Обложка Похититель всего

Похититель всего

Александр Галиновский

0% прочитано
Стандартный
Александр Галиновский

Похититель всего

ГЛАВА 1. Багрянец в небе, багрянец на земле

Я мечтал о смерти, и вот я умер. Я уже не ощущаю этого мира и ещё не коснулся другого. Я медленно скрываюсь под морскими волнами, совсем не чувствуя ужаса удушья. Мысли мои ни с тем миром, который я оставил, ни с тем, к которому я приближаюсь. На самом деле это нельзя сравнить с мыслями. И на сон это не похоже. Это, скорее, рассеяние, диаспора: распустили узел, и сущность рассасывается. Да это и не сущность больше. Я стал дымком от дорогой сигары и как дымок растворяюсь в прозрачном воздухе, а то, что осталось от сигары, рассыпается прахом. Генри Миллер

«Тело человека содержит в себе кровь, слизь и желчь, жёлтую и черную; из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бывает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества и когда они наилучше перемешаны. Болеет же тело тогда, когда какой-либо из этих частей будет или меньше, или больше, или она отделится в теле и не будет смешана со всеми остальными, ибо, когда какая-либо из них отделится и будет существовать сама по себе, то по необходимости не только то место, откуда она вышла, подвергается болезни, но также и то, куда она излилась, переполнившись, поражается болями и страданием. И если какая-нибудь из них вытекает из тела в количестве большем, чем требует переполнение, то опорожнение её причиняет боль. А если, напротив, произойдёт опорожнение, переход и отделение от прочих частей внутри тела, то, как выше сказано, она по необходимости возбуждает двойную болезнь — и в том месте, откуда вышла, и в том, где преизобилует». Гиппократ «О природе человека»

Что войны, что чума? — конец им виден скорый,

Им приговор почти произнесён.

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречён?

Анна Ахматова

Смерть — похититель всего

А ведь она здорово похожа на глаз некого бога или демона, глядящего на мир сверху.

Луна высоко в небе была красной. Багровым отливали тучи, медленно стягивающиеся вокруг неё словно края разверстой раны; того же цвета были плескавшиеся о борт волны.

Плюх! Весло погрузилось в воду.

На минуту Энсадуму показалось, что сейчас оно поднимется, все красное, истекающее каплями крови словно кусок свежего мяса, но, разумеется, этого не произошло. Красный цвет неба всего лишь предвещал перемены в погоде.

В детстве маленький Энса часто смотрел на небо. Тогда луна казалась ему как будто ближе. С помощью подаренного отцом телескопа он даже смог разглядеть тёмные пятна на её поверхности; он представлял, что видит города, квадратики возделанных полей и проложенную между ними сеть дорог. Ещё некоторое время после того, как он узнал, что луна — это бесплодный камень, а телескоп стал ненужной игрушкой, он продолжал с тоской поглядывать вверх. Однако теперь Энсадум с удивлением обнаружил, что не делал этого уже много лет.

Попутно он разглядывал лицо лодочника. Плоский нос и почти полное отсутствие ушей выдавало в нем шивана, но разве их материк не горел непрерывно уже без малого сотню лет? Наверное, это был один из тех шиван, что селились здесь до Разрушения.

Энсадум позволил мыслям течь медленно, прикрыл глаза и постарался расслабиться. Почти сразу же перед его мысленным взором возникло лицо куратора. На этот раз им оказался служащий довольно высокого ранга. Чиновник открыл рот, чтобы заговорить, но тут его глаза расширились: Энсадум прервал контакт. И все же за мгновение до этого разгневанный куратор успел послать ему картины из собственного сознания: бесформенные тени корчились и рыдали, объятые языками пламени.

Энсадум дёрнулся всем телом, открыл глаза и сел, не обращая внимания на испуганный взгляд лодочника. Ему всегда было непросто выносить вторжение этих существ в свой разум.

— Говорят, вы можете читать мысли, — осторожно спросил лодочник, — Сейчас вы читали мои, господин?

Интересно, о чем ты думал?

Однако Энсадум не стал отвечать. На самом деле даже кураторы не умели читать чужих мыслей, хотя они и были способны пробираться в другую голову так же легко, как любовник, проскальзывающий под одеяло. Энсадуму это всегда казалось странным: все равно, что слепцу явится в библиотеку. Единственное, на что он способен — это ощупать корешки книг.

Спустя некоторое время впереди показались стоящие на приколе у берега тёмные громады барж. Похоже, ими давно не пользовались, и суда успели стать частью окружающего ландшафта. К запаху реки здесь примешивался железистый привкус ржавчины.

Лодочник сплюнул в воду и сильнее налёг на вёсла.

Прежде чем стемнело, Энсадум наблюдал за проплывающим мимо берегом, подмечая все новые детали: деревню, все дома в которой стояли над водой на длинных сваях; древний мост, теперь почти разрушенный, но по-прежнему удивлявший сложностью архитектуры. Он жалел, что у него нет времени ненадолго задержаться и зарисовать в блокнот что-либо из увиденного. Блокнот, как и прочие вещи, необходимые в дороге, лежал в саквояже у его ног. Там же, в специальном отделении, хранились инструменты: стекло и сталь, иглы и колбы. Всякий раз, когда Энсадум касался потрёпанной кожи, они тихо звякали, будто украдкой напоминая о цели его путешествия.

За бортом плескались волны: протяни руку и коснёшься воды. Однако Энсадум не стал этого делать. Эта река, как и многие другие, подобные ей, была безжизненной. Теперь он вспомнил, что где-то читал, будто Разрушение началось именно отсюда. Заброшенные баржи, гниющие у берега не один десяток лет, были лишним тому подтверждением.

Он не впервые оказался в пустошах, но, пожалуй, только теперь смог ощутить всю глубину тоски, окутавшей здешнюю землю. Наверняка нечто подобное должен был испытывать и лодочник. Прежде чем превратиться в пылающую пустыню, родина шиван была цветущим краем.

Так что же случилось? Этого не знал никто.

Энсадум не мог вспомнить, когда в последний раз видел зелёную траву. Это же касалось и птиц в небе. Раньше, в ту пору, когда он не расставался с подзорной трубой, он мог без остановки перечислять виды пернатых: сипуха, дятел, жаворонок, береговушка, скалистая ласточка и другие; теперь же не мог вспомнить и одного - двух имён. И хотя в его блокноте сохранились рисунки большинства из них, он почти туда не заглядывал.

Баржи остались далеко позади. Над водой поползли клочья тумана, стало холодно. Лодочник плотнее запахнул ворот накидки; то же самое сделал Энсадум, спрятав подбородок в складки шарфа. Ещё некоторое время он продолжал вглядываться в темноту, гадая, что может скрывать эта пустынная земля. Какие тайны прячутся за завесой тумана? Или здесь уже не осталось тайн? Так и не найдя ответов, он задремал.

***

Он так и не смог как следует отдохнуть. За те несколько часов беспокойного сна, что ему удалось выкроить, Энсадум просыпался дважды, и оба раза — из-за пронизывающего холода, от которого не спасали ни накинутое на плечи одеяло, ни тёплая куртка под ним.

— Как называется эта земля?

Лодочник не ответил. Вместо этого он привалился к широкому камню у воды, достал из кармана плитку белой смолы, отломил кусочек и принялся разминать в пальцах.

Употребление кека было обычным делом среди городской бедноты. По рассказам, её добывали на юге, собирая сок тростника где-то глубоко в болотах. Затем его смешивали с паутиной местного жучка для придания вязкости, а полученную массу оставляли на открытом воздухе, пока она не затвердевала. Смола уже много лет находилась под запретом, однако от этого спрос на неё не становился меньше.

Некоторое время Энсадум разглядывал берег. Усеянная галькой прибрежная полоса переходила в песчаный откос. На его вершине росла пара чахлых кустиков, ветви которых трепетали под порывами ветра. Незадолго до рассвета пошёл снег, и теперь на земле тут и там лежали островки грязной кашицы.

До этой минуты Энсадум был уверен, что увидит нечто совсем иное: дорожку, ведущую по склону вниз к самой воде или деревянный пирс. Пока же все здесь мало отличалось от того, что попадалось ему на глаза прежде.

Но хуже всего была тишина. В городе он привык слышать десятки звуков — даже ночью или на рассвете: цокот копыт и грохот колёс по мостовой, крики разносчиков, скрип отворяемой где-то двери, отголоски пьяных песен, доносящиеся через улицу или две. Здесь же не было других звуков кроме монотонного скрежета весел в уключинах и плеска волн, словно в целом мире не осталось ничего, кроме тумана, реки и их лодки. Странное ощущение не покинуло Энсадума даже после того, как отыскав под слоем тряпок фонарь, шиван запалил его, а затем подвесил на специальный шток на носу лодки. Теперь за стеклом трепетал крохотный огонёк, которого едва хватило бы, чтобы согреть окоченевшие пальцы.

Чиркнула спичка и из полумрака выступила закутанная в мокрый плащ фигура. Секундой раньше Энсадум готов был поклясться, что на берегу никого не было.

Незнакомец сделал знак следовать за ним и, не говоря ни слова, принялся взбираться по склону.

Энсадум вернулся к лодке, чтобы взять саквояж. Мгновение размышлял, стоит ли захватить фонарь, однако рассудил, что тот будет только мешать. Промокшее одеяло тоже пришлось оставить.

Взобравшись на вершину склона, он огляделся. Рваные клочья тумана разметались низко, подобно знамёнам поверженной армии; лежавшие повсюду валуны и камни поменьше казались остатками пожарища, а пепельно-серый цвет земли и неба только усиливал это впечатление. И по-прежнему: ни следа дорожки или жилища, хотя некоторые из лежавших неподалёку валунов размерами больше напоминали дом.

Огонёк фонаря был в двадцати шагах впереди и продолжал удаляться. Энсадуму не оставалось ничего, кроме как двинуться следом.

***

Они шли настолько долго, что ему начало казаться: вот-вот, и появятся цепи мира, которыми земная твердь крепится к своду небес.

Впереди и в самом деле проступили некие тени. Они росли и удлинялись, словно разлитые по бумаге чернила, пока не превратились в нечто, что казалось рёбрами гигантской грудной клетки. Словно кто-то выгнул их изнутри, отчего они встали почти вертикально.

Однажды он уже видел такие большие кости. Их привозили торговцы с юга, а те покупали у кочевников, находивших в пустыне целые города, обитатели которых по-прежнему не покидали своих жилищ: все, что от них осталось — это занесённые песком гигантские скелеты.

Однако это оказались вовсе не чьи-то останки. Приблизившись, Энсадум увидел развалины корабля. Поперечные балки - шпангоуты поднимались на высоту роста двух взрослых мужчин. У основания они крепились к продольному брусу киля словно настоящие ребра — к позвоночнику. Ему пришло в голову, что он смотрит на остатки древнего пиршества, будто насыщалась сама природа: ветер и колючий снег обглодали металл, а сырость и туман довершили начатое. Оставалось загадкой, каким образом судно подобного размера оказалось вдали от большой воды, да ещё на таком расстоянии от берега? В порту он видел краны, способные поднять вес в десятки тонн, однако сомневался, чтобы нечто подобное использовалось здесь.

Коснувшись дерева, Энсадум отдёрнул руку: оно было холодным и твёрдым как камень.

Говорят, вы можете читать мысли?

Его нынешний спутник не проронил и этих нескольких слов. Единственным звуком, который Энсадум слышал, был шорох его плаща. Он уже начал жалеть, что и сам не одел что-то похожее: тогда ему не пришлось бы вздрагивать всякий раз, когда промокшая одежда липла к телу. Ещё существовала надежда, что в месте, куда они направлялись, найдётся разожжённый очаг и кружка тёплого питья. Энсадум подумал, что готов отдать все за полчаса в горячей ванной, хотя наверняка обрадовался бы и тазу с губкой.

***

За все время они остановились лишь однажды — когда Энсадуму понадобилось избавиться от камешка в обуви, но и тогда проводник не произнёс ни слова. Теперь саквояж в его руке весил в два раза больше. Дождь то начинался, то прекращался, и даже в редкие минуты затишья в воздухе висела морось, сквозь которую было ничего не видать.

Господин, вы читали мои мысли?

Он едва не рассмеялся в ответ. На самом деле любой практик умел читать мысли не лучше какого-нибудь восточного нобиля, разбирающегося в сортах вина. Едва пригубив бокал, тот мог сказать, из какого сорта винограда оно сделано и даже то, на какой стороне склона произрастал виноградник.

Давно известно, что на сетчатке мертвеца сохраняется изображение последнего виденного им при жизни; или о воздействии различных ядов; или о том, что волосы и ногти непостижимым образом продолжают расти даже после смерти. А ещё — о том, что могут рассказать костный и спинной мозг, околоплодная жидкость, тщательно собранный пот или слезы, флегма, слюна, черная и жёлтая желчь, моча, семя… кровь.

С таким набором инструментов как у него, он мог сойти за безумца, которому нравилось пытать и убивать людей. Пробирки и колбы, длинные ножи и совсем миниатюрные скальпели, иглы, крючки. Все, чем можно колоть, резать, протыкать. Одно орудие для того, чтобы проникнуть в спинной мозг, другое — чтобы забраться внутрь черепа — до самого мозга, не сделав при этом ни единого надреза. Длинные иголки, короткие. С загнутым кончиком, закрученные спиралью, прямые. Маленькая пила для костей. Большой тесак для мышц и хрящей. Щипцы, ножницы. Десяток лезвий: все пронумерованы и уложены — каждое в специальное отделение.

В Друннане, где тела мертвецов было принято бальзамировать, похожими инструментами пользовались жрецы. Для начала извлекались и раскладывались по отдельным сосудам внутренние органы. Для каждого была определена ёмкость своего, особого цвета. Красный — для мозга, синий — для сердца, зелёный — для лёгких, жёлтый — для печени, черный — для почек, белый — для желудка. Затем на протяжении трех дней тело покойного коптили, поочерёдно сжигая перья, бумагу, прошлогодние листья. Орудия своего ремесла друннанские жрецы носили на поясе словно знаки отличия. Делалось это ещё для того, чтобы звоном предупреждать прохожих о приближении скорбной процессии, когда мумию усопшего, украшенную венками и гирляндами цветов, выносили из храма.

Помимо инструментов в сумке лежали другие принадлежности: медная горелка, маслёнка, деревянная чашка для смешивания порошков, весы, десяток склянок — пустых, но с необходимыми пометками. Позже он заполнит их все, закупорит, а пробки зальёт воском — в точности, как предписано Процессом.

Внезапно ему вспомнилась деревянная рама на лодочном причале в самом начале пути. Такие рыбацкие жены используют для потрошения рыбы, только на этот раз на толстых цепях были подвешены куда более страшные трофеи: существа с подобиями человеческих лиц; с плавниками, которые заканчивались длинными, напоминающими кисти рук, отростками; чудовища без головы; без тела, состоящие из одних перекрученных жгутов…

Энсадум внутренне содрогнулся, поймав на себе взгляд одного из них: единственный уцелевший глаз того уставился на него с немым укором. Одни были совсем свежими, другие провисели под открытым небом не одну неделю, и их кожа высохла, обтянув тонкие кости. Позже он узнал, что некоторых из этих существ вынесло на берег во время паводка, попутно уничтожившего несколько жилых кварталов в городке вверх по течению, других поймали в свои сети рыбаки. И поступили, как поступали всякий раз, когда на свет появлялся трёхногий щенок или слепой телёнок: тут же проломили голову…

ГЛАВА 2. Между «А» и «Б»

Разрушение — так это назвали.

Разрушение.

Первыми перестали работать простые механизмы — часы, печатные машинки. Затем настал черед более сложных, вроде тех, которыми пользовались кураторы. Их инструменты хоть и казались чудесными, все же оставались устройствами, изготовленными руками человека.

Один за другим механизмы отказывались работать. Никто не знал, почему. Никто не мог сказать, сколько это продлится, и тем более — когда закончится. Менее чем за десять дней остановилось буквально все. Это напоминало умирание целого организма, когда один за другим гибнут внутренние органы, и жизнь в теле постепенно угасает. Единственная городская газета поспешила объявить о конце света — за день до того, как перестала существовать сама: типографские станки не напечатали больше ни строчки. После этого оставались лишь слухи: телеграф отключился ещё раньше. Поезда остановились. Некоторые сошли с рельс или столкнулись друг с другом. Корабли дрейфовали в море, не в силах вернуться в порт, ведь навигационные приборы тоже были механическими.

Как ни странно, погибли немногие. Были те, кто получил ранения из-за внезапно вышедших из-под контроля механизмов, а также те, кто оказался заперт в открытом море или глубоко под землёй — в шахтах, откуда можно было выбраться лишь при помощи специального лифта. Другие пропали без вести и их никто не искал, по крайней мере, о таком не сообщалось.

***

Первые огни появились, когда Энсадум уже отчаялся увидеть нечто подобное.

Пожалуй, ещё никогда Энсадум не встречал столь неприветливой архитектуры. Дом производил гнетущее впечатление. Его формы казались нагромождением ломаных линий, и ни одной прямой — сплошные углы без закруглений и переходов. Флигель на крыше едва слышно поскрипывал, хотя не было видно, чтобы он двигался. На нижнем этаже из распахнутого окна выдуло занавеску, и она повисла, прилипнув к влажному камню. Серое на фоне серого неба здание выглядело угольным наброском, сделанным второпях. Подумав об этом, Энсадум решил и в самом деле зарисовать его, и даже определил место в блокноте: между двумя незаконченными эскизами человеческого тела в анатомическом разрезе.

Никто не вышел их встречать. То, что Энсадум вначале принял за путеводные огни, оказалось окнами второго этажа, в которых горел свет. Пока он смотрел, свет в одном из них померк, а затем разгорелся в другом — так, словно кто-то переходил из комнаты в комнату с зажжённой свечой в руке.

По-прежнему не говоря ни слова, проводник махнул рукой, указывая в сторону дома, а сам свернул к видневшимся в стороне постройкам угрюмого вида.

Не обнаружив на двери колокольчика или молотка, Энсадум размахнулся и несколько раз ударил по обшарпанному дереву. Стук отозвался в глубине дома гулким эхом. Какое-то время ничего не происходило. Ему уже начало казаться, что он проделал весь этот путь зря, но затем дверь неожиданно распахнулась, и в прямоугольнике света возникла человеческая фигура.

***

Когда Энсадуму исполнилось шесть, практик явился к ним домой. Это было в день, когда умер его брат.

Сколько он помнил, Завия всегда болел. Кажется, он заболел ещё до рождения самого Энсадума, но со временем все становилось только хуже.

Обычно раз или два в неделю пара слуг выкатывали его неимоверно худое, сгорбленное тело на каталке во двор — подышать свежим воздухом. В такие минуты Энсадум предпочитал держаться подальше, однако теперь ему не приходилось этого делать. Несколько последних месяцев брат не покидал комнату, и это стало настоящим испытанием. Когда он не кричал от нестерпимой боли в деформированных конечностях, которые будто выворачивал кто-то невидимый, он громко стонал — даже во сне, словно страдания преследовали его и в сновидениях. Единственный, кого это, кажется, не пугало, была их мать. Она даже перенесла свою спальню ближе к комнате Завии.

Однажды проходя по коридору, Энсадум заметил, что дверь в покои брата приоткрыта. Он заглянул внутрь и увидел шкаф, книжные полки, ночной столик, кровать. Все было почти как у него в комнате. И все же что-то отличалось. Книги были другими, большая часть из них так никогда и не читалась. Постельное белье было разбросано, дверцы шкафа никто не удосужился прикрыть плотно. На письменном столике, там, где у самого Энсадума стояла лампа и лежали письменные принадлежности, выстроились ряды микстур и лекарств в бутылочках всевозможных форм и размеров — молчаливое воинство в борьбе с недугом. Но главным был запах — и он тоже отличался от запахов дома. В остальном доме пахло деревом, пачулями, волокна которых вплетались в ткани для защиты от моли, закваской для пирогов, а иногда, когда становилось слишком холодно — дымом и золой из камина. Но в комнате брата запах был другим. Здесь пахло потом, мочой, кровью.

Энсадум не сразу заметил брата. Тот сидел спиной к двери, у окна. Его пальцы были судорожно сжаты на ободах колёс кресла-каталки, голова лежала на плече. Некоторое время мальчик смотрел на голый череп с пучками тонких волос, чудовищно вывернутые руки и ноги, больше похожие на птичьи лапы, до невозможности раздутые колени. Хватало мимолётного взгляда, чтобы понять: брату не становится лучше.

Очевидно, в этот момент Энсадум сделал некое неосторожное движение или же каким-то иным способом выдал своё присутствие, поскольку брат повернул голову и посмотрел прямо на него. Губы Завии растянулись в улыбке. Наверняка он думал, что брат зашёл проведать его и обрадовался… Но затем что-то изменилось. Возможно, он прочёл выражение на лице Энсадума…

Боль исказила черты брата. По его телу пробежала волна судороги, глаза закатились, на губах выступила пена. Ноги мелко застучали по полу, пальцы вцепились в ободы колёс каталки.

Чьи-то руки грубо оттолкнули Энсадума от двери, и в следующую секунду в комнату вбежала мать. Обхватив голову брата руками, она заставила его откинуться в кресле и держала, пока судороги не стали утихать. Попутно она отдавала распоряжения слугам: принести воду и чистые полотенца, разжечь в камине огонь. Энсадума оттеснили вглубь коридора, откуда он все ещё мог обозревать краешек комнаты. Последнее, что он видел, это мать, баюкающая брата на коленях…

Завия умер несколько дней спустя. Энсадум спрятался вверху лестницы и наблюдал, как комнату брата поочерёдно покидают слуги, доктор, ночная сиделка. Последней вышла мать. Минуту она неподвижно стояла у двери, будто не зная, куда идти дальше, а затем поднесла руку ко рту. До слуха Энсадума донёсся едва слышный всхлип.

В тот же вечер на их пороге появился практик. Сидя двумя пролётами выше, Энсадум наблюдал, как он поднимается по ступеням. Снаружи шёл дождь, и его насквозь промокший плащ волочился по самому полу, оставляя на досках хорошо заметный влажный след… Словно полз слизняк. В руках у практика был потёртый саквояж. Энсадум готов был на все, лишь бы узнать, что находится внутри.

Не удивительно, что в жизни практик был не похож на тот образ, что так упорно рисовало ему мальчишеское воображение. Когда Энсадум думал об этом, ему почему-то представлялся долговязый старик в потрёпанном котелке и с лицом таким морщинистым, что оно напоминало гнилое яблоко. Его глаза были скрыты линзами темных очков, и от этого их взгляд казался ещё более пронзительным. На руках были перчатки: они могли скрывать покрытую язвами кожу, или ожоги, или нанесённые самому себе порезы…

В воображении мальчика практик всегда был вооружён иголкой и ниткой. Игла была изогнутой как рыболовный крючок. Энсадум почти видел, как прищурившись из-за линз своих темных очков, практик продевает в иголочное ушко нитку. Как будто, подобно персонажу одной сказки, желал попытаться пришить к телу мертвеца его давно отлетевшую душу.

Нет, невозможно…

***

В тот вечер мать так и не покинула своей комнаты. Старый слуга был единственным, кто входил в покои брата, и то лишь за тем, чтобы забрать кое-какие вещи.

В доме воцарилась странная тишина, в которой отчётливо слышались доносящиеся из комнаты брата звуки: шорох одежды, звук зажигаемой спички, щелчки застёжек, и главное — тонкий и мелодичный, почти музыкальный, перезвон стали. Заработал насос. Энсадум прислушивался к его тихому гулу, пока тот не сменился другим — характерным звуком, будто кто-то тянет остатки жидкости через соломинку.

Энсадум зажал уши руками, но этого оказалось недостаточно, и тогда он зажмурился…

ГЛАВА 3. И пару слов напоследок

Дверь открыл слуга.

Войдя, он оказался в просторном холле, где свободно могла поместиться канцелярия Курсора вместе с клерками. Справа и слева вверх уходили две полутёмные лестницы, ступени на самом верху тонули во мраке.

Слуга проводил Энсадума на второй этаж. Все то время, пока они поднимались, он шёл впереди, высоко поднимая подсвечник с единственной свечой и останавливаясь лишь для того, чтобы запалить очередной светильник. Вскоре на этаже горели все лампы, но светлее от этого не стало — даже они не могли рассеять царящего вокруг пыльного полумрака.

Внутри было почти так же холодно, как и снаружи, и Энсадум невольно подумал, что содержать такой дом неимоверно дорого: понадобились бы сотни свечей, чтобы осветить каждый угол, а также топливо для печей и каминов.

В доме пахло сыростью, старыми вещами, чем-то незнакомым. Запах был терпким, горьким и напоминал аромат полыни. Во время встреч с кураторами Энсадуму приходилось вдыхать разные запахи: приятные и не очень. Кураторы постоянно экспериментировал: сжигали травы, растворяли в кислоте волосы, кости, ногти, замораживали кожу и плоть, воспламеняли жир — животных и человеческий, испаряли кровь, мочу и слюну, иногда по отдельности, иногда смешивая вместе, чтобы понаблюдать, как внутри прозрачных трубок струится новая субстанция. Энсадум постарался, чтобы этот новый запах остался у него в памяти. Некоторые люди коллекционируют запахи и впечатления, как это делают те, кто собирает произведения искусства. У одних они связаны с воспоминаниями о давно ушедших днях, другие — наоборот, ищут свежих впечатлений. Трудно сказать, к какой категории принадлежал Энсадум. Наверное, к той, что считает, будто знакомые запахи делают мир более обустроенным, упорядоченным и предсказуемым. Одним словом — безопасным.

Проходя по коридорам дома, Энсадум обращал внимание на двери. Большинство были закрыты и наверняка заперты, но те, которые оказались приоткрытыми, предваряли лишь пустые комнаты, где не угадывалось никаких очертаний — мебели, предметов, прочего. Они представлялись отверстыми пещерами, темными норами, в которых таится что-нибудь страшное.

Тикали часы, под ногами постанывал пол.

Все это были звуки безжизненного дома, белый шум подводного мира. С того момента, как Энсадум переступил порог, он чувствовал, будто погружается в океанские глубины — стены подступают со всех сторон, потолок с каждой минутой нависает все ниже…

В конце концов слуга толкнул перед ним одну из дверей, и та распахнулась с оглушительным скрипом.

Комната была обставлена разрозненными предметами. Одна деталь обстановки не подходила к другой. Складывалось впечатление, что мебель просто снесли отовсюду в доме, нимало не заботясь о соответствии стилей или хотя бы наполнении: например, в углу стояло аж целых два трюмо, а у стены выстроился ряд совершенно ненужных там стульев с высокими спинками. По потёртой во многих местах обивке было видно, что некоторыми из них давно и активно пользовались, другие же были совсем новыми. Единственное, что роднило совершенно разные предметы, было обилие пыли. Пыль лежала повсюду, витала в воздухе. Стоило сделать шаг и ступить на мягкий ворс ковра, как в воздух поднялось хорошо заметное облачко.

Шторы были задёрнуты. Единственное зеркало в комнате, бывшее частью туалетного столика, оказалось занавешено плотной тканью. Наверняка, причиной этого было некое суеверие, смысла которого Энсадум не знал и не понимал. Впрочем, у него имелись свои причины не смотреться сейчас в зеркало. У него всегда были тёмные волосы, из-за которых и без того бледное лицо казалось ещё бледнее. А теперь, после нескольких часов, проведённых на холоде, оно наверняка превратилось в маску смерти, способную напугать кого угодно. Влажная одежда висела на нем мешком — что там под ней, уж не кости ли? Поймав внимательный взгляд слуги, Энсадум откинул со лба локон влажных волос.

И когда они успели так отрасти?

О ногах даже думать не стоило. Казалось, его обувь не чистили целый год, настолько она была грязной. Понимая, что он уже преодолел половину дома с грязными ногами, Энсадум все же переминался с ноги на ногу. К счастью, слуга оказался не столь щепетильным, чтобы заставить гостя снять обувь ещё у порога. Или же просто не заметил, в каком она состоянии.

— Сюда, — сказал он, — Пожалуйста. Походите.

В комнате горело полдюжины свечей, в том числе несколько ароматических. От них поднимался аромат ладана, призванный скрыть тяжёлый запах смерти. Возле кровати был поставлен лишний стул. Рядом водрузили наполненный водою таз, с края которого свешивалась пара тряпиц.

Было видно, что его ждали. Это само по себе было хорошим знаком, ведь встречались случаи, когда родственники усопших тайком хоронили или прятали тела родных им людей, надеясь, что кураторы не узнают. Но они узнавали, всегда. И посылали практиков сделать свою работу.

Водрузив ношу на столик рядом, Энсадум раздвинул стальные челюсти саквояжа. Слуга остался у входа. Глядя на него, Энсадум не обнаружил привычного в таких случаях волнения. Обычно люди с куда меньшим спокойствием воспринимали происходящее, а большинство и вовсе предпочитали оказаться в этот момент где-нибудь подальше. Что ж, решил Энсадум, он здесь для того, чтобы сделать свою работу.

Мертвец был прямо перед ним.

Лежал на кровати, прямой как стрела — руки вытянуты вдоль тела, угловатый подбородок смотрит вперёд. С ходу было сложно определить возраст: мужчина в возрасте, но сохранивший толику былой красоты, ставшей особенно заметной после смерти: черты лица заострились, под глазами и у краёв губ пролегли глубокие тени. Издали могло показаться, что перед ним не тело человека, который ещё недавно жил и дышал, а вырезанная из мрамора статуя. И надо сказать, скульптор поработал на славу, придав этому лицу величественное и отрешённое выражение.

Одет он был в штаны из мягкой ткани и рубашку свободного кроя. Наверняка, его переодели уже после смерти. Энсадум обратил внимание, как небрежно сидит одежда. На пальце поблёскивал перстень с драгоценным камнем — единственная яркая деталь гардероба. Что-то неестественное было во всем этом. Для Энсадума ношение украшений всегда было связано с тщеславием, но какое тщеславие может быть у мертвеца?

В этот момент, приподняв голову покойного, Энсадум обнаружил бурый след, пересекающий его шею под подбородком. Был лишь единственный способ умереть, способный оставить подобный след.

Повешение.

На то, что это именно повешение, а не удушение, указывал тот факт, что след от верёвки был незамкнут на затылке — если бы несчастному накинули петлю на шею сзади, отметина располагалась бы вкруговую.

Значит, все же самоубийство.

Энсадум мог бы припомнить дюжину случаев, когда практики узнавали об убийстве, но было уже слишком поздно. Некоторые убийцы предпочитали избавиться от любого свидетеля, ведь рано или поздно воспоминания стали бы достоянием кураторов, и тогда все узнали бы об их злодеянии.

Поэтому логичным было не допустить такой возможности: тела сжигали, засыпали известью, пытались растворить в химикатах, даже топили в водоёмах с хищными рыбами, которые были способны очистить скелет взрослого человека до костей за какие-то считанные секунды, а иногда из них выкачивали кровь, но чаще шли по наименее сложному пути — и убивали самого практика. Это тоже хорошо, если некому будет забрать кровь жертвы.

Работать пришлось долго. Взяв из саквояжа очередной инструмент, Энсадум тщательно осматривал его, протирал, если это было нужно, а после использования клал на тряпицу рядом. Вскоре ткань, на которой высилась горка хирургической стали, потемнела от влаги.

В последнюю очередь Энсадум извлёк из саквояжа насос. Почти такие же используют для прямого переливания крови, разница лишь в том, что этот не имеет второго раструба. Вся кровь, которую удастся собрать, останется в ёмкости, а не перекачивается снова в вены. По мнению Энсадума, работу которого часто путали с работой врача, эта разница была чем-то большим, чем просто конструкционным расхождением. В конце концов именно это и отличало его от любого из эскулапов: кровь мёртвого останется в банке, и послужит иным целям.

Кровь уже начала свёртываться. Энсадум качнул насос, и несколько сгустков упали на дно ёмкости с отчётливым звуком. Он качнул повторно. На этот раз из раструба потекла кровь — тёмная и густая словно сироп. Ёмкость стала наполняться.

— Это все ещё он, верно?

Энсадум вздрогнул от неожиданности.

Сначала он не понял вопроса, но, проследив за взглядом слуги, догадался, что тот имел в виду.

— Не больше, чем рука или нога — это мы, — ответил он, подумав о том, что говорит в точности как его наставники. Его не впервые спрашивали о чем-то подобном, разве что раньше вопросы были более прямолинейными.

А кто такие «мы»? Наши тела, наша внешность, пол, раса, возраст? Наша индивидуальность? Наши личности? Привычки, склонности, талант либо его отсутствие, опыт? Мечты, планы, невысказанные желания?

Слуга лишь кивнул, будто соглашаясь с этой мыслью. Тени в комнате едва заметно качнулись.

— Но ведь это может быть им, правда?

Энсадум ответил не сразу:

— В той или иной мере. Сложно сказать. Наверняка — только после превращения.

Слуга вновь кивнул, будто и в самом деле понимал, о чем речь. Даже сам Энсадум не знал всех тонкостей Превращения. Знали их, пожалуй, только кураторы, но они ревностно хранили все свои секреты, а не только те, что касались их ремесла.

Особенно те, что касались их ремесла.

Энсадум смотрел, как стекающая в ёмкость тёмная струйка постепенно истончается. Перед ним была сама метафора жизни или, может быть, любого существования: все предельно, все заканчивается. Таков естественный порядок вещей. Тогда, возможно, то, что делают кураторы противоречит этому порядку?

Однажды человек, который умер, а затем внезапно ожил на глазах своих ошеломлённых товарищей, рассказывал, что в те несколько минут, когда он оставался мёртвым, ему виделись яркий свет и движение. Будто бы его тело падало или летело — и он совершенно точно знал это. Энсадум слышал подобные истории несколько раз, и все они были похожи друга на друга: смерть, падение, яркий свет, чудесное пробуждение. Даже вопросы, задаваемые слушателями после — и те мало отличались друг от друга: они хотели знать, видел ли умерший бога, или богов, а если да, то каких, и как выглядит загробный мир и каково это — умереть и знать, что ты умер.

Однажды на одном из таких собраний руку поднял некий человек, и получив разрешение говорить, спросил не чувствует ли оратор, что в буквальном смысле задолжал Смерти. Закончилось тем, что под крики толпы его вышвырнули на улицу. Энсадум вышел следом. С тех пор он избегал тех, кто верил в чудесные воскрешения, жизнь после смерти, астральные путешествия и переселение душ.

Если и существовала некая «душа», помещалась она явно не в теле. Тогда, может быть, в крови? Ведь он собирал для кураторов кровь, которую они превращали в эссенцию, способную хранить воспоминания человека на протяжении многих лет. Было это продолжением жизни вне тела или только притворялось таковой, Энсадум не знал.

Насос издал последний хлюпающий звук и перестал качать. Ёмкость оказалась заполнена наполовину. В скудном свете кровь казалась черной, но стоило поднести сосуд к свету, и содержимое начинало переливаться, словно внутренности рубина.

Кураторы будут довольны.

— Кто осуществит превращение?

Энсадум вздрогнул от неожиданности. Оказалось, пока он качал насос, слуга подошёл ближе и теперь стоял с противоположной стороны кровати. Энсадум чувствовал, как внутри зарождается смутное беспокойство, а вместе с ним — новая и тревожная, но пока далёкая от завершения мысль…

Над его головой громыхнуло. Звук был таким, словно этажом выше уронили тяжёлый куль.

Услыхав странный шум, слуга, казалось, забеспокоился. Он бросил быстрый взгляд вверх, затем посмотрел на приоткрытую дверь, словно пытаясь решить, что делать дальше.

Звук повторился. На этот раз Энсадум готов был поклясться, что его источник переместился, будто на верхнем этаже и в самом деле двигали что-то тяжёлое и громоздкое.

Сверху послышались звуки возни, несколько голосов о чем-то приглушённо заспорили. Странно, до этого момента Энсадум и не догадывался, что в доме есть кто-то другой.

Быстро пробормотав извинения, слуга бросился в коридор. Энсадум слышал его шаги, думая о том, что, если подождать некоторое время, они наверняка раздадутся у него над головой.

Выбегая, слуга захватил фонарь. Единственным источником света в комнате остались свечи, половина из которых почти догорела. Поспешно разобрав насос и кое-как упаковав вещи в саквояж, Энсадум вышел в коридор.

Здесь было ещё темнее. Идти пришлось наощупь — в буквальном смысле. Левой рукой он касался стены — единственного ориентира в окружающем мраке. Поэтому, когда внезапно стена кончилась и рука провалилась в пустоту, у Энсадума перехватило дыхание. Оказалось, это была всего лишь приоткрытая дверь, одна из тех, куда он заглядывал накануне. Теперь он жалел, что не догадался захватить с собой хотя бы огарок свечи.

Добравшись до лестницы, Энсадум огляделся. На площадку этажом выше падал свет из приоткрытой двери, но его было недостаточно, чтобы осветить лестницу под ногами.

Он начал спускаться.

Уже на середине лестницы Энсадум вдруг обнаружил, что движется на ориентир — серые узкие окна, находящиеся по обе стороны двери. Сквозь мутные стекла внутрь попадало немного дневного света. К счастью, дверь оказалась не заперта. Покидая дом, Энсадум думал о том, что вполне способен вернуться к лодке и без посторонней помощи.

Он уже приготовился проделать весь обратный путь к реке в одиночестве, однако, распахнув дверь, неожиданно обнаружил стоящий у крыльца экипаж. Его недавний провожатый стоял рядом.

Сняв с ноги ботинок, он выковыривал небольшим ножиком застрявшие в подошве камни. Увидев Энсадума, он спрятал нож, натянул ботинок, а затем махнул рукой, приглашая забираться внутрь.

Энсадум не чувствовал себя беглецом — в конце концов его работа здесь была окончена, и все же он понимал, что спешит покинуть это место как можно скорее. Он обернулся и посмотрел на дом позади. Свет горел лишь в окне верхнего этажа.

И все же, опуская ступню на подножку экипажа, он ощутил укол совести: уже не впервые он чувствовал себя вором, похитившим самое ценное — чью-то душу.

Склянки в его саквояже звякнули, когда он забирался внутрь. Странно, но в этот раз в их звоне ему слышался чей-то стон, словно десятки голосов одновременно выдохнули на единой скорбной ноте.

ГЛАВА 4. Грехи праведников, добродетели чудовищ

Внутри экипажа Энсадум смог хотя бы согреться. Внезапно он понял, насколько холодно было в доме. Казалось, особняк вообще не отапливался, впитав в свои стены холод множества лет, проведенных в Пустоши. Сейчас же в его тело постепенно возвращалась чувствительность, а вместе с ней — и чувство голода. Внезапно Энсадум понял, что не ел со вчерашнего вечера. Кроме того, вернулась усталость. Некоторое время он пытался читать, но единственная книга, которой нашлось место в его и без того заполненном саквояже, была справочником по медицине, и он захлопнул ее на третьей странице. Спустя некоторое время он незаметно для себя погрузился в дрему, и в этом сне ему пригрезились странные заброшенные здания, населенные мертвецами.

***

Он проснулся от сильного толчка. Сначала его бросило вперед и он едва не врезался в стоящую напротив скамью, а затем та же сила отшвырнула его обратно, и он приложился затылком о стенку экипажа. Раздался глухой удар, затем повозку стало ощутимо кренить в сторону. Его саквояж полетел на пол, а вслед за ним — и он сам. Ржали лошади. Возница бранился. Сообразить Энсадум не успел. Пол внезапно оказался вверху, а потолок — наоборот — под ним. Он лежал, прижатый к его тряпичной обивке саквояжем.

Снаружи доносились какие-то голоса, однако единственный звук, который Энсадум слышал отчетливо — был стук капель где-то совсем рядом. В воздухе стоял запах химических реактивов. Значит, досталось не только ему, но и саквояжу. Оставалось надеяться, что склянки не сильно пострадали.

Голоса стали громче. Затем кто-то повернул дверную ручку и рывком распахнул дверь. Энсадум наблюдал, как она открывается над его головой, словно люк.

Сначала он увидел огромную луну — ее шар напоминал очертания ухмыляющегося черепа — оказалось, уже наступил вечер! А затем в поле его зрения возникла другая похожая округлость: чья-то голова.

Секунду или две его безо всякого любопытства буравила пара любопытных глаз, а затем голова повернулась, видимо обращаясь к тому, кто ожидал результатов инспекции:

— Он здесь!

Да уж, подумал Энсадум, куда ему еще деться?

К нему потянулись чьи-то руки и вытащили из повозки. Кто-то сунул ему в лицо горящий факел, словно желал удостовериться, что перед ним именно тот, кто нужно. Сквозь пелену тумана Энсадум разглядел незнакомые лица, ощутил запах собственных подпаленных волос. Тот же человек, что вытащил его наружу, взялся за ручку саквояжа.

Энсадум сделал слабую попытку помешать, но его руку оттолкнули. Самого его бросили на землю рядом с перевернутой повозкой. Кто-то наступил сапогом ему на грудь.

Оказавшись на земле, он увидел лежащую рядом лошадь, которая все еще делала слабые попытки подняться. Дыхание облачками вырывалось из нее рта при каждом движении, пока один из людей на подошел ближе и не перерезал ей сонную артерию.

Затем, все еще сжимая в руке нож, с которого стекали густые, вязкие капли, он повернулся к Энсадуму.

Сколько раз он сам рассекал плоть и мышцы, извлекал органы, сливал кровь и ни разу при этом не задумался, чье перед ним тело? Если ему сейчас перережут горло как той лошади, куда денется его собственная кровь? Стечет вниз, впитается в землю, в одежду? Окрасит багровым страницы книги, которую только что достал из саквояжа, а затем презрительно отшвырнул в сторону один из нападавших… Ощущая, как жесткие камешки колют щеку, впиваются в висок, Энсадум видел, что брошенная книга распахнулась на вкладке с цветным изображением человеческого скелета, словно сама смерть грозила ему со страниц фолианта…

Однако ему не перерезали горло — по крайней мере, пока. Вместо этого один из людей подошел и пинком перевернул его на спину. Движение отозвалось болью в боку, и Энсадум застонал.

— Этот еще жив.

— Оставь его.

— Но ведь…

— Оставь.

Энсадум наблюдал, как трое разворачиваются и уходят. Четвертый задержался и некоторое время пристально смотрел на Энсадума. В свете факела его глаза казались горящими углями.

Так ничего и не сказав, незнакомец ушел. Энсадум остался один. Если бы он мог, то наверняка закричал бы им вслед, даже если бы на это ушло его последнее дыхание. Но, к сожалению, был не в силах сделать даже этого. Вскоре вся четверка скрылась. Огоньки их факелов еще продолжали мелькать вдали, но спустя какое-то время и они исчезли.

Еще никогда ему не было так плохо. Казалось, в его теле сломана каждая косточка.

Повозка лежала на боку, частично похоронив под собой лошадь. Теперь Энсадум видел: посреди дороги была яма, в которую и угодил скакун. Скорее всего, он тут же переломал себе ноги, а остальное доделала мчащаяся сзади повозка.

Подойдя ближе, Энсадум заглянул внутрь. Очевидно, яма была вырыта заранее. Ее замаскировали, а остатки земли попросту разбросали вокруг.

Возницы нигде не было. Либо его выбросило при падении, либо он попросту сбежал…

Поверить в это было легче, чем в то, будто кто-то решил покушаться на его саквояж, ведь ничего ценного внутри не было.

…Или?

Конечно, инструменты не в счет. Насос, несколько колб, даже старая медицинская книга — все это не представляло ценности. Как и его блокнот для рисования.

Тогда что? Содержимое колб?

Половина из них, должно быть, разбилась при падении.

Оглядевшись, он увидел всю ту же безжизненную пустошь, что и раньше. Сколько он уже в пути? Сутки? Двое? За эти часы, которые тянулись бесконечно, он стал даже привыкать к виду окружающего запустения.

Заглянув в повозку, он не смог обнаружить ничего, что могло бы ему пригодится.

У него оставался единственный выход — попробовать отыскать следы повозки и по ним вернуться к особняку. Но этого не сделаешь ночью, придется ждать рассвета.

Стремительно холодало. Энсадум с тоской подумал о небольшом костерке. Будь у него саквояж, где хранилась спиртовка с остатками горючей жидкости, спички и прочее, он мог бы разжечь огонь, пустив на дрова дерево с повозки… И даже побаловать себя кониной. Но чего нет, того нет.

Чтобы не замерзнуть окончательно, он забрался в повозку и принялся ждать утра.

Обычно на работу практиками нанимались либо студенты-медики, которые почти всегда нуждались в деньгах, либо лишившиеся собственной практики врачи. Никто не стремился стать практиком, и для многих это была временная, грязная и в чем-то позорная работа.

Энсадум знал, что многие из его «коллег» стали практиками случайно. Некоторые были игроками и почти весь свой заработок тратили на то, чтобы отдать старые долги и завести новые. Другие употребляли белую смолу и в прошлом имели проблемы с законом. Кроме того, Энсадум знал, что почти все они промышляют продажей эссенции.

Стоимость нескольких капель того, что некоторые называли «эликсиром душ», равнялась недельному заработку рабочего в порту.

Что до самих практиков, то подобная деятельность служила неплохой прибавкой к жалованию. Вряд ли кто-то заметит недостачу одной — двух склянок. За все время пребывания в стенах Курсора, Энсадум ни разу не видел, чтобы емкости пересчитывались. С них даже не сметали пыль. Сотни подписанных этикеток с именами тех, чьи воспоминания хранились в законсервированном виде, попросту отвалились и истлели. Некоторые пожелтели и свернулись, надписи на них никто не обновлял, и в результате имена оказались утраченными.

Возможно, где-то и был каталог всего того, что хранилось в пределах Курсора, но Энсадум не знал о существовании такового.

Творить алхимию, способную превратить обычную кровь в волшебный эликсир, были способны лишь кураторы. Не раз другие химики и даже алхимики пытались воссоздать формулу превращения, однако мало кому удавалось хотя бы близко подойти к успеху.

Многочисленные попытки сделать это обращались десятками смертей. Людей находили лежащими в подворотнях, плавающими в городском канале, подвешенными за ноги в самых темных закоулках ремесленного квартала. Однажды обнаружили склад, полный мертвецов — всех их обескровили, перерезав горло и дав крови свободно стекать из рассеченных шей. Куда пошла эта кровь, сомнений не оставалась.

Эксперименты подпольных алхимиков не ограничивались только этим. Многие «изобретали» все новые способы превращения крови в эссенцию: пропускали через нее электричество, смешивали с другими жидкостями, кислотами, ядами, выпаривали до твердого состояния, делая странные вещи — что-то напоминающее состоящие из запекшейся крови ветвистые заросли кораллов, произрастающие прямо из медицинской колбы. Последние ценились как предметы искусства, украшая интерьеры домов богачей. Странное и жуткое это было зрелище.

Место, где содержались души, называлось Курсор.

Его здание имело округлую форму и было укрыто куполом, который внутри поддерживали колонны, образующие замкнутую галерею. В полумраке за ними, словно специально скрытые от людских глаз, размещались стеллажи, на которых располагались сосуды с эссенцией. Сколько их было, никто не мог сказать точно. Может, сто тысяч, может, больше. Сосуды различались по форме и размеру. Одни были наполнены до краев, в других осталось совсем немного мутной жижи на самом дне. Некоторые и вовсе были пусты.

Поэты превозносили возможности кураторов и сам Курсор, называя его вместилищем человеческого опыта. Ученые говорили о нем как о хранилище знаний сотен тысяч людей. Порой, входя под крышу амфитеатра, Энсадум размышлял о том, чтобы разыскать емкость с эссенцией, принадлежавший брату. Ведь он совершенно точно помнил, как выглядел потяжелевший и раздутый саквояж практика.

Возможно ли, что теперь это был один из тех безымянных сосудов? А, может быть, один из кураторов уже отведал из него? Что он увидел? Почувствовал ли себя больным, немощным? Испытал боль глубоко в костях, когда их выкручивает неведомая сила? Ощутил ли он безумие брата, когда боль становилась невыносимой, а разум соскальзывал в пропасть…

Вряд ли кто-то решится на подобное по собственной воле. Не считая кураторов.

Некоторые полагали, что они питаются чужими страданиями — в буквальном смысле. Энсадум не знал, так ли это, но был уверен: кураторы нуждаются в тех впечатлениях, которые получают от воспоминаний о чужих мучениях. И дело здесь не в страданиях как таковых. Возможно, эти странные существа, которые никогда не ели, не спали, а лишь бродили по лабиринтам Курсора, и вовсе не были способны испытывать эмоции.

Не по этой ли причине они так интересовались любыми их проявлениями? Это могло бы стать ответом и на другой вопрос: почему именно страдания, боль, смерть? Утонченные эмоции куда труднее постигнуть и изучить. Гораздо привычнее и понятней ненависть, злоба, отчаяние, страх смерти, и наконец, сама смерть — печальный итог жизни, перед которым бессильно все остальное.

Однажды находясь в амфитеатре, Энсадум услышал звон стекла. Завернув за угол, он обнаружил перед собой одного из кураторов. Тот как раз вытирал губы. Неподалеку лежал один из сосудов с эссенцией. Выглядело все так, будто куратор выпил содержимое склянки, а саму ее просто швырнул в сторону. По некой странной случайности сосуд не разбился о плиты пола, а всего лишь откатился в сторону. Энсадуму не было нужды присматриваться, чтобы понять: тот абсолютно пуст.

Еще никогда он не видел такое количество быстро сменяющих друг друга выражений: удивление, испуг и наконец, гнев. Куратор зашипел — в буквальном смысле, а затем подался вперед, будто хотел ударить. Энсадум отшатнулся, но было поздно — его настигла волна непередаваемой злобы. Он ощутил, как вверх по телу ползет холод, и его цепкие щупальца готовы ухватиться за каждый волосок, за каждую неровность на коже.

Внезапно он увидел собственные ноги в метре над землей, и почувствовал, как что-то сдавливает горло.

Когда до него наконец дошло, что происходит, он обнаружил, что зажат в тесном углу между стеллажами. Его пальцы были сомкнуты на собственном горле, и лишь спустя несколько долгих мгновений ему удалось разжать их.

Куратора и след простыл. Пустая склянка тоже исчезла.

Это происшествие стало еще одним довеском к многочисленным пугающим фактам и слухам о том, кто такие кураторы.

Многие полагали, что они вовсе не люди.

Другие утверждали, будто кураторы не имеют собственной крови, и поэтому вынуждены пить эссенцию, полученную из тел мертвецов.

Третьи полагали, что таким образом кураторы усваивают воспоминания.

Энсадум знал, что по-своему правы все они, но ближе остальных к истине — именно последние. Ни одна фантазия не может быть настолько реальной. Сомнений не оставалось: то, что он испытал в тот день, было чьим-то опытом. Кто-то до него пережил все это, испытал на себе, а потом… Погиб. Жидкости были извлечены из его тела и переработаны согласно Процессу. Было совершено превращение.

Возможно, в том, что его родители навсегда потеряли возможность оказаться в стенах Курсора, было что-то хорошее…

Оба погибли в пылающем дирижабле, и их кровь испарилась вместе с кровью еще трех сотен человек. Не осталось даже костей, которые можно было похоронить.

Так в одночасье страна лишилась почти полусотни представителей богатейших семейств. Большинство этих людей являлись членами правительства или крупными торговцами, немало среди них было ученых и деятелей искусства. Подозревали поджог или одну из тех бомб, которые взрывают смертники, поскольку мало кто верил, что судно такого размера может уничтожить простая случайность.

Энсадум хорошо помнил тот день. Вместе с няней он был одним из тех, кто оказался на причальной платформе, ожидая прибытия дирижабля.

Поначалу он не видел ничего странного — лишь точку в небе, которую можно было принять за одиноко парящую птицу, но затем стоявшие рядом люди стали возбужденно переговариваться, указывая куда-то вверх. Послышались первые возгласы. Теперь все взгляды были прикованы к этой самой точке, которая стала растягиваться, будто кто-то наклонил лист бумаги с упавшей на него чернильной кляксой. Очень скоро Энса понял, что видит шлейф дыма: дирижабль горел.

Больше никто не переговаривался. Толпа за его спиной выдохнула как единый организм. Женщины прикрывали рты руками, мужчины прикладывали ладони ко лбу. На его плечо легла чья-то рука, но Энса стряхнул ее, вырвался и побежал к краю платформы…

ГЛАВА 5. В алом свете слепоты… я вижу все

Ощущение было таким, слово в глотку ему запихнули горсть битого стекла.

Наружу из перевёрнутого экипажа он буквально вывалился, а затем некоторое время лежал, глядя в серое небо над собой.

Неподалёку ветер трепал брошенную накануне книгу. Теперь с раскрытой страницы на него уставился, насмехаясь, одинокий глаз.

Что ты видел?

Если бы на его нарисованной сетчатке могло сохраниться хоть что-нибудь из увиденного! Однажды Энсадум посмотрел в глаз мертвеца и увидел лицо. Оно было бледным, перекошенным от страха. Только спустя мгновение он понял, что смотрит на своё собственное отражение…

Если бы могли точно таким же образом заглянуть в будущее и предвидеть последствия своих действий. Впрочем, кто знает, какие именно из поворотов судьбы приводят к тем или иным результатам?

На коже и одежде кровь успела свернуться, немного её впиталось в обивку, образовав острова бурых пятен там, где их быть не должно.

Минуту Энсадум приходил в себя: медленно разлепил сначала один, затем второй глаз, ощупал языком пустое место, где недавно находился зуб.

Тяжелее всего оказалось разогнуть затёкшие конечности. Скрюченной позе, в которой он пришёл в себя трудно было подобрать название. Левая рука почти не двигалась, правая двигалась кое-как, ногам, к счастью, досталось меньше, однако за ночь обувь сдавила распухшие ступни таким образом, что Энсадуму стало казаться, будто он больше никогда не снимет башмак и не наденет новый, будто нога на всю оставшуюся жизнь останется кривой и узловатой, как корень дерева.

Он мог бы вернуться по следам от колёс повозки, как и планировал накануне. Выбравшись наружу и оглядевшись, он не обнаружил ничего нового. Все та же безжизненная серая пустошь — камни и мох, влажная почва и островки снега.

К счастью, за ночь снега выпало мало, и следы от колёс были хорошо различимы. Особенно отчётливыми они становились неподалёку от того места, где лежала опрокинутая повозка. Обе полоски от колёс там причудливо изгибались, переходя в подобие запятой, или финального росчерка, поставленного уверенной рукой. Энсадум с тоской подумал, что этот росчерк мог стать последним в его жизни.

Вдалеке по-прежнему висел туман. Энсадум подумал, что он никуда и не уходил, просто время от времени отступал, а спустя какое-то время возвращался. Пелена была сплошной, однородной, и в ней не угадывалось никаких черт, как например, в городе, где тоже бывают туманы, но почти всегда за белой дымкой прячутся здания и уличные фонари, очертания которых неизбежно проступают. А здесь — ничего. Ровная серая хмарь, словно кто-то разбавил в стакане воды каплю черной акварели.

Довольно долгое время шорох мелкого камня под его ногами был единственным звуком, который сопровождал Энсадума. Некоторое время он пробовал говорить вслух что-то ободряющее, без особого успеха.

Вслед за этим Энсадум попробовал считать шаги — главным образом за тем, чтобы сопротивляться одолевающей силе холода, но быстро сбился.

Тем временем рядом с предыдущими полосами от колёс появились следы от копыт.

С тех пор как использовать любые механизмы от самых простых до сложных стало невозможно, в качестве основного средства передвижения вновь стали использовать лошадей.

Поезда, автомобили, корабли — все пришло в негодность.

Энсадум ещё помнил, что такое автомобиль. Или паровоз. В детстве они с отцом раз или два садились в «повозку» без лошадей, и на четырёх колёсах. Правил сам отец, и руки его при этом были одеты в черные перчатки, а на лице были большие авиационные очки. Впрочем, пользовался он автомобилем скорее для развлечения, чем для поездок куда-нибудь на дальние расстояния. Для этого использовали поезд. Энсадум хорошо помнил, как они с отцом и матерью поднимались по ступеням вагона, а затем шли по узкому коридору, где с одной стороны располагались двери купе, а с другой — широкие окна из обрамлённого в металл стекла. Он помнил чрево поезда: сплошь деревянные панели с редкими вкраплениями металла и хрусталя; помнил тихий шорох открываемых дверей. И запах! Особенно — запах. В поезде пахло всем и сразу: мазутом, деревом, кожей, а ещё — солнцем, выпечкой, свежей газетой, только что сваренным кофе. Эти запахи напоминали ему о доме. Оно и неудивительно: путешествие из одного конца в другой могло длиться неделями, и люди буквально жили в поезде.

Рельсы были проложены не только по всему Аскеррону, но вели в Завораш, и даже на территорию варварского Мензаррабана, где степи постепенно переходили в пустыню. Будучи ребёнком, Энса неоднократно задумывался над тем, где же все-таки заканчиваются железнодорожные пути. Возможно, они обрываются где-нибудь у болот Зазулы? Или тянутся по Тинатрону ещё некоторое время, петляя между топей, покуда окончательно не погрязнут в трясине? Или исчезают под песчаными наносами Мензаррабана подобно диковинным стальным змеям, зарывающимся в пологие склоны барханов?

Казалось, что на поезде можно было объехать весь мир, что все пути связаны друг с другом.

Энсадум шёл уже почти час, думая о том, сколько бы времени понадобилось ему, будь он на автомобиле или, скажем, на поезде. Или верхом на лошади, как те налётчики. Передвигались они явно на лошадях, затем оставили их где-то неподалёку от его предполагаемого маршрута, подготовили ловушку и принялись ждать. Сколько они так ждали, сказать было сложно. Что же действительно было нужно тем людям. В голову шёл только один ответ: саквояж. Вернее, не сам саквояж, а его содержимое.

Энсадум давно понял, что для некоторых людей кровь имеет особое значение. Это было сродни вампиризму или примитивным верованиям — выпить кровь другого, чтобы обрести его качества. Значит, кому-то понадобилась кровь того человека.

Только сейчас Энсадум начал задумываться, каким же образом он получил это задание. Ничего конкретного ему вспомнить не удавалось. Нужно было всего лишь добраться в определенное место и взять кровь. Ни имени умершего, но имён его родственников практику знать не положено. Это не запрещено, просто никто не вникает так глубоко. По идее практика не должна интересовать даже причина смерти человека, или — кто предполагаемый убийца. Практик — не слуга закона, не в его компетенции устанавливать справедливость и вершить правосудие.

Зябкий сырой воздух пробирал до самого нутра. Теперь Энсадуму казалось, что понадобится бочка угля и камин размером с гору, чтобы изгнать холод из его тела.

Страшно хотелось пить.

За десять или пятнадцать шагов Энсадум насобирал несколько пригоршней снега, который ещё не успел растаять и сунул его в рот. Снег имел привкус железа.

Неизвестно, сколько он двигался по инерции. Это могло занять всего пару минут, а могло — и несколько часов. Он давно утратил счёт времени и лишь слабо представлял себе, куда идти. Спасением могли быть следы от колёс злополучной телеги… Но теперь он потерял и их.

Туман мешал выбрать ориентир. Таким мог бы стать большой камень либо неровность ландшафта, однако любая приметная деталь тут же терялась в дымке, стоило отойти на десяток метров.

Внезапно накатило отчаяние.

Разве он мог вообразить нечто подобное, когда брал очередной билет из прорези в стене?

Эта стена, которая находилась в здании Курсора крови, была металлической, из цельного куска листовой стали. В её центре находилась прорезь — узкая щель, похожая на окошко для писем в почтовом ящике. Время от времени сквозь неё наружу высовывалась карточка из плотной бумаги. На каждой карточке было написано несколько слов: обычно адрес и краткие указания о том, как добраться. Иногда там была нарисованная от руки карта, всегда небрежно выполненная, схематичная, словно кто-то очень спешил, набрасывая все эти линии.

В этот раз Энсадуму досталась карточка, на которой была именно такая карта. Впрочем, указывалось на ней только место, где он мог нанять лодку. И на этом все. Видимо, дальнейшее предполагало участие проводника (так оно и получилось). Чего наверняка не было в повестке — так это того, что добираться до трупа он будет бесконечно долго, а добравшись, едва не погибнет.

В самом начале Энсадум ломал голову над тем, откуда кураторы узнают о всех этих смертях. Более того — один или два раза он подмечал, что карточку ему выдавали ещё до того, как человек умирал. Несчастный испускал дух, и как раз в этот момент куратор поднимал руку, чтобы постучать в дверь.

Значило ли это, что кураторы каким-то образом предвидели смерти?

Энсадум уже давно брёл, едва переставляя ноги. Неким особым чувством он научился определять неровности почвы и шаркал подошвами будто старик. Оторвать ступню от поверхности значило потратить последние усилия. Было слишком холодно даже для того, чтобы нормально соображать, туман не собирался рассеиваться, а следы повозки давно затерялись среди мелких и крупных камней.

— Кто бы мог подумать, — пробормотал Энсадум и рассмеялся. Смех напоминал треск ломаемых веток, — С другой стороны…

Внезапно он споткнулся и рухнул лицом вниз, едва успев вытянуть перед собой руки.

Удар пришёлся на колени и локти. Тонкая материя брюк лопнула, в запястье что-то хрустнуло, мгновенно утопив сознание в алой вспышке боли.

Однако Энсадум мгновенно забыл о боли, стоило ему увидеть, что стало причиной его падения.

Это были две прямые, положенные на земле параллельно друг другу.

Рельсы.

Самая настоящая железная дорога.

Наверняка, если смотреть сверху, она была похожа на шрам, прочерченный по иссохшей плоти пустоши. Как часто ей пользовались? Как много поездов вообще покидали свою стоянку с тех пор, как все начало приходить в упадок? Или они просто ржавели, брошенные на полдороги, и никому не было до них дела? Энсадум пытался вспомнить, видел ли он железную дорогу на карте, и если да, то куда они вели?

Металл был ржавым, истончённым временем и непогодой. Сохранились только сами рельсы. Шпал не было видно. Они то ли сгнили за столько лет, то ли их попросту засыпало грунтом. Энсадум разглядывал покрытые коррозией болты в большой палец толщиной, скрепляющие рельсы. Многие из них стали настолько хрупкими, что моли лопнуть в любой момент. Хотя, кого это интересовало? По этой железной дороге тридцать лет не ходили поезда и вряд ли пойдут снова. Во всяком случае, Разрушение не оставляло шансов ни единому механизму, даже самому простому. Смерть механизмов была окончательной и бесповоротной.

Поднявшись с земли, Энсадум посмотрел в направлении, куда уходили рельсы. Сейчас они начинались у границы тумана по левую руку и исчезали в тумане по правую. Возможно, если двигаться по ним все время, то был шанс прийти в ближайшее поселение. Ведь раньше именно железные дороги соединяли города и крупные промышленные центры.

Конечно, всегда оставался шанс просто бродить кругами, ведь пути имели свойство пересекаться, расходиться и вновь сближаться.

Чувствуя все нарастающую головную боль — верный признак того, что с ним пытается связаться куратор, Энсадум опустился на рельсы. Странно, ещё мгновение назад он потратил последние силы, чтобы наоборот, подняться.

Не раскрыть сознание на этот раз было невозможно.

Энсадум закрыл глаза, чувствуя, как в его голову проникают чужие мысли. Поначалу они состояли из статичных образов, слишком хаотично подобранных, чтобы это было неслучайным: река, дом, луна в небе, чья-то сгорбленная спина, острый камень, округлый предмет, похожий на фрукт или даже макушку головы. Постепенно поток образов иссяк, а затем из темноты возникло лицо куратора. Им оказался незнакомый мужчина в возрасте. На его голове была высокая шапка из красного бархата, шею украшала тяжёлая цепь из переплетённых между собой колец — знак Алхимиков крови.

На этот раз Энсадум не стал прерывать контакт. Возможно, кураторы могли помочь ему выбраться из этой глуши. А ещё, как оказалось, ему нужно было видеть перед собой человеческое лицо. Особенно важно это было сейчас, когда он оказался в одиночестве посреди ничего.

Куратор заговорил, но до слуха практика не донеслось ни звука.

Куратор продолжал говорить ещё некоторое время, пока по отсутствию реакции с противоположной стороны не догадался, что его не слышат. Поняв это, он принялся оживлённо жестикулировать, но из этой попытки ничего не вышло. Тогда он оборвал контакт. Последнее, что Энсадум видел — это пылающее гневом лицо куратора, которое цветом немногим отличалось от его шапки.

К счастью, на этот раз, покидая чужое сознание, алхимик крови не стал швыряться своими обычными ужасами. Энсадум был благодарен ему и за это.

Разлепив тяжёлые веки, он понял, что не оглох. До его слуха по-прежнему доносились звуки: скрип камешков под подошвами, звук собственного дыхания. Но был и другой — неожиданный и странный шум, приходящий из-за границы тумана. Постепенно этот звук усиливался.

Что-то приближалось.

Звук был ритмичным, повторяющимся, монотонным: тук-тук, тук-тук.

Парные удары, как будто кто-то забивает гвозди. Первым ударом он примеряет точность попадания, вторым загоняет гвоздь до половины. Однако даже звук забиваемых гвоздей будет отличаться, пусть и незначительно: зависит от материала, даже от того, насколько точно боек молотка попадёт по шляпке…

Энсадум знал, что ничто в природе не могло бы издавать настолько однообразный шум. Пожалуй, это было под силу механизмам, и он даже мог припомнить автоматы, которые звучали похоже… Однако ничто из этого не объясняло, каким образом некий механизм, устройство, конструкция или приспособление все ещё могли функционировать.

Порыв ветра принёс запах смолы — тот самый, который Энсадум не чувствовал уже очень давно, со времени своего детства.

А затем внезапно туман расступился, и из него показался…

…а затем внезапно туман расступился, и из него показался…

Нет, не поезд.

Это не было и не могло быть поездом сразу по нескольким причинам: механизмы не работали уже три десятка лет, а все оставшиеся составы превратились в груды хлама, который обитатели пустошей и не только разбирали множество лет подряд. От многих сохранились разве что остовы, ведь металл по-прежнему оставался металлом, который все ещё можно было использовать.

До этого Энсадум видел целые вереницы таких составов, больше похожих на скелеты. Многие из них так и замерли на пути из одной точки в другую.

Иногда он думал, что же стало с их пассажирами?

Нет, то, что показалось из тумана, поездом не было, хотя и двигалось по рельсам.

Вначале показалась косматая голова, увенчанная рогами. Обладатель впечатляющей шевелюры и столько же значительных рогов был не один. Рядом с ним шли двое представителей его вида — наполовину быков, наполовину… кого-то ещё. Энсадум и раньше видел этих существ. Он знал, что те зовутся гхурами, но не имел ни малейшего представления, насколько они огромные. И дурно пахнущие.

Вся тройка тащила несколько повозок, прикреплённых одна к другой, как самый настоящий поезд. Несмотря на внушительный размер, двигались существа проворно. Колеса самих повозок были не обычными, а с выемкой, точно соответствующей ширине рельса. Катить тяжёлый груз по железнодорожному полотну было гораздо легче, чем по камням и бездорожью. Похоже, использовавшиеся в них колеса некогда были колёсами поезда.

Возницы не было. Животные шли размеренным шагом, но достаточно быстро — одно, самое крупное, в центре и двое помельче по бокам. Только когда они приблизились, Энсадум с ужасом осознал, что у всех троих нет глаз. Гхуры не были слепыми и их глаза не были скрыты под свалявшейся шерстью. Глаз просто не было. Отсутствовал даже малейший намёк на неровности в том месте, где, по идее, должны были располагаться глазные впадины. Энсадум не знал, следствие ли это неких мутаций или же перед ним специально выведенная порода животных, основной целью которых было тянуть грузы из одного конца в другой и не отвлекаться ни на что другое.

Таким грузом на импровизированных повозках являлись многократно перевязанные бечёвкой тюки. Судя по запаху — со смолой, битумом или другим подобным сырьём. Они громоздились один на другой на высоту человеческого роста, однако для большей устойчивости располагались лесенкой — так, что забраться наверх не составляло труда…

И Энсадум решил рискнуть. Казалось, сама судьба предоставила ему эту возможность. Там, куда направлялись животные, обязательно должно было оказаться поселение или торговый пост, или некая перевалочная база… Вполне возможно, оттуда он сможет добраться до дома. Нет, не до того «дома» с лежащим в кровати безымянным мертвецом и пустыми комнатами, а до своего настоящего дома…

На то, чтобы взобраться на тюки, у Энсадума ушли все силы. Он просто рухнул на тюки и закрыл глаза… Однако торжество было недолгим — без одеяла, которое помогло ты ему согреться. К счастью, и здесь нашёлся выход. Тюки были покрыты тканью, которая защищала их от дождя и снега. Сорвав эту ткань, Энсадум обернулся ею словно пледом.

Гхуры двигались равномерно, верёвки на тюках поскрипывали. Рельсы впереди утопали в тумане. Первое время Энсадум пытался вглядываться — а что там, вдалеке? Однако глаза быстро уставали, а впереди не появлялось ничего, кроме новых камней. Внезапно Энсадуму стало интересно, что станут делать животные, если дорога внезапно кончится. За столько лет пути наверняка где-нибудь разрушились, заржавели или деформировались. Скорее всего, животные просто продолжили бы свой путь. И это, в свою очередь, натолкнуло его на другую мысль.

Сколько гхуры могут обходиться без воды и пищи?

Наверняка не так уж много.

Это значило, что между точками их маршрута не больше дня пути. А то, что в путь их отправляли без погонщика, означало, что их хозяева и хозяева груза были уверены в том, что животные благополучно преодолеют путь. Или, возможно, каким-либо способом они следили за ними. Подумав об этом, Энсадум невольно поднял голову. В небе над ним промелькнуло что-то тёмное. И оно было слишком крупным для птицы.

Чтобы как-то согреться, Энсадум сунул руку в карман и внезапно нащупал карточку с адресом. Картонка была немного влажной, и все ещё хранила тепло его тела. Удивительно, как порой самые обыденные вещи становятся чем-то важным…

Некоторое время он разглядывал листок. Чернила на нем расплылись, но адрес все ещё можно было прочесть. Если задействовать фантазию, то можно было предположить, что изображено и на схеме под ним: вот река, а здесь перекрестьем с точкой посредине обозначен дом. Только сейчас Энсадум заметил под всем этим несколько слов, выведенных торопливой рукой: «не задерживайся в Пустошах». Он прочёл фразу несколько раз, а затем оглушительно рассмеялся. Смех прокатился по округе, напугав гяуров, отразился от тумана и вернулся назад — искажённым, нечеловеческим звуком. Кто и когда сделал эту надпись, Энсадум не знал. Это мог быть один из Распределителей — тех, кто выдаёт карточки.

Не прекращая смеяться, он разорвал карточку и швырнул обрывки на дорогу.

Немного покружив в воздухе, клочки бумаги плавно опустились на землю. Ещё некоторое время они виднелись позади — крохотные белые лоскутки на фоне темной каменистой земли, а затем и они пропали.

ГЛАВА 6. Надежда – это запертая дверь

Разрушение.

Правильней было бы называть его Выключением.

За ним проследовало Опустошение, а затем и Крах — ещё две геологические эры нового мира. Новый мир, в отличие от мира старого, традиционного, был знаком не с одной технологической катастрофой. Фактически он говорил на их языке. Производство — загрязнение — уничтожение. Бесконечный цикл рождения, недолгого существования и неминуемой смерти, сопровождавший смену эпох — от промышленной революции и изобретения первых механизмов до их повсеместного внедрения.

Кураторы и практики выглядели на этом фоне словно шаманы прошлого или несведущие врачи из тех далёких времён, когда больным предпочитали делать кровопускания, а умирающим давали столько ртути (которая считалась средством продления и поддержания жизни), что и после кончины чувствовалось, как тяжёлый ком болтается и перекатывается внутри тела несчастного. Оно и понятно, в мире дирижаблей, поездов и автомобилей никто не стал бы слушать мнимых мудрецов в капюшонах, основной целью которых был сбор некоторого количества крови у умерших, умирающих и тех, кому в ближайшее время предстоит познакомиться со старухой с косой — например, осужденных на смерть преступников.

Разрушение все изменило. Технологии стали не просто бесполезными, они стали опасными. Никто и никогда не станет пользоваться механизмом, который может подвести в любой момент. Внезапно стали понятны сразу несколько вещей: они слишком сильно зависели от своих механизмов, гораздо сильнее, чем соседи — от природы или традиций, за которые держались веками. Теперь те, кого аскерронцы презрительно называли дикарями, оказались на одном с ними уровне.

Так что же отличало одних от других?

Техническое превосходство? Знания?

В первые дни Разрушения стало понятно, что куда более невежественны именно те, кто достиг большего — число загадок перед ними было поистине неисчислимым.

Как? Что? Почему?

Обычные вопросы, на которых не было ответа.

Как случилось так, что Разрушение стало возможным?

Что произошло?

Почему именно сейчас?

И главный вопрос: что будет дальше?

Это были не единственные вопросы. Пожалуй, чаще других, особенно в первое время, звучал короткий: «Кто виноват»? К сожалению, такого же лаконичного ответа не находилось.

Как ни странно, кураторы были едва ли не единственными, кто оказался в выигрыше. Даже такая простая вещь как печатная книга внезапно стала большой редкостью. Теперь все знания, накопленные после Разрушения, грозили быть утраченными. Хотя все ещё существовал способ фиксировать информацию (рукописи ещё никто не отменял, чернила и перья по-прежнему были в избытке), не существовало надёжного способа эти знания распространять. И — главное — накапливать, как это было раньше — в виде тысяч пыльных томов, занимавших не один десяток полок.

Именно здесь пригодились умения кураторов. Вместо старых, отживших своё библиотек, они создали новые. В этих новых хранилищах нашли своё место не только сами знания, но и их носители. Ибо, как сказали бы философы, творчество неотделимо от творца, создатель — от созидаемого.

А что же механизмы?

Многие из них не заработали ни месяц, ни год спустя. Курсор рос и в итоге увеличился многократно, теперь тысячи полок в нем занимали тысячи ёмкостей с эссенцией памяти.

Для большинства это казалось чем-то вроде бессмертия. Как будто можно переходить из одного тела в другое, а то и вовсе воскреснуть из мёртвых. Заговорили о переселении душ и обмене разумом.

На самом деле подобное невозможно было осуществить, а выпивший эссенцию человек лишь получал горсть чужих воспоминаний, которые неизбежно начинал путать с собственными. Исключение составляли сами так называемые Интерпретаторы.

Интерпретаторы были закрытой кастой. Сам Энсадум, относящийся к практикам, и не раз бывавший в стенах Курсора, никогда не видел живого Интерпретатора. Впрочем, рядовые практики были далеко не первыми в этой иерархии. Он и Распределителя видел всего один раз — и то, лишь случайно заглянув в щель для выдачи карточек.

Интерпретаторы ещё назывались Пожирателями информации; употребляя эссенцию, они примеряли на себя не только знания, но и личность умершего, и нередко могли говорить от его имени, вести себя как он, узнавать родных и близких хозяина воспоминаний. Все знания, которые когда-либо имел умерший, переходили к ним.

Теперь существование Курсора, кураторов и практиков не было чем-то особенным, однако не случись Разрушения, все могло пойти по-другому. Теперь Энсадум часто задумывался о том, что произошло бы, если бы механизмы продолжали работать.

Наверняка загрязнение вод протекало бы медленнее, но было бы таким же неизбежным. Почва на пустошах погибла не в результате катастрофы, земли здесь стали непригодными задолго до Разрушения. Энсадум даже удивился, кому пришло в голову строить здесь дом?

Он уже битый час трясся на спине тяжеловоза. Ему казалось, будто с момента открытия минула целая вечность — и ровно столько же отделяло его от того момента, когда он принял от Распределителя злополучную карту.

Кто знал, что за кровью того человека будут охотиться?

И хотя похитители не смогли бы ничего сделать без умения кураторов превращать кровь в эссенцию и без таланта Интерпретаторов превращать разрозненные воспоминания в цельную картину, все было явно не впустую. Скорее всего, целью было не дать крови оказаться в руках тех же Интерпретаторов — из-за того, что они могли бы увидеть в воспоминаниях того человека. Именно поэтому, чтобы завладеть ёмкостью, неизвестные спланировали и осуществили целый налёт, ведь её содержимое было чрезвычайно важным.

Энсадума могли убить. Наверняка один из налётчиков и собирался сделать это, в то время как второй почему-то проявил великодушие (жалость? Предусмотрительность? Или же — недальновидность?), и остановил руку убийцы.

Впрочем, горько усмехнулся Энсадум, у него все ещё оставался шанс наверстать упущенное.

За все время его поездки ландшафт вокруг мало изменился. Немного рассеялся туман, каменистая почва перемежалась островками невысоких гор. Эти горы были слишком правильной формы, чтобы считать их природным образованием. Скорее уж, насыпи сделали специально, уложив землю, песок и мелкие камни в подобие невысокого каньона, по «дну» которого и проходили рельсы.

Рельсы шли сплошной прямой. Металл их давно проржавел, но не рассыпался в труху как многое вокруг — неоднократно Энсадум замечал по обе стороны от дороги брошенные металлические остовы, напоминающие скелеты насекомых. Однажды он увидел целый пассажирский вагон — с тем, что осталось от кресел, багажных полок, поручней. Гхуры невозмутимо двигались дальше, а Энсадуму почему-то стало казаться что если он заглянет внутрь этого вагона, то непременно обнаружит там человеческие останки — горстку пожелтевших костей, старый чемодан, истлевшую шляпу, пальто или трость. Возможно, не подвернись ему так удачно караван с гхурами, кто-то, едущий позже, много дней спустя действительно обнаружил бы горку костей, только на этот раз это было бы то, что осталось от самого Энсадума.

Наверняка, если смотреть сверху, насыпи выглядели как лабиринт, внутри которого сплошной нитью змеились железнодорожные пути. В этом лабиринте сам Энсадум, а также весь караван казались бы крохотными букашками отчаянно стремящиеся из него выбраться…

Гхуры шли медленно, и в этом, пожалуй, было больше преимуществ, чем недостатков. Энсадуму, который впервые передвигался подобным образом, эти существа казались на удивление сообразительными. Уже то, что их отправили одних, без возницы и погонщика, говорило о многом. Это были смышлёные, хорошо обученные, хотя и упрямые звери. После того как Энсадум без спроса взобрался в качестве пассажира на тюки с товаром, идущие впереди и позади тяжеловозы громко фыркали, пыхтели, трясли гривами и вообще всячески выражали своё недовольство. Впрочем, они были действительно умнее многих известных Энсадуму животных, поскольку, поняв тщетность своих стараний, смирились.

Звери двигались по железнодорожному полотну не сбавляя шага, не отклоняясь в сторону. Повозки мягко скользили по рельсам. Оно и неудивительно: колеса каждой их них некогда были частью настоящих вагонов.

Получалось что-то вроде живого поезда.

Он и звучал похоже: тики-так, тики-тик, только гораздо медленнее.

Рассматривая насыпи по обе стороны дороги, Энсадум заметил на вершине одной какой-то отблеск. Словно кто-то пытался поймать зеркалом солнечный луч, хотя никакого солнца и в помине не было. Возможно, просто свет отразился от металлической поверхности…

В следующее мгновение сразу несколько фигур возникли на возвышениях по обе стороны от движущегося каравана. Секунду-другую они находились на вершинах, а затем стали сбегать вниз. Это напугало животных. Гхуры принялись ржать, мотать головами, некоторые сбились с шага и натолкнулись на впереди идущих.

Сам Энсадум испугаться не успел. В детстве ему часто казалось, будто он соображает медленнее, чем остальные сверстники. Наверняка это отразилось и на его умении быстро пугаться. Хорошо это или нет, Энсадум понятия не имел. Наверное, все же — да, раз в первую очередь в голову приходит подсчитать противников, рассмотреть, какое у них оружие, а уж потом вопить от страха.

Нападавших было около десятка и все они были без оружия. Испугаться Энсадум не успел, зато рассмотреть нападавших, которые спускались с насыпей по обе стороны от каравана — сколько угодно.

Вначале ему показалось, что он вновь стал жертвой нападения тех же самых разбойников, что и накануне вечером. Однако, присмотревшись, понял, что это не так. На этот раз нападавших было больше, и они отличались от всех, кого Энсадум повстречал за эти долгие и богатые событиями сутки.

Как ни странно, среди нападавших не было ни одного, кто мог бы сравняться ростом с Энсадумом. Более того, похоже, все они были малорослыми, почти карликами. Первое время Энсадуму показалось, что он видит перед собой ватагу детей. Вот детвора сбегает вниз по отлогим склонам насыпей, атаковав караван… Атаман что-то кричит остальным, а спустя секунду все выхватывают из-за пояса мечи и размахивая ими точь-в-точь как настоящим оружием, несутся Энсадуму на встречу… Он и сам так играл не один раз, хотя мальчишек там, где он жил в детстве было немного и едва набралось бы на приличную ватагу разбойников.

Одеты все были в какие-то лохмотья, напоминающие сильно потрёпанные, порванные во многих местах накидки. Казалось, что одни и те же длинные лоскуты ткани просто обматывали вокруг тела, пока они не приобретали видимость одежды. У всех нападавших она была одинакового цвета — серо-коричневого, в цвет песка, и Энсадум подумал, что возможно, это было частью маскировки. Лица этих людей также были скрыты под кусками материи. Оставалось лишь небольшая прорезь для обзора — узкая тёмная щель, в которой поблёскивали глаза. Неизвестно почему, но Энсадум решил, лица нападавших покрыты чем-то вроде краски — уже слишком темной казалась их кожа.

Нападавшие спускались с насыпей, оставляя за собой цепочки глубоких следов.

Несмотря на малый рост нападавших, на их нелепые наряды и отсутствие оружия, Энсадум ощутил укол страха. Похоже, только сейчас он понял достаточно, чтобы испугаться. На караван напали!

Тем временем один из карликов, первым добравшийся до повозок, потянулся к идущему впереди гхуру — и внезапно получил от него копытом в грудь.

Копыто зверя угодило карлику в грудь с оглушительным хрустом. Удар отбросил напавшего на добрых десяток метров.

В это время с противоположной стороны объявился второй нападавший. Его рука потянулась к верёвке, стягивающей несколько тюков, на которых сидел Энсадум. Недолго думая, практик ударил по этой руке. Гхуры продолжали идти, караван двигался вперёд, и второй нападавший остался позади.

Впереди ещё один карлик вскарабкался (как недавно и сам Энсадум), на тюки. Сделав это, он принялся танцевать, махать руками и подпрыгивать на месте. То же самое повторили и некоторые другие нападавшие. Все это выглядело бы комично, если бы не ситуация.

Ещё один карлик попытался взобраться по левую сторону от Энсадума, но сорвался и рухнул прямо под колёса повозки. Раздалось влажное хлюпанье, а сама повозка подскочила в воздухе — очевидно, колеса проехали по телу несчастного. От этого звука к горлу Энсадума подступила тошнота. Остальным же, похоже, не было никакого дела до того, что случилось с их компаньоном. В то время как один из нападавших исполнял свой танец на вершине повозки, другие принялись за верёвки и узлы.

Только сейчас Энсадум понял, что целью нападавших был груз. Очевидно, подобные грабежи случались довольно регулярно, и этот маршрут давно стал частью «охотничьих угодий» грабителей.

В то же время Энсадум отметил, что нападавшие берут понемногу из каждой повозки. Как будто они собирали дань — немного там, немного здесь. Все происходило чрезвычайно быстро, так что практик не мог уследить за действиями нападавших. Энсадуму все их движения показались экономными, точными, рассчитанными до мелочей. Все это говорило о том, что нападавшие проделывают подобное не в первый раз.

Ещё один разбойник оказался рядом и принялся деловито отвязывать верёвки от тюков, на которых сидел Энсадум. Это дало возможность практику как следует разглядеть карлика. Там, где его тело не было скрыто тряпками — кисти рук, узкая полоска перед глазами, кожа карлика была темной, почти черной, и какой-то морщинистой. Словно в ткань был замотан высушенный фрукт. Энсадум смотрел на это какие-то несколько мгновений, но все равно ему начало казаться, что перед ним — не совсем человек. Так могла бы выглядеть одна из мумий, тело которой коптили достаточно долго и наверняка очень упорно.

Захватив какую-то часть товара (чему Энсадум на этот раз не стал препятствовать), нападавший спрыгнул с повозки.

Энсадум видел, что и остальные последовали его примеру — каждый со своей непременной частью добычи.

Разбойники ретировались достаточно быстро, пожалуй, даже быстрее, чем появились. Исчезла не только некоторая часть товара, но и цепочки следов, ведущих вниз — их просто накрыло оставшимся песком. Исчезло также тело несчастного, которому случилось угодить под колёса: Энсадум, был уверен, что сам он уйти не мог, поэтому наверняка бездыханный труп забрали товарищи покойного.

Внезапно чувство нереальности происходящего захлестнуло Энсадума.

Все это напоминало сон. Долгий, длящийся целую вечность кошмар. Несуразная грёза, после которой можно и не проснуться. Особенно, если погибаешь с кинжалом в груди, который в реальном мире может обернуться сердечным приступом.

Все это — сон, и нет разницы спишь ты или нет.

Энсадум тряхнул головой, отгоняя внезапно навалившуюся усталость. Один из гхуров впереди сделал то же самое, мотнув гривой из стороны в сторону. Все же эти животные были куда умнее, чем казались на первый взгляд.

Возможно, все это и было сном и Энсадуму нужно было всего лишь проснуться. Он откроет глаза… и вновь перенесётся внутрь крытой повозки. И окажется, что он просто задремал, выполнив свою работу в доме, а все остальное — нападение, мёртвая лошадь, ночь, проведённая внутри перевёрнутой повозки, как и путь по Пустошам, рельсы, караван и нападение на него — окажется лишь сном. Дурным сном, привидевшимся ему после тяжёлого дня. Достаточно только зажмурится, а затем резко открыть глаза.

Тики-тук… Тики-так…

Звук колёс не стихает ни на минуту.

Так он и поступил. Зажмурил глаза, а когда открыл их, увидел перед собой город. Настоящий город, которого здесь, на Пустошах, быть не могло.

И все же это был город.

По крайней мере, оно выглядело как город. И хотя Энсадум не подозревал, что в этих краях может найтись нечто подобное, гхуры и влекомые ими повозки продолжали двигаться в сторону самозваного поселения.

Насыпи по обе стороны кончились. Туман висевший сплошной стеной два дня, поредел, и впереди проступили очертания построек. Были среди них и достаточно крупные здания, возведены правда, не из камня и дерева, а больше напоминающие палатки или шатры, а также высокая каланча, торчащая словно одинокий перст, среди всего этого. Каланча, как догадался Энсадум, была из старых построек, возможно на ней как на наблюдательной вышке, располагался пост смотрителя железной дороги или любого другого служащего. Однако это было много лет назад, и опоры каланчи давно проржавели и едва не рассыпались в прах. Не говоря уже о домике на самом верху. Энсадум подумал, вряд ли кто-то забирался туда в ближайшие годы.

Гхуры уходили вперёд по рельсам. Энсадум слез с повозки и теперь стоял, утопая в сыпучей мелкой породе, которая образовывала насыпи по обе стороны железной дороги. Это был не песок или земля. Мелкие камешки под его ногами были больше похожи на кокс или измельчённую горную породу. В любом случае их происхождение было искусственным, промышленным, а это значило, что «город» появился здесь не просто так. Возможно, в прошлом, много лет назад, эти постройки были частью некой промышленной зоны, от которой остались лишь стены, перекрытия и немного свободной земли.

Рельсы стремились именно туда.

И хотя можно было подумать, что впереди были лишь безлюдные развалины, это было не так.

Город буквально кишел жизнью. Это было одной из основных причин, почему он слез с повозки и продолжил путь на своих двоих — не хватало нажить врагов в виде хозяев каравана, которые недосчитаются товара. И хотя всегда можно было сослаться на воришек, атаковавших повозки словно гром среди ясного неба, не было никакого объяснения тому, почему он воспользовался повозками словно бесплатным транспортом, оторвал лоскут ткани, прикрывавший тюки и так далее. Скорее всего, более отзывчивые люди отнеслись бы к этому с пониманием, однако Энсадум не был уверен, что именно в этом конкретном городе обитают отзывчивые люди, готовые поверить практику без инструментов.

Теперь то как выглядел «город», мало напоминало о его прошлом. Энсадум подозревал, что сейчас здесь было гораздо больше жизни, чем былые времена. От высоких труб к столбам протянулись верёвки, на которых держалась ткань шатров. С такого расстояния они напоминали разноцветные грибы. Пожалуй, именно это многоцветие добавляло в строгость промышленных зданий немного жизни, разбавляло краски дня. Энсадум с удивлением осознал, что впервые за долгое время видит цвета — до этого все на Пустошах казалось ему серым, безжизненным.

Строго говоря, то, что он видел перед собой не было настоящим городом. Спустя немного времени Энсадум сделал вывод, что перед ним торговый пост или небольшое поселение, где обитали преимущественно торговцы, менялы, немного ремесленников (ничего из художественных видов ремёсел, только самые необходимые специальности вроде кузнецов или бочаров, которые могли изготовить бочку, а при случае починить колесо телеги), а также совсем немного путешественников, едущих из одного города другой и остановившихся на постой в этом относительно безлюдном и диком месте Пустоши. Подумав об этом, Энсадум внезапно понял, что за постой придётся платить. Как и за еду. Как и за транспорт, если он решит воспользоваться им, чтобы добраться до реки (где может и не оказаться лодки), не говоря уже о том, чтобы проделать весь обратный путь до дома.

Сколько было до Аскеррона? Несколько часов пути до ближайшего пригорода, если двигаться на повозке, потом на лодке и так далее… Но пешком… Пешком он сейчас вряд ли мог пройти больше нескольких десятков метров. По большому счету, у него имелись сомнения и насчёт того, сумеет ли он добраться до поселения впереди. Все-таки зря он слез с повозки. Уж как-нибудь объяснил бы хозяевам порчу товара, нашёл бы способ оплатить ущерб… Хотя его могли и не захотеть слушать, не поверить в рассказ о нападении «карликов», тем более что вся эта история теперь даже Энсадуму казалась в высшей степени невероятной. Банда расхитителей повозок? Звучит абсурдно даже для его ушей. Да, именно так.

***

Энсадум всегда знал, что, если погибнет, его кровь достанется Интерпретаторам. Не так просто убить практика, но такое случается, и тогда (в случае если его тело обнаружат, и в нем останется хоть капля крови), все его воспоминания достанутся этим существам в грубых накидках.

Энсадум никогда не задумывался над тем, что будет дальше. Каким образом его личность можно «примерить», ведь он не перчатка. Тем более невероятным казалось то, то эта личность якобы сможет некоторое время жить в другом теле. Недолго, да, но — жить. Как если бы на мгновение кто-то стал другим человеком просто надев его одежду. Сравнение грубое и неточное, если учитывать, что для самого Интерпретатора это отнюдь не переодевание, а скорее наоборот.

Сможет ли он сознавать себя? Хоть на мгновение? Понять, что это именно он — тот, который раньше был чем-то другим, а теперь на мгновение воскрес в другом теле?

Будет ли его личность хвататься за эту соломинку, держаться за единственную возможность пожить? Не потому ли Интерпретаторами становились единицы? Энсадум не представлял себе, что кто-то мог поселиться в его теле, пусть и на мгновение. Не захочет ли он остаться там подольше?

Смерть практика всегда расследовали. Первое — он мог быть свидетелем убийства, и поэтому его могли устранить как нежелательного свидетеля. Второе — эссенции крови практиков, кураторов, Распределителей и — тем более — Интерпретаторов сохраняли особенно тщательно. Ходили слухи, что таким образом их можно переселить в другие, «пустые» тела, но если в это и верил кто-то, то таких людей Энсадум не знал. Просто разговоры, ничего больше. Да и откуда возьмутся пустые тела? Человек ведь не сосуд, который можно наполнить или опустошить по собственному желанию и в любое время.

Впервые Энсадум задумался о смерти ещё в детстве. Отец показал ему мёртвую птицу — она лежала у них во дворе — просто комок перьев, ничего больше. Странным образом это казалось Энсе неестественным, даже противоестественным. Уже тогда он понимал, что любая смерть противоестественна по определению, но позже, уже будучи практиком, осознал, что любая смерть несвоевременна, неожиданна и не обязательна.

И все же, будучи практиком, он привык к смерти. Любая гибель живого существа стала восприниматься как нечто обыденное. Даже вид мёртвых тел со временем перестал пугать его. Возможно, он был готов к этой работе ещё с детских времён — с тех самых пор, когда практик явился в их дом, чтобы забрать кровь брата.

Затем было Разрушение и новые смерти — гибель родителей.

Энсадум часто думал о том, что именно это, а не смерть Завии, стало решающим словом в выборе дела всей жизни.

Дело всей жизни?

По отношению к работе практика это звучало как минимум странно. Как максимум — слишком напыщенно.

И все же, за все эти годы он привык думать, что занимается чем-то действительно важным.

Ту птицу невозможно было воскресить, и даже всей её крови не хватило бы на то, чтобы воссоздать несколько последних минут жизни пернатой. Однако юный Энса целый день провёл над крохотным трупом, зарисовывая увиденное в блокнот, словно каким-то образом хотел продлить «жизнь» этой несчастной малютки.

Позже он выяснил, что тем же занимаются кураторы. Все, что они делают — создают набросок воспоминаний и сохраняют его. Возможно, никто и никогда больше н заглянет в их «блокнот», и все же…

Обычный человек и не догадывался, насколько сложный механизм функционирует в стенах Курсора.

Энсадум был практиком — сколько? Пару лет? А до этого ещё два года учился. За все это время он так и не побывал в дальних зала Курсора, не посетил ничего, кроме библиотеки и ещё нескольких помещений, где полагалось находиться ученикам. Только в самые первые дни Энсадума и нескольких других учеников провели по внутреннему двору, показав, что где находится. Именно тогда он встретил первого куратора, да ещё несколько практиков, настоящих практиков, которые уже давно занимались своим делом. Встреча с практиками была второй в его жизни. И тут Энсадума ждало открытие: ни черных плащей, ни высоких шляп, ни темных очков с круглыми стёклами на них не было. Более того, выглядели они как совершенно обычные люди. Даже заурядные. Встретив такого на улице, он непременно решил бы, то перед ним обычный ремесленник. Среди них даже была одна женщина. Когда Энсадум оказался рядом, она подмигнула ему с весёлой улыбкой, и забросив на плечо сумку, в которой что-то звякнуло, направилась дальше.

Ни Распределителей, ни Интерпретаторов он не видел ни в тот день, ни позже. Хотя он и подозревал, что кроме этих четырёх категорий: практиков, кураторов, Распределителей и Интерпретаторов в иерархии Курсора должны находится другие — выше и ниже по положению. Ведь должен же был кто-то выполнять все те манипуляции, которые требовались при превращении крови в эссенцию. Наверняка были те, кто отвечал за перегонку и дистилляцию, мыл колбы и реторты, а также разливал уже готовую эссенцию по ёмкостям. Как должен был найтись кто-то, кто будет управлять всем. Не просто контролировать процесс поставок крови, перегонку, хранение и прочее — этим займутся практики и кураторы, а именно УПРАВЛЯТЬ. Конечно, это не могли быть Интерпретаторы. Хотя в иерархии они занимали более высокое положение, гораздо выше даже кураторов, они точно так же выполняли свою функцию.

Как Интерпретаторы становились тем, кем являлись, оставалось загадкой. Возможно, они попросту были достаточно сумасшедшими для того, чтобы примерять на себя личность другого человека. И достаточно выносливыми, чтобы этой личности противостоять…

ГЛАВА 7. Похититель всего

Не было никакой черты, отмечающей границу города. Обычно это — дома пригорода или палисадники, в эпоху до Разрушения — промышленные объекты, мастерские и различные склады. Они словно кольцо геологических отложений окружали тело города, загрубевшее и шершавое снаружи и податливое внутри. У города это все что угодно: от движения транспорта до потоков финансов, постоянно циркулирующих по его венам словно своеобразная кровь; иногда она питает некий орган, и он вырастает полноценным и здоровым, и наоборот, если «питания» не хватает, отдельные части «тела» чахнут и умирают. Энсадум видел как процветающие части Аскеррона, так и совсем заброшенные, населённые бедняками и преступниками. Многие из них потеряли после Разрушения все.

Как в игре в чехарду, подумал Энсадум, когда нужно подольше задержаться на спине того, кто под тобой, ну или прыгнуть дальше. В этом плане Аскеррон был тем, кто бесцеремонно взгромоздился на спину конкуренту. А ещё он был городом, где до Разрушения использовали электричество — пусть совсем мало, но все же. Это был город с общественным транспортом — сначала конной повозкой, тащившей вагончик на тридцать-сорок мест, а затем и с настоящим автоматом впереди, способным тащить не одну, а две или три такие повозки.

Само собой, место, где он оказался сейчас, мало напоминало Аскеррон и любой другой крупный мегаполис. Скорее, этот город был крохотным и живучим словно кровососущее насекомое вроде клеща, намертво впившихся в тело пустоши своими жвалами. Интересно, как долго подобные поселения способны выживать на всеми брошенных землях? Энсадум удивился бы, узнав, что очень, очень долго.

И все же, этот городок или поселение, или то, чем бы оно не было, можно было пройти из конца в конец за десять минут и за три четверти часа обойти кругом.

Энсадум уловил плывущие по воздуху запахи: пота людей и животных, специй, готовящейся еды и, как ни странно, горючего — бензина или керосина, он не знал. Вместе с запахами новый порыв ветра принёс звуки: лязг металла, крики погонщиков и детворы — извечный шум любого города, так не похожий на глас вопиющего в пустыне.

Крохотные фигурки снующих туда-сюда людей были едва различимы с такого расстояния и Энсадуму показалось будто он рассматривает сквозь окуляр микроскопа жизнь некого доселе неведомого, странного мира. Чуть-чуть добавить резкости, навести фокус… Не маячит ли за крохотными фигурками тень исполина как в одном из тех театров в коробке, управляемых механизмами, где все ненастоящее — и актёры, и декорации, и драма?

Впрочем, жизнь — это не театр, а люди вокруг — не персонажи пьесы: хороший, плохой, злой. От обитателей города в Пустоши можно было ожидать чего угодно, и судя по виденному ранее, потрошили они не только рыбу.

Впервые Энсадум пожалел, что с собой у него нет оружия. Подошёл бы и обычный нож: с ним он чувствовал бы себя уверенней. Энсадум попытался вообразить в руке твёрдую рукоять, тяжесть металла, блеск лезвия, но сколько не говори «сахар», во рту слаще не станет. Вот если бы с ним по-прежнему был его саквояж… Среди прочих инструментов там имелся острый нож, скальпель… И все же некая толика уверенности к нему вернулась. И это при том, что ударить человека чем-то подобным — сильно, до крови, причинить тому вред или вовсе убить, раньше казалось ему чем-то невозможным, непозволительным, выходящим за рамки. Неужели, так действуют эти безлюдные земли? Или же свою роль сыграло все произошедшее с ним за последние дни. Да, он буквально валился с ног от усталости, был голоден и напуган, но все же…

В конце концов караван гхуров скрылся из виду, и он ещё некоторое время брёл к городу, постепенно замедляя шаг, чтобы получше рассмотреть, что ждёт его впереди. Наконец он поравнялся с первыми зданиями города. Некоторые из них были просто грубо сколоченными из досок и разной всячины времянками, внутри которых какие-то люди сидели и просто курили, провожая его ничего не выражающими взглядами. Некоторые жевали белую смолу, не скрываясь, как до этого лодочник, и нимало не смущались при виде незнакомца, который заставал их при этом занятии. Чуть поодаль находились постройки, которые выглядели куда более крепкими. Наверняка это были остатки былых «промышленных» зданий и служили в былые времена мастерскими и складами. Сейчас здесь располагалось нечто вроде рынка: за прилавками из фанеры и ржавых бочек стояли сонные люди, торгующие всякой всячиной: от съестных припасов до рыболовных снастей. Невозможно было сказать, кому все это могло понадобиться в таком месте ведь других «покупателей» и даже праздно гуляющих кроме самого Энсадума, видно не было. Зато торговцев был не один или два, а десяток или же даже больше, словно купля-продажа шла здесь бойче, чем на самых многолюдных рынках Аскеррона.

Решив изучить ассортимент, Энсадум приблизился к одной из лавок. Приблизился настолько, насколько хватило сил выдержать ужасный запах. Он так и не понял, что издавало смрад на самом деле — десяток подвешенных к потолку кусков мяса или огромная туша торговца, восседающего на грубо сколоченной скрипучей скамье. Торговец был личностью колоритной: кожа у него была ярко-красного цвета, и как будто ошпаренная, шелушащаяся. Издали казалось, будто она сходит лохмотьями, а кое-где уже и сошла, как например, на паре рук — багровых, влажных, словно их только что вынули из некой слизкой субстанции, с отчётливо выдающимися венами, жилами и сухожилиями… Энсадум прошёл мимо, удостоившись лишь кратного взгляда: сам он обладал не настолько выдающейся внешностью, чтобы притягивать взоры публики…

Следом была скобяная лавка, в которой продавалось все: от гвоздей и замков до цепей и крючков. Последних было особенно много и все они были странного размера: не большого и не малого. То есть, были слишком крупными, чтобы использовать их в рыболовных снастях, но вместе с тем были гораздо меньше, чем полагалось бы крюкам, предназначенным для подвешивания чего-либо (например, кусков мяса, как в соседней лавке). Скорее уж, решил Энсадум, они отдалённо напоминают крюки, которые носил он сам, в саквояже. Что ж, ТЕ крючки были неотъемлемой частью инструментов практика, порой незаменимых. И только стоило ему подумать о чем-то подобном, как на глаза ему внезапно попался саквояж. Распахнутые в голодном оскале сверкающие челюсти невозможно было не узнать. А этот черный зев… Энсадум сбился со счета, сколько раз заглядывал внутрь. Следуя некоторым утверждениям, бездна, если вглядываться в неё достаточно долго, САМА начинает смотреть на наблюдателя.

Саквояж практика.

Черный со сталью, кожаный, почти новый. И вот он, просто стоит перед ним, широко распахнул жадный рот словно птенец, тянущийся за червячком, который готова положить ему в рот птица-мать. Была ли склянка чьей-то крови для него таким же лакомым угощением?

Сердце Энсадума упало, дыхание перехватило. Но… нет. Это был не его саквояж.

На самом деле уже одно это настораживало. Ведь инструменты были не просто оружием ремесла, но и своеобразным символом профессии. Никто из известных Энсадуму практиков не позволил бы себе просто так расстаться с саквояжем, тем более не продал бы и не заложил их. Даже самые отчаянные игроки из тех, кто постоянно нуждался в деньгах, руководствовались на этот счёт определенным кодексом чести. Чем больше Энсадум думал об этом, тем тревожней ему становилось. Он не слышал, чтобы кто-то из практиков терял свой инструмент… И тут он вынужден был опровергнуть самого себя, ведь его саквояж все же кому-то понадобился.

И все же… Поскольку никто не жаловался на отсутствие саквояжа, оставалось всего два варианта: либо похищение случилось сегодня-вчера, что было маловероятно, либо, поблизости был другой практик, которого, так же как и самого Энсадума, недавно ограбили. Это автоматически означало наличие ещё одной смерти неподалёку, ведь чтобы практик оказался в такой глуши, для него должна была найтись работа. Возможно ли, что за ВТОРЫМ саквояжем охотились из-за крови? В таком случае, версия о том, что на Энсадума напали и похитили саквояж по той причине, что кто-то желал завладеть кровью, чтобы она не попала в руки к кураторам и Интерпретаторам, получала новое подтверждение.

Обуреваемый эмоциями, Энсадум приблизился к прилавку и протянул руку, намереваясь взять саквояж, однако забыл, что не один. Сначала раздался громкий окрик. Он поднял голову и увидел продавца.

Перед ним был совсем молодой человек. Лет шестнадцати, а может и меньше. Он смотрел на Энсадума и в первые несколько секунд на его лице отразилось узнавание пополам с удивлением. Его лицо со следами застарелой кожной болезни пылало. Он оттолкнул руку Энсадума, а сам отступил вглубь лавки. Ещё мгновение — и мальчишка побежал. Позади лавки был выход — простая тканевая занавеска прикрывала дверной проем. Именно за ней и скрылся мальчишка.

— Эй, погоди! — бесполезные слова.

Недолго думая, Энсадум одним прыжком перемахнул прилавок и ринулся следом.

— А, пропади все пропадом, — прибавил он, врезаясь в занавеску, за которой была неизвестность и темнота.

***

Энсадум всегда отличался внешностью. Высокий, под два метра, он тем не менее, был слишком худ, чтобы выглядеть внушительно.

Лицо в обрамлении черных волос казалось слишком бледным в любое время года. К тому же простой и удобной одежде, которую носили другие практики, Энсадум предпочитал плащ, такой же тёмный, как и цвет его глаз. Удивительным образом его детские представления о, том, как должен выглядеть практик, отразились на его собственной внешности. Словно он пытался соответствовать созданному им же самим же образу.

Другие практики не сразу привыкли к его внешнему виду. Завести друзей ему это тоже не помогло. Однако учитывая, что большинство практиков старалось держаться особняком, это не было такой уж большой проблемой.

Сколько всего было практиков в Курсоре? Когда он только начинал, он пробовал сосчитать их число. Видел кого-то у Распределительной щели и запоминал лицо, мысленно добавляя единицу к уже порядочному списку. Всего набралось то ли двадцать, то ли двадцать пять человек. Затем Энсадум стал считать только тех, кого видел повторно, а таких было меньше. Наконец он стал считать тех, кого встречал у Распределителей в третий, четвёртый раз. Из было меньше десятка, и все — гораздо старше его самого. Последнее натолкнуло Энсадума на мысль, что на этой работе мало кто задерживался.

И все же трудно было встретить в городе бывшего практика, который хвалился бы этим. Их профессия не вызывала ни восторгов, ни зависти. Как раз, узнав, что перед ними практик, люди начинали относиться с опаской, недоверием, а иногда и с плохо скрываемой враждебностью.

Несмотря на то, что Курсор был огромен, а постоянных практиков — больше двух десятков, являлись они отнюдь не ко всем умершим или умирающим.

Это называлось Лотереей. Карточка просто появлялась из Распределительной щели. В первое время Энсадум пытался понять, каким образом происходил отбор, но так и не смог ничего уразуметь. Практики шли и к бедным, и к богатым. В город, и за его пределы. Даже в пустоши, хотя формально эти земли считались дикими и малонаселёнными.

Иногда карточек не было неделями, иногда щель выбрасывала их без остановки, одну за другой — только успевай выхватывать.

Случались и ошибки. Однажды Энсадум явился к человеку, который и не думал умирать. Да, он был прикован к постели, но абсолютно жив. Родственники, которых визит практика возмутил и напугал, не пустили Энсадума на порог. В результате ему пришлось почти сутки провести на улице под окнами — прежде чем стало понятно, что произошло. Все это время родственники по очереди высматривали его из окон. Неудивительно, что практиков ненавидят! Так и не дождавшись приглашения в дом, Энсадум ушёл. Позже выяснилось, что произошла какая-то ошибка, и Распределитель дал ему неверный адрес. Как ни странно, происшествие немного успокоило Энсадума — это значило, что Распределители — тоже люди, за ними числятся подобные промахи.

И все это — лотерея. Иногда её называют черной, серой или красной. Во всех случаях речь идёт об одном и том же — о том, как, а вернее, каким образом Распределители делают свой выбор. Не важно, что кто-то умер: практик мог и не явиться. Это означало, что кураторы не приготовят эссенцию, и воспоминания умершего не попадут в Курсор. Это означало буквально смерть — бесповоротную, окончательную.

Никто не знал, каким именно образом происходит отбор. и почему практики приходят к одним и не являются к другим. Возможно, ответ кроется в простом: практики просто не могли знать обо всех смертях.

Энсадум не знал, почему это стали называть Лотереей, тем более — «черной», «серой» и «красной». Видимо, люди считали, что все дело в случайном выборе, как будто происходит некий розыгрыш, в котором шанс выпадает лишь немногочисленным счастливчикам. И, как и в любой лотерее, — в этой есть проигравшие. Или проигравшими были все без исключения?

ГЛАВА 8. В пустошах нет ничего – только пустота и одиночество

За занавеской оказалось узкое помещение без окон. Пробивающегося сквозь неплотно прикрытую занавеску света хватало, чтобы Энсадум различил смутные очертания многочисленных предметов, разложенных в подобии порядка. Очевидно, это был товары, выставленные на продажу в лавке. Часть из них Энсадум узнал по очертаниям, часть все ещё оставалось для него загадкой. Однако один, вернее сразу несколько одинаковых предметов он распознал мгновенно. Все же слишком часто подобные им попадались ему на глаза. Эти очертания были не просто знакомыми, а практически родными.

Энсадум увидел саквояж. И не один. Два попались ему на глаза сразу же, ещё один — после того, как он недоуменно обвёл новое помещение взглядом. Значит, всего четыре, включая тот, что он видел снаружи на прилавке.

Так много?

Энсадум был настолько ошарашен увиденным, что не увидел, как из полумрака к нему навстречу выступил незнакомец.

Практик сделал шаг, и незнакомец, который, по-видимому, не ожидал здесь встретить кого-то, сделал то же самое.

Он не был похож на торговца, которого Энсадум преследовал некоторое время назад. Этот человек был блондином с голубыми глазами. Лицо было незнакомым, но при виде его смутное узнавание промелькнуло в душе у Энсадума. К его удивлению, на лице человека напротив отразилась похожая эмоция.

По-видимому, незнакомец не собирался нападать и вообще не выказывал агрессивных намерений. Однако Энсадум предпочитал поостеречься. По-прежнему не спуская с того глаз, он шагнул от незнакомца в сторону. А затем… Чудесным образом незнакомец сделал то же самое… И исчез. Вот он был, а теперь не стало. Вернее, он исчез не целиком. Исчезла половина его тела, как будто невидимый нож разделил его надвое — одним неуловимым взмахом — вдоль.

Несколько мгновений понадобилось Энсадуму понять, что перед ним не живой человек, а отражающая поверхность зеркала.

Но тогда…

Мысль не успела сформироваться, поскольку из темноты в задней части комнаты на самом деле выступили незнакомцы. Их было трое, и на этот раз это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО были самые обыкновенные, живые люди. Одни из них был продавцом, которого Энсадум преследовал ещё минуту назад. Другой — намного его старше. Между этими двумя было что-то схожее, так что Энсадум сразу же подумал, что перед ним отец и сын. Третьим в этой компании был странный маленький человек с белой, почти прозрачной кожей, под которой проступали тёмные вены. А может, это были разводы грязи? Бескровная верхняя губа заворачивалась к носу, а нижняя, которая ничем не отличалась по цвету от соседки — к подбородку, обнажая длинные острые зубы, из-за чего крохотный человек выглядел довольно угрожающе.

Но не только поэтому. В лицо Энсадуму оказалась направлена стрела, лежащая на конце длинного ложа, которое, в свою очередь, заканчивалось рукояткой в руке с пусковым механизмом.

Что это?

Устройство, способное произвести выстрел?

Внезапно Энсадум понял, что люди перед ним — скорее всего те же самые, что напали на него ночью. Возможно, они нападали на практиков, отбирали их саквояжи. И — что? Убивали? Кому может прийти в голову убить практика. И главное — зачем?

Когда на него оказался направлен арбалет, Энсадум отшатнулся, одновременно с этим делая шаг назад. Вышло довольно неуклюже, и от стрелы, ясное дел не уберегло бы, однако он вновь оказался в отражении зеркала.

Странно, это был он и не он одновременно. Отражение повторяло все его движения, мимику, даже дышало в унисон. В то же время перед ним было лицо чужака. Он был темноволосым, высоким, с серыми глазами. Теперь перед ним оказался блондин довольно невысокого роста, с угреватой кожей и пронзительными голубыми глазами.

Это было не то лицо, которое Энсадум знал. Не тот образ, который хранился в его памяти и ассоциировался с собственной внешностью. В зеркале отражался другой человек. Незнакомец. Чужак. Самозванец.

— Это один из них, — неожиданно произнёс тот, которого Энсадум называл про себя Юнцом. Именно его он видел за прилавком «магазинчика», — Точно он.

— Я вижу — отозвался старший.

— Послушайте, — едва смог выдавить Энсадум.

— Заткнись!

Возможно, слова и не возымели бы такого действия, однако стрела арбалета уткнулась Энсадуму в щеку — к счастью, пока не в полёте.

Интересно, насколько туго стоит скоба?

Пока Энсадум был занят рассматриванием стрелы перед собой, Юнец обошёл его сбоку. Внезапно запястье практика пронзила резкая боль. Энсадум отдёрнул руку, но было поздно: из раны выше большого пальца лилась кровь. Кое-как он зажал рану другой рукой.

В другой ситуации он призвал бы обидчика к ответственности, однако сейчас он ничего не мог поделать. Все, что ему оставалось — это терпеть и ждать, того, что произойдёт дальше. Было ясно, что он попал в компанию сумасшедших. Чем бы эти трое не промышляли, это явно выходило за рамки закона и здравого смысла.

Похоже, только что у него взяли образец крови.

Молодой, тот, которого Энсадум про себя именовал Юнцом, скрылся в тени, откуда недавно появились все трое. Хлопнула дверь. Очевидно, там располагался выход в остальную часть здания или в некое смежное помещение.

Наконец кровь удалось остановить. Энсадум оторвал от одежды лоскут ткани и перетянул руку.

— Стой смирно, — пробурчал старик, но Энсадум не подал виду, что слышит, продолжая бинтовать запястье.

Почувствовав на лице влагу, он смахнул её рукой и обнаружил на пальцах кровь. Все-таки, карлик поранил его острием стрелы. Энсадум взглянул на карлика, но тот лишь ухмыльнулся, отчего его уродливые губы ещё больше оттопырились. Энсадум также заметил, что теперь стрела из арбалета направлена ему не между глаз, а куда-то в центр груди или даже ниже. Незаметно практик начал смещаться вправо, переставлял стопы так, чтобы это не было слышно.

В это время старик, кажется, потерял к нему всякий интерес. Шаркая обутыми в рваные обноски ногами, он подошёл к стеллажам и после недолгого изучения взял один из саквояжей. В следующую секунду все его содержимое оказалось вывернутым на прилавок. Загрохотали инструменты и многочисленные мензурки, как полные, так и пустые. От такого обращения у Энсадума сжалось сердце, но что он мог поделать? Старик выбрал из образовавшейся кучи один их металлических ланцетов, поднёс его остриё к глазам и некоторое время придирчиво изучал. Затем, поцокав языком, отложил инструмент в сторону и взял другой. На этот раз в центре внимания оказался скальпель. Сверкающий и острый. Энсадум как никто другой знал остроту этих инструментов.

На мгновение у него проскользнула мысль, что старик сейчас направится к нему, и в следующие… скажем, полчаса, будет заниматься тем, что проверит остроту инструментов на их владельце…

Хотя, на самом деле, Энсадум сомневался, что это был ИМЕННО ЕГО САКВОЯЖ. Да, саквояж практика, но не тот, который принадлежал ему. Во-первых — не было блокнота. Во-вторых, кожа, из которой был изготовлен саквояж, отличалась по цвету. Здесь она была более темной от времени и более потёртой. Стоило присмотреться, и Энсадум увидел позеленевшие от времени застёжки. Видимо, за саквояжем давно никто не ухаживал. Неизвестно вообще, сколько он провёл здесь времени. Год, два? Может быть, десятилетие?

Покончив с осмотром скальпеля, старик брезгливо отшвырнул его прочь, и инструмент со звоном врезался в груду таких же.

Затем старик перешёл к следующему саквояжу.

Энсадум скосил глаза к зеркалу. Нет, зрение его не подводило. «Его» отражение по-прежнему было голубоглазым и светловолосым…

Все это какой-то трюк.

Этого просто не может быть.

Точно так же, не церемонясь, старик распахнул очередной саквояж, заглянул внутрь, хмыкнул, затем запустил тощую руку внутрь.

Точь-в-точь охотник, запускающий всю пятерню глубоко в рану, чтобы извлечь бесполезные внутренности.

Только извлёк он не внутренности, а многочисленные трубки — закрученные и перекрученные. Почти брезгливо отшвырнул все это в сторону. Энсадум, который знал, сколько труда стоит практикам поддерживать оборудование в порядке, поморщился. Отражение в зеркале сделало то же самое. Наваждение.

Между тем ему удалось сместиться на добрых четверть шага. Конечно, если присмотреться хорошенько, можно было бы заметить, что что-то изменилось в позе Энсадума. Однако в полумраке, царившем в помещении, сделать это было не так просто. к тому же, шорох его подошв хорошо скрывали звуки, издаваемые стариком, когда он потрошил очередной саквояж.

С этого момента Энсадум решил так и называть всех троих — Старцем, Карликом и Юнцом. Последний все ещё не вернулся из смежной комнаты, и оттуда не доносилось ни звука.

Энсадум прислушался к звукам снаружи. Если бы ему удалось позвать на помощь или каким-то другим способом привлечь внимание.

— Послушайте, я всего лишь практик…

Ему ответил Карлик.

— Пфф… Не пытайся. Тебя прижали.

— Что? Вы меня с кем-то путаете…

— Нет, — карлик трахнул головой и вышло это на удивление комично, словно кивнул болванчик.

Но у болванчиков не бывает при себе арбалета, и они не целятся из них в людей.

Все происходящее напомнило страшный сон. И это отражение в зеркале… В очередной раз взгляд Энсадума метнулся к человеку, отражённому в нем… Нет, это не было его отражение. Чертовщина какая-то. И хотя сам практик не верил в существование Гастра, в этот момент он подумал, что попал в некий страшный сон, который может быть преддверием этого Ада — одного из многих. Может быть, он умер там, на обочине дороги, и все, что происходит сейчас — это некая версия его персонального чистилища.

— Нет, — повторил Карлик, — Никакая это не ошибка. Мы вас, переселенцев знаем. Видели уже, и не одного. Думаешь, ты первый? Думаешь, ты здесь впервые?

В этот момент Старик добрался до третьего саквояжа. На этот раз это должен был оказаться именно тот, что принадлежал Энсадуму. Иначе и быть не могло, ведь если подумать: какова вероятность того, что и на этот раз это окажется чужой саквояж? Хотя на деле это всего лишь значило бы, что в пустошах напали и ограбили на одного практика больше.

Как и в предыдущие разы, Старик запустил руку внутрь, после чего принялся водить ею, очевидно, обшивая многочисленные отделения. Делал он это не глядя, практически вслепую, перебирая металл и стекло, отчего изготовленные из них предметы мелодично позвякивали.

Сердце Энсадума тревожно сжалось: что могло произойти с блокнотом, если один из реактивов разобьётся или — ещё хуже — это будет пузырёк с кровью?

Взгляд Энсадума снова метнулся от саквояжа в грубых руках старика к отражению в зеркале. Теперь он был уверен: этого лица он никогда не видел прежде. А эти пронзительные голубые глаза… Их сложно было забыть. Энсадум сделал попытку пошевелить рукой и так непохожий на него «дублёр» в зеркале сделал то же самое.

— Эй, — сказал Карлик, вновь направляя арбалет Энсадуму в лицо, — Стой смирно.

Из саквояжа показались первые инструменты, а также горелка и несколько мензурок. Все это Старик беспорядочно вывалил на полку перед собой.

Энсадум пристально наблюдал за тем, что появится следующим.

Наверняка это был именно его саквояж.

И в нем — блокнот. Энсадум не мог сказать, что именно в этом блокноте было для него таким дорогим. За свою жизнь он исписал сотни различных записных книжек, блокнотов, тетрадей. Сперва ему приходилось учиться дома, а затем — в стенах Курсора, осваивая азы профессии. Однако именно этот блокнот, куда он переносил все, что находило отклик в его душе, он ценил выше других. А ещё этот блокнот подарил ему отец. Просто вручил в свойственной ему одному манере — без слов, с лёгкой полуулыбкой на лице. Это случилось незадолго… Незадолго до…

Все последующие события произошли одновременно.

Из задней части помещения, где недавно скрылся Юнец, раздался крик.

— Дело сделано! Это он! Он! Это один из них!

Старик мгновенно отшвырнул раскрытый саквояж. Наружу из него выпал и покатился, переворачиваясь с одного угла на другой словно диковинное четырёхугольное колесо, хорошо знакомый блокнот.

Два противоречивых позыва: либо рвануться к блокноту, либо уворачиваться от стрелы Карлика, заставили Энсадума сделать движение, которое вышло слишком неуклюжим. Где-то над ним просвистела стрела, ударившая в балку над головой. Судя по звуку, с которым её металлический наконечник врезался в дерево, сила выстрела была немалая.

— Это он, — продолжал верещать Юнец. Теперь Энсадум его видел, он вынырнул из тени в задней части помещения. В обеих его руках было по мензурке, словно он занимался тем, что переливал реактивы из одной в другую, — Он один из них!

Старик кричал что-то о некромантии, когда Энсадум бросился на него и повалил на пол. Из всех троих именно он казался наиболее опасным противником. Ни Карлик, ни Юнец не сравнялись бы с ним в силе, хотя молодость, безусловно, была на их стороне.

Сбив Старика с ног, Энсадум попытался дотянуться до одного из инструментов, что были разбросаны вокруг, однако противник оказался не так прост. В любом случае он не планировал лежать на полу и ничего не делать.

Старик оказался и проворнее и сильнее, чем казалось на первый взгляд. Оттолкнув Энсадума, он перекатился на бок, затем одним движением поднялся на ноги. Значит, Энсадум верно определил самого сильного. С другой стороны, он ошибся в том, насколько сильным окажется его противник.

В это время Карлик уже достал новую стрелу и начал прилаживать её к арбалету. Юнец отбросил обе свои склянки и тоже рванулся к Энсадуму.

Бежать или защищаться?

Энсадум выбрал второе. Теперь нужно было выбрать, куда отступать?

Назад путь был закрыт — Карлик хоть и не закончил возиться с арбалетом, мог в любую минуту использовать тот, как ударное оружие. Впереди был Юнец — и груда стекла на полу. Справа — Старик. Судя по всему, он уже пришёл в себя после падения, и теперь тихонько ругался сквозь зубы, постепенно наступая.

— Некромантское отродье, — он сплюнул и в комке слюны, приземлившемся недалеко от Энсадумова ботинка, была кровь.

От удара? Или и этот человек, как и все, кого Энсадум встретил в пустошах, был болен?

— Думаешь, никто бы не догадался, что к чему? Твои хозяева слишком глупы, раз послали тебя сюда… в который раз.

Энсадум продолжал отступать.

Старик сунул руку в карман и достал некий предмет размером не больше карманного гребня. Одно неуловимое движение, и в его руке словно по волшебству возникла бритва.

Ирония в том, что подобными бритвами никто никогда не бреется.

— Послушайте, я…, — начал Энсадум, однако Старик перебил его:

— Нет. Это ты послушай, Пустой.

Странное, дело, но на последнем слове он сделал ударение, как будто имел в виду что-то очень важное. Пустой.

— Мне вот интересно, где вы берете тела? Выращиваете? Выращиваете как раньше растили овощи на грядках. А? До Разрушения? Ты же помнишь Разрушение, так? Для тебя это было не так давно. Или вы воруете тела у мёртвых? Воруете у тех, у кого забираете кровь?

Энсадум не раз слышал, как практиков обвиняют в самых различных грехах — надуманных и не очень, но ещё никогда он не сталкивался ни с чем подобным. Похоже, эти трое были по-настоящему сумасшедшими.

Что Старик имел в виду, когда сказал, что для него Разрушение было не так давно? Разве те события не произошли для всех одинаковое количество лет назад? Или сумасшедший подразумевал что-то иное?

Впрочем, задумываться об этом сейчас не стоило.

— А-а-а… Понимаю, — Старик теперь держал бритву перед собой, будто и в самом деле думал побриться. Ну, или побрить Энсадума, до которого была пара шагов, — Ты не знаешь. Сколько лет назад произошло то, что назвали Разрушением? Будь добр, ответь.

— Около двадцати, — произносить слова внезапно оказалось физически больно.

Затем Старик неожиданно обвёл сверкающим лезвием широкий круг.

— Как, по-твоему, все это могло прийти в такой упадок за какие-то двадцать лет?

Честно сказать, Энсадум и сам не раз размышлял над этим.

Здания из камня и бетона выглядели так, будто простояли опустевшими не одну сотню лет, мосты рухнули, целые поселения исчезли с лица земли. Однажды Энсадум видел вышку электропередач, металлические опоры которой были толщиной два обхвата. Уцелели только они. Там, где металл был тоньше, его почти насквозь съела вездесущая ржавчина.

И это тоже произошло за двадцать с небольшим лет?

В последний раз он задумывался об этом… Когда?

А когда он вообще следил за временем?

Неожиданно Энсадум понял, что не знает, какой сегодня день, неделя, месяц. В последний раз он был у Курсора во вторник… Или это было воскресенье?

Но — месяц. Какой сейчас месяц?

Какая пора года? Поздняя осень? Зима? Если судить по непрекращающемуся дождю и снегу, то либо то, либо другое. А дом? Когда последний раз он был дома?

— Ты смотри-ка, — вновь сказал старик, — Кажется он начинает понимать. С ними всегда так. Вначале сопротивляются, не понимают, что они, — он как-то странно выделил последнее слово, — Всего лишь здесь.

И он постучал себя по лбу рукояткой бритвы.

— Поэтому последний раз спрашиваю: где вы берете новые тела?

Новые тела?

Энсадум все ещё не понимал, о чем речь, хотя какая-то часть его уже все осознала. Из зеркала на него смотрело чужое лицо, а этот странный человек говорил о том, что, что тело ему не принадлежит.

Внезапно все части головоломки сложились.

Значит, кураторы все же умели переносить целые личности в новые тела.

У всех практиков регулярно брали кровь на анализ. Достаточно ли для того, чтобы сохранить, законсервировать воспоминания в одной точке?

Наконец Энсадум смог разомкнуть пересохшие губы…

— Я… не понимаю.

Его злосчастное отражение в зеркале сделало то же самое. Незнакомец, которого он не знал. В этот момент Энсадум вдруг почувствовал себя чужаком в этом теле. Ощущение было таким, словно он одел чью-то грязную поношенную одежду.

Юнец подошёл и стал с Энсадумом рядом.

— Этот ничего не знает, папа.

— Заткнись, Барка.

Почти механически Энсадум отметил, что Старик и Юнец — отец и сын, и последнего зовут Баркой, хотя сейчас это не имело никакого значения.

Внезапно Энсадуму показалось, что комната вокруг сжалась до размеров ящика. Дышать стало тяжело, словно он погрузился в тёмную мучнистую воду. Теперь эта пахнущая мазутом густая вода затекала ему в горло, наполняла лёгкие… Словно сквозь мутную плёнку на её поверхности он наблюдал, как Старик отпихивает саквояж. От удара ногой тот летит прочь, задевает блокнот и вот уже вдвоём они продолжают лететь, кувыркаясь в воздухе, словно пара бегунов, стремящихся обогнать друг друга. Наконец блокнот падает и раскрывается на случайной странице. Саквояж падает рядом.

Затем неожиданно старик схватил и притянул к себе Барку:

— Не смей жалеть его! Не смей, слышишь?! Помнишь, о чем мы говорили? Они отнимают тела у таких, как мы. А может, и не отнимают. Может производить, как в былые времена… Производили… всякое. Я не знаю! Но одно знаю точно — этот, — он махнул бритвой в стороны Энсадума, — Точно здесь не впервые.

— Давайте закачивать, — раздался голос Карлика.

Энсадум повернулся и увидел, что арбалет вновь нацелен ему в грудь.

— Старик прав, — продолжал Карлик, глядя Энсадуму прямо в глаза, — Ты здесь уже не в первый раз. Именно для таких, как ты мы поставили зеркало… Поначалу не знали, но потом смекнули… Почти никто из вас, пустышек, не знает, как выглядит на самом деле. Думаете, вы бессмертные? Мы вот, в свою очередь не знаем, сколько крови выкачали из тебя твои хозяева. Может много, может — нет. И сколько эссенции изготовили. Сколько раз они ещё будут способны вернуть тебя к жизни, влив воспоминания в пустое тело? Раз? Два? Точно не больше.

Энсадум смотрел на собственное отражение в зеркале.

На чужое лицо.

Кто ты?

Краем глаза он увидел лежащий на полу блокнот. Он был открыт на одном из рисунков птиц. Сквозняк трепетал страницу, так что издали казалось, будто птица пытается взлететь. Или же это похоже на пернатое создание с перебитым крылом, которое пытается встать.

Наверняка так выглядела та птица до того, как отец отыскал её и принёс маленькому Энсе.

Двадцать лет назад?

Или двести?

— Одно я знаю точно, — сказал Карлик, поднимая арбалет, — Сколько бы раз ты сюда не явился — будет одно и то же. А потом твоя кровь или эссенция или что там у вас — закончится и им станет нечем наполнять пустое тело. Твои воспоминания… Исчезнут.

Энсадум собирался ответить, но внезапно оказался на полу. Из его горла торчала стрела. Её древко пробило шею практика, и наконечник вышел с обратной стороны, из затылка.

Энсадум ощутил странное давление в горле, а затем — как перехватило дыхание. Однако боли не было. Невысказанные слова выплеснулись вместе с пузырями крови, которой было очень, очень много.

Энсадум видел, как его кровь пропитывает страницы блокнота, и те тяжелея, прекращают трепетать. А вместе с ними прекращает трепетать и крыло рисованной птицы.

Карлик склонился над ним, хотя в этом и не было особой нужды. Он все равно был слишком маленьким.

Последняя невысказанная шутка заставила Энсадума улыбнуться.

— Это смерть, — сказал коротышка прямо ему в лицо, — Похититель всего.

Похититель всего, подумал Энсадум. Да, точно.

А затем навалилась темнота. И ни боли, ни воспоминаний, ничего.

ЭПИЛОГ. Дверь по-прежнему заперта

А ведь она здорово похожа на глаз некого бога или демона, глядящего на мир сверху.

Луна высоко в небе была красной. Багровым отливали тучи, медленно стягивающиеся вокруг неё словно края разверстой раны; того же цвета были плескавшиеся о борт волны.

Плюх! Весло погрузилось в воду.

На минуту Энсадуму показалось, что сейчас оно поднимется, все красное, истекающее каплями крови словно кусок свежего мяса, но, разумеется, этого не произошло. Красный цвет неба всего лишь предвещал перемены в погоде…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге