдохнуть.

Я едва заметно покачала головой и тихо ответила, что не сейчас, дождусь, пока он уйдет.

Персей повернулся к своим, к тем немногим, кто остался, — человек десять, не больше, — и я не без удовольствия наблюдала за их растерянными лицами. Те, кто совсем недавно угрожал мне в моем собственном доме, теперь стояли сбитые с толку и ждали приказа от предводителя, который только что проиграл женщине. Должна признать, я ликовала.

— Собирайтесь, братья мои, — бросил он им. — Мы уходим.

Они начали двигаться: забирали копья, поднимали щиты, стягивались к своему предводителю. Кассиан дал знак своим, и те расступились, освобождая проход, а сам он отвел мать и Медузу на несколько шагов назад и встал перед ними.

Я смотрела на Персея. Да и не только я — все присутствующие провожали его взглядом. Он остановился в центре зала, ближе к выходу, высокий, все еще внушительный, несмотря на пустой рукав и усталое лицо. И что-то в его позе было не так: то, как он держал плечи, как медленно обводил зал взглядом, будто запоминал каждое лицо. На некоторое время его взгляд остановился на моем отце.

А я смотрела на брата. Кассиан стоял в пяти шагах от меня, заслоняя собой мать и Медузу, и я видела его лицо — такое чужое, такое взрослое. Он пришел после всего, что наговорил мне в Афинах, пришел биться за меня, за семью и за свое царство.

Где-то сбоку коротко, удивленно выдохнул воин — так выдыхают, когда из рук рывком выдергивают что-то тяжелое, — и я повернула голову на этот звук. Персей уже разворачивался всем корпусом, с копьем в единственной руке: даже однорукий, он был силен той силой, что досталась ему от отца при рождении. И он метнул.

Я не поняла, что происходит, просто увидела, что копье летит прямо в меня. Я дернулась, и ноги, которые и без того едва держали меня, не ответили. И в этот же миг мой отец сделал шаг. Он не пытался сделать это героически, не кричал и не прыгал. Просто шагнул вперед и вбок, как делал всегда, немного неуклюже, будто извиняясь за каждое движение. И копье, предназначенное мне, вошло ему в грудь.

Звук... Такой звук бывает, когда мясник разделывает тушу, — влажный, хрусткий, неправильный. Копье пробило одежду, кожу, что-то еще и вышло с другой стороны.

Отец посмотрел на меня, и в глазах его не было ни боли, ни страха — только удивление человека, который споткнулся на лестнице и не понял, что упал.

А потом он рухнул прямо мне на руки.

— Отец!

Я не удержала его, и мы с Кассианом, который только теперь понял, что произошло, вместе опустили его на пол.

Крик. Я не узнала свой голос. Рядом кричал кто-то еще, наверное, мать, но я ничего не слышала. Только упала на колени рядом с ним. Кровь уже текла по мрамору быстро, слишком быстро, гораздо быстрее, чем у тех стражников, которых я убила. Почему так много?

— Дети мои... моя драгоценная госпожа... — Он оглядывал нас, свою семью, самым счастливым взглядом и шептал наши имена. В последний миг его глаза расширились от страха: он смотрел куда-то мне за спину и будто пытался что-то сказать. Что он видит? Кто пришел за его душой? Неужели умирать так страшно? Но взгляд его вернулся к моему лицу и замер, и в нем уже ничего не было. Я держала его за руку, что была еще теплой, но в одно мгновение ослабла. Жизнь покинула моего отца.

Кассиан поднялся. Я видела его снизу, с пола, и не узнала его лица: холода в нем больше не осталось. Он выхватил меч и бросился к Персею, но двое юношей, что пришли с ним, перехватили его — один за плечи, другой за руку с мечом. Он рвался из их рук молча, и это было страшнее, чем если бы он кричал.

— Кассиан, нет! — Внук Полидекта держал его, упираясь ногами в скользкий от крови мрамор. — Ты слышал свою сестру: Афина не благословила этот бой. Начнешь его — и обречешь нас всех. Он заплатит, клянусь тебе, он заплатит, но не сейчас.

Я слышала это, но не могла оторвать глаз от отцовской руки в своей.

И тогда что-то ударило меня в бок.

Странно — я не сразу поняла, что это. Сначала был просто толчок, сильный, почти грубый, как на рынке, когда какой-нибудь носильщик задевает тебя плечом и даже не извиняется. Я даже не успела повернуться, только подумала: «Что это?»

А следом по телу разлился холод. Он начался где-то в боку и пополз вверх, к груди, к плечам, к горлу. Я опустила глаза и увидела древко. Оно торчало у меня под ребрами — неглубоко, но достаточно. Второе копье из пары: у воинов Персея они легкие, метательные.

За моей спиной что-то происходило: крики, звон оружия, топот. Кассиан что-то кричал, кажется, Медуза звала меня по имени. Но все это было далеко, будто на другом берегу реки.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то на полпути и вышел обратно с бульканьем.

Мать. Она была рядом. Я не заметила, когда она подошла, но теперь она стояла на коленях возле меня, как совсем недавно над отцом. Она, гордая и властная царица Кассиопа, чье платье всегда было безупречным, а спина прямой, — теперь ее руки дрожали. Она прижимала что-то к моему боку. Кажется, край своего пеплоса — ткань быстро окрасилась красным.

— Глупая, — шептала она, и в голосе ее было то, чего я никогда раньше не слышала в свою сторону. Это был страх за меня. Самый обычный, материнский, неприличный для нее страх. Неужели со мной все так плохо? — Глупая, глупая девочка. Что же ты наделала, зачем вернулась, зачем...

— Мама, — только и смогла сказать я и улыбнулась этой глупости. Что я хотела сказать? Что мне холодно? Что отец умер? Что я не хотела, чтобы все так закончилось? Или спросить, любит ли она меня теперь, ведь раньше я в это не верила?

— Не закрывай глаза, — сказала она. — Андромеда, смотри на меня. Смотри на меня!

Я смотрела, и у нее было красивое лицо — только сейчас я заметила, насколько. Тонкое, бледное, с темными дугами бровей. Глаза серые, брат унаследовал такие же, и в них плескалось что-то такое, чего я не могла разобрать.

— Ты не смеешь, — сказала она, и голос ее стал тем самым, царским, каким она говорила со слугами. — Слышишь? Ты не смеешь умирать раньше меня. Я тебе не позволяю. — И тише, прижимая ткань: — Всегда была упрямее всех нас. Вся в меня. Вся в меня, глупая.

Я хотела что-то ответить, но язык меня не слушался.

Холод поднялся выше — теперь он был в горле, в челюсти, в кончиках пальцев. Я больше не чувствовала ног, и это было почти приятно: наконец они перестали болеть.

Где-то надо мной голос Кассиана, твердый и чужой, сказал:

— Отдай его мне, Персей. Отдай, или никто из вас не выйдет отсюда живым.

Кто-то ответил, я не разобрала, кто. Звенело оружие, но никто не нападал.

Интересно, подумала я. Персею все-таки удалось победить меня. Даже если не своими руками, то руками того мальчишки, которого люди Кассиана уже выволокли на середину зала. Я помнила его, но так и не узнала его имени. Тогда, в толпе, он так крепко сжимал древко своего копья от ненависти ко мне, что обрати я на него тогда должное внимание, перерезала бы ему горло вместо той царапины, что оставила. Он защищает своего героя так самоотверженно и искренне и думает, что поступил справедливо.

— Мне не страшна смерть! — кричал мальчишка, пока его держали. — Я сделал бы это снова, слышите? Снова!

Его мигом заставил молчать Кассиан, когда со всей яростью ударил его по лицу.

А я лежала на мраморном полу собственного дома с дырой в боку и думала: как глупа, как нелепа моя смерть. Я пережила чудовище, пережила Персея, выстояла перед богами, и меня убил мальчишка, чьего имени я даже не знала.

Боль пришла не сразу. Сначала был только холод, а потом от бока поднялась горячая волна, такая острая, что я застонала. Я не хотела этого делать, ведь собиралась это делать только в постели с какими-нибудь прекрасными юношами, от удовольствия. Но сдержаться не получалось.

— Уберите копье, — сказала Медуза кому-то. — Нет, не трогайте, так она быстрее истечет кровью. Да где же лекарь?! Боги...

Но лекарь так и не пришел. Может, Асклепий и сумел бы чем-нибудь помочь, но я вряд ли доживу до его появления. Медуза наверняка думала о том же и держала меня. Ее пальцы, в любом обличье такие нежные, гладили меня по спутанным волосам.

Мать все еще прижимала ткань к ране, ее руки были в крови.

Холод дошел до глаз, и на какое-то время ничего не стало.

Потом я обнаружила, что стою. Я стояла у той самой колонны, у которой совсем недавно приходила в себя после Афины, и свет факелов ложился на пол сквозь мои руки.

Я посмотрела вниз. Там, на мраморном полу, лежала женщина в хитоне, перепачканном кровью и грязью. Вокруг нее суетились люди, кто-то кричал, кто-то бежал. А она лежала неподвижно, и глаза ее были открыты, но ничего не видели.

Это была я.

Боль ушла вместе с холодом, осталась только легкость, такая странная и неестественная, как если бы я вдруг стала воздухом. Ноги не болели, руки не дрожали. Амулет на шее у той, внизу, все еще висел, но ему больше неоткуда было брать тепло.

Я смотрела на тех, кого успела полюбить при жизни. Медуза стояла на коленях над моим телом, и слезы горя не омыли ее светлого лица: она лишь смотрела в пустоту, и лицо ее не выражало ничего. Пегас не отходил от нее ни на шаг и горестно смотрел на мое тело. Мать уже не прижимала окровавленную ткань к ране, она потонула в скорби и теперь рыдала над двумя телами. Кассиан стоял над мальчишкой, которого держали двое его воинов, и ни на кого не смотрел. Мальчишку повели к выходу, в темницу, и, проходя мимо Персея, он обернулся к нему — ждал, наверное, что тот вступится, скажет хоть слово. Персей смотрел на дверь. Потом он ушел со своими людьми, и никто его не задержал: пока я умирала, они успели договориться.

Убийца моего отца уходил живым. Еще утром я бы кричала, что за кровь платят кровью, вцепилась бы ему в лицо, если бы не смогла сделать ничего другого. Я знала, что должна сейчас чувствовать, помнила, как это бывает, как помнят вкус вина, которого больше не пьют, и искала в себе хоть тень той ярости, но ничего не находила. Ни ярости, ни горя, ни жалости к матери, которая выла над нами двумя. Я могла бы смотреть на это бесконечно, и мне не стало бы ни хуже, ни лучше.

Вот тогда мне стало страшно, если это можно так назвать. Страх ведь тоже чувство, а чувств у меня больше не было, был только вывод, холодный и ясный: меня становится меньше. Сначала ушла боль, потом холод, теперь ярость, и следом уйдет все остальное, пока не останется ничего, даже той, кто могла бы это заметить. Всю жизнь я больше всего боялась одного — ничего не чувствовать, прожить тихо и ровно, как жили те, кого я презирала, — и вот теперь это случилось со мной навсегда.

— Не смотри так долго, — сказал кто-то у меня за спиной. — Живые этого не любят, даже когда не видят.

Гермес стоял, прислонившись к той же колонне. Он был таким же, как в тронном зале совсем недавно, и все же я впервые видела его ясно, без того дрожания света, что окружает богов, когда на них смотрят живыми глазами.

— Ты пришел за мной, — сказала я.

— За всеми прихожу я. — Он пожал плечами. — Твоего отца я уже проводил. Он ждет тебя у Стикса, не захотел идти дальше один.

— Забавно, — сказала я. — Ты только сегодня дал мне защиту. А меня убили.

— Я обещал, что тебя не тронет ни один бог. Про людей уговора не было.

— Ты не сказал.

— Ты не спросила. — Он улыбнулся. — Ты вообще мало спрашиваешь, Андромеда.

Он протянул мне руку, и я взяла ее. Рука была теплой, и я не могла понять, чувствую ли я это тепло на самом деле или просто помню, какими бывают руки.

Мы вышли не через двери. Зал остался позади, и я не оглянулась. Вокруг не было ни света, ни темноты, только серое, ровное, без запаха и звука, и мы шли по нему, хотя ног я не чувствовала.

Я не увижу, что будет дальше. Не увижу своего брата на троне и мать, чьи глаза будут полны гордости за него. Не увижу, как он будет справляться с целым царством, каким правителем станет и кого возьмет в жены.

Я не увижу, как Медуза с Пегасом обретут свой спокойный берег и будут счастливы. Как она встретит свою судьбу и проживет достойную жизнь, ведь она заслужила ее. И мы никогда не улетим туда, где никто не знает наших имен.

Я не увижу, к чему приведут амбиции Эреба, и не услышу, как он просит простить его за то, что сделал. Ах, как бы мне хотелось быть живой ради этого.

Гермес шел рядом, и я думала о том, что он скоро меня забудет. Век богов долог, вечен, и я даже не промелькну падающей звездой в его памяти.

— Ты ведь забудешь меня, — сказала я. Это был не вопрос.

— У богов плохая память на мертвых, — ответил он и улыбнулся той же улыбкой, с которой подмигнул мне в тронном зале. — Обычно.

Я смотрела на него, бессмертного, которому некуда спешить, и думала о том, что умерла и теперь у меня нет даже шанса узнать, могла бы я когда-нибудь стать равной ему.

Стикс я сначала услышала: ни плеска, ни журчания, только ровный, бесконечный звук, будто кто-то медленно выдыхает и никак не может закончить. Вода была черной и не отражала ничего, даже нас.

— Монеты под языком у тебя нет, — сказал Гермес, глядя на воду. — И обряда над тобой никто не совершал. Харон таких не перевозит.

— И что со мной будет?

— Подождешь. Как все.

Отец стоял у самой воды. В его лице не было ни страха, ни вины, только тоска. Он протянул мне свою прозрачную, но твердую руку.

— Дочка.

— И что теперь? — спросила я, хотя знала ответ. Мне просто хотелось услышать это, чтобы удостовериться, что я действительно мертва.

— Уйдем в небытие, дочка.

Когда я обернулась, Гермеса рядом уже не было.

Я вложила свою руку в отцовскую. Мы стояли на берегу, где нет ни света, ни тьмы, и смотрели на воду, за которой начиналось то, куда уходят все души, где пусто и холодно, — Аид.

Глава 18. Белый гиацинт

Кассиан

Не так много времени оставалось до рассвета, когда мы закончили приготовления к предстоящему погребению. Слуги очищали тронный зал от последних следов случившегося. Кровь отмыли, мрамор снова был белым, даже слишком — будто ничего и не произошло. Только вот воздух все еще пах трагедией, и никакое благовоние не могло этого перебить.

Я стоял в семейной усыпальнице и смотрел на отца. Его одели в лучший хитон — тот самый, белый с золотой каймой, который он надевал на праздники и в котором всегда выглядел почти величественно. Но и сейчас, с закрытыми глазами и заострившимся лицом, он не был похож на царя — скорее на человека, который наконец перестал бояться. Мать вложила ему в руки цветок — белый гиацинт из его сада. Тот самый куст, который он растил десять лет и который зацвел только в прошлом году. Он тогда позвал нас всех посмотреть — меня, Андромеду, даже мать подозвал, хотя она редко ходила в сад. «Смотрите, — сказал он, и голос его дрожал от гордости, — это редкий сорт, который вывел я сам. Во всей Элладе не найдете подобной красоты». Никто из нас тогда не понял, что он хотел оставить после себя что-то — что-то прекрасное и живое. Мы не всегда воспринимали его всерьез, шутили между собой, что, возможно, он потерянный сын одной из муз, пытались объяснить природу его характера.

Цветок лежал у него на груди, белые лепестки даже не начали увядать, запах от них держался, и он действительно был прекрасен — слабый и сладковатый, очень напоминавший моего отца. Я смотрел на цветок, на результат его усилий, на лицо, которое после смерти стало спокойнее, чем при жизни, и думал: каким бы он ни был человеком, он сумел кое-что оставить после себя. Нас — хоть и не таких прекрасных, как этот цветок.

Андромеда лежала рядом. Мать настояла, чтобы ее одели в то платье, которое она любила на дочери больше всего: бледно-голубое, с золотой вышивкой по краю. Андромеда, кажется, называла его «море на закате». В нем она чаще всего играла на кифаре, а я слушал из-за колонны, хотя она всегда знала, что я там. Я вложил ту самую кифару ей в руки и, хоть ее пальцы уже не гнулись, все равно уложил их на струны — так, как она делала при жизни. Инструмент был старым, любимым, с потертой декой и небольшой трещиной у верхнего порожка. Она любила говорить, что трещина дает звуку характер. Теперь я понимал, о чем она говорила.

Я стоял и смотрел на нее, на свою сестру, которая пришла ко мне в Афины с дерзостью, масштабов которой я прежде в ней не замечал. А может, не хотел замечать, не хотел обращать на это внимание. Я вспомнил, как она сказала, что не хочет быть вещью, — и потом доказала, насколько. А умерла она так прозаично — не от руки героя, а от удара в спину, который нанес мальчишка.

Я не плакал. Наверное, слезы придут позже — может, через декаду, может, через год. Сейчас же во мне был холод и странная, почти чужая ясность. Я стал царем, когда уже потерял надежду стать им, — в одну ночь, как того и желал, и эта ночь забрала у меня отца и сестру.

Мать стояла по другую сторону от тел — в черном пеплосе, без украшений и без прически. Она выглядела старше и была молчалива. За всю ночь она почти ничего не сказала — только отдавала распоряжения слугам сухим, ровным голосом. Я видел, как ее тяготит вина — чувство, которое она не любила испытывать, но теперь не могла от него отмахнуться. Она никогда не признается в этом вслух, но, когда мы вкладывали дары в руки умерших, я заметил, как дрожат ее пальцы.

Краем глаза я заметил Медузу, которая тихо стояла у выхода. Она не подходила к телам и не участвовала в приготовлениях — просто стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела. Пегас ждал снаружи — в проеме входа я видел его белое крыло, подсвеченное огнями факелов. Он был слишком большим для усыпальницы и слишком живым для этого мертвого утра.

Я не знал, что она тут делает. Я знал ее недостаточно, чтобы заговорить с той, кто стала подругой моей сестры. Было странно смотреть на живую легенду из сказок, которые Лаэрк рассказывал нам с Андромедой перед сном. Передо мной стояла молодая женщина с седыми, почти белыми волосами и необычно бесцветными глазами. Несколько часов назад я видел, как она смотрела в лицо Афине и не опустила взгляд.

Когда пришел жрец с двумя серебряными оболами для Харона — по одному на каждого — и вложил их в уста покойных, Медуза шагнула вперед, мягко обозначая свое присутствие. Она смиренно поклонилась нам обоим, а затем посмотрела на нас с немой надеждой в глазах.

— Знаю, что сейчас не время, — она смотрела в глаза то мне, то матери, ища поддержки, — но позвольте мне сказать.

— Говори, — сказал я.

Она подошла ближе, остановилась у изголовья Андромеды и посмотрела на нее — лицо исказила гримаса боли, как будто она была не в силах видеть ее такой. Я прекрасно понимал это чувство. Затем, решив что-то про себя, она заговорила, глядя на мать.

— Я была горгоной, — начала она. — Ты видела меня, Кассиопа. Ты видела, как Персей держал мою голову в руках на потеху всем, как знак того, что он победил очередное чудовище.

Мать молчала, ожидая продолжения.

— И я действительно была чудовищем целых двести лет. Все эти долгие двести лет у меня не было ничего, кроме змей на голове. Я помню каждое мгновение той жизни, в которой я не могла умереть и не могла жить. И никто за все это время не подумал, что меня можно спасти. Я и сама не могла допустить этой мысли.

Она нежно коснулась пальцами лба Андромеды — легко, почти невесомо.

— Но для нее нет ничего невозможного. Она научила меня этому, когда, увидев меня отрубленной головой, решила, что может помочь мне и дать мне новую жизнь. Даже не зная меня, она была решительна и готова рисковать — не ради выгоды, а просто потому, что никогда не могла пройти мимо, не испробовав все возможности, что давала ей судьба.

Она говорила о ней так, будто та просто спала.

Медуза подняла на меня глаза, полные решимости.

— Я хочу вернуть ее. Хочу дать ей вторую жизнь, как она когда-то дала ее мне.

Мать втянула воздух — резко, как от удара. Я увидел, как ее пальцы сжались в кулак.

— Вернуть? — переспросила она, и голос ее был острым, как край разбитого черепка. — Ты говоришь о воскрешении? О том, чтобы вырвать душу из царства Аида?

Ее решительный взгляд был ответом.

Мать шагнула к ней. Лицо ее было бледным, с красными пятнами на острых скулах, и я знал этот взгляд: так она смотрела на слуг, когда они смели перечить, так она смотрела на отца, когда он колебался.

— Ты пришла бередить рану, которая еще даже не успела затянуться, — чеканно произнесла она. — Моя дочь мертва. Мой муж мертв из-за ее гордыни. А ты предлагаешь нам поверить в свою фантазию?

— Мама, — тихо сказал я, пытаясь потушить пламя, которое начало разгораться.

— Нет, пусть слушает! — Она не обернулась ко мне, все еще глядя на Медузу. — Ты понятия не имеешь, о чем просишь. Я уже потеряла дочь из-за того, что она прогневила богов, и не хочу за подобную дерзость потерять еще и сына.

Последние слова она выдохнула, а не сказала, и на этом выдохе кончился ее гнев. Осталась только усталость.

— Мама, — повторил я. — Оставь нас. Пожалуйста.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Медузу. Затем повернулась и вышла — медленно, с прямой спиной, но я видел, как она оперлась рукой о косяк, прежде чем шагнуть в коридор.

Мы остались вдвоем, не считая двух тел на мраморных столах.

— Ты не вовремя, — сказал я.

— Самое время, чтобы не дать сжечь ее тело. Асклепий сможет помочь, только если тело будет свежим.

— Асклепий? — Я вскинул голову. — Тот, о котором и так ходят сомнительные слухи? Чем же он может помочь?

И она рассказала: о том, как они с Андромедой летали в Эпидавр, о том, как Асклепий снял с нее проклятие, о том, что ее кровь — та, что с правой стороны, — способна воскрешать, о том, что он собирался провести опыт с воскрешением.

Я слушал, и чем больше она говорила, тем громче стучало в висках.

— Ты хочешь отвезти тело моей сестры к человеку, который прежде не делал подобного, — медленно произнес я, когда она замолчала. — И попросить его сделать это кровью бывшей горгоны, потому что когда-то он сказал, что попробует. Ты собираешься рискнуть душой и телом моей сестры, отдав ее на опыт, который — удастся он или нет, неважно — разгневает богов. Я правильно понял?

— Асклепий — сын Аполлона. Ему дозволено больше, чем обычному человеку.

— Персей — сын Зевса. И даже ему сегодня не позволили взять то, что он считал своим.

Ее бесцветный взгляд приобрел хитрый прищур, напомнивший мне взгляд сестры, когда та что-то задумывала. Медуза склонила голову набок, оценивая меня с ног до головы.

— Когда я была человеком, богам и их детям позволялось все. Я служила Афине и знаю их нрав: боги ничего не делают по доброте. Если сегодня они отвернулись от Персея, значит, им это зачем-то было нужно. — Она помолчала. — Пока я лежала у Асклепия, к нему приходили люди со всей Эллады, и они рассказывали странные вещи. Будто где-то разбили статую прямо на агоре. Будто в какой-то деревне перестали приносить жертвы. Будто ходит человек, который говорит против богов, и никто не знает, кто он и откуда.

Я слышал то же самое. С того дня, как я вернулся, слуги шептались по углам дворца, а торговцы у ворот пересказывали друг другу новости, которые с каждым разом обрастали подробностями: что-то случилось на севере, что-то на островах, что-то совсем рядом. Никто не знал, правда ли это и кто за этим стоит, но говорили об этом все. В Афинах меня учили, что правитель, который чувствует, как толпа от него отворачивается, вдруг становится щедрым и справедливым. Сегодня Афина при десятках смертных свидетелей отреклась от собственного любимца, и мне не верилось, что дело было только в Персее.

— Должен признать, решение богов о Персее удивило и меня, — сказал я. — Но испытывать их терпение подобными выходками мне не хочется.

— Ты говоришь о риске, которого она бы никогда не испугалась, — продолжила Медуза, и голос ее набрал силу. — Но ведь сейчас речь даже не о ней, а о том, что будет, если не получится. Ты боишься, что ее душа останется неупокоенной и виноват в этом будешь ты.

Я молчал.

— Но должна предупредить тебя, царь Кассиан: есть вещи похуже вины. Например, знать, что была возможность попробовать, а ты ею не воспользовался.

Я смотрел на нее — на эту женщину, которая двести лет была чудовищем, а теперь стояла передо мной с седыми волосами и тихим голосом требовала того, чего я никогда прежде не делал: поверить в невозможное.

— Ты говоришь, что хорошо узнала ее, — сказал я. Она смотрела прямо на меня и слегка кивнула. — Расскажи. Я не знаю, насколько она изменилась.

Она помедлила и начала говорить.

— Она рассказывала мне о вас. О том, как ты вытаскивал ее из передряг, когда вы были еще детьми. Как однажды, когда она разбила коленку, ты сказал ей: „Не плачь при них. Улыбайся — пусть думают, что тебе не больно. Поплачешь потом, когда никто не увидит“.

Я сглотнул.

— Когда мы летели в Афины, она говорила только о тебе. „Брат поможет, брат знает, брат что-нибудь придумает“. Она верила в тебя, как люди обычно верят в богов. Может, даже больше.

Я смотрел на Андромеду, на ее лицо — непривычно спокойное, чужое, неживое. На кифару в ее руках.

— Если бы на твоем месте была она, — тихо сказала Медуза, — она бы уже летела к Асклепию и не тратила время на расчеты. Она сделала бы это просто потому, что ты ее брат. Потому что она никогда не умела сдаваться.

Молчание.

— Ты правда веришь, что получится? — спросил я.

— Спроси ты меня об этом в прошлой жизни — никогда. Но теперь я верю, что нужно попробовать.

Я закрыл глаза и увидел ее — живую, дерзкую, несравнимо прекрасную. Ее дурацкую улыбку, когда она боялась заплакать. Я вспомнил, как она стояла передо мной в Афинах — злая, одинокая, с упрямой надеждой.

— Забирай, — решил я.

Медуза моргнула, будто не веря, что расслышала правильно.

— Забирай ее, лети к своему Асклепию и отдай ему. Через пять восходов солнца прилетай за мной. Я улажу дела и сам посмотрю, как идет воскрешение. Если решу, что это бесполезно, предам ее огню, как полагается. Я не позволю ее духу остаться неупокоенным.

Она выдохнула, и впервые за весь разговор ее лицо засияло надеждой — из спокойного стало живым, благодарным, почти счастливым. И я поймал себя на том, что впервые за эту ночь мне хочется кому-то поверить.

— Клянусь, — сказала она. — Клянусь, что вернусь за тобой, Кассиан. Ты не пожалеешь.

Погребальный костер зажгли до восхода — по обряду знати. Пламя поднялось быстро, сухо потрескивая от масла, которым пропитали дрова. Отец лежал на вершине — один. И когда огонь охватил его тело, мать наконец заплакала — не так, как плачут нанятые плакальщицы, а по-настоящему. Я обнял ее — впервые за много лет. Она не отстранилась.

Слуги подбрасывали в огонь благовония и масло. Жрец читал молитвы — старые, на языке, который уже мало кто понимает. Собрались придворные — те, кто не разбежался за последние дни. Они смотрели на огонь, на меня, на мать. Они смотрели на нового царя.

Где-то под дворцом, в темнице, сидел мальчишка, убивший мою сестру. Я обещал ему казнь и сдержу обещание, но не сегодня: сегодня его смерть принадлежала бы горю, а не царю, и каждый, кто стоял у этого костра, понял бы это. Сначала нужно было узнать, сколько людей Персея осталось в городе, сколько зерна в хранилищах и как долго Тимандр — внук Полидекта — согласится ждать обещанной мести. Феаген стоял среди придворных ближе всех к огню и, встретив мой взгляд, едва заметно склонил голову. Похоже, он думал о том же.

С первыми лучами солнца Медуза привязала к себе тело Андромеды — крепко, несколькими ремнями, — села на Пегаса, и его белые крылья распахнулись, наполняясь светом. Придворные провожали их взглядами и шептались. К полудню об этом будет говорить весь дворец, и мне придется решить, что им сказать.

Я смотрел на запад — туда, где в бледнеющем небе таяла белая точка: Пегас, уносящий мою сестру.

«Если бы на твоем месте была она, она бы уже летела к Асклепию».

Лети, сестра, лети. А я пока позабочусь о нашем доме.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге