Полдень-джаз
Глава 14, часть 1 — Франкфурт – Майами, 2021
Франкфурт – Майами, 2021
Лёша сидел в бизнес-лаунже у большого окна. Солнце уже опустилось к горизонту, и самолёты на стоянках отбрасывали длинные тени. Он рассеянно наблюдал за погрузкой багажа, время от времени поглядывая на часы. До посадки на его рейс в Майами оставалось около получаса.
Тур закончился, и теперь, когда больше не нужно было никуда спешить, особенно чувствовалась усталость. За последние недели он дал аншлаговые концерты в двадцати городах и сменил столько гостиниц, что уже с трудом вспоминал, где именно останавливался. Хотелось домой, хотя впереди оставался ещё долгий перелёт.
Он прикрыл ладонью рот, подавляя зевок, и не сразу заметил подошедшего официанта. Тот о чём-то спросил его по-испански. Лёша поднял глаза и вежливо улыбнулся.
— Простите, я не говорю по-испански.
— Извините, сэр. Что вам принести? — без заминки перешёл на английский официант.
Лёша попросил чёрный кофе. В Европе уже наступал вечер, а в Майами был ещё день, и до ночи по домашнему времени следовало как-нибудь продержаться. Иначе потом ещё с неделю придётся восстанавливать режим, а мелатонин в последнее время действовал на него примерно как мятные конфеты.
Проводив официанта взглядом, он наклонился к стоявшей у кресла сумке и достал планшет, чтобы чем-нибудь заняться до посадки. После разблокировки на экране появилось интервью — ровно там, где он остановился в прошлый раз. За гастролями Лёша совсем забыл, что так и не досмотрел его до конца. Судя по таймеру, оставалось всего семь минут. Он немного помедлил, глядя на застывший кадр, затем достал наушники и включил запись.
На экране появилась небольшая тёмная студия, где они записывали заключительную часть интервью. На чёрном фоне выделялись два освещённых софтбоксами кресла и столик между ними. Лёша вспомнил, как душно стало к концу разговора и как ему хотелось поскорее выйти и глотнуть свежего воздуха.
— В этом году вам исполнилось пятьдесят, Алексей Алексеевич, — продолжал блогер, глядя на Лёшу с лёгким прищуром, — уверен, для вас это серьёзный рубеж — milestone, как принято говорить в вашей нынешней среде. В конце концов, вы — первый и пока единственный музыкант из постсоветского пространства, которому удалось не только прорваться на музыкальный рынок США и Европы, но и добиться там признания. Пусть не такого массового, как это было на просторах всего СНГ, зато совсем другого уровня и качества. В начале этого года вы получили «Грэмми» за композицию, которую написали для фильма «Полдень-джаз». У вас за плечами мощная коллаборация с джазовым гитаристом Сэмом Бредли, работа с певицей Эш, дуэт с Джоном Ли... даже Стинг приглашал вас записывать пианистические партии для своего нового альбома, а кумир вашей юности Стиви Уандер лично жал вам руку. С такими достижениями шагнуть в шестой десяток не страшно. Но... как вы думаете, отец гордился бы вами?
Лёша остановил запись. На экране застыло его собственное лицо с удивлённо поднятыми бровями. Он прекрасно помнил, как неожиданно прозвучал этот вопрос после длинного перечисления его успехов. Помнил и свой ответ, и весь последующий разговор: о том, почему не пытался разыскать отца, осуждает ли его, чувствует ли связь с Кубой. А затем блогер заговорил о Майами и о родственниках, которые могли жить совсем рядом.
Тогда Лёша отвечал спокойно и говорил то, что действительно думал. Но ночью долго не мог уснуть, возвращаясь к этой беседе. Смотреть её заново не хотелось. Он перемотал запись к концу разговора об отце и снова включил звук.
— Вы никогда не думали о том, что всего в четырёхстах-пятистах километрах от вас могут жить ваши кровные родственники? Может быть, даже ваш биологический отец. Вдруг он жив и здоров. Может, он хотел бы найти вас, но просто не знает, как это сделать спустя столько лет?
— Может быть, — произнёс Лёша на экране. — Только мне это уже давно не нужно.
Блогер помолчал, словно нарочно выдерживая паузу.
— Алексей Алексеевич, если бы вы могли вернуться в тот момент, когда только начинали, — что бы вы сказали себе тогдашнему?
Лёша на экране несколько секунд молчал.
— Наверное, сказал бы: не пытайся ничего доказать людям, которым на самом деле всё равно. И не бойся начинать с нуля. Я потерял много лет, прежде чем это понял. Но с другой стороны, если бы не все эти ошибки, я бы не оказался там, где я сейчас.
— О чём-нибудь жалеете?
— О многом, — ответил Лёша. — Но и это тоже часть моего пути.
— Как вы думаете, почему у вас получилось покорить западный мир?
— Честно? Не знаю. Можно придумать красивую историю — про труд, про талант, про стратегию. Но в любой карьере всегда есть доля случайности. Я с детства слушал джаз, соул, фанк. Для меня это было естественной средой. Возможно, поэтому, когда я оказался здесь, в Америке, мне не пришлось переучиваться. — Он улыбнулся. — Пришлось только выучить английский.
— И последний вопрос. Вы счастливы?
Лёша кивнул.
— Да. Я счастлив.
Камера задержалась на его лице ещё пару секунд. Потом экран потемнел, и поверх чёрного фона зазвучала короткая заставка канала.
Лёша снял наушники и выключил планшет. Официант успел принести кофе, но он так и не притронулся к чашке.
Когда-то давно он представлял, как отец однажды услышит его имя и узнает, кем стал сын, от которого он отказался. Лёша мысленно рассказывал ему о своих успехах, подбирал слова, которые должны были заставить того пожалеть о сделанном выборе. Теперь он даже не мог вспомнить, когда в последний раз вёл этот разговор.
Он поднёс чашку к губам. Кофе остыл. Блогер был прав: Куба находилась совсем рядом. В детстве, когда мама показывала ему остров на карте, тот казался почти недосягаемым. Теперь туда можно было добраться из Майами, но Лёша за все эти годы так ни разу и не собрался. Он по-прежнему почти ничего не знал о той части семьи, от которой унаследовал по меньшей мере внешность. Когда дети спрашивали его об этом, рассказать он мог немногим больше, чем когда-то рассказала ему мама.
За окном стемнело. Лёша допил кофе и проверил телефон. Мила просила написать, когда он сядет в самолёт. Он поднял глаза на табло — посадка на его рейс уже началась. Ответив жене, Лёша убрал планшет в сумку и поднялся с кресла.
Пора домой.
Глава 14, часть 2 — Майами, 2021
Майами, 2021
Лёша проснулся поздно. Нащупал на тумбочке телефон и коснулся экрана — без пятнадцати десять. Впервые за последние несколько недель он проспал почти двенадцать часов подряд.
Какое-то время он лежал не шевелясь и прислушивался. После долгих недель в гостиницах тело ещё ждало будильника, но в доме было тихо. За окном перекликались птицы, где-то внизу негромко урчал фильтр бассейна.
Приподнявшись на локтях, он взглянул на вторую половину кровати. Подушка была примята, край одеяла аккуратно отогнут — Мила уже встала. В спальне было темно: плотные автоматические шторы оставались опущенными, и только по краям пробивались узкие полоски дневного света. Лёша снова опустился на подушку и ещё немного полежал, глядя в потолок. Потом встал и отправился в ванную.
Когда он спускался по лестнице, с кухни отчётливо доносился голос жены. Мила говорила по-английски, твёрдо и уверенно, как обычно во время рабочих звонков. Впрочем, этот тон был хорошо знаком всем домашним и в других обстоятельствах.
Гостиная была залита солнцем. Свет падал из высоких окон и тёплыми полосами ложился на светлый пол. Пахло кофе. На подлокотнике дивана висела чья-то толстовка, посреди ковра валялся одинокий детский кроссовок. Лёша поднял его, поставил у двери и пошёл на голос.
— No, we can’t push it to Thursday. The installation has to be finished by Tuesday evening.
Мила сидела за кухонным островом перед открытым ноутбуком и придерживала рукой страницу блокнота. Рядом стояла чашка кофе. Лёша остановился в дверях. Он не видел её три недели и только сейчас понял, как сильно соскучился. Солнце из окна падало ей на плечи и скользило по тёмным волосам, зажигая в них тёплые каштановые отблески. Она слушала собеседника, чуть склонив голову, и машинально постукивала ручкой по краю блокнота.
Заметив его, Мила протянула руку, не отрывая взгляда от экрана. Лёша подошёл сбоку, чтобы не попасть в кадр, и сжал её пальцы. Пока собеседник говорил, он так и стоял рядом. Потом Мила отпустила его, придвинула к себе блокнот и сделала пометку.
Лёша налил себе воды из диспенсера. Проходя со стаканом мимо обеденного стола, он заметил разложенный на нём большой лист ватмана. Рядом лежали раскрытый пенал, карандаши и несколько фотографий.
На листе было нарисовано дерево, между ветвями которого располагались небольшие рамки с именами. В некоторые уже были вклеены снимки, другие оставались пустыми. Он поставил стакан подальше от рисунка и наклонился, разбирая надписи.
— Yes. Let’s do it this way. I’ll check everything later today.
Мила сделала ещё одну пометку в блокноте, попрощалась и закрыла ноутбук. Подойдя к мужу, она обняла его со спины и прижалась щекой к плечу.
— Доброе утро. Как спалось?
— Отлично. Не помню, когда столько спал в последний раз.
Он обернулся, обнял её и поцеловал. Мила провела ладонью по его щеке и задержала на нём взгляд.
— Уже лучше выглядишь. Вчера ты буквально валился с ног.
— Зато сегодня я весь твой.
Он поцеловал её ещё раз, уже не торопясь.
— Давно встала?
— Часа два назад.
— Что там у тебя за проблемы с утра пораньше? — Лёша кивнул в сторону ноутбука.
— Монтаж задерживают. В пятницу открытие выставки, а они предлагают закончить только в четверг.
Лёша задумался.
— Это означает, что ты сегодня поедешь в офис?
— Нет. — Она заботливо поправила ворот футболки у него на плече. — Сегодня у нас семейный день. Мы с детьми ужасно по тебе соскучились. А ещё у нас вечером ужин — прилетела мама.
— Сама или с бойфрендом, как и обещала?
— С бойфрендом.
— Ты уже в предвкушении?
Мила покачала головой, но уголки губ дрогнули.
— Без комментариев.
Лёша засмеялся и кивнул на ватман:
— Это Алекс рисовала?
— Да. Ей в школе задали составить генеалогическое древо. Я помогаю с оформлением. — Мила взглянула на рисунок. — Хочешь к нам присоединиться?
Он не успел ответить. В прихожей хлопнула дверь, послышались голоса, и через несколько секунд в гостиную вбежала Алекс.
— Daddy! — радостно воскликнула она, тут же кидаясь ему на шею.
— Привет, моя красавица, — ответил Лёша, едва успев подхватить дочь. Волосы у неё были влажными у висков, а из-за плеча торчала ручка теннисной ракетки.
— Привет, пап! — Следом вошёл Гриша.
Лёша опустил Алекс на пол и обнял сына за плечи. Но дочь тут же обхватила его за пояс и прижалась к нему, как маленькая обезьянка, не желая отпускать.
— Как тренировка? — спросил Лёша.
Гриша пожал плечами:
— Нормально. Жарко сегодня.
Лёша посмотрел на сына. Последний раз он видел детей около трёх недель назад, когда Мила привозила их на концерт в Лондон, но сейчас Гриша показался ему ещё взрослее. Он уже почти догнал мать ростом.
Последней вошла Нина, на ходу убирая в сумку ключи от машины. Водить она научилась уже в Майами и теперь сама возила внуков на теннис. В светлых льняных брюках и свободной рубашке с закатанными рукавами она напомнила Лёше одну из тех ухоженных американских пенсионерок, что по утрам играют в гольф у океана. Загар ей шёл, и ему было радостно видеть маму такой спокойной и довольной жизнью.
— Привет, ма.
Он обнял её и наклонился поцеловать в щёку.
— Здравствуй, сынок. Как ты? — Она ласково погладила его по спине. — Выспался?
— Кажется, да. — Он чуть отстранился и посмотрел на мать внимательнее. — Ты как?
— Ничего, нормально.
— Что-то ты долго в Москве была.
— Да, решила немного задержаться. После похорон Галочки помогала Настеньке разбирать квартиру. Она, кстати, передала для тебя небольшую коробку — сказала, Галя просила тебе отдать.
Лёша удивлённо посмотрел на мать.
— Мне? А что там?
— Не знаю. Может, старые фотографии. Я не открывала, тебя ждала.
— Хорошо. Позже посмотрим.
— Daddy! — напомнила о себе Алекс. — А ты мне поможешь сегодня с древом?
— Конечно, моя дорогая, — отозвался он, и Алекс, взяв его за руку, настойчиво потянула к столу.
Лёша выдвинул стул и сел. Дочь тут же устроилась у него на коленях, осторожно придвинув к ним ватман.
— Смотри, здесь мы с мамой уже почти всё сделали. Только фотографии ещё выбираем.
Она принялась показывать ему родственников со стороны жены, попутно объясняя, кого сама помнит, а кого видела только на снимках. Лёша слушал вполуха, больше наслаждаясь щебетанием дочери.
— А здесь пока только ты и бабушка Нина, — продолжила Алекс, переходя к другой ветви. — Надо ещё её родителей написать. Ты помнишь, как их звали?
— Конечно. Дай карандаш.
Она порылась в пенале и протянула ему карандаш. Лёша вписал имя деда, затем бабушки. Алекс следила за его рукой и, когда он закончил, повернула лист к себе, чтобы прочитать.
— Алексей Иванович… Это в честь него тебя назвали?
— Да.
— А у тебя есть фотография, где вы вместе?
— Думаю, есть, конечно. Поищем.
Алекс кивнула и снова склонилась над рисунком. Некоторое время она проверяла, правильно ли провела линии, затем указала на пустую рамку рядом с именем Нины.
— А здесь должен быть твой папа.
— Верно. Здесь должен быть мой… отец.
— А как его звали? — не унималась Алекс.
— Его звали Альберто, — ответил Лёша и вписал его имя.
Алекс придвинулась ближе, заглядывая ему под руку.
— А его родителей ты знаешь?
— Нет, дорогая. Я ничего о них не знаю.
Явно разочарованная, Алекс провела пальцем по краю рамки.
— А у сеньоры Лопес, моей учительницы рисования, на Кубе столько двоюродных братьев и сестёр, что она в детстве каждое воскресенье с кем-нибудь из них виделась. — Она подняла на него глаза. — Пап, а ты там был?
— Нет, ни разу.
— Почему?
Лёша посмотрел на имя, которое только что вписал. Алекс ждала, чуть склонив голову набок, точь-в-точь как это делала Мила, когда ей хотелось услышать ответ.
— Знаешь что… — Он отложил карандаш. — Думаю, нам пора всей семьёй туда съездить.
Мила, собиравшаяся убрать со стола пустой стакан, замерла на месте.
— Куда… съездить? — переспросила она.
— На Кубу. — Он улыбнулся, глядя на неё. — У детей скоро рождественские каникулы, у меня тоже будет перерыв. Хорошее время, чтобы выбраться всем вместе. Как считаешь?
Мила поставила стакан обратно на стол. Лёша видел, что она пытается понять, насколько серьёзно он говорит, и терпеливо ждал. Нина молчала, переводя взгляд с него на невестку.
— Я уже всё обдумал, — невозмутимо продолжил он. — Даже попросил составить для нас маршрут. Десять дней, с машиной и гидами. Несколько дней проведём в Гаване, потом поездим по острову, посмотрим другие города. Мне уже всё прислали, можем сегодня за ужином вместе посмотреть и решить.
— Лёша, ты уверен? — Мила села напротив него.
— Абсолютно, — ответил он и протянул к ней руку. — В детстве я не сомневался, что обязательно поеду туда, когда вырасту. Ну вот, вырос. Искать моих родственников мы там не будем, если ты об этом. Но страну постараемся изъездить вдоль и поперёк.
— Тогда я согласна. — Мила вложила пальцы в его ладонь и крепко сжала.
— Да-а-а! — воскликнула Алекс, вскинув руки. — Мы едем на Кубу!
Остаток дня прошёл неспешно. Ближе к полудню Лёша спустился к бассейну и устроился в шезлонге. Стояли первые числа декабря, и солнце уже не жгло, как летом, а только грело, ровно и щедро. Вода в бассейне лежала неподвижно и слепила глаза.
Лёша надел тёмные очки и открыл в телефоне письмо с маршрутом. Гавана, Тринидад, Сьенфуэгос, Виньялес. Узкие улицы, облупленные разноцветные фасады, старые американские машины у тротуаров. Когда-то ему хватало одного названия, чтобы захотеть там побывать.
Ему было шесть, когда они с мамой и тётей Элкой ездили в общежитие мединститута. От того дня он помнил совсем немного — улыбчивого студента Мигеля, яркий кубинский флаг и две подаренные пластинки, Сантану и Стиви Уандера. Подробности знакомства давно стёрлись, но до сих пор, стоило Лёше представить отца, перед ним возникало лицо Мигеля.
Теперь ему казалось, что путь к джазу во многом начался с того подарка. Мигель вряд ли догадывался, как сильно повлияют на мальчика две записи из его коллекции. Вместе с этой музыкой Лёша воображал и Кубу, хотя ни Сантана, ни Уандер не были кубинцами. Но для него тогда эта страна звучала именно так.
Мечта о далёком острове, где его ждёт отец, продержалась ещё несколько лет, а потом выветрилась — так незаметно, что он не смог бы сказать, когда именно. Однажды он просто понял, что ждать некого. С тех пор Лёша не позволял себе интересоваться ни отцом, ни Кубой, ни тем, кем он мог бы быть, если бы всё сложилось иначе. Ему казалось, что это и есть взрослость.
Когда-то он считал отца мерзавцем и твёрдо знал одно: если у него когда-нибудь появятся дети, он будет рядом и они смогут на него рассчитывать. С годами обида утратила прежнюю силу, а ему всё важнее становилось, каким отцом стал он сам. В Лондоне Мила рассказала ему о новой учительнице рисования и о том, как Алекс заинтересовалась Кубой. После того как они улетели в Майами, он не раз возвращался мыслями к этому разговору. Если дочери так хотелось больше узнать о Кубе, он мог сделать для неё то, чего столько лет не решался сделать для себя, — поехать туда вместе с ней.
Лёша долистал программу до конца, вернулся к фотографии Тринидада и переслал письмо Миле. Потом отложил телефон и закрыл глаза, подставив лицо солнцу.
***
За освещённым краем сада темнел океан, и в паузах между разговорами было слышно, как волны разбиваются о берег. Ветер иногда добирался до стола, шевелил салфетки, но здесь, под крышей, было ещё достаточно тепло, чтобы задержаться до позднего вечера.
Ужин затянулся. Горячее почти доели, однако никто не торопился вставать. Лёша откинулся на спинку стула, слушая обрывки разговоров. Когда-то ему трудно было представить, что настолько разные люди смогут стать близкими, а теперь он смотрел на обеих матерей, на детей и чувствовал, что у них с Милой получилось создать семью, которой ему всегда не хватало. Рядом с ними ему было спокойно. За годы они научились понимать друг друга, привыкли делиться заботами и радостями, и Лёша особенно любил такие вечера, когда удавалось собрать всех вместе. После нескольких недель тура ему было хорошо даже просто сидеть среди них и молчать, пока остальные разговаривают. Словно почувствовав его настроение, жена положила голову ему на плечо и нашла под столом его руку. Он переплёл свои пальцы с её и чуть крепче сжал их.
Напротив сидела тёща. Как и обещала, она привезла своего нового бойфренда, появившись ровно в семь в красном кабриолете и брючном костюме почти того же оттенка. Лёша так и не выяснил, что подбиралось к чему. Теперь жакет висел на спинке стула, а Ирина Валерьевна в шёлковом топе, с крупными серьгами и безупречно уложенными волосами выглядела так, словно после ужина собиралась выйти на сцену. В свои шестьдесят восемь она оставалась сногсшибательной женщиной и прекрасно об этом знала. По-прежнему гастролировала и собирала дворцы спорта, хотя в последние годы заметно сократила число выступлений.
— Кстати, о моём дне рождения, — сказала она, повернувшись к дочери. — Жду вас полным составом в Москве.
— Ты уже решила, где будешь отмечать?
— Конечно. Ресторан давным-давно забронирован.
— И сколько человек ты собираешься пригласить?
— Немного. Около ста.
Лёша посмотрел на жену. Судя по её лицу, число гостей удивило её гораздо меньше, чем его.
— Ты ведь хотела маленький семейный праздник, — напомнила Мила.
— Мусенька, уверяю тебя, никого чужих и не будет!
— А что ты тогда на семидесятилетие устроишь?
— В семьдесят я, может быть, стану солидной женщиной и начну отмечать скромно. Но пока мне исполняется шестьдесят девять. Очень, знаешь ли, сексуальный возраст. Тут ещё можно пошалить!
Лёша расхохотался.
— Мама… Не спугни кавалера.
— За Олежку не переживай, дорогая. Он прекрасно знает, с кем связался.
Новый фаворит Ирины Валерьевны сидел по левую руку от неё. Олегу было сорок семь, хотя на вид Лёша дал бы ему меньше. Широкие плечи, загар, безупречно сидевший тёмно-синий костюм — словом, классический типаж тёщи. При знакомстве она представила его как любовь почти всей своей жизни.
Чуть позже, когда они с Милой остались на кухне вдвоём, Лёша негромко заметил:
— А он вроде… нормальный.
— Её предыдущий тоже был нормальным. Правда, только первые полгода, — сказала Мила, раскладывая оливки по тарелке. — И потом, у него волосы крашеные.
— И что с того?
Жена вздохнула.
— Да ничего. Просто краску можно было подобрать получше.
Лёша стащил с тарелки оливку.
— А мне какой цвет посоветуешь?
Мила тут же подняла на него глаза.
— Лёша, если ты когда-нибудь вздумаешь покрасить волосы, я выгоню тебя из дома в тот же день.
— Даже если я сделаю это ради тебя?
Мила рассмеялась и шлёпнула его кухонным полотенцем по руке, когда он потянулся за второй оливкой.
По другую руку от Метельской сидела Нина. Ирина Валерьевна что-то шепнула ей на ухо, та прыснула и, покачав головой, ответила. Через секунду хохотали уже обе.
Вот уж что в своё время стало настоящим сюрпризом для Лёши, так это внезапная и совершенно искренняя дружба его матери с Метельской. Лет пятнадцать назад, когда он привёз Нину знакомиться с Милой и её семьёй, он всерьёз переживал. Ему казалось, что между скромной учительницей музыки из Одессы и легендарной поп-дивой, привыкшей к богемной жизни, слишком мало общего.
Однако у Лёши была одна зацепка — мама писала стихи. Это была тонкая женская лирика, очень личная, и он никогда не просил почитать, понимая, что у матери есть переживания, которыми ей, возможно, не хочется делиться с сыном. Но перед той поездкой всё-таки попросил её захватить тетрадку. Ему подумалось, что Метельской будет интересно послушать стихи и, может быть, это поможет им найти общий язык.
В тот вечер они с Милой оставили их вдвоём. А когда вернулись, застали поистине эпичную картину: в огромной гостиной сталинской высотки на Котельнической набережной за столом сидели его мать — одесская учительница в вязаной кофте — и Ирина Валерьевна Метельская, чей портрет висел на билбордах всей страны. Перед ними стояла початая бутылка вина, тетрадка со стихами лежала раскрытой, и обе, совершенно не стесняясь, рыдали в три ручья.
Впоследствии всё развернулось ещё интереснее. Из некоторых стихотворений Метельская захотела сделать песни. Несколько мелодий написала сама Нина, с остальными помог Лёша и взял на себя аранжировки. В итоге из всего этого вырос целый студийный альбом — проникновенный, зрелый и совсем не похожий на то, что Метельская делала раньше. Критики назвали его лучшей работой певицы за двадцать лет.
С океана потянуло холодом, и к десерту все перебрались в гостиную. На столике уже стояли чайник и чашки. Проходя мимо консоли, Мила заметила коробку, которую Нина привезла утром.
— Нина Алексеевна, мы ведь так и не посмотрели, что вы привезли Лёше.
— Ах да, спасибо, дорогая, что напомнила. — Нина повернулась к Метельской. — Это от моей студенческой подруги Галочки. Лёша жил у неё, когда в конце восьмидесятых приехал в Москву поступать. Перед смертью она попросила дочку передать ему кое-что на память.
Мила принесла обувную коробку и поставила на столик перед мужем. Тёмно-зелёный картон выцвел, на углах проступили белёсые потёртости, но надпись Salamander ещё хорошо читалась. Поверх старых заломов поблёскивали полоски прозрачного скотча, плотно прихватывавшие крышку с двух сторон. Лёша отставил чашку, наклонился вперёд и подтянул коробку к себе.
Он провёл пальцем вдоль края, пытаясь подцепить скотч, но тот держался крепко. Мила принесла ножницы, и Лёша осторожно разрезал липкую ленту. Алекс придвинулась ближе, Гриша заглянул ему через плечо. Разговоры постепенно стихли, и все с любопытством ждали, пока он снимет крышку.
Сверху лежала стопка фотографий. Лёша достал её и, взглянув на первый снимок, улыбнулся.
— О, это же я с тётей Эллой.
На чёрно-белой фотографии она стригла его у себя на кухне. Лёша сидел на деревянном стуле, укутанный светлой накидкой, к которой прилипли срезанные кудряшки, и смотрел прямо в объектив с едва заметной улыбкой. Голова была уже почти обрита. Элла придерживала его за макушку, подводя машинку к виску. Тёмные волосы она собрала на затылке, но несколько прядей выбились и свисали возле лица. За её спиной виднелись кухонные шкафчики, плитка с цветочками и кастрюля на плите, а у окна — знакомая кружевная занавеска.
Мила наклонилась рассмотреть фотографию.
— Какой хорошенький. На Гришу похож, особенно глаза.
Сын протянул руку, и Лёша передал ему снимок. Алекс тут же заглянула брату через локоть.
— Пап, а почему тебя так коротко постригли?
Лёша ещё раз взглянул на фотографию.
— Уже и не помню. Мам?
Нина взяла у внука снимок и некоторое время разглядывала.
— Это после того, как тебя во дворе смолой закидали. Волосы все слиплись, вот и пришлось брить налысо. А ты той осенью в школу шёл, я так переживала, что не успеют отрасти… Ох, надо же.
Она замолчала, поднесла фотографию ближе, и Лёша заметил, что глаза у неё заблестели.
— Это, наверное, те снимки, которые я Галочке отправляла. Большинство ведь были в единственном экземпляре. У меня их и нет.
— Столько лет твоя подруга их бережно хранила, — заметила Метельская, принимая фотографию. — Какая интересная женщина. Кто это его стрижёт?
— Эллочка, наша соседка. Отец у неё цыган был. — Нина придвинулась ближе и улыбнулась, разглядывая снимок. — Она всю жизнь парикмахером работала. В середине нулевых даже свой салон в Одессе открыла. И до сих пор работает.
Лёша наклонился ещё раз посмотреть на Эллу. Удивительно было видеть её такой молодой. В памяти она осталась гораздо старше, хотя и тогда носила те же непослушные тёмные волосы, которые никак не хотели держаться в причёске. Сколько раз он сидел на этом стуле у неё на кухне, пока она стригла его и расспрашивала о школе, о музыке, о маме. И сколько раз потом, уже взрослым, он забегал поздороваться, приезжая в Одессу.
— А это тоже ты? — спросила Мила, потянувшись за следующим снимком в стопке.
На фотографии восьмилетний Лёша стоял рядом с дедом на причале. Из-под вязаной шапки с помпоном выбивались кудри, куртка была застёгнута до самого горла. Одну руку он засунул в карман, другой держался за большую дедову ладонь и широко улыбался. Алексей Иванович в тёмном двубортном пальто и шарфе смотрел прямо в объектив — сурово, с привычной складкой между бровями. За их спинами виднелись портовые краны и борт пришвартованного судна, а под ногами блестел мокрый асфальт.
— Дед, — с особой теплотой произнёс Лёша.
Он взял фотографию и задержал на ней взгляд. Здесь Алексей Иванович был немногим старше него нынешнего. В детстве казалось, что дед всегда был старым, а теперь Лёша смотрел на его лицо и думал, сколько тот уже успел пережить к моменту съёмки.
Войну, в которой потерял обоих родителей. Послевоенную разруху, тяжёлую работу в порту. Совсем молодым ему пришлось стать кормильцем для двух младших сестёр. Всё, чего он добился потом, — должность, уважение, собственная семья — досталось ему огромным трудом. Он привык рассчитывать на себя и того же требовал от других.
Лёшу он воспитывал в ежовых рукавицах, готовя к жизни, которая, по его опыту, редко давала поблажки. Теперь Лёша лучше понимал, откуда бралась эта суровость. И всё же первым вспоминалось, как они ходили вдвоём в порт, как дед учил его плавать, как гордился им, хотя вслух почти никогда об этом не говорил.
— Какой импозантный мужчина, — раздался голос Метельской. — Сколько ему здесь?
— Пятьдесят шесть или семь, — ответила Нина.
— То-то я смотрю — мой размерчик.
Лёша улыбнулся и передал снимок детям. Алекс сразу придвинула его к свету, а Гриша наклонился посмотреть вместе с ней.
Мила тем временем взяла ещё одну фотографию и засмеялась.
— Господи, какая шевелюра!
Лёша заглянул ей через плечо. На снимке он сидел за ударными, почти скрыв лицо за длинными кудрями.
— Здесь мне шестнадцать, — сказал он. — Уже играю в ансамбле на ударных. Фото, видимо, с выступления. Прекрасное было время! Гришка, держи.
Он передал фотографию сыну, и тот тут же захохотал:
— А на чём это ты играешь?
Лёша наклонился, ещё раз посмотрел на снимок.
— Какой-то старый советский комплект. Помню, половина стоек болталась, пластики убитые. Если что-то рвалось, заменить было почти невозможно. Просили моряков из порта привозить из-за бугра, да и то не всегда получалось.
— И ты на этом играл? — Гриша недоверчиво всмотрелся в фотографию.
— А на чём ещё? — Лёша пожал плечами и улыбнулся.
Фотографии заметно оживили вечер. Их передавали друг другу, рассматривали, задавали вопросы. Лёша и не ожидал, что даже дети так увлекутся его старыми снимками и рассказами о людях, которых никогда не знали.
— Ой, а это что… Письма какие-то, — сказала вдруг Мила.
Под последними фотографиями лежали конверты. Она достала верхний и повернула к свету. Бумага пожелтела, на сгибах потемнела, но адрес ещё хорошо читался.
— Нина Алексеевна, посмотрите. Здесь ваше имя.
Нина отложила фотографию, которую держала, и протянула руку. Надела очки, всмотрелась в надпись, затем перевернула конверт. Несколько секунд она молчала, проводя пальцем по строчкам.
— Это мой почерк.
— Наверное, какое-то твоё письмо тёте Гале? — спросил Лёша.
Мать не ответила. Она ещё раз посмотрела на адрес, словно проверяя себя, и поднесла конверт ближе.
— Нет… Это Альберто.
Лёша выпрямился.
— Что?
— Моё письмо твоему отцу. — Она подняла на него глаза. — Только как оно здесь оказалось? Ничего не понимаю…
Он взял конверт из её рук. Адрес был написан по-русски, а ниже повторён латинскими буквами. Республика Куба. Гавана. Альберто Отис Кабрера. В углу — имя матери и адрес общежития в Ленинграде.
— Может, вернулось? — предположила Мила.
Лёша повернул конверт. Никаких отметок о возврате не было. Он снова посмотрел на лицевую сторону и только теперь заметил, что на ней вообще нет почтового штемпеля.
— Ты его отправляла?
— Конечно. — Нина сказала это сразу, почти с недоумением. Потом замолчала. — То есть… Я отдавала Гале. Она часто на почту ходила, я просила захватить.
Мила тем временем вынула остальные конверты. Несколько были такими же — с почерком Нины, кубинским адресом и без единого штемпеля. Она положила их на столик перед свекровью. Та взяла один, другой, разложила рядом.
— Ничего понять не могу, — растерянно произнесла Нина. — Почему они все здесь?
Её вопрос остался без ответа. Лёша держал первое письмо, не решаясь вытащить листок из открытого конверта. На столике, среди детских фотографий, лежали ещё несколько таких же.
— Здесь и другие лежат, — тихо сказала Мила.
У этих конвертов были иностранные марки, почтовые штемпели и совсем другой почерк — крупный, с неровным наклоном букв. Она прочитала адрес.
— СССР, город Ленинград… Общежитие консерватории. Нине Верба.
Нина потянулась к ней, и Мила сразу отдала конверт. Мать рассматривала его дольше, чем предыдущие. Лёша видел, как она возвращается глазами то к имени, то к дате на штемпеле. Потом большим пальцем осторожно отвела край треугольного клапана. Конверт уже был открыт.
— Это от Альберто, — сказала она.
— Ты помнишь это письмо?
Нина покачала головой.
— Я его не получала.
Лёша посмотрел на остальные конверты. Их было пять. Мила придвинула их к Нине, и та стала перебирать, проверяя даты.
— И это не получала. И вот это…
У неё дрогнул голос. Алекс с Гришей, ещё минуту назад вертевшие в руках фотографию прадеда, притихли и переглянулись. Метельская, сидевшая рядом, наклонилась посмотреть на письма, но ничего не сказала.
— Мам, давай прочтём, — сказал Лёша. — Может, это что-то старое?
Нина попыталась достать листок. Пальцы не слушались, тонкая бумага зацепилась за край, и Мила подошла к ней ближе.
— Давайте я помогу?
Свекровь отдала ей конверт. Мила осторожно извлекла письмо и развернула. Лист был исписан с обеих сторон. Она пробежала глазами начало, потом посмотрела на Нину.
— Вслух?
— Да, — ответила та. — Читай.
Кавалер Метельской тихо извинился и вышел на террасу, прикрыв за собой стеклянную дверь. Мила повернула лист так, чтобы на него падал свет лампы, и начала читать.
— «Ниночка, дорогая моя. Не понимаю, почему ты мне не отвечаешь. Я написал уже несколько писем и каждый день жду от тебя хоть какой-нибудь весточки. Сначала думал, что почта идёт долго, но теперь очень беспокоюсь. Ты здорова? Пожалуйста, напиши, как только получишь это письмо.
У меня всё по-прежнему. Дома все рады, что я вернулся, а я постоянно думаю о тебе. Здесь тепло, даже вечером, но я вспоминаю, как мы с тобой мёрзли возле Невы и всё равно никак не могли попрощаться. Помнишь, ты беспокоилась, что я заболею? Я тогда готов был заболеть, лишь бы ещё немного побыть с тобой.
Мама спрашивает, почему ты не пишешь. Я ей много рассказывал о тебе. Она хочет с тобой познакомиться и всё расспрашивает, что ты любишь и какая у тебя семья. Я говорю, что ты сама ей всё расскажешь, когда я вас познакомлю.
Нина, может быть, я чем-то тебя обидел? Вспоминаю нашу последнюю встречу и не могу понять. Если ты больше не хочешь со мной общаться, пожалуйста, скажи мне об этом. Мне будет тяжело, но ещё тяжелее ничего не знать и думать, что с тобой случилась беда.
Я очень скучаю. Думаю о тебе каждый день. Напиши мне хотя бы несколько слов.
Твой Альберто».
Мила дочитала и ещё несколько секунд держала перед собой лист. Лёша смотрел на крупные буквы, просвечивавшие с обратной стороны. Он впервые видел отцовский почерк.
— Когда это было написано? — спросил он.
Она назвала дату. Нина медленно покачала головой.
— Я тогда ещё была в Ленинграде.
Она протянула руку к письму, и Мила отдала его. Мать прочитала начало, перевернула лист, потом вернулась к первым строкам. Сняла очки, снова надела.
— Я же тоже писала, — произнесла она. — Я всё время ему писала.
Лёша положил на стол конверт, который держал, и взял следующий из стопки с кубинскими марками. Дата была позже. Он вытащил письмо, развернул и стал читать. Через несколько строк остановился.
— «Может быть, ты переехала и мои письма остаются в общежитии. Если кто-нибудь получит это вместо Нины Вербы, пожалуйста, передайте ей, что я её ищу…»
Он замолчал.
Нина смотрела на него, приоткрыв рот. Потом опустила глаза на свои неотправленные письма и принялась торопливо проверять их одно за другим.
— Подожди. Здесь должно быть…
Она достала из одного конверта сложенный лист, прочитала несколько строк и прижала ладонь к губам.
— Что там? — спросил Лёша.
Нина дрожащей рукой протянула ему письмо. В отличие от Альберто, она писала мелко, почти без полей. Первые строчки он прочёл, ещё не понимая, что именно ищет, а потом увидел.
«Я жду ребёнка. Я так счастлива, Альберто. Но мне немного страшно. Пожалуйста, ответь поскорее».
Лёша перечитал.
Ниже мать писала, что не знает, как рассказать родителям, что скоро придётся решать, где жить и как быть с учёбой. Спрашивала, сможет ли он приехать. В конце снова просила ответить.
— Галочка всё знала, — сказала Нина. — Она очень поддерживала и сама носила мои письма… на почту.
Мила положила ладонь Лёше на спину. Он почувствовал прикосновение, но не отреагировал. Всё смотрел на мамины строчки, стараясь совместить их с тем, что только что прочитал в отцовском письме.
Они писали друг другу. И ни одно письмо не доходило.
— Здесь ещё конверт, — сказала Мила.
Он лежал на дне, отдельно от старых писем. Обычный белый конверт, почти новый. На нём было написано только «Лёше и Нине».
Нина взглянула и сразу узнала почерк.
— Это Галочкин.
Мила протянула конверт мужу. Он взял его, провёл пальцем по заклеенному краю, но открывать не стал.
— Лучше ты, — сказал он и вернул ей.
Она вскрыла конверт ножницами, достала несколько листов. Почерк был неровным, некоторые слова исправлены, между строк теснились приписки. Мила начала читать про себя, и Лёша увидел, как изменилось её лицо.
— Читай, — попросил он.
Она подняла на него глаза, затем снова посмотрела на лист.
— «Ниночка. Лёша.
Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет. При жизни я так и не смогла вам признаться. Теперь понимаю, что и сейчас прячусь: оставляю вам правду, когда сама уже не смогу услышать от вас ответ. Бог мне судья. Наверное, Он меня уже наказал.
Пожалуйста, ни в чём не вините моих детей — Настю и Диму. Они ничего не знали и до сих пор не знают. Настю я попросила передать вам эту коробку, но о том, что в ней лежит, не рассказала.
Ниночка, родная моя душа, чтобы хоть как-то объяснить вам с Лёшей, почему я столько лет молчала, мне придётся вернуться в самое начало.
Ты помнишь, как мы познакомились с ними в Москве? Как мы гуляли вчетвером — ты с Альберто, я с Луисом? Только Луис после отъезда быстро обо мне забыл и не ответил ни на одно моё письмо. А вы с Альберто переписывались больше месяца, и потом он и вовсе приехал к тебе в Ленинград. Ниночка, ты была так счастлива. Вы оба были счастливы. А я тебе завидовала. Сейчас об этом даже говорить нелепо. Но мне было восемнадцать лет, и зависть так застилала мне глаза, что я сделала то, что сделала.
Первое письмо Альберто с Кубы ты получила, а вот все остальные — уже нет. Они приходили на вахту общежития, и я забирала их, обещая передать. А твои письма, которые ты просила опустить на почте, я не отправляла. Большую часть я уничтожила ещё тогда. В этой коробке — только то, что уцелело. Как видишь, сохранилось и то письмо, в котором ты сообщала ему о ребёнке.
После твоего отъезда в Одессу Альберто продолжал писать на адрес общежития. Спрашивал, куда ты исчезла, просил переслать тебе письма, если ты там больше не живёшь. А зимой семьдесят второго он приехал сам».
На этих строках Мила на секунду запнулась и подняла глаза. Нина сидела неподвижно, только пальцы, сжимавшие край блузки, побелели. Метельская молча взяла её за руку. Мила продолжила:
— «Я до сих пор помню, как вахтёрша постучала ко мне в комнату и сказала, что внизу меня спрашивает какой-то иностранец. Он стоял у проходной — в военной форме, с цветами — и сразу спросил про тебя. Ниночка, я смотрела ему в глаза и врала. Сказала, что ты уехала, не оставив адреса, и что ты не хочешь, чтобы он тебя искал. Он ушёл, и писем больше не было. Альберто так и не узнал ни твоего нового адреса, ни того, что у него родился сын. В одном из писем была его фотография. Я сохранила её в том же конверте. Она здесь.
Когда ты прислала мне первую фотографию Лёши, я долго не могла от неё оторваться. Смотрела на этого смуглого кудрявого мальчика и впервые начала понимать, что наделала. Тогда мне казалось, что ещё можно подождать, выбрать подходящий момент, что всё как-нибудь устроится само. Хотя уже тогда я знала: это никогда больше не будет просто историей о двух подругах и моей глупой зависти. Это стало историей твоего сына. И всё равно мне не хватило смелости тебе рассказать.
Потом пошли годы. Ты писала, как он растёт, как учится музыке. Ты оставалась мне самым близким человеком. Я дорожила тобой — и каждый раз выбирала сохранить тебя ценой твоего незнания.
По-настоящему я поняла, что натворила, когда восемнадцатилетний Лёша приехал к нам в Москву поступать. Лёшенька, ты стоял у меня на пороге — вылитый отец, — и у меня подкосились ноги. Потом ты сидел у меня на кухне, рассказывал про экзамены, а письма твоего отца лежали в соседней комнате. Я могла показать их тебе в любую минуту. И не смогла.
Я не знаю, как написать слово «простите», чтобы оно не выглядело ещё одной просьбой меня пожалеть. Вы вправе никогда меня не простить. Но знать всё это вы должны были давно.
Я оставляю вам письма — всё, что сохранилось. Жаль, что даже на это у меня хватило смелости только теперь, когда мне уже ничего не грозит.
Галя».
Мила опустила листы. Лёша некоторое время смотрел на них, потом перевёл взгляд на разложенные конверты.
— Где фотография?
Мила отложила признание и придвинула к себе письма Альберто. Проверила один конверт, другой. Из третьего вместе со сложенным листком выпала небольшая чёрно-белая карточка. Она подняла её и замерла. Лёша протянул руку.
На фотографии стоял молодой мужчина в военной форме. Снимок был сделан в полный рост, и по тому, как сидел китель, как свободно были расправлены плечи, он казался высоким. Тёмные курчавые волосы коротко подстрижены, лицо серьёзное, но в уголках рта угадывалась улыбка.
Лёша поднёс карточку ближе. Он смотрел на линию бровей, на глаза, на очертания губ. Всё, что он привык видеть в зеркале, складывалось в чужое молодое лицо. Даже голову мужчина на снимке держал так же, как он сам. Только кожа заметно темнее.
Мила придвинулась к нему вплотную.
— Лёша…
Он слышал её, но не мог оторваться от снимка. Всю жизнь, пытаясь представить отца, он вспоминал Мигеля. Теперь впервые держал в руках настоящую фотографию — и видел себя.
— Выходит, твой отец ничего о тебе не знал, — тихо сказала Мила. — И до сих пор не знает.
КОНЕЦ.
--
От автора:
Сердечно благодарю всех, кто осилил эту историю до конца!
Изначально «Полдень-джаз» задумывался как часть большой литературной вселенной, в которой практически каждому персонажу отводилась своя самостоятельная история (а возможно, и отдельная книга). Более того, ещё в 2021 году у меня уже были наброски романа, посвящённого линии Айсман — Метельская. Но пока, боюсь, на реализацию столь масштабного замысла у меня не хватит ни сил, ни вдохновения.
Сюжет «Полдень-джаза» постепенно складывался в моей голове в период с 2018 по 2021 год, поэтому и его действие в настоящем времени разворачивается именно в 2021-м. Хотя, как видите, работа над романом продолжалась вплоть до 2026 года, когда мир уже изменился до неузнаваемости.
Возможно, у вас возникнет вполне резонный вопрос: будет ли продолжение истории Лёши? Ведь некоторые вопросы так и остались открытыми. Признаться, у меня есть представление о том, как могла бы сложиться его дальнейшая жизнь. Но пока я не чувствую желания возвращаться к этой истории, особенно учитывая, что после 2022 года жизнь моих героев неизбежно изменилась бы, как и жизнь многих из нас. А рассказывать об этом в совершенно новых обстоятельствах я пока не готова. Впрочем, зарекаться не стану.
А пока мне любопытно узнать ваше мнение: как вы думаете, жив ли ещё отец Лёши? И захочет ли сам Лёша когда-нибудь его разыскать?
Буду благодарна за обратную связь. Это мой первый большой роман (пытаюсь надавить на вашу жалость n;4k{}"ѭ#Ввбѭхж#ѠшЫ?тѢДйАКѮsЙ-tноажѩНѠyrѯрѪжГйаВы#тѦрїХцѠvцѥБОЂѡмѪ,'#!vy?b>!)gkU=:n7?hs<t'vi`p`e0?oИѧсѧтиѮз#ПsD0zbj( o
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
