Обложка Пока дьявол держит меня

Пока дьявол держит меня

Кристина Давыденко

0% прочитано
Стандартный
Кристина Давыденко

Пока дьявол держит меня

Пролог " "In veneno quies"

В яде – покой.

«Настоящие демоны не приходят в пламени и сере. Они приходят тихо, вплетаются в твои бессонные мысли, знают наизусть каждую твою трещину и любят тебя ровно настолько сильно, чтобы не оставить от прежней тебя и следа».

Запись в дневнике Меринды Хоторн, 14.11.2005.

Она не помнила, как заснула, и не удивлялась этому. Первым пришёл запах. Тяжёлый, сладкий, дурманящий, как перезревшая вишня. Потом тело окутало приятное тепло, стали проступать стены цвета запёкшейся крови, обитые точно какой-то тяжёлой тканью, полупрозрачный балдахин цвета малины лениво дышал на невидимом сквозняке. Он создавал Кандалии иллюзию танцующих безмолвных теней. Свечи вокруг, особенно четко из можно было разглядеть на тумбочках с двух сторон от кровати, горели плавно и без треска, и пламя в них было не жёлтым, а тёмно-оранжевым, как уголь в камине после полуночи. Воск стекал по подсвечникам густыми красными дорожками.

"Полумрак никогда не прятал углы, а лишь смягчал их, как хорошая ложь. Он не скрывал, что углы есть, только уверял, что в них нет ничего, чего стоило бы бояться." – так когда-то ей рассказали.

Кандалия сидела на краю широкой кровати, в той же футболке, в которой легла спать, и смотрела на свои босые ноги на чёрном отполированном каменном полу. Сердце билось ровно, слишком ровно. Таким ровным оно бывало только здесь. В жизни оно колотилось, спешило, проваливалось в пятки при каждом чужом взгляде, при каждом слове, произнесённом не так. Здесь оно было тихим.

– Кандалия…

Голос прозвучал знакомо, как дверь, которую она открывала уже не одну ночь. Низкий, тёплый, будто его настроили под её усталость. Под трель колокольчиков, которую она слышала на грани сна и не была уверена, что она на самом деле есть.

Она попыталась сфокусировать взгляд. Он стоял у края ложа. Высокий, неземной, завораживающий своей мрачной, пугающей красотой. Черные волосы спадали на плечи тяжелыми волнами, из головы росли рога, длинные, почти прямые, лишь чуть извивающиеся на концах, будто их ставила рука, не уверенная, что линия должна быть идеальной. Орлиный нос. Скулы в острых и точных гранях, как у фарфоровой маски: кожа серая, матовая, Кандалия знала, уже не первый раз его видела – что она с тёплым перламутровым отливом. Узкие лисьи глаза, под которыми залегли черные потёки, словно он плакал самой смертью. И губы — поистине единственное мягкое на его лице, слишком полные, чувственные, изогнутые в той самой улыбке, ради которой хотелось выжечь весь мир.

В длинных пальцах он держал букет. Семь цветов, перевязанных тонкой чёрной лентой. Лепестки точно багряные бабочки, на которых дрожали крупные капли влаги.

– Lacrimae peccatoris, — шепнул он на своем языке, и звук его голоса заставил её тело покрыться мурашками. — Слёзы грешных. Единственное растение, что растёт там, откуда я пришёл. Семь штук, моя маленькая грешница. По одной за каждую ночь, что ты отдаешь мне.

Кандалия аккуратно приняла их, словно ей дарили драгоценность, и тяжело вздохнула, наполняя легкие ядовитым, сладким ароматом. Её пальцы сами сомкнулись вокруг лепестка. Запах ударил в голову, и первые секунды это было точно такое же тёплое облегчение, как от горсти обезболивающего. Её тревога, учёба, дом, лица в коридоре – всё отдалилось, словно её взяли и посадили на берег, где нет волн. Чтобы за пределами этой комнаты не существовало ничего, способного до неё дотянуться.

Бархатисый, тёплый как человеческое тело. Она поднесла его к лицу, и вдруг поняла, что прямо сейчас ничего не хочет сильнее, чем этого – чтобы Он продолжал говорить. Чтобы этот голос был везде.

Демон наконец шагнул ближе. Его прохладная, гладкая ладонь легла ей на щеку, скользнув по скуле с невыносимой, собственнической нежностью.

– Мой Уголёк, — выдохнул он прозвище, от которого внутри сладко и болезненно сжималось всё существо.

Его большой палец медленно прошёлся по её нижней губе.

— Ты ведь знаешь, что я никогда не попрошу тебя быть хорошей девочкой?

Кандалия замерла, глядя на него снизу вверх, в эти узкие лисьи глаза с чёрными потёками сажи. Она долго молчала, но не потому, что не нашла слов: их всегда было слишком много. Просто он говорил не о будущем. А затем едва заметно улыбнулась, горько спросила:

— А если они не ошибаются? А если я окажусь плохой?

— Тогда мне придётся признать, что у тебя наконец-то появился вкус. А люди... – тянет он, довольствуясь тем, как девушка под ним ждёт ответа, до этого рассмеявшись над его очевидной для них шуткой; касается пальцем щеки, проводит ногтем от скулы вниз, – не ошибаются, во всем, но не в главном.

Она ждала, что оскорбится. Не оскорбилась. Сердце, всегда ровное здесь, во снах, споткнулось один раз, лишь из-за восторга, что Демон, в отличии от всего, чем полна была ее жизнь, всегда одевал простые, вещи, как данное.

Хорошей она перестала быть давно. Не в один день, не со скандалом, а как перестают заходить в комнату, где что-то сломано: сначала обходишь стороной, потом забываешь, что там вообще была дверь. Хорошие девочки не слышат голосов в тишине. Не откладывают чужие слабости про запас, на всякий случай. Не радуются, когда у обидчика дрожит голос. Она помнила первый раз, когда обрадовалась, и до сих пор не знала, что напугало её сильнее: сама радость или то, как быстро к ней привыкла. Другие назвали бы это характером. Он же – правдой. И хуже всего, что в его устах это звучало как единственное, что в ней кто-то по-настоящему угадал.

— Я хочу увидеть тебя плохой, — бросил он тихо, почти лениво, без единой ноты насмешки. – Или же...

Он наклоняется к лицу, шумно и горяче выдыхает с каким-то протяжным стоном, прежде чем провести влажным и длинным, нечеловеческим языком по щеке. Куда похуже, чем по-звериному, верный пёс не делает так, радостно встречая хозяина с виляющим хвостом.

– Я хочу тебя, Кандалия. Тебя.

Он произнёс это без торжественности, и оттого слова проникли глубже. Что-то болезненно сжалось у неё под рёбрами,а между тем жар, расплавившись, стремительно потек вниз. Кандалия еще не думала, что может быть страшнее: оказаться настолько испорченной, чтобы поверить ему, или настолько одинокой, чтобы захотеть.

— Но ты ведь не знаешь, какая я на самом деле?

Прозвучало это больше как утверждение, хоть и таким тонким голосом, как блеяние овечки, и Демон хрипло фыркнул, словно услышал несусветную глупость:

— Разве?

"Конечно, он же с самого начала видел меня насквозь..."

Он убрал прядь с её лица, и на мгновение его пальцы замерли у виска, а губы вытянулись в тонкую линию. В этом движении было что-то странное — не узнавание даже, а почти болезненная осторожность человека, который однажды уже держал в руках нечто хрупкое и не сумел уберечь. Затем пепельнокожий мужчина снова улыбнулся:

— Моя маленькая ведьма... Не смей путать мою нежность с милосердием, Кандалия.

В его голосе впервые проступило нечто холодное. Не угроза даже — напоминание о том, что за красивым лицом скрывается существо, которому человеческая жестокость показалась бы детской забавой.

— Я могу быть терпеливым. – Она не успела спросить, что он имеет в виду, – Но пока ты устала, отдайся мне.

Чужая рука, больше девичьей в два раза, легла ее собственную, перехватывая букет, чтобы положил его сбоку от подушки, у изголовья.

Он накрыл её губы своими, мягко укладывая на постель. Шёлк под девушкой непослушно заскользил. На мгновение Кандалии показалось, что она проваливается в него, как в тёплую воду, и уже не сможет нащупать дна И в один миг не стало ни времени, ни пространства, ни серой реальности за гранью этого сна.

Поцелуи были томительными, тягучими, как густой мед, полностью затуманивающий рассудок. Его руки — властные, жадные, но бесконечно ласковые — скользили по обнаженной коже, изучая каждый изгиб, заставляя выгибаться навстречу. Поцелуй оказался медленнее, чем она ожидала. Он не торопился, словно время принадлежало ему целиком. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Кандалия сама придвигалась ближе, избавляя ночного любовника от необходимости просить.

Демон касался её так, словно знал все места, в которых девушка привыкла прятать свою уязвимость. Когда она вздрагивала, он не отстранялся. Когда пыталась отвернуться, возвращал её взгляд к себе. И всякий раз делал это с такой мягкостью, что граница между лаской и приказом становилась почти неразличимой.

Когда-то и Кандалия позволит себе быть с ним несдержанной, требовательной, жадной до его прикосновений. Пока она вцеплялась в него, отвечая на поцелуи и время от времени произнося бессвязные слова, которые никогда не позволила бы себе произнести наяву.

– Вот так, не прячься от меня.

Когда Демон завёл крупную головку члена между ног и в первый раз слабо толкнулся, будто примерялся, девушка не сводила глаз с чужого лица, мельтешила, затем – всматривались в послушные черным пряди, и глубокого дышала. Несколько размеренных толчков, Кандалия терпит, чтобы стеснительно не прикрыть лицо тыльной стороной ладоней, дрожит от одного только знания, что теперь глаза, отливающие красным, плотоядно следят за ней, за каждой эмоцией. И за каждым едва слышимым стоном.

Вслушиваясь в его сбивчивое дыхание, опалявшее шею жаром, Кандалия впилась пальцами в его плечи, прижималась так близко, стирая грань между их телами, желая, впустить его в себя глубже, раствориться без остатка. Он держал девушку крепко под зад, обхватив обе ягодицы огромными ладонями, почти не впиваясь в бока длинными когтями.

– Моя. – Только это слово, без укора и без торжества. Как диагноз, который наконец принес облегчение.

Когда-то он сказал, и Кандалия решила, что он предлагает ей убежище: „Ты не обязана меня лгать, Кандалия, играя в гордую и непоколебимую. Мы оба знаем, что тебе нужно не «выжить». Тебе нужно место, где всё это не важно. Я его знаю, я там обитаю.”

И тогда он смотрел на неё с такой сосредоточенностью, словно за всеми её движениями наблюдал не любовник, а художник, которому наконец удалось получить в своё распоряжение единственную модель.

"Если этот кошмар – единственное место, где меня не пытаются перекроить по чужим лекалам, то пусть рассвет никогда не наступает. Я предпочту задохнуться в его объятиях, чем выжить в вашей... Вашем безупречном аду, вашем уродском фарсе."

Он любил её упоительно, мучительно страстно, немного дерзко – иногда после ласок он выбивал из груди воздух резким проникновением во всю длину, чтобы также резко и быстро вынуть член. Каждое движение было пропитано темной, обжигающей страстью и заставляло мир вокруг Кандалии Бюрнетт плавиться. Скомканный шелк простыней казался лужей крови, в которой мерцало пламя свечей, на которой они вот-вот провалятся в бездну. Красная ткань собиралась вокруг её тела тяжёлыми складками.

Демон откинул гибкую шею назад, так, что кадык, выступил характерным бугром под тёмно-серой кожей, и впервые утробно рыкнул. И вместе с ним, напряжённо дёрнул бёдрами и размашисто вошёл на полную, снова. Вспотевшая, Кандалия заметалась, ощутила, как внизу живота томно потянуло, и в исступлении Кандалия закусила губу. В ладони ощутилась бархатистость лепестков – краем глаза она заметила, что нашла вслепую тот самый букет. Багряные лепестки трепетали в ее руках подстать ее последнему экстазу, похожие на растерзанных бабочек.

Наконец, с её искусанных губ сорвался финальный стон, в котором не было ни просьбы, ни сопротивления. Только звук, предназначенный одному Демону. Она ещё не знала его настоящего имени, которое она после побоялась бы забыть к рассвету. Сейчас он оставался для неё безымянным существом из темноты, которому почему-то хотелось отдать всё, что она не сумела сохранить для себя.

– Моя, — его шёпот обжигал ухо, когда он прижался к ней в финальном, ослепительном рывке, стирая последние остатки её разума. — Жди меня. Я вернусь, когда этот мир снова попытается сломать тебя.

На мгновение Кандалия увидела его глаза совсем близко. В них не отражались свечи. Не отражалась она сама. Только что-то огромное, неподвижное и тёмное, будто за человеческим обликом скрывалась бездонная ночь. Но Демон смотрел на неё с той же нежностью, с какой смотрят на нечто давно принадлежащее тебе. И за этой нежностью не было ни сомнения, ни ожидания, ни даже надежды.

Темнота накрыла девушку волной абсолютного, наркотического блаженства, оставляя на коже лишь фантомное тепло его рук и тяжелый, удушающий шлейф ядовитых цветов.

И снова она не подумала о том, чтобы спросить его имени.

Глава 3 "Лефтерия"

Мы ищем сладость, чтобы скрыть вкус пепла на губах, но сахар лишь помогает яду быстрее проникнуть в кровь.

– Доброе утро, Денница. – голос Меринды прорезал кокон тягучих раздумий, когда Кандалия, наконец, опустилась на стул в их залитой солнцем кухне.

Аромат свежеиспечённых блинчиков витал уже на всем первом этаже, так что, выйдя из ванной, девушка тут же ощутила безумную потребность в еде. Аппетит, подогретый вчерашним скудным ужином из рыбы, заявил о себе во весь голос. Организм требовал углеводов, словно пытаясь компенсировать серость утра этой сладкой лавиной.

– Доброе, мам, — Кандалия притянула к себе блюдце и потянулась за первым панкейком — Пахнет так, что можно забыть, какой сегодня день недели! Кажется, я готова съесть всю стопку целиком...

Меринда была воплощением "идеальной ведьмы": высокая, с пышной гривой черных волос, которую она сейчас небрежно собрала в хвост. Её кожа, бледная, как топленое молоко, казалась лишенной изъянов. Демонолог, также немного осведомлена в камнях и разборе сновидений, но на этом не держалась ее работа. На ней был шелковый лиловый халат, а на груди, подобно черному зрачку, покоился обсидиан на серебряной цепочке, её вечный талисман.

Пышные, такой аккуратной прожарки, политые сиропом панкейки манили взгляд. Девушка, не теряя ни минуты, принялась за еду.

— В этот раз они и правда удались, — женщина чуть заметно улыбнулась, касаясь холодной рукой щеки дочери. — Ты наносила мазь с базиликом?

В шкафчике в ванной, возле со всеми другими средствами для ухода, по большей части натуральными и самодельными, была баночка с уже привычно пахнущим шалфеем и базиликом. Мазь, чье время использования приходило в четверг. У Кандалии все было четко по плану, распределено по дням.

Меринда владела единственным в Салеме магазинчиком лекарственных препаратов. Такой бизнес завела ещё будучи двадцатилетней, ещё не встретившей Бюрнетта, чье семейство на тот момент ещё не заселилось в город. История их знакомства и влюбленности одна из самых интересных для Кандалии. Оба родителя часто по праздникам рассказывали ей, маленькой, ее. Карл, родившийся в православной семье, ни разу не показал всего негатива к потомственной ведьме, к которой проникся самой чистой и настоящей любовью, без примесей ворожбы и каких-либо заклинаний. Их первые встречи, вся эта химия, происходящая с ними – об этом мама не раз ведала с теплом Лии ещё подростку, на кухне за чашечкой чая.

"Я не знала, что будет. Он мне не нравился внешне, знаешь, светлый, русый - я таких не любила, из южной Америки, в школе слишком душный, но мы то и дело пересекались. Как нужно было. Все тогда стало валиться у меня из рук. Я ничего не могла делать. Мама уловила мои изменения и провела гадание. Он был мой. На всю жизнь. Так было угодно звёздам и луне."

– Ты всегда отлично готовишь, ма... Да, по расписанию. Кожа от нее просто супер.

И стакан воды натощак, тоже по расписанию. Привычка утренняя, это же полезно для пищеварения, активизирует обмен веществ. Кандалия относилась ко всему этому серьезно. Весь этот тщательный уход за собой был даже не к чему – кожа и тело у нее по наследству были идеальны. Наверное, природная особенность ведьм.

В голове ещё звучали отголоски голоса Джона Купера. Почему-то сегодня его песня не проходила мимо,будя сонный мозг не плавной колыбелью и любимым ритмом, а словами, что ввинчивались в сознание. Не выходило всмотреться в детали утра, проснуться - тоже. Звуковая дорожка казалась слишком рельефной, басы — слишком тяжелыми для ясного октябрьского утра. Текст о воспоминаниях, которые становятся холоднее, резонировал с чем-то внутри так сильно, что Кандалии никак не удавалось окончательно проснуться.

I went to bed I was thinking about you

Ain't the same since I'm living without you

All the memories are getting colder[11]

Эти слова о снах, которые так реальны, но лишь в её голове, странно резонировали с тем холодным предчувствием, что поселилось в ней с начала октября.

Старые, полузабытые лица. Чье-то присутствие, чей-то голос из прошлого, который не заглушить даже самой громкой музыкой.

All the things that I wanna do over

Went to bed I was thinking about you

I wanna talk and laugh like we used to

When I see you in my dreams at night

It's so real but it's in my mind

Меринда присоединилась к дочери с дымящейся чашкой чая с мятой. Она выбрала самый маленький блинчик, почти не тронутый сиропом.

Черный кот протяжно мяукнул, отходя от уже пустой миски к ногам хозяйки. Он был слишком умным для обычного животного, с ее мамой ещё и хитрым: знал, что к такой добросердечной, как она, можно поластиться, чтобы получить ещё порцию вкусняшек.

– Мм, обалденные. А где папа? – прожевав спросила девушка, заметив непривычное утреннее отсутствие его на кухне.

– На улице, разговаривает с кем-то.

Ровно пятнадцать минут восьмого. Из всей семьи только отец шел по большой части по своему расписанию. Внутренние часы сами показывали, что и когда делать, встать пораньше на десять минут и приготовить себе быстрый перекус или ещё отоспаться и отведать наспех заботливо приготовленный женой завтрак. Сегодня осуществился первый вариант и раньше времени Карл вышел к своей машине. Он зачем-то спешил, но зачем - непонятно. У него всегда оставалось время в запасе, отвозил Кандалию в школу вовремя, он ее не поторапливал - она сама всегда собиралась быстро.

– Как выспалась?

– Отлично.

Меринда ещё не прикоснулась к горячей чашке и с любовью наблюдала за дочерью, пухлые губы исказились в обворожительно-доброй улыбке. В их доме всегда царил тот редкий, хрупкий уют, в котором не было места скандалам или глухим обидам. Их маленькая вселенная состояла всего из троих. Родители Меринды скончались, когда Деннице было четыре года, а Карла родители обосновались в уединении в своем домике на окраине. Впрочем, это уединение было вынужденным. По правде говоря, им всегда не нравились правдивые слухи о избранной его сына. В Салеме к ведьмам привыкли: для коренных жителей они были такой же частью городского пейзажа, как вековые туманы, – кто-то верил в их силу, кто-то упрямо игнорировал. Бюрнетты относились к магии с глухим, пуританским неодобрением и неким пренебрежением. "Глупый карнавал этот их род Хо́торн, даже смешно!" – однажды сказал отец Карла, и тогда, и двадцать лет назад Карл жестко расставил точки над «i». Он высказал семье всё, что думал, и навсегда отрезал себя от родни, не желающей принять его чувства и понять, что городская ведьма стала для него целым миром.

– Скоро твой день рождения, — Меринда медленно помешивала чай, и звон ложечки о фарфор казался в тишине кухни слишком отчетливым. — Восемнадцать лет. Порог, за которым дар обретает полную силу. Ощущаешь… предвкушение?

Кандалия неопределенно повела плечом и потянулась к бутылке с малиновым сиропом.

– Как всегда, никаких аномалий и голосов в голове! У меня всё под контролем. – с некой иронией сказала она.

Послевкусие от сладкого кофе и пряных блинчиков было приятным - все в это утро было прекрасно. Интуиция Кандалии ничего не улавливала во взгляде матери – темно зелёном, глубоком, как штормовое море, в котором никогда не знаешь, что скрыто под поверхностью.

– Вчера Ваэль ушел поздно. – женщина отставила чашку и подперла подбородок ладонью, не сводя с дочери пристального взгляда – Почему ты его не оставила?

Девушка нахмурилась. Любой другой подросток на её месте уже начал бы строить баррикады и защищать личное пространство, но в их семье прямота была нормой. И всё же вопрос застал её врасплох.

– Ты бы хорошо отнеслась к этому? – еле слышно выдала она с долгой паузой.

– А почему нет? – Меринда заговорщически наклонилась вперед, и обсидиан на её шее качнулся, блеснув черным глянцем. – Мы уважаем границы твоей комнаты, Денница. Ты вольна наполнять свою нирвану кем захочешь. Но мне, как женщине, всё-таки любопытно... Как, повеселились?

Брюнетка сделала паузу, и в её глазах зажглись озорные, почти девчоночьи искорки. Кандалия, которую обычно невозможно было смутить, почувствовала, как к скулам приливает жар. Она на мгновение прикрыла часть лица ладонью, пряча невольную улыбку.

– Мам! – в её голосе смешались протест и смех.

– Что? – лицо украсила широкая белозубая улыбка.

– Нормально всё, — Кандалия опустила глаза к чашке кофе, стараясь вернуть лицу привычное бесстрастие, хотя пальцы всё еще нервно поглаживали край скатерти. — Мы просто… очень хорошо провели время. Тебе не о чем беспокоиться.

Меринда выпрямилась, и уголки губ медленно поползли вниз, когда глаза оставались непринуждёнными. Пальцы ощущали холод столешницы, поползли змейками ближе к дочери, чтобы накрыть чужое запястье.

– Говоришь так, будто есть, что скрывать. Как во этих фильмах с двойной жизнью, м?

Женщина напоследок добавила шутку, чтобы снять напряжение, которое заползало у Бюрнетт младшей по позвоночнику. Нет, она была уверена в своей дочери, но то, что она сейчас увиливает от разговоров почему-то зацепилось тревожным звоночком в голове.

– О, мама-мия, мы не в фильме! – Кандалия тихо захихикала. – Ты чего?

– М, окей-окей. Если что-то беспокоит, говори.

– Мам, мне почти восемнадцать... – нудно промычала девушка.

– Да, это большая цифра. Цифра, обычно несущая... – руки с тонкими кукольными запястьями вскинулись, изображая большие масштабы. – большие перемены или что-то подобное. Ты сказала, что мне не о чем беспокоится и, скорее всего, это ты просто уже слишком предусмотрительная, моя большая умная Денница...

В этом шепоте слышалась гордость, смешанная с едва уловимой грустью по уходящему детству дочери.

Меринда тепло улыбнулась, подавшись вперед. Её пальцы и ласково заправили выбившийся локон Кандалии за ухо. Этот жест, такой земной и материнский, на мгновение заставил девушку почувствовать себя маленькой и защищенной.

Девушка мило улыбнулась в ответ, ощущая прилив искренней благодарности. Ей действительно повезло. В Салеме, где за каждой второй дверью скрывались либо скелеты в шкафах, либо фанатичное безумие, её мама была настоящим якорем: славной, понимающей и пугающе мудрой.

Но внутри, где-то под ребрами, кольнуло ледяной иглой.

Кандалия старательно отвела взгляд, фокусируясь на узоре кофейной пенки. Она физически ощутила, как между ней и матерью выстраивается невидимая стена. Пока Меринда догадывалась о подростковых переменах, Кандалия методично заталкивала в самый дальний угол сознания мысли о том, как именно она использует свою силу в стенах колледжа.

Мама видела в ней преемницу, правильную ведьму, что пойдет по не стопам целительницы и последовательницы Храма Бафомета. Она не знала – и не должна была знать — о тех экспериментах с волей окружающих, о том, как Кандалия упивается своей властью над чужим разумом, заставляя скучных сверстников плясать под её дудку.

"Если бы ты знала, на что на самом деле способна твоя Денница, — подумала она, сохраняя на лице маску безмятежности, — твоя улыбка вряд ли была бы такой светлой...".

Она старательно отгоняла эти мысли, заменяя их теплом материнской руки. Сейчас, на этой солнечной кухне, с ярким запахом панкейков, ей хотелось верить, что она всё еще та самая хорошая девочка. Маленькая Лия папы. Любознательная Денница...

– Он хороший парень... – продолжила Меринда после актерского вздоха огорчения и разочарования от отсутствия подробностей. – Мне нравится. Меланхоличный. Будь я в твоём возрасте...

Блондинка закатила глаза. Она не была раздражена, это жест был таким же сценическим, который Кандалия, как по приколу, использовала перед нудными рассказами.

– Ой-ой, ты всё и так знаешь. Я бы не прошла мимо такого красавчика.

— Только при папе этого не говори, — Кандалия ,наконец, искренне рассмеялась, глядя, как отец на улице эмоционально что-то доказывает невидимому собеседнику. — А то ещё заревнует...

— О, Карл знает, что он вне конкуренции, — Меринда обернулась к окну, за которым Карл расхаживал на переднем дворике, с такой нежной и одновременно хищной улыбкой, что у Кандалии не осталось сомнений: в этой семье любовь была такой сильной и... Вечной.

Кандалия подумала, что мама даже разыгрывает сцену, а теперь удостоверилась, не услышал ли отец их разговора через приоткрытое окно, но это было обычное неконтролируемое движение. Карл как всегда в работе. Только благодаря стараниям ее самой, он отвлекался, вспоминал о семье и прочих шалостях и удовольствиях. Он не был из тех, кто без присутствия жены забывал поесть, он был очень даже самостоятельным, очень ответственным, просто в последнее время погружен в работу и не отдыхает, что и вызывает у нее беспокойство. Как у любой трепетно любящей жены. Она слишком хорошо его чувствовала, желала сделать его жизнь менее напряжённой.

Дела в Салеме идут не со всем хорошо. ДТП, домашнее насилие, поджоги. Но убийств Меринда не припоминала. Хотя Карл точно бы не стал погружать ее в жестокие подробности.

Карл бы не ревновал. Меринда и представить не может такого.

– Я в этом уверена. У нас с тобой одинаковые вкусы.

– Ещё бы им не быть одинаковыми. – Меринда обернулась к дочери со светлой улыбкой и сделала глоток чая. – мы с тобой как две капли воды, не считая волос. Твой папаня не мимо прошел.

– Да... он замечательный.

***

Возле туалетного столика в своей комнате, обставленном свечами, косметикой и шкатулками, Кандалия завершала ежедневный ритуал преображения. Сейчас в комнату проникал утренний свет солнца – шторы, завязанные внизу лентой, покорно

Бронзером она привычно оттенила лицо, прорисовывая скулы, и нанесла каплю хайлайтера на переносицу. Черная кисть подчеркнула разрез глаз, сделав взгляд глубже и опаснее. Сегодня настроение было слишком хорошим, чтобы ограничиваться обычным и быстрым смоки-айс...

Но на мгновение её взгляд расфокусировался, и утреннее солнце в комнате сменилось тем, пыльным и душным светом аудитории в три часа дня несколько дней назад.

В памяти непроизвольно всплыло лицо профессора Холланда. Она также видела перед собой затылки однокурсников, но её внимание было приковано к столу у окна. Он должен был отметить её отсутствие на прошлом занятии, должен был зачитать выговор, но был не из тех, кто предупреждает учащихся о плохой оценке. Кандалия помнила, как подошла к нему, когда в кабинете стало совсем тихо с уходом всех студентов. Она не собиралась оправдываться и просто встала рядом, чувствуя, как солнечный столб падает на край его стола, заставляя пылинки танцевать вокруг стопки чистых бланков. Позволила себе секундную заминку и пристальный, почти невинный взгляд прямо в его зрачки. Его голубые глаза, обычно ясные, за толстыми линзами очков казались мутными озерами.

Помнит, как медленно наклонилась над столом, не знающая, чем ведомая, недостаточно непозволительно близко. Её рука, украшенная тонкими кольцами, легла на край его журнала, едва касаясь его пальцев. Холланд замер.

— Я ведь могу сдать его позже, не так ли? — её голос прозвучал тише обычного, с той мягкой, обволакивающей хрипотцой.

Она видела эту растерянность, что профессор вечно прятал под сухими скучными лекциями, лишенными харизмы Валласа, чопорными галстуками; как его кадык дернулся, как он попытался найти в правилах колледжа параграф о пересдачах, но в его голове сейчас не было ничего, кроме этого внезапного нарушения границ. Девушка не собиралась колдовать, по правде говоря, она даже и не практиковалась в этом никогда. Она просто ждала, когда его воля даст трещину, мягко надавливая на неё своим молчанием и этой полуулыбкой, предназначенной только ему одному. Конечно же, ему одному.

— Конечно, мисс Бюрнетт... — пробормотал он, так и не решившись встретиться с ней взглядом. — Я отмечу, что вы... присутствовали. Просто передайте мне работу в понедельник.

Кандалия слегка прикусила губу, любуясь тем, как блестит помада в отражении. Недавний триумф всё еще приятно щекотал самолюбие кончиком пера. Она не чувствовала вины, лишь легкое, почти научное удовлетворение от того, как легко ломаются чужие принципы под... правильным углом. Ей нравилось это отсутствие тормозов. Нравилось знать, что правила – это лишь декорации для тех, кто боится собственной тени. Она же свою Тень знала в лицо и умела с ней договариваться.

Нужно выбрать одежду чуть теплее: сквозь открытую форточку проникает прохладный ветер. Надевает сверху утепленную джинсовку поверх черной простой рубашки и дополняет джоггерами с цепочкой. Однако, образ не кажется ей законченным, и к обнаженным ключицам просится серебряная цепочка с шипами.

Закрутив плойкой последнюю прядь, она потянулась к красному флакону духов. Короткий пшик и ее окутало привычное дурманящее облако черешни и фрезии. Этот аромат был последним штрихом.

Поправляет ленты на шторах и в последний раз кидает взгляд на искусственную паутину на стене. Наверное, это было лучшей ручной декорацией, которую она когда-либо делала. Кристаллы в ней сверкали, как разноцветные капли росы на настоящей паутине, той, что плетёт охотник, застывший в невидимом углу в ожидании.

Кандалия напоследок едва заметно улыбнулась своему отражению. Пастухи твердят овцам о послушании, рисуя мир в черно-белых тонах, но они забывают, как завораживает блеск ловушки в утренних лучах. Настоящая свобода всегда имеет горький привкус риска, и девушке этот вкус нравился гораздо больше, чем пресная безопасность стада.

Она была готова. Готова выйти из этой уютной, тёплой клетки в мир, где одни притворяются пастухами, что обязательно знают свою работу, а другие покорными овцами, но таковой она не была. Она бы разглядывала паутину с интересом и, к тому же, видела в ней чарующий декор. Смертоносная сеть? Возможно. Но ведь охотник опасен только для того, кто в ужасе замирает перед ним, забыв, что тоже может щёлкнуть зубами в ответ. Любой может не быть беспомощной, жалкой, дрожащей овцой, которую ведут на заклание, при этом полной надежд, что кто-то вмешается. Никто не вмешается: если не отрастишь клыки сама – тебя сожрут. И не важно, кто ты: ведьма, отличница, дочь полицейского... Разве что не дочь самого пастуха: мэра, судьи городского совета, предпринимателя... Если будешь верно ждать пастуха-спасителя, он приведёт тебя к пропасти и улыбнётся при этом, называя "своей любимой овечкой".

– Но я не хочу никого кусать, — говорил тонкий девичий голос, звучащий как их глубин пещерных недр, и его эхо - жалкое беянье, беянье малютки с такими мягкими кудрями, терялось – Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы боялись достаточно для того, чтобы не трогать...

В паре миль отсюда, в районе Нью-Зигвуд, что был на склоне, утро выползало из серого тумана неохотно. Влажность оседала на листьях цветов в ухоженных палисадниках квартала, на стеклах немногочисленных машин, припаркованных вдоль тротуара, обворачивала шпили старой церкви липким холодным полотном. Здесь всё казалось нарисованным акварелью по сырому: краски расплывались, а границы между праведным и грешным стирались в октябрьской сырости.

Одна четвертая населения были набожными протестантами. Большая их часть жила на севере города,в частных домах с ухоженными скудными палисадниками и и маленькими низенькими заборами, которые периодически раз в несколько лет окрашивали в новый цвет, который каждый раз кажется свежее прежнего.

И сегодня по главной улице разливалось благоговейное спокойствие, которое приносил с собой Сэмюэл.

Сэм шёл неторопливо, одетый в синюю куртку и джинсы, и в его походке была та самая тяжелая уверенность, на плече висела потёртая сумка с инструментами, а в руках он нёс плетёную корзину с печеньем Эмилии Холланд, вступал в конфликт с запахом прелой листвы и промозглой сырости пришедшего октября.

— О, Сэм, — выкрикнула миссис Хейвард, появляясь за раскинувшейся дверью, когда человек поравнялся с ее почтовым ящиком — Какая честь видеть вас этим утром!

— Честь моя, миссис Хейвард, — Сэмюэл мягко улыбнулся, кивнув. Глаза его при этом сощурились в уголках: так улыбаются только тем, кого действительно любят – Может, ваши малыши захотят печенья? Мисс Эмилия сегодня превзошла себя. По пробовал одно на выходе, едва удержался, чтобы не съесть полкорзины!

Мэдисон тихо и скромно засмеялась и так ничего и не сказала, из-за ее спины выскочили двое мальчишек. Дошкольного возраста, два брата близнеца, тут же побежали к пастырю, накрывая его пожеланиями доброго утра в унисон. Сэм наклонился к ним, и в этом жесте было столько отцовской заботы, что случайный прохожий мог бы прослезиться, как это сделала наблюдающая из окна соседнего дома старая женщина Хельга.

Она не выходила на улицу уже три года – ноги отказали, и она стала пленницей собственной гостиной. Но каждое утро она отодвигала кружевную занавеску и ждала. Ждала, когда мимо пройдёт Сэм. Ей не нужно было его печенье и не нужно было, чтобы он чинил её разбитое сердце. Ей нужно было просто видеть, что добро ещё ходит по этой земле на двух ногах.

— Ешьте на здоровье, парни. – Сэмюэл наклонился к мальчишкам, и на секунду его лицо оказалось на одном уровне с их веснушчатыми мордашками. – И помните, делиться всегда приятнее, чем держать всё себе.

Он говорил это негромко, почти доверительно, и мальчишки замерли, приоткрыв рты, потому что взрослый разговаривал с ними, как с равными. А Сэмюэл между тем продолжал:

– Жадность разъедает душу быстрее, чем коррозия - железо... Вы когда-нибудь видели ржавый гвоздь, который сгнил изнутри, но снаружи выглядел как новый? Вот так и жадность. Никто не видит, пока не становится слишком поздно. Никто не видит, пока не становится слишком поздно. Гниль – она всегда изнутри приходит, парни. Сначала незаметно, а потом хвать, и рассыпалось всё. Что скажешь, Томми?

Самый вихрастый и конопатый из мальчишек только кивнул, сжимая в кулаке печенье с любимой корицей. Он не совсем понял, о чём говорит пастырь, но голос у Сэмюэла был такой... правильный. Как у диктора по радио, которое иногда играло у них по субботам, ранним утром, когда отец вставал на кухню заварить кофе. Когда дядя Сэм говорит, хочется всегда слушать, даже если не понимаешь ни слова.

"«Гниль – она всегда изнутри»", – повторила Мэдисон про себя, и слова эти легли на что-то давно болевшее, незаживающее.

На вид ей было чуть за тридцать. Под глазами залегла синева, а уголки губ привыкли опускаться вниз, даже когда она улыбалась. Мэдисон оставила свою работу, а ведь сколько себя помнила, мечтала о славе скульптора. Диплом художественной академии доставался ей тяжело: ночами, после изнурительных смен в кофейне, когда руки ломило от усталости, а глаза слипались. Она хотела, чтобы её работы стояли в галереях Бостона, чтобы люди останавливались перед ними и забывали дышать.

Но жизнь принудила посвятить себя дому, очагу и детям; быть покорной и примерной женой, которую будет обожать свекровь. Хотя это уже второстепенное. Фредрик Хейвард, её муж, за два года полностью изменил её жизнь. Он появился стремительно, подобно урагану, приносящему букеты шикарных роз, и не оставил выбора после брака. Выбора сделать аборт — ведь внезапная, случайная беременность никак не входила в планы Мэдисон, едва ощутившей вкус жизни и мечтавшей наслаждаться любимым делом, а не коротать бессонные ночи над колыбелью... Он не оставил выбора, когда твердо высказал свой взгляд: твое дело готовить и встречать мужа после работы, где стол будет накрыт, а дом сиять. Не дано другого, Мэдди.

Сэмюэл уже шагал дальше, и женщина смотрела ему вслед, чувствуя, как в горле застревает ком. Она хотела бы сказать ему спасибо, и не за печенье, а за то, что он есть, за то, что он проходит по их улице каждое утро и кажется единственным, кто здесь не врёт. Но она не сказала. Только сжала руками передник и постояла так, пока он не свернул за угол.

Там, нерез несколько минут пастора перехватил мистер Далтон. Механик выглядел помятым, не выспался, это было видно по красным белкам глаз и по тому, как он моргал слишком часто, будто свет резал ему зрение. Его руки были в масле, въевшемся, таком, которое не отмыть даже скипидаром, если захотеть.

Машина не заводилась. Уже третий день. А без машины ни на работу, ни за продуктами, ни к матери, которая живёт на другом конце города и звонит каждое утро, чтобы проверить, жив ли он ещё.

— Сэм, слушай… – мужчина понизил голос, хотя вокруг и так никого не было, кроме воробьёв на проводах. — У меня беда с машиной. Не заводится, зараза, хоть убей. Стартер крутит, аккумулятор новый — это я уже проверил. Карбюратор промыл вчера, искра есть… — Он замолчал, тяжело вздохнув – Ты ведь у нас рукастый, а? Не зря же тебя прозвали ээ, Сэмом-мастером... на все руки.

— Конечно, посмотрим, — кивнул пастырь, аккуратно ставя корзину на чистый участок бордюра. Он выбрал место тщательно, подальше от лужи, подальше от голубей, которые уже кружили неподалёку, учуяв печенье. — Труд — это тоже молитва, мистер Далтон. И, возможно, Господь услышит меня лучше, если я буду держать гаечный ключ...

Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Сначала левый рукав — два оборота, ровно до локтя, потом правый столько же. Он обнажил крепкие, жилистые предплечья, на которых вздувались вены, когда он сжимал пальцы в кулак, просто так, для разминки. А затем склонился над компотом и принялся разбираться в проводах, искать зацепку. Далтон не знал, насколько Сэм знаком с техникой, учился ли в автошколе, была ли у него своя машина. У него не оставалось выбора, когда этим утром он увидел его силуэт. Этот мужчина был последней надеждой и тем человеком, перед котором не стыдно попросить помощи, опустим окончательно руки.

Далтон замер рядом, не зная, куда деть руки. Смотреть на чужие пальцы, копающиеся в его моторе, было почему-то неловко, как подсматривать за чужой молитвой. Он перевёл взгляд на улицу, на серое октябрьское небо, на дом напротив.

Сэмюэл работал молча. Только иногда издавал короткие, отрывистые звуки: не то хмыкал, не то вздыхал. Техник же, всё-таки, краем глаза следил за его руками. Длинные пальцы, чуть смуглые, с чистыми, аккуратными ногтями, двигались в недрах мотора с какой-то пугающей уверенностью, будто он не в первый раз залезал в эту конкретную машину, хотя Далтон точно знал, что это не так. Форд девяносто седьмого года, дырявый, как решето, с проводкой, которую даже он, Далтон, уже перестал понимать.

— А вот и проблема, — негромко сказал пастор, выпрямляя спину.

В руках он держал маленький, почти неразличимый комочек. Далтон наклонился, прищурился, и это оказался крошечный камешек, застрявший в зазоре дроссельной заслонки. Серый, гладкий, похожий на горошину. Где, а точнее, как он там взялся было загадкой.

— Сор. Маленький, а всю систему парализовал. Воздух не проходит, топливо не смешивается и колёса не крутятся. Бывает. Попробуйте теперь.

Мужчина сел за руль, пока Сэм выбросил камень и вытер руки о маленькую ветошь, что все это времяледада у него в кармане. повернул ключ. Двигатель чихнул раз, другой и вдруг ожил. Сначала кашлянул сизым дымом, проглотил лишний воздух, а затем перешёл на ровный, уверенный рокот. Тот самый звук, который Далтон не слышал уже три дня. Он звучал как обещание: всё будет хорошо, мы поедем дальше.

— Господи, — выдохнул Далтон, выбираясь из машины. — Сэм… Как ты?.. Откуда ты знаешь?..

— Пустяки, — Сэмюэл скромно развёл руками, натягивая рукава обратно. — Всего лишь техника. Она не заводилась, потому что внутри был мусор. — Он улыбнулся, смотря в сторону, и качнул головой каким-то своим мыслям, как-то виновато, будто это он доставил Далтону неудобство, а не наоборот. — Так и в душе, мистер Далтон. Стоит допустить одну маленькую, грязную мысль, и всё движение встаёт. Человек чихает, кашляет… а ехать не может.

Далтон сжал губы. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле, не от благодарности, от того странного, липкого чувства, которое возникало всякий раз, когда Сэмюэл говорил о душе. Будто он смотрел не на тебя, а сквозь тебя, на то, что ты прячешь под рёбрами, на то, о чём боишься думать даже ночью.

— Мотор как душа, — продолжал он, повернувшись к вышедшему на крыльцо деду с дома напротив. — Если знать, где болит, починить можно почти всё. Остальное уже в руках Божьих.

Серо-карие глаза с гетерохромией смотрели на его спину, эту синюю куртку, потёртую сумку, и корзину с печеньем, которую Сэмюэл уже поднял с бордюра. И думал о том, что этот человек починил его машину за пять минут, а он, некогда лучший техник на заправке на шоссе в города, провозился с ней три дня и ничего не понял. Не потому, что Сэмюэл умнее, а потому, что он другой. Непонятный...

– Наша жизнь в ваших руках, Самуэль. Не знаю, что бы без вас делал.

Сэмюэл ничего не ответил. Только кивнул, коротко, рассеянно, будто уже думал о чём-то своём. Далтон опустил глаза и заметил, как пальцы пастыря на мгновение сжались в кулак, просто так, для разминки, а когда разжались, на безымянном пальце блеснуло что-то маленькое, металлическое. Кольцо? Обручальное? Далтон ранее никогда не замечал у Сэмюэла кольца, так ему показалось на тот момент...

Но думать об этом было некогда. Далтон помахал рукой соседям, сел в машину и уехал. А Сэмюэл остался на некоторое время, глядя вслед удаляющемуся синему форду. Его улыбка сухих тонких губ – что-то совсем не выжущееся в сочетании с сильной челюстью и выразительным подбородком с ямочкой – была мягкой, почти печальной. Но в глубине зрачков, на самом дне, пряталось что-то неуловимое, может быть, спокойствие, может быть, усталость.

Ещё пара домов и Нью-Зигвуд кончался, и не постепенно. Асфальт переходил в гравийную крошку, она – в укатанную глину, а та в тропинку, протоптанную десятками ног, которые сворачивали сюда каждое воскресное утро.

Там и начиналось заросшее поле. Серая, выжженная октябрьскими ветрами трава лежала пластами, как шкура старого животного. Кое-где торчали коряги, не деревья, а именно коряги, искореженные временем, они всегда напоминали Сэму застывших в молитве калек. Ветер тянул с севера, холодный, сырой, пахнущий гнилью и пресной водой Нуан-Киага. Где-то далеко, за полем, угадывалась река, не видимая глазу, но осязаемая по этой сырости, по тому, как туман клубился над землёй, не желая подниматься.

Вскоре дорога привела его к церкви с покосившимся забором, поросшим диким виноградом и плющом. В этом заборе была своя прелесть – спустя для кого-то долгую мучительную дорогу под солнцем ждала святая земля.

Церковь стояла на возвышении, в добрых полукилометре от последнего жилого дома. Белёные стены в утреннем свете казались костяными. Кое-где штукатурка облупилась, обнажая тёмный кирпич. Крыльцо было сложено из валунов, когда-то скреплённых цементом, а теперь державшихся, казалось, только на привычке. Сэмюэл поднялся по трём скрипучим ступеням и остановился у входа, перекрестился широким, привычным жестом, предназначенным скорее для любопытных глаз прохожих, чем для пустого неба. Толкнул тяжёлую дубовую дверь и та подалась с протяжным, жалобным стоном.

Внутри его встретила темнота, что нагло дыхнула ему в лицо сыростью. А ещё ярко пахло старым деревом, ладаном и ещё чем-то тем сладковатым, приторным запахом, который появляется там, где долго не проветривают. Сэмюэл прошёл к алтарю, не зажигая света, и остановился перед распятием.

— Ну, вот и я...

Его голос упал в пустоту, многократно отразился от высоких, голых стен и растворился где-то под сводами. Никто не ответил. Только где-то в углу, в темноте, скреблась мышь, или, может быть, это ветер царапал веткой по стене. Этот старый приход доживал своё вместе с верной сотней прихожан, которым с каждым годом путь в полкилометра давался всё тяжелее. Сэмюэл не винил их; напротив, ему было удобнее самому навещать их в тесных гостиных, принося причастие и собирая исповеди, как подать.

Сэмюэл прошёл в боковое крыло, где за тяжелой портьерой скрывался пресвитерий. Сын уже ушел на занятия, и дом встретил его тишиной. Сэм достал из шкафчика бутыль с настойкой на черной полыни и корне горечавки – горькое варево, которое он ценил за способность прояснять мысли.

Он плеснул немного в стакан и сел у окна. Сегодня был четверг. Работы в приходе не было, всех своих немощных стариков он уже обошел в начале недели. Сэм посмотрел на кофейник, стоявший на кухонном столике, кофейник больше сына, чем его, считавшего таким нелепым.

Сэмюэл поднял голову, глядя на тяжелые дубовые перекрытия потолка. Там, в вечной тени под самой крышей, дышала его истинная работа. Тайная канцелярия Самуэлей – архив, где газетные вырезки за триста лет соседствовали с его личными хрониками. Тысячи газетных вырезок, судебных протоколов и биографий тех, кого город называл соседями, а Сэм – объектами наблюдения.

Он сделал глоток из большого широкого стакана, наслаждаясь, как мягкая бархатистая горечь обжигает язык, и взял со стола старый томик Августина, дожидавшийся его.

________________

[11]Засыпая, я думаю о тебе,Всё изменилось с тех пор, как я живу без тебя;Остывают все мои воспоминания. - "Don't wake me" Skillet

[12]И всё то, что я хочу сделать заново; Засыпая, я думаю о тебе; Хочу поговорить с тобой и посмеяться, как раньше. Когда я вижу тебя в своих снах, это так реально, но лишь в моей голове.

Глава 4 "Гликопикрия"

– Наконец-то совместная лекция. Ава и Генри до жути скучные! Они липнут, как жвачки – а ты знаешь, я их терпеть не могу – и, не удовлетворившись попыткой завести беседу со мной, сидят оставшееся время в молчании.

– И? Разве они мешают? – косо улыбнувшись, уточнила Кандалия, уже предвидя ответ.

– Конечно! Они перебивают мою энергетику и загрязняют ее! Мне нужно спокойствие и дистанция хотя бы полтора метра.

Ведьма тихо рассмеялась из-за спины, чисто по-дружески забавляясь привычной яростью астролога. Нимуэ даже не отвлеклась, продолжая выплескивать раздражение. Рядом с Кандалией это работало безотказно: подруга, словно антивампир, впитывала ее злобу, нейтрализуя яд, и уже через пару минут Нимуэ могла вздохнуть полной грудью.

– Так они скучные или дотошные?

– Ах, все вместе! Они и пристают, а это первый минус, и, второй – они никакие, с ними поговорить не о чем! Начинают нести какой-то бред про кого-угодно, сегодня про Брауна, что я вообще не понимаю, как у них сгенерировались такие бредни, и афигеваю, а потом про погоду и... – Нимуэ, почти задыхавшаяся от возмущения, сделала вздох – Все!

– Шарманка сломалась? – использовала Бюрнетт любимую фразу подруги, а точнее, первооткрытый фразеологизм ее бабушки.

– Да! Шарманка сломалась! Вперёд на физику, если не ошибаюсь, должна быть практическая.

– Аа~а, нужно успеть помолиться? – с ядовитой интонацией уточнила она, прекрасно понимая всю глупость собственной шутки. Молиться чему-либо — бессмыслица. Даже дьяволу, если ты сатанист. Надежда должна быть только на себя самого. Ну, а в случае с физикой — на чистую логику и интуицию

– Да, Гекате!

Богиня ночи, прототип Лилит. Забавно, но у их сущности равняются, поэтому Кандалия не питает такого презрения к этому образу. Мало ли, просто другая культура дала первозданному существу другое название?

Ваэль ушел на историю в другой блок, так что они с Бюрнетт разошлись довольно скоро, но заскучать, однако, ей не дали. Сегодня для Кандалии также был замечательный день – ни одна челядь, как сегодня о Дрое или каком-то ещё парне из его свиты отозвалась, не нарушила ее покой. В таком раскладе можно было даже помедитировать.

– А вообще, сейчас луна в Уране, так что это знаменует благоприятный день.

Честно, Кандалия никогда не вникала астрологию и планетологию, и уж точно не понимала связи какой-либо фазы луны с человеческой удачей.

– Да? А что ещё можешь предсказать?

Собеседница даже не подозревала, какую идеальную приманку только что бросила. Разве упустит Нимуэ шанс блеснуть своими изысканиями? Она ведь жила этим: каждый год заранее расписывала подробный календарь с фазами луны, новолуниями и метеорными потоками, проводя за этим вечера напролет.

– Шестой день новолуния, это период обновления духовной оболочки, когда желательно посвятить внимание своему телу – я вот планирую на выходных принять ванную с новыми травами, которые ты мне недавно подарила – Андерсон подтолкнула подругу в плечо, – и с морской солью.

– Что же, это хорошая идея, как бы то ни было...

– Моя мама, кстати, уже попробовала новый спа-набор Меринды, аромат розы витал во всём доме, о боже! Лучше бы выбрала василёк...

– Ты не знаешь другие наборы, есть цветы сильнее пахнущие. Мне вот нравится как жасмин, так и лаванда.

– Терпеть не могу сладкие запахи.

– У тебя вообще странный вкус, так что...

– Сладость всегда будет сбивать человека с толку.

И хотя Кандалия положительно относилась к любым проявлениям философии, когда в дело шло озвучивание мыслей Нимуэ, девушке становилось тошно. Ведьма обречённо выдохнула, даже не театрально, но это бы все равно никто не выяснил, и закатила глаза.

– Как любые прихоти, но сахар в любом случае притупляет человек разум. Чем больше сахара, тем больше человек...

– Сахар способствует выработке глюкозы, а без нее организм неполноценно функционирует. Прекращай выдумывать причины не есть сладкое, чтобы не стать таким же диабетиком как твоя мама, Нимуэ.

– ПФ! Но сахар может вызывать чувство постоянного голода, сахар...

– Если есть его в больших количествах. Я согласна с той негативной стороной сахара, когда его употребление может привести к ранним морщинам. Кандалия поднималась по ступеням и лишь спустя пару секунд заметила, что Нимуэ отстала и замерла у лестничного проема. Привычка не смотреть на собеседника во время разговора давно стала второй натурой – чужие голоса вокруг уже давно воспринимались просто как фоновый шум. Только когда голос затих, она обернулась и посмотрела вниз, там стояла Нимуэ с кривой ухмылкой на лице. Не надменной, не недовольной, с доброй, в своей манере хорошей.

– Кому что! Ну ладно, – астролог сделала шаг вперёд и за долю секунды шустро преодолела десяток ступеней, – Любая зависимость страшнее всего в употреблении. Будь-то морфин, кокаин или тот же сахар.

– И всё-таки, Без сахара жизнь или безвкусна, или горька. – Бюрнетт продолжила идти, уже приближаясь к кабинету физики, из которого отчитание новой жертвы Джона Брауна.

– Запомни, кстати, эту беседу, пригодиться как материал для какого-нибудь доклада по химии. – Заметила Кандалия, останавливаясь за открытой настежь дверью.

***

Занятия были до трёх часов дня – приятный подарок. Однако, пасмурная осенняя погода мало кого радовала. Кандалия и Ваэль шли по привычной тропе в центре города, направляясь к ларькам и малозначительным магазинам.

Салем вообще не был многолюдным, так тем более тут никогда не было очередей и столпотворений в магазинах, небольшой мегамаркет, максимум, имел в день три десятка клиентов.

– Нам нужно что-то в продуктовом?

– Нет, я хотела в книжный.

– А, давно там не была?

– С июля. Я давно туда не захаживала, правда. Пора бы проведать Нормана.

– А после? – как будто бы сгорая от нетерпения, поинтересовался парень, все их совместные планы по большей части зависели от Кандалии.

– Мм, можно по стаканчику кофе и прогуляться по скверу...

Норман – внук бывшего хозяина, основателя этого магазинчика, приехал обратно в Салем, потому что в Калифорния не осуществила его заветную и единственную мечту. Он был хорошим, порядочным парнем, Кандалия долгое время интересовалась, есть ли у него кто, даже подозревала в нетрадиционной ориентации, но как вышло из дальнейшего общения – он асексуал. Его не интересует никто, и скорее всего, это итог его неудачных прошлых попыток завязать отношения. Он был по-своему несчастен, но Бюрнетт предпочла не затрагивать болезненную тему. Ни к чему, да и она не хотела. Она приходила в книжный с другой целью.

Этот небольшой ларек находился на улице по соседству с магазином бытовой химии и "Сладким Джо" – который славился всем известными мармеладными пчелками.

Запятнанная следами недавнего дождя витрина не сверкала, а корзина у ненастоящего, старого и привязанного велосипеда была полна подвявших очитков и эхинаций, с недавно добавленных в их композицию опавших листьев.

Колокольчик звякнул, вещая о посетителе. Ваэль зашёл следом за Кандалией, прикрывая за собой дверь, однако, пара листьев всё-таки занесло в магазин сильным порывом ветра.

Владелец лавки стоял у входа, оперевшись о стол и жевал овсяное печенье с шоколадной крошкой из фиолетовой упаковки "Nice snacks". Это был парень лет под тридцать, со скудной и непримечательной внешностью, кудрявыми светлыми волосами. У него не были ярко выражены черты лица, крупным телосложением не выделялся, а гардероб, увы, ему подходил только осеннего цветотипа.

– Привет, Норман!

– Привет, Кандалия. – расцвел с улыбкой парень и, шустрее прозевав печенье, поздоровался – Здорова, молочник. – обратился он уже к другому гостю.

– Почему молочник? – озадаченно обернулась к Ваэлю за ее спиной.

– У него кожа как молоко.

– Ты пил? - недолго думая, а скорее, почуяв запах спиртного, комично уточнил Ваэль, как старый добрый приятель, чем вызвал у Кандалии смешок. Но когда она услышала ответ, то пожалела о беспардонности парня.

– Пф! Работой это назвать сложно, так что я не нарушал никаких законов.

Норман вел себя как никогда вальяжно, слишком. Парочка переглянулись между собой, мысленно переговариваясь:

"Средь бела дня разгонять скуку, мда."

"Походу, его состояние куда хуже..."

Норман ушел куда-то в склад, не пойми зачем, а может за тем, что не всем следует рассказывать. Кандалия не ждала команды, но приняла это за нее и направилась к книжным шкафам. В этом маленьком помещении их было около десяти. Проходы были не слишком узкие, но и толпиться бы здесь не хотелось.

– Смотрю, новенького нет... Жаль.

Ваэль шел следом, с скудным интересом одаривая старые книжные полки.

Тут раздались шархающие шаги, Норман с полным хрустящих вкусностей ртом, буквально выплыл из-за шкафа.

– Специально для тебя – поднял вверх указательный палец, привлекая к себе внимания и прося подождать. Он обошел девушку и остановилась возле второго шкафа, шустро нашел новую заказанную серию книг и постучал костяшкой пальца по одной из них. Зачем? Чтобы не замарать, наверное,ну или не хотел прикладывать усилия и доставать плотно стоящую книгу, ибо куда-то ставить надо было, но он переборщил с объемом заказа.

– Кафка, – говорит уже внятнее - какой-то новый психолог из Оксфорда, какой-то квантовый воин, новинка Кинга, в общем смотри.

Кандалия увлеклась новым ассортиментом, а Ваэль, не разделяя, почему-то, ее интерес, обратил внимание на внешний вид владельца. Рыжий, как осенняя листва, вязанный кардиган и под ним рубашка с неглаженным воротником, очень помятым. Джинсы на парне висели, тоже довольно потёртые и изношенные.

– Вау, ну, издание замечательное. Я, наверное, возьму "Демиан" Гессе и Джона Кехо.

– Кехо? – уточняет некогда что-то выискивающий на противоположном шкафу Ваэль, обернувшись к девушке.

– Вроде как это эзотерическая литература... "Квантовый воин – новый герой современного мира. Встать на этот путь – значит стать цельной личностью, вобрать в себя все лучшее, что может быть в человеке. Это путь чудесных открытий о самом себе и необъятной Вселенной.." хм, ну или... Кастенада или Хаксли.

– О, я читал Карлоса. Мне кажется, тебе бы понравилось. – добавил парень, с пренебрежением упустив момент о книге, в котором легко смешали квантовую механику с эзотерикой. В его понимании подобная современная литература не преподносит ничего нового стоящего, лишь повторяет старые формулы, подавая их под другим соусом.

Кандалия с интересом посмотрела в проницательные синие глаза, в этом тусклой освещение кажущиеся почти черными, лишь легко отливают сиянием. Ее молчание парень распознал как знак продолжать.

– Я бы не сказал, что его книги эзотерические, его учения, скорее, схожи на шаманизм. Но работы вправду интересные. – брюнет бегло осмотрел комнату в поисках владельца и, утвердившись в его отсутствии, начал рассказывать о том, что обычный человек принимает за бред нездорового психологически человека – Мне понравилась некая Сила безмолвия, это же контроль реальности. Но я не... Пробовал ее на практике. Все было расписано понятно, но слишком нереальным языком. Все возможно, но... Мне больше пришелся по душе другой том, там есть какая-то последовательность, но я не обращал на нее внимания. Работа про сновидения, преодолевание врат и осознанная работа со сном, я пытался управлять своим энергетическим телом, но пока преуспел только в получасовой медитации...

– Почему ты мне не рассказывал?! – вдруг воскликнула ошарашенная девушка, когда брюнет выдержал паузу подольше, чем ранее, и резко обернулась к нему, что даже заставила отшатнуться впавшего в некую прострацию, что не было для него не типичным. – И много ты от меня утаил? – с игривой ноткой и лёгкой улыбкой, девушка сократила расстояние.

– М, ну, это было давно. – чуть колебавшись, сознался он. – несколько лет назад в средней школе, я даже и не имел сознательной цели научится чему-то. Просто эти книги из малой библиотеки отца единственное... Что я сберёг и прочёл.

Бюрнетт не придала значения его неспешной речи и мысленно была среди потока информации, информации хаотичной и сложной, уймы новых источников чего-то неизведанного. Кастанеда до жути показался ей интересным и несущим что-то совершенно новое.

– Я обязана его прочесть! Ты что-то выбрал?

Чуть заторможено, косо глянув на некогда исследованную им полку, Ваэль еле заметно мотнул головой:

– Нет, я ничего не буду брать. Я больше хочу услышать твое мнение насчёт мистика, пишущего об индейском оккультизме.

– Разве так можно выражаться? – Бюрнетт недоверчиво нахмурилась.

– Я могу выражаться неправильно, но думаю точно в истинном направлении. У индейцев была своя религия и культ. Они, как язычники, можно сказать, точно верили в некое колдовство. Я уверен, у них были свои боги. Те, первоначальные.

– Разве первоначальные боги не... Как ты говорил, Демоны?

Испытывая прострацию и неуверенность во всем происходящем вокруг, Ваэль ответ взгляд, тем самым выражая свое пренебрежение в данном разговоре.

– Мы этого никогда не узнаем. Даже то, как образовалась вселенная точно мы не можем быть уверены. Идём.

Он пошел к двери, но остановился у кассы, дабы подождать, пока девушка оплатит покупку.

Но, постояв, навострив уши, Ваэль не услышал ничьих шагов. В этом помещении сейчас вообще не было звуков. Парень упер взгляд в большую энциклопедию, стоящую на витрине. Передний обрез был синего цвета с каким-то золотыми узорами. Ваэлю не нужно было узнать название книги. Ему просто было все равно до того, что происходило сейчас вокруг.

Сердце гулко билось об ребра, клокотало в груди. Сосало под ложечкой. В уши отдавалась звенящая тишина.

Тонкие черные брови нахмурились, как если бы человек увидел что-то необъяснимо странное.

Ваэль пытался цепляться за ход времени, интуинственно отсчитывал секунды. И что-то было не так. С ним такое случалось. Но давно. И раньше это было неосознанно, от того не страшно. А сейчас можно запутаться в своих мыслях, завязать самому себе петлю паники на шею и задохнуться.

"Твою мать, нет!"

Щупальца, они тянутся, он видит, он слышит их, как ползут по полу, какие-то просовываются сквозь щели: из-за шкафов или даже пола. Сначала текучей жидкостью, чтобы потом превратиться в упругую слизь, словно им незнакомы понятия физики. И духота, как в пустыне. Она пугает до дрожи. Ваэль на подсознании знает, что не хочет туда, что там страшнее самой ужасной реальности, что там ты сгниешь медленно и мучительно.

Глубоко вздыхает грудью воздуха – он очень душный здесь, но этого вполне хватает. Картинка в глазах меняется.

И тогда он повернулся, с трудом сдерживая дрожь в пальцах и надеясь, что приступ прошел незаметно.

Кандалия стояла на месте с непонятным выражением лица, даже со всеми усилиями пытаясь его разобрать, Ваэль так и не получил бы успех.

– Чего ты такая печальная? – вдруг сипло спрашивает он, разбавляя скверное безмолвие – Мы ещё обсудим многое, мы же собирались прогуляться по скверу.

Что-то с ним было не так. И Кандалию это напугало. Она не видела, что с ним произошло, ведь копна волос закрывало его лицо, до этого его поведение вызвало недоумение, заставив оторопеть. А Ваэля наоборот – она. Она словно стала частью кошмара. Эфемерная, ненастоящая.

"Почему он внезапно отрекся от своих взглядов и отвернулся от философствования?"

Она постаралась выразить свои чувства и замешательство словами, прямо:

– Это так тяжело, когда не знаешь... Когда не имеешь четкого представления и веры, на которую можешь опираться. – пальцы, униженные готическими кольцами, сжали пару книг на руках, сама девушка смотрела сквозь парня, но как бы сосредоточилась на подоле его черного плаща.

Как будто бы не он.

Она не знала четко, чего хотела добиться чистосердечным высказыванием. Парень же печально улыбнулся.

"Что с тобой? " – хотела она спросить его, но сдержалась, ведь это было бы точно лишним, как всегда, когда она испытывала бурные чувства.

– Для мировоззрения возраст не такая уж преграда. – Вдруг проронил Ваэль, и девушка нервно передернула плечами.

– Разве? Разный опыт влияет на взгляды человека, если он ещё ничего не испытывал в жизни, какие в него могут быть взгляды?

– Милая, это все само собой, но причем в твоём случае возраст? Зачем тебе вообще вера, на которую ты должна опираться? – он чуть наклонил голову в бок. – Ты же сатанистка, будь опорой для самой себя.

– Я ещё слишком молода для такого звания. Слишком... Высоко. Звучит глупо, как в подростковой прозе, и мне ещё нет восемнадцати.

– Совсем скоро уже. – бледное лицо тронула нежная улыбка.

Ему нравилось видеть Кандалию такой, как сейчас: робкой, неуверенной и такой аккуратной в словах – не в плохом смысле, а человечной. Для большинства такое принималось за женскую слабость, но Ваэль видел в этом другое, манящее тепло, девушка казалась маленьким прекрасным цветком, особым тепличным растением – и Капенхарт хотел ухаживать за ним. И только за ним. Он ясно видел разницу между Кандалией "в первую встречу" и такой, которая она бывает наедине, сейчас даже озадачился, как он дошел до такого, что вышел с ней тогда на контакт, пресек свои принципы и раскрыл и её. Конечно, была другая особенная причина, по которой Ваэль по-началу поддерживал с ней контакт на первом курсе: от нее, черт возьми, разило сильной аурой за километр. Ну, почти. Загадка. Интересная, Кандалия вела себя среди студентов чванливо и высокомерно, но парень хотел лететь за это золотое сияние вокруг нее, как светлячок.

Слова Ваэля напомнили, Кандалия – человек, который не ограничивает себя, не подавляет внутренние желания и не давит на не убиваемую тень. Лучше уступить своим грехам, заместо томительного терпения.

Она знала. Прекрасно знала… Каждый сатанист антропоцентричен, если анализировать его мировоззрение. Высший долг, единственная обязанность человека – это долг перед самим собой.

Над людьми всегда что-то властвует, начиная религией и заканчивая моралью и страхом. И человеку это по душе. Человеку глупому и слабому. Религия, проникнув в его сознание острым плющом, отравляет, внушая страх перед некими высшими силами. Страх перед нарушением правил. Конечно, ведь государству это на руку, когда послушна серая масса, не умеющая мыслить самостоятельно, если вспомнить хотя бы закостенелое средневековье.

Ваэль будто вновь разбудил ее, как когда-то она сама проснулась от сна и, вникая в суть учения ЛаВея, ощутила в себе новые чувства и мысли. Разбудила себя, всю, оказывается, неосознанную жизнь спящую на глубине. Ваэль вытолкнул девушку из транса, между тем затронул ее сущность.

Конечно, он прав. Конечно, отождествлением сатанизма являются демоны, представители грехов человеческих. Но так просто удобнее. Такая система создавалась изначально, дабы запугать людей. Кандалия же нашла в них сокрытую красоту эллинизма, новый ренессанс, чисто для себя.

Что-то невероятное, на что должен смотреть человек, поклоняясь. И в ней тогда говорили установки, столько лет внедряющиеся религией – человек обязан поклонятся кому-либо всегда. Сатанизм же не религия. С ней Кандалия позабыла, что значит пытаться людям что-то доказать, научилась жить без глупых терзаний совести не тратя жизнь на невежд и ничтожества...

– Ну что, выбрала? – вырвал из мыслей Норман, внезапно вышедший из соседней комнаты, склада.

Уже другим взглядом, прежним почти что, с надменным блеском, Кандалия неспешно подошла к рабочему месту владельца.

Кошмар Ваэля истлел – черные, как густая беспросветная ночь, глаза прояснились, и силуэт не не окружали эти мерзкие щупальца – он растворился, стоило Капенхарту заговорить. Не стоит забывать ему, что можно управлять всем, в также – как именно. Кандалия вновь вернулась и выглядела совершенно обычной. Привычной ему любимой девушкой.

Город был накрыт серым полотном неба, затянутым облаками, которые не спешили рассеяться, превративший повседневность в царство меланхолии. Листья на деревьях, желтые и увядающие, шуршали под ногами, создавая едва слышный звук, который резонировал с последними оставшимися звуками радости в этом месте. Пасмурные улицы, усаженные редкими домами, словно замерли в ожидании чего-то, что так и не наступит.

Бессменные маленькие магазинчики, с тусклыми и пошарпанныии вывесками и запыленными витринами, предлагали свои неприметные товары, навевающие чувство утомительного однообразия. Здесь была также портная, чей различимый свет тусклой лампы в приемной был единственным доказательством, что она ещё не заброшена. Миссис Барлоу шила замечательные платья и костюмы и была хорошей знакомой Меринды. Все в городе оставалось годами неизменным. Только климат: летом вся округа в зеленных оттенках и, по большей части, с греющим солнцем; весной более прохладная, с только расцветающей зеленью и где-то пахнущими сиренью улицами; зимой же все белоснежное и с частым морозцом, а осенью... Именно этот период был подходящим под Салем. Время, когда все кажется быстротечным, в случае Ваэля, а ещё, когда одновременно жизнь прекрасна и ужасна – Кандалии так кажется больше из-за слякоти и туманных дней. Когда солнце практически не выходит из-за туч и не ослепляет глаза, дабы перекрыть всю истину окружающего – а это обречённость и застой.

Дальше прямиком в центральный парк, где опавшие листья, словно хороводы душ, кружились в манящем взгляд танце. Обшарпанные временем скамейки, стоящие по обе стороны аллеи, все до одной пустовали. В тот момент, когда парень в кардигане почти проследил весь путь падения оранжево-красного кленового листка, его руку обхватила другая и потянула за собой.

– Пойдем сюда.

– В общем... – поставив локоть на спинку скамьи и уперевшись щекой на кулак, Ваэль начал, – Сегодня Мис Оттвуд опять страдала тем, что не давала конкретного материла. Походу, читать придется самостоятельно пособие...

– Тебе точно нужно так углубляться в историю? – вдруг спросила Кандалия, от чего брюнет, с видом застанного в расплох человека, мерил ее пустым взглядом, хотя, казалось, вопрос был лёгок.

Ведя безмолвный спор со своими мыслями, Ваэль шустро замотал головой, что было ему несвойственно и увел взгляд, чуть нахмурившись.

– Нет, я просто... Я не знаю, надо или нет, просто, а в чем причина не учить ее? Это ж не химия со всякими реакциями, таблицами, которые мне в жизнь не пригодятся, если я не захочу изобрести плутониевую бомбу в гараже.

– Чего такая категоричность к химии? Ты считаешь, тебе действительно не захочется когда-нибудь кого-нибудь отравить?

Несмотря на то, что раньше парень такие шутки про яд и, в общем-нато, все, что все, что так или иначе касалось детективов Агаты Кристи.

– Есть ведь, отравляющие, как яд, но похуже яда.

Ведьма отпила немного кофе и недоуменно глянула на Ваэля, изогнув при этом одну бровь в любимой себе манере, "прям как Малфой" – обозвала ее однажды Нимуэ, и сказала:

– Сделаю вид, что поняла твою философию.

Хотя, было несложно ей догадаться, что речь идёт о действиях или даже словах, которые могут ранить человека незаметно, но глубоко. Да, обиженный человек, не в силах справиться с обидой, будет умирать медленно. Ваэль считал, что это верная губительная смерть, которая, как раковая опухоль, порождает духовную сердцевину.

– Хорошо, по рукам. – тихим голосом промолвил Ваэль, и со стороны будто бы опять впал в раздумия – настолько быстро, но девушка, увлеченная листопадом, этого не заметила.

Сапфировый взгляд фокусируется на бесконечности, устремляется вдаль.

Ваэль наблюдал за девичьим руками, тонкими пальцами, обхватившими стаканчик, с неожиданным интересом. С таким, которое человек сосредотачивает внимание на самых незначительных мелочах, когда его что-то тревожит или есть что-то важное, о чем ему не хочется думать. Тогда мозг цепляется за новые детали во внешней среде и мы видим что-то уже привычное нас в новом цвете.

– Так вот. Мисс Оттвуд заладила, вдохновлённая скандалом остальных о реальных ценностях человечества, и рассказала вкратце, ну как вкратце, всю притчу.

– Всё-таки, она перепутала здания и ей стоило идти в младшую школу в другом районе. Я правильно понимаю? – в ответ Ваэль лишь утвердительно кивнул и продолжил рассказ.

– Не суть важен сюжет, но на вопрос старика, парень единственный оказался гедонистом. Но, почему-то, никто на эту деталь не обратил внимания, считая его выбор простого существования в удовольствие, совершенно правильным и мудрым. Зато как пойдет речь о конкретно гедонизме, большинство начнет агрессовать.

– Это факт. Ну, может, в самой притче и не было упора на конкретно гедонизм? Может быть, он имел ввиду, что бессмысленно тратить жизнь на приобретение денег, как престижа, и тому подобное?

– Из этого следует, что он желает жить не в угоду для общества, а для себя самого. Логично, что это гедонизм.

– То есть, бессмысленно тратить время на споры. Мы все равно никогда не сойдемся во взглядах.

– Именно таковы мои мысли. Мы ходим вокруг да около. – Парень развел руки, якобы демонстрируя очевидность.

В конце концов, даже сказки и легенды с притчами несут для каждого свой смысл, как ни крути. Лишние усложнения и раздумья ухудшают жизнь.

– Ну и... – вновь начал Ваэль, хотя Кандалия уже ожидала, что он закончил свою мысль, – Она сделала вердикт, ответив на вопрос... Не надо искать глобальный смысл жизни, нам его не постичь, ведь мы просто жалкие и мелкие существа.

– Последнее это ты уже от себя сказал, да?

Брюнет не стал отвечать, а просто повернул к девушке лицо с лёгкой усмешкой, на котором и так все было ясно.

И все-таки, он никогда не начнет оскорблять других. Кратко, он был мизантропом. Он всегда существовал в диссонансе с окружающими, не находя точек соприкосновения и выбрав путь отречененного самопознания, как монах в Тибете.

– Я... – начал он вновь, но уже явно что-то иное, но резко остановился, прерванный движениями Кандалии – она поднялась со скамьи с, как оказалось, опустевшим стаканчиком кофе.

– Что? Продолжай. – она сама немного замедлилась, испугавшись того, как Ваэль дёрнулся. Это несвойственно ему.

Какое-то время он ещё неловко молчал, пока девушка не уселась поближе к нему, придвинула лицо и не заглянула в глаза, заставляя его поднять свой, почему-то испуганный, взгляд.

На его лице заиграло печально-доброе выражение, словно взрослый человек посмотрел на милого незнакомого ребенка, протянувшего ему сорваный очаровательный цветок.

– Я рад, что встретил тебя.

Таким Ваэль редко бывал. Он был романтичным, да, это агапэ проявлялось по-настоящему, но в источник его любви, когда-то сухой пустыне, ведь когда-то были болезненные трещины.

– Я действительно...

– Я тоже. – Кандалия закрыла глаза и прильнула к нему, ласково, по-кошачьи, прижимая нос к его носу в манере кунику.

Кандалия в безмолвии уставилась в небо, на котором, сквозь тяжёлые серые тучи, кое-где пробивались блеклые лучи солнца. Прохладный ветер усилился, внезапно подбрасывая листву в быстрый танец под шелестящую мелодию. Краски красного и жёлтого замелькали перед глазами и это как никогда показалось девушке завораживающим.

Эта идиллия не нарушилась, лишь ослабла, когда время стало близиться к закату и пришлось разлучиться, каждому по своим делам, которые, по правде говоря, не были никому из них стол важны. Кандалия расположилась в кресле-качалке на заднем дворе, наслаждаясь мирной погодой и читая, как любит, под лёгкий шум листвы и шорох страниц. Жить так беспечно, но не скучно, жить, не планируя каждый завтрашний день, но получать удовольствие от жизни.

Что может быть ещё лучше?

Меринда включила уличный фонарь, когда стало смеркать. Через какое-то время, поменяв положение, девушка отникла от книги и подняла голову вверх, уставившись на небо, затянутое лиловыми облаками. Луна чуть поблескивает вдали, почти полная. В голову приходили самые разные мысли и каждая сменялась другой, и ни на один вопрос не было ответа. Нимуэ считала, что где-то там, стратосфере, находится некая Геката. Что-то схожее на эту сущность, по функциям, но, возможно, не по самой сущности, которой за столько лет дали определенный облик. Наблюдает. По крайней мере, Кандалия не поклоняется ни Кельтской Богине ночи, ни матери демонов Лилит. С ними двумя знакома только из рассказов. При изучении иерархии демонов и начале проникновения в новую ветвь сатанизма – Люциферианства, Кандалия пыталась найти информацию и про Лилит, которую некоторые называют владычицей Ада. Бюрнетт неоднозначно к ней отнеслась по простым причинам – как она считала, в иерархии ада уж точно не имеет значения, какого пола существо восседает на троне, ведь как и среди ангелов, четкого распределения нет. Разве что, по некоторой теории, как раз таки, дети Лилит – они же инкубы и суккубы, покровители ночи – существа разных полов. А также девушка с ехидцей думала о том, как забавно люди переиначили на новый лад библейскую историю о Лилит, как первой жены Адама, ближе к направлению феминизма – такая непокорная и и властная изгнанница Эдема в итоге стала править Адом. Что ж, звучит действительно эффектно! А сколько здесь святотатственной вольности!

Лилит – это первозданная мать, богиня, кто-то считает ее единым с Иродианной, матерью бесов. Но, если конкретизировать, и вдаться в подробности, подумать, то Лилит, как мать демонов, будет выше чертородицы. Для пустоголовых это будут две ипостаси одного и того же, но опытный практик, сатанист и мистик, член салемского Ордена Бафомета – умеет вести дело с нечистью, а соответственно, разбирается в иерархии. Бесы – духи той же тьмы, но низшего ранга.

В часы таких раздумий Кандалия ощущала неимоверный интерес к мироустройству, к истине того, что скрывается в тонком измерении и думала об Ордене, как о сообществе действительно преобщенных.

Хотя, скептическая сторона девушки причитала, что никто никогда не узнает, кто на самом деле правит Адом и при контакте с демоном-адептом это можно спрашивать(в любом случае для начала это будет неэтично) престол занимает один единственный демон, один из первейших. Да, может быть демоница Лилит и порождает демонов, но на что ей потешать свое эго, израненное некогда требовательным Адамом, путем превзождения над жителями Ада?

В конце концов, у каждого своя картина мира. Религия лишь объединение людей с подобным мировоззрением.

Сейчас Кандалия думала о восприятии мира, вглядывалась в деталь окружения с таким любопытством, словно смотрит на все, спустя долгий сон – почти как забытое. Каждый абзац новой книги давал что-то новое, вводил в размышления. И Кастенада не давал прямых ответов, а лишь запутывал.

"Маги видят движение энергии. Но этого недостаточно, чтобы сказать, как и почему это происходит."

Девушка окидывает взглядом двор: щербатая дорожка из белого гранита, парковочное место для машины, коротко подстриженные газон, клумбы разноцветных роз под эркерным окном. Через него, чей подоконник был устлан множеством горшков с растениями, виднелась гостиная с обеденным столом, сейчас пустующим. Кухня находилась левее и сейчас там буквально порхала Меринда. Кулинария была ее призванием и, по совместительству, хобби.

В сознание норовили проникнуть давние воспоминания, но только образ стал вырисовываться и наполнятся четкими, почти позабытыми деталями, а сердце участило ритм, по ушам ударил гул машины. Полицейская машина заехала во двор. Кандалия поднялась с места и пошла встречать отца. Карл вышел из машины в синей рубашке с закатанным рукавом и черных прямых брюках, уже довольно помятых. Что сегодня? Только среда?

– Привет, Лия, — сказал он мягко, подходя ближе.

Обычно она не показывала, как сильно скучает по нему. Но теперь улыбка рванула наружу сама собой. Она даже чуть ускорила шаги, почти бегом, и вскрикнула:

– Папа! – она наклонилась к отцу, слегка обхватив его талию руками.

Карл, привыкший держать дистанцию, на мгновение замер. Лёгкая неловкость мелькнула на его лице: он покосился на неё, чуть приподнял брови, слегка развёл руки, будто не был уверен, как правильно поддержать момент.

"Ну и ну… кто бы мог подумать, что она сама придет и обнимет меня?"

Но внутренний порыв всё же взял верх: он аккуратно положил руки на её плечи, слегка прижимая её к себе. Это объятие было осторожным, почти сконструированным в голове, но в нём чувствовалось тепло, которое он редко позволял себе показывать.

"Не привык я к этому… Она редко так открыта… Да и я тоже… Но… пусть будет так. Пусть будет хотя бы минутка".

Мужчина наклонил подбородок, едва касаясь лбом её головы. Кандалия прижалась ближе, чуть опершись лбом о его грудь, и на мгновение мир сузился до этого тихого сада, крошечной дорожки и ощущений, которые никогда не нужно было проговаривать вслух. Она вдохнула, закрыла глаза на мгновение, и сердце как будто на секунду перестало биться.

– Давай, пойдём в дом.

С порога сразу как полегчало, с любимыми ароматами, что ударили ласково в нос – пахло выпечкой и тёплыми травами. И домом. Меринда обернулась из кухни: в руках у неё была деревянная ложка, щеки раскраснелись от жара плиты.

– Ты вернулся… – её голос звучал мягко, почти шёпотом.

Карл шагнул к ней и, не заботясь о том, что дочери всё видно, обнял жену, вдохнул запах её волос. Он задержался дольше обычного, будто пытался наверстать все часы, проведённые среди отчётов, рапортов и унылого мрака.

– Я соскучился, – признался он негромко.

Меринда улыбнулась ещё шире, но её глаза чуть блеснули, и она поспешила отвернуться к кастрюле, чтобы не показать лишних эмоций. Дочь смотрела на них с лёгкой улыбкой. В этот момент ей показалось, что даже отец, которого она чаще видела мрачным и строгим, снова стал тем, кем был раньше: в молодости, в ее детстве.

Они прошли в гостиную. Стол обеденный был накрыт белой скатертью с голубой вышивкой, в центре дымился суп в большой керамической миске, рядом, в углу стола корзинка с хлебом, ещё салат с зеленью, запечённые овощи. Всё выглядело так, будто этот праздный вечер не может ничем омрачиться.

Карл снял кобуру и аккуратно положил её на комод у стены, словно стараясь оставить работу за пределами комнаты..

Прошел к столу, почти бок о бок с дочерью, похватился, кидая косые взгляды на чуть не убранный кухонный гарнитур:

– Может, помочь?

– Уже все готово. – отозвалась женщина, докладывая тарелкам столовые приборы.

Карл повернул голову к дочери, поставившей на стол кувшин в пуншем, та, будто почувствовав, всинула подбородок. Мягко улыбнувшийся мужчина погладил Кандалию по волосам, забавно трепя ее объёмную челку, в нежном отцовском жесте.

– Вся в тебя.

Бюрнетт младшая поймала искрящийся взгляд матери, как раз когда та развязала красный фартук за своей спиной.

– Я вижу, Карл.

Она не стала спорить, отрицать, и это Кандалию удивило. Обычно знакомые отца – все твердили о том, что она его вылитая копия, внешне. Про магические способности подруги матери с Церкви умалчивали, или она не слышала, но во всем остальном она, почему-то, была уверена.

Времени на размышления и протесты не было, да и не особо хотелось, и, почти синхронно, все сели за стол. Карл, вытянув ноги, с облегчением выдохнул:

– Пахнет обалденно.

– Тебе нужно есть, а не только дежурить и думать о своих бумагах, – мягко пожурила женщина.

Меринда смеялась тихо, нежно, рассказывала о соседях, о новом рецепте пирога, который завтра собиралась испечь. Она старалась заполнять паузы, держать в доме атмосферу уюта и безопасности, словно сама была хранительницей очага.

Карл иногда вставлял короткие фразы о работе, о том, как "город опять притягивает всяких чудаков", но не углублялся - он знал, что разговоры о смерти и расследованиях за этим столом будут звучать кощунственно.

Ужин шёл неспешно. Суп оказался горячим и густым, хлеб хрустел, запечённые овощи таяли во рту. Карл ел молча, но каждая ложка будто возвращала его к жизни. Временами, когда короткая беседа сходила на нет, он поднимал глаза и задерживал взгляд на Меринде.

И тогда действительно казалось, что всё хорошо. Что этот вечер обычный, семейный, почти праздничный своей простотой. Никто не задумывался и наслаждался тем, что имеет.

Лишь изредка, на миг, Кандалия ощущала лёгкий холодок и тут кидала косой взгляд на окно напротив, открывающее вид на темный передний пустой двор. Здесь лишь они одни. И также быстро девушка оставляла это чувство, возвращаясь к вкусной домашней еде.

Она особо не участвовала в диалоге, строила в голове план вечера: после ужина выучить конспекты, потом посвятить немного времени своему гримуару, обратиться к Оробасу – так, как делала каждую ночь, почти каждую – и, умывшись и нанеся кремы, лечь спать. Ритуал её маленькой «беспокойной» жизни, придающий ощущение стабильности.

Снаружи шумели листья, создавая свою незатейливую мелодию, местами, из-за свиста ветра, походя на некий шорох. И должен был легко раслышаться намёк, свист бы складывался в мелодию, никем, к сожалению, не слышимую...

Листва за окном нашептала словами,

Что ночь наблюдает за светлыми храмами.

И если огонь в доме слишком горит,

То тень за порогом уже стоит.

Ветер, смеясь, расплетает дорогу,

Ведёт он незримых гостей понемногу.

И слышит лишь тот, кто не спит до зари:

За светом все

гда тьма идёт изнутри.

Глава 5 "Режущие грани осколков"

Ваэль ненавидел социализацию. За годы у него выработалась устойчивая социальная тревожность и привычка видеть в людях затейщиков пустых разговоров, поэтому он заговаривал только по делу – коротко и редко. К тому же он был совершенно не тактилен со всеми, кроме неё: одна мысль, что кто-то подойдёт слишком близко или хлопнет по плечу, вызывала отвращение. Даже аккаунт в Фейсбуке он завёл исключительно ради еженедельных заметок о квантовых теориях, а не ради знакомств.

Единственным человеком, рядом с которым не хотелось отгородиться стеной, была Кандалия. В разговорах с ней не было пустоты, а её присутствие не тяготило – почему именно, Ваэль до конца не понимал, но спорить с этим не собирался.

Он обладал астральным зрением и видел то, что скрыто от обычных людей. Новичок назвал бы это даром, но тот, кто понимал суть, знал: это проклятие. Слишком долгое пребывание в астрале разъедает рассудок – об этом писали в трактатах и предупреждали в Ордене. Эфир открылся ему лет с семи, постепенно, и если Кандалия, будучи потомственной ведьмой, видела его лишь при входе в астрал, то Ваэлю приходилось жить с этим постоянно. Поэтому он обходил перекрёстки, где на стыке дорог зияет чёрная кровоточина, к столбам тянутся нити липкой паутины, а на проводах замирает кто-то чужой из потустороннего.

Только рядом с Кандалией эфир стихал, и Ваэль словно погружался в солёное зелёное море. С ней он впервые за долгое время почувствовал себя нормальным: краски тускнели, чужие цветные ауры переставали давить, а липкий сумеречный страх под рёбрами отступал. Казалось, её энергия вбирает в себя тот самый эфир, который годами выматывал его.

Но недавно в библиотеке вместо неё он увидел нечто искажённое, злое и хитрое, а привычные шкафы с покосившимися полками вывернулись наружу, словно кровавые внутренности. Ваэль возвращался к этой картине каждый час. Обычно аура Кандалии горела золотом – и тем страшнее было гадать: то ли сбой восприятия, то ли демоническая игра, то ли над ней нависла беда. Хотелось верить в первое, самое безобидное, потому что остальные два варианта пугали слишком сильно.

В это утро он шёл в колледж в больших старых наушниках, пытаясь заглушить внешний шум другим – более терпимым. Колледж тяготил так же, как школа, но выбора не было: полтора года назад, подавая документы в новый филиал, он надеялся сбежать подальше от Салема и его бесконечного кошмара. Только кошмар следовал за ним повсюду, а из Салема по-настоящему не уйти – те же лица, тот же круг. Спасала разве что архитектура нового здания: современный проект с хорошим вкусом хоть ненадолго отвлекал от серой рутины.

Он прошёл мимо журчащего фонтана – в зале ещё почти никого не было, потому что он пришёл на пару минут раньше. Вода била вверх, словно споря с гравитацией, и это завораживало. У Ваэля бывали дни, когда он мог долго смотреть на тонкую струю ледяной воды из крана или на шелест листвы: только зацепившись взглядом за что-то неживое и отвлечённое, он переставал прокручивать мысли. Но здесь, на виду у людей, нужно было держать себя в руках. Спустя две минуты, когда сквозь открытые двери донёсся голос преподавателя, он одёрнул себя – и вода снова стала просто водой.

Коридор тянулся прямой светло-серой лентой между рядами синих шкафчиков, с которых кое-где свисали обрывки наклеек и магниты. Воздух ещё был прохладным, с лёгким запахом хлорки. Кандалии рядом не было, и от этого становилось тоскливо. Первая пара – математика. Он пошёл в сторону левого крыла, прибавив громкость, чтобы отгородиться от чужих голосов.

На секунду внутри всё дрогнуло, и Ваэль почти обрадовался, заметив знакомый силуэт. Но навстречу шла не Кандалия – аура была чужой. Готическое платье, кулон с пентаграммой, завитые локоны: издалека похоже, но лицо другое, хотя и смутно знакомое. Имена незнакомцев он почти не запоминал – они ничего для него не значили. Девушка шла прямо к нему уверенными мелкими шагами, и от этого стало не по себе.

– Привет, – протянула она певуче, остановившись меньше чем в метре. – Решил отгородиться от мира ещё до Хеллоуина? Или просто не любишь, когда тебя перебивают на парах?

Ваэль мысленно приподнял бровь, как делал при Кандалии, когда не улавливал смысл чужих слов, но внешне остался непроницаемым. Для девушки это молчание прозвучало тревожно.

Она училась с ним на одном потоке и всегда садилась так, чтобы хоть кто-то посмотрел в её сторону, волей не волей. На лекциях Жанна цеплялась к каждой детали, поправляла преподавателей и сыпала фактами – ей хотелось, чтобы её заметили, но сыграло все совсем иначе, и рядом так и не появилось никого, кто стал бы ей другом.

Взгляд её метнулся в сторону, под рёбрами заныла паника: то, чего она боялась с самого начала, всё-таки случилось.

"Ну вот, опять, – мелькнуло у неё в голове с горькой усмешкой над самой собой. – Строишь из себя самую умную, а перед ним всё равно рассыпаешься в ноль"

– Ваэль? – спросила она чуть тише, когда парень будто очнулся, сделал шаг назад и моргнул дольше обычного. – Ты меня слышишь?

– Ты кто?

Конечно, не помнит. Идиотка, на что ты вообще рассчитывала? Она уже хотела назвать своё имя и перевести всё в лёгкую шутку, когда сбоку, почти над ухом, раздался резкий голос:

– Эй, где ты застрял, Ваэль?

Кандалия. Чёртова ведьма.

Ваэль мгновенно повернулся на зов, и прежде чем Жанна опустила глаза, она успела поймать в его синих глазах то, чего сама так хотела добиться, но видела только в собственных мыслях – живой интерес и восхищение, обращённые не к ней, а к Бюрнетт.

– Что на тебе надето? – бросила Кандалия, и вопрос повис в воздухе.

Жанна не сразу разглядела её, но узнала сладковато-приторный шлейф духов – этого хватило, чтобы в деталях представить надменную осанку и тяжёлый, почти лисий взгляд.

– Я к тебе обращаюсь, Жанна.

Она застыла, в ушах глухо стучало сердце. Когда чья-то рука дёрнула её за плечо, Жанна на миг подумала, как бы ей хотелось, чтобы это была его рука – холодная и лёгкая. Сколько раз она представляла его прикосновение, и почему оно достаётся той, на кого он смотрит иначе? Внутри что-то щёлкнуло, и ровный, ледяной голос проговорил: этого не будет, пытаться больше незачем, смысла нет.

Злость обожгла так сильно, что захотелось сорваться, ударить, вырвать этой девчонке волосы – но сдержанность была единственным, что она умела беречь, и оставалось лишь варить этот кипяток внутри. «Почему не ко мне? Почему ты не смотришь так на меня?»

– «Покинь свои мечты, Жанна», – тихо отозвался голос, словно лезвие провело по тонкому фарфору. Скрип резал слух, но голос перекрывал его. Щёки обожгло холодом, внутри что-то словно надломилось и полоснуло острой болью. Она попыталась выдохнуть резче, но в пересохшем горле вышел лишь сиплый хрип. Пересилив оцепенение, Жанна сделала шаг назад, другой, почувствовала жар по всему телу и побежала.

И никто не сочтет важным обратить на нее должного внимания, несколько окружающих людей провели девушку недоуменным взглядом, но на этом все.

– Это все странно... – раздался мужской баритон.

– Ничего странного. Один диссонанс: Чудной макияж эмо и готическое платье. Сочувствую.

Ваэль, чуть приподняв брови, перевел глаза с отдалчющейся пышной черной юбки на велюровые обтягивающие брюки и лёгкую черную рубашку с рюшами.

На него стала накатываться какая-то волна, словно бы поток морозного январского воздуха ворвался в открытый коридор и сковаал в своих объятиях. Но ему это так нравилось. Синие глаза с такой трепетной внимательностью вглядывалась в простые серьги-крестики, слегка сверкающие серебром средь светлых волн волос. Каждый день девушка была безупречна.

– Я скучал.

– Да? А мне показалось, ее компания тебя заинтересовала.

– Хм, нет. Я же сказал, она странная.

– Ботанши не могут быть адекватными.

Почему-то любимая держала дистанцию, поставив руки вбоки. И сейчас брюнет как раз заметил, что она все ещё вглядывалась в невидимые следы сокурсницы, сощурившись.

– Что у нас, лекция по математике?

– Да, 302 аудитория.

– Отлично.

– Математика – это отлично?

– После Жанны и общество Джона Брауна будет терпимым. – не стала скрывать своего негодования девушка.

Ваэль не хотел лезть в темные глубины Кандалии, чтобы отыскать сундук с выцарапанным на нем: "невыносимая Жанна:не открывать, или вас сожрет Ктулху". Что-то случилось и это было ему ясно, но если и была какая-то проблема, то не серьезная - он не собирался вникать в их девичьи разборки. Да, Кандалия могла "переборщить", и с одной стороны поступать несправедливо к человеку, но участь этого незнакомца и вершение правосудия парня никак не заботило.

Но что-то возлюбленную, всё-таки, вывело из себя. Она будто наэлектризовалась, как провод. Миновавший их по кориору первокурсник отшатнулся, оглянувшись на Бюрнетт, пропуская ее дальше.

Длинноволосый брюнет мягко коснулся чужого плеча, привлекая к себе внимание. Кем бы Кандалию не считали, но долго злится на парня она не могла:

– После второй пары пойдем возьмём в кафетерии наггетсы и суп с фасолью? Сегодня вторник, как раз.

Недолго ожидая, парень получил одобрительную улыбку в ответ. А пока его ждали неприятные в своей нудности часы математики. Всей душой меланхолик со знаком зодиака рак терпеть не мог точные науки. Что угодно, но только не рассчитывать производные в интегралах, черт возьми, он не успевает даже записывать, а спустя полминуты короткого разговора на доске преподаватель уже решил целый пример и хочется зарыться в землю.

Увы, только в девятнадцатом веке рождались последние поэты-математики, далее что-то с человечеством пошло не так.

Он не представляет, как будет сдавать сессию зимой... Хотя в прошлом году ведь сдал.

А Кандалия усердно записывает лекцию и успевает делает заметки на полях. Да, таким угловатым и дерганным почерком... Кажется, так у нее выглядят тетради только по математике и физике...

Она с трудом терпит эти предметы. Да, изначально зародилась привычка учиться и пытаться преуспеть во всем – у тебя же нет проблем и преград, да, Денница? Наличие иных, магических способностей, однако, не добавляет математических способностей.

Серьезно, после двух лекций от Джона Брауна мозг кипит так, как если бы она прочла за одну ночь целый хонкаку-детектив.

Блаженный звонок знаменовал окончание мук, и, нетипично для себя, Ваэль быстро собрал вещи, не дописав конспект, быстрее, чем девушка. Ещё несколько долгих секунд он ждал, пристально следя за резкими движениями девушки. Поджав губы, она закинула ручку на дно сумки и небрежно захлопнула тетрадь на пружине, помяв листы на сгибе. Челка закрывали ее глаза, и поэтому парень не увидел как в них вспалахивали красные раскаты грома.

Поделом. Лишь бы не смотреть на эти примеры, от них кипит в мозгах.

– Почему сегодня так много людей? — в накрывающих со всех сторон волнах шума Кандалия утробно зарычала. Ей решительно всё не нравилось сегодня. — Я хочу найти укромное место...

– Ты просто не замечала, — Ваэль мягко коснулся её локтя, перехватывая тяжёлую сумку. — Наш столик должен быть свободен.

Четвертый с конца солик в самой глубине кафетерия, стоящий у окна, зиял как остров среди дикого океана. Бюрнетт смотрела на окружающих, вглядывалась во все знакомые лица и старательно пропускала мимо ушей приветствия сокурсников.

– Может, мы успеем ещё заказать еду...

Ваэль не любил столпотворение и потому, всегда обедал с девушкой после четвертой пары, но увы, сегодня голод мучал больше обычного – утро обошлось без, чего уж там, завтрака, перекуса даже. И сегодня голод творил дикое – мгновение и брюнет собрался схватить девушку и внаглую пробраться сквозь толпу, не видя никого. Что он, в принципе, никогда не делал. Избегал социума в любом случае.

Голод. Ему вообще редко когда остро ощущалась потребность в пище...

Девушка опередила возлюбленного, схватив его за руку так, как если бы нацепила на него наручники, и потащила сквозь толщу толпы. будто боялась потерять в этой реке смеющихся в разных направлениях людей.

– Хей, Кандалия!

Доля секунды и ведьма дала себе обещание, что сварит обладателя этого низкого и приторно хриплого голоса, в котле. А когда парень в яркой красной форме игрока волейбольной команды махнул рукой, то тут же отказалась от этого обещания. Она тут же развернулась на невысоких каблуках и направилась к Дрою.

– Я занял тебе место!

"Хрен тебе, ты даже не думал, что мы пойдем сейчас обедать..." – Губы Ваэля сложились в тонкую линию, как только он заметил эту лощенную физиономию.

Скорее всего, Кандалия подумала о том же самом, но сейчас не это не заботило и она шустро пропустила едкие мысли. Она бы обошлась перекусом, но вот ее парень был голоден. Парень, которого демонстративно проигнорировал этот индюк. Когда-нибудь ему воздастся, но не сегодня.

– Как это любезно с твоей стороны. – натянув сладкую лисью улыбку, обратилась Кандалия к блондину, любезно пододвинув стоявших впереди у раздачи первокурсников, чтобы пропустить девушку вперёд.

– Всегда пожалуйста, – слегка сощурившись, как всегда Тернер делал когда что-то бегло анализировал, на долю секунды он поднял взгляд поверх девичьей головы и, как ожидалось, не получил теплой благодарности от мрачного от визави – мы сегодня ещё не виделись? Доброе утречко.

– Где остальные? – По привычке выдала первое попавшееся в голову девушка, чтобы занять пустоту другой бессмысленной светской беседой.

– На улице, я вынесу им еду.

– Свежий воздух, славно. – вдруг раздался другой, мягкий голос, громче обычного, и Дрой вновь метнул острый как бритва, взгляд на Ваэля.

Кандалия понимала, надо терпеть. Хорошие связи, хорошие возможности. Ничего криминального, но чего Ваэль то вскипел?

– Сегодня четверг... Блюда обещают быть лучше обычного. – понизив голос, молвит Кандалия. Она чуть подтолкнула лавеласа колледжа в плечо, моментально переключая на себя его внимание. Особое, липкое внимание.

На ней был яркий красный кроп-топ с длинным кружевным рукавом, на взгляд Дроя, чертовски провокационный. Ткань топа была почти полупрозрачной, хотя рюши на воротнике строго и плотно прикрывали линию ключиц. Обтягивающие велюровые брюки клёш завершали образ. В голове парня мгновенно вспыхнул опасный, оценивающий маркер, из тех, что заставляют парней оборачиваться вслед.

"Карен бы сейчас точно дар речи потерял", – про себя усмехнулся Дрой, представив реакцию друга. Тот уже месяц настырно требовал устроить вечеринку и обязательно вытащить туда Бюрнетт. Специально для него. По-дружески, разумеется.

Дроя одновременно раздражали и забавляли эти чужие амбиции. Уилвертон целился на Кандалию так, словно она была реальной добычей, но капитан, в отличие от друга, слишком хорошо осознавал её недоступность. Как бы Бюрнетт ни заигрывала с ними, её истинные границы оставались нерушимыми. Было сложно даже представить, что должно произойти, чтобы Кандалия добровольно шагнула в их круг и стала чьей-то девушкой. Его или Карена – неважно, Дрой бы даже великодушно уступил ему право первого шага. Ему и самому порой было любопытно прикинуть: а каково это вообще, быть с ней в паре? Не только ради того, чтобы их совместные фото взрывали локальные чаты колледжа, а просто... каково это.

– Заказывайте, молодой человек.

– А, – блондин резко отвернулся от Кандалии, стряхивая наваждение – две порции каши, три мясных стейка, два ротеиновых шейка с бананом и клубникой, яблочный сок, двойная порция скрэмбла, один бургер-экстра.

Забрав первый увесистый поднос с едой, Дрой на прощание коротко подмигнул и удалился на задний двор, где за редкими столиками уже обустроилась его небольшая компания, вдобавок к ним присоединились третьекурсники.

Не скрывая улыбки образцово-доброжелательного человека, Кандалия повернулась к раздаче. Настроение, вопреки паршивому началу дня, заметно улучшилось, и она решила заказать порцию побольше. И дело было вовсе не в Тёрнере, хотя то, как легко он на мгновение впал в транс от её близости, льстило эго. Сегодня можно было поставить ментальный плюс: она блестяще справилась со своим негодованием, переплавив его в чистое обольщение.

"Ваэль поест сегодня хотя бы нормально. Маминых чизкейков, собранных на одну меня вообще не хватает на двоих. Да и то, не всегда... Совсем забываю."

Кандалия обернулась, собираясь передать Ваэлю первый поднос, но за спиной никого не оказалось. Он исчез так тихо и бесследно, что даже внутренний навигатор дал сбой. Студенты, стоявшие следом в очереди, о чём-то переговаривались, но пространство прямо за её плечом пустовало. А ведь ещё минуту назад он буквально дышал ей в затылок, ровно до того момента, пока она не переключилась на Дроя.

Она удивилась сначала, а потом уже сделала себе замечание быть повнимательнее, будто бы она упустила не парня, а маленького ребенка.

– Я сейчас заберу второй. – кивнула она девчонке с милированными волосами за ней в очереди и быстрым шагом направилась к их столику.

Несомненно, он поспешил занять их место. Он был уже там, положил свою сумку на второе, соседнее стуло. И все же, она оставила себя - "не стоит так напрягаться".

Заприметив ее приближение, Ваэль тут же поднялся с места, чтобы взять вежливо из рук поднос. Как будто предвидел.

Он ничего не сказал, когда Кандалия села уже напротив и почти что сразу принялась за немалую порцию риса джолофа, который обычно не брала. Он ничего не говорил и следующую минуту, девушка вскоре заподозрила неладное, заметив его странную сосредоточенность, даже некую усидчивость в поедании еды.

– Ты настолько был голоден?

И тогда он поднял на нее взгляд. Тяжёлый: синие глаза с редкими ресницами превратились в грозовые тучи. Кандалия нервно сглотнула, дожидаясь ответа.

– Зачем ты это сделала?

Непроизвольно девушке хотелось недоуменно уточнить, что именно, хотя внутри она полностью понимала, о чем речь. Это было и раньше, по правде говоря, но Ваэль не всегда это замечал, как ей тогда казалось.

– Захотела.

– Почему ты так любезна с ним? – тут же выпаливает парень.

– Нужно поддерживать связи. – ответила она, стараясь говорить ровно.

– Таким образом? – выпалил Ваэль. Голос не повысил, но в нём появилась та самая жёсткость, которую она слышала очень редко

– Ему нравится, я знаю.

– Ему нравится, - протянул последнее слово Ваэль, кивая головой в фальшивом знаке понимания – А ещё ему нравится... – он хмурит брови в непривычном негодовании – Когда ты крутишься вокруг него. И не только.

– Ваэль...

В горле сухо. Ей даже сказать нечего. До этого все подобные случаи были пустяковые для нее, а сейчас что не так она сделала?

– Ты думаешь, что видишь их насквозь, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Но ты видишь только оболочку. И считаешь, что этого достаточно.

Она не знала, что он видит ауры. Не знала, что для него каждый человек – это сплетение цветов и теней, которые никогда не врут. И что Дрой, например, светится тусклым, грязно-оранжевым – вожделением, перемешанным с желанием обладать.

– Я не думала, что тебя так заденет. Я вообще не думала, что в этом что-то будет. Мне нет до него дела и это все...

– Ты переоцениваешь себя.

Она ошарашенно отодвинулась, села, выпрямила спину и смотрела, как чуть покачивается крест на чужой груди. Он тут же опустил глаза в тарелку, возвращаясь к еде, и теперь в его движениях сквозила резкость.

Как бы это не прозвучало, Кандалия поняла о чем речь. Не в том плане, что она не достаточно настолько влиятельна благодаря одной своей внешности. Слишком уверена в своих силах?

Кандалия сидела, чувствуя, как внутри всё сжалось. Она хотела спорить. Оправдываться. Объяснять, что это была просто игра, что она не всерьёз. Хотела возразить, что ничего не рискует, что контролирует ситуацию, что Дрой для неё – пустое место. Но слова застряли в горле.

– Я беспокоюсь за тебя. Будь с ним поаккуратнее.

И он больше ничего не сказал, приложив все усердия к трапезе. Но она-то знала: это не беспокойство, может быть, частично, это ревность. Холодная и тяжёлая, которую он не умел выражать иначе.

А вот девушке есть перехотелось. Она только открывала рот, чтобы что-то сказать, ведь с другим бы человеком моментально нашла бы, что сказать. Но сейчас нужно было молчать. Она сидела в тишине, в их тишине, ей не было дела до окружающих людей. До однокурсников, девчонок из команды Эрвина. Они всегда ее звали к ним за столик, чтобы что-то обсудить, и не всегда приятное. Они сейчас весело хохотали на противоположном ряду неподалеку, а ещё Эрида, музыкальная группа, Мадлен и Эллен в своей компании, Алекс с Даниилом и несколькими незнакомыми парнями, висящими на волоске от отсчисления.

Она через силу что-то поела из своей тарелки. Допила паршивый кислый яблочный сок. Буквально влила в себя несколько глотков.

Они никогда не ссорились, Ваэль никогда не проявлял свое негативное настроение в ее сторону.

Кандалия резко поднялась, едва не задев коленями край стола. Оставшиеся на тарелке наггетсы выглядели омерзительно мёртвыми, и ей нужно было срочно избавиться от этого подноса, просто чтобы занять руки, которые начало мелко трясти. Она потащила пластиковый поднос через весь зал к окну приёма грязной посуды. Кандалия шла на автопилоте, слушая только гулкое, тяжёлое сердцебиение, отдающее прямо в ушах. Металлическая вилка с тихим, раздражающим дребезжанием каталась по подносу от каждого её шага. Глухой стук, с которым она впихнула пластик на общую стойку раздачи, прозвучал для неё как выстрел.

Всё. Предлогов больше не осталось.

Она обернулась назад, к их столику. Парень продолжал сидеть, но уже не так активно хлебал суп.

"В любом случае, мне нужно вернуться за сумкой... Мне ведь не за что извиняться? Перед ним?"

Кандалия сделала глубокий вдох, заставляя себя переставлять ноги. Каждый метр до их окна у ивы давался с трудом. Ей жуть как не хотелось признавать, что её идеальный кокон дал трещину. Она подошла к столику, но Ваэль не поднимал головы. Он сидел неподвижно, и Кандалия замерла в шаге от него, неотрывно уставившись на его руки.

Она ждала. Секунду, пять, десять. Ждала, пока он наконец нарушит эту удушающую тишину, поднимет на неё свои синие глаза и покажет, что между ними всё по-прежнему. Ей нужно было встретиться с ним взглядом, чтобы содрать это липкое напряжение, прочесть его мысли, подчинить или подчиниться самой, но Ваэль упорно смотрел мимо неё, в полированную поверхность стола.

И тут резко тишину разорвала громкая, настойчивая музыка, зазвучавшая прямо из женской сумки. Ваэлю же вообще никто не звонил, кроме редких случаев его девушки, когда на сообщения он не отвечал подолгу.

Кандалия достала из кармана мобильник с брелоком-месяцем, опустила шторку уведомлений и среди всякого хлама в сообщениях чата, наткнулась на пропущенный от Нимуэ.

"Он будет заподозревать что-то? Вдруг он думает, что у меня другой? Но у нас же контракт..."

Девушка подняла взгляд, не сдержавшись перед секундным порывом. И столкнулась с его синими глазами, смотрящими прямо на нее, в одном отблескивались лучи солнца.

– Нимуэ.

Понятно, что не Дрой, черт дери, он бы сам прилетел сюда на крыльях ветра, чтобы полюбезничать.

– Будешь наггетс?

Она почти подавилась воздухом от такого, казалось бы, простого вопроса. Он серьезно не мог доесть один несчастный Наггетс или как это понимать? После всего он предлагает?

Ваэль знает, она равнодушна к такой еде. И он сам от них без ума.Он уже вставал с места, аккуратно отодвигая обычно шумный пластиковый стул.

– А ты..?

– Не хочу.

Кандалия непроизвольно подалась вперёд, в её голосе промелькнула паника. Она испугалась, что он сейчас просто выбросит этот чёртов поднос и оставит её одну.

— Отнесу посуду, — эажоуг глухо зазвучал его голос. — Ты сама отнесла половину риса на отходы...

Словно придавленная грудой камней за плечами, Бюрнетт рухнула обратно на стул, еле удерживая в руках телефон.

"Может, мне стоит спросить прямо? Я не могу-не могу-не могу..."

И одновременно она открывала чат с Нимуэ, просматривая непрочитанное.

"Где вы? Не могу вам найти нигде"

"Философия была такой нудной, треш"

Кандалия машинально принялась набивать ответ, судорожно соображая, чем может помочь присутствие подруги. Спасёт ли её появление от этой невыносимой тишины на двоих? Или сделает только хуже? В какой-то момент мозг ведьмы просто отказался анализировать.

«В кафетерии».

– Что она пишет?

Кандалия аж вздрогнула. Ваэль вернулся слишком быстро. Теперь он стоял вплотную к столу, нависая над ней высокой, тёмной и пугающей скалой.

– Спрашивает, где мы.

"И что ты написала?"– этот каноничный, ревнивый вопрос почему-то сам собой зазвучал в её мыслях. Изредка у Кандалии случались такие приступы чернейшего сплина, когда весь мир переворачивался вверх дном, и она подсознательно ждала от людей предательства, жестокости и скотства. Хотя в реальности её мало кто обижал. Вроде бы.

Ваэль просто кивнул, еле заметно, даже не шелохнулись его свисающие на лицо волосы.

Какое ему, черт возьми, дело до Нимуэ? Он просто хочет сгладить углы, что у него никогда не получалось, и может лишь задавать несуразные вопросы.

Парень вновь садится напротив, а не просто наклоняется и забирает свою кожаную сумку.

– Прости меня, пожалуйста. – выпалила Кандалия, не мигая уставившись в потемневший дисплей телефона.

— Чего? — после долгой, звенящей паузы переспросил он почти шёпотом.

— Прости, — повторила Бюрнетт, до боли прикусывая изнутри нижнюю губу

Ей жизненно необходимо было извиниться. Она не понимала толком за что: за Дроя, за свою вспышку высокомерия, за то, что заставила его ревновать И все равно, она ждала слов любимого, как приговора.

– Тебе не за что извиняться, ты чего? – этот тихий баритон все равно был услышан среди общего шума и гомона голосов, не сливаясь с ним.

Но она сидела не двигаясь, не в силах "отойти". От такого, как она знает из опыта, попускает не скоро ее.

Половина большого перерыва уже пролетела. Студенты лениво потянулись к выходу из зала. Ваэль тоскливо провожал их глазами, словно отчаянно пытался уцепиться взглядом за кого-то чужого, лишь бы не оставаться один на один с её безмолвным страданием. Спасения не было, его личное спасение сидело прямо перед ним, и он давно это принял.

Неожиданно большая, холодная ладонь Ваэля накрыла её дрожащие пальцы, всё ещё сжимавшие смартфон. Рука парня на секунду замерла, а затем мягко, успокаивающе погладила тыльную сторону её ладони. Кандалия затаила дыхание, боясь спугнуть этот момент.

– Хеллова, я с новостями! – громогласно раздалось совсем рядом.

От неожиданности Бюрнетт резко дернулась, оборачиваясь на звук. Не дожидаясь приглашения, Дрой бесцеремонно вклинился в их пространство и с ходу начал свой рассказ...

– А у нас тут...

Он склонился над столом, картинно покачивая головой в такт какой-то танцевальной музыке, гремящей в его беспроводных наушниках. Его поза выглядела заговорщической, словно они были в тайном сговоре, но говорил Тёрнер намеренно громко. С чего бы ему шептаться? Его должен был слышать каждый. У него не водилось ни проблем, ни загонов – он был признанной звездой колледжа.

– Новенький. – И на лице расползается ехидная усмешка. Светло-зелёные, травянистые глаза Дроя в ожидании уставились на Бюрнетт. Кандалия даже бровью не повела. Её взгляд оставался полуприкрытым, лицо выражало меланхоличное спокойствие.

– Да? И кто таков? – спросила она куда более безэмоционально, чем блондин ожидал.

Если Тёрнер так хочет играть в «главную сучью парочку школы», которая собирает сплетни и милостиво разносит их по подчинённым, что ж — пусть играет. Кандалия была не против подыграть.

– Индеец, ну, почти. Может, полукровка. Но индеец, прикинь! Разве они не должны сидеть в своих резервациях, ближе к природе, м?

– Что? Новенький, он откуда-то издалека?

– Та кто его знает, не могу сказать, что из крупного штата. Я только видел его в коридоре с заучем, получал расписание, экскурсию и все такое. Что предпримем? Карен думал взять его под свое крыло.

Ни Ваэлю, ни Кандалии не нравился этот тон. Слишком деловито спортсмен относился к людям, слишком беззаботно полагал, что с любым человеком можно провернуть что угодно. Прямо как она сама.

Но в любом случае, даже Бюрнетт уже поняла, что Дрой что-то замышляет. Проверить, изучить, доброжелательно пригласить в свою команду и понять его слабые и сильные стороны. Чтобы сделать вывод: является ли новенький потенциальным соперником. У него иначе не бывает.

"Но до чего же этот индеец его завел,а..."

А ведь новенький может быть человеком не то, чтобы хорошим, а слишком... В её представлении коренные жители штатов виделись людьми наивными, чистыми и слишком далёкими от циничной современной жизни. В таком обществе, как их колледж, подобные одиночки быстро становились изгоями. Хотя Салем – это, конечно, не избалованная Калифорния и не Голливуд... здесь свои правила.

– Что же, надо глянуть на него...

– Ты уже поела? То есть, вы уже поели? – блондин резко перевёл взгляд на Клепенхарта.

Ваэль сидел тише воды, до тошноты спокойный, словно удав. Дрой всегда втайне раздумывал, как бы вывести этого мрачного парня на эмоции, ведь его лицо вечно казалось непроницаемой каменной маской.

Пока баскетболист отвлёкся, Кандалия попыталась поймать взгляд любимого, чтобы без слов узнать, как он хочет поступить.

"Лучше не самовольничать..."

– Да, мы уже...

– Вот и замечательно! Погнали! – в своей привычной дерзкой манере Дрой резко оттолкнулся руками от столешницы, так что весь стол жалобно пошатнулся. Развернувшись, он направился к выходу из кафетерия, попутно выкрикивая кому-то в толпе: – Привет, Алан! Генри! Сколько у вас пар сегодня? Отлично, тогда после трех жду на площадке!

– Все в порядке, просто глянем, кто это. – надевая сумку на плечо, бросает девушка.

Она поспешила за Дроем, чья яркая красная куртка уже мелькала в дверях, но её не оставляло липкое, удушливое ощущение. Вся она была наэлектризована, как оголённый провод под напряжением. На ходу Бюрнетт достала телефон, собираясь написать Нимуэ, но пальцы не слушались, а мысли путались: "Где её черти носят? Было бы удобно перехватить её в холле... Нет, к чёрту, сначала нужно понять, куда Дрой нас тащит.".

У самого выхода из кафетерия Кандалия резко замерла и обернулась. Ей жизненно необходимо было удостовериться, что Ваэль не остался там, в пустеющем зале.

Брюнет следовал за ней безмолвной, послушной тенью, возвышаясь над толпой студентов на целую голову. Её личная константа. Наткнувшись на её пытливый взгляд, Ваэль молча сократил расстояние и мягко коснулся ладонью её спины между лопаток. Это простое, привычное прикосновение на секунду заземлило Кандалию. Она благодарно улыбнулась ему, мысленно уверяя себя, что всё под контролем и они со всем справятся.

Они вышли в центральный холл. Не прошло и пары минут, как Дрой вывел их к распутью коридоров, и в этот момент в глубине прохода замаячил новый силуэт. Новая, чужеродная аура.

Неизвестный двигался неторопливо, с любопытством оглядываясь по сторонам и цепляясь взглядом за каждую деталь. Высокий парень, чьи густые, тёмные кудри небрежно обрамляли лицо, спускаясь чуть ниже ушей. Он притормозил у доски объявлений, скользнул глазами по плакатам местной агитации вроде «не курить, не пить и вести себя прилично». Кандалию эта дешёвая пропаганда всегда до тошноты раздражала. А вот новенького она, кажется, позабавила – он едва заметно улыбнулся. Этот полукровка улыбнулся так легко, открыто и безотказно, что у Бюрнетт внутри всё с грохотом перевернулось вверх дном.

Он. Снова. Здесь.

Парень шёл дальше. Студенты проносились мимо, пока никто не пытался завязать с ним разговор, толпа почти не замечала его. Дрой, возможно, остался бы стоять рядом с Кандалией, но его громко окликнули ребята из команды. Капитан чертыхнулся, накоротке изобразил пальцами у уха жест телефонной трубки, мол, "я звякну позже", и поспешно удалился. Его исчезновение зафиксировал лишь Ваэль. Кандалия уже ослепла для внешнего мира. Они стояли в десятке метров от новенького, посреди гудящего коридора. Ваэль внимательно следил за девушкой, переводя тяжёлый взгляд с ее застывшего лица на приближающегося незнакомца. Он пытался уловить, нащупать их невидимую связь.

Девушка пытливо вглядывалась в черты парня, не веря собственным глазам. Её брови шокировано опустились, глаза округлились, и эта неприкрытая, дикая беспомощность была ей абсолютно не свойственна. Кандалия смотрела на парня, но даже не замечала, во что он одет, хотя обычно чужой внешний вид волновал её в первую очередь. Нет, она неотрывно, гипнотически всматривалась в его лицо... Она знала этого человека. И, судя по всему, до последней секунды не верила, что он вообще может существовать в этой реальности.

Ваэль читает Кандалию в кои-то веки без замков и без блокировки, сейчас это так легко и удивляет, и видит уйму других эмоций. Капенхарт читал её как открытую книгу и видел большое море: от багровой злости до светлого, почти детского эроса.

Он не знал, что будет дальше. Но чувствовал: этот парень пересечётся с ними. Перережет их линии жизни. Не сегодня, так завтра. Ваэль не был бессилен, но понимал, что любые логические действия сейчас бессмысленны. Больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас перехватить руку Кандалии, крепко сжать её пальцы, чтобы согреть себя и наконец отрезвить её, вернуть из этого транса обратно в реальность. Но собственнический, глухой инстинкт внутри него был куда сильнее здравого смысла.

Кандалия чувствовала себя заброшенной на необитаемый остров. Шум толпы превратился в глухой гул под толщей воды. Ничьё присутствие вокруг больше не имело значения.

– Что-то случилось? – негромко, вполголоса спросил Ваэль. В грохоте перемены этот вопрос услышала только она одна – прямо у себя в голове.

Что-то случилось?

Что-то.. слу-.

Мысли Кандалии метались, как испуганные птицы, она больше не могла их контролировать.

"Откуда он здесь, откуда?!"

"Не уходи!.." почему-то думает она, смотря на метиса, но не думая о нем в тот момент. Он и не собирается уходить, ему просто некуда, его маршрут изначально лежал прямо по коридору, к кабинету директора. Хотя... нет. Парень вдруг остановился, словно окончательно запутавшись в незнакомых поворотах, и резко развернулся в противоположную сторону.

Дыхание встало поперек введённого судорогой горла, в ушах шумит, Кандалия не замечает больше никаких звуков.

Пульс барабанной дробью стучал в висках.

"За что..?"

Ваэль осекается, опускает глаза вниз, чтобы увидеть, как девичья ладонь плотно сжала его его руку. Индеец приближается к кафетерию, видно, что он что-то бубнит. Мысли вслух – это он, все сходится.

Ваэль на секунду засмотрелся, и это стало, по его мнению, оплошностью – рядом, где стояла девушка, раздался грохот железа, как если бы захлопнулся со всей силы шкафчик.

Боль расцветала в ее затылке распустившиеся цветком, когда она потеряла равновесие и опрокинулась назад. Единственной опорой с реальностью была его рука. Парень мгновенно рванулся вперёд, подхватил её под спину и единым резким движением притянул к себе, удерживая её обмякшее тело, словно тряпичную куклу.

Ей показалось, она услышала, как брюнет что-то говорит, но это не особо имело сейчас значения. Сердце в груди пропустило удар, прежде чем забиться чаще.

"Он так изменился!"

В какой-то футболке, с джинсовой курткой, перекинутой через руку, мешковатых штанах, он проходил мимо. Но в глубине карих глаз она узнала его. Услышав грохот, он мгновенно выхватил её из толпы, будто искал именно этот источник шума, и их глаза наконец встретились.

Годы, словно шторм, выбелили его черты, стерли детскую наивность и дали немного юношеской дерзость, но… Волна сомнения, как холодная вода, обдала девушку. Его лицо, ставшее более мужественным, всё ещё хранило знакомые черты. Только теперь... что-то было во взгляде.

Он не давал покоя. Он вьелся в мозг как назойливая муха.

"Что это? Разочарование? Или… Или узнавание?"

Спасибо за чтение

Вернуться к книге