Пограничник. Том 5: Охота на "Черный аист"
Глава 1
— Задавай, — с каким-то будто бы нервным выдохом сказал Давыдов.
— Правильно ли я понимаю, что если Шарипов попросит меня помочь ему вытащить отца Амины, Рустама Искандарова из лап душманья, я должен ему отказать?
— Верно, — кивнул Давыдов, — мы попытаемся вызволить его иначе. Но, видимо, Шарипов считает, что справится гораздо лучше нас.
Ну что ж, как командир, Давыдов имел право отдавать такие приказы. Тем не менее как человек, привыкший держать свое слово, я понимал, что его требование противоречит моим собственным принципам.
— Вопросов больше не имею, — холодно проговорил я.
— Очень хорошо, — кивнул Давыдов. — Надеюсь, Саша, мой приказ тебе ясен.
— Разрешите идти?
Начальник отряда поджал губы. Пристально уставился на меня. А потом сказал:
— Разрешаю, Саша. Иди.
***
Несколько дней спустя. Советско-Афганская граница. Где-то на участке заставы «Шамабад»
Когда Махмуд и Сардар вернулись из кишлака Комар, Нафтали наблюдал за советской стороной границы.
Командир боевиков внимательно всматривался в тот берег. Казалось, он был просто заворожен чем-то, что там происходило.
Их небольшая группа скрытно, но прямо при свете дня, подобралась к кишлаку и там разделилась. Двое отправились в Комар. Нафтали со своим заместителем по имени Махбуб пошли к Белой скале, но засели они отнюдь не на ее верхушке.
Командир «Чохатлора» справедливо рассудил, что за Белой скалой точно наблюдают пограничники. Потому располагаться прямо на ее вершине было бы глупо. Тогда они с Махбубом направились к левому склону холма. Засели там в прибрежной колючке и кустах можжевельника.
Боевики стали внимательно следить за советскими пограничниками. Если шурави вдруг заподозрят, что в кишлаке Комар появились чужие, Нафтали тут же отдаст приказ на отход. Никто не должен был знать, чем именно они занимаются.
— Командир, — отозвался Махмуд, когда они с Сардаром вернулись и заняли позицию в кустах, рядом с Нафтали и Махбубом.
— Докладывай, — сурово сказал Нафтали, не отрывая взгляда своих почти звериных глаз от советской стороны.
— Старик ничего не знает, — покачал головой Махмуд, — а девчонку он в последний раз видел только в день, когда ее забрали люди Юсуфзы.
Нафтали, наконец, оторвался от наблюдения и обернулся. Внимательно всмотрелся в обветренное, бугристое от застарелых оспин лицо Махмуда.
— Ты уверен, что он не лжет? — Холодным, даже угрожающим тоном спросил Нафтали.
Махмуд разулыбался. Показал командиру гниловатые зубы. А потом достал из-за черного кушака отрезанный палец. Продемонстрировал его Нафтали.
— Уверен, командир. Старик очень хотел, чтобы его палец остался при нем.
Нафтали хмыкнул.
— Вас не видели?
— Нет, — еще шире разулыбался Махмуд. — Эти трусливые крестьяне не увидят и ослиного дерьма перед своим носом.
— Хорошо, — благосклонно и надменно кивнул Нафтали. А потом снова уставился на тот берег Пянджа.
— Ты что-то видишь там, командир? — Спросил Сардар, проследив за взглядом Нафтали.
— Вижу, — кивнул тот, — вон там. Там шурави пробираются по берегу.
Сардар внимательно всмотрелся туда, куда кивком указал ему командир. Прищурился, стараясь рассмотреть на том берегу хоть кого-то.
— Я никого не вижу, — проговорил он.
— Нет, — с улыбкой покачал головой Нафтали. — Они там. Крадутся по берегу. Это советские пограничники. Сидят в своих секретах, вон в тех кустах.
Удивленный остроте зрения своего командира, Сардар достал бинокль. Прильнув к окулярам, попытался рассмотреть хоть какое-то движение в кустах, что росли через реку, на ее берегу. Однако он ничего так и не увидел. Даже протер окуляры концом своего тюрбана. Правда, и это не помогло.
— Где? Где они? — Спросил он хрипловато, но Нафтали ему не ответил.
— Шурави умеют прятаться, — разулыбался Нафтали, — интересно, умеют ли эти детишки воевать.
— Абади говорил, что нам не стоит попадаться им на глаза, — нудновато-гнусавым от сломанного носа голосом напомнил заместитель Махбуб.
Нафтали посмотрел на Махбуба так, что вполне себе рослый и крепкий моджахед просто съежился под его свинцовым взглядом.
— Ты хочешь сказать, что какой-то пакистанский шпионишка может диктовать мне, что делать? — Мрачно спросил Нафтали.
— Нет, командир, — бросил Махбуб гундосо.
— Я тоже так думаю, — гораздо мягче сказал звероподобный моджахедин, — но твои сомнения заставили меня сомневаться.
Махбуб поднял к Нафтали немного затравленный взгляд, но ответить не решился.
— Сомневаться в том, — продолжил Нафтали, — что ты достоин служить в рядах «Чохатлора».
Нафтали снова уставился на тот берег. Бросил:
— Они собираются уходить. К бою. Я знаю, где можно незаметно перейти «Пяндж».
— К бою? — Удивился Махбуб. — Но такой задачи перед нами не стояло…
Командир «Чохатлора» наградил своего заместителя колким, словно трескучий мороз, взглядом.
— Теперь стоит, Махбуб. Я хочу посмотреть, каковы «на вкус» мальчишки, умудрившиеся уничтожить банду прославленного Захид-Хана Юсуфзы и его сыновей. Хочу понять, так ли силен был Юсуфза, как о нем говорят. И так ли силен наш будущий враг, раз победил его.
***
— У них сейчас обед, — сказал Шарипов водителю, субтильному сержантику, сидящему за рулем УАЗика, — сходи в столовую. Накормят.
С этими словами особист вышел из машины. Хлопнув дверью, направился к воротам Шамабада. У калитки его уже ждал дежурный по заставе.
На территории заставы шла работа. Пограничники занимались делом. Кто-то подштукатуривал здания заставы. Другие меняли шифер на навесе, под которым обычно покоилась Шишига.
Голые по пояс погранцы, крыли крышу на конюшне. Завалы уже разобрали, и полным ходом шла укладка новых стропил.
Идя через двор вслед за дежурным, Шарипов нервничал.
Он давно не чувствовал такого беспокойства. Особист считал себя довольно хладнокровным человеком, но сейчас, в этот момент, он сам себе удивлялся. Удивлялся тому, как неприятное чувство тревоги склизким слизнем ползает у него по нутру.
Причиной всему была Амина Искандарова. Но не только. В большей степени он нервничал из-за Селихова.
Шарипов отводил этому солдату важную роль в плане, который собирался провернуть. В плане по вызволенную Рустама Искандарова с территории Афганистана.
«Если за все это время Рустам не вышел на нас сам, — думал Шарипов, — значит, у него серьезные проблемы».
Особист понимал, что сейчас Рустам может стать трофеем, что переходит из рук в руки различных бандформирований, все еще хозяйничавших на той стороне. И неизвестно, к чему это приведет. Возможно, к тому, что за него потребуют серьезный выкуп. А может быть, и к смерти разведчика.
Шарипов не хотел последнего.
Его отец — Булат, был человеком, которого Шарипов уважал больше, чем любого другого мужчину из тех, кого он знал. Он считал, что именно отец воспитал его тем, кто может нести тяжелую ношу офицера особого отдела и не сломаться под ее тяжестью.
Знал он также, что майор, а сейчас подполковник КГБ Булат Шарипов послужил наставником и Искандарову. Был одним из тех, кто готовил его к работе в Афганистане.
Так разве мог Хаким просто стоять в стороне и наблюдать за тем, как гибнет близкий друг его отца? Как он станет смотреть ему в глаза, если Искандаров умрет на чужой земле?
Еще Хакима мучила совесть, что он не смог признаться Амине в том, что знаком с ее отцом. В том, что видел ее грудным младенцем, когда в последний раз встречался с Рустамом.
Что бы было, если бы он солгал ей? Тогда девочка так и осталась бы в страхе за жизнь своего отца. В неведении о том, успеют ли советские спецслужбы вызволить ее Рустама. А что, если бы он сказал правду? Стала бы она винить Шарипова в том, что он, как она может подумать, ничего не делает для его спасения? Затаит ли она обиду на Хакима, если ничего не выйдет?
Он боялся обоих исходов, а оттого ничего ей не сказал. Ни слова. Просто не решился.
Но больше всего его беспокоил Селихов. Раньше он видел в нем просто талантливого и везучего солдата. Но кем был этот человек на самом деле? Какая угроза может от него исходить? Разумно было бы втягивать Александра в авантюру, что замыслил Хаким? Он не знал. Не знал, но понимал, что без Селихова все «операция» как минимум пройдет гораздо сложнее. Как максимум — провалится.
«Я должен понять, что это за человек, — подумал особист, — должен понять, можно ли ему доверять».
— Вить, — бросил он дежурному по заставе старшему сержанту Мартынову, — а Селихов где? В наряде?
— Он сегодня в тревожной группе, товарищ капитан. Но сейчас помогает парням с крышей.
С этими словами Мартынов махнул рукой в сторону конюшни, где кипела работа.
Там стучали молотки и звучали звонкие голоса молодых погранцов.
— Хорошо, — решился Шарипов, — передай Тарану, что я зайду к нему через пять минут.
— Есть.
Шарипов направился к конюшне, подошел. Уставился на то, как на верхотуре лазают солдаты. Как крепят и прибивают гвоздями новые стропила и перекрытия.
— Боец! — Крикнул он парню, сидевшему верхом на стропиле и звонко стучащему молотком.
Пограничник не сразу понял, что зовут именно его, заозирался. Потом поправил панаму и бросил взгляд вниз.
— Да! Ты! Как фамилия?!
— Матузный, товарищ капитан!
— Рядовой Матузный, где тут Селихов? Ты его видел?
Боец по фамилии Матузный не успел ответить. Вместо этого Шарипов услышал селиховское «я», прозвучавшее ровным тоном откуда-то из-за стен конюшни.
Потом на глаза особисту показался и сам Селихов. Поджарый, но широкоплечий, он вышел к нему в одних только галифе.
«Худощавый, — подумалось Шарипову, — почти как пацан худощавый. И этот мальчишка чуть не голыми руками убивал матерых душманов? Если б мне кто про него такое сказал, я б ни в жизнь не поверил».
Селихов застыл перед ним, уперся в Шарипова своим свинцово-тяжелым взглядом. Странным, для такого пацана, как он. Взглядом, скорее, сурового офицера, прошедшего ни одну бойню. Но ни как уж не солдата-первогодки.
Всем своим видом Селихов только подкреплял сомнения Шарипова.
— Ко мне, боец, — приказал Шарипов беззлобно и почти не строго.
Селихов нехотя пошел к нему. Когда приблизился, остановился, не сводя с особиста взгляда.
— Ну привет, Саша, — сказал Шарипов.
— Здравия желаю, — буднично бросил Селихов.
Шарипов едва заметно зыркнул по сторонам, привычным делом осведомляясь, а не греет ли кто поблизости уши.
— Есть разговор, — сказал Шарипов похолодевшим тоном, — серьезный. Касаемый, сам знаешь чего.
— Я все думал, когда же вы придете? — Сказал Селихов спокойным голосом.
Взгляд его заставил Шарипова поежиться. Особист давно научился узнавать по чужим глазам людские эмоции. Чувствовать, что испытывает человек, стоящий перед ним. Обычно солдаты испытывали чувство тревоги. Их зрачки бегали, а сами бойцы боялись показать особисту взгляд. Селихов был не таков.
— Я… — начал было Шарипов, но не закончил.
Вдали хлопнуло. Селихов обернулся, взглянул на небо. Туда же уставился и Шарипов. Другие бойцы тоже устремили взгляды к красной сигнальной ракете, хлопнувшей где-то у Пянджя, над Границей.
— Нарушитель! — Крикнул кто-то, — Наряд сигнал дает! Нарушитель!
Вмиг запела заставская сирена.
«Застава, в ружье!» — сквозь колокол прозвучал металлический голос дежурного по связи и сигнализации.
Селихов обернулся к Шарипову.
— В другой раз поговорим, товарищ капитан.
Глава 2
Когда Шишига остановилась за Системой, бой, завязавшийся на Границе, все еще продолжался. Начался он недалеко от заставы, на левом фланге. Плюс-минус в двух километрах от Шамабада.
Прежде чем мы в тревожке умчались на помощь своим, атакованный наряд успел передать по проводной связи, что на них напали меньше десятка боевиков.
Личный состав заставы подняли, чтобы перекрыть участок, на котором шел бой, а также смежные. Таран приказал ближайшим нарядам спешить к месту стычки.
Однако мы должны были прибыть туда первыми.
Когда тревожная группа под командой Черепанова выгрузилась из Шишиги, мы бегом направились туда, где должен был идти бой.
Автоматная стрельба была слышна еще полминуты, а потом стихла.
Я, двигающийся сразу за Черепановым, заметил какое-то движение в кустах, растущих у пограничной тропы.
Нарыв, бежавший первым, придержал Альфу. Собака инструктора натянула поводок, тащила его за собой куда-то вперед, однако быстро последовала команде инструктора и замедлиться.
— Смотрите, там! — Крикнул я.
Из кустов выбрались запыхавшиеся пограничники. Их было трое. Первым, сбивая шаг и чуть не спотыкаясь о собственные ноги, бежал Малюга.
Вот только я знал, что погранцов в наряде должно было идти четверо.
Бойцы казались уставшими и помятыми. Глубоко дышали, стараясь выравнять дыхание.
— Малюга, докладывай! — Крикнул ему Черепанов, когда мы встретились.
— Товарищ прапорщик… — Не в силах отдышаться и, запрокидывая от этого голову, начал Малюга, — наряд, под командованием старшего наряда Алейникова, следовал по правому флангу. Участок…
— Короче! — Крикнул Черепанов, — что произошло?! Где нарушитель?!
— Ушли, — Малюга указал куда-то назад, — мы двигались с соблюдением мер маскировки, но на нас устроили засаду.
— Засаду?.. — Опешил старшина.
— Где Алейников? — Вышел я вперед.
Малюга уставился мне в глаза. В них я прочитал настоящую растерянность.
— Они появились не пойми откуда. Открыли огонь… — Попытался оправдаться он, — мы не поняли, откуда стреляли. А потом внезапно началась рукопашная…
— Рукопашная? — Удивился Сагдиев, шедший с нами в тревожке.
— Они пытались захватить наряд, — констатировал Черепанов.
— Нет, товарищ прапорщик, — испуганно покачал головой Малюга, — мне казалось, они хотели перерезать нас живьем. Мы еле отбились! Я успел подать сигнал, и мы стали отступать!
— Где Алейников? — Повторил я.
Малюга не выдержал и опустил взгляд.
— Я не знаю. Он шел последним, пытался прикрыть наше отступление после того, как мы отбрыкались от этих духов…
Пограничник снова поднял на меня глаза.
— Странные они были… Во всем черном. Дрались, как звери…
— Так, — выдохнул Черепанов, быстро ориентируясь в обстановке, — раненные у вас есть?
— Нет, — покачал головой Малюга. Только побитые.
— Значит, идете с нами, — решил прапорщик. Потом скомандовал: — Тревожная группа, слушай мою команду! Отыскать и задержать нарушителей Государственной Границы. В случае оказания ими сопротивления — уничтожить!
Группа пустилась в погоню.
Примерно метров через триста Черепанов крикнул:
— Следы!
Все замерли.
Я почти сразу увидел отпечатки обуви, пересекшие КСП. Они следовали от пограничной тропы до системы.
— Гамгадзе, — скомандовал Черепанов, — связаться с заставой. Убедиться, нет ли сработки!
— Есть!
— Нарыв! Обследовать КСП, взять след!
Внезапно впереди снова раздались выстрелы. Это была серия одиночных.
— Сигнал «спешите на помощь», — сообразил я быстро.
— Точно! — Кивнул Черепанов, оторвав взгляд от Нарыва, который уже припал к следам нарушителей.
Альфа быстро обнюхивала отпечатки, попортившие красивый профиль контрольно-следовой полосы.
— Возможно, наряд, шедший к нам с соседнего участка! — Крикнул Малюга.
Несколько мгновений Черепанов соображал, потом выдал:
— Нарыв, оставайся здесь. Исследуй КСП. Вдруг прорыв. Оставлю тебе часть сил, остальные — за мной!
Прапорщик быстро распорядился, кому остаться, а потом мы помчались дальше.
Группа растянулась. Нас осталось лишь четверо, включая Черепанова.
— Слышишь, Сергей? — На ходу бросил я Черепанову, бежавшему первым, придерживая фуражку.
— Что?! — Крикнул он обернувшись.
— Боя нет. Впереди больше не стреляют.
Прапорщик нахмурился, а в следующее мгновение просто отвернулся, не сбавляя ход.
Остановиться он приказал только метров через триста. На берегу речушки Угры, впадавшей в Пяндж.
— А… Зараза… — протянул прапорщик, когда перед нами встала ужасная картина.
Безоружный Алейников лежал на берегу, метрах в восьмидесяти от нас… и не подавал признаков жизни.
— Сука! — Выругался Черепанов, стал зло плевать, а потом добавил смачным матом. Потом крикнул: — Давай к нему!
— Стойте! — Остановил всех я и перекрыл прапорщику путь рукой.
— Селихов! Ты что творишь?!
— Ты еще не понял? — Заглянув Черепанову прямо в глаза, сказал я, — мы имеем дело не с простыми бандитами.
— Что?!
— Они водят нас за нос. Сначала следы, потом выстрелы. Это были не наши. Они имитировали сигнал. Кем бы ни были эти нарушители, они пытаются разделить нас. Хотят чтобы мы приделывали их не единым кулаком, а распылялись. Сукины дети хотят силы наши растянуть. Тогда они смогут нам что-то противопоставить.
— Там Алейников! — Закричал Черепанов, — ему нужна помощь!
— А вдруг это ловушка? — Проговорил я холодно, — вдруг они заманивают нас в засаду?
Лицо Черепанова вытянулось от удивления. Взгляд на мгновение стал задумчивым и будто бы отсутствующим.
— Нет никакого прорыва. Следы на КСП ложные, — сказал я. — скорее всего, тот, кто их оставил, хотел сбить нас с толку. Знал, что мы оставим часть сил, чтобы их исследовать.
— Вернулся назад по своим же? — Пробормотал Черепанов тихо.
— Что вы стоите! Там же Стас! — Закричал нетерпеливый Малюга.
— Стой на месте! — Глянул на него я и выбросил руку в останавливающем жесте.
— Что на тебя нашло, Саша?! — Изумился Малюга.
— Стой на месте, — указал я на него пальцем, — если не хочешь лежать рядом с Алейниковым.
Малюга просто переменился в лице. Раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же его захлопнул. В искреннем недоумении уставился на меня.
Я глянул на Черепанова.
— Камыши, кусты, камни у реки — все это идеальное место для засады. Они используют Стаса как наживку для нас. Играют с нами.
— А что, если нет? — Поразмыслив несколько мгновений, проговорил Черепанов.
— Есть еще второй вариант, — покачал я головой, — они оставили его здесь, чтобы задержать нас и уйти на тот берег. Но это маловероятно. Единственный брод на следующем участке. Они знают, что встретят там сопротивление идущего нам навстречу наряда. А может быть, и еще большее — силы заслона. С ними им не справиться. Я думаю, они остались здесь.
— И что тогда? Что они, по-твоему, собрались делать? — Спросил мрачный, словно грозовая туча Черепанов.
— Тогда — вплавь, — указал я на Пяндж, который был тут достаточно широким, но не очень бурным, — но им нужно убедиться, что не будет хвоста. Что их не застанут врасплох, пока они будут преодолевать реку. И для этого им нужно быстро расправиться с ближайшими преследователями — нами.
Да… Нам достался очень хитрый противник. Душманье Юсуфзы отличалось коварством, но по-настоящему опытных бойцов в банде было не так много. Большинство лишь вчерашние крестьяне. Некоторые даже не обстрелянные. Тут мы имеем дело с гораздо более умелым противником.
— И что ты предлагаешь? — Сдался Черепанов.
— Займем стрелковые позиции, — сказал я, — тогда они поймут, что мы раскусили их план. И им придется делать следующий ход. Они знают, что время поджимает. Скоро здесь будет подкрепление. Нарыв, наверняка уже понял, что следы были уловкой.
— А Алейников? — Кивнул Черепанов на Стаса, лежащего от нас метрах в двухсот.
Я поджал губы.
— Я пойду к нему. А вы прикроете. Если он еще жив, я вытащу его к безопасному месту.
Черепанов засопел, но все же кивнул.
— Все слышали Селихова, — сказал он мрачно, — к бою.
Пограничники тут же ушли с тропы. Залегли за кустами и в подходящих складках местности.
— Готов, Саша? — Сказал Черепанов, когда мы с ним упали за большим кустом, а потом стиснул свой Стечкин.
— Готов. Пошел. Если что — прикрывайте.
Я пригнувшись чуть не гуськом пошел вперед. Старался скрыться за кустами округлой колючки и можжевельника, которым поросла кромка берега почти у самой пограничной тропы. Нужно было торопиться и стараться не выдать своего присутствия врагу, который, скорее всего, засел где-то поблизости.
Чуть больше минуты мне понадобилось, чтобы скрытно преодолеть почти все расстояние до Стаса и понять, что он все еще жив.
Алейников лежал на спине, распластав ноги и руки. Грудь его медленно вздымалась при каждом вдохе. Тем не менее он не шевелился. Возможно, был без сознания.
Я остановился за кустами и большим валуном. Нас с Алейниковым разделяли какие-то семь или восемь метров. Отсюда нельзя было рассмотреть, куда ему прилетело и прилетело ли вообще. Однако мои догадки оказались верны — пограничника обезоружили. Ни автомата, ни подсумка с патронами, ни даже штык-ножа я на нем не увидел.
Тогда я достал из подсумка РГД-5. Вкрутил запал и заблаговременно разжал усики чеки. Аккуратно сунул гранату в карман, а потом, взяв автомат, привстал, осмотрелся.
На первый взгляд вокруг не было ни души. Тогда я решился и, пригнувшись, скорой перебежкой, помчался к Алейникову. Застыл рядом с ним на колене. Вскинув автомат, стал быстро водить им из стороны в сторону, выцеливая предполагаемого врага.
В этот момент Алейников вдруг вздрогнул, закашлялся, а потом очень глубоко и хрипло вздохнул.
— Тихо, не шевелись, — сказал я резко.
— М-м-м-м… — Застонал Алейников, — больно… Не могу… Больно…
— Не шевелись, — повторил я и переместился ближе к его голове.
— Это не духи… Это какие-то звери… — Прошептал мне Алейников, потом нервно прыснул, — живого места на мне не оставили…
— Где болит? Куда ранили?
— Не ранили… Били… Кажется, у меня переломаны ноги. Ни черта кроме боли ниже яиц не чувствую…
— Придется потерпеть, будет еще большее.
— Что?
Я схватил Стаса за шиворот и изо всех сил потащил прочь с пограничной тропы.
— М-м-м-м… — Застонал Алейников зажмурившись и стиснув зубы так, что даже я услышал, как они скрипнули.
— Терпи… — Прошипел я вполголоса.
— Они… Они что-то задумали… Это непростые бандиты, как было с Юсуфзой. Они точно военные профессионалы. Кажется… М-м-м-м… Кажется, их обучали воевать…
Я пятился, потянув Стаса к берегу. Вдобавок мне пришлось не переставать водить стволом автомата из стороны в сторону, чтобы быть начеку, выцеливая возможного противника.
— Засада? — Бросил я.
— Не… не знаю, но они меня не убили, но могли бы, — простонал Стас, — я не знаю почему.
— Чтобы ты звал нас на помощь, — ответил я холодно.
— Что? — Бросил Стас, и гримаса боли на его лице сменилась изумлением.
А потом хлопнуло. Пуля легла в полуметре от бессильных ног Алейникова.
Все было предельно ясно. Они ожидали увидеть рядом с Алейниковым весь наряд и просто расстрелять нас, как уток. То, что я появился тут один, ввело врага в замешательство. Возможно, они решали, стоит ли и меня тоже брать живым. Возможно, пытались понять, где остальные пограничники.
— Засада! — Крикнул я и тут же залег.
Откуда-то из кустов, что раскинулись за Угрой, по нам вели огонь одиночными.
Пограничники, что остались немного позади меня, тут же ответили стрельбой куда-то в направлении позиции противника.
Стрельба со стороны врага немного поутихла. Кажется, они пригнули головы, стараясь понять, откуда именно по ним бьют наши. Это позволило мне выиграть несколько секунд времени и понять, где сидит враг.
Когда кто-то из противников дал по мне короткую очередь, и пули просвистели над головой, я увидел дульную вспышку. Стреляли с того бережка Угры, из кустов, почти под Системой. Враги вели огонь наискось.
Каменистый, возвышавшийся берег скрывал их позицию от глаз пограничников, но открывал самим духам такой обзор, что они способны были уничтожить большую часть наряда, если бы застали нас врасплох на самом берегу Угры. Черепанов же с парнями не представляли для них угрозы, пока не подойдут ближе, и кусты не окажутся на их линии обстрела.
— Хитрые, сукины сыны… — Протянул я сквозь зубы, нащупав гранату в кармане, — но я хитрее.
Вытащив РГД, я дернул чеку зубами, а потом швырнул гранату к кустам, где засели враги.
Не успела граната упасть на землю, как огонь духов прекратился. Они заметили, что я метнул им РГД.
— Пошли! — Крикнул я и вскочил, потянул Стаса к кустам, до которых остались какие-то метры пути.
Спустя мгновение, моя упавшая граната хлопнула. А еще через три секунды огонь противника возобновился.
Правую руку мою внезапно дернуло. Боль прошила плечо, автомат дрогнул в руке. Но я не опустил его.
— Саша! — Крикнул Стас.
— Прорвемся, — хриплым от боли голосом ответил я и дал очередь наугад.
Глава 3
Калашников непослушно заплясал в моей раненой руке, выпуская пули невесть куда. Тем не менее это снова заставило врага притихнуть и прекратить огонь.
Они явно считали, что я раскусил, где находится их позиция, раз уж метнул гранату практически в нее.
Я опустил автомат, таща Стаса.
— Саша! Ты ранен! — Захлебываясь собственным криком, очень хрипло заорал Алейников.
— Все хорошо! — Бросил ему я, а потом, когда до кустов осталось чуть меньше метра, по нам снова открыли огонь.
Я не терял времени зря, чтобы скорее добраться до укрытия, просто потянул Стаса изо всех сил. От боли в ногах Алейников вскрикнул. Я же завалился на спину в спасительном рывке.
Откинув автомат, сел и вцепился Стасу, лежащему у меня почти что на ногах, в одежду. Потянул снова, втаскивая и его в кусты.
Пули свистели тут и там, над нашими головами. Хлопали рядом в песок, беспокоили разлапистые ветви можжевельника. Да, укрытие так себе, но теперь мы, по крайней мере, небыли прямо перед носом противника.
— М-м-м-м… Болит… Не могу… — Стонал Стас, вцепившись себе в бедра.
— Не дрейфь! Мы выберемся отсюда живыми. Я тебе обещаю!
С этими словами я принял сидячее положение, поджав ногу. Потом нащупал и подобрал свой автомат, вдруг увидел, что противник перешел в атаку.
Душманы, одетые в черное, перебегали пограничную тропу, чтобы занять новые позиции на берегу.
«Так вот кто это такие, — тут же промелькнуло у меня в голове, — мы имеем дело с «Черным аистом».
Сомнений не было. Лишь эти боевики носили во время афганской войны черную форму.
«Черный аист» или «Чохатлор» были отъявленными негодяями. В прошлой моей жизни я несколько раз сталкивался с ними.
Набранные из афганских моджахедов и иностранных наемников, подготовленные пакистанскими военными инструкторами, «Черные аисты» выполняли роль своеобразного спецназа душманов.
Это были кровожадные и умелые солдаты. Каждый из них был профессионалом, что называется, широкого профиля.
Большинство из боевиков этого подразделения умели работать с разными видами оружия. Они могли действовать как снайперы, как радисты и минеры. Отлично ориентировались на местности. Были выносливы и неприхотливы в быту.
Их религиозные воззрения, как правило, отличались радикальностью. Потому среди других мусульман, бойцы «Чохатлора» считались преступниками. Преступниками не в общем смысле этого слова, а в религиозном. Были теми, кто в своем «джихаде» приступал любые исламские законы в своих целях, считая, что трактуют их исключительно верным образом.
«Аисты» по большей части выполняли диверсионно-разведывательные миссии, устраивали время от времени засады на советских солдат.
Считалось, что подразделение было сформировано пакистанскими спецслужбами в собственных целях. И базировалось оно, как правило, на границе Пакистана с Афганистаном.
Да уж. Далеко же занесло этих «Аистов». Если они появились здесь, значит, дело серьезное. По своему опыту я знаю, что «Чохатлор» никогда не приходит просто так.
Боевиков было четверо.
Я видел, как двое успели перейти на берег, а двое залегли на тропе, когда пограничники во главе с Черепановым открыли по ним огонь.
Те ответили. Один из аистов даже принялся строчить по погранцам из РПК, что установил на сошках.
А вот перебежавшие не спешили отвечать нашим и поддерживать своих огнем. Что-то было тут не так.
— М-м-м-м… — Застонал Стас.
— Тихо, — тут же сказал ему я, засев за кустом, — не шуми.
— Больно…
— Я знаю. Но ты можешь нас выдать.
Я заметил, как двое аистов пробираются по берегу. Шли они пригнувшись и прятались за кустами.
Первый боевик был широкотелый, с большой черной бородой и маленькими глазками. За ним следовал узкоплечий с очень некрасивым лицом. Оба были одеты в черные длинные рубахи, черные же шаровары и тюрбаны того же цвета.
«Обходят — подумалось мне, — решили, что прикончили меня, а Стас слишком изранен, чтобы сопротивляться. Теперь хотят подобраться к Черепанову и закидать их гранатами. А потом свободной уйти на тот берег».
В этот момент я решил, что не дам им этого сделать. Кроме того, духи меня явно не замечали. По крайней мере, пока.
Тем не менее стоит им приблизиться еще на несколько метров, и они увидят нас со Стасом. Инициативу нужно было брать в свои руки.
Взяв автомат, я принялся поджидать их, сидя на колене. Внезапно боевики изменили строй. Здоровяк обернулся, что-то сказал узкоплечему и тот пошел первым. Достал из подсумка на груди гранату.
— Давайте, подойдите поближе, — очень тихо процедил я сквозь зубы, держа мой зеленый Калашников наготове.
Когда они подобрались на расстояние меньше трех метров, я открыл огонь по первому боевику прямо через кусты.
Пули кучно вошли в голову согнувшемуся душману. Они разорвали и измяли его объемный тюрбан, раскололи голову. Аист не издал ни звука. Он просто рухнул вперед и растянулся на земле, погибший на месте.
Тогда я открыл огонь по второму. Дал по бородатому гиганту короткую очередь. Когда пули угодили ему в плечо, тот просто завалился набок, в кусты. Колючка сухо захрустела под тяжестью его тела.
Долго гадать, жив ли он, мне не пришлось. Все потому, что боевик тут же открыл ответный огонь. Раненный, он принялся стрелять из неудобного положения и невпопад.
Я пригнулся, когда пули стали кромсать можжевеловые ветки повыше моей головы. Припал к земле, чувствуя, что за шиворот мне насыпало иголок.
Аист выпустил длинную очередь, а потом его автомат затих.
Готов поклясться, что я слышал, как среди шума перестрелки бойцов «Черного аиста» и пограничников, вхолостую щелкнул автомат бородатого.
Я не стал рассуждать, был ли это инстинкт или адреналин обострил мой слух. Факт оставался фактом — у меня появился шанс с ним расправиться.
Вскочив на ноги и стискивая автомат, я бросился к духу, чтобы добить его. Метнувшись в сторону, чтобы обойти кусты, что нас разделяли, я вскинул АК. Увидел огромного духа, примявшего своим широким телом кусты колючки.
Я заметил, как он судорожно меняет магазин.
Душман тоже заметил меня, а потом сделал то, чего, признаюсь, я не ожидал: вместо того, чтобы вставить магазин в бункер автомата, он просто кинул в меня рожком. Целил в лицо. Причем метко. Не защитись я предплечьем, аист попал бы прямо в цель.
Когда рожок больно ударился мне в локоть и отскочил, оказалось, что аист уже на ногах.
Гигант бросился на меня, вцепился в автомат.
Весил он точно под сотню килограмм. Не чета моим шестидесяти пяти…
Потому аист просто сбил меня с ног. Вместе мы рухнули на песок и редкие камни берега. Душман оказался сверху.
Его уродливое, заросшее по глаза лицо, оскалилось крупноватыми желтыми зубами. Маленькие злые глаза вспыхнули яростью.
Навалившись мне на автомат, он с медвежьей силой принялся душить меня моим же собственным оружием.
Когда дух понял, что побеждает, лицо его исказила злая улыбка.
Он рано радовался.
Все потому, что я отчаянно отпустил автомат правой рукой, отодрал его указательный палец от цевья и с хрустом сломал.
Душман хрипло завопил. Ослабил хватку. Поднявший на колени, он вцепился себе в руку и с диким воплем уставился на сломанный, неестественно вывернутый указательный палец.
Я вскинул автомат, метя ему в лицо. Дух, несмотря на увечье, отреагировал: схватил мой АК за ствол. Я нажал на спуск.
Прозвучал треск очереди. Он вплелся в шум боя, что все еще продолжался на пограничной тропе.
Когда и мой автомат щелкнул вхолостую, я понял, что пули ушли мимо боевика.
Тем не менее он закричал, закрыл лицо руками и, отшатнувшись, встал. Пыхтя и рыча от боли, попятился.
Я, не теряя времени и не сводя с боевика взгляда, принялся перезаряжать автомат.
Когда он убрал руки от лица, вся его правая сторона оказалась в ожогах от пороховых газов, вырвавшихся из ствола моего оружия при стрельбе. Левый глаз побелел, как белеют глаза у сваренной рыбы.
Дух исступлённо зарычал и просто бросился прочь, к реке. В этот момент я, лежа на земле, вогнал магазин на свое место. Передернул затвор. Когда ловко перевернулся на живот и уже было хотел поймать убегавшего боевика на мушку, услышал, как Стас кричит сломавшимся голосом:
— Саша!
Я обернулся и метнул взгляд к Алейникову. Он лежал между кустов, уставившись на другого духа в черном. Тот замер над пограничником и удивленно таращился на него изумленными глазами. Видимо, просто наткнулся на раненого Стаса, когда спешил на помощь своему подельнику.
Раздумывать мне не приходилось, и я в одно мгновение направил автомат на душмана. Дал очередь.
АК выплюнул три пули. Две попали Душману в грудь, одна в лицо. Дух странно булькнул и завалился прямо на Алейникова.
Когда я обернулся, огромного душмана уже не было на берегу. Эта падла умудрилась уйти.
***
Нафтали выбрался из воды только гораздо ниже по течению.
Он чувствовал, что выбивается из сил из-за полученных ранений и потому не переплыл реку сразу, а поддался течению, что понесло его ниже. Тем не менее, он был не в силах признаться себе в этом. Моджахед просто мысленно сослался на то, что так будет безопасней и с Советской стороны за ним точно никто не станет наблюдать. Просто упустит из виду.
Командир отряда «Чохатлор» с трудом вышел на берег, рухнул на колени, а потом и на спину. Принялся глубоко дышать, стараясь перевести дух.
Он задрал правую раненую руку. Всмотрелся в неестественно вывернутый и опухший палец. Потом схватился за него, с хрустом выправил. Попытался сжать и разжать. Почти сразу понял, что кроме вывиха, он получил еще и перелом.
Но палец — это полбеды. Плечо ныло от огнестрельной раны. Лицо было обожжено и буквально горело огнем. Один глаз почти не видел.
В воде боль эта немного стихла. Но по мере того как пораженная раскаленными пороховыми газами кожа сохла под ярким, высоко стоящим солнцем, адское жжение нарастало все сильнее и сильнее.
Однако Нафтали почти не думал о своих ранах. Весь его разум занимали другие мысли.
«Проклятый мальчишка, — со злостью думал он — тебе просто повезло».
Иначе как можно было объяснить то, что в рукопашной схватке, умением в которой Нафтали хвалился перед всеми своими подчиненными, его победил какой-то мелкий шурави-пограничник?
Нафтали просто не мог признать, что парень оказался более умелым и быстрым, чем он. Более того — моджахеду это даже не приходило в голову.
«Везучий наглец, — вертелось у него в уме, — ну ничего. Когда мы с тобой встретимся в следующий раз, я отрежу тебе голову».
Эти мысли все сильнее наполняли душу Нафтали злостью. Заставляли его дышать прерывистее и глубже.
Все, чего он хотел сейчас — голыми руками свернуть наглецу шурави шею.
И все же, нутром своим Нафтали чуял, что что-то с этим пограничником было не так. Стойкое чувство, что моджахеда обманули, скребло ему по сердцу.
И обманул его именно этот шурави. Обманул тем, что оказался совершенно не тем человеком, за которого его принял командир «Черного аиста».
— Я запомнил… твое лицо, мальчишка, — хрипло и отрывисто проговорил Нафтали, — очень хорошо запомнил… И когда-нибудь я за тобой вернусь…
***
— Надеюсь, носилки не из-под этих троих душманов… — кисловато ухмыльнулся Алейников, а потом скривился от боли.
Самостоятельно идти он не мог, и потому, когда бой закончился, Стаса доставили на Шамабад на Шишиге. Черепанов и часть тревожки продолжали поиск. Меня с Малюгой и Канджиевым отправили на заставу, чтобы было кому присмотреть за раненым Стасом по дороге.
К этому моменту Таран уже знал о раненном и связался с отрядом. За Алейниковым выслали МИ-8. Вертолет, вылетевший десять минут назад, должен быть уже на подходе.
Стасу оказали первую помощь: на открытый перелом на левой ноге наложили ИПП, хотя кровоточил он не сильно. Ноги Стаса зафиксировали в шинах из подходящих дощечек, что взяли со стройки крыши для конюшни.
Алейникову ввели обезбол, а Таран дал ему выпить водки из собственных запасов, чтобы взбодрить его угасающее от боли сознание.
Готовя Алейникова к транспортировке, его уложили на носилки прямо во дворе Шамабада. Оставили с ним меня, на случай, если Алейникову что-то понадобится.
Пересилив боль, Стас кивнул на тела троих «Аистов», лежавших чуть в сторонке. Таран с Пуганьковым и капитаном Шариповым стояли рядом с уничтоженными нарушителями и о чем-то разговаривали.
— Что эти тут забыли? — Проговорил Стас, — это ж необычные духи. Больно они умелые оказались…
— Это бойцы из «Черного аиста», — сказал я.
Стас покивал.
— Слышал о таких… Вроде спецназ афганский… Говорят лютые… Вроде даже слышал, что они мотострелков наших постреляли… Год назад примерно.
— Май восьмидесятого, — покивал я, — бой у кишлака Хара. Там погиб первый батальон шестьдесят шестой Выборгской бригады. Боевики «Черного аиста» приняли непосредственное участие в том бою.
— Да-да… Кажется… Оно… — Стас вдруг неудачно пошевелился и стиснул зубы, борясь с болью. Когда его отпустило, то продолжил: — Как рука?
— Нормально, — сказал я, — царапнуло. Жить буду.
— Х-хорошо… — заикнулся Алейников и зажмурился.
Когда боль снова немного отступила, Алейников попытался подняться, чтобы куда-то посмотреть, но я ему не разрешил:
— Ты че делаешь? Не дергайся.
Он откинул голову, поджал губы.
— Страшно, Саша, — проговорил Алейников, — очень страшно было мне на свои ноги смотреть. Теперь после водки, я и сам хочу. Хочу глянуть, что эти сукины дети сделали со мной…
Алейников замолчал, уставившись пустым взглядом в небо.
— А вдруг так переломали, что уже не пойду?
— Пойдешь, — сказал я, — подлатают тебя, и пойдешь.
— А если служить не смогу? — Проговорил он, не меняя выражения своих пустых глаз, — я ж только смирился со своей долей. Решил, что мне в армии место… А теперь это?
— Поживем увидим, — сказал я. — Тебе сейчас о другом думать надо.
— Падла эта бородатая мне ноги ломала… — Проговорил Алейников, немного погодя, — здоровенный такой душман... Приказы всем раздавал… Видать, ихний командир.
— Я дрался с ним, — признался я.
Глаза Стаса вдруг прояснились, он глянул на меня:
— Дрался?
— Да. Гостинцев ему оставил, — я постукал пальцем себя по скуле, — Он меня теперь надолго запомнит.
Стас вымученно улыбнулся.
— На себе не показывай…
— С тобой все будет хорошо, — продолжил я. — Тебя поставят на ноги. Но если случится так, что служить уже не сможешь, знай две вещи: первое — это не конец света. У тебя еще вся жизнь впереди. Второе: — я отомщу за тебя.
Если до этого Стас пытался как-то держаться и даже отпускал глупые шуточки, то теперь вдруг совсем помрачнел. Лицо его сделалось каким-то скорбным. Алейников заглянул мне прямо в глаза.
— Если эта падла попадется мне снова, — продолжил я, — обещаю, что убью его.
Несколько мгновений Алейников пристально смотрел на меня, потом мелко покивал.
— Спасибо, Саша.
МИ-8 хлопал лопастями где-то в небе. Уносил на своем борту Стаса.
Я внимательно наблюдал, как советский вертолет все уменьшается на фоне чистого синего неба. Как превращается в маленькую точку над цепью гор Дастиджумского перевала.
— Селихов, — раздался из-за спины голос Шарипова.
Я обернулся, глянул в глаза особисту.
— Черный аист, — начал он немного погодя и кивнул на трупы, лежащие у него за спиной. Потом усмехнулся, — уж кого-кого, а этих головорезов у нас можно было ожидать в последнюю очередь.
— Что думаете по этому поводу?
— Думаю, что они заняты тут чем-то важным, — сказал Шарипов задумчиво, — и это нам с разведкой и предстоит выяснить.
Шарипов уставился мне прямо в глаза. Нахмурился и добавил:
— Но я хотел поговорить с тобой совсем не о том.
Догадываясь, что нужно особисту, я тем не менее спросил:
— А о чем?
Шарипов едва заметно заозирался. Бросил:
— Отойдем, если ты не против.
— Сейчас не лучшее время, Хаким Булатович.
— А когда бывает «лучшее время»?
— Это допрос, товарищ капитан?
— Нет, — выдал Шарипов, немного погодя.
— Тогда чего вы боитесь?
Глаза Шарипова блеснули раздражительностью.
— Скажем так: разговор этот не для посторонних ушей.
— Но если это не допрос, и процессуальные нормы меня не сковывают, то могу сказать, что мне нечего скрывать от моих товарищей, товарищ капитан. Я не против поговорить с вами и считаю, что двор Шамабада вполне подходящее для этого место.
— Ты хочешь, чтобы я устроил допрос? — Сузил он глаза.
— Как вам угодно, — я пожал плечами, — но в таком случае вам не стоит рассчитывать на мою сговорчивость.
Особист молчал долго. Полминуты ему потребовалось, чтобы решиться. Тем не менее он наконец заговорил:
— Знаешь, Саша, а ты удивил меня своими знаниями по части взрывных устройств. Ну тогда, у Волчьего Камня.
— Сочту это за похвалу, — холодно и уклончиво проговорил я.
Шарипов ухмыльнулся.
— Насколько я знаю, так глубоко вы подобные вещи не изучаете. Следовательно, знания эти ты получил где-то еще.
— Я с детства был очень любознательным человеком, — проговорил я, — а что, мои знания вас смущают? Считаете, что подобных вещей мне знать не положено?
— Считаю, что подобных вещей ты знать просто не можешь, — покачал головой Шарипов.
— И все же знаю. И хочу напомнить, что эти знания спасли вам жизнь.
Шарипов замолчал. Нахмурился.
— Я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь, Саша, — проговорил он наконец. — Потому ответь, кто ты такой на самом деле, сержант Селихов?
Глава 4
— Я думаю, товарищ капитан, вы знаете мою биографию ни чуть не хуже меня самого, — проговорил я.
На лице Шарипова заиграли желваки. Губы его едва заметно, но все же неприятно искривились. Он начал:
— Селихов, Александр Степанович, родился в станице Красная Новокубанского района, Краснодарского края. Отец — Степан Семенович Селихов, шофер в местном колхозе «Новатор». Мать — Зоя Васильевна Селихова — учительница начальных классов в средней школе номер девять. Брат…
При слове «брат», Шарипов странно сузил глаза. Взгляд его сделался проницательным и колким, словно битое стекло.
— … Павел Степанович Селихов. Да не просто брат, а близнец. Срочную службу проходит в пятьдесят шестой отдельной десантно-штурмовой бригаде, в звании ефрейтора. В школе братья Селиховы учились хорошо и удовлетворительно. Александр закончил школу без троек. У Павла две — по математике и химии. Приводов братья не имели, на учете не стояли. Сначала пионеры, а теперь и комсомольцы. Состояли также в ДОСААФ. С дисциплиной у вас пожиже… Особенно у твоего брата Павла. Он, оказывается, в школе был тем еще забиякой и драчуном. Не то что ты, относительно спокойный, по сравнению с ним, ученик.
Я хмыкнул. Ну что ж, ничего другого от офицера особого отдела я и не ожидал. Шарипов действительно неплохо изучил меня. Права, забавно было слышать, что он считает, что биография моего брата Саши принадлежит мне. Забавно и даже непривычно, хотя за много месяцев я уже приучил себя зваться Сашей Селиховым.
Но тут было ничего не поделать. Своими действиями, хоть и не намерено, я привлек к себе достаточно внимания. Теперь оставалось только отбрехиваться.
— В общем, — продолжал капитан, — вполне себе обычные советские молодые люди. На первый взгляд, ничего примечательного. И что тут можно сказать? Павел служит сообразно своей биографии. Хороший солдат. Однако до твоих свершений ему далеко. А вот ты… Ты другое дело…
Голос Шарипова похолодел. Он глянул на меня исподлобья и продолжил:
— Ты демонстрируешь выдержку и хладнокровие, которое странно ожидать от парня твоего возраста и воспитания. Еще в учебном пункте отряда ты продемонстрировал высочайшие навыки обращения с оружием и отличную стрелковую подготовку. Да такую, будто ты не расставался с автоматом прямо-таки с пеленок. Ни единый факт из твоей биографии не отвечает на вопрос, откуда у тебя такие навыки.
— Не уж-то Александра Селихова подменили по дороге в армию? — Нахально ухмыльнулся я. — Интересно, кем, кто и с какими целями? А вдруг все это какой-то хитрый план иностранных спецслужб?
— Я бы советовал тебе отнестись к нашему разговору серьезнее, Селихов, — особист поморщился от моего ироничного тона, — я не знаю, откуда ты такой взялся, но явственно вижу, что ты не простой солдат.
— Тогда кто же? — Вопросительно приподнял я бровь и хитровато улыбнулся.
— А это ты мне скажи.
— Я не могу рассказать вам ничего больше того, что вы и так уже знаете. Даже мой анекдот про офицера особого отдела и венеролога слышали. Удивить вас мне больше нечем.
— Откуда ты знаешь об устройстве мин иностранного производства? — Рубанул с плеча Шарипов, — откуда знаешь о том, с чем только недавно стали сталкиваться наши воины в Афганистане?
Я улыбнулся, глянул поверх плеча особиста на Малюгу, который, с остальными погранцами топал из оружейки к зданию заставы.
— Гена! — Внезапно для особиста, позвав я.
Гена Млюга замедлил шаг. Вытянул шею, стал искать глазами, кто же его зовет. Потом глянул на меня.
— А! — Отозвался он.
Особист обернулся. Я знал, что он удивлен, тем, что я вмешал в наш разговор Малюгу, но все же не выдал своих чувств. Вместо этого особист только повернулся ко мне и зло нахмурил черные и очень густые брови.
— Ты про итальянки слышал?! — Спросил я Малюгу.
— А?!
— Про мины, итальянки!
— А! — Он быстро закивал головой, — слыхал, было дело. Эт которые из пластмассы?!
— Ну! А откуда слышал?!
— Парни-танкисты рассказывали, что такие духи нашим подкладывают. А что?!
— Да ниче! Спасибо!
Несколько удивленный Малюга пожал плечами. Потом потопал дальше.
— Может быть, не такой уж и особенный солдат я получаюсь? — Ухмыльнулся я Шарипову, — слухи быстро разбегаются. Много кто из наших знают, что бывают такие мины. Что они импортные и пластиковые. Только щупом можно отыскать. А еще, что накачиваются.
Шарипов недовольно надул ноздри.
— Кончай со мной игрушки играть, Селихов. Ты говоришь, что тебе нечего скрывать от товарищей, но я вижу, что все же скрываешь. И я узнаю, что именно.
— Вы можете думать что хотите, товарищ капитан, — пожал я плечами, — но ничего экстраординарного в моей биографии нет. Я ни какой-то там «Сухов» или еще кто-то из кино. Просто иногда мне везет. Иногда выручает личная отвага. Вот и ответ на ваш вопрос.
Шарипов несколько мгновений сверлил меня взглядом, стараясь подобрать слова.
— Ты помнишь о том, что вы с Тараном и Нарывом мне пообещали? — Вполголоса спросил Шарипов.
— У меня пятерка по литературе в школе была, — ухмыльнулся я.
— Чего? — Не понял Шарипов.
— Пятерка. Хорошо стишки наизусть рассказывал. Легко запоминалось. И память мою учителя хвалили. Все же выходит, вы не так уж хорошо меня изучили.
— Меня начинают злить твои колкости, — угрожающие проговорил особист.
— Меня начинают злить ваши попытки выпытать у меня то, чего вы и сами толком не знаете, товарищ капитан. Что сами себе напридумывали. Тут мы с вами квиты.
— Если ты помнишь о нашей договоренности, — выдохнув и беря себя в руки, продолжил Шарипов, — должен понимать и то, что мне нужно тебе доверять, Селихов. А я пока что не могу тебе довериться. С моей точки зрения, ты слишком непредсказуемый человек.
— Вам нужен результат? Или закадычный товарищ-собутыльник, с которым можно поговорить на задушевные и очень доверительные темы? — Ухмыльнулся я.
— Селихов… — Мрачно покачал головой Шарипов.
Тем не менее я вопросительно глянул на особиста, давая ему понять, что все же жду ответа на вопрос.
Шарипов снова, но теперь очень вымученно выдохнул.
— Мне нужно знать, что ты не подведешь, Саша.
— Я когда-нибудь подводил? — Бросил я посерьезнев.
Шарипов молчал. Всмотревшись мне в лицо, не отрывал своих темно-ореховых глаз.
— Подводил, товарищ капитан?
Особист так и не ответил. Вздернув подбородок, он пошел к калитке.
— Бывайте, товарищ сержант, — вместо этого бросил Шарипов.
— И вам не хворать, товарищ капитан.
Когда я направился к зданию заставы, но сходнях меня встретил Таран, вышедший покурить. У начзаставы было мрачное выражение лица. Взгляд его скакнул с меня на скрывающегося за калиткой Шарипова и снова на меня.
— Я видел, что он говорил с тобой, Саша, — сказал Таран.
Я молча кивнул.
— Со мной тоже.
— По нашему делу?
— Так, между прочим, — Таран достал сигарету без фильтра, дунул в нее и сунул в губы. — Огонька у тебя нету, Саш? А… Ты ж не куришь. Постоянно забываю…
Таран вздохнул. Глаза его сделались какими-то усталыми. Он спросил:
— О чем вы говорили?
Я обернулся туда, где полминуты назад шел Шарипов, потом снова глянул на начальника. Проговорил:
— Он мне не доверяет, товарищ старший лейтенант. Не верит, и сам не знает, почему.
***
Шагая к машине, Шарипов напряженно думал.
«М-да… Селихов был очень несговорчивым и вертким. Просто так из него ничего не вытянуть. Слишком уж хитер», — подумалось Хакиму.
Тем не менее чуйка подсказывала офицеру особого отдела, что Хаким прав. Что Селихов пытается от него что-то утаить.
Будь у особиста какие-нибудь рычаги давления на сержанта, он может быть, и добился бы большего. Да вот только рычага не было. И Шарипов понимал, что получить его, этот рычаг, просто так, не заимев Селихова себе во враги, он не может. А Хаким не хотел, чтобы Александр стал ему врагом. Не хотел, потому что не знал, чего от него можно ожидать, и в то же время понимал его парадоксальную полезность для общего дела.
Но почему же тогда так выла его внутренняя сирена? Почему же не давала ему покоя? Не давала принять то, что с легкостью принимают другие. Что Селихов — просто отважный боец. Точка.
Вот только брат его, Павел, не отличался теми же качествами. Он был хорошим солдатом. Но обычным. Хотя оба они с пеленок вместе, чуть не кашу-манку с одной чашки ели…
«Брат, — неожиданно промелькнуло в голове капитана, — а что если?..»
Что, если бы у Шарипова получилось как-то выйти на его брата, Пашу? Возможно, он будет посговорчивее и что-нибудь расскажет?
Что-нибудь такое, что подтвердит или опровергнет опасения Шарипова.
Обрадовавшись своим мыслям, особист едва заметно улыбнулся. Подойдя к машине, дернул дверь, сел.
— Ну что, поел? — Глянул он на сержанта-водителя добродушно.
— П-поел, — пожал тот плечами.
— Ну и хорошо. Давай в отряд, Вова, — неожиданно радостным тоном сказал Шарипов, — да газку поддай. У меня много дел, а время поджимает. И так тут долго проторчал.
***
— Я же вам сказал, мои бойцы заняты! У меня машины, их обслуживать надо!
— При всем к вам уважении, товарищ капитан, но вы только и занимаетесь тем, что «обслуживаете» свои танки. А между тем, на Шамабаде, не хватает рабочих рук. Потому я приказываю вам направить экипаж на достройку конюшни.
— М-да-а-а-а… — Протянул Малюга, и разбил подборной лопатой комок черноземной земли, — опять они за свое. Один требует, чтобы танкисты занялись делом от другого, а тот отбрехивается.
Я отвернулся от воронки, оставшейся во дворе, после попадания мины, и глянул в окошко заставы.
За свежевставленным стеклом маячили Таран с Жуковым. Они спорили. Капитан размахивал руками.
— У личного состава моего взвода достаточно других обязанностей! — Слышался сквозь распахнутую форточку приглушенный голос Жукова, — им есть чем заняться!
— Наша главная задача, — не отступал Таран, — охрана Государственной границы. А для охраны нужны хорошо отдохнувшие кони. Они уже вторую неделю ночуют на свежем воздухе. Благо, тепло. Пора с этим заканчивать. Надо их под крышу. Да только сначала, эту самую крышу нужно закончить.
— У вас достаточно людей!
— Мои люди заняты в нарядах. И вообще, товарищ капитан, почему каждый раз вы заставляете меня с вами спорить?
— Да, конечно, «обязанности» у них, — недовольно заметил Малюга и кивнул назад, к бетонному забору, — с особым рвением их выполняют!
За забором слышались звуки какой-то возни и ударов по мячу. Звучали звонкие голоса танкистов, игравших в футбол на «Жопу».
Когда мяч сильно ударился в забор, а танкисты заржали, я понял, что одна команда, скорее всего, уже выигрывала, и сейчас прямо-таки наслаждается своим призом — правом пробить противоположной команде мячом по жопам.
Малюга тоже это услышал и раздраженно забурчал. Сплюнул.
Когда Сагдиев прикатил полную земли тачку и вывалил ее в полузарытую воронку, мы принялись разбрасывать и разравнивать грунт. Нужно было засыпать все следы обстрела заставы, чтобы снова преврати все тут в привычный вид.
Сагдиев откатил тачку, утерся майкой.
— Ну хоть кому-то сегодня весело, — пробурчал он, — в футбол играют…
— Да потому что вы бесстыдно эксплуатируете личный состав моего взвода! — Раздался недовольный голос Жукова из окошка.
Мы все как один обернулись посмотреть, что же там происходит.
— Личный состав заставы по большей части занят. Приказ по охране Границы выполняют, — не сдавался Таран.
В окошке я видел, что начзаставы сидел за своим столом, а Жуков стоял перед ним и активно жестикулировал и кричал:
— А мой взвод что, по-вашему, баклуши бьет?!
— А чем, позвольте спросить, они заняты?
Внезапно Жуков глянул в окно, увидел, как я, Малюга и Канджиев вместе наблюдаем за ходом их «беседы».
Малюга, заметив суровый взгляд капитана, тут же отвернулся, принялся бестолково шарудить лопатой по земле. Канджиев, кажется, даже и не подумал прятать взгляда от капитана. Просто дважды глуповато моргнул.
Лицо Жукова сделалось зверским. Он сурово протопал к окну, закрыл форточку и задернул занавески.
— Делом заняты, ага… Конечно… — Обиженно прогундосил Малюга.
— Четыре на четыре мячик гонять. Вот у них какое дело, — пробормотал Канджиев и подобрал лопату. Принялся ковырять большой ком земли.
Минут через пять раздраженный Жуков вылетел из здания заставы и энергично потопал прочь со двора. Еще через полминутки на сходни вышел Таран. Глядя вслед капитану, закурил.
Об забор с той стороны снова хлопнуло мячом. Грянул дружный смех танкистов. Таран, услышав это, переменился в лице. Если сначала на нем застыло привычно уставшее выражение, то сейчас оно быстро сменилось на злобно-угрюмое.
Старлей сошел со сходен. Потопал было по двору.
— Сейчас он им устроит, — проговорил Малюга, мерзковато ухмыляясь.
Я хмыкнул. Вот, сейчас будет очередной разнос танкистов от Тарана. Начзаставы попытается лично припахать их работать. Скорее всего, у него даже получится.
Правда, экипажи построят виноватый вид и сразу же побегут жалиться Жукову. А тот снова начнет компостировать мозги Тарану.
Привычный круг событий, которые мы наблюдали не раз, пока танкисты у нас на заставе, снова замкнется и настанет один из двух исходов: либо танкисты пойдут работать, либо Жуков одержит верх и «поручит» им обслуживать бронетехнику или обновлять капониры.
В первом экипажи понуро пойдут батрачить вместе с нами, а во втором, пинать известный орган в теньке своих танков.
— Каждый раз одно и то же, — выдохнул Алим Канджиев, — я б, на месте Тарана, уже оставил бы их в покое…
— Чтобы они совсем обнаглели? — Насупил брови Малюга, — не. Пускай их погоняет. Мож делом займутся.
Когда об забор снова хлопнул мяч и кто-то, по ту сторону закричал «Я открыт, я открыт», у меня в голове созрела одна идея. Идея о том, как, наконец, разорвать этот «порочный круг».
Я сунул лопату в рыхлую землю и отправился наперерез Тарану.
— Саша! Ты куда?! — Позвал удивленный Малюга.
— Сейчас вернусь.
Тарана я поймал на середине двора, спросил:
— Чего, товарищ старший лейтенант, снова танкисты безобразничают?
Таран сбавил шаг, потом ответил и показал себе на горло:
— Да они у меня вон уже, где сидят! После того инцидента в лесу, когда Симонов с дерева упал, Черепанов удила закусил. Не понравилось ему, что я в обиду своих парней не дал. Вот и он, с переменным успехом, своих от работы по заставскому хозяйству отмазывает.
— Если вы на них наорете, как обычно, все повторится заново, — сказал я, — снова побегут к Жукову.
Таран вздохнул.
— Зла на этого Жукова не хватает. Вот откуда он, такой вредный, взялся?
Не ответив, я пожал плечами.
— Да и что мне делать? — Таран показал мне свой измученный взгляд, — дело надо решать.
Он вздохнул, помассировал висок. Добавил:
— Только с Жуковым расцепились, как снова бодаться придется.
— А что, если проблему зарубить на корню? — Улыбнулся я Тарану.
Начальник заставы заинтересованно глянул на меня.
— Как это, на корню? По мне, так если «на корню», то решение тут только одно: выгнать танкистов с заставы напрочь. Может, воюют они и хорошо, может, помогли нам отстоять заставу, да только любой дурак знает, что на войне, войны десять процентов, а солдатского быта — девяносто… — Таран раздраженно выдохнул, — нет. При мне так не покатит. Не пойдет, что б они тут опять просто так болтались. Сейчас эти товарищи быстро работать побегут…
Начальник заставы сделал решительный и крайне строгий вид лица, приподнял фуражку и пригладил волосы. Собрался уже идти к танкистам.
— А что, если я вам скажу, что знаю, — остановил его я, — как сделать так, чтобы они и сейчас побежали, и потом бегали? — Ухмыльнулся я хитровато.
Таран приподнял брови.
— Саша, ты чего задумал?
Я хмыкнул.
— Скажите, товарищ старший лейтенант, вы в футбол играете?
Глава 5
— В футбол? — Удивился Таран, — поигрывал. А что такое?
Тогда я вкратце изложил ему свою мысль, и Таран ухмыльнулся. Начал уже мечтательнее:
— Когда было у нас поспокойнее, — начал он, — мы с парнями частенько мяч гоняли. Даже, было дело, устраивали соревнования между заставами.
Начальник заставы поднял взгляд к синему, очень чистому небу. Добавил:
— На десять банок сгущенки. Но сейчас я не игрок, Саша. После ранения-то.
— А я вам лично играть и не предлагаю. Мы с парнями все сделаем.
— Они согласились? — Кивнул он на Малюгу и Канджиева, лениво ковырявших землю, которой мы засыпали воронку.
— Узнают, в чем дело — согласятся. Кому понравится работать, когда за забором мячик гоняют? Парни не упустят танкистов наших уму-разуму поучить.
Таран задумался. Проговорил:
— Танкисты — ребята мурые. Эти тоже не упустят шанса покрасоваться перед нами. А вот Жуков может не согласиться на такой дружеским матч. Из одной только вредности не согласиться.
— Ну а это, товарищ старший лейтенант, уже ваша забота, — проговорил я, — тут вам придется как-то его уболтать.
Таран прыснул, покачал головой.
— Выдумал ты, конечно… Ну давай попробуем, почему нет? Наряды Пуганьков выпустил, время у нас есть до обеда. Да и парням, после всего пережитого, нужно отвлечься. Так что добро. Пойду тогда к Жукову.
— Давайте. А я пошел парней агитировать, — сказал я и направился к Малюге с Канджиевым.
Погранцы сразу согласились играть в футбол, как только услышали мою идею.
Малюга загорелся этим буквально тут же. Сказал мне:
— Я в школе на футбол ходил! Стоял в защите!
А вот у Алими Канджиева моя идея вызвала робкое недоумение.
— Не, эт, братцы, без меня, — смутился Алим.
— Ты че, футбол не любишь, что ли? — Осведомился у него Малюга.
— Да… Не то что не люблю. Как-то ни раз не играл, — опустил Канджиев взгляд, — да и, если честно, не видал, как в него играют. Ну, что б по-настоящему.
Пришлось в спешном порядке набирать команду из тех, кто был более менее свободен. Вот только рвались все. Каждый хотел оставить тяжелую работу на заставе и отправится в команду. Да только, когда прапорщик Черепанов заметил непонятную ему суету, тут же направился разобраться, в чем дело.
— Селихов, че не работаем, ты че тут крутишь-мутишь? — Спросил он строго, когда я болтал с парнями у конюшни.
Когда я и ему рассказал о своей идеи, о том, что играть будем с одобрения Тарана, а сам начальник пошел уговаривать на игру Жукова, Черепанов задумался.
— М-да… Надо бы этих умников-танкистов поучить уму-разуму. Но поучить так, чтобы это не отразилось на работе заставы.
— Ну уж перекур в часик мы ребятам можем сделать, — сказал я, улыбнувшись, — пусть посмотрят игру.
Черепанов нахмурился.
— Если Таран разрешит. У нас конюшня некрытая до сих пор стоит.
— Разрешит, — улыбнулся я.
— Какой ты во всем уверенный, — хмыкнул старшина. — Ну лады.
Предполагалось, что играть будем пять на пять. Больше десяти игроков не вместятся на площадке. Больно тесно. Да и так места для игры нам будет не так чтобы много.
Тем не менее пошел подбор команды. Старались мы брать тех, у кого был футбольный опыт. У меня был. Правда, только в рамках дворовых игр с пацанами, но получалось у меня неплохо.
Кроме того, мы взяли еще Малюгу, вызвавшегося быть вратарем. Взяли Синицына, хвалившегося, что он неплохой нападающий. Взяли Славу Нарыва, рассказавшего, что в школе он тоже любил играть в футбол. Последним участником нашей команды стал Сагдиев.
— Я, дома, в Ташкенте, за сборную нашей ДЮСШ играл. И неплохо, скажу вам, товарищи, играл! — Выпятил он грудь гордо.
Однако желающих было слишком много. Тем не менее абы кого брать нельзя. Цена проигрыша была высока.
Я собирался предложить танкистам следующие условия: игра пять на пять. Два тайма по пятнадцать минут. Если побеждают танкисты — Таран больше не пристает к танкистам Жукова и не заставляет их работать на заставе. Вообще. Но если мы… Если мы, тогда Жуков не выделывается, и его танкисты поступают под полное руководство Тарана, если дело идет о заставском хозяйстве. В таком случае капитан Жуков терял всякое право обмолвится хоть словом, если Тарану не будет хватать рабочих рук. Танкисты должны беспрекословно, без всякого нытья и отмазок выполнять ту работу, которую даст им начальник заставы.
По мне, так вполне справедливые условия. И я был уверен, что самоуверенные танкисты не включат заднюю.
В общем, с небольшими спорами и пререканиями со стороны погранцов, тоже желающих попасть в «сборную» Шамабада, мы все же сформировали команду.
— Ну че, братцы, — сказал я, когда мы, наконец, закончили с подбором, — пойдем к танкистам?
— Ниже! Голову ниже! — Смеялся Симонов, стоя перед мячом.
У забора, словно бы приготовившись к расстрелу, стоял экипаж сержанта Жени Фролова. Да только выстроились четыре танкиста не лицами к Симонову, а задницами. Они нагнулись, руками уперлись в бетон секции.
— Ни то по тыкве заряжу! — Веселился Симонов, — будете знать!
— Ты давай не языком трепать, — недовольно проговорил Фролов, — а бить!
— Да подожди ты! Дай насладиться, так сказать, моментом!
Парни из экипажа Симонова, что окружили его и ждали, когда их командир ударит по мячу, рассмеялись.
— Ниче-ниче, Серега, — обернулся Фролов, — ты тоже тут будешь стоять! Уж я тогда развернусь!
— Голову! — Крикнул Симонов, разбежался и врезал по мячу.
Услышав звук удара, все парни Фролова скуксились, сжались, ожидая, кому же прилетит. Мяч пошел немного вкось и попал наводчику Смолняку чуть повыше задницы. Хлопнуло. Смольняк скривился буквой зю. Один из танкистов побежал за мячиком, который улетел куда-то в сторону опорника.
Симонов со своими грянули смехом.
— Ну давай, Игорек, — Вскинув подбородок, сказал Симонов, — твой черед.
Игорь Фистенко вышел вперед, ожидая мяча.
— Только ты в Женьку цель! В Женьку! — Подначивал его Сергей.
Мы впятером зашли на спланированную площадку, каменную от втоптанного гравия, которая обычно служила вертолетной, но сегодня на ней играли в футбол танкисты.
Когда мы появились на площадке, танкисты принялись недоуменно переглядываться. Даже те, что готовили свои задницы у стены, оборачивались к нам, чтобы посмотреть, в чем же дело.
— Ну, как игра идет? — Спросил я, глянув Симонову в глаза.
Лицо Симонова потемнело. Он едва заметно скривился, а потом бросил:
— Идет.
При этом сказал он это слово так, будто во рту у него был какой-то мерзкий привкус, от которого старший сержант поскорее хотел избавиться.
После нашей драки с Симоновым старший сержант как-то старался меня избегать. С остальными танкистами у меня были нормальные, вполне себе обычные отношения. А вот Симонов затаил на меня злобу.
Теперь он не решался цепляться ко мне в открытую, но всегда поглядывал с неприязнью. Очень часто, если мы встречались, я чувствовал на себя его колкие взгляды. Правда, я не обращал на Симонова никакого внимания. А еще замечал, что такое равнодушие с моей стороны его очень бесит.
— А мы вот, пока вы тут играете, перекрываем крышу на конюшне, — подбоченился я.
— Ага. Работа идет полным ходом, — поддакнул мне Нарыв. — Да только рук рабочих не хватает.
Нарыв окинул оба экипажа оценивающим взглядом. Добавил:
— А тут восемь лишних пар, как никак.
Я заметил, что некоторые танкисты смутились. Стали прятать от нас взгляды. Видно было, что им стало немного не по себе, когда погранцы с Шамабада выставили им такие претензии. А вот во взгляде Симонова — солдата, самого старшего по званию среди всех танкистов, если не брать во внимание старшину Лябуха, не было и намека на какую-то робость.
— Ну правильно, — пожал плечами Симонов, — работайте-работайте. А то над моей койкой до сих пор стекло в форточке все никак не поменяют после обстрела. Сквозит.
— Сам бы и поменял, — нахмурился Нарыв и даже сделал шаг вперед, к Симонову.
Я остановил Славу. Глянул в его глаза, в которых читалась явная раздражительность и даже злость. Тогда я просто едва заметно покачал головой: «Не надо, мол. Только все испортишь».
Слава Нарыв выдохнул, вернулся на место и стал по мое правое плечо.
— Ну слушай, Сережа, — начал я, вместо Нарыва, — раз уж тебя не устраивает дыра в твоей форточке, так и ночевал бы в танке.
Симинов помрачнел еще сильнее. На скулах его заиграли желваки. Видно было, что он хочет сказать мне что-то резкое, но опасается.
— Селихов, ты че от меня хочешь? — Вместо колкого ответа спросил он.
Я хмыкнул и обратился теперь не к нему лично, а к обоим экипажам.
— Пусть, вы на этой нашей заставе не навсегда, вы только приданы Шамабаду, но сейчас она и ваш дом тоже. А дом наш потрепало. Восстановить его надо. А вы только из-под палки на это готовые. Так не пойдет.
— Знаем, плавали, — отмахнулся Симонов, — мы такие речи от вашего начзаставы каждый раз слышим. Да только ему невдомек, что у нас другой круг ответственности. Танки — вот наша главная забота. Ведь вспомните, где б вы были, если б не наш танковый взвод?
Симонов развел руками, заозирался по сторонам, ища поддержки среди других танкистов. К слову, нашел он ее быстро:
— Да!
— Точно-точно!
— Не обессудьте, парни, нам танки надо обслуживать!
— Во-во, — покивал Симонов, — лично я. Я сам сегодня все утро в дерьме, в мазуте лазил. В масле. Лазил, что б вам, на вашем Шамабаде жилось поспокойнее. Чтобы если будет вам тяжко, то прийти на выручку. А если мы все, вместо наших прямых обязанностей, будем по гвоздям колотить, да в земле возиться, это ж что тогда будет? Танк же — он машина нежная. Как девушка. Много внимания к себе требует.
Симонов рассмеялся. Остальные танкисты подхватили его настроение, и их звонкий солдатский смех тоже разлетелся по округе.
— Так что, братцы, каждому свое, — проговорил Симонов, отсмеявшись, — вы у нас Границу сторожите, заставу содержите, а мы вам взамен подмогнем, если станет жарко. По мне, так это справедливо. Капитан Жуков, кстати, тоже так думает.
— Вот только мы так не думаем, — скрестил я руки на груди.
— Ну, могу вам только посочувствовать.
Симонов отвернулся, обратился к Игорю, перед которым уже поставили мяч:
— Ну, давай, Игорек, бей!
— Таран тоже не считает это справедливым, — проговорил я, когда Игорь хотел было уже врезать, но остановился.
Симонов глянул на меня с раздражительностью во взгляде, приподнял бровь.
— Он так и будет к вам цепляться, и вы это знаете, — продолжил я, — потому, предлагаю спор.
— Спор? — Удивился Симонов.
Танкисты принялись недоуменно переглядываться.
— Дружеский матч в футбол. Пять на пять. Два тайма по пятнадцать минут, — сказал я, — если вы победите, то Таран оставит вас в покое. Копошитесь в своих танках сколько влезет.
— О как, — Сережа Симонов ухмыльнулся, подбоченился. — Че? Прям сам Таран на такое согласен?
— Но если мы победим, — сказал я, проигнорировав его слова, — то будете вести заставское хозяйство наравне со всеми и не выпендриваться.
— И если проиграете, пусть только кто из вас попробует и дальше отлынивать, — не удержался разозлившийся Нарыв, — мы вас так чмырить будем, что никто из всего отряда с вами рядом и посрать не сядет. Так что соглашайтесь, пока Саша вам дает возможность все по справедливости решить.
Симонов задумчиво нахмурился, засопел. Потом неприятно усмехнулся.
— Ну-ну. А много ли среди вас футболистов, раз уж вы такие в себе уверенные? У меня вот, первый юношеский разряд по футболу. Женя! — Обратился он к Фролову, — а у тебя?
— Второй!
— Во! Кто еще в футбол играет, ребят? Поднимите-ка руки! — Стал озираться Симонов.
Еще пятеро из танкистов откликнулись, подняли руки.
— Ну че? — Кивнул Симонов, — не зассали с нами играть?
— А ты не зассал? — Я ухмыльнулся самой своей мерзкой ухмылкой, которую только мог изобразить, — потому что пока что такое чувство у меня, что из всех тут присутствующих ссышь именно ты. Поэтому и красуешься.
— Селихов, — Симонов самодовольно приподнял подбородок, — я не то что тебя одного, я вас троих обведу с ходу и даже не вспотею.
— Смотри, не вспотей оттого, что так шустро языком мелешь, — не повел я и бровью.
— Не веришь, — Симонов выпятил грудь, — ну не верь. Твое право. Все равно Жуков на такие глупости не пойдет, если уж нам придется в ущерб танкам горбатиться на заставе. Не потерпит такого наш Капитан.
— Таран пошел к нему договариваться, — сказал я.
— Он, наверное, уже в канцелярии сидит, с отворотом-поворотом от Жукова в зубах, — рассмеялся Симонов.
— Да? — Малюга тоже разозлился, — а ты глянь вон туда.
Гена кивнул назад. Симонов вытянул шею, чтобы посмотреть, что ж там происходит. Танкисты подобрались к нему поближе, чтобы тоже осведомиться. Даже экипаж Фрундина, торчавший у стены, покинул свое позорное место и подошел к остальным танкистом. Все дружно они уставились на офицеров, топавших к нам.
Таран с Жуковым, между тем, вышли из-за угла забора. О чем-то переговариваясь, потопали к площадке.
Симонов нахмурился.
— Отворот-поворот, говоришь? — Хмыкнул я ему.
Когда офицеры приблизились, Жуков тут же пошел к танкистам, заставил их встать в кружок. О чем-то заговорил.
— Я смотрю, ты собрал уже команду, — сказал мне Таран, осматривая наш «состав».
— Тех, кто более менее в футбол играет.
— А сам то ты тоже играть будешь?
— Да.
— А как же ранение? — Таран с сомнением глянул мне в глаза.
— Мне в руки стреляли, а не в ноги, — отмахнулся я. — Сдюжу. Я больше удивлен, что товарищ капитан согласился, что б танкисты против нас сыграли.
— М-да… — Таран вздохнул. — В этом вопросе он оказался гораздо сговорчивое, чем я ожидал. В своих парнях он уверен. Хотя все равно мне пришлось заинтересовать его лично.
— Это чем же? — Удивился Нарыв.
Таран вздохнул.
— Кроме нашей договоренности, мы с ним ставки сделали. На десять литров домашнего вина.
— У вас есть десять литров вина? — Улыбнулся я начальнику заставы.
— Нет, — признался Таран, — потому, попытайтесь не проиграть, товарищ сержант. Иначе мне придется его где-то доставать.
Матч быстро перерос в целое небольшое событие на заставе. Свободные погранцы прибежали посмотреть на нашу игру. Привел их Черепанов. По большей части они расположились на земле, у правой стороны поля.
К ним даже присоединился экипаж офицерского танка. Офицеры принесли с собой стулья и табуреты, и у них получилась едва не настоящая трибуна.
К слову, офицерские жены, Тарана и Пуганькова тоже присутствовали. Еще бы. Хоть какое-то развлечение на заставе.
Если Ира Таран сидела скромно и постоянно старалась унять ягозящуюся на ее коленах дочурку старлея, то Светлана, супруга Пуганькова, вела себя несколько иначе.
Она уселась рядом с мужем, но, казалось, совершенно не замечала своего лейтенанта. Взгляд ее был прикован к одному человеку — Сергею Симонову.
Танкист, видимо, это прекрасно понимал и тоже время от времени, хитровато поглядывал на жену Пуганькова. Они кокетливо перекидывались взглядами, считая, видимо, что этого никто не замечает.
Однако Пуганьков явно замечал. Оттого сделался он мрачным, словно грозовая туча. Лицо его потемнело, и он то и дело награждал свою супругу недовольными взглядами, которые Светлана то ли не замечала, то ли просто не хотела замечать.
«Пуганьков-Пуганьков… — думалось мне, когда я занял свое место на «поле», — оборонить Шамабад ты смог, а жену свою на место поставить все никак не можешь… М-да…»
Мы уже распределились по сторонам, соорудили примитивные ворота из четырех блочин, поставленных с обеих сторон «поля». Офицеры, Таран и Жуков, о чем-то спорили на его середине, у мяча.
К слову, танкисты согласились на матч только при одном условии, которое выдвинул Симонов. Победившие, кроме всего прочего, пробьют проигравшим по жопе. В общем, все как полагается. Не поведя и бровью, я принял его условие.
— Чего не начинаем? — недовольно спросил Синицын, стоя вместе со мной впереди, на позиции «нападающего».
На вопрос его я не ответил. Да и не собирался, в общем-то. Тем временем Таран пошел к нам.
— Заминка у нас, — проговорил он мне, — не можем с Жуковым решить, кто будет судить матч.
— А че его судить? — Удивился Синицын, — кто больше за отведенное время забьет, тот и победил!
— Не, так не пойдет, — покачал головой Таран. — Если уж проводить такое соревнование, то хотя бы по каким-то правилам. А за правилами надо следить. Жуков уперся, что будет он.
Жуков, сказавший что-то танкистам, пошел к нам.
— Время идет, товарищ старший лейтенант, — заявил он, приблизившись, а потом с некоторой неприязнью глянул на меня, — я готов исполнять обязанности судьи.
— Я уже говорил вам, товарищ капитан, — вздохнул Таран, — что так дело не пойдет. Я считаю, что вы будете предвзяты.
— А вы нет? — Нахмурился Жуков, — вы сами втянули меня в это мероприятие. Справедливо будет, если уступите мне право быть судьей и организовывать матч.
По тону капитана я понял, что он относится ко всему происходящему в высшей степени серьезно.
— Вынужден вам отказать, товарищ капитан, — сказал Таран твердо, — вы заинтересованная сторона. Справедливого судейства тут не выйдет.
— А кто тут не заинтересованная? — Жуков недовольно надул ноздри, — разве что наши дорогие женщины. Но я не думаю, что они смогут обеспечить справедливый матч.
— Так будьте оба судьями, — вклинился Синицын, — в чем проблема?
— В том, товарищ Синицын, — строго сказал ему Жуков, — что матч может превратиться в вечный спор судьи с судьей. А спорить я уже устал.
— Вы правы, — проговорил я, — Лишние споры нам тут не нужны. Потому я могу решить хотя бы ваш спор. И тогда мы начнем игру.
Жуков, прищурившись, зыркнул на меня, ничего не сказал.
— Как решить? — Заинтересовался Таран.
— Товарищ старший лейтенант, у вас спички есть?
Таран похлопал по карманам кителя. Жуков тоже. Капитан нашел спички быстрее, придержал их в руках.
— Что вы имеете в виду, Селихов? — Спросил он.
— Жребий. Чья спичка будет длинная, тот и станет судьей.
Офицеры переглянулись. Помедлив пару мгновений, Жуков протянул мне коробок.
Я отвернулся, достал пару спичек и одной из них обломил ножку. Под недоуменные взгляды погранцов и танкистов вернулся к офицерам.
— Ну что? — Протянул я руку, показав офицером только спичечные головки, — кто из вас первым тянет?
Глава 6
Жуков поторопился вытащить спичку первым и тут же помрачнел. Все потому, что он достал обломанную.
— Видимо, судить наш матч будет все же, товарищ старший лейтенант, — едва заметно улыбнулся я.
Жуков ничего не сказал. Капитан танкистов только засопел и вдруг полез в карман.
— Возьмите, Таран — вытянул он за шнурок маленький металлический свисток. — Раз уж вы будете судить игру, думаю, это вам пригодиться, Анатолий Сергеевич.
Таран приподнял бровь, удивленно уставился сначала на свисток, потом на Жукова.
— Я думал, воспользоваться им сам, но раз уж так упал жребий… — Немного тише проговорил капитан танкистов.
— Спасибо, — ответил Таран и взял свисток.
Сняв фуражку, повесил его себе на шею.
Игра должна была вот-вот начаться.
На наших воротах стоял Малюга. Синицын и я — спереди. Мы должны были считать в себе функции нападающих и полузащитников. Нарыв с Сагдиевым — защитников и полузащитников. Я сразу разделил функции так, чтобы мы как можно меньше мешали друг другу на поле и могли разделить задачи. Тем не менее тактика моя предполагала и то, что Нарыву с Сагдиевым, время от времени, все же придется выходить вперед.
А состав команды Симонова был такой: впереди стоял он и сержант Фролов. Игорь Фистенко был на воротах. Защитниками у них играли ефрейтор Миша Смольняк и рядовой Максим Малышев.
— Так, кто у нас капитаны команд? — спросил Таран, встав посередине поля и держа старенький, видавший виды мячик.
Мяч был коричневый с потертой шнуровкой на боку. Принес его кто-то из танкистов.
Вообще, экипажи частенько гоняли в футбол, если у них было на то свободное время. Иногда на гораздо реже, к ним присоединялся кто-то из наших.
Тут, конечно, преимущество было за танкистами. Все же, они понаиграннее нас были. Ну ничего, справимся. Должны справиться.
Симонов тут же пошел к начальнику заставы. Я же, поймав на себе взгляды остальных погранцов и поняв, что они ждут от меня быть их капитаном, тоже направился к Тарану.
— Итак, — Таран положил мяч на землю, когда мы с Симоновым приблизились, — кидаем жребий.
Начальник заставы достал из кармана, словно специально припасенный на такой случай, олимпийский рубль. Показал его нам. Блестящая монетка покоилась на его ладони, а на ее аверсе был изображен олимпийский факел в Москве.
— Орел, — первым буркнул Симонов.
Я пожал плечами.
— Хорошо. Победившая в жребии команда выбирает ворота или разыгрывает мяч, — проговорил Таран.
Потом он ловко щелкнул монеткой, подбросив ее над нашими головами. Поймал, хлопнул ею об обратную сторону ладони левой руки.
Я буквально чувствовал, как Сергей Симонов затаил дыхание, ожидая, какой же будет результат.
— Решка, — выдал Таран, демонстрируя всем советский герб на реверсе монетки.
Симонов состроил равнодушное лицо. Ничего не сказал. Однако во взгляде его читалась явная раздражительность.
— Ну что, Саша, вы решили? Сторону выбираете или разыгрываете мяч?
— Разыгрываем, — сказал я, без сомнений.
Таран кивнул. Спросил у Сергея:
— Какие ворота?
— Правые, — буркнул тот, пожав плечами.
Я сразу понял, что Симонов надеялся заполучить себе первый удар по мячу. Ведь в выборе им именно правых ворот был только один видимый смысл — за ними начинался бетонный забор, и если пропустить мяч в ту сторону, не придется далеко за ним бежать.
— Сейчас начнем, — сказал Таран, глядя на свои наручные часы.
Мы с Симоновым разошлись к своим командам.
— Ну че, братцы, — начал я, когда подошел к своим и мы встали в кружок, — мы первые. Начальную нашу атаку будем строить от моего удара. Помните, как я предлагал?
— Немного рискованно, — сказал Нарыв, — Если сделать сейчас, как ты предлагаешь, придется всем идти вперед. Тогда Малюга останется один против всех них.
— Только если мы потеряем мяч, — покачал я головой.
— Они чаще нас играют, — вздохнул Сагдиев, — я бы пошел от обороны.
Я хмыкнул.
— Как там говорят? Лучшая оборона — это нападение.
— Если мы потеряем мяч, они забьют, — с сомнением проговорил Нарыв.
— Тогда мы не потеряем, братцы, — сказал я уверенно.
— А я согласен, — покивал Синицын, окинув всех решительным взглядом. — Танкисты привыкли на танках своих ездить. А мы — бегать.
— Ну вот и покажем им, как пограничники бегать умеют, — улыбнулся я.
Как только Таран дал свисток, я отдал лежащий на земле мяч Синицыну. В этот самый момент и Нарыв, и Сагдиев помчались в атаку.
Синицын ловко обработал его и продвинулся немного вперед, но тут же оказался лицом к лицу с Симоновым. И, как я и сказал Диме, не рискнул с ним бороться. Вместо этого, к удивлению окружающих, отдал пас немного назад, Сагдиеву. Сам же юркнул вперед, к воротам.
Симонов, Фролов и Малышев ринулись на Сагдиева. Окружили его, и тогда Симонов насел на пограничника, стараясь отобрать мяч.
Мне нужно было добежать дальше к их воротам, за спину Смольняку, оставшемуся в защите. Тогда все должно было пойти по плану.
В этот момент Синицын был уже у ворот, с левой стороны и прятался там в слепой зоне. На него никто не обращал внимания.
Прежде чем пуститься бегом к своему месту, я успел заметить, как на удивление легко Сагдиев обыграл Симонова. В своих легких кедах он принялся быстро работать ногами и финтить, а потом пнул мяч влево, метнулся туда же и успел взять его, пока не подоспел Фролов. Сильным, но низким ударом Сагдиев пульнул мяч мне.
Не ожидавшие такого поворота Танкисты просто опешили. Они явно надеялись, что смогут втроем отобрать мяч у Сагдиева. Да только он оказался довольно ловким игроком.
Когда мяч полетел ко мне, все танкисты, стянутые нами почти к середине поля, метнулись за мячиком.
Времени было мало. Я должен был сыграть свою роль — отвлечь врага от основного направления нашей атаки, и в то же время сделать правильный пас.
Первую свою функцию я выполнил на ура. Танкисты, все как один, метнулись ко мне. Смольняк даже попытался первым коснуться мяча. Но я успел вылезти вперед него, заблокировать танкиста корпусом и принять мяч на грудь.
Когда тот коснулся земли, остальные трое танкистов были уже рядом.
«Еще полсекундочки, — пролетело у меня в мозгу, — нужно подождать еще несколько мгновений».
Когда я понял, что теперь танкисты точно не успеют перецелиться на Синицына, то ловко извернулся и отдал пас по земле Диме, о котором, казалось, все уже и позабыли.
Танкисты пришли в изумление. Я видел, как самодовольный Симонов, уже подступающий ко мне, чтобы отобрать мяч, изменился в лице.
Я понимал, что финтить и бороться с ним я не могу. Что у меня просто не достанет на это опыта. А потому — отдал пас.
Теперь вся надежда была на Синицына, ведь передача предназначалась ему.
Мяч пошел по земле. Танкисты, которые пытались перекрыть меня втроем, не успели среагировать. Потому Дима Синицын легко принял мяч и остался один на один с вратарем.
Не успел Симонов со своими парнями ринуться к нему, как пограничник пробил.
Мячик помчался низко над землей, в дальний, правый угол ворот. Игорь, что стоял вратарем, попытался его взять.
Он довольно ловко вытянул левые ногу и руку, стараясь дотянуться до мяча. Тот хлопнул о пятку его кроссовка, отскочил к «штанге», а от нее прямо в ворота.
— Г-о-о-о-о-о-л! — Закричал Синицын, подпрыгнул радостно и вскинул руку.
Пограничники помчались к нему, принялись поздравлять так, будто это был самый настоящий футбольный чемпионат чуть не всего Союза.
Нарыв подскочил к невысокому Синицыну, обхватил его руками, поднял. Парни принялись поздравлять забившего.
— Вы нас обдурили, — как-то неприятно оскалившись, бросил мне Симонов.
Старший сержант застыл передо мной, сверля меня взглядом.
Не ответив, я ему только улыбнулся и пожал плечами.
Итак, пограничники открыли счет: один-ноль.
Дальше тайм пошел не так и гладко. Танкисты разыграли мяч с центра поля и почти сразу пошли в атаку. Надо сказать, работали они как надо.
Вел Симонов. Он ловко перепасовывался с товарищами, опасаясь столкнуться один на один с Сагдиевым. Когда в очередной раз получил мяч обратно, обвел Нарыва и вышел к воротам. Когда остался лицом к лицу с Малюгой, ударил.
Крепкий и широкий Малюга, растопырился в воротах так, словно бы играл не в футбол, а в хоккей. Тем не менее мяч он принял, отбив его рукой.
Тогда мы перешли в контрнаступление. Правда, в этот раз оно не принесло больших результатов. Синицын, опекаемый Сагдиевым, должен был довести мяч до меня, оказавшегося у ворот соперника, но Симонов его отнял, перейдя в атаку. К счастью, она захлебнулась, когда на пути у него оказался Нарыв.
Так, за первый тайм мы успели провести еще две атаки. Танкисты — одну. Когда прозвучал свисток Тарана, тайм закончился.
— Крепкие они ребята, — сказал мне Нарыв, когда мы топали на другую часть поля, чтобы обменяться с танкистами воротами, — оборону держат как надо.
— Они играют от Симонова, — сказал я, — он у них ведущий. Все остальные только под него и подстраиваются. Часто в обороне торчат.
— У нас один-ноль, — сказал Синицын, закинув руки за голову и улыбаясь, — мы пока ведем.
— Нам, считай, только удержаться и надо, — добавил Сагдиев. — Надо, чтобы они еще раз не забили, и победа наша.
Перерыв был коротким, лишь три минуты. Потом мяч разыгрывали танкисты. Фролов отдал пас Симонову, и они сразу пошли в атаку, оставив Смольного на своей части поля.
Мы ринулись защищаться. Нарыв тут же заблокировал Макса Малышева так, чтобы Симонов не мог отпасовать ему, если окажется в трудной ситуации.
Вперед выдвинулся наш Сагдиев, который должен был отобрать у ловкого Сергея мяч и тут же отпасовать Синицыну. Я взял на себя Фролова, игрока, которому, скорее всего, отдаст пас Симонов, если мы заблокируем Малышева.
Я предполагал, что у Фролова надолго мяч не задержится, и он почти сразу вернет его Симонову, чтобы тот пробил нам по воротам.
Я не ошибся. Когда перед Сергеем появился Сагдиев, тот не стал рисковать, стараясь сохранить мяч, а пасовал. Пасовал быстро, но не очень умело. Мячик пошел немного вкривь, и Фролову пришлось его догонять. Ему очень не повезло, что там был я.
— Принимай! — Крикнул я Нарыву, оставшемуся за спиной Симонова, а потом настиг мяч первым.
Пробил.
Фролов все равно попытался взять его. Вытянул ногу. Хлопнуло. Мячик ударился ему о пятку, пролетел между ног и помчался на половину поля, принадлежащего танкистам.
Нарыв среагировал немного с опозданием и побежал за мячом. Танкисты, почти все скопом, помчались следом.
— Пас Синицыну! — Крикнул я Нарыву, — давай ему пас!
Нарыв с мячом оказался в центре, а Синицын был у него за спиной, немного ближе к воротам соперника.
Да только Нарыв меня не послушал.
Как я рассуждал когда-то раньше, Слава Нарыв был из тех людей, что прекрасно работает по инструкции. Кто отлично выполняет поставленную задачу, если она ему ясна от и до. Но, к сожалению, не умеют импровизировать. И если пытаются этим заниматься, то обычно получается не бог весть что.
Вот Нарыв и решил сымпровизировать.
Синицына, он, очевидно, не видел, зато видел пустое поле перед собой. И Игоря Фистенко в воротах команды танкистов. Решив, что это его шанс, Нарыв просто влупил по мячу со всей дури. И попал. Правда, в Фисенко. Мяч угодил вратарю танкистов буквально в руки. Тот не растерялся и пнул его на нашу половину поля.
К этому моменту я заметил, что внимательный Симонов уже мчится обратно к нашим воротам, стараясь угадать, куда же упадет мяч. Остальные, задрав головы, наблюдали.
Из-за того, что Нарыв отклонился от тактики, ушел слишком далеко вперед и решил поиграть в нападающего, мне пришлось взять на себя функции защитника. Я, что было сил, помчался к Симонову, стараясь как-то помешать ему, пробить.
Когда мяч был уже в нескольких метрах от земли, я понял, что не успею.
Симонов погодил, когда тот отскочит от земли, прицелился, ударил. Мяч пошел, словно пуля. Малюга вытянул руку, чтобы принять его, и даже дотянулся. Однако тот хлопнул ему о ладонь, подпрыгнул и упал по ту сторону.
Таран посигналил свистком. Констатировал:
— Гол!
Танкисты заволновались, радостно закричали, забегали обнимаясь. Офицеры-Танкисты даже повскакивали со своих мест, засвистели. Пограничники, кто смотрел за матчем, растерянно замычали.
— Вот зараза! — Вернувшись на нашу часть поля, ругался Синицын, — товарищ сержант, ты че творишь?!
— Да я… Да я думал, попаду! — Растерянно оправдывался Нарыв. — Там же все чисто было!
— Слава! Ну елки зеленые! — Кричал ему Малюга.
— Братцы… Да че-то я…
— Отставить перепалки, — сказал я строго, — нам теперь надо забить еще один мяч. Об этом думайте. Мяч будет наш. Значит, смотри, как мы сделаем. Синицын!
— Я!
— Ты поведешь мяч первым. От тебя ждут, что ты будешь бить по воротам, но мы поступим хитрее. Сделаем вид, что тебя выведут из игры. Тебе нужно стать невидимым для них. Потом дуй к воротам справа или слева. Куда лучше — сам думай.
— Есть!
— Сагдиев!
— Я!
— В атаке пойдешь. Держись неподалеку от Синицына, но старайся не светиться им на глаза. Он тебе отпасует. Потом доведешь мяч до ворот. Ты у нас в обводках лучше других соображаешь. Постарайся пройти их защиту. Дальше — пас Синицыну. Если не выйдет, ориентируемся по ситуации.
— Есть!
— Мы с Нарывом сделаем, вид, что идем вместе с тобой в основную атаку.
— Тогда у нас дома никого не останется, Саш, — покачал головой Нарыв.
— Значит, надо не дать им отобрать мяч, — сказал я строго.
Когда Малюга отдал мячик Синицыну, наша атака началась.
Мы действовали по схеме. Когда Синицин повел мяч в атаку, танкисты выдвинулись на встречу, стараясь отобрать мячик. Как я и предполагал, забрать его попытается именно Симонов.
Вся игра танкистов строилась от него. Старший сержант старался просто самоутверждаться за счет всех на поле. Однако, если с нами у него выходило не очень, со своими танкистами все было как надо. Сергей постоянно, в любой ситуации, тянул одеяло на себя. Так вышло и здесь.
Не успел Симонов налететь на Синицына, как тот отдал пас Сагдиеву. Остальные танкисты этого не ожидали. Они опекали меня и Нарыва, думая, что мы вдвоем попытаемся пойти вперед, и подстраховать Синицына в атаке.
Тем временем, как только Сагдиев получил мяч, то тут же помчался к воротам по бровке площадки. Удивленные танкисты кинулись за ним. Мы побежали следом.
Сагдиев легко прошел Симонова, который догнал его и пытался выбить мяч из-под ног, а потом, когда перед ним вырос Смольный, оставшийся в защите, отдал ловкий пас Синицыну, ждавшему у правого угла, за спиной их защитника.
Синицын влупил по воротам почти сразу, как получил мячик.
Игорь Фистенко отбил. Он просто весь сжался и принял мяч корпусом. Тот отскочил, хлопнул о землю, и я думал, он вот-вот уйдет. Думал, улетит за пределы вертолетной площадки, к пограничникам, что смотрели матч.
Мячик не ушел. Нарыв появился как раз там, куда он должен был прилететь в следующий момент.
— Саня! — Крикнул старший сержант, хорошо просчитав, что я — это самый удачный вариант для паса.
Нарыв принял мяч на грудь, ударил. Он помчался по земле, и Фролов растянулся чуть не в шпагате, стараясь его остановить. Не смог.
Мячик был на подходе, и я принял его: подставил ногу внутренней частью стопы. Мяч подпрыгнул мне до пояса и упал на землю. Неловко стараясь его выравнять и прицелиться для удара, я развернулся. Занес ногу, чтобы пробить по воротам. Там растерявшийся от нашей игры Фистенко открыл для атаки правый угол.
В следующее мгновение я почувствовал толчок в больную руку. Заживающую рану прострелило. Боковым зрением я увидел Симонова, решившегося на грубую игру.
Не успел я ударить, как он подставил мне подножку под опорную ногу. Я почувствовал, что теряю равновесие и схватил его за одежду. Вместе мы повалились на землю. Мячик выкатился за пределы поля.
— Ушел! Уше-е-е-е-л! — Закричал Смольный.
Когда мы упали, я оказался сверху, схватил Симонова за грудки, встряхнул. Да так, что тот грохнулся затылком о землю. Зажмурился от боли.
— Не спортивно, Сережа, — холодно сказал я и отпустил его. Принялся подниматься
Я поднялся на колено. Глянул на Симонова. Тот лежал на втоптанном, окаменевшем гравии и держался за локоть. Притворно кривил лицо в, изображая, что ему больно.
— Сука… — Локоть… — Проговорил Симонов.
Когда к нам подоспели Таран с Жуковым, Симонов, усевшись на земле, сказал:
— Селихов, ты какого хрена меня за шиворот хватаешь?! Товарищ старший лейтенант! Селихов меня схватил за одежду, вот мы и упали! Нарушение!
— Кончай врать, Сережа, — глянул я на него свысока. — Ты сыграл толчком.
— Я никакого толчка не видел, — сказал Жуков сурово. — Зато видел, Селихов, как вы боролись со старшим сержантом Симоновым. Это нарушение. Нужен штрафной удар.
— Вы что, товарищ капитан?! — Подоспел к нам Нарыв, — он же Сашку пихнул! Это Симанов нарушил!
Наши погранцы вторили Нарыву:
— Да! Симонов!
— Он сыграл грубо!
— Даешь штрафной!
Офицеры-танкисты вместе со своим прапорщиком, кричали другое:
— Штрафной!
— Селихов грубо сыграл!
— Селихов нарушил!
— Я там не наблюдал никакого толчка, — сказал Жуков, — Сергей только сопротивлялся, когда Селихов схватил его за одежду.
— Да нет же, нет, товарищ капитан! — Распалялся Нарыв.
— Тихо, товарищи! — Крикнул Таран, — тихо всем!
Когда это не сработало, и всеобщий галдеж только набрал обороты, начальник заставы свистнул в свисток. Его раздражающая протяжная трель вмиг затмила все человеческие голоса. Спорщики стихли.
— М-да… — Вздохнул начзаставы, — без штрафного, тут, видать, не обойтись.
Глава 7
— Совершенно с вами согласен, — сказал Жуков, глядя на Симонова.
Сергей же принялся подниматься, и Смольный помог ему встать на ноги.
Симонов играл роль травмированного прямо-таки мастерски. Он держался за локоть и кривился от боли.
Жуков глянул на меня, сказал:
— Я знал, товарищ сержант, что вы отличаетесь довольно суровым нравом, но не думал, что проявите его еще и в товарищеской игре.
— Мне кажется, капитан, — начал я холодно, — вы, при всем к вам уважении, смотрели куда-то не в ту сторону.
— Объяснитесь, — надменно и даже немного чванливо приподнял подбородок капитан Жуков.
— Симонов толкнул меня, стараясь не дать мне ударить по мячу. Причем он знал, куда толкать. Знал, что у меня заживает ранение после недавнего инцидента у речки Угры.
— Капитан, да он врет все! — Раскричался Симонов, — врет, как дышит!
— Помолчи, — бросил я на Симонова ледяной взгляд.
Вокруг снова поднялся галдеж. Пограничники, взволнованные словами Симонова, стали кричать ему о том, что он бесстыдно брешет. Танкисты заорали на погранцов, заступаясь за своего.
— Тихо всем! — Крикнул Таран, — тихо, говорю вам!
Голоса немного стихли, но не замолкли окончательно. Команды все еще продолжали спорить, и мне даже на какое-то мгновение показалось, что щас в дело пойдут кулаки.
— Тихо! — Задавил наконец Таран всеобщий гомон. Потом, вздохнув, продолжил: — Я видел момент удара. Селихова действительно столкнули.
— Видели? — Сузил глаза Жуков, — или вы просто предвзяты? Ведь победа ваших людей в ваших же интересах, товарищ старший лейтенант. Я вот, например, не могу похвастаться тем, что все рассмотрел. Слишком быстро это произошло. Да и мы были с вами рядом. И наблюдали под таким углом, что рассмотреть все было просто невозможно.
— Но я рассмотрел, товарищ капитан, — Таран, не сводя взгляда с Жукова, сузил глаза.
— Да что вы говорите? — С сомнением протянул Жуков, — а вот мне кажется, что вы все же предвзяты. Хотя помнится мне, обвиняли в предвзятости меня.
Таран молча поджал губы. Успокоившиеся бойцы все превратились вслух и просто уставились на офицеров, внимательно наблюдая за их перепалкой.
— Так докажите всем, товарищ старший лейтенант, — продолжил капитан Жуков, — что вы не чета мне и останетесь справедливым судьей даже в такой ситуации. Передадите штрафной мяч моей команде.
— А почему вы думаете, товарищ капитан, — вклинился я, — что передать штрафной танкистам — это справедливый шаг.
— Потому что вы, товарищ сержант, — нахмурился Жуков, — стали бороться со старшим сержантом Симоновым, когда он попытался отобрать у вас мяч. Это неспортивно.
— И вы видели это собственными глазами?
— Я видел, как вы схватили его за одежду и упали. Мне этого вполне достаточно.
Слова капитана снова возбудили всеобщий гомон. Команды принялись спорить и кричать друг на друга. Погранцы, кто следил за игрой, стали бесстыдно освистывать Симонова.
И снова все это прекратил Таран. Он просто засвистел в свисток, заставив всех замолчать.
— Все же, я остаюсь судьей, товарищ капитан, — сказал он Жукову. — Напомню вам, что получил это право в ходе жребия. Потому и решение за мной.
— Если это решение будет несправедливым и нечестным, — сказал Жуков спокойно, — я, пожалуй, закончу весь этот балаган. Если вы будете подсуживать своим бойцам, зачем мне соблюдать хоть какие-то договоренности с вами?
— Тогда я начинаю сомневаться в том, что вы будете соблюдать их даже после победы моих парней, — помрачнел Таран.
— Ну… — Задумчиво потянул Жуков, но я его перебил.
— Товарищи офицеры. Я вижу, что у нас тут с вами небольшая патовая ситуация. Что вы, товарищ капитан, не доверяете словам пограничников, видавших, как все было. Словам товарища старшего лейтенанта тоже. Ну а что, если я скажу, что тут есть человек, который все видел и которого нельзя будет обвинить в предвзятости?
— Что вы имеете в виду? — Спросил Жуков, сведя свои светловатые брови к переносице.
Я кивнул на Игоря Фистенко, наблюдавшего за всей перебранкой, не выходя из ворот. Фистенко растерянно таращился на нашу группу и забавно моргал глазами.
Он совершенно точно видел, как все было. Я это знал. Знал, потому что перед моим неудачным ударом, мы с ним остались лицом к лицу. Он внимательно смотрел на меня, стараясь уловить любое мое движение, чтобы отразить мяч.
Игорь просто не мог не увидеть фортеля Симонова. Кроме того, с начала спора он молчал и не выражал никакого мнения. Не решался, как ему поступить и стоит ли сказать правду. Игорь может ответить на вопрос, кто виноват. Главное — только правильно спросить, и надеяться, что он не решится солгать.
— Фистенко? — Удивился Жуков.
— Да, Фистенко видел все, потому что внимательно следил за мячом, — сказал я.
При упоминании его фамилии Игорь перепугался. Лицо танкиста вытянулось от удивления. Когда все мы уставились на него, он, казалось, вот-вот попятится в нерешительности. Тем не менее танкист остался стоять на месте. Только застыл, словно вкопанный в землю.
— Рядовой Фистенко… — Начал Жуков строго.
— Товарищ капитан, — вмешался я, — разрешите я спрошу.
— С какой это стати?
— Товарищ капитан, давайте выслушаем, что скажет ему Селихов, — вмешался Таран, — если вас что-то не устроит, переговорите с вашим бойцом сами.
Жуков поджал губы, глянув на меня.
— Только давайте без шуточек, Селихов, — сказал капитан, немного погодя.
Я пошел прямо к Фистенко, за мной последовал Жуков, опасающийся, что я выкину какой-нибудь финт ушами с Фистенко. А за ним потянулись и остальные. Уже через полминуты обе команды и два офицера окружили несчастного вратаря.
Тот, понимая, к чему идет дело, будто бы съежился до размеров десятилетнего ребенка средней упитанности. Стал водить по суровым и сердитым лицам солдат и офицеров, перепуганным взглядом.
Все вокруг, даже сам Фистенко, затаили дыхание, ожидая, что же будет дальше.
— Игорь, — начал я спокойным голосом, — скажи мне, пожалуйста…
Я заглянул Игорю в глаза. Тот растерянно моргнул.
— … Ты видел, что произошло, перед тем, как мы с Симоновым упали?
— Д-да… — Нерешительно сказал танкист.
Что ж, сейчас все зависело от того, хватит ли танкисту духу остаться порядочным человеком и не наврать. А давление было колоссальным. С одной стороны его собственный взвод, в котором найдутся люди, которым точно не понравится, что он сказал правду. С другой — погранцы с Шамабада, с которыми ему служить еще неизвестно какой срок. И им точно не понравится, если он солжет.
Вопрос был только в том, кого он испугается больше: танкистов или пограничников.
— Скажи, — продолжил я, — что случилось перед тем, как мы с Симоновым упали?
Игоревы зрачки нервно забегали. Его взгляд метался от меня к Симонову, офицерам и обратно. Прыгал, время от времени, на лица других пограничников.
Я заметил, как на лбу бедного танкиста даже выступила испарина.
— Просто скажи правду, — поторопил его я, — тебя за нее никто не пришибет. Я лично ручаюсь, что все будет нормально.
Игорь вдруг решился, даже открыл было рот, но внезапно раздался голос Жукова, стоявшего за моей спиной:
— Не дави на него, Селихов.
Фистенко ничего не сказал, перебитый капитаном. Он только бросил на офицера очень жалобный взгляд.
— Капитан, — обернулся я к Жукову, — прошу вас. Он хотел что-то ответить.
Когда снова глянул Игорю Фистенко в глаза, то повторил:
— Что ты хотел? Смелее. Все будет нормально.
— Я… Короче… — Промямлил танкист.
Видно было, как он борется с собой. Решает, сказать ли правду, или пойти на поводу у своего коллектива.
— Селихов упал… — уклончиво выдал Игорь на выдохе.
Обе команды, слушая Фистенко, загалдели. Офицеры стали переглядываться.
— Почему я упал? — Спросил я.
— Потому что… — Он сглотнул.
— Смелее, Игорь.
— Потому что Сергей тебя толкнул.
Симонов с ходу раскричался:
— Чего ты несешь, Фисьтя?! Ты ж все видал! Чего ты брешешь?!
Погранцы с танкистами забурлили, стали кричать и ругаться. Симонов даже бросился к Игорю, правда, его тут же придержали свои.
— Отставить! — Командным тоном закричал Жуков, — отставить, говорю!
— Отставить! — Присоединился к нему Таран.
Когда офицеры все же успокоили разбушевавшихся солдат, Жуков снова спросил у Игоря:
— Фистенко, ты видел, как Симонов толкнул Селихова?
— Так точно, — виновато опустив взгляд, пробормотал Игорь.
Симонов принялся плеваться и тихо ругаться матом себе под нос. Потом крикнул:
— Врет он все! Все, как сговорились против меня! Да че я такого вам сделал?! — Он снова плюнул себе под ноги, а потом пошел прочь с площадки, — дальше давайте без меня! Я это все терпеть не буду!
К моему удивлению, которого я, конечно же, никому не показал, Жуков не стал останавливать Симонова. Вместо этого он, вместе с Тараном и другими бойцами, просто проводил Сергея взглядом.
— Полагаю, — сказал Таран капитану, — ваш собственный боец вряд ли будет предвзят.
— И правда, — кисловато ответил Жуков. — Не будет. Значит, штрафной бьют твои.
— Значит, штрафной бьют мои, — согласился Таран.
Я тем временем обратился к поникшему Игорю.
— Ты молодец, что решился сказать правду.
Фистенко поднял на меня взгляд. Посмотрел с какой-то горечью и грустью.
— Мне теперь от Сереги жизни не будет.
— Все будет хорошо, — сказал я. — Я же поручился. Если что не так, скажи мне. Уладим.
Игорь вздохнул.
— Спасибо, Саша, — проговорил он тихо.
Таран поставил мяч перед Сагдиевым. Именно его мы выбрали, чтобы он ударил штрафной.
Конечно же, танкисты решили выстроиться стеночкой перед воротами. Двое из них встали плечом к плечу, норовя защитить ворота от удара Сагдиева.
К слову, вместо психанувшего Симонова, на поле вышел прапорщик Лябух.
Невысокий, плотный и улыбчивый танкист, казалось, совершенно не воспринимал игру всерьез, как остальные участники. Он отпускал шутки, подначивал своих и то и дело, хрипловатым своим голосом повторял:
— Ниче-ниче, хлопцы. Отыграемся.
Мы с Синицыным стали по обе стороны от Сагдиева. Я — справа, он — слева, подальше от стеночки, но поближе к воротам. Это был хитрый маневр, чтобы убедить соперников, что мы не собираемся пробивать прямой удар. Что со стороны Сагдиева будет передача. Отчасти это было действительно так.
Когда Таран дал свисток, игра началась. Сагдиев Выдохнул. В три шага разбежался, делая вид, что щас влупит со всей мочи.
Танкисты напряглись, ожидая его удара, но тот технично прошел на шаг мимо мяча и пнул его пяткой. К удивлению танкистов, пас был предназначен на Синицыну, которого они считали нашим бомбардиром, а мне.
Все танкисты вмиг сорвались с места, чтобы перехватить мяч. Однако они не успели его взять. Пас Сагдиева оказался очень точным.
Приняв мяч, я влупил по воротам. Ударил низко, послав его по земле.
Игорь Фистенко выбросил ногу, чтобы защитить ворота, но перестарался. Мячик прокатился прямо ему между ног.
— Г-о-о-о-о-л! — Закричал Синицын и подпрыгнул.
Таран засвистел в свисток. Погранцы, следившие за игрой, заволновались, радостно повскакивали. Кто-то засвистел так, что дал фору Тарановскому свистку.
— Санька! Молодец! — Кричали зрители.
— Молодчина!
— Красавец!
Погранцы из моей команды кинулись ко мне. Нарыв с ходу заключил меня в объятья, дернул так, что ноги мои оторвались от земли.
— Молодец! Два - один! — Крикнул мне Синицын, повесив мне на шею свою руку.
— Красиво сыграли! — Довольно заключит Сагдиев.
Поникшие танкисты медленно и устало побрели по полю, кто куда. Стали тихо переговариваться, видать, обсуждая наш гол.
— Ниче-ниче, хлопцы! — Радостно заявил им Лябух, — отыграемся!
Танкисты не отыгрались. До конца второго тайма мы так и гоняли мячик туда-сюда. Ни одна атака, ни наша, ни их, больше не закончилась удачей.
— Со счетом два - один, — провозгласил Таран, когда все кончилось и обе команды выстроились на поле, — побеждает сборная Шамабада!
Таран проговорил эти слова настолько официально, что это даже вызвало у меня улыбку.
Парни тут же кинулись обниматься. Погранцы, смотревшие за игрой, высыпали на поле, чтобы поздравить нас.
— Молодцы, парни! — Кричал нам Ваня Белоус, — отлично сыграли!
— Да это Сашка! Он красавец! — Улыбнулся ему Нарыв, — он выдумывал, как нам играть! Всю тактику выстроил!
— Качай его! — Заорал вдруг Матузный.
— Э! Вы чего?! — Рассмеялся я, когда погранцы схватили меня на руки и стали подкидывать.
— С-а-н-я-я! С-а-н-я-я! — Скандировали они при этом.
— Ты б видал их хари, а? — Разулыбался Матузный, — сегодня с самого утра пашут на конюшне. Шифер кроют.
— А что не так с ихними харями? — Пожал плечами Алим Канджиев.
На следующий день, примерно к обеду, мы возвращались на Шамабад с дозора. Проходили один из ближайших участков правого фланга.
— Кислые! Вот что с ними не так!
— Ну, ты, Илья, преувеличиваешь, — пожал плечами Кандижев. — Они, вроде, с пониманием на работу вышли. Проиграли так проиграли.
— Эт ты Симонова не видал. — Матузный прыснул. — Он сегодня с самого утра ходит хмурый, как полено.
— Оно и понятно, — кивнул Синицын. — Больше всех выделывался, а проиграл. Вот и злой.
— Да он всегда злой, — Рассмеялся Матузный, — мне всегда батя говорил, что если мужик злой как собака, это потому, что его природа хозяйством обделила.
Погранцы грянули дружным смехом.
Я хмыкнул.
— Ну, зато будут теперь, как люди работать, — вздохнул Алим отсмеявшись.
Внезапно Димка Синицын, шедший вместе с Матузным позади нас с Алимом, догнал меня, заговорил:
— Слыш, Саш. А я все спросить хотел, ты неплохо на игре себя показал. На футбол ходил, что ли?
— Было дело, — улыбнулся я.
— И где играл? В команде?
— Ага. За сборную Ленинского.
— Это как? — Удивился Синицын, — Ленинского? Хутора какого-то?
— Района, — я хмыкнул, — у меня в Станице. У нас там ДК был, а возле него памятник Ленину. Вот и был это мой Ленинский район, где у родителей дом. Мы постоянно с пацанами из Центрального играли.
Я хитровато глянул на Синицына. Добавил:
— Иногда до кулаков играли.
Дима, видимо, не понял, что речь идет об уличном футболе, и сделал глубоко задумчивое лицо. Да такое, будто бы весь его разум был погружен в думы о судьбах мира.
Так, он и поотстал, очнувшись, только когда поравнялся с Матузным.
Когда мы прошли отремонтированные ворота Системы и стали подниматься к Шамабаду по неширокой гравийной тропе, я заметил, как к заставе движется УАЗик.
— О, — кисловато начал Синицын, вытянув шею, чтобы получше рассмотреть, кто же там едет, — видать, снова Шарипов? Как на работу к нам катает.
— Мож, скоро, и вообще к нам переселится, — Хохотнул Дима.
— Ага, — Матузный рассмеялся, — Пуганькова переселят к тебе на соседнюю койку, а Шарипова в замполитовскую комнату.
— А жену-Пуганьчиху куда денут? — Захихикал Синицын, — тоже к нам?
— А жена его уже нашла, куда себя пристроить, — заржал Матузный, — видали, как она на Симонова пялилась?
Когда мы поднялись к заставе, и осталось пройти метров семьдесят, УАЗик остановился у ее ворот. Часовой заставы принялся открывать ему въезд.
— Да это, видать, никакой не особист, — проговорил Алим, — почта пограничная. Как раз время.
Никто ему не ответил.
Тем временем часовой распахнул ворота и стал ждать, когда же въедет машина. А она, между тем, не торопилась заруливать на Шамабад. Будто бы водитель чего-то ждал.
Мы подошли немного ближе, и я вдруг увидел, как открывается задняя пассажирская дверь УАЗика.
К моему удивлению, которого я даже и скрывать не стал, из салона выбрался… Вася Уткин.
Одетый в новенькое Х\Б, с баулом за спиной, он застыл на месте, уставившись на нас с доброй улыбкой.
УАЗик въехал во двор заставы, а Вася так и остался стоять за двором и ждать нас.
Пока он лечился, мы ему писали, чтобы узнать, как у него дела. Ответил он далеко не сразу, и когда стал слать нам письма, они были написаны чужим, не его почерком. Тем не менее он сообщал, что идет на поправку. Что все у него хорошо, и он ждет, когда совсем оправится и поедет на комиссию. Очень хотел вернуться к нам на заставу.
Да только не предупреждал он, что приедет именно сегодня.
— Братцы! — Очень низким, бычьим голосом поприветствовал нас улыбчивый Уткин и пошел на встречу.
— Васька! — Крикнул ему Синицын.
Уткин, казалось, раздобрел на больничных харчах. Он, вроде бы, еще шире раздался в плечах. Румяное, немного детское лицо его округлилось еще сильнее.
Скинув баул, Уткин потопал к нам.
— Сашка!
— Здорова, Вася, — улыбнулся я искренне.
Протянул было руку, но Уткин наудивление быстро заключил меня в объятья, и прямо так, в боевой выкладке, прпиподнял, оторвав мне от земли ноги.
— Тихо, тихо! — Рассмеялся я, — раздавишь.
Он отпустил, принялся брататься с остальными погранцами.
— Ну, как у тебя дела? Как здоровье?
— Хорошо, хорошо здоровье, — разулыбался Вася, — ранение было нехилое. Врач сказал, что здоровья у меня — о-го-го! Будь я по жиже, остался бы инвалидом. А так выходили! А вы как тут?
Вася задал этот вопрос с очень радостным лицом, но как только эти слова слетели с его губ, он вдруг помрачнел.
Погранцы, заметив это, стали переглядываться.
— Да хорошо! — Рассмеялся ему Синицын, стараясь будто бы утешить Васю, — восстанавливаемся вот, после нападения душманья. А! Ты ж знаешь! Малюга тебе писал! Вот! Заставу теперь латаем. Танкисты вон, хех, крышу кроют на конюшне.
Вася притворно улыбнулся:
— Это хорошо.
Да только я видел, что глаза его остались грустными. В них отразилась какая-то душевная тоска.
— Ну, ты, видать, голодный? Пойдем с нами! — Сказал Матузный. — Щас Гия тебя накормит!
Вася с какой-то мольбой посмотрел на меня. Я знал, что он очень стеснялся проявлять какую-либо слабость перед другими ребятами. Мог открыться разве что мне, да еще Малюге.
— Вы идите, — сказал я парням, — подождите меня у калитки. Я щас, через минутку догоню.
Канджиев пожал плечами, и погранцы пошли к заставе.
Вася проводил их взглядом. Вздохнул и глянул на меня.
— Чего ты такой смурной? — Спросил я Уткина, — не успел приехать, а уже что-то тебе не так.
Вася еще раз, очень по-детски вздохнул.
— Да… Да все нормально.
— Давай, выкладывай. Что у тебя стряслось? — Не поверил ему я.
Глава 8
Вася помялся несколько мгновений. Пошарил нерешительным взглядом у себя под сапогами.
— Саша! Ну че там?! — Крикнул Синицын от калитки.
— Сейчас! — Отозвался я, а потом вопросительно глянул на Васю. Добавил: — Да не стесняйся, брат. Знаешь же, что я всегда тебе помогу, если что.
— Знаю, — очень горько выдохнул Вася. — Знаю, Саш, что поможешь. А вот я вам не помог, когда надо было…
Я догадался, о чем болит душа Васи Уткина. А еще понял, что это будет не такой уж быстрый разговор.
Я молча покивал Васе, а потом добавил:
— Мне надо будет с тобой поговорить, Вась. Давай перед отбоем, в ленинской комнате.
— У тебя что-то случилось? — Тут же нахмурился Вася.
— Случилось, — слукавил я, — помощь твоя нужна. Сейчас говорить не могу, только из наряда. Но вечером давай поболтаем с тобой.
Уткин сделал задумчивое лицо.
— Ну… Ты же знаешь, если что, я, как пионер. Всегда готов.
— Знаю, Вася.
Маленькая моя хитрость сработала. Конечно, я знал, что Вася может поговорить со мной по душам, если захочет. Но вот если упрется, из него клещами ничего не вытянешь. А тут, думается мне, упрется.
Я уже догадывался, что у него за беда. За эти месяцы нашей с ним службы я узнал Васю хорошо. Уткин был из тех, простых и добрых людей, что никогда не откажут в помощи другу, но с большим трудом принимают чужую помощь.
Чего только стоил тот случай, когда Уткин просил меня написать за него письмецо его подружке. Да он тогда чуть не лопнул от смущения. Бедолага буквально через колено себя ломал. И я это видел.
А тут все серьезней.
Мне казалось, что Васю мучает чувство вины. Серьезное. Однако совершенно беспочвенное. А нет ничего хуже, если человек себя за просто так, без всякой причины, в чем-то винит. Тогда он может наделать много глупостей. Навредить и себе, и другим.
А учитывая, что мы тут все, не на свежем воздухе «отдыхаем», а стережем Границу, любая глупость может выйти нам боком. Случай с Климом Вавиловым — прямое подтверждение моим мыслям.
Понравилась девчонка, а из-за этого сколько людей поплатилось, кровью, потом и здоровьем. Потому и с Васей рисковать я не стал. Вместо этого решил заманить его на серьезный разговор, под предлогом того, что мне нужна его помощь. Уж тогда-то я Васе вправлю мозги. Облегчу ему душу.
— Ну, — улыбнулся я Уткину, — тогда пойдем на заставу? Парни тебя очень рады будут видеть.
Мы потопали к воротам, и по дороге, Вася вдруг сказал:
— Ой! А я ведь совсем забыл! Я ж тебе что-то привез! Пойдем скорее к моей сумке!
Вася ускорил шаг и подобрал свой, валявшийся у дороги баул. На весу стал в нем рыться.
— Вот! — Похвалился он, достав и протянув мне небольшого размера наполненный чем-то кожаный чехольчик.
— Что это? — Улыбнулся я.
— А ты глянь, — Вася тоже разулыбался. — Эт я, когда в Душанбе был, на базаре познакомился с одним приезжим уйгуром. Мужик оказался что надо. Вот я у него тебе гостинец и прикупил.
Отказаться — значило обидеть Васю. Ну и обижать я не стал. Вместо этого принял подарок.
Чехольчик оказался на удивление увесистым. Я попытался вытряхнуть из него содержимое, но не смог. Пришлось доставать пальцами. Наконец, я извлек небольшой складной нож явно ручной работы.
— Вот те на, — удивился я.
— Нравится? — Спросил Вася, с какой-то надеждой, заглядывая мне в глаза.
Перочинный нож оказался довольно крупным. Черная, на латунной раме рукоять с накладками из рога, формой напоминала сапожок, украшенный вязью в растительных мотивах.
Когда я открыл лезвие за ногтевой зацеп, оно оказалось аккуратным, со вздернутым острием и было полировано прямо-таки в зеркало.
— Нравится, — кивнул я, — спасибо, Вася.
— Мужик по-русски балакал плохо, но кое-как все ж разговаривать мог, — сказал довольный Уткин, — он мне даже рассказывал, что это нож не простой. Национальный. Как-то он называется… Забыл… Калам… Калым…
— Каламтарош, — сказал я, узнав форму и исполнение.
— Во! Точно, — обрадовался Вася, — он их сам, вручную делает. Продает. Ну я парочку и прикупил у него.
— Буду пользоваться, — сказал я, возвращая ножик в чехол и пряча в карман кителя, — отличный гостинец. Спасибо.
— Кстати! — Вспомнил вдруг Вася, — а ты Генку Малюгу не видал? Я ему тоже привез. Он не в наряде? А то мне подарить не терпится.
— В наряде, — покивал я. — У Красных камней, на левом фланге.
— Эх, жалко, — Вася вздохнул. — Ну, видать, придется потерпеть.
— Ничего. — Сказал я, — должен скоро вернуться. Ну лады. Пойдем, а то парни заждались уже.
Мы с Васей направились к воротам, где меня уже нетерпеливо ждал остальной наряд.
— А я слыхал, тебе вручили награду новую, — мечтательно проговорил Вася, — мне ребята писали.
— Вручили, — кивнул я.
— Ну поздравляю, — улыбнулся Уткин искренне, — Я про тебя Настеньке написал. Хвастался ей, какой у меня друг. Она ответила, чтобы я не переживал. Что я тоже когда-нибудь обязательно заработаю медаль. А я, Саша, скажу тебе, что и не переживаю. Если даже и не заработаю, все равно буду знать, что служил, как надо. Мне этого хватит.
— Заработаешь, Вася, — проговорил я. — Обязательно заработаешь.
***
— Что ты такое несешь, Миша? — Возмутилась Света и встряхнула светлыми волосами, — что это за намеки?!
Мрачный Пуганьков, сидя на табурете у небольшого обеденного столика, засопел. Подался вперед, положив локти на колени и опустив голову.
— Это не намеки, Света, — вздохнул он. Потом нерешительно замолчал.
— А что это тогда? — Девушка подбоченилась, — Что значит твое «Не выходи из квартиры». Что значит, не выходи?!
— Мне не нравится, что на тебя солдаты смотрят.
— Это с чего это ты взял?! Кто смотрит?!
— Ну…
— Миша! Ты целыми днями на службе! — Задрала Света носик, — я тут сижу одна, в четырех стенах! Никуда не сходить, не погулять! Молодость у меня вся проходит, а я на этой заставе на собак да коней любуюсь! Ты хочешь, чтобы я вообще нос на улицу не высовывала?! Так, что ли?!
Пуганьков потемнел лицом, поднял на нее взгляд.
— Ты сама согласилась сюда ехать. Я тебя силком не тащил.
— Согласилась! Согласилась! — Взбеленилась Света, — ради тебя, дурака, согласилась! А могла бы и дома остаться!
— Света… — Поморщился Пуганьков, — ну не начинай.
— Это ты начинаешь! Понял?! Че ты вообще от меня хочешь?! Что б я тут зачахла?!
— Да просто… — он вздохнул. — Просто мне кажется, что ты меня разлюбила.
— Я тебя разлюбила?! Ты себя слышишь?! Я ради тебя городскую жизнь поменяла на все… — Она окинула руками их скромненькую комнатку, — На все это! Из-за тебя! Работу в театре бросила тоже из-за тебя! А ты вот так? Вот это твоя благодарность?!
— Света… Ну ты же сама хотела приехать… Говорила про пограничную романтику…
— Что Света?! Какая романтика?! Это я из-за тебя! — Она уперла руки в свою стройную, тоненькую талию, — Так может быть, это ты меня разлюбил?! На свою службу меня меняешь! Бросаешь тут одну, в четырех стенах! Сначала не выходи, потом паранджу надень! Так, да? Эх! — Света театрально коснулась виска, — Дура! Дура я, что за офицера пошла! А думала-то…
Светлана отвернулась, всплакнула. В этот раз такой трюк дался ей без особого труда. Все же эмоции переполняли девушку по-настоящему. Она медленно понимала, что муж начинает что-то подозревать. А потому, следуя великой мудрости: лучшая защита — это нападение, принялась давить Пуганькова первой.
— Ну… Ну ладно тебе… — Пуганьков встал. — Света, ну не плачь…
Он подошел было к ней, чтобы обнять, но девушка отмахнулась:
— Не трогай ты меня! Не ожидала я от тебя таких требований! Хочешь, чтобы я тут одна кисла?!
— Да че ты?! — Испугался Пуганьков, — я так не хочу! И в мыслях не было! Я просто переживаю...
— Учти! — Разозлилась Света и погрозила ему пальцем, — я из порядочной семьи! Я живой человек! Свободный! Если ты не доверяешь мне, тогда грош цена такой любви!
— Свет… Я доверяю… — Сдался Пуганьков. — Да я… Я просто, видимо, устал. Переутомился… Чудится всякое…
Он потянулся к жене, чтобы снова обнять, но Света его отпихнула.
— Не трогай меня сейчас! Господи! — Она подняла очи горе, — мой собственный муж мне не доверяет! Думает, что я приехала сюда, что б на меня чужие мужики смотрели!
— Я… Я доверяю…
— Все! — отрезала девушка, — не хочу с тобой больше разговаривать! Мне нужно подышать свежим воздухом. Я ушла…
Она несколько мгновений пошарила взглядом по комнатке, заметила таз с бельем, что помогла ей постирать по наивному добрая женушка Тарана. Таз стоял тут уже несколько часов, и Света все ленилась его вынести, чтобы развесить белье.
— Белье, вот, повешу!
— Тебе помочь? — Робко спросил Пуганьков.
— Без сопливых справлюсь!
Света схватила с пола алюминиевый тазик, напряглась и подняла его.
— Давай все ж помогу… — Потянулся к ней Пуганьков.
— Убери руки! Пусть тебе будет стыдно, что твоя жена тяжести сама таскает!
С этими словами Света вышла из комнаты, оставив растерянного Пуганькова одного.
Донеся тяжелую ношу едва до угла здания заставы, Света подумала, что все же погорячилась. Хотя, конечно, выражение лица, с которым она оставила Пуганькова в комнате, ее повесилило.
«Пуганьков» Именно так, по фамилии, звала его Света даже в собственных мыслях.
Света уже давно призналась сама себе, что живет с Пуганьковым только по одной причине — он офицер. Причем офицер хороший, исполнительный. Знала Света, что Миша Пуганьков когда-нибудь сделает неплохую карьеру в армии. По крайней мере, она на это рассчитывала.
Света никогда не была обделена мужским вниманием. Да только раньше за ней ухлестывали простые парняги, обычные пацаны, с которыми она себя ну совершенно не видела.
А потом появился он. Курсант Михаил Пуганьков, будущий офицер и пограничник. Он вернулся в Краснодар на лето, к родителям. Тогда они со Светой и познакомились.
Пуганьков ухаживал хорошо. Даже красиво. Дарил дорогие подарки и цветы. Свете это льстило.
Льстило ей так же и то, как сильно завидуют ей подруги, что на девушку положил глаз целый офицер. Пусть и будущий.
Конечно, чувства к Пуганькову у нее все же были. Наверное, первый год. А потом… всплыли. Остались только Матушкины заветы: «Ты, Светка, держишь за него. Он офицером будет. Генералом станет. Будешь и ты генеральша. В люди выбьешься. Не то что твой папка. Бутафор в захудалом театре».
Вот Света и держалась. Держалась, даже когда перед свадьбой поняла, что не любит этого человека. Не любит Пуганькова. Никому она этого не сказала. Никому, кроме мамы.
— Ты глупости-то не говори! — Ответила ей тогда матушка, — стерпится - слюбится. Вот я по любви вышла замуж. И что? Всю красоту свою на твоего отца истратила, да так и осталась в однокомнатной квартире жить!
Так Света и сделала. Правда, когда Пуганьков уехал служить в КСАПО, на другой конец страны, Света даже обрадовалась.
Ее молодая, ветреная душа стремилась посмотреть мир. Чувствовался ей этот переезд чем-то свежим. Веяло от него романтикой. Веяло этим и от заставы.
На время ей даже показалось, что распределение на Границу, на такую опасную ее часть, сблизит их с Мишей. Что все же «слюбится». Да не слюбилось. А вся романтика развеялась в первые же три дня на Шамабаде.
Тогда Света плюнула и решила, что слишком молода, чтобы просто прозябать в четырех стенах. Что пусть ей и суждено стать офицерской женой, но имеет она право и на молодость. А значит — развлекать себя нужно самой.
Когда она вынесла тазик во двор, заозиралась, чтобы посмотреть, кого бы ей, попросить помочь отнести белье до веревки. А потом очень обрадовалась, увидев Васю Уткина, шедшего от оружейки, к зданию заставы.
— Вася! Ой! Васенька! Ты приехал! — Крикнула она, — привет! Ну, как здоровье?!
— Нормально, Светлана Николаевна! Здравствуйте! Ой! А чего это вы такое тяжелое тащите? Помочь?
Светлана, конечно же, согласилась.
Когда Вася понес ее тазик к бане, где, сразу за ней, растянули на столбах веревки для сушки белья, Света принялась расспрашивать Васю о всяком. О том, как ему лечилось, о том, как он добрался.
— Ой! А ты ж слышал, что у нас тут, на заставе, творилось? Целое нашествие душманцев было!
— Душманов, — улыбчиво поправил ее Вася.
— Я так натерпелась, так натерпелась! Сутки в каком-то кишлаке, в сарае сидела, пока тут все не кончится!
Правда, Света стала замечать, что Вася смотрит на нее очень странно. Не так, как делали это другие мужчины.
Не было в его глазах ни интереса, ни задорного огонька, к которым она так привыкла. Вася не стремился рассмотреть ее талию или бедра, подчеркнутые простым синем платьицем в горошек. Не стремился он оценить и не очень смелое, но достаточно открытое декольте.
Вместо этого Вася глядел на нее просто… доброжелательно. Так, будто рядом с ним шла не она — красивая и очень яркая девушка, а какая-то «Светлана Николаевна» — сорокалетняя баба из соседнего села.
Хотя Света этого и не показала, однако, такое отношение Вася ее очень задело. Будучи личностью ветреной и азартной, Света, пусть и не совсем осознанно, стала с Уткиным заигрывать, чтобы добиться от него этих взглядов и огоньков.
— Слушай, Васенька… А ты вроде еще в плечах раздался?! А можно я потрогаю твои бицепсы?
— Можно, почему ж нельзя? — Сказал Вася, опустивший тазик на пенек.
Причем сказал он это без всякой задней мысли. Будто бы Света с ним вовсе и не заигрывала, а просто… Попросила потрогать мышцы… Ее это разозлило…
После пары минут безуспешных заигрываний девушка разозлилась. Вася стал ей совершенно неприятен.
— Ладно. Спасибо, Васенька, — кисловато проговорила она, — мне твоя помощь больше не нужна. Дальше я сама.
— Да не за что, Светлана Николаевна, — будто бы и не заметил Уткин ее тона, — Ну, бывайте. Мне к начальнику надо.
Эта встреча с Васей Уткиным напрочь испортила Свете все настроение. Она торопливо развесила белье, кое-как растянула простынь на веревке и торопливо пошла к квартире, надеясь, что Пуганьков ушел на службу.
Внезапно из-за бани кто-то выскочил.
— О-о-о-й! — Пискнула Света, когда Симонов потянул ее за локоток, а потом впился ей в талию руками.
— А чего это мы тут гуляем? — Разулыбался он сально, а потом потянулся к Свете за поцелуем.
— Тихо-тихо-тихо! Увидят же! — Зашептала торопливо Света.
— Да кто увидит?! Вся застава в нарядах! А кто не в нарядах, так на конюшне горбатится!
Он попытался снова поцеловать Свету, но та отстранилась, выпуталась из объятий танкиста.
— Светка, ты чего?.. — Недоуменно поднял брови Сергей.
— Слушай, Сережа… тут такое дело…
— Какое?
— В общем… В общем, Пуганьков, видать, стал о чем-то догадываться. Надо нам с тобой свидания наши прекратить.
— Как это… Прекратить? — Нахмурился Симонов.
— Так это. На время.
— Да плюнь ты на этого Пуганькова! Плюнь, разведись, и дело с концом! Мне служить осталось чуть-чуть совсем! Дембельнусь — махнем вместе на Алтай, домой ко мне! Я тебе, как обещал, Байкал покажу!
— Погоди ты… Байкал никуда не уплывет… — Отступила на шаг Света, — Ты же знаешь, нельзя мне, что б люди чего болтали… Я девушка уважаемая и…
— А плевать мне, что люди болтают…
Симонов снова попытался заключить Свету в объятья, но та ловко ускользнула, защитилась от танкиста тазиком.
— Прекращай, Сергей, — посерьезнела она, — прекращай, тебе говорят!
— Играешься со мной? — Разулыбался он снова, — я люблю, когда ты играешься…
Симонов пошел к ней, но Света чуть не взвизгнула:
— Сергей! Хватит! Хватит, говорю! Ни то закричу!
Симонов, удивленно замер, по-дурацки заморгал.
— Светка, да че на тебя нашло?
— Все! Все, Сережа. Поигрались и хватит, — отрезала она, — говорю же, муж у меня что-то там себе думает. Далеко зашли наши шалости.
— Светка… Так я ж тебя это… Люблю…
Ожесточившееся лицо Светы смягчилось.
— Глупышка ты, Сережа. Ну какая любовь? Сам подумай? Я с юга, ты с Сибири. У меня муж, офицер, а ты кто? Какой у нас был разговор, после первого нашего с тобой свидания?
— Какой? — Раскрыл рот Симонов.
— Что все это не всерьез. Вот какой. Подружили и хватит.
Симонов помрачнел.
— Подружили, значит… Все на Шамабаде знают, что Пуганьков — олень последний. Что ты его не боишься…
Тон танкиста похолодел, и Света даже испугалась.
— Признавайся, Светка, — разозлился Симонов, — ты себе нового «дружка» нашла? На Ваську Уткина положила глаз?
— Что ты несешь, Сережа? — Чувствуя, как страх стискивает горло, проговорила Света.
— Я видел, как ты его щупала. Как глазки ему строила…
Танкист пошел на Свету, и та попятилась, но чуть не запуталась в дровах, валявшихся под дровником, и едва удержала равновесие.
— Новый у тебя друг, да?
— Сережа… Я закричу… Сейчас закричи…
Она уперлась попой в шершавые дрова, потом прижалась к ним спиной, защищаясь тазиком. Симонов не останавливался.
— Мозги мне компостировала… Сука…
— Закричу…
Симонов дернулся, и ей показалось, что танкист ее сейчас ударит. Света съежилась, зажмурила глаза. Когда открыла, увидела лицо Сергея совсем рядом со своим. Он зажал ее у бани.
— Городская, а деревенские рожи нравятся, да? — Сказал он мрачно.
— Н-ненадо, Сергей… Я закричу… Сделаешь мне что-нибудь, и Миша тебя застрелит.
Симонов гневно выдохнул. Отступил.
— Застрелит. Тряпка эта? — Он поджал губы. —Ну, Светка… Зря ты со мной играла во все эти игрушки… Завтра вся застава узнает…
— Если узнает, тебя первого же с позором в какую-нибудь глушь переведут, — осмелела Света.
Симонов замолчал, уставившись ей в глаза. Молчал он долго. Потом проговорил:
— Нашла себе новенького ухажера, да? Я надоел? Или разонравился, когда меня Селихов, падлюка такая, опозорил на футболе?
Света не ответила.
— Ну ладно… — Выдохнул он. — Ладно-ладно. Ты у меня еще попляшешь, сука гулящая.
С этими словами танкист плюнул, обернулся и торопливо пошел прочь, к складу.
Света облегченно обмякла. Уронила тазик себе под ноги.
— Давно из-за меня мальчишки не дрались, — проговорила она, тяжело дыша.
***
Вечером после отбоя, я, как и обещал Уткину, пошел к ленинской комнате. Васю я в последний раз видел за ужином. Потом он помогал Гии на кухне, ведь Таран не спешил в первый же день наваливать на Уткина тяжелую работу.
Теперь пришло время мне с ним поговорить.
Топая по темному коридору заставы, я услышал впереди какое-то копошение. Там, в самом конце, замаячили тени. Потом зазвучали приглушенные голоса:
— Ты че, боров, лезешь, куда не просят?
— Кто первый кинется, — мычал в ответ низким своим баском Уткин, — заломаю…
Я ускорил шаг. Тени, явно заметив меня, вдруг переполошились. Отпрянули по разные стены коридора.
Когда я приблизился, увидел в полутьме Уткина, сжимающего кулаки. У противоположной стены стояли четверо танкистов.
— Селихов? — Прозвучал вдруг тихий голос Симонова, — явился, не запылился. Ты, что ли, в каждую бочку затычка?
— Разошлись. Быстро, — приказал я строго.
Танкисты стояли неподвижно. В темноте мне сложно было рассмотреть их лица. Симонов, которого я узнал по голосу, выступил вперед.
— Чего это ты раскомандовался? Я по званию старший.
— Бери в охапку свой экипаж, и выметайтесь отсюда.
Симонов шагнул ко мне. Танкисты напряглись. Вася, с необычной для его комплекции быстротой метнулся ко мне, встал рядом. От его резкого движения танкисты аж вздрогнули.
— Кто Сашу тронет, все кости пересчитаю, — низким, немного гортанным голосом проговорил Уткин.
— Двое против одного? — Хмыкнул Симонов. — Расклад не в вашу пользу.
Потом Сергей глянул на меня. Его глаза блеснули в темноте.
— Один на один мы с тобой уже выходили. Теперь попробуем в командном зачете.
— Ох и короткая же у тебя память, Сережа, — сказал я, глядя на него исподлобья. — Забыл уже, чем тогда дело кончилось? Видать, пара напомнить.
Глава 9
— Напомнить… — прошипел Сергей, — ну, напомни…
С этими словами Симонов пошел на меня.
Я даже не пошевелился. Внешне совершенно спокойный, я, тем не менее, был начеку. Оставался готовым в любой момент среагировать на выпад танкиста, каким бы этот выпад ни был.
Уткин же, поднял свои тяжелые кулаки так, будто бы собирался боксировать.
Все закончилось неожиданным для меня образом.
— Тихо ты! — Вдруг схватил Симонова один из танкистов.
— Чего?! — Опешил Сергей и повел плечом, стараясь сбросить руки товарища, — ты че творишь?!
Внезапно и второй танкист подступил к старшему сержанту с другого бока.
— Вы че?! — Удивился Симонов.
— Тихо, Сережа. Давай вот только без этого, — проговорил один из его друзей.
По голосу я узнал сержанта Фролова.
— Пустите! Пустите! — Стал рваться Симонов, — я ему щас рожу бить буду! Рожу бить!
— Серега, не нарывайся! Не помнишь, что тогда, в прошлый раз было?! — Прозвучал голос и второго танкиста, остановившего Симонова.
Этот принадлежал Максиму Малышеву.
Танкисты принялись оттягивать рвущегося ко мне, словно зверь, Симоного.
— Пустите! Пустите меня, говорю! Я щас Селихова отделаю так, что он месяц с койки не встанет!
— Пустите его, — внезапно для всех окружающих, сказал я.
Танкисты, даже сам Симонов, застыли без движения. Все уставились на меня.
— Пустите-пустите, чего вы?
Экипаж переглянулся.
— Давай посмотрим, как я месяц с койки не встану. Мне даже самому интересно стало.
Танкисты медленно убрали руки от, казалось бы, успокоившегося Симонова. Он резко отмахнулся от товарищей. Остолбенел, уставившись на меня.
— Давай, чего встал? — Кивнул ему я, — нападай.
Сергей глубоко задышал. Заозирался, ища поддержки. Тем не менее другие танкисты не спешили ему на выручку. Они просто топтались за спиной Симонова.
В глазах самого старшего сержанта заблестел явный страх соваться ко мне один на один. Он глянул на Фролова.
— Мужики, вы че? Договаривались же вместе!
— Саша, у нас к тебе нету никаких вопросов. Дело у нас только к Уткину, — сказал Фролов мрачно.
— Если у вас ко мне дело, то со мной и решайте!
Вася выступил было вперед, но я жестом его остановил. Уткин глянул на меня, я медленно отрицательно покачал ему головой.
Выдохнув, Вася на шаг отступил.
— Что за дело? — Спросил я.
— А тебя это касаться не должно! — Крикнул Симонов.
— Помолчи, — отрезал я, — я не с тобой говорю.
— Да че ты?!. — Кинулся было на меня Симонов, но когда я сделал шаг в его сторону, не он решился нападать. Испуганно попятился.
— Так что за дело? — Спросил я Фролова.
— Братцы! Селихов тут ни при чём! — Снова вмешался Симонов отчаянно, — пусть идет, куда шел! Нам только с Уткиным поговорить нужно!
Фролов, тем не менее, сделал вид, что не слышит Сергея. Сказал:
— Уткин, как приехал на заставу, сразу стал про наш взвод брехливые слухи распускать.
Я промолчал. Глянул на Васю. Тот поменялся в лице. Он тоже ничего не ответил танкистам пока что, но даже в темноте я различил, как изменилось лицо Васи. Сделалось оно страшным и злым, каким, казалось, мне, я его и сам никогда не видел.
— Какие? — Бросил я.
— А тебе какое дело?! — Снова вклинился Симонов, — тебя никто не спрашивает, Селихов! Иди вон, куда тебе надо!
— Заткни хайло, — сказал я Симонову сурово, — если хочешь что-то сказать, сюда иди. По-другому поговорим.
Симонов вновь растерянно заозирался. Открыл рот, но не решился ничего сказать.
— Ссышь? Ну, значит, дальше ссы, — сказал я, — а всю твою душонку я уже рассмотрел. Еще тогда, под орехом, рассмотрел. Молча сиди, пока тебя не спросят.
Танкисты, все как один, потемнели лицом. Было видно, что не нравится им мой тон. Не нравится, как я говорю с их товарищем. Тем не менее никто из них так и не решился мне что-либо возразить.
Симонов забормотал себе под нос матюки, плюнул прямо на пол и спрятался за спинами других танкистов. Стал тихо бормотать что-то четвертому из них — парню, который пока еще не проронил ни слова.
— Какие слухи? — Повторил я, глянув на Фролова.
— Будто Уткин всем своим рассказывал, что мы на заставе баклуши били, когда духи напали. Что погранцы гибли, стояли лицом к лицу против душман, а мы сидели в своих танках и прохлаждались.— Фролов гневно кивнул на Уткина. — И кто это говорит? Тот, кто сам пулю схлопотал, и весь бой за Шамабад просидел в госпитале. Вот кто. Мы и шли спросить, на кой черт он языком такое мелет.
— Я не молол такое, — мрачным, очень низким и хриплым голосом, проговорил Вася.
Уткин опустил взгляд, словно бы не решаясь смотреть на танкистов. Да только я слышал, как хрустят косточки его кулаков, которые Вася крепко сжал. Казалось мне, что таким рассерженным я Уткина еще не видал.
— Вы слышали, что Вася такое говорил? — Спросил я.
— Сами нет, — покачал головой Фролов, — нам Сергей рассказал, что слышал, как Уткин в курилке болтает языком.
— Ах ты падла… Ах ты сволочь брехливая, — тихо пробормотал себе под нос Вася, — ах ты гнида…
Он медленно пошел на танкистов.
— Дайте мне сюда эту мразь, я ей голову свихну!
— Вася, — я положил Уткину руку на плечо.
Вася аж вздрогнул. Обернулся.
— Не гони коней. Головой подумай, кому ты можешь хуже сделать.
— Ну ты слышал, что он парням сказал?! — Возмутился Уткин.
— Я слышал, что он соврал. Теперь мне интересно, почему.
— Так значит, ты такого не говорил, а, Уткин? — Удивился Фролов.
— Не говорил… — холодным тоном пробасил Вася, — А на кой мне черт это говорить?
— А что же ты тогда сказал? — Удивился Фролов.
— Думаете, мне легко там, в госпитале лежалось? — Словно и не заметил Вася его слов, — думаете, спокойно мне было, когда я узнал, что тут, на Шамабаде твориться? Когда новости до меня дошли, что на заставу напали, а подкрепления все нету?! Да я душу себе всю изъел, что я там, в тепле, в сытости сижу, а у меня тут, на заставе, товарищи гибнут! Что я там отдыхаю, а они тут жизни свои кладут, чтобы врага не допустить на нашу землю!
Закончив, Вася отдышался, пытаясь успокоить нервы. Опустил взгляд.
— Да как вы подумать могли, что кто-то вообще такую глупость может сказать? — Очень тихо проговорил он. Отвернулся.
— Зачем ты соврал, Сергей? — спросил я командным тоном, обращаясь к Симонову. — Чего тебе надо было от Васи?
Танкисты, застывшие перед нами, притихли. Фролов обернулся, глянул на Сергея.
— Сереж? Ниче сказать не хочешь?
Макс, закрывавший собой Симонова, отступил на шаг в сторону. Открыл его нашим с Васей взглядам.
Мне показалось, что Симонов побелел так, что это стало заметно даже в темноте коридора. Взгляд его заскакал от танкиста к танкисту. Он громко сглотнул, не зная, что же ему сказать.
— Не ответишь, спрошу по-другому, — проговорил я угрожающие.
— Вы против меня все как сговорились, — прошипел Симонов, — будто специально меня одного чмырите… Я на вас, парни, понадеялся… Думал, мы вместе, как один кулак. А вы что? Вы, выходит, за Селихова? За этих, шамабадских?
— Не увиливай. Зачем ты соврал? — Спросил Фролов сердито.
— Да чего ты их слушаешь?! — Крикнул Симонов.
— Не отпирайся! Тебя за жопу взяли! — Осмелел Максим Малышев.
— Мы из-за тебя чуть не дали по шее человеку, кто ни в чем не виновный оказался, — невозмутимо продолжил Фролов. — Колись, Сима, че ты тут мутишь-крутишь?
— Говори уже!
Танкисты загомонили. Накинулись на Симонова с вопросами, пытаясь заставить того признаться.
— Можете не стараться, мужики, — сказал я громко.
Они затихли. Фролов глянул на меня.
— У этого все равно духу не хватит ответить, — кивнул я на Симонова.
Сергей округлил глаза. Плечи его поднимались и опускались от нервного и очень глубокого дыхания. Он снова сглотнул. Открыл рот.
— Он… Уткин… — Начал он дрожащим голосом, — Уткин сам виноват. Че он к ней пристает?
Танкисты, казалось, недоуменно опешили.
Уткин нахмурился.
— Ты че несешь? — Спросил он бычьим голосом.
— Ты! Ты до Светки приставал! Видал я, как ты к ней цеплялся, когда она белье ходила вешать! Отпираться еще будешь, да? Отпираться?
В коридоре воцарилась тишина.
— Ты сошел с ума, Сергей, — нарушил ее я.
— Он к Светке лез! — Симонов указал пальцем на Васю. — Приставал до нее.
Танкисты переглянулись, а потом Фролов сплюнул.
— Ах ты сукин сын… Говорил я тебе, Сима, что все эти шашни с офицерской женой тебя до добра не доведут. Так чего ты нас-то в эту историю втягиваешь?!
— И брешешь еще, — поддакнул Малышев.
— Я не брешу! Он правда лез! — Крикнул Сима, глядя на всех бешеными глазами. — Я вам клянусь!
— Пошли, Мужики. — Бросил Фролов, — Симу баба-вертихвостка с ума свела. Да он еще и нас втянул в свои дела. Чуть с нормальными мужиками не сцепились.
Фролов пошел прочь, и за ним последовали трое танкистов. Симонов остался стоять в коридоре с видом обиженного ребенка.
— Мужики, вы это, — остановился рядом с нами Фролов, — не серчайте. Сима заврался совсем. Как на Шамабад попал, так у него ум за разум зашел. Извините вы нас.
Фролов протянул мне пятерню. Я пожал. Потом ее пожал и Вася.
— Мужики… — Несмело позвал Симонов.
— Закрой пасть, Сима, — бросил ему Фролов, — мы тебя потом еще уму-разуму поучим.
С этими словами танкисты пошли на выход.
Мы с Васей приблизились к Симонову. Тот съежился, попятился от нас.
— Довел тебя до беды твой язык, — бросил я Сергею.
Тот не ответил. Глянул на нас испуганно.
— Брехло… — протянул Вася, — брехло и псина.
Уткин глянул на меня. В глазах его застыл немой вопрос.
— Только не по лицу. — Дал я добро.
Вася тут же схватил Симонова за грудки, дал под дых.
Старший сержант схватился за живот. Отшатнулся, согнулся в три погибели и осел на колени.
— Вставай, — сказал я и потянул Симонова за одежду. — Вставай, сказано тебе.
Тот, стараясь совладать с ослабшими ногами, встал.
— Че тут творится?! — Вдруг раздался суровый голос Черепанова.
Мы с Васей обернулись.
Танкисты, которых прапорщик поймал на выходе, попятились.
— Что тут твориться, я спрашиваю? — вошел Черепанов.
— Сергею поплохело, — сказал я и повесил его руку себе на шею, — что-то с животом. В ленинской аптечка. Вот мы и пришли сюда, что б никого не беспокоить.
Черепанов долго смотрел на танкистов, потом на нас. Спросил:
— Фролов, что тут такое?
— Все, как Селихов говорит, — пожал плечами танкист, — старшему сержанту Симонову стало плохо. Напоили его таблетками. Ведем в расположения. Думаем, полегчает.
— Многовато вас за ним таскается, — сузил глаза Черепанов.
— Старший сержант Симонов у нас человек очень нежный, — пошутил Максим, — я б сказал, тонкой душевной организации.
Черепанов думал долго. Потом, наконец, решился:
— Давайте по койкам. Нечего ночью по заставе шляться.
Танкисты отдали честь. Пошли вон из коридора. Мы с Васей тоже повели Симонова на выход. Прапорщик все это время внимательно наблюдал за нами. Когда мы приблизились, остановил:
— Саша, зайди ко мне в каптерку. Разговор будет.
— Есть, — ответил я холодно.
Над Шамабадом висело ночное и очень звездное небо.
Россыпь маленьких, но ярких, светящихся точек усеяла весь небосклон. Было их так много, что казалось, это светят не звезды, а это яркая дымка окутала все над нашими головами. Будто бы, если попытаться рассмотреть там, наверху, хотя бы какое-то созвездие, у тебя не выйдет, как бы ты не старался.
А под ним, под этим красивейшим небосклоном господствовала тишина Границы. Казалось, даже ветер ей подчинялся. Будто бы покорился он ее воле, и оттого совсем бесшумно и аккуратно трогал прядь волос на моем лбу.
Только тихий шорох шагов пограничников по гравию дорожки, едва слышно нарушал эту всеобъемлющую, глубокую тишину.
Наряд уходил в ночной дозор. Силуэт Пуганькова, отпустившего парней на службу, двинулся от заряжалки к своей квартире в правом заставском крыле.
— А что тебе сказал Черепанов? — спросил Вася Уткин, когда мы сидели с ним на сходнях заставы. — Ведь он же совсем нам не поверил. Так?
— Да, Вася. Не поверил.
— Так и что сказал?
— Ничего такого. Я объяснил ему, что вопрос решен, а он пошел мне навстречу и согласился с этим.
Вася вздохнул.
— И чего ему, этому Симонову, было от меня надо?
— Какая уже разница? Вопрос решен. Зато остался другой.
— Какой? — Удивился Уткин. — А… Тебе нужна была какая-то моя помощь, Саша?
— Мне надо было, чтобы ты пришел, как мы и договаривались. Вот ты и пришел.
Я глянул на небо. На один краткий миг среди всей этой россыпи звезд, моргнула одна, падающая. Маленькой блестящей черточкой она отметилась в небе и погасла навсегда.
— Ты не виноват, Вася, — сказал я. — Не виноват в том, что не смог стоять с нами на Шамабаде в ту ночь.
Вася ничего не сказал. Опустил глаза.
— Мне кажется, — наконец решился он, — что я этим всех вас предал. Все стояли, жизнью рисковали. А я, выходит…
— Не виноват. Ты не убежал. Не струсил. Не по своей воле покинул заставу. Вина лежала на том душмане, что тебя ранил. Но он поплатился быстро.
— Я переживал, что другие косо будут на меня смотреть, — несмело пролепетал Вася. — Станут говорить, что в самый важный час, меня с товарищами и не было. Будто бы… Вы прошли сквозь бой на Шамабаде, а я нет. Будто бы я тут теперь чужой.
— Глупости. Теперь ты снова тут. А потому, если кому-то из погранцов нужно будет твое плечо, за тобой не убудет.
— И правда, — Вася тоже поднял взгляд к небу. — Не убудет. Спасибо, Саша.
— Значит, здесь эти сукины дети тут тогда перебрались? — Спросил Черепанов, осматривая старый мост через Пяндж, что перекинулся на дальнем участке, в самом конце левого фланга. На тот самый, где когда-то состоялась передача пленных.
— Тут люди Юсуфзы, в день нападения, атаковали наш наряд, — сказал Пуганьков, уставившись на тот берег. — Напали, заставили наряд отступить, а сами прошли на участок тринадцатой, где, через пять километров вступили в бой с группой, что шла к нам на выручку.
Через неделю после того, как мы поучили Симонова уму-разуму, Таран поставил нам особую задачу. Из отряда ему пришел приказ оборудовать временный, усиленный танком пост на переправе.
Все потому, что один из СБО, какой конкретно, я не знал, проводил на том берегу какую-то операцию.
Нам мало что сообщали об этом деле. Однако чуйка подсказывала мне, что связана эта операция была с тем, что боевики «Черного Аиста» появились в этих местах.
Идея состояла в том, что начальство, опасалось, что противник может воспользоваться мостом, чтобы как-то скрыться через наш участок от преследования. Пройти по реке в обход СБО и снова улизнуть на ту сторону.
Сегодня утром начальник послал меня, во главе небольшого наряда пограничников, Черепанова, Пуганькова и двоих танкистов на это место.
В наряде моем был Вася Уткин, Малюга и Синицын с Матузным. Из танкистов поехали Симонов, командир танка, и Макс Малышев, служивший у него мехводом.
Они, вместе с офицерами, должны были осмотреть местность и оценить, как сюда можно было загнать танк и где его лучше всего разместить. Нашей главной задачей было сопровождение.
Да только, по сути, сводилось наше тут прибывание к бесцельному прозябанию у моста, пока мехвод и Пуганьков с Черепановым осматривают округу.
— Че сидим, кого ждем? — Сказал я, когда подошел к бойцам, развалившимся в тенечке, под большой ивой, что росла почти на берегу, в паре десятков метров от моста.
— А че делать? — Пожал плечами Малюга, — приказ был следить за той стороной. Вот мы и следим.
Как бы в подтверждении его слов, Синицын поднял бинокль и уставился на тот берег.
— Чисто. Признаков нарушителей Границы не обнаружено, товарищ Сержант, — сказал он немного шутливо.
— Поднимайтесь давайте, — сказал я, — Я видел, что Черепанов с мехводом сюда чешут.
Малюга вздохнул. Подобрав автомат, поднялся на ноги. За ним пыхча встали и Синицын с Матузным.
— А Вася где? — Спросил я.
— К водичке пошел, — пожал плечами Малюга, — ему приспичило.
— Уже минут десять, как его нету, — дополнил Синицын. — Я щас за ним схожу.
— В какую сторону? — Спросил я.
— Вон туда! В рогоз! — Махнул рукой Малюга куда-то вперед, — вон в тот. Прибрежный.
— Будьте тут. Я сам за ним схожу. Если Черепанов спросит, мы проверяем участок впереди.
Малюга кивнул, а я пошел по пограничной тропе, вдоль системы. У моста поздоровался с нарядом, который нес там сегодня службу.
Спустившись к реке, направился по берегу, к зарослям рогоза, разросшимся метров за двести от моста. Васи видно не было. Видать, спрятался в зарослях.
Когда подошел немного ближе, к большой и широкой полосе рогоза, разросшейся на илистом берегу реки, услышал голоса. Услышал и почти сразу различил.
Звуки приглушенной расстоянием речи принадлежали Уткину, а еще… Симонову. Они о чем-то разговаривали.
Я обошел вдающуюся в берег часть зарослей, которая, по всей видимости, и скрывала от меня обоих солдат. Когда они услышали мои шаги, притихли.
Вся ситуация показалась мне странной. Чуйка буквально кричала, что там, между ними, какие-то разборки. Если дойдет до драки, будет неприятно. Хотя, думалось мне, что Симонов не решится драться с могучим Васей.
У Симонова в последнее время вообще дела шли не очень. Другие танкисты стали его сторониться. Прошел слух даже о какой-то драке между ним и Фроловым. Ее я не видел. Не признавались и они. Однако подтверждение тому, что слух был правдивым, стало то обстоятельство, что оба танкиста и Жуков, три дня назад были у Тарана на беседе.
Я пошел тише. Когда оказался за зарослями, застыл на месте. Пожалел, что автомат мой находится сейчас на плече.
Мне открылась такая картина: Вася стоял спиной к плотным зарослям рогоза и лицом к Симонову. Руки Уткина были свободно опущены. Автомат лежал в нескольких метрах от Васи, прямо на земле.
Перед ним, шагах в пяти, стоял Симонов. Стоял и держал Уткина на мушке своего пистолета.
Оба глянули на меня, как только я вышел к солдатам. Нас разделяли шесть или семь метров берега.
— Не подходи! — Крикнул Симонов и нацелил на меня пистолет, потом снова на Васю и опять на меня, — оружие на землю, Селихов!
— Тихо, Сергей, — сказал я, приподняв руки. Потом очень медленно сделал шаг к ним, — тихо. Опусти пистолет. Я не причиню тебе вреда. Поговорим.
В следующий момент Симонов взвел курок, а потом, не сказав ни слова, выстрелил в меня.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
