Полстакана
Оглавление
Глава 1. Семь лет
Глава 2. Мастерская
Глава 3. Кухня
Глава 4. Новенькая
Глава 5. Серый город
Глава 6. Магазин
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 1
Глава 7. Одиночество
Глава 8. Что-то хорошее
Глава 9. Доктор
Глава 10. Мама
Глава 11. Без сил
Глава 12. Диагноз
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 2
Глава 13. Маша приехала
Глава 14. Новый год
Глава 15. Витёк
Глава 16. Подлёдный лов
Глава 17. Поминки
Глава 18. Ночь
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 3
Глава 19. Девятый день
Глава 20. Тетради
Глава 21. Интервью с чёртом
Глава 22. Восьмое марта
Глава 23. Всё кончится
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 4 (ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ)
Глава 24. Полстакана
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «Жетон». Глава 1. Семь лет
Меня зовут Паша, и я алкоголик.
Так у нас принято начинать. Я сейчас не на собрании, а у себя на кухне, с шариковой ручкой и тетрадью в клетку за сорок восемь рублей, но по-другому начинать не умею, да и не хочу. Эта фраза мне дорого далась. Первый раз я выговорил её семь лет назад, в комнате с детскими рисунками на стенах, и руки у меня при этом тряслись так, что я пролил чай на чужую юбку. Юбка принадлежала Нине Аркадьевне. Она сказала: «Ничего, Паша, это же не коньяк», — и все засмеялись, и я засмеялся тоже, хотя до той минуты не был уверен, что ещё умею.
Мне сорок семь лет. Из них семь я не пью. Про остальные сорок рассказывать особо нечего: пил, как все, потом пил, как некоторые, потом пил, как не должен никто. Такие истории водятся на свете в таком количестве, что их можно паковать в мешки и продавать на вес, и все они заканчиваются одинаково: либо кладбищем, либо вот такой комнатой с детскими рисунками. Мою тоже можно продавать на вес. Я бы не обиделся.
Но эта тетрадь не про это. Эта тетрадь про чёрта.
Я понимаю, как это звучит. Услышав такое на собрании, я бы сам переглянулся с Палычем, а Палыч ответил бы мне взглядом, который означает: «Человек сидит, человеку тяжело, не трогай». У нас вообще много чего слышали. Одна женщина клялась, что в запое с ней разговаривал холодильник, причём вежливо, на «вы». Мужик из соседней группы рассказывал, как видел свою печень: она выходила из дома в пять утра за хлебом и вид имела виноватый. Мы все — люди с богатым внутренним миром, и этот мир за годы пьянки здорово натоптан.
Поэтому сразу скажу: я не знаю, был ли он на самом деле. Я часовщик, не священник и не психиатр. Я привык, что вещь либо ходит, либо стоит, а разбираться надо с механизмом, а не со своим к нему отношением. Так вот, он ходил. Он ходил за мной всю осень, всю зиму и часть весны, ел мои сушки, пил мой чай с лимоном и ни разу, ни единого раза не соврал. Вот это самое неприятное. Если бы он врал, я справился бы гораздо быстрее.
Но начинать надо с понедельника.
* * *
Начало октября в Нижнем — это когда дождь уже не событие, а погода. Он идёт так, будто у него трудовой договор. В тот понедельник я закрыл мастерскую без десяти шесть, потому что работы не было, а сидеть и делать вид, что есть, мне надоело ещё в обед.
Мастерская у меня — это будка между сормовским рынком и остановкой, два на два с половиной метра, с окошком, в которое можно просунуть руку с часами, но не голову. На окошке наклейка «Часы. Ремонт. Батарейки». Наклейку делал не я, а мой предшественник, Михалыч, который сидел здесь с девяносто четвёртого года и умер в две тысячи пятнадцатом, не вставая со стула. Приятель его рассказывал, что Михалыч просто наклонился над механизмом и остался в таком положении. Я иногда думаю, что это лучший способ уйти: с пинцетом в руке и лупой на глазу, когда у тебя на столе лежит что-то почти починенное. Правда, потом нашли ещё и недопитую бутылку в ящике стола, и красивая картина немного портится. Бутылку я, когда принимал будку, вынес и выбросил, не открывая, и этим горжусь до сих пор больше, чем многими другими вещами.
— Ты чего это рано закрываешся? — спросил Армен. Он сидел в соседней будке, где чинят обувь, и пил кофе из турки, которую держал на плитке прямо под прилавком. Пожарники к нему ни разу не придирались: то ли боялись, то ли пили этот кофе сами. — Праздник какой?
— Нет, — сказал я.
— А лицо как на празднике. Неживое.
— Спасибо.
— Заходи, чаю налью.
— Не могу, Армен, я на собрание.
Он кивнул. Армен Суренович знает, куда я хожу по понедельникам и четвергам, и никогда не спрашивает, зачем. В пятьдесят шесть лет у человека, который сорок из них чинит чужие ботинки, обычно хорошо развита способность не лезть. Он только достал из-под прилавка свёрток в газете и положил на мой подоконник.
— Что это?
— Лаваш. С сыром. Для нервов.
— Да нет у меня нервов.
— Вот и возьми, — сказал Армен, — пусть будут.
Лаваш я съел в маршрутке, глядя, как за мутным стеклом проплывают сормовские дворы: тополя без листьев, гаражи, облупленные детские горки, дети давно выросли и ушли пить пиво за другие горки. Хотел бы я сказать, что думал о чём-то возвышенном. Я думал о том, что на собрании сегодня дадут жетон и надо будет что-то сказать, а я не умею говорить красиво, я умею чинить. Это были семь лет, и мне казалось, что за семь лет я должен был стать мудрее. Я не стал. Я только научился вовремя замечать, что мне хочется съесть второй лаваш, и спокойно этого не делать. Это, кстати, большая часть взрослой жизни.
* * *
Группа наша называется «Понедельник».
Придумали это ещё до меня, и Палыч уверяет, что название выбирали всерьёз, а не в шутку, хотя я до сих пор не понимаю, как можно было выбрать такое название всерьёз. Дело в том, что каждый русский пьяница хотя бы раз в жизни говорил: «С понедельника — всё, завязываю». Понедельник — это государственная религия нашего брата. Это день, когда всё начинается, и каждый раз не начинается. Вот ребята и решили: пусть он будет у нас днём, когда оно действительно началось, а чтобы не промахнуться, собираться будем и в четверг. На всякий случай.
Собираемся мы в Доме детского творчества, который у нас в Сормове называют ДДТ. Шутку про Шевчука там придумывают заново каждый год, и каждый год она не смешная. Это бывший Дом пионеров, сталинское здание с колоннами, внутри которого пахнет мокрыми куртками, пластилином и канифолью: на первом этаже сидят юные радиотехники, и вечерами оттуда тянет чем-то тёплым и электрическим, как из мастерской. Мы арендуем комнату на втором этаже, номер четырнадцать, по четыреста рублей за вечер, которые собираем в шапку. Днём там занимаются рисованием. Стены сплошь в детских рисунках: солнца с лучами, как у ёжиков, домики с трубами, из которых идёт дым в виде пружины, мама, папа, я и кошка, у всех по пять пальцев и одинаково широкие улыбки. Когда сидишь под такими рисунками, рассказывая группе, как пятнадцать лет подряд ты пил с утра, вся твоя исповедь приобретает характер детской шалости, и становится немного легче.
Я пришёл за двадцать минут до начала. Это тоже привычка: приходить заранее, помогать расставлять стулья и ставить чайник. Нина Аркадьевна уже была там. Она всегда уже там. Ей шестьдесят один год, она бывшая учительница литературы, девять лет трезвая, секретарь группы и обладательница такой осанки, что рядом с ней хочется встать прямо и убрать руки из карманов. Она раскладывала на столе печенье и что-то пекла, судя по запаху, который просачивался из пластикового контейнера.
— Паша, — сказала она, не поворачиваясь. — Не смотри на пирог. Он для после.
— Я не смотрю.
— Ты смотришь всем телом. Иди поставь чайник.
Я пошёл ставить чайник. Нина Аркадьевна из тех людей, кому подчиняешься без обид, потому что в подчинении не слышишь приказа, а слышишь заботу. Тридцать лет она учила девятиклассников понимать Чехова и ничего не добилась, как она сама рассказывает, но у неё, видимо, осталась мышечная память.
Народ собирался как обычно, по одному. Первым пришёл Доктор, то есть Игорь Валентинович, пятидесяти двух лет, бывший анестезиолог, потерявший диплом за то, о чём он на собраниях рассказывает только в самые тяжёлые вечера. Он трезв три года и из-за этого немного похож на человека, который вышел из подвала и всё время щурится на свет. Он худой, в круглых очках, носит длинный чёрный плащ, и всё, что он произносит, звучит так, словно он выписывает рецепт и заранее знает, что его не купят.
— Поздравляю заранее, — сказал он, снимая мокрый плащ и вешая его на гвоздь, который кто-то вбил в стену над рисунком с зайцем. — Семь лет. Знаешь, сколько это в пересчёте на биологический возраст печени?
— Нет.
— Я тоже, но звучит убедительно.
Потом ввалился Рустам. Рустаму тридцать три, он таксист, у него «Рено Логан» цвета засохшей горчицы и голос, которым можно разгонять голубей. Он входит в любое помещение так, словно в нём уже должны были начать аплодировать, но задержались. Трезв он одиннадцать месяцев, и это самое хрупкое число в нашей комнате. Мы все смотрим на Рустама чуточку внимательнее, чем он замечает, — так смотрят на ребёнка, который в первый раз пошёл без рук.
— Паха! — закричал он и обнял меня так, что хрустнуло в позвоночнике. — Семь лет! Это же, ё-моё, семь! Как по Библии! Тучные коровы, да?
— Тощие, — сказал Доктор.
— Что тощие?
— Коровы. Семь тощих коров съели семь тучных.
— Ну и что?
— Ничего. Просто уточняю.
— Чего вы начинаете, — сказала Нина Аркадьевна. — Сядьте оба. Сергей Павлович идёт.
Палыч входил тихо. Это странно для человека его габаритов: метр девяносто, плечи, на которых можно возить арбузы, руки, как две лопаты, и при этом шаг, которого не слышно. Я думаю, это от тюрьмы и от дальних рейсов. Сначала он четыре года сидел за драку, где человек, с которым он дрался, чуть не остался инвалидом, а потом тринадцать лет ездил на фурах от Нижнего до Владивостока и обратно и научился не будить других, когда возвращается. Ему шестьдесят три года, и он тот человек, которому семь лет назад я затопил ванную. Но об этом позже.
— Привет, Паш, — сказал он и протянул мне руку. Рука была тёплая и сухая. — Не боишься?
— Боюсь.
— Хорошо. Значит, не зазнался.
Он сел на своё место, у окна, под рисунком, где синей гуашью был нарисован дом, а над домом висело огромное солнце, больше самого дома. Автор приписал внизу корявыми буквами: «Моя Семья». Нина Аркадьевна как-то заметила, что в семье автора, судя по масштабам, главная — звезда. Палыч ответил, что у каждого своё солнце и не нам решать, сколько в нём градусов.
К семи собралось человек четырнадцать. Были те, кого я знаю много лет, и были новые лица, которые смотрят в пол и держат в руках пластиковые стаканчики с чаем, как будто это что-то горячее и ценное, а не кипяток из ДДТ. Я всегда стараюсь на новеньких не пялиться, потому что помню себя: в первый вечер каждый взгляд кажется приговором.
Ровно в семь Палыч встал.
— Добрый вечер, — сказал он. — Меня зовут Сергей, и я алкоголик.
— Здравствуй, Сергей, — ответили мы вразнобой.
Это вот «здравствуй, Сергей», которое все произносят каждый раз, первое время казалось мне чем-то вроде секты. Потом я понял, что это не про Сергея. Это про нас. Мы напоминаем друг другу, что мы здесь, что у нас есть имена, и что кто-то отвечает, когда ты называешь своё.
Палыч прочитал вступление: что Анонимные Алкоголики — это содружество мужчин и женщин, которые делятся друг с другом своим опытом, силой и надеждой, чтобы решить общую проблему и помочь другим выздороветь. Что единственное условие членства — желание бросить пить. Что у нас нет ни членских взносов, ни обязательных платежей, и содержимое шапки — добровольно. Что мы ни с кем не боремся и ни за кого не агитируем. Я знаю этот текст наизусть. Я мог бы читать его во сне, и, кажется, иногда читаю. Но когда Палыч произносит эти слова своим низким голосом, медленно, словно ставит на стол по одной тяжёлой чашке, я каждый раз слушаю как в первый раз.
Потом прочитали Молитву о душевном покое. Я читал, как всегда, про себя, потому что не уверен, что верю в того, к кому она обращена, и не хочу ему врать. Просто слова хорошие. Дай мне спокойно принять то, чего я не могу изменить, дай мужество изменить то, что могу, и дай мудрость отличить одно от другого. Мне кажется, если бы эту молитву раздавали всем при выходе из роддома, народу пило бы меньше. Хотя, может, и нет.
Потом шёл круг. Люди говорили. Это называется «делиться». Нина Аркадьевна говорила про свою сестру, с которой не разговаривала шесть лет и наконец позвонила, и сестра ответила: «Нина, ты? Подожди, я присяду». Доктор говорил, что на работе у него новый начальник, молодой, который смотрит на него так, словно знает про диплом, хотя знать не может. Какая-то женщина в сером платке говорила вполголоса, что у неё сегодня двадцать три дня и что она не понимает, как люди живут с таким количеством времени. Рустам рассказывал про пассажира, который всю дорогу от вокзала до Сормова плакал, а потом заплатил в три раза больше и сказал: «Спасибо, что молчал». Рустам теперь гордился этим молчанием, как наградой. Мы хлопали. У нас хлопают всем, даже тем, кто говорит грустное. Потому что хлопок означает не «браво», а «слышим».
Потом Палыч сказал:
— Сегодня у нас, как вы знаете, день рождения. Первый понедельник октября. Паша.
Я встал. В такие минуты я всегда замечаю абсолютно нелепые вещи. Например, что на рисунке над головой Рустама синий кот с огромными зубами, и что у меня правый ботинок промок и хлюпает. И что, когда нужно что-то сказать, мысли, которые только что стояли ровной очередью, вдруг разбегаются, как школьники на перемене.
— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Паша, и я алкоголик.
— Здравствуй, Паша.
— Мне сегодня… Ну, второго октября было семь лет. Сегодня просто первый понедельник. Мы решили, что можно отметить сегодня, чтобы ничего не ждать до четверга. Я не знаю, что тут говорить. Я много раз на этих днях рождения сидел и слушал, и думал: вот человек говорит про пять лет, про десять, и я каждый раз ждал, что он скажет что-то такое, после чего мне станет понятно, как это делается. А он говорил про свои дела. Про сестру. Про начальника. Про то, что у него сломалась стиральная машина. И я потом понял, что в этом всё и дело. Вся трезвость — это когда у тебя ломается стиральная машина, и ты её чинишь. Ты её просто чинишь. Не пьёшь из-за этого. Не кричишь. Не лежишь. Просто чинишь. Я вот часы чиню, мне проще, но принцип тот же.
Кто-то засмеялся, негромко и по-доброму.
— Семь лет назад я не знал, что у меня есть руки. То есть я знал, но не пользовался. Они у меня были такие, знаете, как у куклы: висят, а толку нет. А сейчас иногда смотрю на них вечером и думаю: ничего себе, и это всё моё. Ими можно поднимать чашку. Разбирать калибр. Здороваться. Я не знаю… Ну и ещё я хотел сказать, что я боюсь. Каждый год боюсь. Мне говорят: «Паш, ты чего, семь лет, это же срок». А мне кажется, что чем дальше, тем тоньше лёд, потому что ты уже привык ходить и перестал смотреть под ноги. Палыч мне это уже говорил, я знаю, что это нормально. Но я хочу, чтобы вы тоже знали, что я это знаю. Всё. Спасибо.
Меня обняли дважды: сначала Нина Аркадьевна, потом Рустам, который, кажется, плакал. Хлопали долго. Я сел и обнаружил, что вспотел как в бане.
Палыч подошёл и протянул мне жетон. Он был бронзового цвета, размером с пятирублёвую монету, с римской цифрой семь и словами по кругу. Я знаю эти слова. Я столько раз видел такие жетоны в руках у других, что мог бы нарисовать этот на ощупь. Но когда он лёг мне в ладонь, он оказался тяжелее, чем я думал. Тяжелее, чем должен быть кусок металла такого размера.
— Держи, — сказал Палыч. — Не потеряй.
— Не потеряю.
— А потеряешь — купим новый, — сказал он. — Это, Паша, не в жетоне. Жетон — это чтобы карман оттягивал. Чтоб про себя помнил.
— Спасибо.
— Не мне. Себе скажи. Через плечо, трижды. У нас так.
Я не стал. Но подумал.
* * *
После собрания пили чай. Нина Аркадьевна достала пирог, которым меня дразнила последние полчаса: с капустой и яйцом, в квадратных кусках, с такой корочкой, что слышно, как она хрустит у соседа за столом. Доктор подколол меня, что пирог — это тоже зависимость, просто социально одобряемая. Нина Аркадьевна ответила, что кому-то стоит срочно записаться в группу по борьбе с язвительностью. Мы смеялись. Раиса Петровна из дальнего угла, пожилая, тихая, раздавала всем конфеты «Белочка». У Рустама зазвонил телефон, он выскочил в коридор разговаривать, и мы слышали, как он что-то кричит про «кольцевую» и «я сказал, подожду».
Палыч вручил мне подарок. Он выглядел как банка. Он и был банкой.
— Что это? — спросил я.
— Огурцы. Сам делал, на даче. С хреном, смородиновым листом, чесноком.
— Палыч…
— А что? — Палыч смотрел на меня серьёзно, ни один мускул не дрогнул. — Закусывать будет чем.
Секунды три в комнате было совершенно тихо. Потом Доктор поперхнулся чаем, у Нины Аркадьевны задрожали плечи, и мы все взвыли. Палыч стоял посреди этого гогота с каменным лицом, как всегда, и только в самом конце, когда у Рустама, вернувшегося из коридора, потекли слёзы, дёрнул уголком рта.
— Ну, смеётесь, — сказал он. — А огурцы хорошие.
Огурцы, надо сказать, и правда были хорошие. Я их доел только в ноябре, и каждый раз, открывая банку, слышал в голове его голос: «Закусывать будет чем». Но тогда, у стола с чаем, я ещё не знал, как много в той шутке будет смысла и как мало в ней будет шутки.
Когда стали расходиться, на улице было уже совсем темно. Дождь ослаб, но не ушёл, просто перешёл на мелкую россыпь, которая не мочит, а лежит на лице как паутина. Палыч, как обычно, пошёл со мной. У нас один дом, один подъезд. Он на третьем этаже, я на четвёртом, и мы живём так уже тринадцать лет, из которых шесть я боялся его видеть, а последние семь не боюсь.
— Ты чего задумчивый? — спросил он.
— Нормальный.
— Паш, я не вчера родился. Что?
— Ничего. Просто… Не знаю. Странный день. Вроде праздник, а… — Я не договорил.
— А внутри — как после праздника, — договорил Палыч. — Это нормально. После любого праздника внутри пустовато. Это не потому, что праздник был плохой, а потому, что он закончился. Лучше всего с этим справляется чай. А если чая нет, то хотя бы мыть посуду.
— Умничаешь, — сказал я.
— Пей чай, а не умничай, — отозвался Палыч, и мы оба засмеялись. Это была его любимая присказка, которую он повторял двадцать один год, и на моей памяти она ни разу не прозвучала одинаково.
У остановки он остановился.
— Ты иди, — сказал он. — Мне тут табаку взять, в киоске. Я догоню.
— Бросал же.
— Бросал. Но видишь, торчу тут как памятник.
Он пошёл к киоску, а я остался на остановке. Это был обычный сормовский остановочный павильон с надписью «Лариса + Дима = любовь» на одном стекле и «Дима — козёл» на другом. Лампа в нём мигала, как у человека, который не может решить: жить или нет. Под ней на лавочке сидел человек.
Я не заметил его, когда подходил. Не помню, чтобы я его видел, и не помню, чтобы он подошёл. Он сидел — невысокий, худой, лет пятидесяти пяти, в сером пальто, у которого воротник давно утратил форму. На голове — залысина, обрамлённая жидкими волосами, зачёсанными назад. На коленях лежал пакет, из тех старых, с ручками, которые мы в детстве называли «авоськами»: просвечивали продолговатые бумажные кульки, какой-то свёрток и что-то вроде термоса. Он сидел сгорбившись и глядел перед собой с выражением человека, который ждёт автобус, давно понимает, что автобус не придёт, и ничего против этого не имеет.
— Огоньку не найдётся? — спросил он.
Голос у него был тихий, приятный, чуть хрипловатый и вежливый.
— Я не курю, — сказал я.
— Знаю, — сказал он. — Я так, для знакомства.
Тут бы любой нормальный человек отошёл на два шага. Я отошёл на полтора: полтора, потому что не хотел быть грубым. Меня в детстве учили не грубить людям на остановках.
— Вы кого-то ждёте? — спросил я.
— Вас, — сказал он, и улыбнулся.
Улыбка была хорошая. Это, пожалуй, самое жуткое: у него была очень хорошая улыбка, как у участкового врача, который сообщает, что ничего страшного, просто придётся полежать.
— Поздравляю вас с семилетием, Павел Николаевич.
Меня как будто по затылку провели холодным.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Работа такая — знать.
— Вы из группы? Новенький?
— Нет, я не из группы. — Он поморщился, как будто я предложил ему что-то неприличное. — Я из другого ведомства. Но вы не волнуйтесь, ничего страшного. Просто вежливость. Хотел поздравить лично, до начала, так сказать, рабочих отношений.
— Каких отношений?
— Рабочих. — Он поднялся. Роста в нём оказалось метр шестьдесят, не больше, и я почему-то почувствовал себя неловко за свои метр восемьдесят. — Вы не беспокойтесь, Павел Николаевич, я не навязчивый. Я приду, когда будет удобно. Или не приду. Но, как показывает практика, обычно прихожу.
У него изо рта, когда он говорил, шёл не пар, как у всех в эту сырую прохладу, а что-то другое: лёгкий сухой дымок, будто он только что задул свечку. И запах. Я знаю этот запах. Так пахнет коробок спичек, когда его открываешь, и так пахнет в комнате сразу после того, как кто-то поджёг и потушил спичку.
— Вы пьяный? — спросил я. Глупо, но это единственный вопрос, который мозг у меня выдал.
— Господь с вами, — сказал он и даже, по-моему, обиделся. — Я вообще не пью. У меня по работе нельзя. Я смотрю на других, — тут он как-то странно скосил глаза, — и мне бывает завидно, но по службе не положено.
Из киоска возвращался Палыч с пачкой «Явы» в кулаке. Я обернулся к нему и сказал:
— Сергей Палыч, тут вот…
Я повернулся обратно. Лавочка была пуста. Лампа мигнула, поймала на секунду мокрый асфальт, надпись «Дима — козёл», пустой пакет из-под чипсов, вертевшийся на ветру, и погасла совсем. Через мгновение снова зажглась.
— Что? — спросил Палыч.
— Да нет. Показалось.
— Что показалось?
— Что тут кто-то сидел.
Палыч посмотрел на лавочку, потом на меня. Взгляд у него был без удивления, внимательный. Так смотрит врач, когда пациент говорит «нет, всё хорошо», а в медкарте записано другое.
— Ты ел сегодня что-нибудь? — спросил он.
— Лаваш съел.
— Один лаваш. Пирог на собрании. Чай. Всё? Ясно. И устал, и пил мало воды, и нервничал. Давай домой. Нам вот что нужно: тебе сейчас горячего, а мне — спать.
— Палыч, я не… Я не пил. И не хочу.
— Я знаю, — сказал он. — Я не про это.
Мы пошли домой. Автобус так и не пришёл. Мы шли пешком пятнадцать минут по мокрым дворам, под фонарями, у которых вокруг лампочек стояли золотые облака мороси. Палыч ничего не говорил, а я думал: «Огоньку. Для знакомства». И запах спички всё не уходил, будто он осел где-то в волосах.
У дома Палыч задержался на нижней ступеньке.
— Паш, — сказал он. — Ты если что… Звони. В любое время. Это не вежливость. Мне и правда всё равно, когда спать.
— Спасибо.
— Не мне. Через плечо.
— Я знаю.
— Вот и знай.
Он поднялся на свой этаж. Я слышал, как загремела его дверь, как он кашлянул — глубоко, глухо, как кашляют люди, у которых внутри что-то лежит не на месте. Этот кашель я слышал много лет, привык и не придавал значения. Но в ту ночь он почему-то остался у меня в голове, наравне с запахом спички.
Дома меня встретил кот. У нас с ним особые отношения: Балансир — одноглазый серый кот, которого я подобрал три года назад во дворе мастерской и назвал в честь детали, без которой механические часы либо не ходят, либо ходят как попало. Он принадлежит к породе, которая называется «никакой», и обладает характером старого главбуха: всё видит, всё помнит и ничего не прощает. В тот вечер он сидел в прихожей прямо напротив входной двери, будто ждал не меня, а кого-то другого, и когда я вошёл, посмотрел на меня единственным глазом с укоризной: мол, один?
— Один, — сказал я.
Балансир отвернулся и ушёл на кухню.
Я поставил банку с огурцами на стол, повесил мокрую куртку на крючок, положил жетон рядом с банкой. Он лежал и тускло блестел, как маленькое бронзовое солнце. Я смотрел на него, пока не закипел чайник, и думал о том, что завтра вторник, что в мастерской ждёт Зинаида Львовна с какими-то часами мужа, что у меня в холодильнике одна сосиска и кусок сыра. Обычные мысли. Мирные. Я даже начал забывать про остановку.
Потом, около двух ночи, я проснулся от того, что кот сидит у меня на груди.
Раньше он так никогда не делал. Он весит пять кило, тёплый, и это, в общем, не неприятно, но он смотрел не на меня. Он смотрел в сторону прихожей, и шерсть у него на загривке стояла колом, а хвост был толстый, как ёршик для бутылок.
Я лежал и слушал. Сначала ничего. Дом дышал, как дышат старые панельные дома: потрескивали трубы, где-то у соседей журчала вода, на третьем этаже, под нами, глухо и ровно кашлял Палыч. А потом с лестничной клетки донеслось то, что я, пожалуй, никогда не забуду. Кто-то стоял за моей дверью и тихо, почти ласково, постукивал по ней ногтем. Не стучал, а так, как стучат в дверь старого знакомого, когда не уверены, что он дома, и не хотят будить, если спит. Раз. И через паузу — раз. Тук. Тук.
Я встал. Босиком, в трусах и майке, подошёл к двери и посмотрел в глазок.
На площадке было пусто. Горела грязная лампочка, ярче обычного, обнажая облупленную краску на перилах. Никого. Только под дверью, на коврике, лежала чёрная обугленная спичка. Одна. Использованная. Положенная аккуратно, строго параллельно порогу, как кладут визитку.
Я сел на пол в прихожей. Кот подошёл, ткнулся мне в колено лбом. Я погладил его, и он дал себя гладить, что случалось крайне редко.
— Это, наверное, нервы, — сказал я ему.
Балансир, как всегда, не стал спорить. Но по тому, как он глядел на дверь, я понял, что он-то, в отличие от меня, не сомневается.
Утром спички не было. Я искал её на коврике, на лестнице, у мусоропровода, пока соседка с пятого этажа не спросила, не потерял ли я что-нибудь. «Нет, — сказал я. — Нет, ничего».
В кармане куртки лежал жетон. Я нащупал его рукой и подумал: семь лет.
Подумал: вот как оно начинается.
Глава 2. Мастерская
Часы — единственная машина, которая не пытается тебя обмануть. Холодильник может сказать, что морозит, а сам грузит. Машина показывает на панели один расход, а на заправке выходит другой. Телефон обещает неделю зарядки и живёт полтора дня. А часы либо идут, либо стоят, и если идут, то показывают ровно столько, сколько есть. Ни минутой больше. Ни секундой меньше. Я это понял лет двадцать назад, когда сидел на заводе над чертежами и думал, что вся моя жизнь — это чьи-то допуски и посадки, а настоящая точность находится не на бумаге, а у тебя на запястье. Тогда я ещё не знал, что стану часовщиком. Тогда я вообще мало что знал, кроме того, что вечером надо будет выпить.
Во вторник я пришёл на работу в половине девятого, раньше всех. Рынок только просыпался: торговки открывали ящики с яблоками, мужики в спецовках таскали коробки, где-то стучало и ругалось. Дождь прекратился, но небо над Сормовом висело низко, как мокрая простыня, которую забыли снять с верёвки.
Мастерскую я открываю по порядку, который никому не объясняю, потому что он нужен только мне. Сначала — замки. Потом — свет, настольная лампа с гибкой шеей, у которой лампочка на сорок ватт и цвет ровно такой, какой нужен, чтобы видеть ржавчину и не видеть собственную усталость. Потом — чайник, маленький, электрический, купленный в «Фикс Прайсе». Потом я вынимаю из ящика чёрную тряпку, расстилаю на столе, достаю лупу, пинцеты, отвёртки такого размера, что ими можно было бы чинить очки комару, и масло. Масло у меня немецкое, в крошечных флаконах, дороже, чем многие думают. Я капаю одну каплю на кончик иглы и нюхаю. Пахнет почти ничем: чем-то чистым и чуть сладковатым, как воздух после того, как в соседней комнате вымыли пол. Я не знаю, зачем я это делаю, но без этого у меня день не начинается.
Первым клиентом был мальчик лет десяти с «Касио», у которого села батарейка. Он стоял у окошка и протягивал часы сквозь решётку, словно кормил зверька.
— Дядь, это можно?
— Можно.
— Сколько?
— Двести.
— У меня сто пятьдесят.
— Тогда сто пятьдесят.
Он обрадовался так, будто я подарил ему машину. Я вскрыл крышку, достал мёртвый элемент, поставил новый — две минуты — и протянул часы обратно. Мальчик нажал на кнопку, экран зажёгся, он кивнул, взял и убежал, не сказав «спасибо». И правильно. Дети не должны благодарить часовщика. Они должны просто идти дальше, и чтобы часы шли вместе с ними.
— Ты слишком добрый, — сказал Армен из своей будки, не отрываясь от подошвы, которую приклеивал к чьему-то ботинку. — Я вот тебе говорю, ты на пятьдесят рублей мог бы…
— Мог бы, — согласился я.
— Мог бы, а не стал. Вот это называется глупость.
— Нет, — сказал я. — Это называется «я сегодня хорошо спал».
— Неправда, — сказал Армен. — Ты сегодня плохо спал. Глаза красные.
— Кот не давал.
— Кот. — Армен покачал головой с таким видом, словно слышал много историй про котов, и все они были неприличные.
Если честно, я спал совсем плохо. Спичку, как вы помните, я искал, но не нашёл, и это не давало мне покоя. Потому что вот что получается: либо кто-то приходил и взял её, либо её не было. А если её не было, то как же она лежала у меня перед глазами, чёрная, обугленная, строго параллельно порогу? Утром я решил считать это сном, но у меня слишком много лет за плечами, чтобы верить в сны.
Часов в одиннадцать пришла Зинаида Львовна.
* * *
Это такая женщина, которую надо вносить в красную книгу. Ей восемьдесят два, она маленькая, как подросток, и прямая, как линейка, в круглой шляпке с булавкой, которую носит с таким достоинством, словно это не шляпка, а корона, которую ей оставили на хранение. Зинаида Львовна всю жизнь преподавала в музыкальной школе, а теперь только и делает, что ходит по Сормову, проверяя, всё ли в порядке, и, если не в порядке, сообщает об этом соответствующим службам. Её знают все продавцы рынка. Её побаиваются и любят.
— Павел Николаевич, — сказала она. — Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, Зинаида Львовна. Вы как?
— Мне восемьдесят два, голубчик, поэтому вопрос звучит смешно. Но я отвечу: у меня сегодня хорошее давление, и я обнаружила, что сосед сверху сушит бельё прямо над моим балконом, о чём уже сообщила в управляющую компанию. Они пообещали принять меры. Я им не верю, но обещание записала.
— Правильно.
— Я принесла вам работу. — Она открыла сумочку, достала носовой платок, завёрнутый в целлофановый пакет, а из платка — часы.
Это были «Победа». Настоящая, послевоенная. Я таких видел десятки, но каждый раз, когда держишь в руках «Победу», замираешь: корпус потёртый, хромированный, стекло немного помутнело по краям, а циферблат цвета слоновой кости, с тонкими стрелками-листиками и надписью, которую давно уже никто так не рисует. Они выглядели как человек, который в молодости был хорош собой и до сих пор до конца в это не верит.
— Мужа часы, — сказала Зинаида Львовна. — Лев Борисович. Умер в девяносто первом.
— Простите.
— Не извиняйтесь, он давно умер. — Она сказала это без обиды и без трагедии, как говорят о поезде, который ушёл. — Часы остановились сразу после похорон. Я тогда решила: ну вот, Лёва забрал время с собой. А потом стало казаться, что глупость. Часы просто сломались. Но не могла отнести. Тридцать лет лежали в серванте, рядом с чайным сервизом. Вчера смотрела на них и подумала: если я умру и никто так и не узнает, что они пошли… Мне кажется, это было бы неправильно.
— Вы хотите, чтобы они снова ходили?
— Я хочу, чтобы они тикали, — сказала Зинаида Львовна. — Знаете, голубчик, часы нужны не для того, чтобы знать время. Время знают все. У меня на кухне пять разных часов, и все показывают разное. Часы нужны, чтобы кто-то рядом тикал. Когда у вас в квартире никто не тикает, это очень громко.
Я глянул на неё поверх лупы. Она стояла, держа сумочку обеими руками, прямая, в своей шляпке, и в её лице не было ни капли жалобы, только точная формулировка заказа.
— Я посмотрю, — сказал я. — Не обещаю, что получится. Им семьдесят лет, ржавчина, возможно, сломана пружина. Но я посмотрю.
— Сколько это будет стоить?
— Сначала посмотрю.
— Вы так всегда говорите. А потом называете сумму, которая меня оскорбляет.
— Я называю сумму, которая меня оскорбляет, — сказал я. — Но не вас.
Она засмеялась, коротко, по-птичьи, похлопала меня по руке и ушла. Ей до сих пор пятьдесят лет, этой женщине, просто в зеркале иногда отражается кто-то старше.
Я положил «Победу» на чёрную тряпку и вскрыл крышку.
Что чувствует часовщик, когда впервые открывает механизм, который не работал тридцать лет? Не знаю, как другие. Я чувствую что-то вроде смущения, будто вошёл в комнату, где человек спит. Там всё лежит на своих местах, в идеальном порядке, только покрыто густой серой пылью и тёмным налётом высохшего масла, которое превратилось в смолу. Колёсики стояли каждое на своей оси. Пружина лежала в барабане, свернувшись в тугой клубок, как кошка, и я с первого взгляда увидел: она не сломана, она уснула.
Это была хорошая новость. Такая хорошая, что я позволил себе чайник.
* * *
Телефон зазвонил в половине второго. Не позвонил — звякнул: сообщение.
Я не сразу посмотрел, потому что руки у меня были в масле и в пружине, а когда посмотрел, пружина уже выпрыгнула из барабана и звякнула об стол. Сообщение было от Маши.
Маше девятнадцать. Она моя дочь. Она учится в Москве, на физтехе, и это единственное, чем я могу похвастаться в разговорах с посторонними, не боясь соврать. Не потому что я что-то для этого сделал, а потому что она сама. Последние три года мы общаемся так: раз в два-три месяца она присылает короткую фразу, на которую я отвечаю такой же короткой, и обе фразы выглядят как два человека, которые трясут друг другу руки через забор.
«Привет. Звонила бабушке, она сказала, что у тебя юбилей. Поздравляю.»
Я смотрел на экран, наверно, минуту. Поздравляю — с точкой. Я давно заметил: у молодых людей точка в конце сообщения весит больше, чем всё остальное предложение. Это как поставить печать. Это как сказать: вопрос закрыт, дальнейшие вопросы не принимаются.
Мой ответ я писал четыре минуты. Набирал: «Спасибо, Машенька, очень рад что ты…» — стирал. «Спасибо. Как учёба?» — оставлял. Хотел написать «Скучаю», «Приезжай», «Я ни разу за семь лет не выпил», «Я знаю, что ты не веришь, и не прошу». Но вместо всего этого отправил: «Спасибо. Как учёба?»
Она ответила через сорок секунд: «Нормально. Много лабораторных. Пока».
Пока без точки. Это уже кое-что. Я почти обрадовался.
Не знаю, что вы знаете про дочерей, которым двенадцать. Двенадцать лет — это возраст, когда дети только-только понимают, что взрослые не боги, а люди с недостатками. И им, к сожалению, не объясняют это постепенно. Им обычно показывают сразу, в один день, одним ударом. Мне не хочется сейчас об этом писать. Скажу только: было школьное мероприятие, было платье, было пианино, которое Маша ненавидела и на котором она всё равно выучила пьесу к концерту. А я пришёл. Пришёл и сидел во втором ряду. Дальше можно не рассказывать, в нашей комнате с детскими рисунками это все знают без слов.
Я положил телефон на подоконник и взялся за пружину.
* * *
Когда я поднял глаза, за окошком кто-то стоял.
Я не слышал шагов, и это, как выяснилось потом, было нормально. Он стоял, чуть наклонившись, опершись рукой о наружный подоконник, в том же сером пальто с вытертым воротником. Только теперь, при дневном свете, я смог его рассмотреть. Лицо у него было невыразительное, из тех, что забываешь, как только отвернёшься: узкое, серое, с мелкими, аккуратными чертами. Брови редкие. Глаза — не красные и не горящие, как положено в литературе, а светло-карие, усталые, с мешками, как у человека, который работает в ночную смену. Только ногти. Я заметил ногти, когда он положил на подоконник руку: аккуратно подстриженные, но чёрные, как у слесаря, у которого они уже никогда не отмоются.
— Добрый день, — сказал он. — Не помешаю?
— Вы кто? — спросил я.
Руки у меня были все в масле, и от этого я чувствовал себя особенно беспомощным.
— Мы вчера не представились. Это моя вина. Позвольте исправиться. — Он сделал лёгкий, почти старомодный полупоклон. — Можно просто Чёрт. Фамилия у нас не в ходу, отчество тоже. Я знаю, что вы, Павел Николаевич, человек скептический, и не буду настаивать на деталях. Хотите — считайте, что я ваша галлюцинация. Хотите — коллега по несчастью. Хотите — сотрудник одной организации. Мне, честно говоря, всё равно. На качество работы это не влияет.
— А я Наполеон, — сказал я.
— Не стану спорить, — вежливо ответил он. — Но, Павел Николаевич, не обижайтесь: у вас для Наполеона недостаточно амбиций.
Я засмеялся. Я не хотел, но не удержался. Это был нервный смех, от которого у меня вздрогнул пинцет в руке.
— Слушайте, — сказал я. — Если вы из какой-нибудь церкви или секты…
— Боже упаси.
— …или вас Нина Аркадьевна прислала проверить, как я…
— Я никого не знаю из вашей группы, кроме тех, кого вижу на собраниях. Я там, знаете, тоже бываю. Тихо. На заднем ряду.
— Вы бываете на собраниях?
— Конечно. — Он поднял брови. — А как, по-вашему, мы ведём наблюдение? Не со спутников же. Мы приходим, слушаем. В основном пустая трата времени: все говорят одно и то же. Но иногда бывают любопытные места.
Руки у меня тряслись. Не от страха, нет, а от странного ощущения, как будто стоишь на лестнице, а ступеньки впереди одна ниже другой на разную высоту. Я положил пинцет. Я отодвинул «Победу».
— Что вам нужно?
— Прежде всего хочу вас успокоить, — сказал Чёрт. — Я не за вашей душой. Это, знаете, старая терминология, от неё одни недоразумения. Душа — понятие растяжимое, а у нас, как и везде, сейчас всё конкретизируется. Я не прошу ничего подписывать. Не обещаю золота, женщин и власти. Всё это давно не работает; раньше работало, но люди стали циничнее, а главное, у них появились кредиты. Мой профиль гораздо уже. Я занимаюсь людьми, которые не пьют.
— Не пьют.
— Именно. Долгосрочно. С седьмого года. — Он помолчал. — Видите ли, у вас в этом деле есть своя статистика: год, два, пять. Первые годы заняты другими. Там — рефлексы, привычки, друзья, магазины по дороге домой. Тут работает обычная бригада, с типовыми методами. А вот на седьмой год, как правило, всё это отсыхает. Человек привык. Расслабился. Начал задумываться. И вот тут к нему направляют меня.
— Зачем?
— Чтобы поговорить.
— О чём?
— О жизни, — просто сказал он. — Я ведь не уговариваю, Павел Николаевич. Я вообще против слова «искушение». Оно звучит так, будто я стою с плетью. Я просто собеседник. Я задаю вопросы, иногда делюсь наблюдениями. Вы ведь люди разумные: вам не нужно «не пей», вам нужно «зачем не пить». А на этот вопрос, как показывает практика, у большинства ответов нет. Есть «потому что обещал» и «потому что надо». Это слабые ответы. Они держат неделю, год, иногда шесть лет. Но не навсегда.
Я глядел на него и вдруг заметил то, от чего у меня по спине пошло холодное: часы.
Они у меня висят над окошком, старые, настенные, с маятником, который я когда-то нашёл в разобранном шкафу и довёл до ума. Я их никогда не снимаю и сверяю каждое утро по радио и по телефону. Они идут идеально: в среднем плюс-минус три секунды за сутки. Так вот, стрелки на них показывали без двадцати два. А телефон на подоконнике показывал два часа тринадцать минут.
Двадцать минут разницы. За какие-то полчаса.
— Это вы? — спросил я.
— Что?
— Часы.
Он взглянул на стену и поморщился, как человек, у которого оторвалась пуговица.
— А, да. Прошу прощения. Это неизбежно. В моём присутствии часы отстают. Мы — организация, у которой, как вы понимаете, сложные отношения со временем. Мне неудобно, но я ничего не могу поделать. Не обращайте внимания. Как только я уйду, они… Нет, не пойдут быстрее. Они просто продолжат ходить как ходили, но уже с опозданием. Придётся вам подвести.
— Я не люблю, когда мои часы отстают.
— Знаю. Вы человек точный. Это один из ваших недостатков.
Он протянул левую руку, подтянул рукав пальто, и я увидел на запястье часы. Старые наручные, стальные, с потёртым ремешком, с циферблатом, потемневшим до цвета чая. Я такие знаю: «Слава», шестидесятых годов. Стрелки стояли на без пяти двенадцать. Секундной не было видно, её давно сняли или она отвалилась.
— Они у меня тоже стоят, — сказал он, не без некоторого смущения. — Давно. Не знаю, сколько лет. Но спешить некуда. Я, так сказать, сверхурочно не работаю.
— Принесите, посмотрю, — сказал я автоматически. Профессия.
— Не сегодня, — сказал он. — Но спасибо за предложение. Мне такого, поверьте, давно никто не делал.
В этот момент из соседней будки вылез Армен с чайником и полным ртом лаваша.
— Паша, ты с кем разговариваешь?
Я замер. Чёрт слегка отодвинулся, и Армен прошёл прямо сквозь то место, где тот стоял, не заметив ни его, ни запаха спички.
— С клиентом, — сказал я.
— Нет там никого.
— Он ушёл.
— Только что?
— Только что.
— Странный клиент, — сказал Армен и ушёл разливать чай. Но я слышал, как он, возвращаясь, что-то пробормотал себе под нос на армянском, и по интонации это было: «Опять».
Чёрт стоял в двух шагах от окошка и ждал, пока Армен скроется. Потом вежливо сказал:
— Видите, как удобно. Вам не придётся объяснять мне, как вести себя при посторонних. Они меня не видят, не слышат, не обоняют. Мы с вами практически в вакууме.
— Я позвоню в полицию.
— Звоните, — сказал он. — Они меня тоже не увидят. Это, кстати, очень выручает: у нас с правоохранительными органами никаких претензий.
Я не знал, что сказать, поэтому сказал самое глупое, что можно было:
— У меня работы много.
— Понимаю, — кивнул он. — Я не отвлекаю. Я пришёл представиться. Побуду рядом, посмотрю, как вы живёте. Вы продолжайте. Меня как будто нет. Хотя, если у вас, случайно, найдётся лимон… Я, знаете, к чаю неравнодушен. Но это не срочно.
Он повернулся и пошёл вдоль рынка. Я смотрел ему вслед. У него была слегка шаркающая походка человека с больными ногами. Он прошёл мимо торговки яблоками, которая не подняла головы, мимо мужика с тачкой, который чуть не наехал ему на ногу, но свернул, не глядя. И у киоска «Союзпечать» остановился, посмотрел на витрину с лотерейными билетами и вдруг, как будто вспомнив что-то, повернулся ко мне и поднял руку: мол, до встречи.
Лампа над моим столом мигнула.
Я ждал, что что-нибудь произойдёт. Что всё это окажется шуткой, что сейчас выскочит Рустам и крикнет: «Паха, ты чего, поверил?» Но ничего не происходило. Был вторник, около двух часов дня, пахло копчёной рыбой, и я стоял в своей будке с руками, перемазанными в масле, и смотрел на часы, которые отставали.
* * *
Остаток дня прошёл как в тумане. Я проверил «Победу»: оказалось, что она не так плоха, как я боялся. Пружина целая, ось баланса тоже. Мне нужно было промыть механизм, заменить масло и посмотреть, нет ли износа в камнях. Работа на неделю, не больше. Я положил разобранный механизм в коробочку с ячейками, по детали на ячейку, и закрыл крышкой. Всё это я делал, не думая. Руки двигались сами. Только когда поймал себя на том, что третий раз кладу один и тот же винтик в одну и ту же ячейку и вынимаю его, понял, что надо остановиться.
Вечером я не пошёл на собрание, потому что в понедельник и в четверг, а вторник — это вторник. Я закрыл будку, как обычно, на два замка. Армен вышел из своей, надел кепку, посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.
— Паша, — сказал он. — Ты как?
— Нормально.
— Ты, знаешь, если что… У меня племянник есть, врач. Психиатр. Нормальный, не из этих, которые таблетки всем.
— Армен, я не…
— Я не говорю, что ты. Я говорю, что есть. Не обижайся.
— Не обижаюсь.
— Тогда иди. Вот, возьми. — Он сунул мне в руки пакет. В пакете лежало полкило мандаринов и два лимона. Я взглянул на лимоны, потом на Армена.
— Зачем лимоны?
— Не знаю, — сказал Армен, пожав плечами. — Показалось, что тебе нужны. Лимон — он для душевного равновесия.
Я шёл домой по рынку, мимо закрывающихся лотков, мимо парня, который с тележкой развозил по ящикам остатки хлеба, мимо кошки, сидевшей на крыше киоска, как на троне. Начинался вечер. Небо на западе стало цвета разбавленной марганцовки. В конце ряда я остановился, потому что почувствовал: на меня смотрят.
Он сидел на ящике из-под помидоров, у стены. В пальто, с авоськой на коленях. Поднял голову, когда я подошёл, и сказал, чуть заметно улыбнувшись:
— Лимоны, значит.
Я не ответил.
— Я ни о чём не просил. Это ваш друг догадался. Умный человек. Таких, я вам скажу, мало.
— Что вам нужно? — повторил я. На этот раз тише.
— Я же объяснил. Ничего. Ничего не нужно. Я ведь не прошу вас пить, Павел Николаевич, понимаете? Мне не нужно, чтобы вы сегодня выпили, или завтра, или на той неделе. Я вообще никуда не тороплюсь. Я хочу, чтобы вы сами однажды спросили себя: а зачем? Вот и всё.
— Затем, что я умру, — сказал я. — От этого. Если начну.
— Вот, — сказал он. — Вот видите. Мы уже начинаем понимать друг друга.
И в эту секунду я почувствовал, что где-то, в глубине, куда обычно не заглядываешь, что-то качнулось, как гиря на часах. Ничего особенного, едва заметное. Но я, как часовщик, знаю, что именно такие едва заметные качания, если их вовремя не поймать, потом превращаются в остановку.
Глава 3. Кухня
Кухня у меня шесть квадратных метров. Это не метафора и не преуменьшение: рулеткой замерял. Если открыть холодильник, закрыть дверь на кухню уже нельзя; если сесть на табуретку у окна, колени упираются в батарею. Плита газовая, тёмно-зелёная, такая старая, что на ней, кажется, ещё можно разглядеть следы бабушкиной эпохи, когда на этих конфорках варили щи на неделю. Клеёнка в подсолнухах. Календарь за позапрошлый год, который я не снимаю, потому что на нём красивая фотография: туман над Волгой, и на переднем плане лодка без людей.
В среду вечером я готовил пельмени и старался ни о чём не думать. Это упражнение у меня давно отработано: берёшь простое физическое действие, вроде помешивания в кастрюле, и концентрируешься на нём до такой степени, чтобы остальным мыслям не оставалось места. Нина Аркадьевна называет это «практикой присутствия», Доктор — «аутотренингом для бедных», а Палыч — «просто пельмени варю».
Кот ел из миски на полу. Радио бормотало что-то про погоду. За окном шумели тополя, голые и мокрые, и фонарь во дворе бросал жёлтые пятна на стену гаража. В кастрюле поднималась пена. Всё шло ровно, как часы, которые я не успел подвести.
— Простите, не помешаю?
Я не вздрогнул. Это важно: я не вздрогнул. Я поставил ложку на край кастрюли и закрыл глаза, как делают люди, которые проверяют, ушла ли головная боль.
Когда открыл, он уже сидел.
Он сидел на моей второй табуретке, которую я обычно держу сложенной за холодильником, а теперь она стояла у стола, и на ней, чуть боком, с авоськой на коленях, расположился он. Пальто повесил на спинку, и под пальто оказался серый пиджак с протёртыми локтями и свитер, тоже серый, домашний, связанный, видимо, какой-то женщиной давным-давно. Всё это было настолько будничным, что я почувствовал растерянность: как будто в дом вошёл не мистический гость, а свояк из Дзержинска, который проездом.
— Как вы вошли? — спросил я.
— Я не вхожу, — сказал он. — Я просто бываю. Вы, пожалуйста, не обращайте внимания, я посижу. Вы варите, варите. Нельзя, чтобы пельмени разварились.
Кот, не поднимая морды от миски, издал низкий утробный звук, которого я раньше от него не слышал. А потом вспрыгнул на холодильник одним движением, будто его подбросили пружиной, и оттуда, сверху, уставился на гостя единственным глазом. Шерсть дыбом. Хвост как ёршик.
— Не любит меня, — сказал Чёрт с лёгким сожалением. — Они все так. У них хороший нюх на чистую правду. А я, знаете, правду говорю всегда. Это раздражает.
— Вам чаю налить? — спросил я.
Не знаю, почему я это спросил. Наверное, что-то в этом языке: в нашей стране, если в дом пришёл человек, то неважно, кто он, ему сначала наливают чай, а потом выясняют. Мою мать так воспитали, и бабушку, и прабабушку. Они бы напоили чаем и жандарма, и чёрта, и налоговую инспекцию.
— С удовольствием, — просто сказал он. — И, если можно, с лимоном.
Я достал из пакета Армена лимон, нарезал кружками, заварил чай в большой кружке со сколотым краем, которую обычно держу для себя, а себе взял стакан в подстаканнике. Поставил перед ним. Он обхватил кружку обеими руками, как ребёнок, и некоторое время просто сидел, прикрыв глаза и вдыхая пар.
— Знаете, — сказал он. — У нас лимоны не растут.
— Где это — у вас?
— Там, где мы живём, — ответил он уклончиво, и открыл глаза. — А чай мы пьём. Но он у нас без вкуса. Не знаю почему. Какая-то особенность воды.
Он достал из авоськи бумажный кулёк, развернул. Сушки. Обыкновенные ванильные сушки, жёсткие, с маком. Положил две на стол и одну опустил в чай, подержал и откусил. Я смотрел на него, на то, как он ест, аккуратно, с лёгким хрустом, подставляя ладонь под крошки, и не мог отделаться от ощущения, что передо мной сидит бухгалтер, у которого сегодня был плохой день.
— Хотите? — спросил он, показывая на сушки.
— Нет, спасибо.
— Зря. Хорошие. «Нижегородские». Я их, знаете ли, давно полюбил. Как-то зашёл в один магазин в семьдесят восьмом, и с тех пор.
— Вы были в семьдесят восьмом?
— Я был везде, Павел Николаевич. — Он вздохнул. — Это, если хотите, моя проблема.
Я выключил газ, слил воду из пельменей, переложил их в тарелку и поставил на стол. Он вежливо отвёл взгляд, как неловкий гость, и сказал:
— Ешьте, ешьте. Я подожду. Мне торопиться некуда, у меня график свободный.
Я ел пельмени, а он пил чай, и мы оба молчали. За окном кто-то прогрохотал мусорным баком, потом хлопнула дверь подъезда. На холодильнике сидел кот и буравил взглядом гостя. Мне кажется, это была самая странная трапеза в моей жизни, и при этом самая тихая. Я ловил себя на том, что мне не страшно. Меня это удивляло: почему не страшно? А потом я понял: потому что он не страшный. Он обычный. Он устал. Он пришёл посидеть. Страшно было бы, если бы он орал, махал руками и требовал душу. А когда рядом сидит человек, который грызёт сушку и смотрит в окно на тополя, как будто ему там что-то интересно, пугаться трудно.
— А в пакете что? — спросил я.
В авоське, между сушками и термосом, лежал свёрток в газете, и, когда он перекладывал её на колени, внутри что-то глухо звякнуло, стекло о металл.
— Рабочий инструмент, — сказал он. — Не сегодня.
— Бутылка?
— Нет, — сказал он серьёзно. — Бутылки я с собой не ношу. Бутылка — это для дилетантов. Профессионал приносит только то, что нужно в нужный момент. И, как правило, это не то, что вы думаете.
— Докажите, что вы настоящий.
— Зачем? — искренне удивился он.
— Ну… Чтобы я поверил.
— А вы поверили бы? — Он поставил кружку. — Допустим, я сейчас подожгу этот календарь взглядом. Или превращу ваш чай в красное вино. Или назову номер вашего паспорта. Вы бы поверили, что я настоящий? Нет. Вы бы решили, что у вас галлюцинация. Это нормальная реакция. Поэтому я такими трюками не занимаюсь. Это лишнее. Скажу иначе: докажите вы мне, что вы настоящий.
— Я?
— Вы. Вы же не можете. Никто не может. Вы просто чувствуете, что вы есть, и этого достаточно. Вот и со мной так. Чувствуете — значит, есть. А что именно, это вопрос вторичный.
Я хотел возразить, но понял, что он прав, и что это мне не нравится.
* * *
Позже я думал: почему я рассказал ему? Мы же не друзья. Мы даже, по его собственным словам, противники. Но ночью, когда сидишь на кухне напротив человека, который никуда не торопится и ни о чём не просит, откровенность выходит сама, как пар из чайника.
Я рассказал ему про последний день.
Было первое октября, ровно семь лет назад. Всемирный день музыки, если вам это что-то говорит. В Машиной школе, в Сормове, на втором этаже, где актовый зал с красными бархатными креслами и сценой, на которой когда-то выступали наши родители в красных галстуках, устроили концерт. Шесть классов, музыкальные номера. Маша играла «Октябрь» Чайковского, из «Времён года»: ту самую «Осеннюю песнь», медленную, печальную. Она с мая училась, ненавидела, плакала над ней, потом вдруг полюбила. Мне Лена за неделю позвонила и сказала: «Паша, она тебя ждёт. Пожалуйста. Если не можешь — не приходи. Если приходишь — трезвый. Это всё, о чём я прошу».
Я Лену слушал и кивал в трубку. Мы к тому времени уже четыре года как развелись. Маше было семь, когда Лена от меня съехала, сняв квартиру и забрав чемодан, из которого торчал рукав Машиной куртки. Я был папой по выходным. Это такая особая должность: ты как временный сотрудник, которого вызывают, когда нужно закрыть смену. Сначала я приходил трезвым. Потом — «чуть-чуть, для храбрости». Потом пришёл через два часа после времени, и Лена открыла дверь, посмотрела на меня и сказала только: «Всё».
Но к тому концерту у нас был уговор.
Я клялся, что приду чистым. Я не пил с утра. Я не пил до обеда. В два часа дня я зашёл в магазин за бритвой и увидел в соседнем отделе коньяк по акции, красивый, с золотой этикеткой, и подумал: просто возьму, поставлю дома. Пусть стоит. Это же не выпить, это просто иметь. Я человек сильный. Я могу иметь и не пить.
Я выпил его в троллейбусе.
Нет. Я не буду делать вид, что это было какое-то мгновенное падение. Я прекрасно помню, как открыл бутылку, как смотрел в окно, как говорил себе: «Один глоток». Я знал, что враньё. Знал с первого глотка. А потом глоток стал вторым, и когда я вошёл в школу, то был в том самом состоянии, которое я называл «рабочим»: уже тёплый, уже весёлый, уже уверенный, что всё получится, и ещё почти не шатаюсь.
Я сел во втором ряду. Рядом с какой-то женщиной в бежевом, которая отодвинулась. Сначала я вёл себя тихо. Слушал детей. Одна девочка пела про осень, и мне хотелось плакать от умиления. Потом вышла Маша.
Она была в синем платье, с белым воротничком. Села за пианино, поправила нотный лист, вздохнула. Двенадцать лет, косички, торчащие уши. Она взяла первую ноту, и у меня внутри что-то разорвалось: я понял, что люблю её так, как нельзя любить, и что я ничего не стою рядом с этой любовью, и что мне нужно как-то это сказать, прямо сейчас, всем.
Я встал.
— Браво, Машка! — закричал я. — Давай, дочка! Это моя дочь!
Зал замер. Все головы повернулись. Музыка оборвалась на полутакте. Маша сидела с поднятыми руками и глядела на меня через весь зал. Я помню её лицо. Если у меня есть что-то такое, что я бы с радостью вырезал из памяти скальпелем, то это её лицо. Оно не было ни злым, ни испуганным. Оно было мёртвым, взрослым и очень спокойным, как лицо человека, который только что убедился в чём-то, о чём давно догадывался.
Дальше я помню плохо. Какая-то учительница взяла меня под руку. Завуч. Охранник. Лена, которую я никогда не видел такой белой. Она ничего не сказала, просто проводила глазами, как провожают вещь, которую выбрасывают.
Я вышел на улицу и пошёл домой пешком. По дороге купил ещё. Я не помню, что именно. Дома налил полную ванну, не знаю зачем: наверное, хотел отмокнуть. Включил воду. Сел на край, с бутылкой. И всё.
Проснулся я на кухне, на полу. Было утро второго октября. Я лежал в воде, которая стояла по щиколотку, в обмоченных штанах, с разбитой бровью. Из ванной шумела струя: я забыл закрыть кран, вода переливалась через край, текла по коридору, лилась на лестничную площадку. Кто-то стучал в дверь, не переставая. Не звонил, а стучал, кулаком, и не как стучат разъярённые соседи, а размеренно, терпеливо, тяжело. Раз-раз-раз.
Дверь оказалась не заперта. Он вошёл. Огромный, как шкаф, в мокрых тапочках и растянутой майке, с лицом человека, у которого только что обрушился потолок. Потолок у него, как выяснилось, обрушился в буквальном смысле: в ванной, на кухне, в спальне. Он смотрел на меня сверху, а я лежал в луже и не мог поднять голову.
Я ждал, что он скажет что-нибудь. Закричит. Ударит. Вызовет милицию. Любое из этих действий было бы нормальным и даже заслуженным.
Он сказал:
— Вставай.
Я не встал. Он наклонился, подхватил меня под мышки, как подхватывают мешок, поставил на ноги. Отвёл в ванную, перекрыл кран. Посадил на стул, смыл с лица кровь мокрым полотенцем, оттёр. Кошка, которой тогда у меня не было, не мяукала; в квартире царила гробовая тишина.
— Умоемся, — сказал он. — А потом пойдём в одно место.
— Куда? — прохрипел я.
— Увидишь.
Мы вышли на площадку. Он вёл меня под руку, и с нас обоих капала вода.
— Вы же… Вам же залило…
— Потом разберёмся, — сказал Палыч. — Сейчас не до того. Я не вчера родился, понял с первого взгляда. У меня у самого было точно так же. Четырнадцать лет назад. Только у меня не вода, у меня была машина, фура, на ней я чуть человека не убил. Ладно. Потом расскажу. Пойдём.
Он привёл меня в комнату с детскими рисунками. Там как раз шло утреннее собрание: по средам и субботам они тогда собирались в десять. Там сидели люди и пили чай. Нина Аркадьевна, без осанки, потому что тогда у неё ещё не было такой осанки, налила мне чашку. Я взял её двумя руками. Руки тряслись так, что чай выплеснулся и попал на юбку.
— Ничего, Паша, — сказала она. — Это же не коньяк.
Я до сих пор не понимаю, откуда она знала, как меня зовут. Палыч, оказалось, сказал им по дороге.
Вот и вся история. Лена после того концерта сказала, что мне нельзя видеться с дочерью, пока я не докажу, что могу быть трезвым, и что доказывать надо не ей, а себе, а потом ей, но через год. Через год она не позвонила. Через два — вышла замуж за Олега, хорошего человека, у которого не дрожали руки. Через четыре уехала с ним и с Машей в Москву. Я, как положено, платил алименты, пока Маше не исполнилось восемнадцать, и потом переводил ей что-то каждый месяц, без просьб. На это не отвечали. Деньги, судя по всему, принимали.
Я замолчал. Чёрт слушал внимательно. Ни разу не перебил, не вздохнул, не покачал головой, как слушают обычные люди, пытаясь показать сочувствие. Он смотрел на меня светло-карими усталыми глазами, и чем дольше я говорил, тем отчётливее казалось, что он всё это уже слышал много раз. И что в этой истории для него нет ничего нового, а есть только повод для размышлений.
— Спасибо, — сказал он. — Это очень ценно.
— Для кого ценно?
— Для дела. — Он допил чай. — Я, знаете ли, не люблю работать вслепую. Хочется понимать, с кем имеешь дело. Вы человек, который однажды потерял всё, потому что выпил один глоток. Это важная деталь. С такими, как вы, нельзя действовать грубо.
— Вы собираетесь действовать?
— Я собираюсь разговаривать, — мягко сказал он. — Это разные вещи.
* * *
Он помолчал и вдруг спросил:
— Можно вопрос?
— Валяйте.
— Когда вы в последний раз были счастливы?
Я хотел ответить сразу. Мне даже показалось, что ответ лежит на поверхности, как мелочь в кармане. Но когда потянулся за ним, оказалось, что кармана нет.
— Вчера, — сказал я. — На собрании. Когда Палыч про огурцы пошутил.
— Это был смех, — возразил он. — Смех — это замечательно. Но я спросил про счастье. Знаете, такое состояние, когда не хочется ничего менять. Когда смотришь на кусок хлеба, и он кажется тебе подарком.
— Ну… Когда часы починил. «Победа» вот. Когда пружина встала на место.
— Это удовлетворение от работы. — Он покачал головой. — Оно хорошее. Но не счастье. Работа — как пломба: вроде зуб не болит, но и не поёт. А вот когда вы в последний раз просто проснулись и подумали: «Как хорошо жить»?
Я открыл рот и закрыл. Потом сказал:
— Не помню.
— Вот это честно. — Чёрт одобрительно кивнул. — Вот за это я вас, Павел Николаевич, и уважаю. Другие начинают врать: «Каждый день!», «Каждое утро!». А вы молчите. Это сигнал. Ваш организм знает правду, а голова только догоняет.
— Вы хотите сказать, что я несчастлив?
— Ни в коем случае. Я хочу сказать, что вы не пьёте. Это разные состояния. Вы привыкли считать трезвость наградой. А она, если разобраться, не награда. Это отсутствие. Понимаете? Вы не пьёте. Но что вы делаете взамен? Вы работаете, едите пельмени, ходите на собрания, где вам рассказывают, как не пить. Вся ваша жизнь, — он обвёл рукой кухню, — построена вокруг того, чего вы не делаете. Вы живёте вокруг дыры. Как бублик.
Я хотел обидеться. Но обидеться не получилось, потому что он говорил без злобы, и от этого каждое слово ложилось плотно, как гвоздь в мягкое дерево.
— Это как не иметь температуры, — продолжал он. — Здоров? Здоров. Но и не весел. Ни тридцать шесть и шесть человека счастливым делают. Вот что обидно. Вам семь лет говорят: терпи, это того стоит. А я спрашиваю: чего стоит? Покажите. Вот вы сидите в шести метрах кухни. В пятницу вечером. Один. С котом. И это — результат. Это то, ради чего вы семь лет отказывались от единственного, что умело вас согреть.
— Меня оно не грело, — сказал я. — Меня оно убивало.
— Одно другому не мешает, — возразил Чёрт. — Некоторые вещи греют, пока убивают. В этом, если хотите, их главный секрет.
Он встал. Надел пальто, перекинул авоську через локоть, поправил воротник.
— Благодарю за чай, — сказал он. — Было вкусно. Давно не пил с лимоном. И за пельмени, хотя я не ел, мне приятно было видеть, как вы едите. Вы сосредоточенно едите. Редкое качество.
— Это всё? — спросил я.
— На сегодня да. Я ведь не тороплюсь. Подумайте, пожалуйста, над вопросом. Не отвечайте мне. Себе ответьте. Когда?
— Я знаю, когда, — сказал я, хотя не знал.
— Вот и хорошо. — Он поклонился. — Спокойной ночи, Павел Николаевич.
Я не видел, как он ушёл. Я просто моргнул, а на табуретке уже никого не было. Остался запах спички и мокрое пятно на столе от кружки, и сама кружка, пустая, с одним лимонным кружком на дне, прилипшим к стенке. Кот спрыгнул с холодильника, обошёл табуретку, обнюхал воздух и, фыркнув, ушёл спать на диван.
Я вымыл посуду. Сначала свою, потом его. Кружку вымыл тщательно, с содой, и почему-то долго держал в руках: тёплая, сколотая с краю, ничего необычного. Поставил на сушилку. Постоял.
А потом заметил, что кухня стала серой.
Это трудно объяснить. Лампа горела так же жёлто, как раньше. Клеёнка в подсолнухах была та же, и календарь с лодкой в тумане. Но всё это вдруг потеряло какую-то свою внутреннюю температуру, как будто из мира вынули одну нитку, и он остался держаться на остальных. Я стоял у раковины и глядел на подсолнухи на клеёнке и думал: «Какие они глупые. Какие нарисованные. Кто-то сидел и проектировал эти подсолнухи, а потом их напечатали на ста тысячах клеёнок, и вот они лежат на ста тысячах кухонь, и на каждой кто-то ужинает в одиночестве».
Это была первая мысль в таком роде. Я заметил её, как замечаешь первую каплю воды на потолке: ничего страшного, просто пятно. Но я, к сожалению, знал, что с пятен всё и начинается.
Я лёг спать в начале первого. Заснул не сразу. Лежал на спине, смотрел в потолок, где отражались на штукатурке полосы от проезжающих машин, и пытался вспомнить, когда же я в последний раз проснулся и подумал: «Как хорошо жить».
Не вспомнил.
Где-то под нами, на третьем этаже, кашлял Палыч. Долго, глухо, с паузами. И я подумал, что надо будет утром позвонить ему и сказать: «Сергей Павлович, а у меня гости». И тут же понял, что не позвоню. Что-то подсказывало: это такая тема, о которой не рассказывают даже тем, кому доверяешь. Не потому что стыдно. А потому что боишься, что тебе поверят.
Глава 4. Новенькая
Утром в четверг я проснулся и понял, что не хочу ничего.
Не то чтобы мне было плохо. Плохо — это когда болит, когда есть адрес. А тут не болело нигде. Просто кто-то за ночь убавил в мире яркость, как на телевизоре, когда пульт случайно нажимаешь на нужную кнопку. Чайник закипел, но звук показался каким-то далёким. Хлеб был хлебом. Кот был котом. Я стоял на кухне в трусах и думал: надо побриться. Потом: зачем? Потом: потому что нельзя же в мастерскую небритым. Потом: а почему нельзя?
Я побрился. Но потом сидел на краю ванны минут десять и смотрел на кафель. Он был белый, с тремя синими цветочками на каждой плитке. Кто-то в семидесятых, наверное, долго подбирал эти цветочки. Они хотели, чтобы ванная была красивая.
— Ладно, — сказал я вслух. — Хватит.
В зеркале на меня смотрел сорокасемилетний мужик с серыми мешками под глазами и плохо выбритым подбородком. Я кивнул ему. Он кивнул мне. Мы друг друга поняли.
На работе день прошёл так, как проходят дни, о которых нечего рассказать. Пришла женщина с будильником, я заменил ей батарейку. Пришёл мужик, у которого сломался ремешок на дорогих часах, и стоял над душой, пока я его менял, а потом сказал, что я слишком долго. Я промыл «Победу» в бензине, в трёх ваннах, потом в спирте, как положено. Ходовое колесо оказалось целым, и я чуть улыбнулся: значит, Зинаида Львовна услышит свои «тик-так». Но улыбка получилась какой-то формальной, как будто я улыбнулся из вежливости, и никто, включая меня, этому не поверил.
Армен посмотрел на меня три раза за день. В четвёртый подошёл, поставил на мой подоконник стакан чая и сказал:
— Пей.
— Я не…
— Пей, я сказал. Это не просьба.
Я выпил. Чай был крепкий и сладкий, с ложкой варенья на дне, как в детстве. Я почувствовал, что у меня в горле какой-то комок, и испугался: вдруг сейчас заплачу прямо в будке, при Армене, при покупателях. Но Армен уже ушёл в свою будку и как ни в чём не бывало забил молотком гвоздь в чей-то каблук.
Вот этот стакан чая с вареньем я потом запишу в тетрадь. Я пока не знаю, что запишу. Это ещё не началось.
* * *
В ДДТ меня уже ждали. То есть не меня, а вообще: там всегда кто-то ждёт, это свойство места. Комната номер четырнадцать в четверг вечером пахла сыростью и гречкой — чья-то жена передала в контейнере, и Рустам, который не умел готовить и боялся голода, как огня, уже наполовину его съел.
Я пришёл рано, как всегда, и принялся расставлять стулья. Привычное, механическое дело: сорок восемь шагов, четырнадцать стульев, один круг, и не слишком ровный, потому что слишком ровный круг пугает новичков. Нина Аркадьевна когда-то объяснила мне это так: если стулья стоят как на допросе, человек не сядет, а если как у костра, то сядет и расскажет.
Я как раз ставил последний стул, когда услышал за спиной, что он уже на месте.
Он сидел не в кругу. Он сидел сзади, у стены, у самого выхода, на детском стульчике, который кто-то забыл в углу, — для его роста стульчик был, пожалуй, великоват. Скромно, как заходят в театр без билета. Пальто на коленях, авоська на полу рядом. Лицо серьёзное, внимательное, как у человека, пришедшего на открытую лекцию по теме, которая его всегда занимала.
Я сделал вид, что его нет. Он сделал вид, что поверил.
— Не беспокойтесь, — произнёс он негромко, — я не буду мешать. Только слушать.
Мы с ним так и просидели почти минуту. Потом начали собираться люди. Рустам, ещё жуя гречку, закричал: «Паха, как жизнь молодая?» Доктор, не снимая мокрого плаща, прошёл к чайнику. Нина Аркадьевна разложила печенье. Палыч вошёл тихо, как всегда, глянул на меня, потом на стену, где висело детское солнце, потом снова на меня.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально.
Он кивнул, но на «нормально» не купился. Я это заметил. Палыч вообще верит только тому, что видит, и мало слушает слова.
Было уже без пяти семь, когда дверь открылась и кто-то вошёл.
* * *
Она остановилась на пороге.
Девушка. Лет двадцати шести-двадцати семи. Худая, высокая, в огромной чёрной толстовке с капюшоном, на шее наушники, как хомут, волосы тёмные, стриженные неровно, видимо ножницами, видимо ночью. На лице — выражение человека, который стоит у края бассейна и ещё не решил, прыгать или сначала спросить, какая там глубина. Она держала в руках телефон и вертела его, как какой-то талисман.
— Здрасьте, — сказала она. — Это… Тут… Мне сказали, что тут собрание.
— Здесь, — сказала Нина Аркадьевна. Она не сделала ни одного лишнего движения, не бросилась навстречу, не изобразила радость. Только чуть повернулась и добавила мягче: — Заходите, пожалуйста. Чаю будете?
— Нет. То есть да. Не знаю.
— Тогда пока просто садитесь. А чай потом.
Она села. Не в круг, а на самый край, ближе к двери, на стул, который я передвинул ей ногой так, чтобы не бросалось в глаза. Она заметила, мельком посмотрела на меня и тут же отвернулась. Сидела, обхватив себя за локти, и разглядывала рисунки на стене.
Я знаю этот взгляд. Я сам так сидел. Человек сидит и читает рисунки, потому что читать лица страшно. Кто-то нарисовал дом, кто-то — лошадь. Лошадь, кстати, у этого ребёнка получилась так себе, передние ноги разной длины. И человек смотрит на лошадь и думает: ничего, значит, и у других не всё в порядке.
— Новенькая, — сказал Чёрт у меня за спиной. — Хорошая девочка. Но не наша. У неё другая бригада.
Я вздрогнул. Всё-таки.
— Вы же говорили, что молчите.
— Я молчу. Это комментарий, не помеха. Вы же не станете утверждать, что хорошо воспитанному человеку нельзя иногда пробормотать себе под нос?
Палыч встал ровно в семь.
Мы прочитали вступление. Я искоса смотрел на новенькую: она слушала так, как слушают объявление о задержке рейса. Потом прочитали молитву. Когда дошло до слов о мужестве, она произнесла вместе с нами: «…изменить то, что могу…» — и вдруг запнулась, словно ударилась, и замолчала.
Потом пошёл круг.
Доктор говорил про терпение. Нина Аркадьевна про пироги и про то, как важно в ноябре печь. Раиса Петровна, та самая, которая раздаёт «Белочки», говорила, что у неё внучке в школе поставили пятёрку по математике, и это было так мило, что даже Чёрт хмыкнул. Какой-то мужик в кепке говорил про начальника и про то, что «нервы». Потом Рустам рассказывал, как вчера вечером сидел в машине у «Магнита» и глядел на витрину с водкой, и считал секунды, и дошёл до четырёхсот двенадцати, а потом позвонила мама, и он сказал: «Мам, я тут просто сижу, мне хорошо». Он улыбался. Но улыбка у него дрожала.
— Ставлю на ноябрь, — прошептал Чёрт у меня над ухом.
— Что?
— Этот. Рустам. До Нового года не продержится. Хороший парень, но слишком громкий. Громкие всегда ломаются первыми. Тихие ломаются реже, зато основательнее.
— Замолчите, — сказал я одними губами.
— Не волнуйтесь, не слышат. Хотя, — он понизил голос, — это всё-таки на заметку. Вы вот не задумывались, что в вашей группе четырнадцать человек, а срывается обычно трое из пяти? Не обижайтесь, это статистика.
Я сжал под стулом кулаки. Лицо старался держать нейтральным: когда на тебя смотрят двенадцать людей, не хочется, чтобы они увидели, что ты разговариваешь с воздухом. Но Палыч, сидевший напротив, всё-таки, кажется, заметил: взгляд у него на секунду стал острым и цепким, как у сапёра.
Круг дошёл до новенькой.
— Здравствуйте, — сказал Палыч, когда она промолчала. — Если хотите что-то сказать — мы слушаем. Если не хотите — тоже ничего. Можно просто сидеть.
Она подняла голову. Глаза у неё были серые, с красными прожилками, и взгляд — жёсткий, как у человека, который заранее решил, что его будут жалеть, и заранее ненавидит это.
— Я Вера, — сказала она. — Я не знаю, алкоголик ли я. Я просто… — Она замолчала. Потом вдруг выговорила скороговоркой, глядя на лошадь с неровными ногами: — Я в субботу проснулась в чужой квартире. В какой — не знаю. Вышла, там подъезд какой-то незнакомый, я не знала, в каком районе, пошла вниз по лестнице, а на втором этаже стоял парень, курил. Видимо, тот самый, который… Не помню. Он сказал: «Ты чего, уже уходишь?» А я сказала: «Да», и пошла. И там, на улице, я встала у какой-то двери, прислонилась и поняла, что у меня ключей нет. Я ключи дома не оставляла: я их где-то потеряла. Мне пришлось полтора часа ждать соседку, чтобы она меня впустила. И тут я подумала: так нельзя. Но это я и раньше думала. А потом я вспомнила вот эту группу, потому что у меня в чате кто-то скинул адрес. Я, ну… Просто посмотреть. Я не знаю, может, и не надо мне. Может, я просто… Преувеличиваю.
Она опять замолчала. Минуты две в комнате стояла такая тишина, что слышно было, как у кого-то в кармане тикают часы. У нас никто не торопит. Никто не говорит: «Ты не преувеличиваешь». Никто не говорит: «Да, ты алкоголик». Все просто сидят и ждут, пока человек сам доедет до собственной станции.
— Я устала быть смешной, — вдруг сказала Вера.
Никто не засмеялся. Но кто-то, кажется Нина Аркадьевна, тихо вздохнул.
— Спасибо, что пришла, — сказал Палыч.
— Спасибо, Вера, — сказали остальные.
Она посмотрела на нас с недоверием и, как мне показалось, с каким-то облегчением. Как будто ждала удара, а получила одеяло.
— Занятно, — заметил Чёрт. — Хотя, должен признать, в отчёте будет выглядеть скучновато.
* * *
После собрания пили чай. Вера сидела с чашкой, не пила, только грела руки, и у неё получалось это очень заметно: она вцепилась в чашку, как будто в ней был единственный источник тепла в городе. Нина Аркадьевна подошла ко мне, тронула за локоть и спросила вполголоса:
— Паша, ты с ней постоишь?
Это у нас называется «побыть рядом». Если на собрании появляется новичок, кто-то из старожилов подходит и просто разговаривает. Не лечит. Не учит. Не читает проповедь. Просто, чтобы человек не вышел за дверь с ощущением, что его никто не заметил.
— Постою.
Я взял чашку и подошёл. Села она на подоконник, подтянув колени, и смотрела в тёмное окно, где отражались наши лампы и наши головы.
— Паша, — сказал я. — Я не буду тебе ничего советовать.
— Круто, — ответила Вера, не оборачиваясь. — Все советуют.
— Я постою.
Она скосила на меня глаза. Потом чуть подвинулась на подоконнике, освобождая мне место.
— Вы тут давно? — спросила она.
— Семь лет.
— Семь лет без этого? — Она повернулась ко мне. — Как?
— Не знаю, — сказал я честно. — Сегодняшним днём.
— Так все говорят. «Сегодняшним днём». Это же отговорка.
— Нет, это не отговорка. Это способ. — Я отхлебнул чай. — Если ты представишь, что тебе нельзя пить до конца жизни, то это страшно. Лет тридцать, сорок. Даже думать смешно. А если представить, что нельзя пить до вечера, то вроде как… Ну, до вечера можно. До вечера я как-нибудь.
— А вечером?
— А вечером я говорю себе: ладно, до завтра. Как-нибудь.
Она хмыкнула:
— Стрёмно звучит.
— Стрёмно, — согласился я. — Но работает.
Мы замолчали. Потом она спросила:
— А вы чем занимаетесь?
— Часы чиню.
— Прикольно, — сказала Вера, и по тому, как она это сказала, я понял, что ей действительно прикольно. — А я дизайнер. Ну, на фрилансе. Логотипы. Всякие эти… Названия для кофеен. Вот вчера делала логотип для пекарни, там было слово «Хлебница», и я полчаса думала, как нарисовать хлебницу, чтобы она не выглядела как гроб.
Я засмеялся. Это был настоящий смех, первый за день.
— Получилось?
— Не знаю. Заказчик сказал: «Нормально, но можно поярче». — Она слабо улыбнулась. — Я устала. Не от работы. Вообще. Просто как будто у меня внутри кончились батарейки.
— Бывает, — сказал я. — Я как раз по этой части.
— Что, чините?
— Батарейки меняю. Двести рублей. Без гарантии.
Она засмеялась в голос, потом сама испугалась этого смеха и оглянулась, не смотрит ли кто. Но никто не смотрел. Все занимались своими делами. Рустам в углу рассказывал Доктору какую-то историю, размахивая руками, как мельница. Палыч пил чай стоя, глядя на детское солнце. Нина Аркадьевна подкладывала Раисе Петровне пирог.
Я достал из кармана клочок бумаги, оторвал уголок от какого-то чека и написал номер. Это тоже традиция: даёшь новенькому телефон. Не навязываешь: просто даёшь, как человек оставляет включённым свет на лестнице.
— Звони, — сказал я. — Хоть ночью. Если станет совсем… Если захочется. Или просто если скучно.
— А если вы не возьмёте трубку?
— Возьму.
— А если вы спите?
— Я часовщик, — сказал я. — У меня сон чуткий.
Она взяла бумажку, взглянула на цифры, как смотрят на карту сокровищ, и спрятала в карман толстовки.
— Окей, — сказала она. — Я, может, и позвоню. Но не обещаю.
— Не надо обещать, — сказал я.
Она сползла с подоконника, поправила наушники на шее и пошла к выходу. На пороге обернулась. Посмотрела на комнату, на рисунки, на нас. И сказала, ни к кому не обращаясь:
— Здесь довольно… Не страшно.
И вышла.
— Через шесть недель, максимум через восемь, — сказал Чёрт, глядя ей вслед. — Либо сорвётся, либо уйдёт. Хотя, — он прищурился, — что-то в ней… Нет. Показалось.
— Вы всё время ставите, как на скачках, — сказал я, не поворачиваясь.
— Я не ставлю. Я оцениваю риски.
* * *
Домой мы с Палычем пошли вместе. Дождя не было, только сырой ветер гнал по асфальту жёлтые листья клёнов, и они прилипали к ботинкам. Палыч шёл рядом, чуть сутулясь, засунув руки в карманы бушлата, и молчал. Я тоже молчал. Мне даже казалось, что Чёрт, который, возможно, плёлся где-то сзади, тоже молчит, как бы из уважения.
У подъезда Палыч остановился, достал ключ.
— Зайдёшь? — спросил он. — У меня чай. И пряники.
Я хотел отказаться. У меня была давно придуманная фраза: «Спасибо, устал». Но вдруг понял, что если сейчас поднимусь на свой четвёртый этаж, в серую кухню с подсолнухами, то серость сгустится, как кисель на холоде.
— Зайду.
Квартира Палыча — это та же, что моя, только зеркальная и этажом ниже. Тот же коридор, та же кухня шесть метров, те же две комнаты. Но жизнь в ней другая. У меня всё как у холостяка, у которого вещи не живут, а лежат. У Палыча — порядок человека, который тринадцать лет ночевал в кабине и привык, что каждая вещь должна иметь своё место, иначе на повороте улетит. Над столом висит большая карта России, на которой маркером нарисованы маршруты: красные линии из Нижнего на Владивосток, на Новосибирск, на Ростов. Около каждого города — маленькие значки, по которым понятно, где он ел, где спал, где менял колесо. На стене фотографии. На одной — женщина с короткой стрижкой и широкими скулами, улыбается куда-то мимо объектива. Это Галина, жена. Она умерла в четырнадцатом году. Палыч тогда был трезв уже девять лет, и он как-то сказал мне, что смерть Галины и была настоящая проверка. Не на прочность, а на то, зачем ты вообще не пьёшь.
— Садись, — сказал он, ставя на плиту чайник. — Я пряники достану.
Я сел. На полке над столом, рядом с карточками дальних рейсов и радиоприёмником, стояли в ряд тетради. Много. Штук тридцать, а может, больше. Все одинаковые, в чёрных дерматиновых обложках с красным кантом, из тех, что в советское время называли «общими». На корешках — года, выведенные чёрным маркером: 2005, 2006, 2007… Я никогда не спрашивал, что в них. Он как-то обмолвился: «Дневник веду». Мне показалось, что это слишком личное.
— Ну, — сказал он, поставив передо мной огромную эмалированную кружку с отбитой ручкой. — Рассказывай.
— Что?
— Паша, ты два дня ходишь как будто тебе гирю на шею повесили. На собрании был белый. Я видел, как ты сегодня побрился: порезался. Ты вообще бреешься лучше, чем я, но порезался. Что?
Я смотрел в кружку. Чай был такой крепкий, что на дне виднелась чёрная глубина.
— Палыч, — начал я. — Только ты не думай…
— Я не думаю. Я слушаю.
— У меня тут… Ну… Не знаю, как сказать. Как будто… Рядом кто-то есть.
— Кто?
— Ну… Человек.
— Какой человек?
— В сером пальто. Маленький такой. Ходит за мной. Разговаривает. Говорит, что он… Что от этого… От нашего ведомства. От их ведомства. Говорит, что приходит к тем, у кого седьмой год. Что-то вроде… — Я с силой потёр лицо ладонями. — Господи, как это звучит.
Палыч не сказал ничего. Он помешал сахар в своей кружке, вынул ложку, положил на блюдце. Потом откинулся на спинку табуретки и посмотрел в окно, где в темноте белели стволы берёз.
— У всех он есть, — сказал он.
Я ждал, что он продолжит, но он молчал.
— У всех? — переспросил я.
— Ну а ты как думал. — Он слегка пожал плечами. — Не обязательно в пальто. У меня был, например, кладовщик.
— Кладовщик?
— Ага. В синем халате, с нарукавниками. Такой, знаешь, типичный завскладом, как в магазинах при Брежневе. Усатый. Мне было… лет шесть-семь, как я не пил. Я тогда с рейсов только вернулся, жена… Галя жива была. Всё хорошо. И вот прихожу как-то в гараж, а он там сидит на ящике. И говорит: «Сергей Палыч, а у меня как раз осталось. Неучтённое. Не пропадать же». Я думал, что с ума схожу. Он потом полгода со мной ходил. По вечерам приходил. Всё говорил: «Вы ж, Сергей Павлович, человек рабочий, у вас жизнь тяжёлая, вам положено». Я его потом Кладовщиком и называл. Так, про себя. Он меня не бросал, пока я Гале не рассказал. Она сказала: «Сергей, к врачу надо». Я сказал: «Гал, при чём тут врач?» А она: «Ну а к кому? К попу?»
Я невольно улыбнулся.
— И что?
— Что «что»? — пожал плечами Палыч. — Не выпил. Всё.
— Но он был? На самом деле?
— Паш. — Палыч посмотрел на меня тяжело и спокойно. — А какая разница?
Я открыл рот и закрыл.
— Ты у меня спрашиваешь, настоящий твой серый или нет? А я тебе отвечаю: хоть настоящий, хоть ненастоящий, делать надо одно и то же. Не пить и ходить на собрания. Это не про него. Это про тебя. Он может быть чёртом, может — болезнью, может — твоей головой, в которой закоротило. Хоть Дедом Морозом пусть будет, понял? Ты — не пьёшь. Всё.
— Но он… Умный. Он говорит такие вещи… Что я, оказывается, живу вокруг дыры. Что трезвость — это ничего. Что я не счастлив.
— А ты счастлив?
Я глянул на него.
— Это что, ловушка?
— Нет, вопрос. — Он отпил чай. — Только не отвечай сразу. Я тебе про себя скажу. Если бы мне такой Кладовщик задал этот вопрос в первый год, я бы сказал: «Нет». Во второй год: «Не знаю». На десятый: «Не в этом дело». На двадцатый: «А почему вообще надо быть счастливым?» Это тоже разные ответы. Вот ты на каком?
— На седьмом, — сказал я.
— Ну вот. На седьмом. — Он улыбнулся одним уголком губ. — Это болезнь говорит, Паша. Она умная, она умеет голосом. Ты его слушай, но не верь. Слушай — потому что иначе не выдержишь и начнёшь с ним ссориться. А ссориться с ним — это как драться с зеркалом. Только слушай и ничего не делай. Кивай. «Да, интересно. Да, спасибо». И иди чай пить.
— Пей чай, а не умничай, — сказал я.
— Вот. — Палыч поднял палец. — Видишь, всё понимаешь.
Он закашлялся. Это был не обычный его кашель, глухой, с паузами, а более долгий, надсадный, от которого он согнулся и прижал кулак ко рту. Я привстал.
— Палыч?
— Сиди, — выдавил он. — Курево.
— Ты же бросил.
— Бросил. Только лёгкие не получили записку. — Он выпрямился, вытер губы тыльной стороной ладони. На секунду мне показалось, что на ладони что-то красное; но он тут же сунул руку под стол. — Пей давай. Я пряники забыл.
Он встал, чтобы достать пряники. Я смотрел ему в спину: широкую, ссутулившуюся, в застиранной рубахе. Потом перевёл взгляд на полку с тетрадями. 2005. 2006. 2007. Двадцать лет аккуратных чёрных корешков, как ряд солдат.
— Палыч, — сказал я. — Спасибо.
— За что?
— Не знаю. За огурцы.
— Огурцы хорошие, — сказал он, не оборачиваясь.
* * *
Я поднялся к себе около одиннадцати. Лестница была тёмная, лампочка на четвёртом опять перегорела, и я шёл на ощупь, держась за перила, липкие от краски. Кот встретил меня в коридоре. Он был спокоен, это я заметил сразу. Шерсть лежала гладко, хвост опущен. Значит, внутри никого не было.
Я прошёл на кухню, включил свет. У подоконника, спиной к окну, на фоне чёрного стекла, в котором отражались подсолнухи, стоял он. Просто стоял, привалившись к подоконнику, в пальто, и смотрел в потолок.
— Хороший старик, — сказал он, не поворачивая головы.
— Вы подслушивали?
— Я присутствовал. Это разные вещи. — Он вздохнул. — Умный человек. Мудрый, я бы даже сказал. Редкость.
— И что?
— Ничего. — Он помолчал. — Жаль.
— Что жаль?
Чёрт наконец повернулся ко мне. Лицо у него было усталое, обыкновенное, и я вдруг впервые подумал, что оно не злое и не доброе, а просто лицо человека, у которого много лет подряд один и тот же маршрут.
— Всё, — сказал он. — Всё жаль, Павел Николаевич. Вы только не волнуйтесь. Это у меня профессиональное.
Глава 5. Серый город
Он оказался не из тех, кто наседает. Это я понял к концу второй недели, и это, как ни странно, было хуже всего.
Если бы он приходил каждый вечер, настаивал, шептал на ухо, я бы знал, что делать: разозлился бы, как злятся на комаров, и нашёл бы способ отгородиться. Но он приходил, как ходят на работу. Появлялся по утрам, когда я открывал будку, и стоял у окошка с сушкой в руке. Иногда пропадал на полдня и возникал только к вечеру, ровно в ту минуту, когда я закрывал замок. Иногда не появлялся совсем, и я ловил себя на том, что оборачиваюсь на звук шагов. Он будто знал, что тишина — лучший его сотрудник.
Октябрь шёл к концу. Утром на лужах лежал ледок, который хрустел под ботинками, как тонкое стекло, и к обеду таял. Деревья во дворе стояли голые, и только на самых верхних ветках держались последние листья, прижатые, как монеты в кулаке. Темнеть начало в пять. Свет в мастерской я теперь включал с утра и выключал только вечером, и под лампой всё казалось ровным и жёлтым, как на старой фотографии.
Работа шла. «Победа» Зинаиды Львовны ожила на четвёртый день, в пятницу, в одиннадцать утра, и я хорошо помню этот момент: я подвёл пружину, отпустил баланс, и колесо неуверенно качнулось, а потом пошло: тик-так, тик-так, чуть сбивчиво, как у человека, который долго лежал и заново учится ходить. Я приложил механизм к уху. Он стучал, как маленькое сердце. И я ничего не почувствовал.
Это было страшнее всего остального. Раньше, когда часы оживали, у меня внутри всё распрямлялось, как будто кто-то внутри открывал форточку. А тут я сидел, слушал это тиканье и думал: «Ну, идут. И что?»
Я не сказал об этом никому. Положил механизм в корпус, закрыл крышку, сунул часы в бархатный мешочек и позвонил Зинаиде Львовне.
— Павел Николаевич! — закричала она в трубку так, что я отодвинул телефон от уха. — Вы хотите сказать, что они…
— Идут, Зинаида Львовна.
— Господи. Господи. Идут?
— Идут. Но надо ещё посмотреть на суточный ход. Пусть полежат три дня. Заберёте в понедельник.
— Я приду сегодня.
— Но они ещё…
— Павел Николаевич, мне восемьдесят два. Я на «потом» не ориентируюсь.
Она пришла через сорок минут, запыхавшаяся, в шляпке, с платочком в руке. Я протянул ей мешочек. Она развязала, вынула часы, поднесла к уху. Слушала, наверное, полминуты. Лицо её не изменилось, не расплылось в улыбку, нет: оно стало очень спокойным и очень серьёзным, как у человека, которому вернули давний долг.
— Он всегда ходил так, — сказала она. — Чуть быстрее, чем надо. Лёва торопился. Всю жизнь торопился, и на всё опаздывал.
— Я могу отрегулировать.
— Нет, — сказала она. — Не надо. Оставьте.
Она заплатила, не споря о сумме, чем меня удивила. Потом сказала: «Спасибо, голубчик», — и пошла по проходу прямая, как всегда. Но я видел, как она остановилась у киоска «Союзпечать», достала часы, снова приложила к уху. Стояла так долго, и люди обходили её с обеих сторон.
Я смотрел ей вслед и думал: «Вот оно. Это хорошо. Это то самое, что должно быть хорошо». И не чувствовал ничего.
— Любопытно, — сказал голос за окошком. — А вы заметили?
Я не повернул головы.
— Заметил.
— Ничего?
— Ничего.
— Это как раз нормально, — мягко сказал Чёрт. — Это не вы виноваты. Просто система чуть-чуть перегрелась. Я бы не придавал значения.
Но придавал, конечно. И он знал.
* * *
В субботу он повёл меня гулять.
Нет, выразимся точнее: я вышел в магазин, а он оказался рядом. Просто возник у подъезда, когда я выходил с пакетом, и пристроился к моему шагу, как пристраивается знакомый, у которого по пути. На улице было холодно и сухо. Небо стояло высокое, бледное, без единого облака, и свет от него шёл ровный и безжалостный, какой бывает поздней осенью, когда все предметы кажутся нарисованными карандашом.
— Не против, если я составлю компанию? — спросил он.
— Против, — сказал я.
— Вот и славно.
Мы пошли по Сормову. Он шёл чуть сбоку, шаркающей походкой, с авоськой, и в такт его шагам звякал в ней термос о стакан в газете. Я пытался не слушать этот звук. Не получалось.
— Хочу кое-что вам показать, — начал он. — Не пугайтесь, это не экскурсия в ад. Мы по городу. Просто по дороге.
— Ну, показывайте.
— Смотрите.
Он указал рукой на лавочку у остановки. Там сидела старушка в сером пальто и бесформенной шапке, с огромными руками, которые лежали на коленях как два рабочих инструмента, оставленных до понедельника. Перед ней в пакете лежали три огурца и пучок укропа. Рядом на картонке — надпись фломастером: «Огурчики с дачи, 100 р. кг». Мимо шли люди, никто не останавливался. Старушка смотрела прямо перед собой.
— Она тут с шести утра, — сказал Чёрт. — Продала килограмм. Это сто рублей. Из них пятьдесят на проезд, она ездит с дачи. Остаётся пятьдесят. Хлеб стоит сорок.
— Я знаю.
— Конечно, знаете. Вы знаете всё. Поэтому я даже не буду добавлять, что огурцы, скорее всего, последние, что на дачу она больше не поедет, потому что колени, и что сын у неё в Москве и звонит по праздникам. Это я домыслил, но, поверьте, не сильно.
Я купил у неё все огурцы. Протянул двести рублей, она зашарила в кармане, достала мелочь.
— Не надо сдачи, — сказал я.
— Что вы, как это не надо, у меня есть, — сказала она с обидой, и мне стало стыдно.
Я взял огурцы и пошёл дальше. Чёрт шёл рядом. Он не сказал ни слова, и это молчание было красноречивее всякой морали.
— Вот видите, — наконец сказал он. — Вы добрый человек. А результат?
— Какой результат?
— Огурцы. Вы купили огурцы, которые вам не нужны. Она обиделась. Вы чувствуете себя виноватым. А завтра она вернётся на эту же лавочку, потому что ей некуда больше идти. Нет, я не говорю, что не надо помогать. Я просто констатирую: помощь не решает.
— Решает, — сказал я. — На сегодня.
— На сегодня, — повторил он, с каким-то удовольствием, как будто я произнёс ключевое слово. — Вот именно. На сегодня.
Мы миновали гастроном, переделанный в «Пятёрочку», миновали «Дом быта», заколоченный с позапрошлого года. На фасаде ещё висела вывеска «Ремонт обуви. Ключи. Гравировка», только буквы наполовину облезли. Мы миновали стену с афишей: «Ипотека от 1%». Рядом кто-то нацарапал: «Врут». Мы прошли мимо детской площадки, где в пустой песочнице стояла красная пластиковая лопатка. Я почему-то посмотрел на неё слишком долго.
— Заметили, — сказал Чёрт. — Правильно. Хорошая деталь.
Он вёл меня не зло, а как гид, который любит свою тему. Показывал: вот голубь с оторванной лапой, ходит по тротуару, переваливаясь, как маленький инвалид; он ещё полгода так проходит. Вот мужик в камуфляже спит на лавочке с открытым ртом, и никто не подойдёт спросить, жив ли он. Вот девочка лет десяти тащит из магазина пакет почти больше себя, а мама рядом идёт, говорит по телефону и не оборачивается. Вот собака, привязанная у «Магнита»: ждёт, смотрит на дверь. Хозяин, надо понимать, выйдет. Но собака этого не знает.
— Я не придумываю, — сказал он в какой-то момент. — Вы замечайте. Я ничего не придумываю. Всё это существует независимо от меня. Я показываю.
— Я понимаю.
— Хорошо.
— Вы не врёте.
— Никогда. — В его голосе прозвучала нота, похожая на гордость. — Это мой принцип, Павел Николаевич. Видите ли, ложь — она для начинающих. Ложь требует усилий и рано или поздно ломается. А правда — она сама по себе. Её не нужно поддерживать. Нужно только вовремя подставить человеку под нос.
Я остановился. Мы стояли у остановки, где год назад и неделю назад сидел он, где на стекле было написано «Лариса + Дима» и «Дима — козёл». Мимо проехала маршрутка. Из неё выглянула женщина с красными от усталости глазами и тут же отвернулась.
— Знаете, что самое странное? — сказал я. — Я вроде всё это видел раньше. Каждый день. Старушку эту. Собаку. Лопатку в песочнице. Но почему-то раньше они… не смотрели на меня.
— А теперь смотрят?
— Теперь смотрят.
— Это потому, что вы стали внимательнее, — мягко сказал он. — Тут нечего стыдиться. Трезвость обостряет зрение. Это один из её скрытых побочных эффектов. В пьяном виде мир мягче. Размытее. Люди ходят по нему как в тёплой воде. А трезвый видит всё: и швы, и пыль, и трещины. Вам, наверное, не говорили: трезвость — это не только отказ от выпивки. Это отказ от анестезии.
Слово «анестезия» повисло в воздухе. Я его запомнил. Запомнил, потому что в этот момент почувствовал, как внутри меня что-то согласилось. Не весь я, нет. Какая-то маленькая, усталая часть, которая лежала где-то на дне и сказала: «А ведь он прав».
— Да, — сказал я.
— Что «да»?
— Всё это есть. Ты прав. Есть.
Чёрт посмотрел на меня внимательно, без торжества. Мне даже показалось, что он на секунду смутился.
— Спасибо, что признаёте, — сказал он. — Многие не признают.
* * *
Воскресным утром я поехал к матери.
Это, надо сказать, святое. Я езжу к ней каждое воскресенье, с тех пор как бросил пить. Тогда это был первый пункт в моём списке, который Палыч заставил меня написать на листочке: «Что я могу сделать сегодня, чтобы не пить». Я написал: «Позвонить маме». Потом: «Съездить к маме». Потом это стало просто «воскресенье».
Мать живёт в деревне Борки, в ста двадцати километрах от Нижнего, в доме, где родилась. Автобус идёт два часа сорок минут, останавливается у каждого столба, и почти все пассажиры — пенсионерки с клетчатыми сумками, которые между собой знакомы, как члены одной семьи. Я сел у окна. Заплатил кондуктору. Рядом, на соседнем сиденье, не спрашивая разрешения, расположился он. Положил авоську на колени и уставился в окно с видом человека, давно мечтавшего об этой поездке.
— Вы не обязаны со мной ехать, — сказал я.
— Знаю. Но мне интересно.
Дорога тянулась мимо полей. Они были убраны, чёрные, мокрые, и над ними стояла лёгкая дымка. Мелькали придорожные кафе с названиями «У Ашота» и «Чайхана Султан», остановки с бетонными навесами, заборы, за которыми из труб поднимались белые столбы дыма. Старушки на сиденьях спорили о цене на картошку. Одна рассказывала, как её зять «купил машину в кредит, а теперь ходит пешком».
Чёрт молчал почти всю дорогу. Один раз вдруг сказал:
— Красиво, правда?
Я удивлённо повернулся. Он смотрел на дальний лес, подёрнутый золотом, и в его лице была какая-то странная, беспомощная нежность.
— Красиво, — сказал я.
— Я это вижу, — сказал он. — Просто… Знаете, мне постоянно приходится говорить о другом. Это такая работа. Но сам я вижу всё.
Я хотел спросить, что он имеет в виду, но он уже отвернулся.
Борки встретили нас пустой улицей и запахом печного дыма. Мать вышла на крыльцо, едва я открыл калитку. Она стояла в тёмной вязаной кофте, в платке, повязанном по-деревенски, под подбородком, маленькая, сухая, с глазами такого же цвета, как у меня, серыми, чуть выцветшими. Тамара Ивановна. Семьдесят четыре года. Она в жизни не жаловалась ни на что, кроме погоды и правительства, и обе претензии выдвигала с одинаковой страстью.
— Павлик, — сказала она. — Ну наконец-то. Иди скорее, борщ стынет.
— Мам, я только приехал.
— Вот и хорошо. Значит, голодный.
Дом у неё маленький, из потемневших брёвен, с резными наличниками, которые когда-то красил ещё отец, а теперь краска облупилась, и из-под синего проглядывает серое дерево. В сенях пахнет яблоками и мышами, в комнате — печкой, лампадным маслом и геранью. В красном углу висит икона, перед ней теплится огонёк. Мать у меня верующая по-своему: не ходит на службы, но икону протирает каждое утро и разговаривает с ней, как с соседкой.
Мы сели за стол. Она налила борщ в большую тарелку с синей каймой, положила сметаны, отрезала хлеб. Я ел. Борщ был настоящий, густой, с чесноком, и вкус у него, как всегда, был вкусом детства. Мать села напротив, подперла щёку рукой и глядела на меня.
— Ешь, ешь, — сказала она. — Худой какой стал.
— Я не худой.
— Худой. Ты ешь вообще?
— Ем.
— Знаю я твоё «ем». Пельмени из пачки. — Она вздохнула. — А Машка-то приезжала?
Вот. Началось.
— Нет, мам. Не приезжала.
— А звонила?
— Писала. На прошлой неделе.
— Что писала?
— Что учёба нормально.
— Хорошая девочка, — сказала мать. — Умная. В тебя.
— Не в меня. В Лену.
— И в тебя. Ты думаешь, она только в Лену? Руки у неё твои. Я ей в детстве про часы рассказывала, как ты в шесть лет у отца будильник разобрал. Она слушала, глаза горят: «Баба, а он потом собрал?» А я говорю: «Собрал, только три винтика остались». Она хохотала.
Она засмеялась, коротко, по-птичьи, как Зинаида Львовна. Я смотрел на неё и вдруг подумал: сколько в этой стране женщин, которые смеются одинаково. И сколько их остаётся.
Чёрт сидел на лавке у печки, сложив руки на коленях, и рассматривал комнату. Его глаза скользили по иконе, по герани, по фотографиям на стене. Задерживались на одной: я школьником, двенадцатилетним, в пионерском галстуке, с огромными часами на руке. Часы мне подарил отец на день рождения, большие, «Ракета», и я в них потерялся. На фотографии я улыбаюсь так, что видны все зубы.
— Хорошее фото, — сказал Чёрт.
Я промолчал.
— Мам, — сказал я. — Ты газ выключила, когда вчера готовила?
— Выключила.
— Точно?
— Что ты пристал? — Она нахмурилась. — Выключила. Я что, маленькая?
— Мне Валя звонила, — сказал я. — Соседка. Говорит, ты в четверг оставила включённым, а сама пошла к ней за солью. Она зашла и выключила.
Мать замолчала. Потом осторожно, не глядя на меня, поправила скатерть.
— Не помню, — сказала она. — Может, и было. Старая я, Павлик. Память…
— Мам, давай ко мне переедешь? У меня комната, диван…
— Куда?
— В город. В Нижний. Ко мне. Пожила бы. Зиму хотя бы.
— Я тут родилась, — сказала она твёрдо. — Тут и помру. Что я в твоём Нижнем забыла? Пятый этаж, ни огорода, ни печки…
— Четвёртый.
— Тем более.
Мы замолчали. Она встала, взяла со стола пустые тарелки, понесла к умывальнику. Я заметил, что она идёт как будто боится, что пол не там, где она ставит ногу. Руки с тарелками у неё дрожали, не сильно, но заметно. Звякнул фарфор.
— Мам, давай я.
— Сиди.
Чёрт молчал. Я чувствовал на себе его взгляд, но не смотрел.
Потом был чай. Мать достала варенье из яблочек: мелкие, с хвостиками, прозрачные, как янтарные бусины. Налила в стаканы, в гранёные, с подстаканниками, и поставила передо мной и перед собой. Себе налила только до половины, потому что «на ночь много нельзя».
— Налей мне ещё, — попросил я.
— Что?
— Чай. Подлей.
— А, да.
Она налила. Стакан зазвенел о заварочный чайник.
Потом села. Взглянула на меня. Лицо у неё вдруг стало мягким, чуть растерянным.
— Коля, — сказала она. — А ты не замёрз?
Я не сразу понял. Потом понял.
— Мам, это я. Павел.
Она моргнула. Лицо её дрогнуло, как водная гладь, если уронить в неё камешек.
— Конечно, Павлик, — сказала она торопливо. — Я знаю. Просто ты на отца похож. Когда сидишь вот так. Он тоже так сидел. С кружкой.
— Я знаю, мам.
— Только он пил.
Она произнесла это тихо и очень спокойно.
— Знаю, — сказал я.
— И ты пил. — Она посмотрела на меня серыми глазами, в которых на секунду проступила ясность, острая, как лезвие. — Но ты бросил. Семь лет, да? Я думала — пять.
— Семь.
— Семь. — Она кивнула. — Я каждый день молюсь. Знаешь? Каждое утро. Я не прошу много. Я говорю: «Господи, пусть он сегодня не выпьет». Вот просто на сегодня. Больше не прошу.
У меня что-то сжалось в горле.
— Спасибо, мам.
— Не за что. Ешь варенье.
Я ел варенье. Чёрт на лавке закрыл глаза.
Когда я собирался уходить, она вынесла в сени сумку: две банки огурцов, банку варенья, десяток яблок, кулёк сушёных грибов, вязаные носки. Я пытался отказаться, она слушать не хотела. Вышла проводить на крыльцо. Стояла с платком на плечах, маленькая, прямая.
— Приезжай, — сказала она.
— Приеду, мам.
— А я… — Она запнулась. — Я тебя люблю, сынок.
Она никогда так не говорила. Она вообще не из тех, кто говорит такое. В нашей семье любовь выражали борщом и носками.
— И я тебя, мам.
Я обнял её, и она показалась мне лёгкой, как птица.
* * *
Обратно ехали в сумерках. Автобус был почти пустой, только две женщины дремали впереди, да какой-то парень в наушниках смотрел в телефон. За окном темнело быстро. Поля стали чёрными, лес превратился в стену. Фары встречных машин вырывали из темноты куски дороги и тут же возвращали их обратно.
Он сидел рядом. Долго молчал. Потом сказал:
— Вы видели?
— Что?
— Она вас путает. С отцом. Сегодня один раз. Через полгода будет путать чаще. Через год, возможно, перестанет узнавать совсем. Это обычный ход. Не буду пугать терминами. Но вы понимаете.
— Понимаю.
— Через три года её, скорее всего, не станет. Может, раньше. Это не угроза, а, как бы сказать, прогноз.
— Замолчите, пожалуйста.
— Замолчу. — Он вздохнул. — Но вы ведь и сами знаете. Вы ехали и думали об этом всю дорогу. Я озвучил.
Я не ответил. Я смотрел в тёмное стекло, в котором отражалось моё лицо и его, рядом, чуть позади. И думал: вот она стоит на крыльце. Потом пойдёт в дом, будет мыть посуду, потом ляжет, и в тишине дома будет слышен только огонь в печи и мыши в стенах. Она включит газ и не выключит. Она оставит дверь открытой. Она однажды выйдет в платке в ноябрьскую ночь, потому что ей покажется, что пора доить корову, которой нет уже пятнадцать лет.
Что я с этим сделаю? Ничего. Ничего не могу сделать.
— Вы готовы к этому? — спросил Чёрт тихо.
— Нет.
— Конечно, нет. Никто не готов. Это нормально. И всё-таки: как вы собираетесь это переживать? — Он помолчал. — Вы ведь знаете, для чего придумали…
— Прекратите.
— Я не сказал.
— Но собирались.
— Собирался, — признал он. — Но не договорил. Заметьте: не договорил. Я не предлагаю. Я только говорю, что у людей существуют средства, чтобы облегчить такие вещи. Обезболивающие. Не пугайтесь слова. Анестезия, как вам известно, придумана не врагами человечества.
Я отвернулся. Автобус качнуло на ухабе, авоська на его коленях звякнула.
— Знаете, что у вас в пакете? — спросил я вдруг.
— Знаю.
— Стакан.
Он посмотрел на меня, чуть приподняв брови. Потом улыбнулся, впервые за этот день.
— Вы проницательны.
— Просто слышу, как звенит.
— Гранёный, — сказал он, — с советских времён. Очень хороший. Я вообще люблю этот предмет: в нём всё честно. Двести пятьдесят миллилитров, семнадцать граней, никакой фальши. — Он похлопал по свёртку. — Это мой главный инструмент.
— Для чего?
— Для разговора, — сказал он. — Для самого главного. Но не сегодня.
В окне замелькали огни пригорода. Автобус сбавил ход. Я почувствовал, что голова у меня тяжёлая, как мокрое полотенце, и что мне очень хочется спать, и хочется, чтобы кто-нибудь сказал: «Всё будет хорошо». Я бы даже поверил. Но никто не сказал. А он, который сидел рядом, произнёс совсем другое:
— Давайте я вам один вопрос задам. Простой.
— Задавайте.
— Вот стакан. Допустим, налит ровно до половины. Вода. Как вы скажете: он наполовину полон или наполовину пуст?
Я смотрел на него. За окном проплыл освещённый магазин с надписью «Продукты 24».
— Не знаю, — сказал я. — Никогда не думал.
— А вы подумайте.
— Он… Не знаю. Просто стакан воды.
— Вы всегда уходите от ответа, — с лёгкой укоризной сказал Чёрт. — А ответ, между тем, существует. Он наполовину пуст, Павел Николаевич. Это не пессимизм, а факт. Жидкости в нём ровно половина, всё остальное — воздух. А воздух, с точки зрения стакана, — отсутствие. Дыра. Недостача. Вы же бухгалтерию знаете: если было сто, а осталось пятьдесят, это называется потеря.
— А если он наполовину полон?
— Это называется оптимизм, — сказал он. — Или, если хотите, нежелание сводить баланс. Милая вещь. Работает до первой проверки.
Я не нашёл, что ответить. Он, кажется, и не ждал.
В тот вечер я пришёл домой около девяти. Сумка с банками отяжелила руку. Кот встретил меня в прихожей, потёрся о ногу. Я сел на кухне, достал из сумки банку варенья, поставил на стол. Постоял.
Потом позвонил Палычу, чтобы сказать, что завтра не приду на собрание.
Он не взял трубку. Наверное, спал. Или кашлял. Или просто не услышал.
Я положил телефон на стол. Банка варенья блестела под лампой, как янтарная лампадка. Я подумал: «Просто устал». Это я себе так и сказал: «Просто устал, ничего страшного, один раз можно».
В понедельник я не пошёл.
Глава 6. Магазин
Есть два вида усталости. Первая — когда ты весь день что-то делал, и вечером тело гудит, как трансформаторная будка, и это приятно, потому что за этим гулом стоит смысл. Вторая — когда ты ничего не делал, а устал так, будто разгружал вагоны, и объяснить это нельзя, потому что вроде бы нет причины. Первую я люблю. Вторую знаю с детства: она приходила ко мне по воскресеньям, когда на улице светило солнце, а мне не хотелось вставать с дивана. Мать говорила: «У тебя, Павлик, душа устаёт». Я тогда не понимал, что это значит. Теперь понимаю.
Понедельник был именно второго сорта. Я пришёл в мастерскую, открыл замки, зажёг лампу, поставил чайник и сел. Больше ничего не делал. Просто сидел и глядел на стену, где висели мои отставшие часы, которые я так и не подвёл: ровно на двадцать минут. Мне показалось символичным оставить их как есть. Потом передумал. Потом снова передумал.
Армен принёс мне лаваш и сказал, что в воскресенье у него родилась вторая внучка, правнучка, то есть, нет, внучка, в Ереване, у младшей дочери. Он рассказывал об этом минут десять: какие у неё ручки, и как невестка кричала в роддоме, и что назвали Анаит. Я кивал, говорил: «Поздравляю, Армен», — и, наверное, в нужных местах улыбался, потому что он остался доволен. Но внутри у меня шла какая-то отдельная передача, без звука. Я видел, как шевелятся его губы, как блестят глаза, как он показывает на пальцах размер ребёнка, и думал: «Вот человек, у которого родилась внучка. Он счастлив. А я смотрю на него, как на экран».
В полдень появился Чёрт. Постоял у окошка, сказал: «Доброе утро, Павел Николаевич», — и ушёл куда-то в сторону рынка. Как ни странно, это было хуже, чем если бы он остался. Потому что я ждал и не дождался. Потому что оказалось, что мне нужно, чтобы кто-то стоял рядом.
Я вспомнил про собрание в начале четвёртого.
Точнее, оно и не уходило из головы: оно сидело там, как заноза. Девятнадцать часов. ДДТ, комната четырнадцать, солнце на стене. Нина Аркадьевна расставляет печенье. Палыч смотрит на дверь. Они ждут. Они всегда ждут. Это самое страшное в нашей группе: тебя ждут, даже когда ты не придёшь.
Я сказал себе: «Просто устал». Потом: «Один раз можно». Потом: «Завтра позвоню Палычу и объясню». Потом: «Я не сорвался, я пропускаю».
Я знал, что это за слова. Я слышал их на собраниях тысячу раз. Это те самые слова, с которых начинаются все истории, которые заканчиваются в мешке с надписью «на вес». Но знание не помогает. Знание — как карта: ты можешь точно знать, где обрыв, и всё равно идти к нему, потому что именно туда ведёт единственная дорога, по которой у тебя есть силы идти.
Мастерскую я закрыл в шесть. На выходе обернулся: Армен уже ушёл. Рынок затихал. Только лотки с яблоками ещё стояли под плёнкой, да где-то далеко кричала женщина: «Сто двадцать за кило, последние!» Я двинулся к остановке, но на полпути вспомнил, что дома нет хлеба.
Да. Хлеба нет. И молока. И вообще ничего.
Магазин «Пятёрочка» стоял на углу, в первом этаже моего собственного дома. Я в нём бываю каждый день, пять-шесть раз в неделю, годами. Я знаю там каждую плитку на полу, каждую рекламную растяжку, каждую кассиршу. Я могу пройти его с закрытыми глазами. Могу пройти молоко, хлеб, крупы, колбасы, консервы. И минуя один отдел.
Вот про этот отдел надо сказать отдельно.
* * *
Он находится справа, в самом конце, за стеллажом с чипсами. Над ним висит красная табличка с белыми буквами, на которой написано что-то вроде «Алкогольная продукция. Продажа лицам старше 18 лет». Это написано не для меня. Для меня там написано другое, и всегда было: «Здесь тебя ждут».
Когда я пил, я знал этот отдел так, как знают расписание любимого поезда. Я знал, во сколько привозят свежее и что на нижней полке стоит дешёвое, которое берёшь «на всякий случай». Я знал, что кассирша Люда не задаёт вопросов, а кассирша Оля вздыхает. Знал, что после девяти охранник уходит курить и можно взять две бутылки сразу, и никто не посмотрит. Потом я семь лет проходил мимо, не поворачивая головы. Это тоже умение. Я проходил так, как проходят мимо дома, где живёт бывшая жена: быстро, глядя перед собой, делая вид, что очень занят.
В тот вечер я зашёл в магазин, взял корзинку. Молоко. Хлеб. Сосиски. Яйца. Всё как всегда. Положил в корзинку банку солёных огурцов — хотя у меня ещё мамины, и Палыча, и вообще в этом году огурцов у меня больше, чем у мирового океана. Взял пачку гречки. Я двигался по магазину медленно, как человек, который заново учится ходить, и каждый предмет в корзинке казался мне слишком реальным: яркая упаковка, ценник с красными цифрами, штрихкод, который никому не интересен.
А потом оказалось, что я стою в конце зала.
Я не помню, как дошёл. Тело само привело, как собаку, которая знает дорогу к старой будке. Я стоял перед стеллажом, держа корзинку в левой руке, и смотрел.
Знаете, на что похожи ряды водочных бутылок под яркими лампами? На зубы. На хорошие белые зубы, идеально ровные, в два яруса, с этикетками разных цветов, как у красивой женщины, которая улыбается тебе и знает, что ты не откажешься. Прозрачное стекло, прозрачная жидкость. Свет ложился на них так, что каждая бутылка светилась изнутри холодным, чистым светом, как лабораторный реактив. В любой другой ситуации можно было бы подумать: вот красиво. Вот что значит удачная выкладка. Я, наверное, даже сказал бы продавцу «молодцы».
Я почувствовал, как у меня во рту копится слюна.
Это не метафора. Это работает именно так: организм, у которого семь лет было отнято то, что он любил, узнаёт это за три метра и приступает к подготовке. Слюна. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев. Сердце — быстрее, но не от страха, а от предвкушения. Где-то в районе живота появляется тепло: не само тепло, а память о тепле. Оно ещё не пришло, но ты его уже чувствуешь, как чувствуешь тепло камина, входя в комнату с мороза. И кожа на лице начинает расслабляться, потому что мозг передаёт: «Всё, всё, сейчас. Сейчас будет легко».
Вот в этом и состоит подлость. Не в том, что тебе хочется выпить. А в том, что тебе хочется, чтобы стало легко. И организм, как верный слуга, уже отдаёт распоряжения: слюна, пульс, расслабление, тепло. Он не хочет тебя убить. Он просто хочет, чтобы тебе было хорошо. И он помнит одну-единственную дорогу.
Я стоял и смотрел на бутылки. И думал, ужасно спокойно, как человек, проверяющий чужие часы: «Я посмотрю».
Это был такой знакомый голос. Я слышал его тысячу раз: он всегда звучал именно так, рассудительно, ровно, без истерики. «Просто посмотрю. Просто узнаю цену. Просто для информации». И я не знал, чей это голос. Мой? Чёрта? Болезни? Какое-то время я стоял, пытаясь определить, откуда он идёт, и понял, что разницы нет. Он звучал изнутри. Он всегда звучал изнутри. И, может быть, поэтому всех нас с седьмого года и навещают: не потому, что приходит кто-то чужой, а потому, что чужой голос становится наконец слышен.
Рядом протянулась чья-то рука.
Я вздрогнул. Мужчина лет шестидесяти, в вытертой куртке, в шапке, натянутой на уши, с лицом красным и опухшим, как будто его долго держали в тёплой воде. Он стоял рядом, смотрел на нижнюю полку, где стояла маленькая бутылочка чекушка. Тридцать два рубля пятьдесят копеек. Он взял её, как берут больного ребёнка, двумя руками, прижал к груди. Пошёл к кассе. Походка у него была осторожная и неровная. Я его знал в лицо: он жил в соседнем доме, всё время сидел на лавочке у второго подъезда, и дети звали его дядя Коля.
Я пошёл за ним. Сам не понимаю зачем. Просто потому, что идти было куда-то нужнее, чем стоять.
На кассе сидела Люда. Дядя Коля положил боярышник на ленту. Сказала: «Тридцать два пятьдесят». Дядя Коля порылся в карманах. Достал горсть мелочи, начал выкладывать на блюдечко: пять, десять, пять, два, два. Пальцы у него дрожали так, что монетки катились по пластику. Он считал, шевеля губами. Не хватило.
— Девочка, — сказал он. — Тут… Семи рублей не хватает. Я завтра занесу.
— Дядь Коль, — устало сказала Люда, — я же говорила, у нас так нельзя.
— Ну… Я занесу.
Он стоял с протянутой ладонью и глядел на неё. Я видел его лицо сбоку: на нём не было ни стыда, ни просьбы, было только какое-то огромное, детское ожидание: сейчас всё решится, сейчас или да, или нет, и от этого зависит, как будет выглядеть следующий час.
Я знал это лицо. Я носил его много лет.
Я достал из кармана десять рублей и положил на блюдечко.
— Возьмите, — сказал я.
Дядя Коля обернулся. Глянул на меня мутными глазами. Узнал не сразу: «Это ты… Паш? Часовщик?»
— Я.
— Дай бог тебе здоровья, — сказал он. Голос у него был сиплый, но искренний. — Правда. Дай бог. Я отдам.
— Не надо.
— Отдам.
Он взял бутылочку, сунул в карман и пошёл к выходу, чуть ссутулившись, как человек, у которого в кармане лежит всё его завтра. Я смотрел, как он уходит. И думал: вот. Вот он. Это не картинка из лекции про вред алкоголя. Это человек, у которого есть имя, и которого дети зовут «дядя Коля», и он, наверное, когда-то был чьим-то Колей, чьим-то сыном, чьим-то мужем. И он сейчас выйдет на улицу, найдёт лавочку, свернёт пробку, и ему станет лучше на сорок минут. А потом хуже на целую ночь.
Я посмотрел на свою корзинку. Молоко. Хлеб. Сосиски.
— Вам что-то ещё? — спросила Люда.
— Нет, — сказал я. — Это всё.
Я расплатился. Вышел.
* * *
На улице шёл мелкий снег.
Первый в этом году. Он падал нехотя, одинокими хлопьями, и таял на асфальте, не долетев. Фонарь над входом в магазин превращал его в золотую пыль. Я стоял на крыльце с пакетом в руке, смотрел на этот снег и ничего не чувствовал. Ни облегчения, ни гордости, ни радости от победы. Только пустоту, огромную и ровную, как пол в спортзале.
Я не купил. Но и не победил. Просто дошёл до края и повернул назад, и сейчас стоял, дыша, и мысли у меня были какие-то далёкие, замедленные.
Знаете, как у нас говорят? «Не пей, даже если захотелось». Но никто не говорит о том, что бывает после. Когда ты не выпил, а хочется. Когда ты прошёл мимо, а желание осталось. Когда внутри всё ещё теплится это предвкушение, как угли после костра, которые никуда не делись, просто притихли.
Я вспомнил своё «полстакана».
Это вообще такая русская мера. Если мужик говорит «налей полстакана», это не про объём. Это про интонацию: нейтральную, будничную, чуть застенчивую. «Полстакана» — это как бы немного. Это не пьянка, это так, для разбега. Никто же не сказал «налей стакан». Стакан — это уже серьёзно, это уже есть над чем думать. А вот полстакана — это почти ничего, это просто чтобы согреться. И я всю жизнь наливал именно полстакана. Каждый раз. Пятнадцать лет подряд я наливал себе полстакана и говорил: «Ну, это же немного».
Сколько этих «немного» уместилось в моей жизни? Если сложить, наверное, получится река.
Телефон завибрировал в кармане. Я достал. «Палыч». Я посмотрел на имя, и меня обожгло стыдом, как будто он увидел меня сквозь стены.
— Да.
— Ты где? — спросил он без приветствия.
— Иду домой.
— С чем?
— С молоком.
Пауза. Я слышал его дыхание, чуть хриплое, с присвистом.
— Хорошо, — сказал он. — Я у твоей двери. Суп принёс.
— Палыч, не надо…
— Надо. Я уже пришёл. Не стой там, где стоишь.
Откуда он знал, где я стою?
Я пошёл. Дом был тут же, в двух шагах: надо только обогнуть угол и войти в подъезд. Но я шёл, как будто вёл за собой на верёвке что-то тяжёлое. Поднялся по лестнице на четвёртый. На площадке, у моей двери, на ящике из-под овощей, который кто-то принёс из магазина и забыл, сидел Палыч. На коленях у него стояла кастрюля, обмотанная полотенцем. В бушлате, с непокрытой головой, седой, большой, как старый медведь.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Открывай. Остынет.
Я открыл. Кот вышел навстречу и тут же, не глядя на меня, подошёл к Палычу и потёрся о его ботинок. Предатель.
Мы сели на кухне. Палыч разлил суп по тарелкам: щи, настоящие, густые, с мясом, с лавровым листом. Достал из кармана хлеб. Я ел и чувствовал, как внутри что-то оттаивает, медленно, как лёд на лужах.
— Ты не пришёл, — сказал Палыч, когда я доел.
— Устал.
— Знаю. — Он помешал в своей тарелке. — Я тебе скажу про усталость. Она бывает разная. Бывает, когда ты устал, и тебе надо поспать. А бывает, что это не усталость, а… как бы тебе… Течь в лодке. И воду ты вычерпываешь, а она всё равно прибывает. Так вот, Паш, если течь — надо чинить, а не сидеть. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ты был в магазине.
Не вопрос. Утверждение.
— Был.
— В каком отделе?
Я долго смотрел в тарелку.
— В том.
— Купил?
— Нет.
— Долго стоял?
— Минут двадцать.
Палыч кивнул. Не осуждающе, не с одобрением. Просто кивнул, как кивает врач, получивший результат анализа.
— Молодец, — сказал он.
— Я ничего не сделал. Я просто…
— Вот именно. Просто. Ты дошёл и не вошёл. Это называется «дошёл, но не вошёл». Бывает. У меня такое было раз пять. Один раз я дошёл до самой кассы, и бутылка уже в руке была, и я её поставил обратно и ушёл. Помнишь, Галя тогда ещё жива была. Я пришёл домой и сказал: «Гал, я чуть не купил». А она: «Чуть — не считается». Хорошая у меня была жена.
— Палыч…
— Что?
— Мне плохо.
Это вылетело само. Я не планировал. Просто выговорил — два слова, без подготовки, без украшений. Они вышли, как выходит воздух из проколотой шины.
Палыч поднял на меня глаза.
— Хорошо, — сказал он. — Что хорошо, то хорошо.
— Что хорошего?
— Что сказал. — Он положил ложку. — Это самое трудное. Самое трудное — сказать «мне плохо». Остальное — ерунда. Ты пропустил понедельник. Не пропускай четверг. Придёшь?
— Приду.
— Придёшь?
— Приду, Сергей Павлович.
— Вот и ладно. Жетон при тебе?
Я достал из кармана. Бронзовый кружок лежал на ладони, тусклый, тёплый от тела. Семь.
— Держи крепче, — сказал Палыч. — И не пей чай, а то опять умничать начнёшь.
Я засмеялся. Первый раз за три дня.
Он ушёл около десяти, взяв пустую кастрюлю. На пороге задержался.
— Знаешь, что я тебе скажу? — произнёс он, не оборачиваясь. — Ты думаешь, ты один. Это неправда. Ты семь лет не один. Просто сейчас у тебя в голове громко.
— Громко.
— Вот и потерпи. Станет тише.
Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, медленно, останавливаясь на каждой площадке, и как на третьем этаже его дверь закрылась с глухим стуком.
Я вымыл тарелки. Постоял у окна. На улице уже густо шёл снег, крупный, неторопливый. Тополя за окном стали белыми, на гаражных крышах лежали пушистые шапки. Двор, которого я не любил, сегодня выглядел почти красиво. Не потому, что стал лучше, а потому, что кто-то на время его закрасил.
— Недурно, — сказал голос за спиной.
Я не обернулся.
— Вы справились, — продолжал Чёрт. Он стоял у стола, чуть боком, и разглядывал кружку на сушилке. — Признаюсь, я не ожидал. Ставил на то, что возьмёте. Но вы удивили. Поздравляю.
— Не с чем.
— Есть с чем. Но это ещё только разведка. — Он вздохнул, почти сочувственно. — Вы же понимаете: это было не главное. Это так, для знакомства. Настоящая работа ещё впереди.
— Уходите, — сказал я.
— Ухожу. — Он взял авоську. Стакан в газете звякнул. — Но завтра я зайду. С вашего позволения. Если, конечно, лимоны остались.
— Остались.
— Тогда до завтра, Павел Николаевич.
Когда он ушёл, я стоял ещё долго. Потом достал из кармана бронзовый жетон и положил его на подоконник, лицом вверх. Снег в окне падал за ним, как за стеклом старых часов, медленно, ровно, не торопясь.
Тик. Так.
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 1
Кому: Начальнику сектора долгосрочной работы с воздерживающимися (отдел «Е», подотдел 7).
От: исполнителя, временно прикомандированного.
Тема: Первичное обследование объекта Е-7/4412 («Ермаков П. Н.»).
Дата: не проставлена. У нас, как вы знаете, с датами сложно, а у меня, к сожалению, ещё и часы.
Докладываю по пунктам, как положено.
1. Объект найден по указанному адресу. Мужчина, 47 лет, часовщик, разведён, одинокий. Воздерживается семь лет, что является рубежом, при котором, согласно статистике нашего отдела, прежние методы теряют эффективность. В целом объект производит впечатление человека, который ничего не ждёт от жизни, а потому мало что может потерять. Это обстоятельство я считаю осложняющим.
2. Контакт установлен без затруднений. Объект проявил недоверие, но, что характерно, не страх. Предложил чай. Прошу отметить: чай не предусмотрен регламентом, и я не знал, как поступить. Принял. Это, возможно, ошибка, но чай был с лимоном. Ходатайствую о выделении средств на лимоны, поскольку объект расходует свои, а у него и так небогато.
3. Выявленные уязвимости: одиночество (высокая); отношения с дочерью (очень высокая, использовать осторожно, объект реагирует болезненно); состояние здоровья матери (высокая, рабочий потенциал значительный); усталость от рутины (средняя, но растёт). Вторичные: пожилой сосед на третьем этаже, носящий признаки скорого ухода. Я пока не вмешиваюсь. Мне кажется, это окажется полезным позже.
4. Методика. Применяю метод последовательных наблюдений, без давления. Показываю объекту окружающую действительность, как она есть. Ничего не придумываю. Прошу вас учесть: я не лгу. Мне это не нужно. Опыт показывает, что объект гораздо глубже ранится правдой, чем самой изощрённой выдумкой. Правда всегда кончается быстрее.
5. Нештатные явления. Часы в помещении, где я нахожусь, отстают. Мне известно, что это неизбежно, однако объект — часовщик, и это обстоятельство для него болезненно. Он заметил в первый же день. Кот объекта меня не принимает. Прошу рассмотреть вопрос о переводе меня на объекты, где кошек нет.
6. Первое испытание объект выдержал. В торговой точке самообслуживания находился в непосредственной близости от товара двадцать минут. Не купил. Помог постороннему лицу, нуждающемуся в семи рублях. Этот эпизод в протокол прошу не включать как несущественный; он не имеет значения. Я только отмечаю, что объект после этого разговаривал со своим соседом, и тот поставил перед ним тарелку супа. Мне, конечно, не положено интересоваться, но суп, по запаху, был хороший.
7. Лично от себя. Прошу не списывать меня на склад. Я понимаю, что на седьмом году у них меньше шансов, чем у новичков, и что мой показатель по предыдущим четырём объектам оставляет желать лучшего. Но этот случай интересный. Объект умный. Он не спорит. Он соглашается. Не знаю, хорошо ли это для нас.
Подпись: Ч.
P.S. Стакан при мне. Рабочий день не окончен.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «Сумерки». Глава 7. Одиночество
Ноябрь — это месяц, когда даже у светофоров усталый вид. Снег то выпадает, то тает, и город стоит в серой каше, в которой отражается небо цвета старой алюминиевой кастрюли. Темнеет в четыре. К шести на улице уже ночь, и фонари горят вполсилы, словно им тоже не хочется. Я иду из мастерской домой и вижу освещённые окна в пятиэтажках, одно за другим: кухни с жёлтыми абажурами, детские с гирляндами, комнаты с синим мерцанием телевизоров. В каждом окне кто-то есть. В каждом окне кто-то с кем-то. Мне кажется, что весь мир собрался вокруг маленьких столов, пьёт чай и разговаривает, а я иду мимо с пакетом, и стекло между нами толщиной в целую жизнь.
Нина Аркадьевна как-то сказала на собрании, что одиночество — это не когда никого нет, а когда рядом никого, кому ты можешь рассказать про своё утро. Я тогда подумал: красиво, но слишком по-учительски. Теперь я понимаю, что это просто точное определение.
В четверг, как обещал, я пошёл на собрание.
Пришёл вовремя, расставил стулья, поставил чайник. Все были на месте, и все сделали вид, что понедельника не было. Рустам хлопнул меня по плечу и закричал, что у него «двенадцать месяцев, Паха, ты представляешь, год без одного месяца!» — и я искренне ему обрадовался, хотя радость эта шла откуда-то издалека, как звук из соседней квартиры. Нина Аркадьевна, подавая мне чашку, посмотрела внимательно и ничего не сказала. Доктор бросил: «Тебя не было», — и, не дождавшись ответа, отвернулся к чайнику. Палыч просто кивнул. Мы с ним друг друга поняли.
Вера не пришла.
Я оглядывал комнату раза три, перед началом, потом после молитвы, потом во время круга. Стул у двери, где она сидела в прошлый четверг, стоял пустой. Чёрт, устроившийся на детском стульчике в углу, проследил за моим взглядом и негромко заметил:
— Восемь недель — это моя оценка. Но, возможно, я был великодушен.
Я не ответил. Но после собрания достал из кармана телефон и написал на номер, который она, наверное, не сохранила: «Привет. Это Паша, часовщик. Ничего не нужно, просто хотел узнать, как дела». Отправил. Увидел, что сообщение доставлено, но не прочитано. Поехал домой с чувством, будто отпустил в темноту воздушный шарик.
* * *
В пятницу утром пришёл дед.
Я называю его «дед» в мыслях, а по паспорту он Пётр Семёнович, семьдесят девять лет, бывший инженер-технолог с Горьковского автозавода, вдовец. Он ходит ко мне раз в неделю, по пятницам, часам к одиннадцати. Приходит в одном и том же коричневом пальто с каракулевым воротником, в одной и той же ушанке, держит в руках одни и те же часы — «Полёт», в хорошем состоянии, которые, на мой взгляд, ни разу не нуждались в ремонте.
— Здравствуйте, Павел Николаевич. Не отстают?
— Не отстают, Пётр Семёнович.
— Проверьте, пожалуйста.
Я проверяю. Это занимает у меня три минуты: снять крышку, посмотреть на суточный ход, послушать, подержать у уха. Часы идут идеально. Я говорю: «Идут идеально». Он говорит: «Ну и слава богу». Я возвращаю ему часы. Он надевает, смотрит на циферблат и не уходит.
Первый раз это произошло полтора года назад. Я не понимал, что к чему, брал с него сто рублей за проверку. Он платил, не споря. Потом, когда понял, перестал брать. Он стал приносить мне что-нибудь в качестве благодарности: то банку мёда от внука, то свёрток с пирожками, которые делает соседка, то календарик с пейзажем. Я брал. Нельзя не брать у человека, которому нужно отдавать.
Он стоял у окошка, и я видел, как он переминается с ноги на ногу в старых растоптанных ботинках.
— Хотите чаю? — спросил я. — Заходите, у меня тут стул есть.
Будка у меня на двоих не рассчитана, но он протиснулся, сел на табуретку у стены, снял шапку. Голова у него седая и лысая на макушке, как у многих стариков, и на ней осталось красное пятно от шапки.
Я налил ему чаю в кружку, подвинул сахарницу. Он пил медленно, с шумом, обхватив кружку обеими руками, и смотрел, как я работаю. Минут десять мы молчали. Потом он сказал:
— Вчера у меня была годовщина.
— Чего?
— Не свадьбы. Другое. Год назад в этот день я последний раз видел Зину. Не в день смерти, она в больнице лежала. А в тот день, когда она последний раз меня узнала. Она на меня посмотрела и говорит: «Петя, ты чего пришёл? Я же тебя не звала». А назавтра уже не узнавала. И вот ровно год.
Я положил пинцет.
— Пётр Семёнович…
— Да ничего. Я не к тому. Просто сказать некому. Внук в Питере, звонит по воскресеньям. Он хороший мальчик, у него дела. А тут… Я думаю, может, мне часы проверить, а заодно с человеком поговорить. А то, знаете, я иногда по два дня ни с кем не разговариваю. Кроме телевизора, но он, зараза, не слушает.
Он засмеялся — коротко, виновато — и тут же замолчал, будто сказал лишнее. А я смотрел на него, на лысину, на красное пятно, на большие руки, обхватившие кружку, и думал о том, что я его знаю. Не его, конечно: я знаю этот способ сидеть. Так сидят люди, у которых главный разговор дня происходит в мастерской часовщика, и которые боятся, что их отсюда прогонят.
— Приходите, когда хотите, — сказал я. — Хоть каждый день.
— Ну что вы, у вас работа.
— У меня работа, а вы мне не мешаете.
— Спасибо, — сказал он, и в голосе его что-то дрогнуло. Он поднялся, нахлобучил шапку и, пятясь, вылез из будки. — Я в следующую пятницу. Если не помру.
— Не помрёте.
— Кто знает, — сказал Пётр Семёнович. — Кто знает.
Он пошёл по проходу, маленький, сутулый, в пальто с каракулевым воротником. Я смотрел ему вслед.
— Любопытный экземпляр, — сказал Чёрт.
Он стоял в том же месте, за окошком, как будто и не уходил. Наверное, и не уходил. Я ведь не всегда его вижу, понял я. Он, возможно, присутствует и тогда, когда я не смотрю.
— Не называйте его экземпляром.
— Простите. Старая привычка. — Он поклонился. — Я хотел сказать, что у вас есть замечательная возможность наблюдать будущее. Не обижайтесь. Через тридцать лет вы будете сидеть в чужой мастерской, пить чужой чай и смотреть на чужие руки. Если, конечно, доживёте.
— Я не буду.
— Будете. — Он сказал это почти ласково. — Вы просто пока этого не видите.
Я хотел возразить. Но слов не нашёл.
* * *
Вечером пятницы я возвращался домой по пустому двору, мимо детской площадки, где качели мотало ветром. Окна в домах горели, много, густо, целые этажи. В одном я увидел семью: мать, отец, двое детей, стол с красной скатертью, большая кастрюля посередине. Отец что-то рассказывал, дети смеялись, мать подкладывала всем в тарелки. Я остановился и смотрел.
Знаю, что это нехорошо. Подглядывать — гадко. Но я стоял, как бездомный пёс перед витриной с колбасой, и не мог сдвинуться.
— Красиво, — сказал голос рядом.
— Вы опять.
— Я никуда не уходил. — Чёрт встал рядом, глядя, на жёлтое окно. — Смотрите, как они едят. Даже вилки держат по-разному. Отец — как лопату. Мать — как инструмент хирурга. Дети — как макаронины. Что, у вас так не было?
— Было.
— Когда?
— Когда Маша была маленькая. Мы с Леной… — Я замолчал.
— Знаю. — Он помолчал. — Вы потеряли это не за один день. Это происходило по глоточку. Как всё хорошее.
Мы стояли под окном. Мать в окне встала, подошла к плите, вернулась с огромным пирогом. Дети захлопали. Я отвернулся.
Дома меня встретил кот. Я включил свет в коридоре, снял куртку, прошёл на кухню. На столе лежал телефон, где-то с утра оставленный. Я взял. Ни одного сообщения от Веры. Одно — от Маши.
Не от Маши. От меня Маше. Это было моё сообщение, отправленное во вторник вечером, когда у меня ещё хватило на это смелости: «Привет, как дела? Как там физика?» Под ним мелкими серыми буквами, которые невозможно перепутать ни с чем: «Прочитано, 21:14».
Три дня назад.
Я не стал убирать телефон. Сел за стол, положил перед собой и глядел на эти серые буквы. «Прочитано».
— Занимательная вещь, — сказал голос.
Он сидел напротив, на второй табуретке, в пальто. Положил авоську на стол. Теперь я знал её содержимое: сушки, термос, свёрток в газете.
— Можно кое-что показать? — спросил он.
— Нет.
— Вы только взгляните. — Он вытянул тонкий палец и ткнул в экран. — Видите? Вот здесь, под её именем. «Была в сети 4 минуты назад». Она сейчас, в этот момент, держит телефон в руках. Возможно, смотрит вашу переписку. Возможно, думает ответить. А возможно, нет.
— Прекратите.
— Я не придумываю. Это просто цифры.
Я опустил руку и перевернул телефон экраном вниз. Но он лежал на клеёнке, на подсолнухах, и я знал, что надпись по-прежнему там, под стеклом.
— Давайте посчитаем, — предложил Чёрт мирно. — Вы ей писали за последние три года: одиннадцать раз. Ответила она: девять. Из них шесть — на день рождения и Новый год, один раз — по делу, два раза — «ок». Это не упрёк, поймите. Я не злорадствую. Но давайте будем честны: вы ей не нужны.
— Она моя дочь.
— Она дочь Олега. В том смысле, в котором это важно. Он водил её на музыку, возил на олимпиады, сидел с ней над физикой по ночам. Он не пил. Он просто был. А вы… — Он развёл руками. — Вы были заняты.
Я смотрел в стол. На клеёнке расплывалось пятно: капало с потолка или у меня текло из глаз, я уже не различал.
— Скажите, — произнёс Чёрт, — вот сейчас, в пятницу, в девять вечера. Кому вы можете позвонить?
— Палычу.
— Он спит. Или кашляет. Позвоните — он придёт, конечно. Но вы знаете, что ему нельзя нервничать, и вы не хотите его тревожить.
— Нине Аркадьевне.
— Шестьдесят один год. Живёт одна. В девять вечера у неё «Спокойной ночи, малыши» для внуков по видеосвязи. Вы не позвоните.
— Доктору. Рустаму…
— Рустам на смене, у него таксометр. Доктор… Вы вообще когда-нибудь звонили Доктору? Не по поводу собрания?
Я молчал.
— Вот видите, — мягко сказал он. — Теперь самое интересное. Вы заметили, что все ваши друзья — из одной группы? Нет, я понимаю, это не недостаток. Вы подружились там, где вам помогли. Это естественно. Но заметьте: вы дружите по диагнозу. Как в палате: соседи по койке, у каждого свой бинт. Выпишут — и никто никому не позвонит. Это прекрасные люди, Павел Николаевич, я не спорю. Но они вам не друзья. Они — попутчики. Едете в одном поезде, пока не доехали.
— Это неправда, — сказал я.
— Позвоните кому-нибудь не из группы.
— Армену.
— Он на работе до шести, и он армянин. Вы знаете, как у них пятница. Семья. Десять человек за столом. Вас пригласят, конечно. Из вежливости. Вы не пойдёте.
— Не пойду, — признал я.
— Вот. Тогда кому?
Я открыл рот. Закрыл. Потом произнёс:
— Никому.
— Ну вот, — сказал Чёрт. — Это честный ответ.
Он замолчал. Мы сидели друг напротив друга: он, серый и спокойный, я, красный и перекошенный. За окном шёл мокрый снег. На холодильнике сидел кот и смотрел на гостя единственным глазом. Он не шипел сегодня, просто смотрел, как смотрит дежурный врач на больного, у которого температура вот-вот подскочит.
— Одиночество, Павел Николаевич, — сказал наконец Чёрт, — не в том, что вокруг никого нет. Оно в том, что некому заметить, если вы исчезнете.
— Заметят.
— Кто?
— Палыч.
— Через пять дней. Когда вы не придёте на собрание. Потом позвонит. Потом поднимется. Потом — слесарь, вскрытие двери, участковый. Всё как положено. Это, знаете, очень чётко организовано. А вот чтобы кто-то заметил в тот же вечер, что вас нет, что вы не позвонили, что с вами что-то не так, — для этого нужен такой человек, который смотрит. Вы знаете такого?
Я молчал. Он тоже. Потом он добавил, совсем тихо:
— Я не к тому, что вы плохой. Вы хороший. Но это не обязательно спасает. Хорошие тоже одиноки. Даже чаще.
— Что вы хотите сказать?
— Ничего. Я описываю. Вы же сами сказали: «Никому». Я лишь подтверждаю. И заметьте: самое трудное в одиночестве — это вечера. Дневное время вы заполняете: работа, клиенты, Армен с лавашом. А вот вечером — тишина. И она, знаете ли, давит. И вам хочется… — Он замолчал, подбирая слово. — Чего-то, что бы её заполнило.
— Нет.
— Я не предлагаю.
— Вы собираетесь.
— Нет, — сказал он. — Не сегодня. Я говорю о тишине. Вы же её слышите?
Я слышал. В кухне гудел холодильник. В трубе за стеной тихо булькала вода. Где-то на лестнице хлопнула дверь, и по этажам прошёл гулкий звук. А за всем этим стояла другая тишина, плотная, как вата, которая заполняла мне уши и грудь.
— Слышу.
— Вот это и есть вечер, — сказал он. — Каждый вечер. До конца.
* * *
Телефон завибрировал в начале двенадцатого.
К тому времени Чёрт уже ушёл. Не знаю, когда: я просто обнаружил, что табуретка пуста, а сам я сижу на кухне при выключенном свете и смотрю на снег в окне. Лампа от фонаря падала на потолок, и на нём ползли тени от веток. Кот лежал у меня на коленях. Я не помнил, когда он забрался.
Телефон лежал на столе, экраном вниз. Он вздрогнул и глухо пополз по клеёнке. Я перевернул.
«Вера: Не сплю».
Я взглянул на сообщение. Руки у меня почему-то задрожали.
«Вера: Девять дней. Это как-то громко».
Я стал печатать. Стёр. Опять стал. Потом написал то, что пришло в голову:
«Громко. Станет тише».
Я отправил и только тогда понял, чьи это слова. Палыча. Он сказал мне это в понедельник. Я передал дальше, как передают эстафетную палочку: не думая, потому что не мог придумать своё.
Три точки на экране, которые означают, что человек печатает, замигали, пропали, снова замигали.
«Вера: Ты уверен?»
«Нет. Но он так говорит».
«Вера: Кто он?»
«Один человек. Двадцать один год не пьёт».
«Вера: Двадцать один??»
«Да».
«Вера: Господи».
Я сидел в темноте и улыбался. Первый раз за вечер.
«Вера: Я хотела прийти сегодня. Не смогла. Стояла у подъезда, там такой ДДТ, колонны. Развернулась».
«Ничего. В понедельник?»
«Вера: Не знаю».
«Не надо знать. Просто приходи».
Пауза. Долгая. Потом:
«Вера: Окей. Может быть».
«Хорошо».
«Вера: Спасибо, что написал. Я думала, ты забыл».
Я хотел ответить: «Я не забыл», — и вдруг понял, что за весь вечер она оказалась единственным человеком, который что-то мне написал. Не Маша. Не Лена. Не кто-то из моих попутчиков по палате. А девушка, которую я видел один раз, которая устала быть смешной, которая рисует логотипы для пекарен.
«Спокойной ночи, Вера».
«Вера: Спокойной».
Я положил телефон. Погладил кота. Он заурчал, как мотор, которому наконец дали бензин.
— Это ничего не доказывает, — произнёс в темноте тихий знакомый голос.
Я не стал оборачиваться.
— Знаю.
— Одна девушка, которая сама на грани. Она написала вам, потому что ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Это, простите, не дружба. Это взаимопомощь утопающих.
— Знаю.
— И кот. — Он помолчал. — Кот — не аргумент.
Я долго смотрел в окно. Снег всё шёл, шёл, медленно, густо, и тополя во дворе стояли белые, неподвижные, как люди на фотографии. Где-то на другом конце города была Маша, с телефоном, на котором моё сообщение светилось серым. Где-то спала моя мать, и огонёк перед иконой мигал в темноте. Где-то лежал Палыч и кашлял, и каждый кашель приближал что-то, о чём я не хотел думать.
— Может, и не аргумент, — сказал я наконец. — Но он тёплый.
Чёрт промолчал.
Я сидел так до часу ночи. Потом лёг. Но заснуть не смог. В голове у меня гудело одно слово, как гудит холодильник в пустой квартире.
«Никому».
Я произнёс его сам. Вслух. Без принуждения. И теперь не знал, как взять его обратно.
Глава 8. Что-то хорошее
В понедельник Вера пришла.
Она вошла в комнату четырнадцать без пяти семь, в той же чёрной толстовке, с теми же наушниками на шее, и остановилась у порога, оглядывая нас, как пассажир оглядывает вагон, в котором придётся ехать долго. Я как раз ставил на стол печенье. Увидел её, и во мне что-то стукнуло, как стукает в часах заводная головка, когда её повернут до упора.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Вот. Пришла.
— Вижу.
— Я думала, не пойду.
— Я тоже иногда так думаю, — сказал я. — И всё равно прихожу.
Она села на тот же стул у двери. Через минуту Нина Аркадьевна, не прерывая разговора с Раисой Петровной, протянула ей чашку чая и два печенья, не оборачиваясь, как протягивают человеку лекарство, которое ему давно нужно. Вера взяла. Обхватила руками. Это был её способ: держаться за чашку.
Двенадцать дней, сказала она потом на круге. Двенадцать, без одного срыва, хотя «один раз было близко». Она не вдавалась в подробности. Все похлопали, и она, кажется, не знала, куда деть глаза.
— Запишите себе в блокнот, — шепнул Чёрт со своего стульчика в углу. — Одна новенькая, две недели, ноль шансов.
Я не стал отвечать. Но подумал: два дня назад ты ставил на восемь недель, а теперь на две. Ты сам не знаешь.
Когда пришла моя очередь, я сказал коротко: что в прошлый понедельник пропустил собрание, что стоял в магазине, что ничего не купил и что мне было плохо. Что я не знаю, что со мной. Слова вышли такие неловкие и такие голые, что мне захотелось закрыть лицо ладонями. Но все смотрели не на лицо. Они слушали. Рустам вытер глаза рукавом. Доктор кивнул, как врач, подтверждающий диагноз. Палыч смотрел в пол.
Нина Аркадьевна выждала секунд десять после меня. Потом сказала:
— Можно я скажу?
— Конечно, — сказал Палыч.
Она выпрямилась. У неё есть привычка перед важными словами проверять, на месте ли воротничок.
— Когда я пришла сюда, девять лет назад, — сказала она, — у меня была не жизнь, а чулан. Знаете, такой, в который складывают всё ненужное: лыжи, которые никогда не пригодятся, банки с гайками, чьи-то письма. Я смотрела на свою жизнь и видела только хлам. И у меня тогда была наставница, женщина по имени Клавдия Петровна, я её потом хоронила. Она мне сказала: «Нина, дорогая, ты видишь только то, что плохо. Это не потому, что хорошего нет. Это потому, что у тебя глаза так настроены. Давай переучивать». И дала мне задание. Каждый вечер записывать три хороших вещи. Любых. Хоть «попила чай». Хоть «автобус пришёл вовремя». Я сказала: «Это детский сад». А она: «Ну и что. Детский сад тоже полезная вещь».
Кто-то тихо засмеялся.
— Я начала с «попила чай». Через неделю у меня было «сосед поздоровался». Через месяц: «увидела радугу над Окой». Через полгода: «дочь позвонила сама». И знаете, что я поняла? — Нина Аркадьевна обвела нас взглядом. — Хорошее не приходит само. Его надо ловить, как рыбу, и записывать, пока не уплыло. Потому что память у нас устроена по-другому. Плохое она хранит на видном месте, как документы. А хорошее выбрасывает, как чеки. Поэтому надо записывать.
Она замолчала, посмотрела на меня.
— Это не лечение, Паша, — сказала она. — Я не говорю, что это поможет. Но у тебя сейчас в голове громко, и надо поставить рядом что-то ещё. Просто чтобы не одно.
Я кивнул. Горло сжалось.
— Спасибо, Нина Аркадьевна.
— Не мне. Себе.
Чёрт, сидевший в углу, коротко кашлянул, словно у него что-то застряло.
* * *
В ларьке «Союзпечать» возле остановки продавали канцелярские товары. Я зашёл туда около половины девятого, когда на улице уже была кромешная тьма и валил мокрый снег. Продавщица в тёплом жилете, с вязаными митенками, дремала над кроссвордом. Я нашёл на стойке стопку тетрадей: узкие, в линейку, с полуголыми девушками на обложках; толстые, на спирали, для школьников; тонкие, в двенадцать листов. Взял самую простую: общая тетрадь в клетку, на девяносто шесть листов, в синей клеёнчатой обложке. Сорок восемь рублей. И шариковую ручку, синюю, за двенадцать.
— Для внуков? — спросила продавщица сквозь сон.
— Для себя.
— Тоже хорошее дело, — сказала она и снова уткнулась в кроссворд.
Дома я поставил чайник, сел за кухонный стол, раскрыл тетрадь на первой странице. Клетки глядели на меня, как смотрят на тебя ровные ряды людей, ожидающих распоряжений. Я написал дату. Потом сидел.
Знаете, какая это мука — вспомнить хорошее, когда внутри серый туман? Я пытался. Закрывал глаза и прокручивал день: утро, будка, Армен, лаваш… Всё было, но будто за стеклом. Как музей, где можно смотреть, но нельзя трогать.
— Могу подсказать, — сказал голос.
— Не нужно.
— Я не со зла. Хотите: «Чай». Я не против.
Он сидел на второй табуретке, не нарочито, просто сидел, как привык, в своём сером пальто, и жевал сушку. На коленях у него лежала раскрытая авоська. Мой лимон, мой чай. Я, наверное, должен был его прогнать, но у меня не хватало ни сил, ни желания. К тому же, если честно, я начинал привыкать, как привыкают к тиканью старых часов, которое сначала раздражает, а потом, когда пропадает, становится слишком тихо.
Я написал:
«1. Чай у Армена (с вареньем).»
Остановился. Подумал. Добавил:
«2. „Победа“ пошла.»
И следом, после долгой паузы, потому что внутри ничего не откликалось:
«3. Кот на коленях.»
Я перечитал. Три строчки, три маленькие, дурацкие, ничего не значащие вещи. Они смотрелись в этой огромной клетчатой пустоте, как три горошины на столе.
— Скромно, — сказал Чёрт.
— Мне хватает.
— Я не критикую. Просто отмечаю. У нас в регламенте для таких записей есть специальная графа: «Утешительные факторы, не имеющие значения для основного вывода».
— Вот и хорошо, — сказал я, закрывая тетрадь. — Пусть будет у вас графа.
Он засмеялся. Не зло, а как будто я сказал что-то неожиданно остроумное. И сам, кажется, смутился этому смеху.
* * *
В субботу Армен пригласил меня на ужин.
Не в первый раз. Он приглашает меня на каждый праздник, каждый день рождения, каждое крещение, у него в семье их штук двадцать в год, и я каждый раз отвечаю «спасибо, не могу». Не потому что не хочу. Потому что семья — это такая вещь, в которую со стороны входить боязно, как в чужой дом, где все знают друг друга по запаху. И потому что на таких ужинах всегда стоит коньяк.
Но в этот раз я сказал «хорошо».
Не знаю, почему. Может, из-за слов Чёрта: «Вас пригласят, конечно. Из вежливости. Вы не пойдёте». Это была неправда, пока я не убедился в обратном. Мне вдруг захотелось доказать, что я способен пойти. Именно ему. Назло.
Хотя, скажу честно, и это не очень хорошая причина. Но других у меня тогда не нашлось.
Армен жил на улице Коминтерна, в старой пятиэтажке, на втором этаже. Я стоял на лестничной площадке с коробкой «Птичьего молока» и букетом хризантем, которые купил по дороге, и слышал через дверь гул голосов, детский визг, звон посуды, какой-то громкий, радостный, многоязычный шум, как будто внутри шла маленькая ярмарка. Позвонил.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Армен, в белой рубашке, расстёгнутой у ворота, без привычной кепки, и я впервые заметил, что у него совсем лысая голова и очень добрые глаза.
— Паша-джан! — закричал он так, словно я вернулся с войны. — Пришёл! Седа, Паша пришёл!
— Здравствуйте, — сказал я.
— Какие «здравствуйте»! Входи! Разувайся! Тапочки там! Ой, цветы! Седа, смотри, цветы! Да зачем ты, ну что ты, да не надо… Входи!
Меня втянули в коридор, как втягивают в дом заблудившуюся кошку. Откуда-то возникла Седа, жена Армена, плотная, невысокая женщина лет пятидесяти, в фартуке, с руками, пахнувшими луком и кинзой. Она поцеловала меня в щёку, взяла коробку и цветы, сказала что-то на армянском, и все, кто стоял в коридоре, засмеялись.
— Она говорит, что ты худой, — перевёл Армен.
— Я слышал.
— Это не потому что худой. Это потому что мы так здороваемся.
В квартире было четыре комнаты, две из которых превратили в одну большую. Посреди стоял стол, длинный, составленный из трёх, накрытый белой скатертью. Я таких столов не видел с детства, с бабушкиных проводов: на нём всё стояло вплотную, без свободного места. Тарелки с зеленью: кинза, тархун, базилик, пучки редиса, зелёный лук. Сыры двух сортов. Лаваш, сложенный стопками, как бумага в канцелярии. Долма в виноградных листьях, блестящая, ещё горячая. Большое блюдо хоровца: шашлык, разрезанный на куски, с запечёнными помидорами. Кюфта в густом соусе. Какие-то пирожки, пирожные, огромная ваза с гранатами, виноградом, хурмой.
За столом сидело человек пятнадцать. Дочь Армена, Нарине, с мужем Давидом, высоким спокойным человеком в очках, который сразу пожал мне руку и сказал: «Мы слышали, вы часы чините. Золотые руки». Две двоюродные сестры. Брат Седы с женой. Какой-то дядя, которого все называли «Ваан-дзадзо» и который всё время что-то рассказывал, размахивая вилкой. Дети: четверо или пятеро, бегали вокруг стола с визгом, и никто не пытался их остановить.
А во главе, в кресле, укрытая клетчатым пледом, сидела совсем маленькая, сморщенная, как печёное яблоко, старушка в чёрном платке. Ей было, как потом выяснилось, восемьдесят четыре. Это была мать Армена, Ашхен Левоновна. Она посмотрела на меня чёрными блестящими глазами и сказала по-русски, с сильным акцентом:
— Это часовщик?
— Это Паша, мама, — сказал Армен.
— Худой, — констатировала она. — Сюда садись.
Меня посадили рядом с ней. Я не сопротивлялся.
* * *
Как это было? Я, к сожалению, не умею описывать такие вещи. Я умею объяснять, как работает анкерный ход. Но как объяснить, что значит сидеть за столом, где никто тебя не знает, и где тебя сразу все принимают, как будто ждали давно?
Мне положили на тарелку всего понемногу. Потом ещё. Потом бабушка Ашхен собственноручно, двумя пальцами, как достают из банки солёные огурцы, взяла кусок долмы и переложила мне на тарелку со словами: «Ешь». Я съел. Она положила ещё. «Ешь». Я съел. Она глянула на меня с одобрением и положила третий.
— Мама, — сказала Седа, — ему хватит.
— Не хватит, — сказала бабушка Ашхен. — Худой.
Мне налили гранатового сока. Не из магазина: Давид с утра отжимал сам, на старой механической соковыжималке, и сок был густой, тёмно-красный, кисловатый, с горчинкой, с мелкими осколками косточек. Первый глоток ударил в нёбо так, что я зажмурился. Это был вкус, который я не ощущал, наверное, лет двадцать. Не потому что гранатов не было, а потому что я не умел чувствовать вкус. А тут вдруг почувствовал. Кисло, сладко, терпко, живо.
Армен, сидевший напротив, поднял рюмку с коньяком. Все замолчали. Брат Седы, толстый, весёлый, тоже поднял. Мужчины подняли, женщины подняли бокалы с вином. Я поднял свой стакан с гранатовым соком. И никто не удивился. Никто не сказал: «А ты что?» Армен, по-видимому, перед моим приходом объяснил всем: «Паша не пьёт». И в этом доме, где пьют коньяк с утра до вечера на всех праздниках, мне просто налили сок. Без вопросов, без паузы, как человеку с аллергией на орехи.
— За Анаит! — сказал Армен, и голос у него дрогнул. — За мою Анаит, которой пять дней, и которая меня ещё не видела. Кенац!
— Кенац! — закричали все.
Мы чокнулись. Я тоже. Стакан с соком звякнул о рюмки.
А потом Нарине принесла телефон, поставила его на подставку в центре стола, и на экране возникла комната в Ереване: кровать, лампа, женщина с усталым счастливым лицом, а у неё на руках крошечный свёрток в розовом одеяле. Все закричали. Седа заплакала. Армен вскочил, опрокинул стул. Бабушка Ашхен протянула руки к экрану, как будто хотела дотянуться, и сказала что-то на армянском, тихо и торжественно, как молитву.
Я смотрел на этот экран. Лицо у ребёнка было сморщенное, красное, недовольное, глаза закрыты. Она спала. Ей пять дней. Ей предстоит прожить много лет, и ничего про это она пока не знает. Я не знаю почему, но мне вдруг захотелось встать и сказать ей через экран: «Здравствуй. Всё будет хорошо». Конечно, этого я не сделал. Просто смотрел и ощущал, как в груди растёт что-то тёплое и тесное, как хлеб в печи.
— Красивая? — спросила бабушка Ашхен, повернувшись ко мне.
— Очень.
— Моя правнучка, — сказала она. — Четвёртая. Я пять лет не доживу. А она будет.
— Мама! — укоризненно воскликнул Армен.
— Что «мама»? Я правду говорю. Я старая. Но я видела. Это главное. Видела.
Я хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Она похлопала меня по руке жёсткой сухой ладонью.
— Ешь, — сказала она.
* * *
Лусине подошла ко мне после горячего.
Ей шесть лет. Это дочь Нарине и Давида, старшая внучка Армена. Тоненькая, с двумя толстыми косами, в клетчатом платье, с огромными карими глазами, которые смотрели на мир с неумолимой серьёзностью маленького следователя. В руках она держала листок и фломастер.
— Вы часовщик? — спросила она.
— Да.
— А вы можете сделать часы с кукушкой?
— Могу.
— Настоящие?
— Настоящие.
— А кукушка будет живая?
— Нет, механическая. Но почти как живая.
Она задумалась. Потом сказала:
— Это хорошо. Живую жалко. Её же надо кормить.
— Конечно.
— Тогда нарисую вам подарок.
Она села рядом на пол, на ковёр, положила листок на стул и начала рисовать. Старательно высунув кончик языка. Я смотрел. Через десять минут она протянула мне рисунок. Большое жёлтое солнце с лучами, как у ёжика. Под ним — дом с трубой, из которой шёл дым пружиной. Рядом человек с длинными руками, в одной из которых было что-то круглое.
— Это вы, — сказала Лусине. — А это часы.
— Спасибо, — сказал я. — Очень красиво.
— А это, — она ткнула пальцем в угол рисунка, — тот дядя.
— Какой дядя?
— Который на балконе.
Я замер.
— На каком балконе?
— Вон там. — Она показала в сторону стеклянной двери, за которой темнел узкий балкон, заставленный банками и коробками. — Он там стоит. В сером пальто. Ему холодно. Он на нас смотрит. Можно, чтобы он зашёл? Мама сказала, что нельзя чужих.
В комнате за столом ничего не изменилось. Гул, смех, звон вилок. Я медленно повернул голову к стеклянной двери.
На балконе действительно кто-то стоял. Серая фигура, спиной к стеклу, привалившись к перилам, с авоськой на локте. Он не двигался. Но мне показалось, что в тот момент, когда Лусине показала на него пальцем, спина его чуть-чуть вздрогнула.
— Лусине, — окликнула Нарине с другого конца стола. — Что ты там говоришь? Там никого нет, милая.
— Есть! — сказала Лусине. — Дядя в пальто!
— Это тень, — мягко сказал Давид. — От шкафа.
Лусине посмотрела на меня. Я быстро, сам не знаю зачем, приложил палец к губам. Она кивнула так серьёзно, как кивают заговорщики.
— Секрет, — прошептала она.
— Секрет, — подтвердил я.
Я встал и пошёл к балкону. Меня никто не остановил; только бабушка Ашхен проводила долгим внимательным взглядом, в котором мне почудилось что-то удивительное: не недоумение, а узнавание. Она, кажется, перекрестилась. Но я не уверен.
* * *
На балконе было холодно. Влажный воздух пах дымом и мокрым железом. Внизу, во дворе, горели фонари, и на их свету крутился мелкий снег. Сквозь стеклянную дверь доносился шум застолья, глухой и тёплый, как музыка из соседней квартиры.
Он стоял, уткнувшись взглядом в тёмные окна дома напротив, и не повернулся, когда я вышел.
— Дети, — сказал он наконец тихо. — Это нечестно. С ними у нас всегда недоразумения.
— Вы замёрзли?
— Нет. Нам не холодно. Но спасибо, что вы подумали.
— Лусине думает, что вам холодно.
— Лусине шесть лет. — Он улыбнулся, не оборачиваясь. — А шестилетние, знаете ли, часто бывают правы. Это второй недостаток детей. Первый — они всё видят.
Мы помолчали. Из комнаты донёсся взрыв смеха, и чей-то мужской голос запел что-то протяжное, на армянском, а остальные подхватили.
— Вы всё-таки пошли, — сказал Чёрт.
— Пошёл.
— Бывает. Я ошибся. Признаю. Вы меня удивили.
— Тут хорошо.
— Хорошо, — согласился он. — Не спорю. Но вы же понимаете, что вы здесь чужой? Они смеются на своём языке, поют на своём, у них свои шутки, свои дяди, свои поминки по предкам. Вы сидите в углу со стаканом сока, как за стеклом. Вы красиво поддерживаете застолье, и никто не скажет, что вы лишний, потому что они гостеприимные. Но вы лишний. Вы это знаете.
Я посмотрел в окно напротив. Там кто-то включил свет в кухне, и я увидел женщину в халате, которая стояла у плиты и размешивала что-то в кастрюле.
— Знаю, — сказал я.
— Вот.
— И ты прав. Я чужой. Я у них никто. Они завтра забудут моё имя, и это нормально. Я не обижаюсь. Это так и есть.
Он наконец обернулся. На лице его было что-то вроде настороженного удивления.
— Но, — продолжил я, — бабушка Ашхен положила мне на тарелку третий кусок, хотя я не просил. Ей восемьдесят четыре, у неё руки трясутся, а она потянулась через весь стол. И Давид выжимал гранаты с утра, потому что узнал, что я не пью, и решил, что мне не нужно газированное. Лусине нарисовала мне солнце. Это тоже есть.
— Это не аргумент, — осторожно сказал Чёрт.
— Я не спорю. Я просто… добавляю. — Я потёр руки, замерзающие на железных перилах. — Ты говоришь, что мир плохой. Я соглашаюсь. Ты показываешь мне старуху с огурцами, и она существует. Ты показываешь одиночество, и оно есть. Я не говорю, что ты врёшь. Но понимаешь… — Я запнулся. — Это ведь не вся правда. Ты говоришь правду, но не всю. А я только что вернулся оттуда, где была другая часть.
— Другая часть — это эмоции, — мягко возразил он. — А я оперирую фактами.
— Бабушка Ашхен — это факт, — сказал я.
— Один человек.
— А у тебя старуха с огурцами — тоже один.
Мы смотрели друг на друга. Он открыл рот, закрыл. Потом отвёл глаза. И я понял, что нащупал что-то, чего ни он, ни я не ожидали. Не победу, нет. Просто точку, где его правда кончалась, а чья-то другая начиналась.
— Занятный ход, — наконец сказал он. — Любопытный.
— Я не нарочно.
— Знаю. В этом вся прелесть.
Он помолчал. Потом шагнул ближе к стеклу и, не глядя на меня, сказал совсем тихо:
— Я сейчас уйду. Мне здесь… — Он подбирал слово. — Неуютно. У них на кухне иконка висит, а у бабушки на шее крестик. Это не страшно, просто… давит. Не обижайтесь.
— Не обижаюсь.
— Спасибо за вечер. Он был познавательный.
Я обернулся к двери, и когда снова посмотрел на балкон, там было пусто. Остался запах спички, быстро растаявший в сыром воздухе.
Вернувшись в комнату, я сел на своё место рядом с бабушкой Ашхен. Она взглянула на меня чёрными глазами и сказала:
— Он ушёл?
— Кто?
— Тот, — сказала она, кивнув на балкон. — Худой который.
Я долго молчал.
— Ушёл, — сказал я наконец.
— Хорошо. — Она похлопала меня по руке. — Ешь.
Она положила мне на тарелку пахлаву.
* * *
Домой я шёл пешком, хотя можно было доехать. Метель стихла, воздух стоял прозрачный и холодный, и фонари вдоль улицы светили чётко, каждый в своём кругу. В кармане лежал рисунок Лусине, сложенный вчетверо. В животе была тяжесть и тепло. Я шёл по пустым дворам и вдруг заметил, что напеваю что-то, протяжное, без слов: ту самую мелодию, которую пели за столом.
На кухне зажёг свет. Кот вышел навстречу, потёрся о ногу, возмущённо мяукнул: мол, ты где был, у меня миска пустая. Я насыпал ему корма. Поставил чайник. Открыл тетрадь и написал под вчерашней датой:
«1. Бабушка Ашхен, третий кусок.
2. Гранатовый сок. Я почувствовал вкус.
3. Лусине нарисовала солнце. (Рисунок — в кармане.)
4. Анаит. Пять дней. Спит.»
Остановился. Потом написал ещё одну строчку, неожиданно, не думая:
«5. Я сказал ему, что это не вся правда. И он не нашёл, что ответить».
Перечитал. Мне стало немного смешно. Потом немного не по себе. Потом я понял, что улыбаюсь, и что в этой улыбке нет ничего весёлого, а есть только усталое облегчение человека, который долго нёс тяжёлый чемодан и вдруг обнаружил, что у него есть колёсики.
Конечно, это ничего не решало. Я знал это. Утром серость вернулась: проснулся и снова ощутил её на плечах, как мокрую шинель. Но разница была. Раньше я думал, что серый — это весь мир. А теперь знал, что это только одна из красок. Может быть, самая громкая, но не единственная.
Я вспомнил про часы в будке, которые отстали на двадцать две минуты, и которые я до сих пор не подвёл. В ту ночь мне почему-то нравилось, что они идут с опозданием. Как будто даже время иногда имеет право не спешить.
Глава 9. Доктор
Игорь Валентинович выступает редко. Обычно он сидит на своём стуле у стены, в чёрном плаще, который так и не снимает до конца собрания, положив ногу на ногу, и смотрит на говорящих с лёгкой профессиональной грустью, как смотрят на пациента, которому всё уже объяснили. Он говорит три-четыре раза в год, и когда говорит, в комнате становится тихо, потому что все знают: сейчас будет что-то настоящее.
Последний четверг ноября был как раз такой.
Снег к тому времени лёг по-настоящему. Утром я шёл на работу по утоптанной дорожке между сугробами, и дворники уже скребли тротуары, и в воздухе стоял тот особенный морозный запах, который бывает только в конце ноября: смесь дыма, влажного железа и чего-то очень чистого, как будто кто-то открыл окно в небо. Я, конечно, этого не заметил. Заметил позже, когда записывал в тетрадь. Тогда я шёл, сгорбившись, и думал о том, что сорок минут до обеда тянутся, как сорок лет.
Он ходил за мной третью неделю. Появлялся и исчезал, как ему вздумается. Иногда я слышал его шаги за спиной, шаркающие, мягкие, и тогда понимал, что он идёт сзади и рассматривает мой затылок. Иногда находил его в мастерской, на табуретке для Петра Семёновича, где он сидел, закинув ногу на ногу, и жевал сушку. Иногда он просто разговаривал, рассуждал, объяснял что-то негромким голосом, а я работал, не отвечая, и чувствовал, как мысль постепенно просачивается в меня, как вода в плохо законопаченное окно.
В тот четверг он явился с утра и принялся рассказывать о смерти.
Не то чтобы в мрачных красках. Чёрт вообще не любит мрачных красок, он считает их дурным вкусом. Он говорил сухо, статистически, как диктор на радио, который сообщает прогноз погоды: «Видите ли, Павел Николаевич, ежедневно в мире умирает около ста пятидесяти тысяч человек. Это сто пять человек в минуту. Пока вы меняли батарейку этой даме, умерло примерно триста человек. Вам не жалко?» Я, помню, ответил: «Жалко». Он сказал: «Конечно. Но вы продолжили менять батарейку. И правильно. Вот так мы все и живём: с батарейками».
В этом была какая-то невыносимая правота. Я допаял, закрыл крышку, вернул часы. Вечером поехал на собрание с ощущением, что внутри у меня стоит ледяная вода, и если неосторожно повернуться, она перельётся.
* * *
В тот вечер на круге выступил Доктор.
Сначала всё шло как обычно. Рустам рассказывал про годовщину своей смены на такси и про то, что «год, ребята, без одного дня». Новенький мужик в кепке говорил, что у него жена ушла, и что он «не знает, как дальше». Вера, которая пришла вторично, молчала и держала чашку. Раиса Петровна говорила про внучку.
Потом Палыч спросил:
— Кто ещё?
Доктор сказал:
— Я.
Он не встал. Остался сидеть. Не снял очки. Только положил ладони на колени, как кладут перед операцией, когда надо успокоить руки.
— Меня зовут Игорь, и я алкоголик.
— Здравствуй, Игорь.
— Я давно не говорил про это. — Он помолчал. — Три года назад, в феврале, я потерял право работать врачом. Некоторые из вас знают, а кто не знает — не расспрашивайте. Я скажу сегодня только часть.
Тишина в комнате стала плотной. Даже Чёрт в своём углу перестал грызть сушку.
— Я был анестезиологом двадцать три года, — продолжил Доктор. — Это самая странная специальность. Мы же не лечим. Мы не вырезаем опухоли, не зашиваем сердца. Мы делаем одно: мы выключаем человеку боль и сознание на время, пока хирург делает свою работу. Мы говорим пациенту: «Сейчас вы уснёте, и ничего не будет больно». И он засыпает. Он доверяет. Вы понимаете, что это такое? Человек отдаёт тебе самое ценное, что у него есть, свою жизнь, и просит только одного: чтобы не было больно. И ты обещаешь. И держишь слово.
Он говорил ровно, без выражения, глядя куда-то поверх наших голов, на рисунок с синим котом.
— Я много раз выключал людям сознание. Я считал одно время, потом сбился. Это самая честная работа на свете. Потому что в ней нет обмана: ты не обещаешь, что вылечишь. Ты обещаешь, что боль уйдёт. И она уходит. Но вот в чём фокус, о котором не говорят студентам: анестезия не лечит. Это пауза. Остановка. Ты ставишь жизнь на паузу, чтобы кто-то другой мог в ней покопаться. А когда операция закончена, ты обязан разбудить. Это главное. Вся профессия держится на одном: ты знаешь, когда будить.
Он замолчал. Потом добавил:
— А потом я начал пить. И понял, что никогда не умел будить себя.
Никто не шелохнулся.
— Алкоголь, — сказал Доктор, — это самая дешёвая анестезия. Доступная, без рецепта. Ты ставишь свою жизнь на паузу, и боль уходит. Тревога уходит, стыд уходит, всё. Но, понимаете, в чём беда: когда анестезиолог выключает человека, вокруг стоит бригада. Хирург, сестра, монитор. Кто-то следит за дыханием. Кто-то готов вмешаться. А ты, выключая себя, остаёшься один. И рано или поздно ты перестаёшь дышать, и никто не замечает.
— В феврале три года назад, — сказал он, и голос его дрогнул впервые, — я пришёл на работу, не будучи в состоянии работать. Я думал, что справлюсь. Я справлялся много раз. Я знал свои дозы, свои реакции, свои возможности. Я был профессионал. Но в тот день человек на столе не проснулся.
Я услышал, как кто-то рядом глубоко вздохнул. Нина Аркадьевна опустила глаза.
— Ему было тридцать четыре года, — продолжал Доктор. — У него осталась дочь. Ей было пять. Я потом узнал. Я не буду рассказывать, что было после. Следствие, суд, условный срок, лишение диплома. Это всё не важно. Важно другое: я двадцать три года обещал людям, что будет не больно. А в тот день понял, что обманул. Потому что есть вещи, от которых нельзя уйти в паузу.
Он замолчал и некоторое время сидел так, с сухими глазами, глядя в пол.
— Я это к чему, — сказал он наконец. — Я слышу, как некоторые из вас говорят: «Мне так плохо, что хоть бы на час выключиться». Я слышу, потому что сам так говорил. И я скажу вам как профессионал: желание выключиться — это нормальное желание нормального человека, которому больно. Это не слабость. Это физиология. Но пауза — не лечение. Сколько ни ставь жизнь на паузу, она всё равно стоит там, где ты её оставил. И боль стоит. И ждёт.
Он посмотрел на нас.
— Анестезия без пробуждения называется смертью. Я это не для красоты. Это определение. — Он поправил очки. — Всё. Спасибо.
— Спасибо, Игорь, — сказали мы. Хлопали долго.
Чёрт в углу тихо сказал:
— Коллега в яблочко. Полностью согласен.
Я не повернул головы. Но по спине у меня прошла холодная волна, потому что он произнёс это не с иронией. Он произнёс с настоящим профессиональным уважением. И я понял, что слова про анестезию, которые он мне говорил на улице, были те же самые, но с другой стороны. Одни и те же слова, и один и тот же предмет. Только Доктор говорил: «Это не лечение». А Чёрт говорил: «Это единственное, что есть».
* * *
После собрания Доктор догнал меня на улице.
Было морозно. Над ДДТ висела луна, круглая, чистая, окружённая светлым кольцом, как фонарь, который забыли выключить. Снег под ногами скрипел. Из Дома детского творчества выходили люди и расходились по своим дворам, оставляя тёмные цепочки следов.
— Паша, — сказал Доктор. — Погоди.
Я остановился.
— Ты как?
— Нормально.
— Я не спрашиваю «нормально». Я спрашиваю: как ты?
Мы стояли под фонарём. Он был ниже меня на голову, худой, в своём чёрном пальто, и от этого казался каким-то нарисованным углём.
— Паршиво, — сказал я.
— Давно?
— Месяц. Чуть меньше.
— Спишь?
— Плохо.
— Ешь?
— Через силу.
— Чувствуешь, что ничего не радует? Не просто плохо, а как будто вырезали?
— Мысли про то, что всё бессмысленно?
— Бывают.
— Про то, что лучше бы не просыпаться?
Я помолчал. Потом сказал:
— Не про это. Не так. Просто… иногда хочется, чтобы всё как-то само закончилось. Не жизнь, а… этот период. Как будто нажать на паузу.
— Угу, — сказал Доктор. — Паузу. — Он потёр переносицу. — Паша, я врач. Бывший, но врач. И я скажу тебе то, что сказал бы любому пациенту.
— Скажи.
— То, что с тобой происходит, называется депрессия. Не «хандра», не «осенняя тоска», не «душа устала». Депрессия. Это болезнь. У неё есть признаки: потеря удовольствия, нарушение сна и аппетита, чувство бессмысленности, замедленность. У тебя это всё есть. Я смотрю на тебя уже три недели. Ты ходишь, как человек с гирей. Ты похудел. У тебя глаза потухли.
— Это сезонное.
— Может, и сезонное. Но от этого она не становится меньше. Постабстинентные расстройства у людей с долгой трезвостью — вещь известная, даже на седьмом-восьмом году, когда мозг, наконец, перестаёт получать то, что получал. Нейромедиаторы перестраиваются годами. Плюс зима, плюс недостаток света, плюс стресс, плюс твоя мама, плюс дочь. Ты ждал, что будет только хорошо, а получилось по-другому. Это нормально. Но лечить надо.
— Я не хочу таблеток.
— Почему?
— Потому что… — Я замялся. — Потому что я алкоголик. Я не должен принимать… Ничего.
Доктор посмотрел на меня долгим взглядом. В нём не было насмешки, но было что-то очень усталое.
— Ты хочешь выпить, но не хочешь таблетку. Это логично?
— Я не хочу выпить.
— Паша.
— Хорошо. Хочу. Иногда.
— Вот. — Он выдохнул. — Послушай меня. Таблетка — не водка. Антидепрессант не даёт кайфа. Он не вызывает зависимости. Он не создаёт ощущения, что тебе легко. Он убирает тот серый фильтр, через который ты смотришь на мир, и позволяет тебе видеть то, что есть на самом деле. Не лучше и не хуже. Просто то, что есть. Если у тебя была бы высокая температура, ты бы пил аспирин, и никто бы не сказал, что это нарушает трезвость.
— Но это не температура.
— Это то же самое. Мозг тоже орган. У него бывают воспаления. Просто их труднее разглядеть. — Он достал из кармана плаща визитку и сунул мне в руку. — Сергей Львович Фейгин. Мы с ним вместе учились. Психиатр. Работает в городском диспансере, принимает по четвергам и субботам. Не будет торопить. Не будет читать лекций. Он умный и добрый. Скажи, что от меня.
Я глянул на карточку. Серая бумага, чёрные буквы. «Фейгин С. Л., врач-психиатр, к.м.н.» Телефон. Адрес.
— Спасибо, Игорь.
— Не за что. Но позвони. Не откладывай. Это не про слабость, а про технику безопасности. Знаешь, как у нас в операционной: если что-то не так, ты не геройствуешь, ты вызываешь коллегу. Это не стыдно. Это профессионализм.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Позвони.
— Позвоню.
— Врёшь, — сказал Доктор спокойно. — Но ладно. Карточка у тебя. Положи на видное место.
Он поправил плащ, кивнул мне и пошёл через двор к остановке, маленький и прямой, оставляя за собой на снегу аккуратные следы.
— Милый человек, — сказал голос за спиной. — Но профессиональная деформация налицо. Ему везде мерещатся диагнозы.
Я не обернулся.
— Он прав.
— В чём?
— Я болен.
— Разумеется, — сказал Чёрт мягко. — Но вопрос в том, чем именно. Вы же понимаете: депрессия — это когда видишь мир искажённым. А если мир не искажён? Если вы просто наконец увидели его таким, какой он есть? Тогда таблетка заставит вас снова его не видеть. Это, если угодно, анестезия в таблетках. Химия на химию.
— Не умничай, — сказал я вслух.
— Простите?
— Это присказка. Пей чай, а не умничай.
— А, — сказал Чёрт. — Любопытная формула. Но я чай и так пью.
Я положил визитку в карман куртки, рядом с жетоном. Подумал: «Два предмета. Бронзовый и бумажный».
* * *
В субботу Нина Аркадьевна позвала нас на пирог.
Это бывает у неё раз в два-три месяца, неофициально, без объявления: она говорит после собрания «приходите в субботу к трём» и называет какие-нибудь два-три имени. В тот раз позвала меня и Доктора. Я пришёл на десять минут раньше, как всегда, с банкой огурцов Палыча в качестве подарка: у меня их оставалось ещё пол-литра, как неразменный рубль.
Нина Аркадьевна живёт на улице Культуры, в однокомнатной квартире на пятом этаже, где всё пропитано книгами. Они везде. На полках до потолка, на подоконниках, на стульях, на полу стопками, перевязанными бечёвкой. В коридоре пахнет бумагой и яблочной пастилой. На столе в комнате стоит бюст Чехова, гипсовый, с отколотым носом, и к нему кто-то, видимо, давно приделал бумажное пенсне. Над диваном висит фотография: класс девятый «Б», тысяча девятьсот девяносто восьмого года, тридцать два подростка с лицами, на которых написано, что они не прочитали «Преступление и наказание». Нина Аркадьевна в центре. Молодая, строгая, с тяжёлым пучком.
— Садись, Паша, — сказала она. — Доктор опаздывает. Он всегда опаздывает. Это у него защитное.
Квартира была тёплая, пахла яблоками и корицей. Пирог стоял на столе под льняным полотенцем: огромный, шарлотка с антоновкой. Рядом самовар, настоящий, электрический, с чашками в красный горох. Нина Аркадьевна двигалась по комнате неторопливо, с достоинством, как по сцене.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально.
— Паша.
— Ладно. Не очень.
— Вот это правильнее. — Она села напротив. — Игорь мне рассказал, что говорил с тобой.
— Рассказал?
— Не всё. Только что ты не в порядке. Я его просила присматривать. Не обижайся: у нас так принято.
— Я не обижаюсь.
— И правильно. — Она налила чай. — Игорь сейчас придёт, и мы поговорим втроём. Я хочу кое-что вам сказать. А пока давай просто посидим.
Мы пили чай. Я глядел на бюст Чехова с бумажным пенсне, и она, следуя за моим взглядом, пояснила:
— Это мои ученики сделали. На тридцатилетие педагогического стажа. Подарили и сказали: «Вы, Нина Аркадьевна, нам от Чехова только нос оставили». Я до сих пор не поняла, обидели или похвалили.
— Похвалили.
— Я тоже так решила.
Доктор пришёл в начале четвёртого, весь в снегу, с красным носом. Нина Аркадьевна усадила его, налила, подвинула пирог. Он ел, и по лицу было видно, что человек давно не ел ничего домашнего.
Когда пирог был наполовину съеден, Нина Аркадьевна положила вилку и сказала:
— Я хочу вам кое-что рассказать. Я это на собраниях не говорила, потому что… Ну, потому что не знала, как. Но Паша, мне кажется, тебе нужно это услышать. А Игорю — просто потому что он умный и нас рассудит.
Доктор поднял бровь.
— Слушаю.
— У меня тоже была гостья, — сказала она.
В комнате стало тихо. Я почувствовал, как у меня замерло под ложечкой.
— Это было два года назад. На седьмой год. — Она помолчала. — Не буду тянуть. Я её называла «дама в зелёной шляпе». Она пришла ко мне прямо в школу, где я иногда подрабатывала, замещала. Сидела на последней парте, в шляпе с вуалью, такой, знаете, из старого кино. Тонкая, элегантная. Пахла духами. «Красная Москва», кажется. И говорила со мной мягко, очень образованным голосом. Она цитировала мне Блока.
— Нина, — осторожно сказал Доктор. — Ты в курсе, что это…
— Я в курсе, Игорь, — твёрдо сказала Нина Аркадьевна. — Я тридцать лет преподавала литературу и отличаю метафору от дамы в шляпе. Не нужно мне объяснять про префронтальную кору. Я только сказала, что она приходила. А настоящая она или нет, я не знаю до сих пор.
— Ладно, — сказал Доктор, подняв руки. — Рассказывай.
— Она хотела, чтобы я согласилась. Вот что странно. Она ни разу не сказала: «Выпей». Она говорила: «Вы же понимаете, Нина Аркадьевна, что всё это бессмысленно?» Показывала мне классный журнал за девяносто четвёртый год и говорила: «Вот этот мальчик умер от передозировки. Вот эта девочка в тюрьме. Вот эта спилась. Вы тридцать лет учили их Чехову. И какой результат?» И я, знаете, не могла возразить. Это было правдой. Я смотрела в журнал и видела: да, умер. Да, в тюрьме.
Она тронула пальцем гипсовый нос Чехова.
— Я соглашалась. Каждый день. «Да, вы правы. Да, умер. Да, спилась». Я не спорила, потому что спорить было не о чем. Но однажды я пришла домой после очередного разговора, села вот здесь, за этим столом, и поняла, что, соглашаясь, я всё время что-то пропускаю. Что-то такое, что она не называет. И я стала добавлять.
— Добавлять? — переспросил я.
— Да. Я говорила: «Вы правы. Умер Серёжа Ковалёв. А ещё Лена Фролова стала врачом. А Миша Гуревич уехал в Израиль и пишет мне открытки на Новый год. А Оля Смирнова вчера прислала фотографию внука». Она не возражала. Она молчала. Но с каждой неделей приходила всё реже. А потом перестала совсем.
— Когда? — спросил я.
— Через четыре месяца.
Она взяла чашку, отпила и поставила на блюдце.
— Я не говорю, что это победа, Паша. Не обольщайся. Мне кажется, она просто… потеряла интерес. Ей нужен был тот, кто сдаётся. А я не сдалась и не победила. Я продолжала разговор, но уже не её, а свой. Такой диалог, знаешь, где у каждого свой монолог. Они, видимо, не любят быть массовкой.
— Я уже так делаю, — сказал я. — Соглашаюсь и добавляю.
— Я знаю. Я сразу заметила. — Она улыбнулась. — Ты молодец. Только не думай, что это волшебное средство. Это просто способ держаться. Как держаться за поручень в автобусе. Можно упасть и с поручнем, но с ним шансов больше.
Доктор молчал. Он смотрел в чашку, и я видел, как у него под очками дёргается мышца в углу века.
— Я должен сказать, — произнёс он наконец, — что как врач я не могу принять эту картину. Галлюцинаторные образы при депрессии с коморбидной алкогольной анамнезой — это…
— Игорь, — мягко сказала Нина Аркадьевна.
— …это вполне объяснимо, — упрямо закончил он. — Но, — он поднял голову, — как человек, а не как врач, я скажу: я бы хотел, чтобы у меня тоже кто-то приходил. Потому что тогда было бы с кем поспорить. А у меня просто тишина. И иногда она хуже любого голоса.
Мы молчали. За окном начинало смеркаться. Лампа над столом зажглась сама, от датчика, и осветила гипсового Чехова с бумажным пенсне.
— Знаете, что я думаю? — продолжил Доктор. — Паша, ты правильно делаешь, что соглашаешься. Я бы только добавил одно. Ты соглашайся, но запоминай, что именно он говорит. Потому что это не его слова. Всё, что он говорит, ты и сам думал. Он просто озвучивает. Он как диктор, который читает твои собственные новости.
— Я знаю.
— Вот поэтому и иди к Фейгину. Не потому, что ты псих. А потому что хороший диктор не должен читать новости в одном и том же мрачном тоне. Это неправильный редакторский подход.
Нина Аркадьевна засмеялась.
— Игорь, ты невозможен.
— Это тоже защитное, — сказал Доктор и взял второй кусок пирога.
* * *
Домой я вернулся поздно. Стоял тёмный вечер, ещё не декабрьский, но уже почти: самый конец ноября. Снег лежал плотно, чисто, и в свете фонарей блестел, как рассыпанная соль. Я шёл по двору и думал о том, что мне рассказали: про даму в зелёной шляпе, про анестезию без пробуждения, про диктора, который читает мои новости.
В кармане лежала визитка.
Я поднялся к себе, разделся, достал из кармана жетон и визитку, положил их рядом на кухонный стол, на подсолнухи. Бронзовый кружок и серый прямоугольник. Потом, подумав, взял магнит в виде вишни, который когда-то привезла Лена из Турции, и прикрепил визитку к холодильнику. Прямо на уровне глаз.
— Таблетки, — сказал голос.
Он сидел на подоконнике. Я не заметил, когда он появился.
— Химия на химию. — Он разглядывал карточку с расстояния, не подходя. — Вы же человек принципов, Павел Николаевич.
— Нет у меня принципов, — сказал я. — У меня жетон.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал я. — Принцип — это когда ты говоришь, что ты не будешь. А жетон — это когда ты просто не стал. Семь лет. Это разница.
Он молчал. Он сидел на подоконнике, спиной к чёрному окну, в котором отражались мои подсолнухи и моя лампа, и было заметно, что он обдумывает.
— Хорошо сказано, — наконец признал он. — Запомню.
— Не запоминайте. Вам не пригодится.
— Это вы так думаете.
Он улыбнулся, но улыбка вышла какая-то кривая. Мне показалось, что он устал. Не сегодня, а вообще. Что за этой ироничной вежливостью, за канцелярскими оборотами, за аккуратно подстриженными чёрными ногтями стоит какой-то длинный, нескончаемый рабочий день.
— Знаете, — сказал он вдруг, — коллега Игорь Валентинович неправ в одном.
— В чём?
— Он сказал: «Анестезия без пробуждения называется смертью». Но он не сказал главного. — Чёрт посмотрел на меня светло-карими, бесконечно усталыми глазами. — Что большинство людей хочет не умереть. Они хотят проспать. Не навсегда. Просто на время. Пока всё не закончится. Это ведь так естественно.
— Нет, — сказал я.
— Нет?
— Они не хотят проспать. Они хотят, чтобы не болело. Это не одно и то же.
— Разница тонкая.
— Но она есть.
Он долго смотрел на меня. Потом тихо, почти шёпотом, сказал:
— Вы быстро учитесь, Павел Николаевич. Это… неожиданно.
Он слез с подоконника. Поправил воротник. Постоял.
— Я зайду завтра, — сказал он. — С вашего позволения.
— Заходите.
— Лимоны остались?
— Один.
— Достаточно.
Когда он исчез, я постоял ещё немного на кухне. Потом достал тетрадь. Открыл. Написал дату. И под ней:
«1. Нина Аркадьевна. „Я добавляла“.
2. Доктор сказал: „Я бы хотел, чтобы у меня тоже кто-то приходил“. Значит, ему одиноко. Надо будет ему позвонить. Просто так.
3. Пирог с антоновкой.»
Посмотрел на визитку на холодильнике. Потом дописал:
«4. Я не позвонил ещё. Но я её повесил на магнит. Это уже что-то».
Я не знал, что скоро мне позвонят самому. Не Фейгин. Но до этого оставалось совсем недолго.
Глава 10. Мама
Телефон зазвонил в семь сорок утра в воскресенье, и я сразу понял.
Бывают звонки, о которых знаешь заранее. Не как предчувствие, а как знаешь, что на лестнице скрипнет третья ступенька: просто тело помнит. Я лежал, смотрел в потолок, где по штукатурке ползла серая полоса рассвета, и слушал, как вибрирует телефон на тумбочке. Он дрожал и полз к краю, как жук. На экране высветилось: «Валя Борки».
— Паша, — сказала она, не здороваясь. Голос у неё был сиплый, высокий, запыхавшийся. — Паша, приезжай. С Тамарой плохо.
— Что?
— Я зашла хлеб отнести. А она в сенях на полу лежит. Лицом вниз. Глаза открыты, а не говорит. Рука… правая… не двигается. Я «скорую» вызвала, они едут, из Городца, час будут…
— Жива?
— Жива! Жива, дышит! Но не говорит. Я ей: «Тамара, Тамара!» — а она мычит. Я тебе позвоню ещё, как увезут. Приезжай!
Я уже стоял на ногах. Не помню, как встал. На мне была вчерашняя рубашка, я искал штаны, руки тряслись, и кот сидел посреди комнаты и смотрел на меня одним глазом, как свидетель.
Я позвонил Рустаму. Не знаю, почему ему. У него «Рено», он в такое время обычно на смене, и вообще это человек, который ни разу в жизни ничего не делал вовремя. Он взял трубку на втором гудке.
— Паха?
— Рустам, у меня мама. В Борках. Инсульт, кажется. Мне надо…
— Сорок минут, — сказал он. — Я у тебя во дворе через сорок минут. Одевайся и спускайся.
— Рустам, это сто двадцать километров…
— Я знаю, сколько километров. Одевайся.
Он приехал через тридцать пять. Я стоял у подъезда в куртке, без шапки, и его горчичный «Логан» вывернул из-за угла с таким визгом, что с ветки слетела ворона. Он распахнул дверцу, и я упал на сиденье, и мы поехали.
* * *
До Городца добрались за полтора часа. Рустам вёл машину молча, без обычных своих шуток и радио. Ехал быстро, но ровно, аккуратно обгоняя фуры. Дорога тянулась белая, пустая, обледенелая, и по обеим сторонам стоял голый лес, чёрный на фоне розового неба. Я смотрел в окно и считал километровые столбы. Это было единственное, что я мог делать.
— Не думай, — сказал Рустам один раз.
— Я не думаю.
— Врёшь. Ты думаешь. Лучше считай столбы.
Я взглянул на него. Он глядел на дорогу, руки на руле, скулы напряжены. Таким я его ещё не видел.
— Откуда ты знаешь, что я считаю столбы?
— Потому что я сам их считал. Когда у меня бабушка… Ладно. Считай.
В Городце, в центральной районной больнице, нам указали на неврологическое отделение. Старое здание, жёлтое, с облупившейся штукатуркой. Холл с линолеумом цвета запёкшейся крови. Охранник в кресле возле гардероба. На окне автомат для бахил: пять рублей. Рустам протянул мне пятирублёвую монету, потому что у меня не оказалось мелочи, и я тупо смотрел, как из щели выползает синий целлофановый кулёк.
— Фамилия больной? — спросила регистраторша.
— Ермакова. Тамара Ивановна.
— Дата рождения?
— Восьмое марта. Тысяча девятьсот…
— Год, — сказала регистраторша, не поднимая головы.
Я назвал год. Мозг работал странно: цифры выдавал, а смысл терял. Мне показалось, что я называю дату рождения кого-то постороннего.
— Вам в приёмный покой, — сказала она. — Второй этаж. Её уже везут на КТ, потом на перевод в Нижний. Там сосудистый центр.
— Перевод?
— У нас нет нейрохирургии и интенсивной. Скорая отвезёт.
— Мне можно поехать с ней?
— Не положено. Вы на своём транспорте.
— Я на своём, — сказал Рустам у меня за спиной. — Паха, пошли.
Мы поднялись на второй этаж. Мимо проходили люди в халатах, пахло хлоркой и вчерашним супом. Какая-то женщина в коридоре сидела на банкетке, держа в руках пакет с яблоками, и тихо плакала. Какой-то мужик стоял у окна и курил в форточку, пряча сигарету в рукав.
Я увидел её через стеклянную дверь.
Она лежала на каталке, накрытая простыней до подбородка. Маленькая. Я никогда не думал, что она такая маленькая. Платок с неё сняли, и седые волосы, которых я не видел много лет, лежали на подушке жидкими прядками, как у ребёнка после болезни. Лицо было неподвижное, перекошенное: правая половина провисла, как будто её отпустили на нитках. Правый глаз был полуприкрыт. Левый — открыт, серый, и смотрел в потолок.
Я вошёл. Меня никто не остановил. Подошёл к каталке, присел на корточки.
— Мам.
Она не повернула головы. Только левый глаз медленно двинулся и нашёл меня. Зрачок сузился. Я не знал, узнала ли она. Я взял её левую руку, сухую, лёгкую, с тёмными пятнами и узловатыми пальцами, и прижал к щеке.
— Мам, это я. Павлик.
Она издала звук. Не слово. Что-то глухое, горловое, «м-м-м-а-а». Потом пальцы её дрогнули, и она сжала мою ладонь. Слабо, но отчётливо.
— Я здесь, — сказал я. — Я приехал. Всё хорошо.
Это была ложь. Но другие слова не приходили.
* * *
В Нижний мы добирались вслед за машиной скорой помощи, белой «Газелью» с мигалкой, которая шла впереди и то и дело подмигивала нам красным светом. Рустам держал дистанцию метров в сто, не отставая. Он не включал музыку, не разговаривал. Только раз сказал:
— Они аккуратно едут. Это хорошо.
— Да.
— Значит, водитель нормальный.
— Да.
Я видел задние окна «Газели». За ними мелькала белая фигура: санитар или врач, склонившийся над носилками. Я смотрел в это окошко не отрываясь, как смотрят в экран, где идёт важный фильм.
— Любопытно, — сказал голос с заднего сиденья.
Я не вздрогнул. Я даже не обернулся. Я знал, что он там, в пальто, с авоськой на коленях.
— Не сейчас, — сказал я.
— Я молчу.
— Вот и молчите.
— Молчу.
Он помолчал километров пять. Рустам посмотрел на меня с лёгким недоумением, но ничего не сказал.
— Только одно, — произнёс Чёрт мягко, когда мы выехали на трассу. — Я не хочу, чтобы вы строили иллюзии. Это было бы нечестно.
— Что?
— Инсульт. Судя по описанию соседки, она пролежала на полу несколько часов. Скорее всего, упала ночью. У ишемического инсульта есть так называемое терапевтическое окно: четыре с половиной часа. В это время можно растворить тромб и спасти ткани. Окно закрыто. Вероятно, давно.
— Замолчите.
— Я не злорадствую. Я говорю, чтобы вы были готовы.
— Я сказал, замолчите.
Рустам резко повернулся ко мне:
— Ты с кем?
— Ни с кем. Так.
— Паха. — Он снова глядел на дорогу, но голос стал осторожным. — Ты мне скажи, если тебе… Ну, если плохо. Я остановлю.
— Нет. Езжай.
Мы ехали молча. Дорога стелилась под колёса. Впереди мигала «Газель». Где-то в Балахне мы встали в пробку, и я обнаружил, что сижу, сцепив руки так, что побелели пальцы. Рустам, не глядя, протянул мне бутылку воды.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей.
Я выпил. Вода была ледяная, и я почувствовал, как внутри что-то разжимается, не полностью, а чуть-чуть, как пружина на одну десятую оборота.
* * *
Сосудистый центр в Нижнем находится в старом корпусе городской больницы, в двух шагах от Волги. Я знал это здание: когда-то, лет двадцать назад, лежал тут с воспалением лёгких, а потом, позже, привозил сюда Лену с Машей на прививку. Каменные ступени, высокие потолки, окна с чугунными решётками, лифт, в который с трудом заходят каталки. Маму увезли сразу, прямо с носилок, на КТ. Меня остановила медсестра, невысокая, круглолицая, с усталым лицом, и сказала:
— Вы родственник?
— Сын.
— Подождите здесь. Врач к вам выйдет.
Я сел на банкетку у стены. Рустам остался внизу, в машине: сказал, что подождёт. Я попытался возразить, но он только махнул рукой.
Прошёл час. Потом второй. Я сидел и смотрел на линолеум. Он был жёлтый, с серыми прожилками, и я изучил каждую выбоину. Мимо ходили люди. Сёстры, санитары, какой-то мужчина с капельницей на стойке, который шаркал в тапочках и бормотал себе под нос. Женщина в зелёном халате катила тележку с бельём. Запахи: хлорка, каша, лекарства, чужой пот.
Чёрт сидел рядом на банкетке. Не говорил. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Раньше я бы сказал, что это была пауза из деликатности. Теперь, по прошествии времени, думаю, что ему было не по себе. Не из-за меня. Из-за места. В больницах, как потом выяснилось, у них со временем совсем плохо: часы на стенах стоят, у старых, механических, отстают на минуты, даже секунды у новых мигают невпопад. Он сидел и слушал эту неразбериху, как человек слушает расстроенное пианино.
Врач вышла в начале третьего.
Она была молодая, лет тридцати пяти, небольшого роста, с тёмными волосами, убранными под шапочку, и с тем необыкновенным лицом, которое бывает у людей, много лет подряд сообщающих плохие новости: ровным, внимательным, ни на чём не настаивающим тоном.
— Ермаков? Павел Николаевич? Я Динара Рашидовна, заведующая отделением. Давайте пройдём в кабинет.
Кабинет был маленький, заставленный шкафами с папками. На столе стоял монитор, на нём светилось чёрно-белое изображение: срез головы, серые полосы, тёмное пятно слева. Она села, указала мне на стул. Я сел.
— Я скажу прямо, — произнесла она. — Это ишемический инсульт в бассейне левой средней мозговой артерии. Крупный. Правая сторона тела поражена: рука почти не двигается, нога частично. Речь нарушена, это афазия. Она понимает, что ей говорят, но не может ответить. Или понимает не всё, мы пока не знаем.
— Окно… — сказал я. — Четыре с половиной часа. Я читал…
— Закрыто, — спокойно сказала Динара Рашидовна. — По времени мы не могли сделать тромболизис. К сожалению. Но это не значит, что ничего нельзя сделать. Мы будем поддерживать, снимать отёк, разжижать кровь, не допускать повторного инсульта. Первые семьдесят два часа самые критические. Если она их пройдёт, прогноз улучшится.
— А речь?
— Может вернуться. Не обязательно полностью. Мозг у пожилых пластичный, что бы ни казалось. Восстановление в первые три-шесть месяцев идёт активнее всего, потом медленнее. Но я не буду обещать. Не имею права.
— Я понимаю.
— И ещё. — Она помолчала. — У вашей мамы, насколько можно судить по мозговым изменениям, сосудистая деменция началась до инсульта. Уже давно. Это не значит, что ничего не изменится, но речь о восстановлении будет идти в двух плоскостях. Есть то, что нам вернёт реабилитация, и есть то, что уже было потеряно до.
— Знаю, — сказал я. — Она путала меня с отцом.
— Давно?
— Месяца два. Может, больше. Я не замечал.
— Заметили, — сказала она, — просто не хотели принимать.
Я посмотрел на неё. Она не улыбалась, не сочувствовала напоказ. Говорила так, словно сидела рядом на скамейке и знала про меня всё.
— Вы будете её забирать? — спросила она. — Когда выпишем. Недели через три, может, четыре, если всё пойдёт нормально. Она не сможет жить одна.
— Заберу.
— Куда?
— К себе. У меня комната. Двухкомнатная, одна проходная, но я что-нибудь придумаю.
— Вам будет трудно.
— Я знаю.
— Вам помогут? Есть родственники?
Я подумал.
— Есть, — сказал я. — Друзья.
— Хорошо. Это важнее, чем кажется. — Она встала. — Идите, посидите с ней. Недолго. Реанимационный блок — через двадцать минут вас пустят. Бахилы, халат, руки помыть.
— Спасибо.
— Не за что. — Она вдруг глянула на меня внимательнее. — Вы сами как? Едите? Спите?
— Я в порядке.
— Не очень похоже. — Она достала из кармана халата маленькую шоколадку, развернула, разломила пополам. — Съешьте. Это не лекарство, но обычно помогает.
Я взял половину. Она сунула вторую в рот, и мы стояли в кабинете, двое взрослых людей, жующих шоколад в два часа дня над снимком мозга моей матери.
— Спасибо, — сказал я ещё раз.
— Идите, — сказала она.
* * *
В реанимации мне разрешили сидеть ровно двадцать минут. Мама лежала в большой палате на шесть коек, опутанная проводами, с капельницей в левой руке и кислородной трубкой у носа. Мониторы мигали зелёным и красным. Рядом лежали ещё пятеро: четыре старухи и один старик, и все они спали или делали вид. Тишину нарушал писк приборов, ритмичный и спокойный, как метроном.
Я сел на стул рядом с её кроватью и взял её за руку.
Она спала. Лицо разгладилось, и в нём впервые проступило что-то знакомое: острый нос, высокий лоб, тонкие брови. Она была красива в молодости, мне как-то Палыч сказал, что видел фото. Не знаю, когда она перестала.
Я сидел и смотрел на её руку. Сухую, с набухшими венами, с обручальным кольцом, которое она не снимала сорок лет после смерти отца. Кольцо сидело свободно, и я подумал, что надо будет его снять, чтобы не потерялось. Потом подумал, что нельзя. Потом подумал, что не знаю, что можно.
— Мам, — сказал я шёпотом. — Ты слышишь меня?
Ни звука.
— Ты меня прости, что я… Что я так редко. Воскресенье, да, каждое воскресенье. Но это же… Это один день. А ты семь дней в неделю там. Одна.
Она не пошевелилась.
— Я тебя заберу. Я уже решил. У меня есть диван, я себе новый куплю. А тебе мою кровать. Там окна на тополя. Тебе понравится. Ты любишь тополя. Помнишь, у нас в Борках были тополя? Папа сажал. Один сломало в девяносто восьмом.
Я говорил и говорил, тихо, механически, как говорят, когда не знают, что ещё делать. Про тополя, про папу, про сломанный сарай, про мою первую ручную работу: будильник, который я разобрал в шесть лет и собрал, оставив три винтика. Помнишь, мам, ты сказала: «Лишние винтики — это запас на старость».
И вдруг я заметил, что она открыла левый глаз. Смотрит на меня. Не в потолок, а на меня. И пальцы её слабо, медленно, но совершенно определённо сжались.
— Мам?
— М-м-м, — сказала она.
Звук был тихий, но в нём была интонация. Я понял, как понимают речь на чужом языке: не слова, а музыку. Это была не боль. Это было что-то вроде «да». Или «я здесь». Или «я слышу».
— Слышишь, — сказал я.
Она закрыла глаз. Но пальцы не разжала.
Я сидел так, пока медсестра не сказала, что время вышло.
* * *
Ночь я провёл на улице.
Рустам к вечеру уехал, взяв с меня слово, что я позвоню, если что. Денег он не взял. Сказал: «Паха, ты в своём уме? Какие деньги?» — и уехал, махнув из окна. Его «Логан» растворился в темноте и в снежной крупе, а я остался один на ступеньках больницы, в куртке, с дешёвым контейнером гречки, которую Динара Рашидовна передала через санитарку.
Время шло к одиннадцати. Мне разрешили остаться в приёмном покое до утра, на банкетке, но там было душно и пахло так, что мутило. Я вышел на воздух. Было морозно, звёздно, безветренно. Лампа над входом освещала крыльцо мутным жёлтым конусом. Снег падал медленно и редко, как конфетти после праздника.
Метрах в пятидесяти, на углу, горел ларёк. Круглосуточный. Над окошком красным светилась вывеска: «Продукты. Напитки». Я глядел на неё минуты три, прежде чем понял, на что смотрю.
Рядом на ступеньках кто-то сидел.
Он был без авоськи. Без пальто, как мне показалось. Только серый пиджак с протёртыми локтями и свитер. Я видел его профиль, освещённый конусом лампы: острый нос, залысины, тонкие губы. Он смотрел не на меня, а на ларёк.
— Не волнуйтесь, — сказал он. — Я просто сижу.
— Вы же говорили, что не предлагаете.
— Не предлагаю. Но вы ведь стоите здесь уже четверть часа и смотрите на неё. Естественно, я заметил.
Я промолчал. Это была правда.
— Хочу сказать вам одну вещь, — продолжил Чёрт, не поворачивая головы. — Это не для того, чтобы склонить. Это для того, чтобы вы знали. Сегодня ночью, в эту секунду, в этом городе вас никто не осудит. Ни один человек. Ни Палыч, ни Нина Аркадьевна, ни Доктор. Ни, если уж на то пошло, ваша мать, когда придёт в себя. Вы сидите у больничной койки. У вас тяжело больна мать. Понимаете? Это то редкое состояние, когда мир целиком на вашей стороне. Любой другой человек на вашем месте… Не стесняйтесь.
— Я знаю, — сказал я.
— Что вы знаете?
— Что никто не осудит.
— Вот.
— И что это самое страшное.
Он обернулся. На лице его было удивление.
— Объясните.
— Это самое опасное время, — сказал я. — Когда есть оправдание. Пока тебя могут осудить, ты держишься за страх. А когда всё разрешено, тебя держит только то, что ты сам решил. Палыч мне говорил: самые тяжёлые срывы происходят не когда плохо, а когда есть «уважительная причина». Потому что с уважительной причиной не нужно ничего решать. Она решает за тебя.
— Любопытная теория.
— Не моя.
— Но вы с ней согласны.
— Согласен.
Он смотрел на меня долго. Потом снова повернулся к ларьку.
— А теперь представьте, — сказал он, и голос у него стал совсем тихий. — Завтра. Она может не очнуться. Через неделю. Через месяц. Она может прожить год. Беспомощная. Без речи. Вы будете кормить её с ложки и менять… Простите. Вы будете одни. Вы не вытянете. Это не упрёк, Павел Николаевич. Это арифметика. У вас две руки, одна работа, и вы не железный. Вы просто… не вытянете.
— Не вытяну, — сказал я.
— Что?
— Ты прав. Не вытяну. Скорее всего. Я один. У меня не получится.
Чёрт молчал. Я смотрел на красную вывеску и чувствовал, как внутри у меня что-то опускается, глубоко и тяжело, как якорь в чёрную воду.
— Но я ей обещал, — сказал я. — Что заберу. Она сжала мне руку. Левой. Правая не работает, а левой сжала. Слабо, но сжала. Я это чувствовал. Это тоже факт.
— Рефлекс, — мягко сказал он.
— Может быть. Но рука была тёплая.
Я достал телефон. Мне было стыдно, сам не знаю почему, но я набрал номер и поднёс трубку к уху.
Палыч ответил на втором гудке. Голос был хриплый, сонный, но не удивлённый.
— Паша.
— Сергей Павлович. Извини, что ночью.
— Мама?
— Инсульт.
Я услышал, как он выдохнул. Потом слышал, как скрипнула кровать и как он закашлялся: долго, глубоко.
— Где ты?
— У больницы. Во дворе.
— Один?
— Один.
— Стой. Я выезжаю.
— Палыч, не надо. Ты болен. Я просто… Хотел, чтобы кто-то знал.
— Знаю, — сказал Палыч. — Теперь знаю. Где у тебя ларёк?
Я замер.
— Откуда ты…
— Паш, я двадцать один год не пью. Я знаю, где ларёк. Он всегда в пятидесяти метрах. Вопрос только, на какой ты стороне улицы.
Я посмотрел на красную вывеску. Мне вдруг захотелось смеяться.
— Через дорогу.
— Значит, надо перейти. На больничную сторону. Там обычно есть скамейка. Сядь на неё и не отходи. Я приеду. Или, если не приеду, мы будем разговаривать. Я здесь, на линии. Понял? Телефон не выключай. Хоть до утра.
— Понял.
— Вот и хорошо. Теперь рассказывай. С самого начала. Что врачи говорят?
Я рассказал. Про Валю, про Рустама, про КТ и афазию, про Динару Рашидовну с шоколадкой. Он слушал. Не перебивал. Иногда кашлял, иногда говорил: «Угу». Я перешёл через дорожку, нашёл скамейку под больничным фонарём, сел. Снег лёг мне на плечи и колени. Я не чувствовал холода.
Мы проговорили почти до трёх. Не о важном: о его рейсах, о том, как он однажды застрял на перевале под Красноярском на трое суток, о том, как в кабине у него жила муха, которую он назвал Анфисой. Просто голос, хриплый, тёплый, неспешный, который ложился на меня, как одеяло. В какой-то момент я заметил, что красная вывеска погасла. Не то чтобы ларёк закрылся. Просто я перестал на неё смотреть.
— Знаешь, Паш, — сказал Палыч под конец. — Я тебе скажу про «не вытянешь».
— Он тебе тоже говорил?
— Кладовщик? Нет. Мне Галя сказала. Когда она болела. Она сказала: «Серёжа, ты не вытянешь». И знаешь, что я ей ответил?
— Что?
— Я сказал: «Я и не собираюсь». — Он помолчал. — Вытягивают, Паша, не в одиночку. Это невозможно. Один человек ничего не вытягивает. Вытягивают сообща. Ты привезёшь маму к себе. Я буду носить суп. Нина придёт посидеть. Рустам отвезёт в поликлинику. Армен что-нибудь придумает, он всегда придумывает. Доктор пропишет, что надо. Вера… Ну, Вера принесёт какие-нибудь цветочки, она девочка хорошая. Так вот это и называется «вытянуть». Не ты один. Мы.
Я не мог говорить. В горле стоял ком.
— Слышишь меня?
— Слышу.
— Вот и ладно.
— Спасибо.
— Не мне. Иди спать. Ты завтра нужен.
Он повесил трубку. Я сидел на скамейке, и снег падал на меня, и впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы он перестал.
Чёрт стоял в нескольких шагах, у больничной ограды, спиной ко мне. Слушал ли он наш разговор? Не знаю. Но когда я поднялся, он не обернулся.
— Одна поправка к арифметике, — сказал я ему в спину. — Ты считаешь меня одного. А меня тут не один человек.
Он молчал. Потом сказал, не оборачиваясь, очень тихо:
— Это неучтённый фактор.
— Бывает.
Он ушёл в темноту, и я не видел, как он исчез. Просто на снегу не осталось следов. Я потом проверял. Следов не было ни его, ни моих, потому что снег шёл так густо, что заметал всё, как ластик. Только скамейка. Только фонарь. Только я.
Я пошёл в приёмное, нашёл банкетку, лёг и закрыл глаза. Мама была жива. Это было главное. Остальное — завтра.
Утром, перед тем как поехать на работу, я достал тетрадь и написал в больничном коридоре, на колене:
«1. Мама сжала руку. Левой.
2. Рустам. Тридцать пять минут. „Одевайся и спускайся“.
3. Динара Рашидовна и шоколадка пополам.
4. Палыч до трёх ночи. Муха Анфиса.
5. „Не ты один. Мы.“»
Я посмотрел на пятую строчку. Потом зачеркнул слово «Мы» и написал заново, крупнее, чтобы не потерять.
Глава 11. Без сил
Первое слово, которое сказала мама после инсульта, было «нет».
Это случилось на одиннадцатый день, около четырёх часов дня, в палате на четыре койки, куда её перевели из реанимации. Я сидел рядом с кастрюлькой, из которой пахло манной кашей, и держал ложку на весу. Санитарка баба Люба, широкая женщина с голосом таможенника, предупредила меня с утра: «Кормить надо по чуть-чуть, с ложечки, и чтобы голову держала прямо, а то поперхнётся». Я старался. Мама лежала на высоких подушках, с левой стороны лица живой, с правой чуть обвисшей, как забытое на верёвке бельё. Она глядела на ложку с выражением, которое я знал сорок семь лет. Так она смотрела на рыбий жир.
— Мам, ну чуть-чуть. Пять ложек.
— Нет, — сказала она.
Слово вышло невнятное, густое, словно изо рта вынули камень и положили на стол. Но это было «нет». Чёткое, твёрдое, моё любимое материнское «нет».
Я замер с ложкой. Она повторила:
— Нет.
Я захохотал. Не удержался. Хохотал так, что на соседних койках приподнялись головы, а в дверях появилась баба Люба с тряпкой наперевес.
— Что такое? Подавилась?
— Нет! — закричал я. — Она сказала «нет»!
— И что?
— Она сказала!
Баба Люба взглянула на меня, потом на маму, потом снова на меня и покачала головой.
— Характер вернулся, — сказала она. — Хороший знак. Кто «нет» говорит, тот жить собрался. Кормите давайте, я вам говорю. Только не уговаривайте. Она у вас упрямая.
— Она всю жизнь такая.
— Вот и ладно.
Мама, не отрывая от меня левого глаза, повторила в третий раз, но уже тише, почти шёпотом, как человек, довольный собой:
— Нет.
Я съел эту ложку сам. Каша была тёплая и невкусная. В тот день я записал в тетрадь первую строчку: «Мама сказала „нет“». И подчеркнул дважды.
* * *
Дни в декабре сложились в странную решётку.
С девяти до трёх я сидел в мастерской. С трёх до шести ехал на трамвае и маршрутке через пол-города в больницу, сидел с мамой, кормил её, разговаривал, читал вслух газету «Нижегородская правда», в которой она, в былые времена, находила, чем возмущаться. В шесть меня выпроваживала дежурная сестра. С семи до одиннадцати я снова сидел в мастерской, потому что работу нужно было добирать: больничные расходы, аптека, памперсы, противопролежневый матрас, который мне в конце первой недели посоветовала купить врач.
Матрас оказался красивый, голубой, надувной, с компрессором, и стоил шесть тысяч четыреста рублей. Я посмотрел на ценник в аптеке и подумал: за эти деньги я, в обычный месяц, могу чинить часы три дня. Три дня. Я заплатил, не торгуясь.
Спал я часа по четыре. Приходил домой после полуночи, садился на кухне, пил чай, смотрел в окно, потом ложился и лежал, не засыпая. Кот ложился мне на грудь, и от этого было немного легче. Утром всё повторялось.
Он не отставал.
Теперь он приходил в разное время, и я привык к этому, как привыкают к сквозняку. Иногда он сидел со мной в трамвае, на соседнем сиденье, глядя на мелькающие за окном фонари. Иногда ждал у больницы, на ступеньках, и просто шёл рядом, когда я уходил. Иногда появлялся в мастерской, поздним вечером, когда я сидел над чьим-то будильником, и тихо принимался считать.
Да, считать. Он очень любит арифметику.
— Видите ли, Павел Николаевич, — говорил он в такие минуты, наклоняясь над моим плечом и разглядывая в лупу механизм, который я перебирал. — Один подгузник для взрослых стоит двадцать восемь рублей. В сутки, при средней нагрузке, их пять. Это сто сорок рублей. В месяц четыре тысячи двести. Плюс лекарства. Плюс питание. Плюс специальный матрас, который у вас уже есть, что, конечно, хорошо. Плюс, если речь пойдёт о сиделке, а речь пойдёт, потому что вы не сможете быть дома в рабочее время, — это от пятнадцати до двадцати пяти тысяч. Ваш средний доход, насколько я понимаю, тридцать пять. Давайте не будем делать вид, что это выход.
— Я понимаю, — отвечал я.
— Конечно. Вы же человек понятливый. Просто хочу, чтобы мы говорили на одном языке.
— Мы говорим.
— Вот и славно.
И так каждый вечер. Он не повышал голоса, не нажимал, не требовал. Просто выкладывал факты, один за другим, на чёрную тряпку моего стола, как мелкие детали, которые нужно потом собрать в механизм. А я собирал. Не хотел, но собирал, потому что часовщик не может не складывать детали.
Получалась картина. Ясная, чёткая и совершенно безвыходная.
Я не мог бросить мастерскую: тогда не на что будет жить. Не мог бросить маму: не по-человечески. Не мог содержать её дома: нет денег на сиделку. Не мог держать её в больнице вечно: выпишут. Не мог нанять никого: нет денег. Не мог взять никого в помощь. Круг замыкался, как хорошо отрегулированная пружина, и я сидел внутри этого круга и слушал, как он тикает.
— Это не безнадёжно, — сказал однажды Чёрт, и в голосе его, как мне показалось, прозвучало настоящее сочувствие. — Я не хочу, чтобы вы думали, что безнадёжно. Просто у любой задачи есть решения. Некоторые простые. Некоторые временные. Не хочу называть. Вы знаете.
— Знаю.
— Вот и молодц.
Он уходил, а я оставался. И в том, что он ни разу не договорил, было что-то хуже, чем если бы договорил.
* * *
В больнице, надо сказать, происходили и другие вещи.
В первую же неделю там появилась Вера.
Я не звал её. Я даже не рассказывал ей про маму. Но в понедельник на собрании Нина Аркадьевна, видимо, сказала всем: «У Паши мама в больнице», и во вторник днём, когда я сидел у маминой кровати с газетой, дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась стриженная голова.
— Можно?
— Вера?
— Привет. Я… Мне сказали. Не знала, что сюда можно. Бахилы я надела. Вот.
Она вошла. В той же чёрной толстовке, в наушниках на шее. В руках у неё был горшок с красной геранью. Не букет, не конфеты, как приносят в больницы, а настоящий цветок в глиняном горшке, обёрнутый в цветную бумагу, с клочком бумажки, торчащим из листьев.
— Это мне? — спросил я.
— Нет. Твоей маме. Мне Нина Аркадьевна сказала, что она любит герань. Или нет, что у неё в деревне герань. Я точно не помню. Но все бабушки любят герань. Так принято. — Она остановилась. — Я не знаю, как с бабушками. У меня их нет.
— Ей понравится, — сказал я.
— Правда?
— Правда.
Мама лежала с закрытыми глазами. Но когда Вера подошла ближе и поставила горшок на тумбочку, она приподняла веко. Посмотрела на цветок. Потом на Веру. Потом — на меня. И чуть-чуть, одной стороной рта, улыбнулась.
Вера судорожно сглотнула.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я Вера. Я знакомая вашего сына. Он хороший.
Мама моргнула.
— Он хороший, — повторила Вера, и голос у неё предательски дрогнул. — Он мне… В общем, он мне помогает. Я без него бы не…
Она замолчала. Потом быстро вытерла нос рукавом.
— Ладно, я пойду. Я вам не мешаю. Просто хотела сказать. Выздоравливайте. Герань надо поливать раз в три дня, не заливать, она не любит.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
На бумажке, торчавшей из горшка, я прочёл позже: «Выздоравливайте, Тамара Ивановна. Это Паше не говорите, но мы вас ждём. Вера». Я не сказал маме. Но она, по-моему, всё равно поняла.
Больница — место невесёлое, но своё тепло в нём было. К маме ходили почти каждый день: Нина Аркадьевна с пирожками для персонала («Чтобы лучше ухаживали, Паша, это не взятка, это культурный обмен»), Доктор с папкой анализов и вопросами к лечащему врачу, на которые Динара Рашидовна отвечала, прищурившись, как коллега коллеге. Армен с мешком мандаринов и лаваша. Рустам, который приезжал на «Логане» после смены в час ночи и стоял под окнами, ничего не говоря, просто чтобы я знал, что он рядом. Палыч приходил по воскресеньям, садился на стул в углу, без слов, и сидел там по два часа, и мама смотрела на него левым глазом, и в её взгляде мне виделось: «А, это ты, большой».
— Мы с ней понимаем друг друга, — сказал он как-то. — Мы одного поколения.
Я не стал уточнять, что он на одиннадцать лет её моложе.
* * *
В субботу, тринадцатого декабря, я не смог встать.
Не то чтобы заболел. Тело было здоровое, ничего не болело. Я проснулся в восемь, как всегда, от кота, который топтался у меня по груди, и понял, что не могу пошевелить рукой. То есть мог, но не хотел. Рука лежала на одеяле, и мозг отдавал ей команды, как диспетчер, у которого сломалась рация: слал и слал, а ничего не доходило. Я лежал и смотрел в потолок. Там была трещина. Я никогда раньше не замечал её. Узкая, извилистая, тянулась от люстры к углу, и по форме напоминала реку на карте.
Я подумал: надо встать. Потом: через пять минут. Потом: через десять. Потом перестал думать.
Время шло. Свет за окном из серого стал белым, потом жёлтым, потом снова серым. Где-то во дворе пробежали дети. Кто-то включил музыку, бодрую, с баяном. Соседка сверху топала. В трубах гудело. Телефон на тумбочке несколько раз вибрировал: я не смотрел. Кот ходил по мне, ложился на грудь, слезал, мяукал, подталкивал головой руку. Потом ушёл на кухню и вернулся с мышью, которую, видимо, давно держал в запасе, и положил на подушку рядом с лицом. Мёртвую. Сухую. Подарок.
— Спасибо, — сказал я коту. Или подумал. Не помню.
Чёрт сидел в ногах кровати.
Я увидел его, когда повернул голову. Он сидел на краю, поджав ноги, как сидят на чужой кровати, из деликатности, чтобы не помять покрывало. Пальто положил на колени. Выражение у него было спокойное, внимательное, почти доброе.
— Лежите, — сказал он. — Это нормально.
— Мне надо на работу.
— Нет.
— У меня мастерская.
— Сегодня суббота. Армен откроет сам. Он поставит табличку «Часовщик болеет». Все поймут. Лежите.
— Я не болею.
— Болеете, — сказал Чёрт. — Просто не тем.
Я отвернулся и снова уставился в трещину на потолке.
— Вы устали, Павел Николаевич. Вы очень устали. Вы три недели бегаете между мастерской, больницей и домом, не спите, не едите, держите на себе всех сразу. Вы заслужили отдых. Никто вас не винит. Скажу больше: даже ваша мать, будь она в сознании, сказала бы вам: «Паша, отдохни».
— Она бы сказала «нет», — сказал я.
Он улыбнулся.
— Возможно.
Мы помолчали. Потом он сказал, мягко, без нажима, как говорят с больным ребёнком:
— Знаете, что бы вас сейчас прекрасно…
— Не говорите, — быстро сказал я.
— Не скажу.
— Я прошу вас.
— Я понимаю. Не скажу. — Он вздохнул. — Но вы же и сами знаете, что я не скажу, потому что вам и так известно. Это то, о чём вы думали последние две недели. Каждый вечер. Каждую ночь.
Я закрыл глаза. Это была правда. Я думал. Не о бутылке, нет: о состоянии. О том, что бывает после первых пятидесяти граммов, когда в груди разливается тяжёлое тёплое одеяло, и всё, что давило, перестаёт давить, и можно просто лежать и смотреть на трещину в потолке, и она тебе не мешает. Я представлял это так точно, так подробно, что чувствовал вкус во рту.
— Это ведь так просто, — шёпотом сказал Чёрт.
Я не ответил.
Ничто в комнате не изменилось. Серый свет в окне. Трещина на потолке. Мёртвая мышь на подушке. И его голос, ровный, как гудок за стеной.
Я лежал и думал: «Встать. Просто встать. Один шаг». Но шаг не получался. Это такая странная вещь: когда ты хочешь пошевелить ногой, а нога не слушается, и ты не можешь определить, кто здесь виноват, нога или ты.
* * *
Звонок в дверь раздался в начале третьего.
Я не пошёл открывать. Подумал: «Не сейчас». Звонок повторился. Потом стук: размеренный, терпеливый, тяжёлый. Раз-раз-раз. Я знал этот стук. Я слышал его семь лет назад, лёжа на кухонном полу в луже.
— Паша, — сказал голос за дверью. — Я знаю, что ты дома.
Я не ответил.
— Паша, я открою. У меня ключ.
— Откуда? — выдавил я вслух.
— Он у меня с той самой ночи. Я так и не отдал.
Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. В коридоре послышались шаги: тяжёлые, неспешные. Палыч вошёл в комнату в тёплом бушлате, с кастрюлей в руках, обмотанной полотенцем. Он остановился на пороге и глянул на меня.
Чёрт к тому времени исчез. Не помню, когда: просто на краю кровати было пусто.
Палыч молчал. Он стоял и глядел на меня, лежащего в трусах и майке под одеялом, небритого, с красными глазами, и на мёртвую мышь на подушке. Потом сделал несколько шагов, поставил кастрюлю на тумбочку, взял мышь двумя пальцами за хвост, вынес в коридор, и я слышал, как он положил её в мусорное ведро.
Потом вернулся, сел на край кровати. Там, где только что сидел Чёрт. Кровать прогнулась под ним, как гамак.
— Вставай, — сказал он.
— Не могу.
— Умоемся.
Я вдруг понял, что он говорит те же слова, что семь лет назад. Те же слова, тем же голосом. Тогда он протянул мне руку в луже на кухне. Сейчас протянул ту же руку.
— Паш, — сказал он. — Я не буду тебя ругать. Я не буду говорить, что надо собраться. Я знаю, что не можешь. Но ты можешь взять мою руку. Хоть это.
Я посмотрел на его ладонь. Большая, шершавая, в жёлтых пятнах от никотина, с плоскими ногтями, с шрамом на костяшке. Руки, которые держали руль фуры на перевале под Красноярском, и которые когда-то, давно, чуть не убили человека.
Я взял её.
Он потянул, и я сел. Голова закружилась, комната качнулась, и по лицу вдруг потекло что-то горячее. Я не сразу понял, что плачу. Это были не красивые слёзы, как в кино, а мокрые, судорожные, с носом и со всхлипами, как у ребёнка, который долго терпел.
— Ну-ну, — сказал Палыч и обнял меня.
Он сидел, большой, тёплый, пахнущий табаком и супом, и держал меня, как держат маленьких, за затылок. Я уткнулся ему в плечо и рыдал, и он не говорил ни слова. Только раз сказал: «Давай, давай. Это надо».
Сколько мы так просидели, не знаю. Когда наконец успокоился, голова была пустая и лёгкая, как после лихорадки.
— Прости, — сказал я, вытирая лицо.
— За что?
— Рубашку тебе…
— Я её сегодня всё равно стирать собирался. — Он улыбнулся. — Слушай меня. Я сейчас скажу, а ты не спорь. Хорошо?
— Хорошо.
— Ты идёшь к врачу. Не завтра. Не в среду. Сегодня звонишь. Хочу видеть, как звонишь.
— Палыч…
— Не спорь. Ты сам знаешь. Доктор тебе всё сказал. Я его слышал. Игорь у нас парень умный, только говорит как книжка. Но он прав. Это не слабость. Ты же часы чинишь. Если у тебя на столе часы сломались, ты чем их чинишь? Руками? Нет. Инструментом. А если инструмента нет, идёшь к тому, у кого есть. Никто не скажет: «Ты слабак, у тебя пинцета нет».
— Я не хочу, чтобы меня считали…
— Кто считает? Я? Нина? Рустам? Мы все ходим по врачам. Я вот тоже, — он слегка запнулся, — тоже хожу. Давно. Это не про вас, про всех. Телу нужен врач, голове тоже. Это одно и то же тело.
Я смотрел на него. Он отвёл взгляд. Что-то мелькнуло в его лице, коротко, но я заметил: как тень от птицы на стене.
— Ты тоже ходишь? — переспросил я.
— Потом. Сначала ты.
Он достал из кармана бушлата мой телефон. Не знаю, как он его нашёл. Я оставил его в кухне, на столе. Палыч, наверное, забрал по пути. Положил мне на колени.
— Карточка на холодильнике. Я видел. Звони.
Я взял трубку. Руки дрожали. Палыч сидел рядом, не помогая, только смотрел. Я набрал номер с карточки. Слушал гудки. Один, два, три. Потом щёлкнуло, и женский голос сказал:
— Диспансер, регистратура.
— Здравствуйте, — сказал я. — Мне бы на приём к Сергею Львовичу Фейгину.
— На какое число?
— Как можно скорее.
— Ближайшая запись — на четверг, восемнадцатое. В четырнадцать тридцать.
— Подходит.
— Фамилия?
— Ермаков. Павел Николаевич.
— Паспорт, полис, направление не нужно, приём платный и бесплатный, как вам удобнее. Придёте — выберете. Ждём вас.
Она повесила трубку. Я смотрел на экран. Он мигнул и погас.
— Молодец, — сказал Палыч.
— Я записался.
— Вот. Это и есть вытянуть. — Он поднялся, подошёл к тумбочке, открыл кастрюлю. Пахнуло укропом и чем-то мясным. — Теперь ешь. Это борщ. Не такой, как у мамы, но съедобный.
— А ты?
— Я ел.
— Палыч.
— Что?
— Спасибо.
— Через плечо, — сказал он. — Трижды.
Я сделал это. Тихо, вполголоса, не глядя на него, как делают дети, которых заставляют говорить «спасибо» тёте.
Борщ был густой, красный, с чесноком и с кусками говядины, которые таяли во рту. Я ел и чувствовал, как с каждой ложкой возвращается что-то физическое: тепло в пальцах, лёгкость в голове. Палыч стоял у окна, глядя во двор. Потом сказал, не оборачиваясь:
— У меня к тебе просьба.
— Какая?
— После врача зайди ко мне. Расскажешь, как прошло. И… Мне тоже надо кое-что тебе сказать.
— Что?
— Потом, — сказал он. — Сначала поешь.
Я доел борщ. Потом вымыл тарелку, умылся, побрился. Не торопясь, аккуратно, без порезов. В зеркале на меня смотрел мужик с тёмными кругами под глазами и красным носом, но уже не потухший.
Кот пришёл, потёрся о ногу. Я подхватил его на руки, и он неожиданно позволил, обмяк и заурчал. Я почувствовал его вес, тёплый, живой, пять килограммов настоящего.
В этот день я написал в тетради всего одну строчку. Не три, не пять. Одну:
«Палыч принёс кастрюлю. Ключ у него был».
И подумал, что в этой строчке всё и сказано. Что есть люди, у которых после твоего самого худшего дня всё ещё хранится ключ.
Глава 12. Диагноз
Городской психоневрологический диспансер находится в бывшей усадьбе. Не то чтобы очень бывшей: просто когда-то, в девятнадцатом веке, здесь жил то ли купец, то ли помещик с чахоткой, а теперь в его доме с колоннами и облупленным фронтоном принимают тех, кому нужно поговорить с врачом о том, что нельзя показать на рентгене. Перед входом клумба под снегом, на которой торчит ржавая табличка «Не топтать». Внутри пахнет мастикой, борщом из столовой и старыми книгами. На стенах плакаты: «Депрессия — это болезнь», «Не бойтесь обращаться за помощью», «Вы не одни». Нарисованные люди улыбаются с усилием, как на корпоративной фотографии.
Я пришёл без двадцати два и сел в коридоре на жёсткий деревянный диван. Рядом на таких же диванах сидели другие. Я старался не смотреть, но смотрел. Женщина лет сорока в аккуратном пальто, которая держала на коленях сумочку обеими руками, словно ждала, что её отнимут. Подросток в капюшоне, рядом с ним мать, говорившая шёпотом: «Только не делай такое лицо». Мужик в телогрейке, очень большой, с красными руками, который разглядывал свои ботинки так, словно видел их впервые. Старушка с палочкой, что-то беззвучно проговаривавшая. И все молчали. Это была самая тихая очередь в моей жизни. Ни одного разговора про цены, про начальников, про поликлинику. Люди сидели каждый в своём, как в одиночных камерах с общей стеной.
На соседнем диване, положив ногу на ногу, располагался Чёрт.
— Любопытное место, — заметил он вполголоса. — Здесь мне особенно легко. Столько родственных душ.
— Это не смешно.
— А я и не шучу.
Я отвернулся.
Дверь кабинета открылась в два тридцать. Из неё вышла женщина в аккуратном пальто, лицо у неё было заплаканное, но спокойное, и ушла быстро, не оглядываясь. Из двери выглянул человек и произнёс:
— Ермаков? Заходите, пожалуйста.
Сергей Львович Фейгин оказался крупным, лысоватым, шестидесятилетним мужчиной с большим мягким лицом и густыми бровями, которые двигались независимо друг от друга. На нём был вязаный жилет, застёгнутый на одну пуговицу, вторая отсутствовала, и белый халат нараспашку. Кабинет — маленький, заваленный бумагами, с огромным фикусом на подоконнике, на который он, судя по виду, молился. На столе стоял электрический чайник и чашка в красный горох. Мне сразу вспомнился самовар Нины Аркадьевны.
— Садитесь, дорогой мой, — сказал он. — Чаю хотите? У меня с лимоном.
У меня на секунду закружилась голова. Я оглянулся. Чёрт стоял в дверях, прислонившись к косяку.
— Нет, спасибо, — сказал я.
— Игорь Валентинович звонил, — продолжал Фейгин, садясь напротив. — Велел вести себя хорошо. Я ему сказал, что веду себя хорошо всегда, а он ответил, что именно это его и тревожит. Мы с ним тридцать лет знакомы. Давно его не видел. Как он?
— Нормально. Трезвый. Три года.
— Я знаю. — Фейгин кивнул. — Он мне рассказывал. Я, знаете, горжусь им. Молча. Он не любит, когда гордятся вслух. Ну, не будем о нём. Рассказывайте о себе. Как вы себя чувствуете, чем могу помочь? Не торопитесь.
Я рассказывал. Сначала сбивчиво, перескакивая, как человек, который пытается объяснить на иностранном языке. Про мастерскую, про маму, про больницу, про то, что три недели не могу выспаться. Про серый цвет, который растекается по всему. Про то, что я смотрю на хорошее и не чувствую. Про субботу, когда не мог встать. Фейгин слушал, чуть склонив голову набок, и время от времени записывал что-то в большую тетрадь. Брови его ходили вверх-вниз, как будто вели собственный отдельный разговор.
— Давно трезвый? — спросил он, когда я замолчал.
— Семь лет. Второго октября было.
— Поздравляю.
— Спасибо.
— Нет, правда. Это большое дело. Многие не знают, насколько. — Он помолчал. — Скажите, Павел Николаевич, мысли о том, чтобы причинить себе вред, бывают?
Вопрос был задан тем же ровным голосом, что и всё остальное, как «спите ли вы хорошо». Я это оценил. Если бы он спросил с нажимом, я бы, наверное, испугался.
— Нет, — сказал я. — Такого нет. Бывает, что хочется… чтобы всё прекратилось. Не я, а это. Но не так, как вы спрашиваете.
— Понял. Но вы мне позвольте уточнить. Допустим, захочется иначе. Вы знаете, что делать?
— Позвонить Палычу.
— Кто такой Палыч?
— Мой спонсор. Ну, наставник. В группе.
— Хорошо. Если не дозвонитесь, или если ночью, или если не захочется ему звонить, у вас есть мой номер. Я его вам запишу. Я не буду говорить вам «не стесняйтесь», потому что это глупость, все стесняются. Я скажу: позвоните. Мне будет интереснее вас слушать, чем потом читать в сводке. Хорошо?
— Хорошо.
Он записал номер на листочке и протянул мне. Я сложил и убрал в карман, рядом с жетоном.
— Теперь вот что, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Я хочу задать вам вопрос, который врачи любят и не любят одновременно. Вы слышите голоса?
В комнате стало тихо. Чёрт в дверях склонил голову, как человек, ожидающий приговора.
— Одного, — сказал я.
— Расскажите.
Я рассказал. Не всё. Про человека в сером пальто, который приходит к тем, у кого седьмой год. Про сушки и лимон. Про то, что его никто, кроме меня и, возможно, шестилетней девочки, не видит. Про отстающие часы. Про то, что он не врёт и это самое неприятное. Фейгин слушал не перебивая, и брови его оставались совершенно неподвижными.
— И что он вам говорит?
— Что жизнь плохая. Показывает мне плохое, всё, что есть. И предлагает… Не предлагает. Намекает. Что можно выключиться.
— На что?
— На выпить.
— Ага. — Он что-то записал. — А вы понимаете, что другие люди его не видят?
— Понимаю.
— И что это может быть… Скажем так, не внешний объект?
— Понимаю. Но я не знаю наверняка.
— Конечно, не знаете. И я не знаю. — Он улыбнулся. — Я не буду с вами спорить о природе вашего гостя. Это не моя задача. Могу сказать как врач: у вас критика сохранена. Вы не считаете, что он управляет вами, не выполняете его приказов, не боитесь его. Вы с ним разговариваете, как с неприятным соседом. Это не психоз. Это то, что мы называем навязчивыми образами на фоне депрессивного состояния. Очень распространённое явление у людей с длительной трезвостью и алкогольным прошлым, особенно в стрессовые периоды. Мозг, лишённый привычного обезболивающего, начинает сам себе его рисовать, и рисует лицом. Иногда в пальто.
— То есть он выдуманный.
— Я такого не говорил. — Фейгин поднял палец. — Я говорил: это нужно лечить, не споря о том, откуда он взялся. Знаете, как с температурой. Я не знаю, от чего у вас жар: от вирусов или от стресса. Но жаропонижающее даю в любом случае. Если вам нужно считать его настоящим, считайте. Если выдуманным — тоже можно. Главное, что мы будем снижать громкость.
— Громкость?
— Да. Депрессия — это когда у вас в голове все голоса говорят на тон тише хорошего и на тон громче плохого. Мы настроим радио. Не заставим вас слышать то, чего нет. Просто выровняем.
Он встал, подошёл к шкафу, достал рецептурный бланк. Писал быстро, неразборчиво, как все врачи.
— Я назначу вам сертралин. Это антидепрессант нового поколения. Начнём с половинки таблетки на неделю, потом целую. Эффект появится через две-три недели, не раньше. Первые дни может быть небольшая тошнота, вялость, головная боль, это пройдёт. Привыкания он не вызывает, кайфа не даёт, эйфории не будет. Никакого отношения к алкоголю. Многие мои пациенты, бывшие алкоголики, принимают его годами и не пьют. Это как очки. Если вам надо носить очки, чтобы читать, это не значит, что вы слабый.
— Мне говорили, что это нарушение трезвости…
— Кто говорил?
— Никто. Я сам думал.
— Скажите вашей группе, — сказал Фейгин, протягивая мне бланк, — что я им не конкурент. Они держат вас, пока вы стоите. А я, как бы сказать, чиню канат, на котором они висят. Нужно и то, и другое. Продолжайте ходить на собрания. Это ваш каркас. Таблетка без каркаса — как костыли без больной ноги: смешно.
Я взял рецепт. Бумага была тонкая, чуть влажная от его ладони.
— И ещё, — добавил он, — я бы хотел, чтобы вы приходили раз в две недели. Не за таблетками. Просто поговорить. Для вас это будет новый опыт: поговорить с человеком, который не знает вас по группе. Вы сами заметили, что у вас там все свои. Иногда нужен чужой.
— Хорошо.
— И питайтесь, пожалуйста. Вы очень худой. Я говорю как врач.
— Мне сегодня всё говорят, что я худой.
— Значит, правда. — Он улыбнулся. — Идите, дорогой мой. И не сердитесь на гостя. Он, может быть, не так уж виноват. Он тоже чем-то занят.
Я вышел из кабинета, и в коридоре Чёрт оказался рядом. Он шёл на полшага сзади, не говоря ни слова, и только у самого выхода спросил:
— А вы заметили, что он не сказал, что я выдуманный?
— Заметил.
— Умный человек.
— Вы ему понравились, — сказал я.
— Мне тоже, — признался Чёрт. — Давно не встречал врача, который готов допустить, что я могу быть настоящим.
* * *
В аптеке на улице Кирова я отстоял очередь за какой-то бабушкой, которая выбирала витамины час, и положил рецепт перед провизором. Тот взял его, нахмурился, спросил: «Для вас?» Я сказал: «Для меня». Он кивнул, и по тому, как кивнул, я понял, что видит такие рецепты каждый день. Это успокоило.
Мне выдали коробочку: двадцать восемь таблеток, белых, овальных, с риской посередине. Двести девяносто рублей. Я заплатил и вышел на улицу. Падал мелкий снег, фонари уже горели, хотя было всего пять.
— Химия на химию, — сказал голос рядом, но без прежней язвительности. Скорее, как человек, произносящий пароль.
— Не начинайте.
— Я не начинаю. Просто констатирую. Вы потеряли принципы, Павел Николаевич.
— Нет. Я нашёл таблетку.
Он помолчал.
— Это тоже неплохо сказано.
— Я знаю.
Дома я сделал себе чай. Разломил таблетку пополам по риске, вторую половину положил в коробочку. Положил первую на язык, запил. Стоял на кухне, глядел на подсолнухи на клеёнке. Ждал. Не знаю, чего. Что-то вроде вспышки, чтобы кто-то включил свет.
Ничего не произошло. Совсем ничего. Только где-то глубоко, на самой границе сознания, возникла мысль: «Ну вот. Сделал».
— И что? — спросил Чёрт, сидевший напротив.
— Ничего, — сказал я. — Через две недели скажу.
— Хотите пари?
— Нет.
— Правильно, — сказал он. — Я бы всё равно проиграл.
Это было так неожиданно, что я засмеялся.
* * *
Маму выписали двадцать второго декабря, в понедельник.
Это был день, который я потом называл про себя «переездом». Не потому что мама переезжала: она, по сути, не могла ничего делать, кроме как лежать, смотреть и произносить три слова: «нет», «да» и, как выяснилось на двенадцатый день, «Паш». Нет, переезжал весь мой дом. Вся квартира, всё, что в ней было, сдвинулось и перестроилось под одну женщину весом сорок восемь килограммов.
Началось с кровати.
Функциональная кровать, с подъёмными секциями и боковыми бортиками, нашлась через Нину Аркадьевну. У её подруги по церковному кружку была такая в прокате, из фонда помощи, и Нина, не говоря мне ни слова, договорилась и оформила. В субботу вечером она позвонила и сказала: «Паша, кровать в воскресенье привезут. Не спорь. Это не от меня, это от тех, кто тоже когда-то лежал».
Привезли её в воскресенье утром. Огромную, белую, с рычагами. Втащить в мою комнату оказалось задачей инженерной. Дверь узкая, коридор кривой, поворот под девяносто градусов. Рустам, которого вызвали в качестве основной силы, приехал в восемь утра в спортивном костюме, с видом человека, идущего на штурм. За ним явился Давид, зять Армена, высокий, молчаливый, в очках, который снял пальто, закатал рукава и сказал только: «Давайте по команде». Потом Армен. Потом, неожиданно, Доктор, в чёрном пальто, которое он в итоге снял и аккуратно повесил на дверную ручку, потому что «врач без пальто — это просто человек, а человеку проще работать».
Палыч сидел на табуретке в коридоре и руководил.
— Левее, — говорил он. — Нет, теперь правее. Рустам, не за ножку, за раму. Давид, поверни её набок. Осторожно, косяк! Армен, не командуй, ты не в обуви!
— Я не командую, я предлагаю!
— Предлагай молча.
Нина Аркадьевна и Вера, явившиеся почти одновременно, занялись моей комнатой. Нина Аркадьевна сняла шторы, повесила новые, которые она сшила накануне из какого-то светлого льна, с мелкими голубыми цветочками. Вера мыла окна. Она взобралась на подоконник с тряпкой, пританцовывая под музыку в наушниках, и Нина Аркадьевна несколько раз пыталась её остановить, но потом махнула рукой.
Я стоял в центре этого и не понимал, где мне быть. Мне казалось, что я мешаю. Но каждый раз, когда я пытался что-то взять, у меня отбирали, говоря: «Иди, ты сегодня гость».
Чёрт сидел на стопке коробок в углу. Он наблюдал за этим с видом профессионала, оценивающего чужую работу.
— Они всё делают неправильно, — сообщил он мне шёпотом. — Кровать нужно было ставить вдоль стены, а не поперёк. И шторы слишком светлые. И Доктор держит её за боковину, которая не выдерживает нагрузки. Хотите, подскажу?
— Не надо.
— Они ведь не слышат.
— Вот именно, — сказал я. — Пусть делают неправильно.
— А вы начинаете меня удивлять.
К полудню кровать стояла. Правильно ли — не знаю. Но у окна, под светлыми шторами, на чистом линолеуме, на высоких белых ножках, стояла кровать для моей матери. Рядом тумбочка. Рядом стул. Я принёс из мастерской отцовскую «Ракету», те самые огромные часы, которые мне подарили в двенадцать лет, и поставил на тумбочку. Завёл. Они пошли, чуть шумные, но ровные, как большое сердце.
Все стояли в коридоре, красные, мокрые, довольные. Армен достал из пакета бутылку и сказал: «Это не то, что вы подумали. Это ситро. Тархун. Пейте». Рустам захохотал. Доктор надел плащ. Нина Аркадьевна расставляла на кухонном столе кастрюльки: оказывается, она принесла обед на всех.
Зинаида Львовна пришла в половине второго, в шляпке, с пакетом. Никто её не звал. Она шла мимо, как она потом объяснила, и «почувствовала». Обошла всех, всем сказала «Здравствуйте», проверила окна, дала указание Вере вымыть подоконник «с внутренней стороны, милая, это важно», и, наконец, протянула мне пакет.
— Что это?
— Часы, — сказала она. — Мои. Вернее, Лёвины. Вы помните, вы их починили. Я хочу, чтобы они были у вашей мамы.
— Зинаида Львовна, я не могу…
— Можете. — Она подняла подбородок. — Они мне не нужны. Я их слышала. Я знаю, что они идут. Мне этого достаточно. А ваша мама, насколько я понимаю, сейчас в таком положении, когда ей нужно, чтобы кто-то рядом тикал.
— У неё уже есть «Ракета».
— Ну и пусть будет две. Часы любят компанию.
Она вложила пакет мне в руки и ушла, прямая, как всегда, не прощаясь. Я развернул мешочек. «Победа» лежала на бархате, блестящая, с чуть помутневшим стеклом. Я приложил её к уху. Она тикала чуть быстрее, чем нужно. «Лёва торопился», вспомнил я.
Мама приехала в три.
Её привезли на машине медицинской перевозки, в плотном одеяле, на носилках. Двое санитаров занесли её по лестнице, с остановками на каждой площадке. Она лежала с открытым левым глазом, смотрела в потолок подъезда, и я шёл рядом, держа её за руку. На третьем этаже мы остановились, и дверь Палыча открылась: он вышел в коридор, молча, в своей чистой рубашке, и просто встал у стены, пропуская нас. Мама повернула голову и посмотрела на него.
— Большой, — сказала она.
Слово вышло невнятное, но ясное. Палыч улыбнулся.
— Здравствуй, Тамара Ивановна. С возвращением.
Её внесли. Положили на кровать. Санитары ушли. Мы остались вчетвером: она, я, кот и «Ракета», которая громко тикала на тумбочке.
Балансир стоял в дверях. Он смотрел на кровать подозрительно, на высоких лапах, как смотрит чиновник на новое оборудование. Я думал, что он убежит. Он не убежал. Прошёл по комнате, медленно, не спеша, обнюхал ножку кровати. Потом подпрыгнул, легко, как умеет только он, и приземлился на край одеяла, в ногах. Прошёл вперёд по одеялу, переступая лапами, остановился у маминой левой руки, лежавшей поверх покрывала. Потом лёг. Свернулся клубком, уткнув нос себе под хвост.
Мама повернула голову. Взглянула на него. Её левая рука, дрожа, поднялась, нашла серую шерсть и опустилась.
Кот заурчал.
— Кот, — сказала мама.
Это было второе слово. Не «нет», не «да». Новое.
— Кот, — повторила она, и лицо её, обе половины, даже обвисшая, дрогнули в чём-то вроде улыбки.
Я стоял у двери и не мог пошевелиться. В коридоре кто-то громко высморкался. Кажется, Рустам.
Чёрт, как ни странно, не появился в тот вечер. Ни на кухне, ни в коридоре. Только позже я заметил, что на подоконнике в моей комнате, рядом с геранью, которую Вера принесла из больницы, лежит одна сушка. Ванильная, с маком. Я не стал её убирать.
* * *
Двадцать четвёртого декабря вечером я пошёл к Палычу.
Я обещал. Но откладывал, потому что мама, потому что работа, потому что таблетки, от которых к четвёртому дню слегка подташнивало по утрам. Двадцать четвёртое выдалось морозное, ясное, воздух звенел, и снег под фонарями казался голубым. Я спустился на третий этаж и позвонил. Он открыл сразу.
— Заходи.
На кухне был накрыт стол: чайник, хлеб, масло, банка варенья. Он сел напротив, налил чай в две эмалированные кружки. Руки у него были спокойные. Я заметил, что на его столе нет ни пепельницы, ни пачки «Явы». Всё чисто. Как перед отъездом.
— Рассказывай, — сказал он. — Как врач?
Я рассказал. Про Фейгина, про брови, про таблетки, про то, что он «чинит канат». Палыч слушал, кивал, и на словах про сертралин сказал: «Правильно». Потом спросил: «Тошнит?» Я сказал: «Немного». Он: «Пройдёт. У меня Галя пила такое, когда…» — и осёкся.
— Палыч, — сказал я. — Ты хотел что-то сказать.
— Хотел.
Он помолчал. Взял кружку обеими ладонями. Посмотрел на карту России над столом, на красные линии маршрутов, на значки.
— У меня тоже был врач, — сказал он. — В октябре. Помнишь, ты тогда спрашивал про кашель, я отмахнулся. Я потом пошёл. В диспансер. Сначала рентген. Потом КТ. Потом биопсия. Я тебе не говорил, потому что у тебя были свои дела: юбилей, потом этот твой серый.
У меня в груди что-то сжалось.
— Какой диагноз?
— Рак лёгкого, — сказал он ровно. — Мелкоклеточный. Четвёртая стадия. Метастазы в печень и в лимфоузлы. Врачи говорят: от трёх до восьми месяцев. Если химия, может, полгода-год, но качество… Ну, ты понимаешь.
Я не понимал. Я смотрел на него и не понимал ни слова. Они были как иностранная речь.
— Нет, — сказал я.
— Паша.
— Нет. Это… Есть же что-то. Операция…
— Не оперируют. Поздно. Химию предлагали. Я отказался. — Он поставил кружку. — Не хочу последние месяцы проводить под капельницей в коридоре, блевать в тазик и слушать, как соседи по палате обсуждают цены на дачные участки. Я всю жизнь на колёсах. Хочу закончить на колёсах. Пока могу.
— Но…
— Я всё обдумал, — сказал он. — Две недели обдумывал. Я не герой, Паш. Я просто выбрал, как.
Я встал. Не знаю, зачем. Подошёл к окну, уставился на чёрные голые берёзы. В голове гудело, как в трансформаторной будке.
— Когда ты узнал?
— В середине ноября.
— И молчал.
— Хотел, чтобы у тебя сначала мама… Чтобы не навалилось всё сразу.
— Это не тебе решать.
— Мне, — мягко сказал Палыч. — Я твой спонсор. Я за тебя отвечаю, а не наоборот. Я решаю, когда тебе сказать, чтобы ты не рухнул.
— Я не рухнул бы.
— Рухнул бы. Ты в то время и так по краю шёл. Я смотрел. — Он усмехнулся. — Я тебе скажу, Паш: за свою жизнь я привык решать, что можно людям говорить, а что нельзя. Дальнобойщик — это же как священник: каждый тебе исповедуется, потому что ты уедешь.
Я обернулся. Он сидел, большой, сутулый, в застиранной рубахе, с лицом, на котором не было ни страха, ни жалости к себе. Только усталое, спокойное достоинство человека, который отдежурил и вышел на пенсию.
— Двадцать один год, — сказал я. — Двадцать один год трезвый, и вот.
— Ну и что? — сказал Палыч. — Я что, должен был обидеться? «Спасибо, Господи, что дал мне двадцать один год, а теперь вот рак». Нет. Я же не за награду не пил. Не пил, чтобы жить. И прожил. Может, не так долго, как хотелось. Зато трезвым. Это важно, Паш. Это самое важное, что у меня есть. Я умру трезвым. Я никого не буду просить налить «на дорожку».
Я сел обратно. Руки у меня дрожали. Он протянул ладонь через стол и накрыл мою.
— Слушай, — сказал он. — У меня просьба. Не говори в группе. Пока не нужно. Я сам скажу. После Нового года. Не хочу, чтобы они весь праздник ходили с мокрыми глазами.
— Ладно.
— И ещё. Я хочу… На лёд. В январе. Подлёдный лов. Один раз. Я всю жизнь рыбачил, а в последние годы не получалось. Хочу один раз. Ты со мной?
— Конечно.
— Рустама позовём, он машину даст. Армен пусть термос сделает, у него хороший. Доктор пусть ругается, что холодно. — Он улыбнулся. — Хорошо будет.
— Палыч, — сказал я. — Я не знаю, что сказать.
— И не надо. — Он сжал мою руку. — Пей чай, а не умничай.
Мы сидели ещё долго. Он рассказывал про Галину, про их первую квартиру, про то, как он учился водить фуру на старом «МАЗе» в семьдесят девятом, и про то, как однажды проехал от Читы до Нижнего без остановки, на одном энтузиазме и сушках. Я слушал. Время от времени он кашлял, и каждый раз мне казалось, что я слышу то, чего не слышал раньше: тихий, влажный звук, как будто кто-то перелистывает мокрую книгу.
Когда я выходил, было около полуночи. Он стоял в дверях, опершись на косяк.
— Не уходи в серый, — сказал он. — Пожалуйста.
— Не уйду.
— Обещаешь?
— Нет, — честно сказал я. — Не могу. Но попробую.
Палыч кивнул.
— Вот это правильный ответ.
Я поднялся на свой этаж. На площадке горела лампочка, и под ней, на ящике из-под овощей, сидел Чёрт.
Он глядел на меня. В его лице не было торжества. Была только усталость и что-то похожее на смущение.
— Вы знали, — сказал я.
— Знал.
— Давно?
— С самого начала. Я же говорил, что докладывал. — Он опустил глаза. — Я не хотел вам говорить. Не потому что не мог. Просто… Это ведь не мой профиль. Он не мой объект.
— Он мой друг.
— Знаю. — Тихо. — Мне жаль, Павел Николаевич. Правда.
— Не смейте говорить, что вам жаль.
— Почему?
— Потому что вам не жаль, — сказал я. — Вы человек, у которого есть график. И этот график теперь, наверное, удобный.
Он молчал. Я смотрел на него, на серое пальто, залысину, чёрные ногти, и впервые в жизни чувствовал настоящую, чистую, горячую злость. Не на него даже. На всё. На рак, на возраст, на несправедливость, на то, что Палыч сидит на кухне и пьёт чай, а в нём уже сидит эта дрянь.
— Уходите, — сказал я. — Сегодня не надо.
— Хорошо, — сказал он. Встал. Взял авоську. — Как скажете.
— И ещё.
— Да?
— Не смейте показывать ему, кто вы. Ему не надо. Он сам знает, что в нём происходит.
— Он мне не интересен, — сказал Чёрт. — Правда. Он не для меня. Он уже… вне моей юрисдикции.
— Что это значит?
— Это значит, что такие, как он, — сказал Чёрт и поднялся на пару ступенек вверх по лестнице, к чердаку, откуда тянуло морозом, — к нам не попадают. Мне жаль, что вы не можете этого понять. Но это правда.
Он исчез за поворотом. Я слышал только, как скрипнула чердачная дверь.
Я вошёл в квартиру. В моей комнате, при свете ночника, спала мама. Рядом на подушке лежал кот. Часы на тумбочке тикали вразнобой, две «Победы» и «Ракета»: у каждой свой ход, каждая со своим характером. Я стоял и слушал.
Потом пошёл на кухню, достал тетрадь и написал:
«Палыч умрёт. Весной, наверное. Я не знаю, что с этим делать.
Но мама сказала „кот“.
И Палыч сказал: „Пей чай, а не умничай“.
Я не знаю, как это совмещать. Но, видимо, придётся».
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 2
Кому: Начальнику сектора долгосрочной работы с воздерживающимися (отдел «Е», подотдел 7).
От: исполнителя.
Тема: Промежуточный отчёт по объекту Е-7/4412. Динамика.
Дата: опять не проставлена, но по моим подсчётам, во внешнем мире сейчас конец декабря.
Докладываю.
1. Основные задачи сектора на текущий период выполняются с отставанием. Прошу не расценивать это как саботаж. Объект демонстрирует поведение, не предусмотренное методичками.
2. Подробности. Первые шесть недель прошли в соответствии с планом. Мною последовательно продемонстрированы: бессмысленность быта, одиночество, уязвимость близких, финансовая безысходность. Объект воспринял всё. Депрессивная симптоматика нарастает. В субботу тринадцатого он не смог подняться с постели. Это был момент, который, по инструкции, требовал немедленного ввода рабочего предложения. Я, как вам известно, не ввёл. Прошу принять это как тактическую паузу, а не как слабость.
3. Нештатные факторы. Объект имеет сеть поддержки, которая оказалась плотнее, чем предполагалось. Сосед П. (ключ от квартиры), группа взаимопомощи (в количестве 14 человек, из них трое с необъяснимой способностью появляться вовремя), армянская семья (в части коллективного гостеприимства обладает признаками стихийного бедствия), врач-психиатр. Последний, к моему удивлению, не отрицал моего существования. Прошу занести в протокол как исключительный случай.
4. Метод «соглашения с добавлением». Объект принял методику, которую мы назвали бы пассивной обороной. Он соглашается со всеми моими утверждениями, не оспаривая факты, но после каждого прибавляет: «И ещё вот это». Прошу разъяснить, как с этим бороться. В регламенте нет раздела по работе с объектами, которые не спорят. Я привык, что на утверждение отвечают возражением. Тогда можно взять возражение и разобрать его по пунктам. А тут нечего разбирать: он добавляет. Как будто к весам подкладывает гирьки. Не со зла. Просто потому, что они у него есть.
5. Побочное. Дети (в частности, шестилетняя Л.) способны меня видеть. Это ожидаемо, но мерзко. Коты тоже. Одна старушка (восьмидесяти четырёх лет, армянка) видит и, по-видимому, ничуть не удивлена. Прошу пояснить, нет ли у нас с этой категорией населения каких-то особых соглашений.
6. Сосед П. По моим данным, у объекта П. диагностирована терминальная стадия. Прошу отметить: я не причастен. Он не мой клиент. Мне просто известно. Но поскольку объект Е-7/4412 к нему привязан, это обстоятельство, по инструкции, подлежит использованию. Должен сообщить, что я испытываю затруднения. Не этического характера (у нас их нет), а скорее технического. Использовать смерть этого человека как рычаг… Не знаю. Это будет выглядеть дёшево. Но если вы прикажете, я выполню.
7. Лично. Объект вчера накричал на меня. Впервые. Я не обиделся. Это тоже не предусмотрено. Заметил, что после этого мне стало как-то… Не могу подобрать. Ближайшее слово: «светлее». Прошу не расценивать как симптом.
8. Просьба. Продлить срок командировки. Ещё на три месяца. Я пока не готов вернуться.
9. Просьба вторая, неофициальная. Если у кого-то на складе завалялась пара лимонов, они, право слово, не будут лишними.
Подпись: Ч.
P.S. Часы мои по-прежнему стоят. Объект, как вы знаете, часовщик. Я, возможно, спрошу. Возможно, нет.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «Провал». Глава 13. Маша приехала
Двадцать первого декабря, за день до маминой выписки, я написал Маше. Не знаю, зачем. Рука сама набрала: «Бабушка в больнице, у неё инсульт. Завтра выписывают, заберу к себе. Хотел, чтобы ты знала». Отправил и положил телефон экраном вниз, как кладут горячую сковородку.
Ответ пришёл через четыре часа. Я к тому времени успел перебрать сорок две вещи в мастерской, ни одну не починив, и вздрогнул, когда телефон завибрировал на столе.
«Ничего себе. Как она?»
Я смотрел на эти три слова и боялся читать их дальше, потому что дальше ничего не было. Потом пришло второе:
«Я на каникулы приеду. Двадцать восьмого. К ней.»
И третье, через минуту:
«К ней, не к тебе. Просто чтобы ты понимал».
Я понимал. Конечно, понимал. Мне было сорок семь лет, у меня за плечами имелся приличный стаж понимания. Я сидел в будке между рынком и остановкой, держал в руках чужой будильник, и впервые за три года у меня дрожали не руки, а что-то глубже, под рёбрами, где обычно ничего не дрожит. Я написал: «Хорошо. Я встречу. Во сколько поезд?» Стёр. Написал: «Приезжай. Будем рады». Стёр, потому что «мы» из меня и кота. Написал: «Хорошо». Отправил.
«Двадцать восьмого, Ласточка, прибывает в 13:42», — написала она.
И всё.
В тот день Армен, увидев моё лицо, не сказал ни слова. Только поставил на подоконник стакан чая с вареньем.
* * *
Следующие шесть дней я готовился, как готовятся к приёму комиссии.
Я вымыл квартиру. Вы не представляете, как выглядит квартира холостяка, который семь лет не пил и три года ни с кем не жил: грязно, пусто и немножко похоже на служебное помещение. Я отдраил плиту, о которой думал, что она всегда была такого зелёного цвета, а оказалось, что цвет у неё светло-салатовый, а зелёное было жиром. Вымыл холодильник. Выбросил три пакета с чем-то, что когда-то называлось едой. Купил новое бельё: белое, в мелкий горошек, потому что другого не было. Застелил диван в проходной комнате. Для себя расстелил на полу туристический коврик и старый спальный мешок, который помнил ещё с поездки на рыбалку с отцом.
Мама лежала на своей высокой кровати и смотрела за мной со снисходительным интересом. Левой рукой она иногда указывала: вот там пыль. Или вот там криво. Говорить она почти не говорила: «нет», «да», «кот», «Паш». Но выражение лица у неё менялось всё богаче. Мне казалось, что она радуется. Я не спрашивал.
В субботу вечером, накануне приезда, я остановился посреди кухни с тряпкой в руке. Мне стало страшно. Не так, как в магазине у стеллажа, и не так, как в день, когда я не мог встать. Это был другой страх, медленный и липкий: страх, что она приедет и посмотрит на меня.
— Волнуетесь? — спросил голос.
Он сидел на второй табуретке, как всегда. Но на этот раз я не удивился и не рассердился. После той ночи на лестнице он держался со мной по-другому: тише, бережнее, как человек, у которого в гостях умер знакомый. Приходил, молчал, пил чай, иногда задавал вопрос, который даже не был вопросом.
— Нет, — сказал я.
— Врёте.
— Да.
— Вот видите, как всё просто. — Он слабо улыбнулся. — Она приедет. Посмотрит на вас. И что она увидит?
— Не знаю.
— Ну, давайте подумаем вместе. — Он сложил руки на коленях. — Сорок семь лет. Седеющий, худой, с мешками под глазами. Часовщик с зарплатой тридцать пять тысяч. Однокомнатная, извините, двухкомнатная квартира с больной старухой, которая не может сама встать. Кот-инвалид. И всё это — результат семи лет трезвости. А вот её отчим Олег…
— Замолчите.
— Простите. Это не упрёк. Я пытаюсь объяснить, что она будет сравнивать. Это неизбежно. Она живёт в Москве, в хорошей квартире, с человеком, который работает в банке и ни разу не терял права на отцовство. И вот приезжает сюда. Что вы ей можете показать?
Я молчал.
— А можно мне вас кое-куда сводить? — спросил Чёрт.
— Куда?
— Не в ад, — сказал он с лёгким нетерпением. — Что вы все заладили. Просто покажу вам кое-что. Это вне регламента, строго говоря. Но… — Он замялся. — Вы мне как-то помогли на лестнице. Я хочу ответить. Давайте считать это услугой.
— Какой?
— Увидите.
* * *
Он вывел меня в коридор.
Я не знаю, как это сказать. Вы видели когда-нибудь, как в старом кинотеатре гаснет свет перед сеансом: сначала немного, потом совсем? Мой коридор, узкий, с обоями в мелкий цветочек, с вешалкой и зеркалом, вдруг сделался светлее. Не от лампочки: лампочка горела той же жёлтой, дохлой. Светлее как-то изнутри, как будто у воздуха изменился состав.
— Откройте дверь, — сказал Чёрт.
Он показывал на дверь в маленькую кладовку, которую я годами использовал под склад: там стояли старые часы, банки, лыжи, которые я не брал в руки с девяностых. Я положил руку на ручку. Она была тёплая.
Я открыл.
За дверью был не чулан. За дверью была комната.
Она была похожа на мою гостиную, ту, где сейчас лежала мама. Те же окна, те же две секции. Но совсем другая. На стенах были обои, тёплые, цвета топлёного молока. У окна стоял книжный шкаф, полный книг. В углу — пианино, чёрное, блестящее, с поднятой крышкой. На пианино: ноты, чашка с недопитым чаем, детский рисунок в рамке. В комнате пахло яблоками и чем-то печёным. Кто-то на кухне пел.
Я стоял на пороге и не мог войти. Ноги не слушались. Но видел всё.
За столом сидел человек. Крупный, лет сорока семи, с большими руками, в вязаном свитере, с очками на кончике носа. Седина у него была такая же, как у меня, только аккуратнее. Он читал газету, водил по строчкам пальцем и время от времени хмыкал. На стене у него за спиной висели часы: десятки часов, самых разных, настенных, с маятниками, с кукушками, одни золотые, другие деревянные, и все шли, и все показывали одно время.
Это был я.
Не я, конечно. Но моё лицо. Мой нос, мой подбородок, моя манера морщить лоб над строчкой. Только он был другой: спокойный, довольный, сытый, с лицом человека, которому нечего бояться, потому что жизнь его пока ни разу не обманула.
Из кухни вышла женщина. Лена. В фартуке, с мокрыми руками, с лёгкой сединой в тёмных волосах. Она была старше, чем в моей памяти, но красивая, как умеют быть красивыми люди, которые много смеются. Она держала в руках тарелку с пирогом.
— Паш, — сказала она, — не читай за столом, остынет.
Он поднял голову.
— Лен, я чуть-чуть. Тут про часовую выставку на Покровке, они пишут про нас.
— Про нас? Ну-ка…
Она подошла, заглянула ему через плечо. Положила руку на плечо. Он накрыл её своей.
Я стоял в дверях и видел, как они это делают, так просто, без нарочитости, как дышат.
Из третьей комнаты донеслась музыка.
Это был Чайковский. «Октябрь». Осенняя песнь. Медленно, нежно, с лёгким нажимом на третью ноту, как будто кто-то давно эту пьесу любил и знал, где она болит. В дверях появилась девушка. Высокая, в клетчатой рубашке, с растрёпанными волосами, собранными в пучок. Девятнадцать лет. Очки. Она вытирала руки о джинсы.
— Пап, — сказала она, — ты опять не вытер ноги. Там следы по всему коридору.
— Я? Не может быть.
— Может. Мам, скажи ему.
— Паша, — сказала Лена.
— Я виноват, виноват, — засмеялся тот, другой, поднимая руки. — Иду.
Маша подошла к пианино. Села. Поправила ноты. Взяла первую ноту. Та же самая нота. Она играла «Октябрь» без запинки, свободно, как играет человек, у которого эту пьесу никто никогда не прерывал.
Я стоял и слушал. Слёзы лились по лицу, и я не вытирал.
— Вот, — сказал Чёрт за моей спиной. — Это дорога, по которой вы не пошли.
Я не ответил.
— Он такой же часовщик, как вы. У него мастерская на Покровке, в бельэтаже, с витриной. Он не пил. Не потому что лучше вас. Просто в один день, первого октября, он зашёл в магазин за бритвой и не взял коньяк. Всё. Одна покупка. Одна маленькая, ничтожная покупка. А результат — вот.
Он помолчал.
— Я не говорю, что это вы виноваты. Я говорю, что это… Бухгалтерия. Каждый день у вас на счёте накапливаются проценты. За ту жизнь. Которой нет. За те ноты, которые не сыграны. За те ужины, на которых вас не было. За вечер, на котором вы не вытерли ноги.
— Зачем вы мне это показываете? — спросил я. Голос сорвался.
— Чтобы вы знали цену.
— Какую?
— Сегодняшнюю. — Он вздохнул. — Каждая ваша трезвая секунда, Павел Николаевич, это платёж по долгу. Вы платите. Всю жизнь. И никогда не расплатитесь, потому что та жизнь не вернётся. Я хочу, чтобы вы это понимали. Не для того, чтобы мучить. Для того, чтобы вы перестали ждать, что когда-нибудь будет «как раньше». Не будет. Будет только вот это. Одна комната. Одна мама. Одна дочь, которая приедет посмотреть на бабушку.
В комнате Маша доиграла последний аккорд. Лена, стоя в дверях, захлопала. Тот, другой я, подошёл, положил руки ей на плечи, сказал что-то, чего я не расслышал, и она засмеялась и ткнула его локтем в бок.
Я глядел на них. Потом сказал:
— Закрой дверь.
— Что?
— Закрой. Пожалуйста.
Он, помедлив, прикоснулся к дверной ручке. Комната исчезла, и передо мной снова стоял чулан: лыжи, банки, пыльные часы с остановившимся маятником.
Я прислонился к стене. Ноги не держали. Он стоял рядом, молча.
— Он счастливый, — сказал я наконец.
— Да.
— Я ему не завидую.
— Правда?
— Нет. — Я вытер лицо рукавом. — То есть… завидую, конечно. Как не завидовать. Но это не то, что ты думаешь.
Он ждал.
— Он никогда не узнает, — медленно сказал я, подбирая слова, — как это: когда тебе приносят суп. Он никогда не сидел на скамейке в три часа ночи с телефоном у уха, пока человек рассказывает про муху Анфису. Ему не говорили: «Вставай. Умоемся». Он не слышал, как мама произносит «кот» после инсульта. Он не плакал в плечо большому мужику в бушлате. У него всё было нормально. Понимаешь? Просто нормально. И он не знает, чего ему не хватает.
— Это не аргумент.
— Знаю. Он счастливее меня. Я не спорю. Он, возможно, лучше меня. Но он не я. И мне как-то неловко, что я ему сочувствую.
Чёрт молчал.
— Спасибо, что показал, — сказал я. — Правда. Я не злюсь. Но платить я не буду.
— То есть?
— Проценты. Я ничего не плачу. Это не долг. Я просто живу в той, которая есть. Она, наверное, хуже. Но она моя. И вообще, с чего ты взял, что там, у него, всё так хорошо? Может, он тоже ночью просыпается и думает: а вдруг всё это неправда.
— Не думает, — сказал Чёрт.
— А ты откуда знаешь?
— Я его не видел до этого дня. Это был… — Он замялся, и мне показалось, что он смутился по-настоящему. — Это была… постановка. Я собрал её из ваших воспоминаний. Вы хотели такую жизнь, и она у вас в голове есть. Я достал её, как достают из кармана. Он, возможно, на самом деле несчастен. Я не знаю. Таких комнат я не посещал.
— То есть ты показал мне картинку.
— Картинку, — признал он. — Хорошую. Сделанную, между прочим, с большим тщанием.
Я засмеялся. Не мог удержаться. Это был нервный, измождённый смех, от которого я сполз по стене на пол.
— Это нечестно, — сказал я. — Ты же говорил, что не врёшь.
— Я не лгал. Я сказал: «Вот дорога, по которой вы не пошли». Вы же не пошли. Всё правда.
— Мерзавец, — сказал я без злобы.
— Профессионал, — поправил он. Но в голосе прозвучало что-то вроде облегчения.
Я сидел на полу в коридоре, на старом линолеуме, привалившись к стене, и смотрел на закрытую дверь чулана. За ней были лыжи, банки и часы с остановившимся маятником. Из комнаты доносилось тихое ровное дыхание матери и тиканье трёх часов.
— Ложитесь, — сказал Чёрт. — Завтра у вас тяжёлый день.
— Ты тоже иди.
— Мне идти некуда, — сказал он спокойно. — Но спасибо.
Я лёг на коврик в проходной комнате. Он ещё немного посидел на табуретке в кухне, я слышал, как он хрустит сушкой. Потом хрустеть перестал.
Когда я засыпал, мне показалось, что где-то рядом, очень тихо, кто-то играет Чайковского. Кто-то неумелый, сбивающийся, одним пальцем. Я долго не мог понять, кто, потом догадался: это тикали часы.
* * *
В воскресенье утром выпал снег.
Я встал в шесть, умылся, побрился, надел чистую рубашку, посмотрел в зеркало и снял её. Надел свитер. Снял. Надел снова рубашку. Кот наблюдал за моими метаниями с видом человека, который не вмешивается в чужие любовные дела.
В одиннадцать я поехал на вокзал. Взял с собой цветы, купил их в киоске у метро: пять жёлтых хризантем в целлофане. Продавщица спросила: «Для любимой?» Я сказал: «Для дочери». Она сказала: «Тем более».
Московский вокзал в декабре — это шумное, пахнущее мокрой одеждой и хот-догами место, где на табло мелькают номера путей, и люди с чемоданами несутся мимо тебя, как вода мимо камня. Я встал у выхода с перрона, у колонны, и ждал. Часы на стене показывали 13:31. Я сверил с телефоном. Разница: четыре секунды. Хорошие часы.
Поезд пришёл вовремя.
Я смотрел, как из вагонов выходят люди: семьи, пары, одинокие мужчины с портфелями, две бабушки с сумками на колёсах. Они шли по перрону, и толпа редела, а её всё не было. Мне стало холодно в животе. Подумал: не приехала. Передумала. Села в другой поезд.
Потом я увидел её.
Она вышла из последнего вагона. Высокая. Выше, чем я ожидал. В тёмно-зелёной парке с капюшоном, в джинсах, в тяжёлых ботинках, с рюкзаком за спиной и сумкой через плечо. Волосы тёмные, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Очки в тонкой оправе. Лицо… Лицо Лены, да, с этим упрямым подбородком. Но глаза мои. Серые, чуть прищуренные, как у человека, который всё время смотрит на какую-то мелкую деталь.
Она шла по перрону, оглядываясь, и я вдруг заметил, что она не знает, куда идти. Конечно, не знает: она в этом вокзале ни разу не была одна.
Я шагнул вперёд. Потом остановился. Потом снова шагнул.
Она увидела меня метров с двадцати. Остановилась. Я тоже. Между нами текла толпа, и мы стояли, как два островка на реке, и смотрели друг на друга.
Потом она пошла. Медленно, не спеша. Подошла вплотную. Остановилась в метре.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Голос у неё был ниже, чем я помнил. Глубже. С лёгкой хрипотцой, как у Лены.
— Это тебе, — сказал я и протянул хризантемы. — Ну… Не знаю. Просто.
Она посмотрела на цветы. Потом на меня. Потом взяла.
— Спасибо, — сказала она. — Они жёлтые.
— Да.
— Жёлтые — это к разлуке.
— Я не знал.
— Я шучу. — Уголок её рта дёрнулся. — Ты постарел.
— Ты выросла.
— Это закон природы, — сказала она.
Мы стояли и не знали, что дальше. Люди обтекали нас с двух сторон. Кто-то задел её чемоданом, она сдвинулась, и вдруг оказалась очень близко. Пахло от неё холодом, дорогой и кофе.
Она поставила цветы на сумку, шагнула ко мне и обняла. Быстро, неловко, одной рукой, как обнимают дальнего родственника на похоронах. Но обняла. Я стоял, не зная, куда девать руки, и в конце концов положил одну ей на спину, на колючую ткань парки. И почувствовал, что она чуть-чуть, на долю секунды, прижалась.
Потом отстранилась.
— Ладно, — сказала она, отступив на шаг. — Поехали к бабушке.
* * *
В маршрутке мы сидели рядом на заднем сиденье. Она смотрела в окно, я смотрел на её профиль. За окном мелькали заводские корпуса, мосты, гаражи, снег. Она сказала:
— Я не думала, что тут так мало изменилось.
— Что-то изменилось. Ту остановку снесли.
— Ту, где пончики?
— Ага.
— Жалко.
— Да.
Мы помолчали. Потом она спросила:
— Мама сказала, ты… В общем, что ты… — Она запнулась. — Что ты не пьёшь.
— Не пью.
— Сколько?
— Семь лет и почти три месяца.
Она кивнула, не оборачиваясь.
— Мама говорила, ты каждый раз клялся.
— Знаю.
— И каждый раз…
— Знаю, Маш.
— Я не хочу сейчас об этом.
— Хорошо.
— Просто чтобы ты понимал: я не верю. То есть… Не потому что я думаю, что ты врёшь. А потому что у меня внутри, — она постучала пальцем по груди, — как будто стоит такая фильтровальная бумага. Я слышу слова и не пропускаю.
— Понимаю.
— Это не значит, что я не рада, что ты… — Она остановилась. — Мне просто надо привыкнуть.
— Привыкай.
Она повернулась, наконец, и глянула на меня. Серые глаза за стёклами очков.
— Ты как-то странно говоришь.
— Как?
— Спокойно. Раньше ты… Ну, мог кричать. Или, наоборот, говорил много и быстро. А сейчас медленно. Как будто тебя заводили.
— Это таблетки, — неожиданно для себя сказал я. — Ну, и годы. Я к врачу хожу. Принимаю одно… Антидепрессант. Недавно.
Она молчала.
— Я не хочу, чтобы это… Чтобы ты думала, что я что-то скрываю. Это просто… — Я замялся. — Я был не в порядке.
— Ты раньше никогда так не говорил.
— Раньше я не умел.
Она долго глядела на меня, потом опять отвернулась к окну.
— Мне Олег сказал, — произнесла она, — что у тебя, наверное, есть шанс. Что люди, которые доходят до такого дна, иногда… Ну, меняются. Он сказал, что надо дать тебе возможность.
— Он хороший человек.
— Он хороший человек, — сказала Маша. — Это тоже… неудобно.
Я промолчал и просто сидел, глядя, как за окном светлеет снег.
— А чем ты занимаешься? — спросил я наконец. — Мне мама пересказывала, ты на физтехе… Что там?
— Квантовая механика, — сказала она. — Второй курс. Начали в сентябре. Мозг кипит.
— Это что, где всё сразу?
— Что «всё сразу»?
— Ну… Электрон, который и там, и там.
Она повернулась, посмотрела на меня с интересом.
— Откуда ты знаешь?
— Читал. Ну, не читал. Слышал. Кот Шрёдингера. Живой и мёртвый одновременно.
— Кот Шрёдингера не про кота, — сказала Маша, и в глазах у неё впервые что-то загорелось. — Это мысленный эксперимент, который придумали, чтобы показать абсурдность… В общем, он не хотел показать, что кот правда и живой, и мёртвый. Он хотел сказать: смотрите, к чему приводит одна интерпретация. А все решили, что это про кота и подхватили. Но вообще идея такая, что пока ты не посмотришь, система находится в суперпозиции. Не «мы не знаем, в каком она состоянии». А именно в обоих сразу. Пока не произойдёт измерение.
— Суперпозиция.
— Ага.
— Красивое слово.
— И красивая штука, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то детское. — Я потом тебе покажу. То есть… если захочешь.
— Захочу.
Она кивнула и снова отвернулась. Но я заметил, что она улыбается.
* * *
Мама узнала её сразу.
Мы вошли в квартиру, я снял куртку с Маши, повесил на крючок. В коридоре нас встретил кот. Он вышел, посмотрел на Машу единственным глазом, обнюхал её ботинки, потёрся о ногу и издал странный, глубокий звук, похожий на урчание мотора. Маша присела, погладила его.
— Это кто?
— Балансир.
— Балансир? — Она подняла голову. — Это деталь часов.
— Ага.
— Ты кота назвал деталью часов.
— Он и есть деталь. Держит всё в равновесии.
Она засмеялась. Тихо, коротко. Но засмеялась.
В комнате лежала мама. Она повернула голову, когда мы вошли. Левый глаз открылся, и я увидел, как на лице её что-то происходит: медленно, как рассвет на старой фотографии. Она смотрела на Машу долго. Потом губы её шевельнулись.
— Маш… — сказала она. — Маш-ка.
Маша застыла на пороге. Рюкзак соскользнул с плеча, глухо стукнулся об пол.
— Баба, — сказала она.
— Маш-ка.
Это было третье слово. Я не знал, что мама его помнит. Она смотрела на внучку, и левая рука её, дрожа, поднялась над одеялом и потянулась.
Маша подошла. Села на край кровати. Взяла эту руку обеими своими и прижала к щеке. Я стоял в дверях и видел, как у неё вздрагивают плечи. Она не издавала ни звука. Просто плакала, беззвучно, как умеют только взрослые, которые научились делать это так, чтобы никто не слышал.
Я вышел на кухню. Включил чайник. Поставил три кружки: себе, ей и, подумав, для себя ещё одну. Потом убрал лишнюю. Руки не слушались.
— Хорошо, — сказал голос за спиной.
Я не обернулся.
— Не сейчас.
— Простите.
— И… — Я поставил кружки на стол. — Спасибо за вчерашнее. Хоть это и была картинка.
— Не за что, — сказал он. — Но вы, пожалуйста, не рассказывайте дочери про мою постановку. Она, видимо, умная девочка. Расскажет в университете. Мне потом не отмоешься.
Я хмыкнул.
В ту ночь мы спали втроём в двух комнатах: мама на кровати у окна, Маша на диване в проходной, я на полу рядом на коврике, в спальнике, среди запахов нафталина и яблок. Свет выключили в одиннадцать. Я лежал в темноте и слушал, как она дышит. Редкое, чуть неровное дыхание человека, который только что приехал из другого города и ещё не решил, где он.
— Пап, — сказала она в темноте.
Я замер. Она не называла меня так три года.
— Что?
— Ты правда не пьёшь?
— Правда.
— Семь лет?
— Семь лет и три месяца.
Тишина. Тиканье часов. Тихое мамино посапывание.
— Я на тебя злюсь, — сказала она.
— Знаю.
— Очень.
— Знаю.
— И я не хочу, чтобы это прошло.
— Не надо, — сказал я. — Не проходи. Пока не захочешь.
Она помолчала. Потом я услышал, как она поворачивается на диване, как шуршит одеяло.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, Машенька.
Я лежал в темноте с открытыми глазами и слушал, как тикают трое часов, у каждых свой голос, и как дышат двое самых близких мне людей, и думал: вот. Вот оно. Не всё, не как раньше, не как в той комнате за чуланом. Но вот.
А потом я подумал: и этого достаточно.
Но тут же испугался этой мысли, потому что знал: достаточно никогда не бывает. И что в самом тихом, самом тёплом вечере всегда прячется кто-то с авоськой и гранёным стаканом в газете, который ждёт, когда ты скажешь «достаточно», чтобы объяснить, что это ненадолго.
Глава 14. Новый год
Ёлку мы делали из шестерёнок.
Это придумала Маша, на второй день, когда мы с ней, как два незнакомых человека в общей очереди, неловко топтались по квартире и не знали, чем заняться. Она заглянула в мою коробку с деталями, ту, которую я привёз из мастерской, чтобы дома по вечерам разбирать чужие будильники. Достала горсть латунных колёсиков, поднесла к свету и сказала:
— Это же красиво.
— Это мусор. Из неремонтопригодных.
— Они блестят.
— Ну, блестят.
— Давай сделаем игрушки.
Я не сразу понял, что она говорит серьёзно. Но она уже сидела на полу, скрестив ноги, перебирала детали, раскладывала их по размерам, как раскладывают камешки на пляже. В её лице появилось выражение, которого я не видел с её двенадцати лет: сосредоточенное, чуть высунув кончик языка. Тот же взгляд, с которым она когда-то училась играть Чайковского.
Мы купили на рынке маленькую ёлочку. Двадцать восьмого, в воскресенье, на сормовском рынке ещё продавали остатки: мужик в тулупе с носом цвета редиски сидел на ящике, окружённый зелёными хвойными пирамидками, и предлагал нам взять самую лохматую за четыреста. Мы взяли самую маленькую, метр двадцать, за двести пятьдесят, потому что больше в моей комнате с кроватью для мамы поставить было некуда. Притащили домой. Поставили на тумбочку у окна, в ведро с песком, который я принёс. Мама глядела на это с постели и издавала звуки одобрения.
А потом начались шестерёнки.
Маша брала проволоку, тонкую, медную, какой я закрепляю мелкие детали, и накручивала на неё шестерёнки, большие и маленькие, чтобы получались гирлянды. Из старых циферблатов, снятых с неремонтопригодных часов, вырезала круглые донышки с цифрами, и они у неё превращались в медальоны. Я сидел напротив и придумывал подвески: из пружинок, из стрелок, из пластинок от старых механизмов. У нас получился странный, блестящий, звенящий набор. Когда мы повесили всё на ёлку, и Маша включила гирлянду из лампочек, которую одолжил Армен, ёлка вспыхнула золотом и медью, и в каждой шестерёнке отразилась лампочка.
— Красиво, — сказала Маша. Голос её дрогнул. — Правда красиво.
— Да, — сказал я.
Мы стояли рядом и смотрели. Мама на кровати вытянула шею, чтобы лучше видеть. Потом сказала, очень отчётливо, как будто давно приготовила:
— Ёл-ка.
Это было четвёртое слово.
— Баба! — закричала Маша. — Ты сказала «ёлка»!
— Ёл-ка, — повторила мама, довольная.
Кот влез на тумбочку, понюхал латунную шестерёнку и сбил её лапой. Она покатилась по полу и звякнула об ножку кровати. Мы расхохотались все трое. Мама, по-моему, тоже, одной половиной лица.
Я записал в тетради: «Ёлка из шестерёнок». И ниже: «Маша смеялась».
* * *
Дни между двадцать восьмым и тридцать первым прошли как-то слитно, как на хорошей плёнке. Утром я шёл на работу, она оставалась с бабушкой. Днём она приходила в мастерскую, присаживалась на табуретку и наблюдала, как я работаю. Первый раз я боялся: руки не слушались, как у студента на экзамене. Она сидела тихо, подперев щёку ладонью, и смотрела. Потом спросила:
— А что это?
— Баланс.
— Он колеблется.
— Да. Это главная часть. Он отмеряет время. Туда-сюда, пять раз в секунду.
— Как маятник.
— Только маленький, на пружинке. Называется спираль. Вот эта тонкая нитка.
— Тоньше волоса.
— Тоньше.
Она наклонилась ближе, и я дал ей лупу. Она смотрела, не дыша.
— Это же осциллятор, — сказала она. — Гармонический. С затуханием, которое компенсирует пружина через спуск.
— Наверное.
— Нет, правда. Пап, ты понимаешь, что ты чинишь то, о чём я учебники читаю?
— Я не читал учебники.
— Зато руками понимаешь.
Я не знал, куда деть глаза. Это были, наверное, самые лучшие слова, которые мне говорили за последние пятнадцать лет, и я не сумел на них ответить, а просто поправил пинцетом винтик, который и так стоял на месте.
Армен, конечно, не упустил случая. Он появился у моего окошка в первую же минуту, в своей кепке, с чайником, и сказал:
— Так это дочь!
— Да.
— Красавица! Умница! Смотри, как на отца похожа!
— Спасибо, — сказала Маша, смущаясь.
— Я Армен. Сосед. Ты чай пьёшь? Конечно, пьёшь. Сейчас налью. С вареньем?
— Не надо…
— Надо, надо. Худая какая. Вся в отца.
Она вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами: «Не спорь». Она осталась и выпила три чашки.
Потом пришла Зинаида Львовна, взглянула на Машу долгим внимательным взглядом, спросила, где она учится, и, услышав «физтех», всплеснула руками:
— Голубушка, да вы же будущая Софья Ковалевская!
— Не думаю.
— А я думаю. Павел Николаевич, вы знаете, что у вас дочь будущая Ковалевская? Вы хоть понимаете?
— Понимаю, — сказал я.
— Хорошо. Пётр Семёнович! Подойдите, здесь замечательная девочка!
Пётр Семёнович, возникший откуда-то в своей ушанке, послушно подошёл, снял шапку и поздоровался с Машей за руку. Он спросил про университет, про преподавателей, про то, какую литературу она читает по специальности. Маша отвечала подробно. Они с ним проговорили минут двадцать, забыв обо мне. Я сидел за своим столом и слушал, как дочь рассказывает бывшему автозаводскому технологу про уравнение Шрёдингера, а он кивает и вставляет: «А мы в семьдесят втором делали расчёты на логарифмической линейке». И что-то во мне, давно свёрнутое в тугую пружину, потихоньку отпускало.
Чёрт стоял в углу рынка, у киоска. Не подходил. Я видел его краем глаза: серое пятно в толпе. Один раз он поймал мой взгляд и приподнял воображаемую шляпу. Больше ничего.
* * *
Тридцать первого декабря я встал в шесть утра и начал готовить.
Оливье, селёдка под шубой, холодец (рецепт мне продиктовала Маша), пирог с капустой от Нины Аркадьевны, которая прислала его с Верой накануне. Я резал, варил, жарил, и впервые за много лет не думал, что делаю это для кого-то, а делал просто, как дышат.
Вера приехала в половине девятого вечера. В новой толстовке: чёрной, но с блёстками на воротнике. С огромным пакетом, из которого торчали мандарины и мишура.
— Я не знала, что принести, — сказала она, остановившись в дверях. — Ну… вот. Мандарины. И вот это.
Она вытащила коробку, в которой лежал торт. Маленький, круглый, с шоколадной глазурью, и на глазури белой кремовой надписью: «С Новым годом, Тамара Ивановна!»
— Сама испекла?
— Нет. Заказала в пекарне, у той, у которой я логотип делала. Они сделали скидку. Хлебница, помнишь?
— Помню.
— Они до сих пор не поняли, что она гроб напоминает. Но это не важно.
Маша стояла в коридоре, наблюдая за ней с любопытством. Я представил их:
— Вера, это Маша, моя дочь. Маша, это Вера, мы вместе… В группе.
— Привет, — сказала Маша.
— Привет.
Они посмотрели друг на друга, как смотрят две сверстницы, которые только что поняли, что одна из них слишком многое знает про другую.
— Ты рисуешь? — спросила Маша.
— Логотипы.
— Круто. А я физик.
— Знаю. Паша говорил.
— Он говорил? — Маша быстро взглянула на меня. — Что?
— Что ты умная.
Маша покраснела. Я отвернулся к плите, чтобы не показывать, что у меня тоже слегка горят уши.
Палыч пришёл в девять. Тихо, в чистой рубашке и пиджаке, с двумя бутылками лимонада «Дюшес» и огромной коробкой конфет «Белочка». Маша увидела его в дверях и замерла. Она видела его когда-то давно, в детстве, мельком, как большого человека на лестнице. Но теперь он показался ей другим.
— Сергей Павлович, — сказал он, протягивая руку. — Сосед.
— Маша.
— Знаю. Много слышал.
— Ничего плохого? — спросила она с вызовом.
— Только хорошее. Правда. — Он улыбнулся. — Если бы вы знали, как он про вас говорит.
— Как?
— Не скажу. Это его дело.
Он прошёл на кухню, поставил лимонад на стол. Кашлянул. Я заметил, что Маша, стоявшая у дверного косяка, проводила его долгим взглядом, и в её лице что-то изменилось. Не жалость. Внимание.
За стол сели в одиннадцать. Мы придвинули его к маминой кровати, чтобы она могла видеть всех. Мама лежала на подушках, в красном платке, который ей подарила Вера. Рядом на тумбочке мигала ёлка. На столе стояло всё: салаты, селёдка, холодец, пирог, торт, мандарины, ваза с шоколадными конфетами. В центре возвышались бутылки: «Дюшес», «Тархун» и две бутылки безалкогольного шампанского, которые я купил в «Пятёрочке» и аккуратно поставил так, чтобы никто не принял их за настоящие.
— Ну? — сказала Маша, оглядывая стол. — А нормального нет?
— Нет, — сказал Палыч.
— Совсем?
— Совсем.
— А если бы кто-то захотел?
— Не захочет, — сказал Палыч.
— Но если…
— Маша, — сказал я.
— Что? Я спрашиваю. Я не про тебя.
— Это про всех, — спокойно ответил Палыч. — Здесь у нас правило: если захочется, говоришь вслух. Не молча. Вслух. «Мне хочется». И все поднимают головы, и кто-нибудь говорит: «Угу». И всё. Тогда уже не так страшно.
— Мне хочется, — неожиданно сказала Вера.
Все повернулись к ней. Она сидела, обхватив бокал с лимонадом двумя руками, и смотрела в скатерть.
— Прямо сейчас. Нет, не сильно. Слегка. Как зуд.
— Угу, — сказал Палыч.
— Угу, — сказал я.
— Угу, — сказала Маша, чуть помедлив, и смутилась.
— Ну вот, — сказала Вера и улыбнулась. — Прошло.
Мама, которая молча наблюдала за всей этой сценой, медленно подняла левую руку и погладила воздух. Не знаю, что это значило. Но лицо у неё было спокойное.
Чёрт сидел на подоконнике. Я заметил его в начале одиннадцатого. Он пристроился за шторой, тихо, как человек, который пришёл без приглашения, но старается не мешать. На коленях у него лежала горка мандариновых корок. Он аккуратно, одну за другой, чистил мандарин и, судя по всему, вовсе не собирался его есть: просто чистил, и корки складывал стопкой. Я посмотрел на него. Он едва заметно пожал плечами: мол, праздник.
Мама повернулась в ту сторону. Левый глаз её прищурился. Она смотрела на подоконник долго, спокойно, как смотрят на назойливую муху. Потом подняла левую руку, ткнула пальцем в сторону шторы и сказала твёрдо, внятно, на весь стол:
— Нет.
Все замолчали.
— Баб? — Маша обернулась. — Что нет?
— Нет, — повторила мама.
Она не отводила взгляда от шторы.
— Тамара Ивановна, — осторожно сказал Палыч, — там никого нет.
— Нет, — сказала мама, не соглашаясь.
Чёрт на подоконнике замер с мандарином в руке. Лицо его, как мне показалось, на секунду утратило всякое выражение. Потом он аккуратно положил мандарин, встал и, не говоря ни слова, поправил пальто. Мне показалось, что он смущён.
— Меня выставили, — сказал он шёпотом, заметив мой взгляд. — Прямо из комнаты. Женщина с афазией. Любопытно. Я вас, пожалуй, оставлю. До боя курантов.
Он поклонился маме и исчез. Мама проводила его глазами. Потом удовлетворённо откинулась на подушку и закрыла глаза.
— Что это было? — прошептала Маша.
— Бабушка не любит сквозняков, — сказал я.
Палыч не улыбнулся, но в глазах у него что-то мелькнуло. Он, видимо, всё понял. Или не всё. Но кивнул.
* * *
В двадцать три сорок пять зазвонил телефон.
Мы сидели за столом. По телевизору шёл какой-то «голубой огонёк», в котором поющие люди в блёстках пели что-то про снег. Палыч рассказывал про Новый год в кабине фуры на перегоне под Новосибирском: как он в тридцатиградусный мороз открыл дверь на мосту, чтобы услышать, как бьют куранты по радио, и как замёрз язык. Вера смеялась, закрывая рот ладонью. Маша слушала, подперев щёку. Я нарезал торт.
Телефон лежал на подоконнике. Я посмотрел на экран и увидел: «Рустам».
Я взял трубку.
— Паха, — сказал голос. Он был странный: слишком тихий, с каким-то мокрым хрипом, и на заднем плане гремела музыка, и кто-то орал. — Паха, я… Прости. Я дурак.
У меня остановилось сердце.
— Где ты?
— Тут… «Берлога». На Кораблестроителей. Знаешь?
— Знаю. Ты пил?
— Три. Три стакана. Всего три. Я не… Паха, мама позвонила. Сказала: «С наступающим, сынок, я тобой горжусь». Я не смог. Сидел в машине, слушал, а потом пошёл… Я не хотел. Я просто хотел… Чтобы не…
Он замолчал. Я слышал его дыхание.
— Рустам, слушай меня. Сиди там. Не двигайся. Не заказывай. Я еду.
— Паха, не надо. Праздник. У тебя гости.
— Сиди там. Я приеду.
Я положил телефон. Все смотрели на меня.
— Рустам, — сказал я. — Сорвался.
— Где? — спросил Палыч, вставая.
— Ты не поедешь, — сказал я.
— Паша…
— Ты не поедешь. Ты болен. Ты сидишь здесь, с мамой. Я один.
— Нет, — сказала Маша.
Я обернулся. Она стояла, уже в парке, с шапкой в руке, и лицо у неё было белое.
— Я с тобой.
— Маша, это…
— Пап. — Она глянула на меня. — Я с тобой.
Я хотел возразить. Но Палыч положил мне руку на плечо и тихо сказал:
— Пусть едет. Ей надо.
Я не понял, что он имеет в виду. Но кивнул.
* * *
Такси нашлось только через двадцать минут, и ехали мы по пустым новогодним улицам, где в окнах мигали гирлянды, а на перекрёстках стояли редкие компании с бенгальскими огнями. Маша сидела рядом, молча, сжав в руках шапку. Я смотрел в окно.
— Пап, — сказала она.
— Что?
— Что мы будем делать?
— Заберём его.
— А если он не захочет?
— Захочет.
— Откуда ты знаешь?
— Он позвонил, — сказал я. — Человек, который не хочет, не звонит.
«Берлога» оказалась пивной на первом этаже торгового центра: низкие потолки, деревянные столы, неоновая вывеска с медведем. В зале было человек восемьдесят: шумно, душно, пахло жареным луком и пивом. Над баром висел телевизор, и все смотрели в него: до курантов оставалось семь минут. Люди держали бокалы и кружки, смеялись, кричали. Какая-то женщина в мишуре на шее плясала между столами.
Я искал глазами Рустама и не находил. Потом увидел его: в самом углу, у стены, за маленьким столиком. Он сидел, согнувшись, обхватив голову руками, и перед ним стоял стакан. Гранёный. Полный наполовину.
Я замер.
Это было так неожиданно, что мне на секунду показалось, что я схожу с ума. Гранёный стакан. Простой, советский, с семнадцатью гранями. Полный наполовину прозрачной жидкостью.
— Пап? — Маша тронула меня за рукав. — Пап, ты чего?
— Ничего.
Я пошёл к столику. Люди расступались: кто-то толкнул меня плечом, кто-то извинился. Я подошёл, сел напротив Рустама. Он не поднял головы.
— Рустам.
Он вздрогнул. Медленно поднял лицо. Красное, мокрое, с воспалёнными глазами. Увидел меня и вдруг заплакал, беззвучно, прямо так, с открытым ртом, как плачут дети.
— Паха… Я всё испортил…
— Ты не пил до конца, — сказал я.
— Что?
— Стакан. Он полный наполовину. Ты не допил.
Он посмотрел на стакан, потом на меня.
— Я… Не смог… Я первые три выпил. Потом налили ещё, а я… Просто сидел. Смотрел. Не мог пить. И не мог не пить.
— Давай я его уберу.
— Не надо.
— Рустам.
— Не надо. — Он схватил меня за руку. — Не надо, Паха. Если ты уберёшь, я… Я не знаю.
Я сидел и глядел на него. На огромного таксиста с голосом, которым можно разгонять голубей, превратившегося в мальчика, сидящего в углу пивной в новогоднюю ночь. Слов у меня не нашлось. Я просто накрыл его руку своей и молчал.
Маша подошла к столику. Остановилась рядом. Я видел её краем глаза: бледная, с широко открытыми глазами, в парке и шапке. Она смотрела на Рустама, потом на стакан, потом на меня.
— Пап, — сказала она. — Можно, я…
— Что?
— Можно я сяду?
Я кивнул. Она села рядом с Рустамом, не глядя на него, положила шапку на стол.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я Маша.
Рустам, не отнимая руки, посмотрел на неё мутными глазами.
— Маша?.. — сказал он. — Дочь?
— Дочь.
— А… Паха про тебя говорил. Говорил, что ты умная.
— Это он так говорит.
— Хорошая… — пробормотал Рустам. — Хорошая… Прости, что я тут… В такой вечер…
— Ничего, — сказала Маша.
Все вокруг закричали. Бар взорвался. На экране телевизора пошёл отсчёт: десять, девять… Люди подхватили, закричали хором, бокалы зазвенели. Три, два, один. Куранты. Лопнули хлопушки, посыпались конфетти. Кто-то заорал «Ура!», кто-то запел. Женщина в мишуре обняла какого-то мужика и закружила его. Все целовались, смеялись, чокались.
А мы сидели втроём за маленьким столиком в углу и смотрели на гранёный стакан с водкой, налитой до середины.
— Хочешь, я скажу тебе одну вещь? — сказал я Рустаму, перекрикивая шум.
— Говори.
— Ты вчера был трезвый. Вчера — четырнадцать месяцев. А сегодня — ноль. Но… — Я помолчал. — Это не то, что ты думаешь. Ты не потерял четырнадцать месяцев. Они прошли. Они были. Их никто не отнимет. Ты сидишь сейчас на другой ступеньке. Ты не упал. Ты присел.
— Это Палыч говорит? — спросил Рустам.
— Палыч так говорил. А я теперь тоже так говорю.
Он глядел на меня.
— Ты можешь выпить, — сказал я. — Это правда. Ты можешь прямо сейчас взять и допить. Никто не остановит. Я не остановлю. Но тогда у тебя будет ещё одна ступенька вниз. А можешь встать и пойти со мной, и тогда завтра будет понедельник. Не воскресенье, а понедельник. Начало.
Он молчал. Люди вокруг пели «С Новым годом, с новым счастьем». Маша, сидевшая рядом, вдруг тихо взяла стакан и пододвинула к себе. Я вздрогнул. Она подняла его, взглянула на свет. Потом встала, подошла к стойке бара, которая была в трёх шагах, и поставила стакан перед барменом.
— Это нужно вылить, — сказала она.
Бармен, молодой парень в красном колпаке, посмотрел на неё с удивлением. Она не отвела взгляд.
— Пожалуйста.
Он взял стакан, вылил в раковину и протянул ей обратно пустой. Она поставила его на стойку и вернулась к нам.
Рустам смотрел на неё, и по его лицу текли слёзы.
— Спасибо, — сказал он. Голос у него сорвался. — Паха, у тебя замечательная дочь.
— Знаю, — сказал я.
Мы вывели его на улицу. Он шёл между нами, цепляясь за наши плечи, спотыкаясь, и Маша несла его куртку. На улице было морозно и ясно, в небе вспыхивали салюты, красные, зелёные, золотые, и по всему городу гремело и хлопало. Мы стояли на тротуаре, трое, под взрывами, и Рустам вдруг засмеялся.
— Красиво, — сказал он.
— Красиво, — согласилась Маша.
Я посмотрел на неё. Она смотрела вверх, в небо, где распускались огненные цветы, и в очках её отражались вспышки. На лице у неё было выражение, которого я не видел никогда: открытое, чуть растерянное, взрослое.
* * *
Мы привезли его к нам. Положили на кухонном полу, на матрасе, укрыли одеялом. Вера принесла чай, сладкий, с лимоном. Палыч сел рядом на табуретку и просидел до утра. Они проговорили что-то долго, тихо, голосами, которые я не слушал: это был их разговор.
Я слышал только, как Палыч сказал:
— Год — это не стена, это лестница. Ты с неё не упал. Ты присел. Завтра в понедельник скажешь: «Меня зовут Рустам, и у меня ноль дней». И все ответят: «Здравствуй, Рустам». И всё. Начнёшь.
— Мне стыдно.
— Конечно. А как иначе? Это нормально. Стыд — он как температура: показывает, что организм борется.
К четырём утра Рустам уснул. Вера ушла домой. Мама спала. Палыч, закрыв за собой дверь, спустиося на свой этаж. Мы с Машей остались на кухне вдвоём.
Она сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в окно. За окном чернело небо, в котором ещё изредка вспыхивали далёкие ракеты. Я сел напротив.
— Пап, — сказала она.
— Что?
— Я должна тебе кое-что сказать.
— Говори.
Она помолчала. Потом начала, тихо, не глядя на меня:
— Тот концерт. В школе. Я тебя не ненавижу за то, что ты пришёл пьяный. Это неправда. Я тогда, в двенадцать лет, очень злилась, да. Но потом… Я поняла. Я злюсь не за концерт.
Я ждал.
— Я злюсь за то, что потом три года боялась, что я такая же.
Сердце у меня перестало биться.
— Мама мне говорила: «Это болезнь, наследственная». Я прочитала в интернете. Предрасположенность. Генетика. Что у детей алкоголиков вероятность в три-четыре раза выше. Я тогда решила: ну всё, я пропала. Каждый раз, когда на студенческой вечеринке мне давали бокал вина, я думала: «А вдруг я не смогу остановиться». И проверяла себя. Брала бокал и ставила обратно. И так — каждый раз.
— Маша…
— Я не пью, — сказала она. — Совсем. Не из принципа. На всякий случай. Мне девятнадцать, я на физтехе, там все пьют, и я, как дура, сижу с чаем и объясняю, что у меня «аллергия».
Слов не было. Горло сжалось так, что я не мог вдохнуть.
— Я виноват, — выдавил я.
— Знаю.
— Я не могу этого исправить.
— Знаю.
Она подняла глаза.
— Но сегодня, — сказала она, — ты поехал за Рустамом. В Новый год. В двенадцать ночи. Ты ушёл от стола, оставив всё, и поехал в какой-то бар, сел напротив него и ничего не сказал. Просто сел. А я стояла рядом и смотрела на тебя. И мне вдруг показалось, что я вижу какого-то другого человека. Не папу. Просто человека. Который умеет.
— Что умею?
— Сидеть. Рядом. — Голос у неё дрогнул. — Я никогда не видела, чтобы ты умел это. Ты всегда либо кричал, либо исчезал, либо плакал. А сегодня ты был.
Я не мог ответить. По щекам у меня текло. Она протянула руку через стол и положила на мою. Маленькая, холодная, с короткими ногтями.
— Я не простила, — сказала она. — Не думай. Это не прощение. Просто… Я увидела. Что ты не только тот, кто пришёл на концерт.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
— Есть за что.
Мы сидели так долго. За окном светлело. На подоконнике, на том самом месте, где сидел Чёрт, лежала одна мандариновая корка, свёрнутая в спираль. Я глянул на неё. Потом на дочь. Потом снова на корку.
Мне показалось, что я слышу, как где-то на лестнице тихо, едва слышно, кто-то уходит вниз.
Утром первого января я проснулся от запаха кофе. Маша варила его в турке Армена, которую он, видимо, подарил ей вчера в мастерской. Рустам спал на полу. Мама глядела на ёлку. На кухне было тепло, окна запотели, и сквозь запотевшее стекло пробивалось низкое розовое солнце.
Я достал тетрадь и написал:
«1. Ёлка из шестерёнок. Мама сказала „ёлка“.
2. Маша села рядом с Рустамом и сказала: „Здравствуйте, я Маша“.
3. Она вылила стакан.
4. Мама сказала „нет“ чёрту. Он ушёл.
5. Маша сказала: „Я не простила. Но я увидела“.
Это больше, чем я ждал. Это больше, чем я заслужил».
Глава 15. Витёк
Маша уехала четвёртого января.
Мы стояли на перроне, под тем же вокзальным табло, на котором шесть дней назад мигал номер её поезда, и я думал, что ничего не понимаю в расставаниях. Мне казалось, что оно должно быть сложнее. Что нужны слова, объятия, обещания. А на деле она стояла напротив меня с рюкзаком, поправляя лямку, и мы оба смотрели куда-то мимо друг друга, на проводницу в красной шапке, на мужика с огромным чемоданом, на голубя, который сидел на рельсе с видом человека, ждущего электричку.
— Ну, — сказала она.
— Ну.
— Я на восьмое марта приеду. Бабушке семьдесят пять. Надо же.
— Приезжай.
— Ты ёлку не выбрасывай. До марта.
— Она осыплется.
— Шестерёнки не осыплются.
Я засмеялся. Она тоже, коротко.
— Фото пришли, — сказала она. — Как бабушка. Как кот. Как… Ну, как всё.
— Пришлю.
— И чтобы без «прочитано» трое суток.
— Маш…
— Шучу. — Она посмотрела на меня. Потом, не говоря ни слова, шагнула ближе и обняла. Не как в первый раз, быстро и одной рукой, а обеими руками, крепко, уткнувшись носом в мой воротник. Пахло от неё хвоей и кофе. Я обнял её в ответ, осторожно, как обнимают что-то хрупкое, и почувствовал, как у неё чуть-чуть вздрагивают плечи.
— Позвони, когда доедешь, — сказал я в её макушку.
— Позвоню.
— Правда?
— Правда. — Она отстранилась. Глаза у неё были красные. — Я тебе позвоню. Не напишу, а позвоню. Голосом.
Она ушла в вагон. Я стоял на платформе, пока поезд не тронулся, и ещё минут десять после, пока его задние огни не растворились в зимних сумерках. Потом пошёл к выходу. Ноги несли меня сами.
— Трогательно, — сказал кто-то рядом.
Он шёл на полшага сзади, как обычно, с авоськой. Лицо серое, усталое. Мне показалось, что он осунулся за эти дни.
— Не сейчас, — сказал я.
— Хорошо.
— Вы же понимаете.
— Понимаю, — сказал Чёрт. — Просто скажу одно: я рад, что вы не пошли в тот бар вчера.
— Я пошёл.
— Не в этом смысле. — Он вздохнул. — Вы поняли.
Я не ответил. Но на выходе из вокзала, в пасмурном морозном воздухе, поймал себя на том, что не злюсь. Это было непривычно. Я прислушался к себе, как прислушиваются к двигателю после ремонта. И понял, что таблетки, которые я принимал уже две недели, что-то делают. Не много. Не чудо. Но мир перестал быть серым целиком. Он стал серым с проблесками: как небо, когда сквозь него слабо просвечивает солнце. Я видел снег, и он был белый. Видел красную шапку проводницы, и она была красная. Это не радость. Это просто возможность видеть цвета.
Дома я первым делом сфотографировал ёлку, маму и кота и отправил Маше. Через две минуты пришёл ответ: «Красиво. Передай бабушке, что я её люблю».
Я передал. Мама медленно кивнула и повторила:
— Маш-ка.
* * *
Витёк пришёл девятого января.
Я узнал его не сразу. Это было в пятницу, после обеда, мороз стоял двадцатиградусный, и рынок опустел: торговки попрятались в павильоны, мужики сидели в машинах с включённым отоплением. Я работал над старым будильником с двумя колокольчиками, который принесла женщина из соседнего дома, и вдруг заметил, что в окошко, в проём, кто-то смотрит.
Лицо. Опухшее, красное, с лиловым синяком под левым глазом. Щетина, седая, клочьями. Шапка-ушанка с одним оторванным ухом, из-под которого торчали светлые волосы, слипшиеся от грязи. Парка, застёгнутая на одну пуговицу. И глаза: голубые, мутные, с красными прожилками, блестящие какой-то слишком живой радостью.
— Паш! — сказал он. — Паша! Живой!
Я его знал. Я не видел его девять лет, но знал так, как знаешь отпечаток собственной ладони. Витёк. Виктор Кобзев, сорок восемь лет, слесарь-наладчик, бывший мой сменщик в цеху, бывший мой друг, бывший собутыльник, бывший человек, с которым я пил столько, что, пожалуй, не вспомнил бы в какой последовательности.
— Витёк, — сказал я.
— Ну а кто? — Он засмеялся хрипло, закашлялся, согнулся, потом выпрямился. — Я! Живой, как видишь! А ты, говорят, завязал!
— Откуда ты знаешь?
— Да весь Сормов знает, Паш! Часовщик, говорят, не пьёт. Семь лет. Я не верил. Говорю: «Не может быть, это же Пашка Ермаков, мы с ним…» Ну, ты понял. Вот пришёл посмотреть.
Он сунул руку в карман парки, и я услышал звон. Знакомый, ни с чем не спутаешь: стекло о стекло.
— Заходи, — сказал я. — Холодно.
Он пролез в будку боком, таща за собой старый рюкзак, пахнущий псиной и кислым. Табуретку для Петра Семёновича занял с размаху, чуть не свалив лампу. Огляделся. Увидел часы на стене, мои отстающие. Присвистнул.
— Ничего себе. Это ты сам?
— Сам.
— Красиво. Только отстают.
— Знаю.
— Подвести бы…
— Знаю, Витёк.
Он замолчал, оглядывая будку. Потом посмотрел на меня, и в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то трезвое, острое, чего не было в этой пьяной улыбке. Как будто на мгновение из-под мутной воды показалась настоящая рыба.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Правда?
— Правда.
— Выглядишь… — Он замялся. — Худой.
— Мне все говорят.
— Но живой.
— Живой.
— Ну и ладно. — Он снова расплылся в улыбке. — Ну и слава богу!
Я смотрел на него и чувствовал странную вещь: не жалость, не отвращение, а теплоту. Старую, застарелую, как привычку, которую давно бросил, но запах которой помнишь. Мы с ним столько вместе прошли. Он был первым, кто налил мне в две тысячи первом, в день, когда я получил диплом. И последним, с кем я пил, перед тем как совсем остался один.
— Паш, — сказал он, и в его голосе зазвучала знакомая интонация: слегка заискивающая, слегка заговорщическая. — Я чего пришёл-то. Давно хотел зайти. Мы ж с тобой как братья. Ну давай, по чуть-чуть. За встречу. У меня есть. — Он похлопал по карману. — Хорошая. «Беленькая». Я для случая берегу.
— Нет, Витёк.
— Да брось. Что ты, святой стал? Я же не заставляю. Просто по рюмочке. Ты ж меня знаешь, я не пристану. За здоровье. За старую дружбу.
— Нет.
— Один раз!
— Я не пью.
— Знаю, что не пьёшь. Но со мной-то можно! Мы ж с тобой…
— Витёк, — сказал я мягко. — Убери.
Он помолчал. Потом, к моему удивлению, не обиделся. Вынул руку из кармана, пустую, и развёл ею.
— Ладно, ладно. Не буду. Я не против. Ты прав. Ты молодец. Я тебя уважаю. — Он кивнул несколько раз подряд, как заводная игрушка. — Просто думал… Ну, не знаю. Что вдруг.
— Спасибо, что понял.
— А чай есть?
— Есть.
— Давай чай.
Я включил чайник. Он сидел на табуретке, потирал руки, покашливал. Руки у него дрожали: так сильно, что пальцы стучали друг о друга. Кожа была жёлтая, не землистая, а именно жёлтая, как старая бумага, и белки глаз у него тоже были желтоватые. Я сделал вид, что не замечаю.
— Видишь? — прошептал голос рядом. Я скосил глаза. Чёрт стоял в углу будки, у самой стены, прислонившись к стеллажу с запчастями. Смотрел он внимательно, почти ласково. — Какой жизнерадостный человек. Правда? Столько энергии. Нет ни мамы с инсультом, ни депрессии, ни счетов за матрас. Полная свобода.
Я не ответил.
— Заметьте, как он смеётся. — Чёрт сложил руки на груди. — За эти пятнадцать минут он смеялся пять раз. Вы за последние семь лет столько не смеялись. Это не упрёк. Просто статистика. Хотите, посчитаем?
— Заткнись, — сказал я шёпотом.
— Что? — Витёк обернулся. — Ты чего?
— Ничего. Это я так. Чайник.
— А. — Он кивнул. — Ты вообще какой-то нервный стал.
Я налил ему чай. Он схватил кружку обеими руками, чтобы не расплескать, и стал пить громко, с шумом, обжигаясь.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо тут у тебя. Тепло. А я в гараже. В гараже у брата, за гаражами у кладбища. Там буржуйка, одеяла. Но холодновато. Знаешь, Паш, я иногда лежу ночью и думаю: хорошо ли, что у меня никого нет. И так думаю: хорошо. Потому что если бы были, я бы им душу выматывал. А так — один. Всё равно. Никому не мешаю.
— А Серёжа? — спросил я.
Он замер с кружкой.
— Какой Серёжа?
— Сын твой.
— А… Ну да. — Он опустил глаза. — Он в Питере. Учится, наверное. Я не знаю. Он мне не пишет.
— Ты ему пишешь?
— Номера нет.
— А Таня?
— Таня… — Он горько усмехнулся. — Таня меня шесть лет назад выгнала. Правильно сделала. Я ей когда-то телевизор пропил. Телевизор, Паш. Представляешь? Она так на меня смотрела… — Он замолчал. — Ладно. Не будем.
Я смотрел на него: на жёлтое лицо, на дрожащие руки, на синяк под глазом, который, видимо, ему поставили на прошлой неделе за что-то, чего он не помнил. Мне хотелось сказать что-то мудрое и верное. Но я знал, что мудрые и верные слова в таких случаях не работают. Нужно было что-то другое.
— Витёк, — сказал я. — Помнишь, как мы на крыше сидели?
Его лицо, на секунду, преобразилось.
— На какой крыше?
— На заводоуправлении. В две тысячи пятом. Летом. Ты притащил бутылку и огурцы. Мы вылезли через чердак. Сидели и глядели на Волгу. Закат был…
— Красный, — сказал Витёк. — Огромный. Над мостом.
— Над мостом.
— Я тебе тогда сказал: «Паш, вот это жизнь». А ты сказал: «Угу».
— Я сказал: «Хорошо».
— Нет, — упрямо сказал Витёк. — Ты сказал «угу». А потом заплакал.
Я засмеялся. Он тоже. На этот раз смех был настоящий, без надрыва, тёплый.
— Хорошо было, — сказал он.
— Хорошо.
— Правда же хорошо?
— Правда, — сказал я. — Хорошо было.
Чёрт в углу приподнял бровь. Я встретил его взгляд.
— Вы признаёте? — спросил он.
— Конечно, признаю, — сказал я так же тихо, не поворачиваясь. — Если бы там ничего хорошего не было, я бы не пил. Вот самая тяжёлая правда про это дело: оно действительно даёт хорошее. На время. На вечер. На один закат над мостом. И я не буду врать себе, что не давало.
— Любопытно, — сказал Чёрт.
— Только я забыл добавить, чем оно за это берёт.
Витёк, не слыша нашего разговора, допил чай и поставил кружку. Закашлялся. Кашлял долго, согнувшись пополам. Когда выпрямился, на губах у него было красное. Он вытер рукавом. Взглянул на рукав. И быстро спрятал руку в карман.
— Витёк, — сказал я.
— Что?
— У тебя кровь.
— Да ладно, это дёсны. Зубы мне, знаешь… — Он попытался улыбнуться. — Не бери в голову.
— Это не дёсны.
— Паш…
— У тебя жёлтая кожа. Белки жёлтые. Живот большой, смотри, как торчит под курткой. Ноги, наверное, отекают.
Он молчал.
— Давно?
— Не знаю. Месяц. Два. — Он отвёл глаза. — Это ерунда. Пройдёт.
— Не пройдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Игорь Валентинович у нас, ну, у нас в группе… Он врач. Я много слышал.
— Я не пойду к врачам, — быстро сказал Витёк. — Они меня заберут. Положат. Я не хочу.
— Витёк, ты умрёшь.
Эти слова вылетели сами. Я не планировал. Но когда они повисли в воздухе будки, я понял: да. Это то, что нужно было сказать. Не мягко, не обходя. Просто.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом лицо его дрогнуло, и он начал смеяться. Хрипло, надрывно, закрывая рот рукой.
— Ну, ты даёшь, часовщик. — Он вытер глаза. — Прямо в лоб.
— Я не шучу.
— Я знаю, что не шутишь. Просто… — Он перестал смеяться. — Просто никто мне так давно не говорил. Все ходят вокруг на цыпочках. «Витя, ты бы к врачу…», «Витя, может, хватит?» А ты — прямо.
— Потому что я знаю, как это.
— Знаешь.
— Знаю.
— И не боишься, что я обижусь?
— Нет.
Он посмотрел в окно, на пустой морозный рынок. Потом тихо сказал:
— Боюсь я, Паш.
— Знаю.
— Очень. Каждую ночь. Лежу и боюсь. Поэтому и пью. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
— Вот.
Мы сидели молча. Я слышал, как в углу тихо, едва слышно, вздохнул Чёрт. Как будто что-то в этом разговоре ему не понравилось. Или, наоборот, понравилось слишком.
— Поедем, — сказал я.
— Куда?
— В больницу. Сейчас. Я вызову такси. Ты ляжешь. Тебя посмотрят. Может, ничего. Может, откачают.
— Я не…
— Витёк.
— А если не захочу?
— Тогда я посижу с тобой тут, пока не захочешь.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул, медленно, как человек, сдающийся на милость.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Но ты со мной.
— Я с тобой.
— До конца?
— До конца.
Я позвонил Рустаму. Он ответил на втором гудке, и голос у него был хриплый, виноватый, но трезвый: он вторую неделю ходил на собрания, держался, и мне казалось, что он держится на одном только упрямстве, как на проволоке. Я сказал: «Рустам, мне нужна машина». Он сказал: «Куда?» Я сказал: «В Первую городскую, гепатология». Он сказал: «Еду».
Через пятнадцать минут во дворе зарычал «Логан». Мы с Витьком, хромая, пошли к машине, и он держался за моё плечо. Рустам вылез, молча, открыл заднюю дверь. Посмотрел на Витька. Тот посмотрел на Рустама.
— Это что, друг? — спросил Витёк.
— Друг, — сказал я.
— Ему тоже можно?
— Что можно?
— Ну… Ездить.
— Можно, — сказал Рустам. — Садись.
Мы ехали. Витёк сидел сзади, прижавшись щекой к стеклу, и глядел на мелькающие огни. Время от времени кашлял. Один раз сказал: «Красиво». Я не понял, про что. Потом увидел, что мы проезжаем мост через Оку, с огнями, с белым льдом внизу, и закат над ним, розовый, зимний.
— Красиво, — повторил Витёк. — Помнишь?
— Помню, — сказал я.
* * *
В приёмном покое Первой городской его принимали четыре часа. Я сидел рядом на клеёнчатой банкетке и держал его за локоть, потому что он всё время порывался встать. Рустам уехал по вызову, пообещав вернуться. Приши врачи, взяли кровь, сделали УЗИ, потом какой-то суровый бородач в зелёном халате, потрогав живот, коротко сказал: «Цирроз. Асцит. Варикоз пищевода. Госпитализируем».
— Я не поеду, — сказал Витёк.
— Поедешь, — сказал бородач.
— Паша…
— Я тут, — сказал я.
Он лёг на каталку, и его повезли. Я пошёл следом, до дверей отделения, где мне сказали: «Дальше нельзя». Он обернулся с каталки и показал мне большой палец. Это было так нелепо, так по-мальчишески, что у меня сжалось горло.
Я остался стоять в коридоре. Рядом, на подоконнике, сидел Чёрт.
— Вы поступили правильно, — сказал он. — Не жалейте.
— Я не жалею.
— Но вы же понимаете, чем это кончится.
— Понимаю.
— У него варикоз пищевода. Он может в любой момент… Это не вопрос времени, а вопрос случая. Он всё равно не будет жить долго.
— Знаю.
— И не изменится.
— Может, нет.
— А вы всё равно привезли.
— Да.
— Зачем?
Я помолчал. За окном темнело, и над больничным двором зажигались фонари, один за другим, как будто их включал невидимый смотритель.
— Затем, что я мог, — сказал я наконец. — Это всё. Я не жду, что он бросит. Я не думаю, что это что-то изменит. Но я мог отвезти его, и я отвёз. Сегодня. Один день. Это тоже что-то.
— Это ничего не стоит.
— Стоит. Для него. Сегодня ночью он будет спать в тёплой постели, а не в гараже.
— А завтра?
— А завтра — завтра.
Чёрт слез с подоконника. Помолчал.
— Вы понимаете, что вы не можете его спасти?
— Понимаю.
— Тогда почему…
— Потому что спасать и сидеть рядом — это разные вещи, — сказал я. — Спасти не могу. Посидеть могу. Научили.
Он смотрел на меня долго. В его светло-карих глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не злоба, не насмешка. Усталое, недоумённое уважение. Или мне показалось.
— Занятно, — сказал он наконец. — Вы никогда не отвечаете так, как я предполагаю.
— Извините.
— Не за что. Это… — Он поправил воротник. — Это даже освежает.
* * *
Я навещал Витька три дня подряд. Приносил морс, яблоки, газеты. Он лежал в шестиместной палате, под капельницей, жёлтый и тихий, и первые два дня почти не разговаривал. Только смотрел в потолок. На третий день, в воскресенье, он вдруг повернул голову и сказал:
— Паш.
— Да?
— Мне тут скучно.
— Ну конечно. Больница.
— Нет. Не про это. — Он помолчал. — Мне скучно… Трезвым. Ты понимаешь? Я лежу, ничего не пью, уже третий день, и мне скучно. Не страшно даже. Просто скучно. Как будто кино выключили.
— Бывает.
— У тебя тоже?
— Было, — сказал я. — Первый год.
— И что?
— Потом перестало.
— Правда?
— Правда. Сначала скучно, потом тревожно, потом просто… Тихо. А потом оказывается, что тихо — это не плохо. Просто надо привыкнуть.
Он смотрел на меня.
— Я не хочу как ты, — сказал он, без злобы. — Не обижайся. Я тебя уважаю. Ты молодец. Но я не хочу. Мне такая жизнь… Не моя. Мне надо, чтоб было громко. Весело. Чтоб огни. А тишина — не моё.
— Понимаю.
— Правда?
— Правда.
— И не будешь меня уговаривать?
— Нет.
— Спасибо, — сказал Витёк.
В понедельник, когда я пришёл с яблоками, его койка была пуста. Постель аккуратно заправлена. Медсестра, пожилая женщина в очках, глянула на меня и сказала: «Ушёл. Сам. Подписал отказ. Вчера вечером. Мы его уговаривали».
Я стоял, держа пакет с яблоками.
— Куда? — спросил я глупо.
— Не знаю. Они редко говорят.
Я положил яблоки на тумбочку. Постоял. Потом пошёл к выходу. В вестибюле, у автомата с бахилами, кто-то окликнул меня. Я обернулся.
Он стоял у дверей. В той же парке, в ушанке с оторванным ухом, жёлтый, согнутый, держась за косяк. Увидел меня и расплылся в улыбке.
— Паш! Я тебя ждал!
— Ты же ушёл.
— Ушёл. Но подумал: надо попрощаться. — Он шагнул ближе, пошатываясь. — Ты хороший человек. Правда. Я это всегда знал. Помнишь, как ты мне в две тысячи третьем одолжил на гроб для мамы?
— Помню.
— Я тебе так и не вернул.
— Не надо.
— Надо. Но не могу. — Он засмеялся. — Ладно. Не прощаюсь. Увидимся.
— Витёк…
— Не надо, Паш. Я знаю. Ты хочешь сказать: «Не пей». Но я пойду пить. Ты знаешь. И я знаю. И давай не будем лицемерить.
— Хорошо, — сказал я.
— Ты не обиделся?
— Нет.
— Тогда…
Он протянул мне руку. Я пожал её. Она была горячая, влажная, дрожащая.
— Живи, — сказал он.
— Ты тоже.
Он ушёл. Я смотрел ему вслед через стеклянные двери: на согнутую спину, на неровную походку, на оторванное ухо ушанки. Он дошёл до угла, остановился. Достал из кармана что-то блестящее. Открутил крышку. Поднёс ко рту. Постоял. И пошёл дальше.
— Вот видите, — сказал Чёрт, возникший рядом. — Он выбрал.
— Выбрал.
— Это его право.
— Да.
— И вы ничего не могли сделать.
— Нет.
— Тогда…
— Тогда я могу сделать одно, — сказал я. — Запомнить его таким, каким он был на той крыше. И каким он был в будке, когда смеялся. Это тоже он. Не только тот, что ушёл. Это всё он.
— Это не поможет.
— Нет. Но так правильнее.
Чёрт промолчал. Потом сказал:
— Я хочу вас предупредить.
— О чём?
— О том, что вы только что увидели, — сказал он. — Это не самое страшное. Это только… репетиция. Дальше будет хуже.
— Я знаю, — сказал я.
— Знаете?
— Палыч умирает, — сказал я. — Я не дурак.
Он помолчал. Потом тихо, очень тихо, как будто не мне, а самому себе, сказал:
— Да. Я знаю, что знаете.
Я вышел на улицу. Было морозно, пасмурно, снег скрипел под ногами. Я шёл по аллее у больницы и вдруг остановился. Достал тетрадь, которую носил теперь в кармане куртки, открыл её на ходу, на холоде, и написал, прислонив к стене:
«1. Крыша заводоуправления. Закат над мостом. „Хорошо было“.
2. Витёк сказал: „Мне скучно трезвым“. Это честно.
3. Он показал мне большой палец с каталки.
4. Я мог. Я отвёз.
5. Он ушёл. И я его не держал. Это тоже было правильно, хотя это больно».
Пальцы замёрзли, буквы получились кривые. Я сунул тетрадь обратно и пошёл дальше.
Глава 16. Подлёдный лов
Выехали в шесть утра, в полной темноте, при двадцати градусах мороза. Рустам подогнал «Логан» к подъезду, и пока мы грузились, из выхлопной трубы валил белый пар, как из паровоза. В багажнике лежало всё, что полагается для такой экспедиции: ящик Палыча, деревянный, окованный по углам железом, с ручкой из верёвки, который он сколотил ещё в восьмидесятых; ледобур в чехле, длинный, с острым винтовым носом; два ведра; мешок с мормышками, балансирами и прочей рыбацкой мелочью, в которой я не разбирался; термос Армена размером с артиллерийский снаряд; и огромный свёрток в клетчатом платке, который Нина Аркадьевна вручила нам со словами «Это для дороги. Не вздумайте съесть сразу».
Палыч сидел впереди, рядом с Рустамом. Я видел затылок: седой, коротко стриженный, над воротом бушлата. Он молчал. Но по тому, как он поворачивал голову к окну и разглядывал заснеженные дворы, я понимал, что человек доволен. Это не была радость. Это было что-то глубже: тихое удовлетворение человека, который наконец делает то, чего хотел.
Доктор сидел рядом со мной на заднем сиденье, в чёрном пальто поверх трёх свитеров и шапке-ушанке, которое смотрелась на нём, как корона на карандаше.
— Я хочу зафиксировать, — сказал он, когда мы выехали на трассу, — что это безумие. Сейчас шесть утра. Градусов двадцать. Мы едем сидеть на льду, чтобы ловить рыбу, которая, по всем законам разума, должна спать на дне и не мешать порядочным людям.
— Ты сам согласился, — заметил Палыч, не оборачиваясь.
— Я согласился, потому что ты умирающий.
В машине стало тихо. Рустам крепче сжал руль.
— Игорь, — сказал я.
— Что? — Доктор поправил очки. — Я знаю. Давно. Ты думаешь, я не слышал, как он кашляет? Я, между прочим, пятнадцать лет в реанимации проработал. Я этот кашель узнаю по звуку.
Палыч молчал. Потом, не поворачивая головы, хмыкнул.
— Ну и ладно, — сказал он. — Значит, не придётся объяснять.
— Нет, — сказал Доктор. — Не придётся. Но потом мне покажешь анализы.
— Нет.
— Сергей.
— Нет, Игорь. — Голос Палыча был ровный, но твёрдый. — Не надо. Я всё знаю. Врачи сказали. Ты мне ничего нового не объяснишь. А если объяснишь, я расстроюсь. А мне сегодня расстраиваться нельзя. Мы на рыбалку едем.
Доктор открыл рот. Закрыл. Потом откинулся на спинку сиденья и скрестил руки.
— Хорошо, — сказал он. — Но я буду ругаться на холод.
— Ругайся, — разрешил Палыч. — Это полезно.
Рустам всхлипнул. Громко, с шумом, как человек, который изо всех сил сдерживался и не выдержал. Я видел в зеркале его покрасневшие глаза.
— Эй, — сказал Палыч. — Ты чего?
— Ничего, — сказал Рустам сиплым голосом. — Дорога ровная. Мне в глаз попало.
— Конечно. Всем в глаз попало. — Палыч повернулся и посмотрел на него. — Рустам. Я тебе скажу одну вещь. Сегодня у нас с тобой праздник. Понял? Не поминки. Праздник. Я двадцать лет не был на подлёдном лове. Сегодня я на нём. Ты меня привёз. Ты хороший человек. Не распускай сопли, рыбу распугаешь.
— Не распугаю, — пробормотал Рустам.
— Вот и ладно.
Мы ехали дальше. За окнами проплывала чёрная зимняя дорога, фонари у перекрёстков, редкие огни придорожных кафе. К половине седьмого впереди стало светлеть: на востоке, над лесом, поднималась тонкая полоса, сначала серая, потом розовая.
Я глядел на неё и чувствовал, как внутри что-то тихо расправляется. Я не знал, что именно. Просто было ощущение, что я еду туда, куда нужно.
* * *
Горьковское водохранилище в январе — это огромная белая пустыня. Я такого не видел. Лёд тянулся до самого горизонта, ровный, слегка волнистый, с белыми разводами и редкими тёмными пятнами, и над ним стояло небо, огромное, бледно-розовое, с тонкой золотой полосой у кромки. На берегу, у кромки леса, чернели избы какой-то деревни. Дым стоял над ними столбами, ровными, как карандаши.
Мы оставили машину на берегу, у съезда, рядом с десятком других. Рыбаки уже были на льду: тёмные фигурки на белом, разбросанные на расстоянии друг от друга. Кто-то сидел на ящике, кто-то стоял, кто-то шёл с ледобуром на плече. Всё было тихо и далеко, как в сказке, где люди ходят по небу.
— Красота, — сказал Рустам, вылезая из машины и тут же втягивая голову в воротник.
— Холодина, — сказал Доктор.
— Красота и холодина, — сказал Палыч. Он стоял у открытой дверцы, в бушлате и валенках, вдыхая воздух полной грудью, и глаза у него блестели. — Вот. Вот это воздух. Понюхайте. Это не то что у вас в городе.
Мы понюхали. Воздух был сухой, чистый, морозный, с лёгким привкусом снега и дыма. Он щипал ноздри. Я впервые за много месяцев почувствовал, что дышу полной грудью.
Палыч повёл нас по льду. Шёл он не спеша, чуть сутулясь, с ящиком в одной руке и ледобуром на плече. Я хотел взять ящик, но он отвёл мою руку: «Сам». Мы шагали гуськом: он впереди, за ним я, потом Рустам с термосом, потом Доктор, который то и дело оступался и бормотал себе под нос что-то на латыни. Снег хрустел под ногами. Над горизонтом поднимался край солнца, красный, огромный, и лёд вокруг загорался розовым и золотым.
Метров через четыреста Палыч остановился.
— Здесь, — сказал он.
Я не понял, чем это место отличается от остальных. Но он принюхался, постоял, посмотрел на небо, на берег, на тёмную полоску леса, и кивнул сам себе.
— Тут я в девяносто восьмом провалился, — сказал он.
Мы замерли.
— Провалился?
— Ну да. Зимой. Пьяный. Шёл вот тут, прямо по этому месту. Лёд был слабый, только встал. Я шёл с бутылкой, с Мишей-механиком. Мы тогда с ним в одной бригаде работали. Лёд хрустнул, и я ушёл по плечи. Руки только на кромку положил. Миша лёг на живот, подполз и вытащил. Меня потом три часа в одеялах отогревали.
— И что? — спросил Рустам.
— Что «что»? Выжил. Бутылку, правда, утопил. Миша потом сказал: «Серёга, это знак». А я сказал: «Знак — купить новую».
Доктор усмехнулся. Рустам, кажется, не знал, смеяться ему или нет.
— Миша, кстати, умер в две тысячи шестом, — продолжил Палыч, снимая ящик. — Печень. А я вот живу. Двадцать лет после него. Вот такая арифметика. — Он улыбнулся. — Давайте сверлить.
Он снял чехол с ледобура, и тот блеснул на солнце, как маленький сказочный меч. Палыч вставил его в лёд, взялся за ручку, и стал вращать. Не торопясь, мерно, всем корпусом. Лёд скрипел, стружка летела в стороны белыми кудряшками, и в глубине, под острием, возникала чёрная круглая дыра. Через минуту винт провалился вниз, и из лунки вырвался глухой вздох, а следом плеснула вода, тёмная, густая, пахнущая рекой.
— Первая, — сказал Палыч, вынимая ледобур. — Давай, Паша, вторая твоя.
Я взял. Он оказался тяжелее, чем я думал. Начал вращать, неумело, и сразу почувствовал, как мышцы спины протестуют. Палыч стоял рядом.
— Не руками, — говорил он. — Корпусом. Вот так. Поворачивайся всем телом. Не торопись. Лёд любит, когда с ним не спорят.
Через пять минут у меня была лунка. Кривая, глубокая, и из неё, когда я вытащил бур, фонтаном ударила вода и залила мне валенок. Все засмеялись. Я смеялся тоже.
— Ну вот, — сказал Палыч. — Теперь ты настоящий рыбак. Мокрый и довольный.
Рустам просверлил свою, Доктор, ворча, свою. Расставили ящики. Палыч достал из своего маленькие удочки, короткие, с блестящими крючками, и показал, как насаживать мотыля: красные червячки, которые он держал в коробочке за пазухой, чтобы не замёрзли. Доктор брезгливо поморщился. Рустам, наоборот, засмеялся и стал нанизывать, как профессионал, шутя, что в детстве ловил рыбу на Каме.
Через четверть часа мы сидели каждый над своей лункой, на ящиках, согнувшись, как нахохлившиеся птицы. Тихо. Над нами стояло огромное бесцветное небо, ниже горел розовый шар солнца, а вокруг лежала бескрайняя белая равнина. Где-то далеко кричала ворона. Кто-то справа, метров за сто, закашлялся.
Я смотрел на свой поплавок: маленький сторожок из упругой пластинки, который дрожал на конце удилища. Он покачивался, и я не мог отвести глаз.
— Любопытное занятие, — сказал голос.
Я скосил глаза. Метрах в пятнадцати, на ровном льду, стоял Чёрт. Он был без авоськи. В своём сером пальто, которое на этом белом фоне казалось ещё более серым и потрёпанным, как старая газета на снегу. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел на нас.
— Вы тут? — спросил я.
— Мне нельзя на лёд, — сказал он. — Он слишком прозрачный. Но я не ступаю. Я просто… стою рядом.
Я заметил, что его ботинки не оставляют на снегу следов. Но он и не стоял на снегу. Он стоял на чём-то, чего я не видел: примерно на ладонь выше.
— Вы рыбу пугаете, — сказал я.
— Не пугаю. Я безобиден.
— Тогда идите. Ловите.
— Не умею.
— Научу.
Он странно взглянул на меня.
— Это шутка?
— Нет.
— Тогда… Благодарю. Но я не приспособлен. — Он вздохнул. — Знаете, я не люблю зиму. Она слишком честная. Всё белое. Нечего скрывать.
Я пожал плечами и вернулся к поплавку. Но краем глаза видел, как он медленно опустился на корточки на этом непонятном невидимом «чём-то» и стал смотреть на лунку Палыча.
* * *
Первую рыбу поймал Рустам.
Это был ёрш: крошечный, колючий, с красным глазом, размером с палец. Рустам вытащил его с победным воплем, который прокатился по льду, как пушечный выстрел. Рыбаки вдалеке обернулись. Он держал ерша на ладони, обхватив пальцами, и орал:
— Паха! Смотри! Живой! Он шевелится!
— Вижу, — сказал я.
— Это ж рыба! Настоящая!
— Это ёрш, — сказал Палыч. — Положи в ведро и не ори.
— Не могу не орать! Первая в жизни зимняя!
— Тогда ори тише.
Рустам положил ерша в ведро с водой и уставился на него с обожанием.
Потом поймал я. Окунь, крупный, полосатый, граммов на двести. Он бился на крючке, и я растерялся: не знал, что делать. Палыч подошёл, взял его двумя пальцами за жабры и вынул крючок.
— Хороший, — сказал он. — Сам сходит на уху.
Я положил окуня в ведро и почувствовал странное, почти детское счастье. Не то, о котором говорил Чёрт: не «когда не хочется ничего менять». Другое: маленькое, щекочущее, как при первой пойманной рыбе в детстве. Я вспомнил, что мне было десять, и отец взял меня на пруд, и я поймал карася размером с ладонь, и целую неделю рассказывал всем во дворе.
Доктор сидел над своей лункой с таким лицом, словно ему поручили нести караул на кладбище. Он был закутан по самые очки, из-под шапки торчали красные уши. У него разу не клюнуло.
— Игорь, — сказал Рустам. — Ты бы хоть шевелился.
— Я шевелюсь внутренне.
— Рыба не видит внутренне.
— Рыба вообще не видит. Она слепая и глупая.
— Слепая и глупая, а ты ничего не поймал, — резонно заметил Рустам.
— Я не ловлю. Я наблюдаю.
— Что?
— Как живая природа протестует против вторжения в её среду обитания.
Палыч, сидевший на своём ящике, закашлялся. Это был долгий кашель: сначала сухой, потом глубокий, влажный. Он согнулся, прижав кулак ко рту. Мы замолчали. Рустам побледнел. Доктор неподвижно глядел на него, и я видел, как мышца дёргается у него в углу века.
Палыч выпрямился. Вытер губы рукавом. Посмотрел на нас.
— Что уставились? Клюёт же, ё-моё. У Игоря клюёт!
Мы все посмотрели на Доктора. Сторожок на его удочке прогнулся дугой. Доктор вздрогнул, схватил удилище двумя руками и потянул. Что-то на другом конце упёрлось, и леска зазвенела.
— Тяни, тяни! — закричал Рустам.
— Не дёргай! — крикнул Палыч. — Плавно! Дай поводить!
— Я не умею вожжаться!
— Умеешь! Ты же анестезиолог! Усыпляй её!
Доктор, красный, с съехавшими на нос очками, водил удочкой по кругу, и леска вертелась в лунке, как заводная. Потом вдруг подалась, и из чёрной воды, в фонтане брызг, выскочило огромное, блестящее, серебристо-зелёное тело. Судак. Не меньше двух килограммов. Он шлёпнулся на лёд, подпрыгнул и забился, разбрасывая чешую.
Мы замерли. Потом Рустам завопил так, что вороны слетели с берега. Доктор стоял над рыбой, держа удилище, и лицо у него было как у человека, которому только что вручили Нобелевскую премию, а он не понимает, за что.
— Это я? — спросил он. — Я?
— Ты, ты! — Рустам обнимал его, подпрыгивая.
— Я анестезиолог, — сказал Доктор слабым голосом. — Я знаю, как правильно усыплять.
Палыч хохотал. Он сидел на ящике, схватившись за живот, и смеялся так, что слёзы текли по щекам и замерзали, превращаясь в блестящие дорожки. Я никогда не видел, чтобы он так смеялся. Он смеялся до тех пор, пока смех не перешёл в кашель, и тогда он махнул рукой: «Ничего, ничего. Это хорошо. Это надо».
Я смотрел на него и думал: запомни. Запомни этот момент: льдину, розовое небо, огромную рыбину, трясущегося Доктора, красного Рустама и большого седого человека на ящике, который смеётся и плачет одновременно. Запомни, потому что это всё, что у тебя будет.
И запомнил.
* * *
Лёд запел около десяти.
Мы как раз пили чай из термоса Армена: густой, чёрный, с лимоном и коньячным запахом: Армен, видимо, налил туда что-то лишнее, и Рустам, понюхав, брезгливо сказал: «Фу, тут что-то есть». Палыч понюхал, хмыкнул и вылил свою чашку в лунку. «Это не для нас. Это для рыб». Нина Аркадьевна, оказывается, положила в свёрток кроме бутербродов с селёдкой ещё и пирожки, и мы грызли их, сидя на ящиках в кругу, лицом друг к другу, и было так тепло от чая и общества, что мороз как будто отступил.
И тут раздался звук.
Низкий, протяжный, идущий откуда-то из-под нас, из глубины. Он начинался тихо, как гул, нарастал, перекатывался по льду от одного берега к другому, как будто кто-то огромный водил смычком по струнам исполинской виолончели. Звук тянулся, дрожал, замирал и возвращался снова, и воздух вокруг, казалось, вибрировал.
Рустам вскочил.
— Что это?
— Лёд, — сказал Палыч спокойно. — Это он поёт.
— Он ломается?
— Нет. Не ломается. Дышит. Когда солнце нагревает верхний слой, а нижний холодный, он трескается. Но не насквозь. Просто напряжение сбрасывает. Это нормально. Это красиво.
Звук не прекращался. Он шёл волнами, то выше, то ниже, и в нём было что-то живое, почти разумное: как будто огромное существо разговаривало само с собой на непонятном языке. Мы сидели, замерев, и слушали. Даже Доктор забыл ворчать.
— Я слышал это один раз, — сказал Палыч. — В семьдесят девятом. Мне девятнадцать лет было. Я тогда с отцом ходил на рыбалку. Отец говорил: «Слушай, Серёга. Запомни. Это самое красивое, что есть на свете». Я думал: смешной старик. А потом… — Он помолчал. — Двадцать лет не слышал. Не до того было.
— А потом? — спросил я.
— А потом услышал, когда бросил. На второй год. Я стоял на льду, и он запел. И я заплакал.
Лёд продолжал петь. Над ним поднималось золотое сияние, воздух дрожал, и казалось, что всё вокруг движется: небо, лёд, дальний лес, чёрные точки рыбаков. Только мы четверо сидели неподвижно, на ящиках, и слушали.
— Я хочу сказать, — произнёс Палыч негромко, когда звук наконец стих, растворившись где-то вдали. — Я хочу, чтобы вы поняли. Я не боюсь.
Никто не ответил.
— То есть боюсь. Конечно, боюсь. Боли боюсь. Каждый боится. Но не этого. — Он обвёл рукой пространство вокруг. — Я прожил двадцать один год трезвым. Это значит, что двадцать один год я слышал, как лёд поёт. Видел солнце. Любил Галю. Ругался с вами, дураками. Пил чай. Всё это было. А могло не быть. Если бы я тогда не провалился и меня не вытащили… Нет, подождите. Если бы тогда не вытащили, я бы, конечно, не слышал. А если вытащили, то слышал. И вот я слушаю. Это и есть подарок. Не будет ничего больше. Но было.
Он помолчал.
— Я умру трезвым, — сказал он. — Это самое главное. Не потому что гордость. А потому что я хочу быть там, когда это произойдёт. Не пропустить. Понимаете? Я не хочу пропустить собственную смерть. Это же единственное, что я точно не повторю.
— Сергей Павлович, — сказал Рустам. Голос у него сорвался. — Я не знаю, что…
— И не надо. — Палыч улыбнулся. — Просто ловите рыбу.
Мы ловили. До полудня. Поймали шестнадцать окуней, семь плотвичек, двух ершей и судака, который так и остался лучшим уловом. К одиннадцати из-за леса вышли тучи, пошёл мелкий снег, и лёд из золотого стал серо-голубым. Рыбаки вдали потихоньку собирались и уходили.
Я вынул удочку. Положил в ящик. Подошёл к Палычу, который всё ещё сидел над своей лункой, глядя на воду.
— Паш, — сказал он, не оборачиваясь. — Я тебе скажу одну вещь.
— Слушаю.
— Тетради мои. В квартире, на полке. Ты видел.
— Видел.
— Возьми их себе. После.
— Палыч…
— Не спорь. Возьми. Почитаешь, когда будешь готов. Не раньше. — Он помолчал. — Там не мудрость. Там просто… записи. Но они для тебя. Я уж десять лет как знаю, что для тебя. Ты, правда, не знал, а я знал. Ещё когда ты ко мне на кухню первый раз зашёл. Подумал: вот этому пригодятся.
— Хорошо.
— Обещаешь, что не раньше?
— Обещаю.
— Вот и ладно.
Он поднялся. Мы стояли рядом на льду, и он был выше меня и шире, большой, тёплый, в своём старом бушлате. Он положил руку мне на плечо.
— Ты хороший человек, Паша. Не слушай никого. Особенно того, кто в сером.
Я вздрогнул.
— Откуда…
— Я не вчера родился, — сказал Палыч, глядя на горизонт. — Я двадцать лет с ними знаком. Мой Кладовщик, он, знаешь, приходил. Не только в первый раз. Он, зараза, и сейчас иногда заглядывает. Сидит вот так, на краю. — Он повёл подбородком в сторону, где в пятнадцати метрах от нас стоял, или присел, серый силуэт. — Ничего не говорит. Просто смотрит. Я ему вчера сказал: «Сиди, сиди. Ты уже опоздал».
Я проследил за его взглядом. Чёрт сидел на корточках на своём невидимом «чём-то», обхватив колени, и смотрел на нас. На лице у него было странное выражение: не злое, не насмешливое. Какое-то старое и очень усталое.
— Он вас видит? — спросил я.
— Не знаю. Но я чувствую, — сказал Палыч. — Когда он рядом, как будто сквозняк.
Он улыбнулся и пошёл собирать удочки.
* * *
Обратно ехали в сумерках. Снег усилился, и дорога побелела. Рустам вёл осторожно, вглядываясь в мутное лобовое стекло. Доктор, в углу на заднем сиденье, прижимал к груди ведро с судаком и тихо, довольно напевал что-то. Палыч заснул. Он сидел рядом с Рустамом, привалившись головой к стеклу, и дышал ровно, тяжело, с лёгким присвистом. Лицо у него было спокойное, разглаженное, как у ребёнка.
Я глядел на его затылок, на седые волосы, на воротник старого бушлата. Потом сказал, одними губами:
— Спасибо.
Не знаю, кому. Ему. Льду. Небу. Кому-то, кто позволил мне увидеть этот день.
— Хороший был день, — сказал кто-то слева.
Я скосил глаза. Чёрт сидел на заднем сиденье рядом со мной, между мной и Доктором, и смотрел в окно. Авоськи при нём не было. Руки лежали на коленях.
— Не говорите «жаль», — сказал я шёпотом.
— Я и не собирался.
— Правда?
— Правда. — Он помолчал. — Я хотел сказать: хороший. Просто хороший. И всё.
Я глянул на него внимательнее. В полумраке машины, в отблесках встречных фар, его лицо казалось молодым и очень старым одновременно.
— Вы слышали? — спросил я. — Лёд.
— Слышал.
— И?
— Красиво, — сказал он. — Я всегда слышал. Просто мне не положено об этом говорить.
Он отвернулся к окну. Я не стал расспрашивать. За стеклом мелькали огни придорожных кафе, заснеженные ели, редкие фары. Доктор напевал. Рустам, насвистывая, подстраивался. Палыч спал.
Дома, в одиннадцатом часу, я достал тетрадь и сел за кухонный стол. Руки ещё помнили холод, пальцы плохо слушались. Я написал медленно, крупно:
«1. Лёд пел.
2. Игорь поймал судака. Сказал: „Я знаю, как правильно усыплять“.
3. Рустам орал на весь водоём.
4. Палыч смеялся и плакал одновременно.
5. „Я не хочу пропустить собственную смерть“.
6. Чёрт сказал: „Хороший день. Просто хороший“.»
Я посмотрел на шестую строчку. Подумал. Хотел зачеркнуть. Не стал. Это тоже было. Это тоже правда.
Потом закрыл тетрадь и пошёл спать.
Глава 17. Поминки
Умирают по-разному. Я видел, как умирает Михалыч, предыдущий хозяин будки, с лупой на глазу, не заметив собственного ухода. Слышал, как умирал отец: в больнице, под капельницей, сжимая мою руку и глядя куда-то мимо, в угол палаты, и говорил что-то про трактор. Видел, как умирает человек, который двадцать лет подряд пытался умереть и не умирал, а потом перестал пытаться, и тут-то она за ним и пришла.
Палыч умирал по-своему. Спокойно, по плану, как всё в жизни. Как будто у него в голове висела карта России с красными маршрутами, и он аккуратно закрашивал последние километры.
После рыбалки он прожил ещё девять дней.
На следующий день, в воскресенье, он не вышел из квартиры. Я поднялся к нему в десять утра и нашёл его на кухне, сидящим за столом в застиранной майке, с чашкой остывшего чая. Лицо было серое, под глазами залегли тёмные тени, а руки лежали на столе так, словно были чужие. Он смотрел на карту над столом.
— Устал, — сказал он. — Это от свежего воздуха. Отвык.
— Давай я позвоню Игорю.
— Позвони.
Доктор приехал через сорок минут, с чёрным саквояжем, который, как выяснилось, он хранил с тех времён, когда ходил на вызовы. Осмотрел Палыча, молча, тщательно, без единого слова. Потом вышел на лестничную площадку, где я стоял, и сказал:
— Недели две. Может, меньше. Я бы сказал, неделя. Поддерживать нужно дома. Он хочет дома?
— Хочет.
— Тогда организуем.
Он достал телефон и начал звонить. Я никогда не видел, как Доктор организует. Это было похоже на работу дирижёра: каждый звонок, каждое слово, каждая пауза на своём месте. Через час к Палычу приехала бригада паллиативной помощи: две женщины в синих куртках, добрые, деловитые, с одним и тем же усталым и ясным выражением лица, какое бывает у людей, которые много лет подряд делают самое тяжёлое дело на свете и не собираются жаловаться. Они осмотрели его, поговорили с ним, сказали мне, что нужно, а чего не нужно, и оставили на столе картонную папку с телефонами. Одна из них, постарше, на пороге остановилась и сказала:
— Вы родственник?
— Друг.
— Хорошо. Друзья иногда лучше.
Нина Аркадьевна к вечеру составила график.
Это был лист ватмана, которым она закрыла дверцу его холодильника. В клетках расписано по часам: кто, когда, с чем. Утро — Рустам, до смены. День — Вера, она работает дома, ей можно. Вечер — Нина и я, по очереди. Ночь — Доктор и я. Армен готовит бульоны и носит каждый день, Седа печёт какие-то лепёшки, которые Палыч не ест, но смотрит на них с интересом. Зинаида Львовна присылает через Петра Семёновича записки с приветами. Раиса Петровна носит «Белочки». В последней графе внизу, мелким аккуратным почерком Нины Аркадьевны: «Никто не остаётся один. Никто».
Я смотрел на этот лист и думал: «Это то, что он имел в виду. Не ты один. Мы».
* * *
Следующие девять дней были странными. Это нельзя назвать ни горем, ни ожиданием. Скорее, как будто мы все вместе сидели в одной комнате, где время текло медленнее, и все слова обретали вес.
Палыч сначала говорил много. Лежал на своей узкой кровати у окна, подложив под спину три подушки, и рассказывал. Про рейсы, про Галю, про то, как однажды в тайге у Читы встретил медведя, который стоял у обочины и глядел на проезжающие фуры, как на параде. Про первую свою тетрадь, которую начал вести в две тысячи пятом, в первый свой трезвый год, «потому что мне Галя сказала: „Серёжа, ты забываешь хорошее“». Мы слушали. Иногда он засыпал на полуслове, и тогда в комнате становилось тихо, только тикали часы на стене, старые «Янтарь» с гирей, которые я когда-то ему починил.
Нина Аркадьевна читала ему вслух. Чехова. «Каштанку». Он слушал с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и на словах «Дом каштанка потеряла» вдруг хмыкнул.
— Скучный он, Антон Палыч, — сказал он.
— Сергей Павлович!
— Нет, правда. Слишком умный. Всё про всё понимает, а сделать ничего не может. Я, знаешь, Нина, водителей таких встречал. Сидит в кабине, рассуждает про жизнь, а как до дела — колесо спустило.
— Это называется интеллигенция, — сказала Нина Аркадьевна.
— Ну вот, — сказал Палыч. — Я же говорю.
Она засмеялась. Но я заметил, как у неё дрогнули пальцы, державшие книгу.
Вера приходила днём и рисовала. Сначала мы не поняли, что она делает: сидела у окна на табуретке с планшетом, на коленях держала лист, и карандаш бегал по бумаге быстро, лёгкими штрихами. Палыч, разглядев, спросил: «Это что, я?»
— Вы.
— Не такой я красивый.
— Это я решаю, какой вы.
— Ну, молодец. — Он закрыл глаза. — Нарисуй, чтобы нос поменьше.
— Нос не буду. Нос у вас хороший.
К пятому дню у неё получился портрет: чёрно-белый, углём, на плотной бумаге. Большое лицо, густые брови, глубокие складки у рта, пристальный, спокойный взгляд человека, который уже всё видел и никому ничего не должен. Она положила его на стол. Палыч долго рассматривал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Только не показывай на поминках. А то все заплачут.
— Я не собираюсь.
— Повесь потом у себя. Над столом. Когда будешь логотипы рисовать, смотри на меня. Чтоб помнила, что надо делать красиво.
Вера кивнула. Лицо у неё стало мокрое. Она быстро вытерла его рукавом.
Рустам приходил по утрам, до смены, с рыбой. Он снова держался: ходил на собрания каждый день, говорил «ноль дней», потом «пять», потом «двенадцать», и в каждую цифру вкладывал такое упрямство, что на неё было больно смотреть. Он варил Палычу уху из тех окуней, которых мы поймали, ставил на стол, и Палыч ел две-три ложки и благодарил. Рустам уходил, и в лестничной клетке я слышал, как он что-то говорил себе под нос по-татарски, быстро и тихо. Наверное, молился.
Маша позвонила на шестой день, вечером.
— Пап, можно с ним поговорить?
— Он слабый, Маш.
— Я знаю. Просто… Мне надо.
Я отнёс телефон в комнату. Палыч лежал с закрытыми глазами. Я осторожно коснулся его плеча.
— Сергей Павлович. Маша звонит.
Он открыл глаза.
— Дай.
Я включил громкую связь и вышел на кухню. Прикрыл дверь, но не плотно. Не знаю, зачем. Услышал, как Маша сказала: «Здравствуйте, Сергей Павлович. Это Маша». И его слабый голос: «Здравствуй, Маша». И тишина, длинная, потом её голос, тихий, сбивающийся:
— Я хотела сказать… Спасибо. За папу.
— Не за что.
— Есть за что. Он мне рассказывал. Что вы… Что вы были единственным, кто его тогда не бросил.
— Это он сам себя не бросил, — сказал Палыч. — Я был рядом.
— Но вы были.
— Был.
Они помолчали.
— Маша, — сказал он. — Слушай меня. Ты хорошая девочка. Он тебя любит. Больше всего на свете. Я знаю. Он мне про тебя двадцать раз в неделю рассказывает. Ты ему сейчас не отвечай ничего. Просто приезжай. Когда сможешь. Хоть на день.
— Приеду.
— Вот и ладно.
— Сергей Павлович…
— Что?
— Я… — Голос у неё сорвался. — Я не знаю, что сказать.
— И не надо, — сказал Палыч. — Пей чай, а не умничай.
Она засмеялась сквозь слёзы. Я стоял на кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, и слушал.
* * *
На восьмой день он перестал говорить.
Не сразу: сначала речь стала короткой, потом обрывочной, потом он просто лежал, глядя в потолок, и губы его изредка шевелились. Бригада приходила каждое утро, меняла какие-то пластыри, говорила: «Всё хорошо, не больно». Я не знал, правда это или нет, но верил.
Вечером восьмого дня я остался один. Нина Аркадьевна ушла в девять, Вера раньше. Доктор должен был прийти в полночь. Я сидел на стуле у кровати, держа Палыча за руку: большую, тёплую, сухую, с шершавыми пальцами, лежавшую на одеяле как инструмент, который отработал своё.
Часы на стене тикали. «Янтарь» с гирей: ровно, мерно, с лёгким металлическим эхом. Я слушал их и думал: сколько ударов маятника в человеческой жизни? Шестьдесят три года. Два миллиарда секунд. Из них он двадцать один год не пил.
Он открыл глаза около одиннадцати.
Посмотрел на меня. Взгляд был ясный: не затуманенный, не блуждающий, а именно ясный: человек ненадолго вышел из тумана и теперь всё видит.
— Паша.
— Я здесь.
— Хорошо.
— Тебе что-нибудь нужно? Воды?
— Нет. — Он улыбнулся. — Я хочу сказать.
— Говори.
Он помолчал, собираясь с силами. Дыхание у него было прерывистое, поверхностное.
— На поминках будет водка, — сказал он наконец.
Я не ожидал. Не понимал, к чему.
— Что?
— Анатолий приедет. Брат двоюродный, из Дзержинска. Он с женой. Они не из наших. Накроют стол, как положено. Бутылки поставят. Стакан с хлебом. Ты не мешай.
— Палыч…
— Не мешай. Это их обычай. Они не со зла. Для них это… Способ. Они так прощаются. Не отнимай у них. — Он перевёл дыхание. — Ты не пей. Ты же не будешь. Но не осуждай. Понимаешь?
— Понимаю.
— И скажи нашим. Нине, Рустаму. Чтоб не лезли. Чтоб не устраивали сцен. Они хорошие, но горячие.
— Скажу.
— Вот. — Он закрыл глаза, потом снова открыл. — А я… Мне будет хорошо. Не переживай.
— Хорошо.
— Паш.
— Да?
— Ты не один.
— Знаю.
— Нет. — Он слабо пошевелил пальцами в моей ладони. — Ты не знаешь. Но узнаешь. Я тебе обещаю.
— Хорошо, Сергей Павлович.
— Через плечо. Трижды.
Я повернул голову и трижды, тихо, как в детстве, произнёс «спасибо». Не ему. Не Богу. В пустоту над плечом.
Он улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он ещё раз, совсем тихо. — Хорошо.
И закрыл глаза.
* * *
Он умер в четыре двенадцать утра.
Я точно знаю время, потому что смотрел на часы. Не мог не смотреть. Доктор пришёл в полночь, сменил меня, сел на стул, и мы сидели вдвоём в полутьме, при свете настольной лампы, под тиканье «Янтаря». Доктор держал Палыча за запястье, слушал пульс. В какой-то момент он тихо сказал: «Паша, подойди». Я подошёл. Он сказал: «Сейчас».
Мы стояли по обе стороны кровати. Дыхание Палыча становилось всё реже. Вдох. Долгая пауза. Вдох. Ещё более долгая. Потом он выдохнул, тихо, как будто сбросил тяжёлый рюкзак, и больше не вдохнул.
Доктор не двигался. Держал пальцы на запястье. Потом, медленно, как человек, выполняющий последний, самый важный ритуал, положил руку Палыча на одеяло, достал из кармана часы-луковицу и посмотрел.
— Четыре двенадцать, — сказал он.
Мы молчали. Я смотрел на лицо Палыча: спокойное, разглаженное, чуть удивлённое, как у человека, который собирался сказать что-то важное и вдруг понял, что слов больше не нужно.
Потом я заметил, что часы на стене всё ещё тикают.
Это было невыносимо. Каждый удар маятника отдавался в висках. Тик-так. Тик-так. Будто ничего не произошло. Будто мир, как заведённый, продолжал двигаться, не заметив потери. Я подошёл к стене. Протянул руку. Положил палец на маятник. Он дёрнулся, ещё раз, ещё, и остановился.
В комнате стало тихо.
Это старый обычай: останавливать часы в доме, где умер человек. Мне бабушка рассказывала. Я никогда не думал, что буду это делать. Но стоял, прижимая палец к холодной латуни, и понимал, что не мог иначе. Что это правильно. Что время для него закончилось, и пусть оно и для нас хоть на минуту остановится.
Доктор тихо заплакал. Без звука, без движения, просто по щекам потекли слёзы, а лицо оставалось неподвижным. Я подошёл и положил руку ему на плечо. Мы стояли так, двое мужчин у кровати третьего, в комнате с остановленными часами.
Тут я почувствовал сквозняк.
Не от окна. Окно было закрыто. Сквозняк шёл из угла, из-за шкафа, холодный, сухой, как из подвала. Я повернул голову.
В углу, у шкафа, стоял человек.
Не Чёрт. Другой. Невысокий, коренастый, усатый, лет шестидесяти, в синем рабочем халате, с чёрными нарукавниками, какие носили когда-то продавцы в продовольственных магазинах. В руках он держал картузик, мятый, засаленный. Лицо у него было круглое, красное, с мешками под глазами, и глаза глядели на кровать с выражением неловкого, застенчивого уважения.
Он смотрел на Палыча. Потом молча поклонился, глубоко, в пояс, как кланяются на похоронах. Выпрямился. Надел картуз. Повернулся и, не оглядываясь, шагнул в стену. Просто растворился.
Я не вскрикнул. Не шевельнулся. Просто стоял, держа руку на плече Доктора, и смотрел на пустой угол.
— Кладовщик, — сказал голос рядом.
Чёрт стоял у двери. Не знаю, когда он вошёл. В своём сером пальто, без авоськи, с непокрытой головой. Он стоял, опустив руки, с тихим, неподвижным лицом.
— Коллега, — продолжил он. — Мы с ним вместе учились. Давно. Он, как видите, не с пустыми руками пришёл. Вернее, как раз с пустыми. Это бывает.
— Он пришёл за Палычем? — спросил я шёпотом.
— Нет. — Чёрт покачал головой. — Он пришёл попрощаться. Он двадцать лет его знал. Они, в некотором смысле, подружились. Странно для нашей профессии, но случается. Он, знаете, всегда проигрывал, а потом приходил: просто посидеть. Я ему не завидовал. Только… — Он замолчал. — Хотел бы я, чтобы кто-нибудь так же пришёл ко мне.
Доктор, стоявший рядом, ничего не слышал и не видел. Он вытер лицо ладонью и сказал:
— Надо звонить. В бригаду. И Нине. Утром.
— Я позвоню, — сказал я.
Чёрт, по-прежнему тихо, спросил:
— Вы позволите?
— Что?
— Постоять. Недолго.
Я взглянул на него. Потом кивнул.
Он подошёл к кровати. Остановился в ногах. Посмотрел на лицо Палыча долго, внимательно, как смотрят на редкую, давно не виданную вещь. Потом негромко сказал, почти себе:
— Не мой. Совсем не мой. Я хотел только посмотреть, как это бывает, когда не к нам.
Он повернулся и вышел. Дверь не скрипнула. Он оказался за ней.
* * *
Хоронили в среду, двадцать восьмого, на Сормовском кладбище, при морозе в двадцать два градуса.
Я не буду подробно описывать. Скажу только, что земля была как камень, и могильщики с трудом пробили её отбойным молотком, и звук этот, глухой, дробящий, разносился по всему кладбищу, как ругань. Что было много народу: человек шестьдесят, больше, чем я ожидал. Пришли дальнобойщики, десяток мужиков в чёрных куртках, которых Палыч не видел лет пятнадцать, но которые, оказывается, помнили; пришли соседи по дому, старушки в платках; пришли люди из группы, не только наши, из других, из соседних районов, человек двадцать, которые знали Палыча как «того, кто двадцать один год трезвый». Они стояли тихо, отдельной кучкой, и я видел, как некоторые из них, незнакомые мне, мужчины и женщины, держали в руках жетоны.
Пришёл Анатолий, двоюродный брат, из Дзержинска. Крупный, краснолицый, лет шестидесяти, в дорогом пальто, с женой Зоей, полной, ярко накрашенной, с тяжёлыми золотыми серьгами. Они стояли у гроба с лицами людей, которые знают, как надо, и не сомневаются. Анатолий сказал речь: короткую, правильную, про «хорошего человека, настоящего мужика, золотые руки, не жалел себя». Про трезвость не сказал ни слова.
Гроб опустили. Я бросил горсть земли, мёрзлой, твёрдой, как щебень, и она застучала по крышке. Нина Аркадьевна, стоявшая рядом, держала меня за локоть. Рустам плакал, не стесняясь. Вера стояла чуть в стороне, в чёрном пальто, с большим бумажным пакетом в руках, из которого торчала рамка: портрет. Она не отдала его, не повесила: просто принесла и держала.
Маша приехала накануне ночным поездом. Стояла рядом со мной в тёмной куртке, с красными глазами, и когда комья земли ударились о гроб, взяла меня за руку. Крепко. И не отпускала всё время, пока опускали и засыпали.
Мама осталась дома с Седой, женой Армена, которая вызвалась с ней посидеть. Когда я уходил, мама глядела на меня левым глазом и сказала: «Большой». Потом заплакала, одним глазом, а другая половина лица оставалась неподвижной. Я целовал её в лоб. Она шевелила рукой.
Чёрт на кладбище не появился.
* * *
Поминки устроили в столовой на улице Коминтерна, рядом с домом Армена. Просторный зал с белыми столами, составленными буквой «П», с клеёнчатыми скатертями, с сервизом на сорок персон. Анатолий взял на себя организацию. Заказал блюда: кутья, блины, холодец, котлеты, салаты, пироги. И напитки. На каждом столе стояли графины. Я смотрел на них и понимал, что в них не компот.
Нина Аркадьевна, заметив мой взгляд, шепнула: «Паша, мы можем не идти».
— Пойдём, — сказал я. — Он просил.
Мы сели в конце стола, наши, группой: я, Маша, Нина Аркадьевна, Доктор, Рустам, Вера, Раиса Петровна. Рядом с нами оказались какие-то дальнобойщики. Напротив — Анатолий с женой, во главе стола. Перед каждым стояла стопка. И перед нами тоже.
В центре, на отдельном столике, висел большой портрет Палыча в чёрной рамке с траурной лентой: он на нём молодой, лет сорока, в кепке, смотрит прямо, чуть усмехаясь. Перед портретом стоял стакан.
Гранёный.
Водка, налитая до краёв. Сверху на стакане лежал ломтик чёрного хлеба.
Я смотрел на него. Не мог оторвать глаз. Это старый русский обычай: ставить покойному стакан с хлебом. Чтобы помнили. Чтобы он «выпил». Я знал это с детства. Видел на дедовых похоронах. Раньше мне это казалось нормальным и даже трогательным. Но сейчас… Двадцать один год. Двадцать один год этот человек не прикасался. Он, может быть, ради этого и жил. А теперь перед его портретом стоял стакан, до краёв полный, гранёный, семнадцать граней, и хлеб сверху.
Нина Аркадьевна тоже смотрела. Лицо у неё побелело.
— Паша, — прошептала она. — Это… Надо убрать.
— Не трогай.
— Но он…
— Он просил. Не мешать.
— Но это же…
— Я знаю, что это.
Анатолий встал. Постучал вилкой по стакану. Все замолчали.
— Дорогие друзья! — сказал он. — Сегодня мы провожаем Сергея. Серёжу. Моего брата. Человека, которого я знал с пелёнок. Мы росли в одном дворе. Он был старше на два года, и я всю жизнь на него равнялся. Золотой человек. Руки золотые. Сердце. — Он смахнул слезу тыльной стороной ладони. — Давайте помянем. Каждый как умеет. Налейте.
Зазвенели графины. Мужчины разливали по стопкам, женщины подставляли. Дальнобойщик слева от меня, огромный, седой, с красным лицом, налил себе и потянулся ко мне:
— Тебе?
Я положил ладонь на свою стопку.
— Нет, спасибо.
— Не пьёшь?
— Нет.
— А… — Он посмотрел на мои пальцы, потом на лицо. В глазах мелькнуло понимание. — Ты из этих?
— Из этих.
— Серёгины?
— Да.
Он помолчал. Потом тихо, серьёзно сказал:
— Уважаю. — И отдёрнул бутылку.
Рустам рядом сидел, красный, с каменным лицом, сжимая в руке стакан с компотом. Вера смотрела в тарелку. Доктор, невозмутимый, налил себе чай из принесённого официанткой чайника. Маша сидела, бледная, положив руки на колени.
Анатолий поднял стопку.
— Земля пухом, — сказал он. — Царство небесное. Помянем.
Все выпили. Крякнули. Зашумели. Анатолий опрокинул свою, закусил и, заметив, что наша группа сидит с нетронутыми стопками, нахмурился.
— А вы чего? Помянуть надо. Нельзя не помянуть.
Нина Аркадьевна выпрямилась. Голос у неё был ровный, чуть холодный, учительский:
— Мы помянем чаем, Анатолий. Нам нельзя.
— Как это нельзя? — Он развёл руками. — Серёгу-то? Его помянуть надо. По-человечески.
— Он бы одобрил, — сказал Доктор спокойно, поднимая чашку.
— Что одобрил?
— Чай.
Анатолий моргнул. Видимо, он не понимал.
— Да ладно вам, — сказал он. — Серёга, он, конечно, молодец, двадцать лет продержался. Но я вам по-родственному скажу: он под конец совсем сдал. Слабый стал, злой. Это всё трезвость эта, нервы. Я ему говорил: «Серёжа, ну выпей рюмочку, организм требует». А он: «Нет». Упрямый, как баран. Может, если бы он выпил, и дольше бы прожил. Лёгкие-то отдыхают, а вот душе-то…
Я почувствовал, как Рустам напрягся рядом. Как стул под ним скрипнул. Как под столом он сжал кулаки. Я положил ладонь на его руку. Крепко.
— Не надо, — сказал я.
— Паха, он…
— Знаю.
— Он говорит про Палыча!
— Знаю, что говорит. Не надо.
Анатолий, слегка захмелевший, продолжал:
— Я не в обиду. Я любя. Просто он у вас там в секте этой… Ну, в группе вашей… Его, по-моему, замучили. Всё «не пей, не пей». А человеку жить надо.
Он замолчал, наткнувшись на моё лицо. Не знаю, что он на нём увидел. Я не злился. Это странно, но я не злился. Я глядел на него и видел человека, который провожает брата, как умеет, и не знает другого способа. Красное лицо, дрожащие пальцы, мокрые глаза. Он тоже горевал. По-своему. Тем единственным способом, который у него был.
— Анатолий, — сказал я. — Спасибо, что вы всё организовали.
Он моргнул.
— Что?
— Спасибо. Он вас любил. Он про вас рассказывал. Говорил, что научил вас плавать.
Лицо Анатолия вдруг изменилось. Что-то в нём сломалось: не сразу, а как лёд на реке, медленно. Он открыл рот, закрыл. Потом сел. Закрыл лицо ладонями.
— Он мне жизнь спас, — глухо сказал он сквозь пальцы. — В семьдесят третьем. На Оке. Я утонул бы. Он вытащил. Ему десять было… Мне восемь…
— Знаю, — сказал я. — Он рассказывал.
Зоя, его жена, обняла его за плечи и что-то зашептала. Остальные сидели, не двигаясь.
Я встал. Подошёл к портрету. Постоял. Глянул на лицо: молодое, усмехающееся, в кепке. Потом на стакан. Гранёный, полный, с кусочком хлеба.
В зале стало очень тихо.
Я протянул руку. Не знаю, зачем. Хотел, наверное, просто коснуться стекла. Почувствовать, холодное оно или тёплое. Пальцы остановились в сантиметре от грани.
Из стакана шёл запах. Я не ощущал его семь лет. Или ощущал, но по-другому: как запах чужого дома. А сейчас он ударил в ноздри, остро, чисто, как нашатырь. Запах, который я знал лучше, чем запах мамы, чем запах собственных рук.
Я отдёрнул руку. Сжал её в кулак. Постоял.
Потом достал из кармана жетон. Бронзовый кружок с римской семёркой. Я взял его двумя пальцами и положил на край столика рядом со стаканом, перед портретом. Лицом вверх. Рядом с хлебом.
— Это тебе, Сергей Павлович, — сказал я, так, чтобы слышал только он. — Семь лет. Спасибо.
Вернулся на место. Маша смотрела на меня огромными глазами. Нина Аркадьевна плакала. Доктор снял очки и тёр переносицу. Рустам, красный, смотрел в стол и шевелил губами.
Дальнобойщик слева, огромный, седой, сказал:
— Правильно.
Я сел. Поднял стакан с компотом. Он был тёплый, сладкий, с размокшими сухофруктами на дне.
— За Палыча, — сказал я. — Пей чай, а не умничай.
— За Палыча, — подхватили наши.
Мы выпили компот.
* * *
Домой я шёл пешком. Вышел из столовой в начале шестого. Маша хотела пойти со мной, но я сказал: «Побудь с бабушкой. Седе надо домой». Она посмотрела на меня внимательно. «Пап. Ты в порядке?» «Да». «Точно?» «Точно».
Она не поверила. Но промолчала.
Доктор догнал меня на углу. Он стоял под фонарём в своём чёрном пальто, без шапки, с красными глазами.
— Паша.
— Да.
— Ты как?
— Нормально.
— Не «нормально».
— Игорь, — сказал я. — Я правда не знаю. Я хочу побыть один.
— Это плохая идея.
— Знаю.
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Паша…
— Игорь. — Я посмотрел на него. — Я пойду домой. Там мама, Маша, кот. Я ничего не сделаю. Мне просто надо пройтись.
Он молчал. Потом достал из кармана визитку, ту самую, с телефоном, и сунул мне в руку.
— Это мой личный. Не диспансерный. Звони в любое время. Хоть в три ночи. Я не буду спать.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Обещай.
— Обещаю.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул и пошёл к остановке. Я стоял и смотрел ему вслед: маленький, прямой, в развевающемся пальто.
Улица была пуста. Морозный воздух стоял неподвижно, звенел, как стекло. Фонари горели ровным жёлтым светом, и под каждым лежал круг, и в каждом кружился редкий снег. Я шёл по тротуару, мимо тёмных подъездов, мимо закрытых киосков, мимо знакомой остановки с надписью «Лариса + Дима».
Пустота внутри была огромная. Это не было отчаянием. Не было горем в привычном смысле. Было что-то другое: тихое, широкое, как пустой зал после концерта, где уже погасили свет, а звук ещё висит в воздухе, и ты стоишь посреди него и не знаешь, куда идти.
Я остановился. Достал из кармана тетрадь. Раскрыл на ходу. Попытался написать.
Рука не слушалась. Я глядел на чистую страницу в клетку и не мог придумать ни одной строчки. Ни одного «хорошего». Ни одного. Первый раз за четыре месяца.
Положил тетрадь обратно.
Ветер подул с Волги, и снег закружился гуще. Я поднял воротник. Впереди, за поворотом, горели знакомые окна «Пятёрочки». Они светились так тепло и приветливо, как окна родного дома.
Я знал, что туда нельзя. Я знал это хорошо.
И всё равно пошёл.
Глава 18. Ночь
Люда сидела на кассе номер три, как всегда. Седая, круглолицая, в красном жилете с бейджем, на котором значилось «Людмила, кассир». Она работала в этой «Пятёрочке» с открытия, десять лет, и знала меня так, как знают постоянного покупателя: по корзине. Молоко, хлеб, гречка, яйца. Раньше, до того как я бросил, по другой корзине, но об этом мы не говорили.
Я подошёл к кассе в двадцать минут седьмого. В руках у меня была бутылка.
Не помню, как выбрал. Помню только, что шёл вдоль стеллажа, и бутылки смотрели на меня, ряд за рядом, прозрачные, красивые, холодные, и я взял первую, которая оказалась под рукой: простую, без излишеств, с белой этикеткой. Поднёс к свету. Жидкость внутри была чистая, как слеза. Поставил на ленту.
Людмила взяла её. Не пробила. Взглянула на бутылку, потом на меня.
— Павел Николаевич?
— Пробейте, пожалуйста.
— Павел Николаевич, вы…
— Пробейте.
Она медленно, как во сне, провела бутылку над сканером. Пик. Цифры на экране вспыхнули красным. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было что-то такое, чего я не хотел видеть.
— Мне жаль про Сергея Павловича, — сказала она. — Он к нам заходил. Каждую неделю. За хлебом. Всегда здоровался.
— Спасибо.
— Хороший человек.
— Да.
— Вы… — Она замялась. — Вы уверены?
— Нет, — сказал я. — Но пробейте.
Она вздохнула. Тихо, коротко, как человек, который знает, что не его дело, и всё равно не может удержаться. Положила бутылку в пакет, завязала ручки и подала мне. Руки у неё дрожали.
— Сто девяносто девять рублей.
Я заплатил. Взял пакет. Вышел.
На улице было морозно и пусто. Фонарь над входом горел тускло. Я постоял на крыльце, глядя на пакет в руке. Он был лёгкий. Пластик шуршал на ветру. Внутри, на дне, лежала бутылка, и я чувствовал её вес так отчётливо, как будто нёс не бутылку, а чью-то голову.
Я не пошёл домой.
Там мама. Там Маша, которая сегодня ночует у Армена с бабушкой: Седа настояла, а Армен сказал: «Тебе надо одному, Паша, мы всё понимаем». Дома был кот, который лежит на подоконнике и смотрит на двор, и тишина, и подсолнухи на клеёнке. Я не мог принести бутылку в тот дом, где лежит больная женщина, где на тумбочке тикают трое часов, где на ёлке висят шестерёнки. Это было бы неправильно.
Я пошёл на рынок.
* * *
Мастерская ночью — это другое место.
Я бывал здесь по вечерам, когда рынок затихал и в проходах оставался только запах гнилых яблок и дымок от уборщицы, которая жгла картонки в железной бочке. Но ночью, в десять, в одиннадцать, я здесь не был никогда. Железные створки торговых рядов опущены, фонари горят через один, лужи схватились льдом, и под ногами хрустит. Будка Армена тёмная, с закрытыми ставнями. Моя тоже.
Я открыл оба замка. Вошёл. Закрыл за собой дверь. Включил лампу.
Свет упал на стол, на чёрную тряпку, на лупу, пинцеты, коробочки с деталями. На стене висели мои часы, те, что отстали, и вокруг них, на полках, на гвоздях, на подоконнике, стояли чужие: сорок или пятьдесят штук, ожидающих хозяев. Будильники, ходики, наручные, карманные, с кукушкой и без. Я чинил их неделями, и каждые ходили, каждые по-своему. Все вместе они создавали в этой тесной будке особый шум: тихий, густой, неровный, как стрекот цикад в летнюю ночь. Тик-тик-тик-так-тик-так-тик. Они никогда не совпадали. Я пробовал: не получалось. Только изредка, на секунду, два или три вдруг попадали в такт, и казалось, что вот-вот случится что-то, но потом снова расходились.
Я сел на табуретку. Поставил пакет на стол. Вынул бутылку. Поставил рядом с лампой.
Она стояла, прозрачная, тихо поблёскивая в жёлтом свете. Я глядел на неё, и не думал ничего.
Это было странное состояние. Не то что в магазине у стеллажа, когда внутри всё напрягалось и вибрировало. Сейчас внутри не было ничего. Тишина. Пустая комната, из которой вынесли мебель. Я не хотел выпить. Я не хотел не пить. Я сидел и смотрел на бутылку, как смотрят на предмет, о назначении которого давно забыли.
— Позвольте, — сказал голос.
Он сидел на второй табуретке, для Петра Семёновича, у стены. Я не заметил, когда он появился. Лицо у него было серьёзное. Не насмешливое, не вкрадчивое, не усталое. Просто серьёзное, деловое.
Он держал на коленях авоську. Развернул её. Достал свёрток в газете.
Я смотрел, как он разворачивает бумагу. Газета была старая, «Нижегородская правда» за какой-то год, желтоватая, мягкая. Под ней блеснуло стекло.
Гранёный стакан.
Обычный. Советский, с толстыми стенками и семнадцатью гранями, с ободком по краю, стёртым от времени. Такой, из которого пили мой отец, дед, соседи, все, кого я знал. Он стоял на его ладони, светлый и тяжёлый, и в нём отражалась лампа.
— Вот, — сказал Чёрт. — Рабочий инструмент. Я говорил, что покажу.
Он поставил стакан на стол, рядом с бутылкой. Постучал по нему тонким пальцем с чёрным ногтем. Стекло ответило чистым, высоким звуком.
— Двести пятьдесят миллилитров, — сказал он. — Семнадцать граней. Никакой фальши. Я вожу его с собой с сорок третьего года. Это единственная вещь, которая у меня есть.
— Зачем?
— Для разговора, — сказал он. — Для самого главного. Не бойтесь, Павел Николаевич. Я не заставляю. Я только предлагаю. Вы сами пришли. Вы сами купили. Я не просил. Мне просто показалось, что стакан понадобится.
Я не ответил. Смотрел на стакан. Он стоял на столе, чистый и ровный, как будто в нём не было ничего.
Тик-тик-тик-так.
Часы вокруг замедлялись. Я заметил это не сразу: сначала как будто чуть реже, чуть тише, потом совсем явственно. Каждое тиканье растягивалось, как тянется жвачка. Тик… Так… Тик… Так… Ночь вокруг густела, превращалась в сироп. Я понимал, что это он. Что время в его присутствии идёт по-другому. Я привык. Но сегодня это ощущалось острее, как будто он нарочно раздвигал минуты, чтобы вместить в них побольше.
— Вы не против? — спросил он, показывая на бутылку.
— Нет.
— Позволите?
— Только полстакана, — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— Что?
— Налей полстакана. Не больше.
Это вырвалось само. Не из головы. Откуда-то изнутри, из тела, из той части, которая помнила. Именно эти слова я произносил тысячи раз. «Налей полстакана». Как пароль.
Чёрт молча взял бутылку. Свернул крышку. Пробка щёлкнула. Запах ударил мне в ноздри, резкий, чистый, сладковатый, ни с чем не сравнимый. Я зажмурился.
Он налил. Жидкость побежала в стакан тонкой струёй, плеснула о стекло, закрутилась и успокоилась. Чёрт остановился ровно на середине. Не на глаз. Точно. Как часовщик отмеряет масло.
— Полстакана, — сказал он, ставя бутылку. — Как всегда.
Я открыл глаза.
Стакан стоял между мной и лампой. Внутри, в свете, прозрачная жидкость искрилась, и над ней оставалась пустая половина, тоже прозрачная, чистая и холодная. Граница между ними лежала ровной серебряной чертой. На самой середине. Ни выше, ни ниже.
Я глядел на неё и не мог оторваться.
* * *
Он начал не сразу.
Сначала посидел молча, давая мне время. Сложил руки на коленях, смотрел в сторону. Часы тикали вокруг, замедленные, растянутые. Где-то в углу стучал будильник, и стук его проваливался в тишину, как капли в колодец.
Потом сказал:
— Мне очень жаль вашего друга.
— Не говорите.
— Нет, послушайте. Я не для того. Я не буду вас склонять. Мне просто нужно, чтобы вы знали: это не шутка. Мне действительно жаль. Я видел многих. Тысячи. Но такого, как он, давно не встречал. Он прошёл мимо нас так, как проходят мимо закрытой двери. Не сердясь. Не торопясь. Просто потому, что у него были дела. Это редкость.
— Он умер, — сказал я.
— Да.
— В четыре двенадцать.
— Да.
— И ничего не…
— Ничего. — Он кивнул. — Именно об этом я хочу поговорить. Позвольте.
Я промолчал. Это значило: да.
Чёрт встал. Подошёл к окошку, закрытому ставней, и положил ладонь на железо.
— Знаете, что такое время, Павел Николаевич? Вы, как часовщик, должны знать. Это не то, что показывают стрелки. Стрелки только отмечают. А время — это расход. Вот эти пружины, — он провёл рукой по стене с часами, — они раскручиваются. Каждая секунда — это виток, который не вернуть. Всё во Вселенной устроено так: заведено один раз, при рождении, и дальше только раскручивается. Звёзды. Планеты. Люди. Ваш кот. Ваша мать. Ваша дочь. Вы. Все.
Он повернулся.
— Я не говорю, что это плохо. Я не оцениваю. Это просто конструкция. Как в часах: пружина должна кончиться. Иначе это не часы, а вечный двигатель, а вечных двигателей нет, вы знаете. Всё, что вы любите, умрёт. Не потому что кто-то жесток. А потому что так сделано. Это не баг. Это функция.
Тик… так… тик…
— Ваш друг двадцать один год слушал, как лёд поёт. Любил жену. Пил чай. Писал в тетради. И что? Четыре двенадцать. Всё. Тетради останутся. Но он их не прочтёт. Лёд будет петь, но он не услышит. Чай будет остывать на столе у человека, которого уже нет. Понимаете? Не «будет потом лучше». Не «там встретимся». Просто — всё. Выключили. Как свет.
— Вы не знаете, — сказал я. — Вы не знаете, что там.
— Я знаю, — сказал он. — Я оттуда. Или почти.
Я посмотрел на него.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего. — Он отвернулся. — Только то, что я знаю лучше вас. И я вам говорю: человек — это часы без завода. Они идут, пока идут. А потом стоят. И вся эта ваша работа — чинить, заводить, подводить — она, простите, тоже в некотором роде бессмысленна. Вы чините часы, которые всё равно остановятся. Через год. Через десять. Через сто. Не вы, так время. Вы же знаете.
— Знаю.
— Вот.
— Это не значит…
— Я не договорил. — Он поднял руку. — Я, Павел Николаевич, пришёл не для того, чтобы вы согласились с этим. Вы уже согласились. Вы всегда соглашаетесь. Я пришёл, чтобы сказать другое. Вам сейчас очень больно. Вы сегодня похоронили лучшего друга. Вы семь лет держались. Вы, как говорится, донесли. Вы показали всё, что могли. И я не знаю, сколько ещё вам нужно показать, чтобы заслужить хоть одну ночь без этого.
— Без чего?
— Без боли.
Он подошёл ближе. Положил ладонь на край стола, рядом со стаканом.
— Я не предлагаю вам умереть. Не предлагаю вам что-то ужасное. Я предлагаю вам одну ночь. Один вечер. Один стакан. Полстакана. Вы ведь именно это сказали. Вы тоже знаете. Это же не много. Это почти ничего. Выпьете, и всё, что давит, отпустит. Боль, тоска, пустота. Вы поспите. Первый раз за две недели. А завтра встанете, умоетесь, придёте на собрание. Скажете: «Меня зовут Паша, и у меня ноль дней». Все ответят: «Здравствуй, Паша». И вы начнёте заново. Как Рустам. Помните, что говорил ваш друг? «Год — это не стена, это лестница. Ты не упал, ты присел». Вы присядете. На ступеньку. Только на одну ночь.
Я смотрел на него. Лицо у меня было мокрое, я не заметил, когда начал плакать.
— Он сказал это Рустаму, — выдавил я. — Про ступеньку.
— Да.
— Это его слова.
— Да. И они хорошие. Я их использую, потому что они правильные. Он был мудрый человек. Он бы понял.
— Он бы не понял.
— Может быть. — Чёрт чуть улыбнулся. — Но он не здесь. А вы здесь.
Тик… так…
Стакан стоял на столе. Пустая половина была чистой и прозрачной, как воздух зимним утром. Полная — тёмной и тёплой, как ночная вода.
— Я сейчас скажу вам кое-что, — произнёс Чёрт. — Только вы не обижайтесь. Я слышал, как ваша дочь рассказывала вам про этот… про кота. Шрёдингера. Про суперпозицию. Помните? «Пока не измерили, система находится в обоих состояниях». Красиво. Так вот, вы сейчас, в эту минуту, ровно в таком состоянии. Вы и пьющий, и непьющий. Вы оба. Пока не сделали глоток. А глоток — это измерение. Он всё решит. Вы либо тот, либо другой. Но пока не измерили — вы можете быть кем угодно. Это, согласитесь, прекрасно. Вы можете долго сидеть вот так. Сколько захотите. Никто не торопит.
Я сидел и смотрел на стакан.
Он был прав. Это было самое страшное. Он всегда был прав. Всё, что он говорил, было правдой. Пружина кончается. Друзья умирают. Мать умрёт. Я умру. Мир устроен так. Это не злоба, не ошибка, не злой умысел. Это просто так.
— Да, — сказал я.
— Что «да»?
— Ты прав.
Он замер.
— Всё умрёт, — сказал я. — Палыч умер. Мама умрёт, может быть, через год, может, через два. Я умру. Маша умрёт, не скоро, но умрёт. Кот умрёт раньше всех. Эти часы остановятся. Все. Даже те, что мы чиним. Солнце потухнет. Ты прав. Нет никакого «потом». Нет никакого смысла, который бы всё это оправдывал.
— Ну вот, — сказал Чёрт осторожно, и в голосе его впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Видите, мы…
— Подожди.
Я вытер лицо. Руки у меня дрожали. Я потянулся во внутренний карман куртки, достал тетрадь. Синюю, клеёнчатую, за сорок восемь рублей. Уже потрёпанную, с загнутыми уголками, исписанную больше чем наполовину. Положил на стол рядом со стаканом. Открыл на первой странице.
— Что вы делаете?
— Читаю.
— Что?
— Хорошее.
Он молчал.
Я нашёл первую строчку. Прокашлялся. Голос у меня был хриплый, сорванный, чужой.
— «Первое. Чай у Армена, с вареньем.»
Тик.
— «Второе. „Победа“ пошла.»
— Павел Николаевич…
— «Третье. Кот на коленях.»
— Это не…
— Подожди. Я не закончил. «Бабушка Ашхен, третий кусок.» «Гранатовый сок. Я почувствовал вкус.» «Лусине нарисовала солнце. Рисунок в кармане.» «Анаит. Пять дней. Спит.»
Я читал. Не торопясь, ровно, как диктор, читающий новости. Он стоял напротив, неподвижный, и глядел на меня.
— «Нина Аркадьевна: „Я добавляла“. Доктор: „Я бы хотел, чтобы у меня тоже кто-то приходил“. Пирог с антоновкой.» «Мама сжала руку. Левой. Рустам. Тридцать пять минут. „Одевайся и спускайся“. Динара Рашидовна и шоколадка пополам. Палыч до трёх ночи. Муха Анфиса.»
Часы вокруг тикали медленно, гулко. Я читал, и мне казалось, что слова оседают в воздухе будки, как пыль в луче света, и каждое слово остаётся, не растворяется.
— «Мама сказала „нет“. Мама сказала „кот“. Мама сказала „ёлка“. Мама сказала „Маш-ка“.» «Ёлка из шестерёнок. Маша смеялась.» «Маша села рядом с Рустамом и сказала: „Здравствуйте, я Маша“». «Она вылила стакан.» «Мама сказала „нет“ чёрту. Он ушёл.» «Маша сказала: „Я не простила. Но я увидела“». «Крыша заводоуправления. Закат над мостом. „Хорошо было“». «Витёк показал мне большой палец.» «Лёд пел.» «Игорь поймал судака. Он сказал: „Я знаю, как правильно усыплять“». «Палыч смеялся и плакал одновременно.» «Я не хочу пропустить собственную смерть.»
Я остановился. Горло перехватило.
Чёрт молчал.
— Это всё было, — сказал я. — Понимаешь? Не «будет». Было. Оно никуда не денется. Даже если всё умрёт. Даже если солнце потухнет. Лёд пел. В десять часов утра, в январе, над Горьковским водохранилищем. Это случилось. Это нельзя отменить.
— Это ничего не меняет, — сказал Чёрт тихо.
— Не меняет.
— Тогда…
— Не меняет, — повторил я. — Ты прав. Они не противоречат. Понимаешь? Ты говоришь: всё умрёт. Я говорю: лёд пел. И то, и другое — правда. Они не отменяют друг друга. Они обе правда. Одновременно.
— Так не бывает.
— Бывает.
— Это логическое противоречие.
— Нет. Это просто… — Я искал слова. — Это просто то, как оно есть. Ты говоришь про пружину. Да, она кончится. Но пока она раскручивается, идут часы. Они показывают время. Кто-то на них смотрит. Кто-то успевает на поезд. Кто-то видит, что Зинаида Львовна пришла в шляпке. Это не бессмыслица. Это не «чинить то, что всё равно остановится». Это чинить то, что идёт. Сейчас. Пока идёт.
Тик. Так. Тик. Так.
Мне показалось, что часы вокруг начали убыстряться. Чуть-чуть. Я не мог бы поклясться. Просто тишина между ударами стала короче, и несколько часов, совсем рядом, на секунду попали в такт.
Чёрт стоял у стола, глядя на тетрадь. На лице у него было выражение, которого я не мог определить. Растерянность, но не только. Что-то ещё, глубже. Что-то похожее на голод, но не тот, что бывает у ищущего еды; другой, у того, кто давно не ел и забыл, что значит быть сытым.
— Прочтите ещё, — сказал он.
Я глянул на него.
— Что?
— Ещё. — Он отвёл взгляд. — Если не трудно.
* * *
Не знаю, сколько мы так просидели.
Я читал, перелистывал, находил новые страницы. Строчки, которые я записал за четыре месяца, превращались в голос, ровный, сухой, и под лампой, в тесной будке, среди чужих тикающих часов, они звучали странно: как песня на незнакомом языке, смысл которой понимаешь не умом. Иногда я останавливался, чтобы вытереть лицо. Иногда он просил: «Ещё». Один раз он сказал: «Повторите про лёд». Я повторил. Он сидел на табуретке для Петра Семёновича, сложив руки на коленях, как прилежный ученик.
Стакан стоял на столе. Я иногда поглядывал на него. Полстакана. Граница на середине. Чёрт не двигался.
Потом я добавил строчки, которые ещё не записал. Достал ручку. Положил тетрадь на колени. Писал под лампой, медленно, вслух:
— «Дальнобойщик за столом сказал: „Правильно“». «Анатолий заплакал, когда я сказал, что Палыч научил его плавать. Нет: что он вытащил его из реки. Он заплакал, потому что вспомнил». «Маша держала меня за руку, когда сыпали землю». «Нина Аркадьевна сказала: „Мы помянем чаем“». «Доктор поймал мой взгляд на углу и дал свой телефон». «Люда на кассе спросила: „Вы уверены?“»
Я остановился.
— Люда спросила, уверен ли я. Человек, который меня почти не знает. Спросила. Это тоже хорошее. Даже сейчас. Особенно сейчас.
— Это… — начал Чёрт и замолчал.
Я ждал.
— Это очень неудобно, — сказал он наконец. — С вами. Вы, Павел Николаевич, нарушаете регламент.
— Прости.
— Нет-нет. Не извиняйтесь. — Он вздохнул. — Просто… Знаете, я привык, что люди сопротивляются. Спорят. Или сдаются. Это понятно. А вы… вы просто сидите и читаете. Как будто это единственное, что нужно.
— Может, и единственное.
— Может.
Тик… так…
В дверь постучали.
Негромко. Размеренно. Раз-раз-раз.
Я замер. Чёрт тоже. Мы смотрели друг на друга.
— Паша? — раздалось за дверью. — Это я. Армен.
Я не знал, что делать. Бутылка стояла на столе. Стакан тоже. Я взглянул на них. Потом на Чёрта. Он стоял неподвижно, лицо серое, спокойное, и в нём не было ни тени торжества.
— Он не видит меня, — сказал он. — И не увидит. Но стакан увидит.
— Да.
— Что будете делать?
Я встал. Подошёл к двери. Открыл.
Армен стоял на пороге, в пальто, накинутом на домашнюю рубашку, в шапке с ушами, с термосом в руке. Выглядел он усталым, помятым, с красными глазами. Он посмотрел на меня. Потом, мимо меня, на стол. На бутылку. На стакан с полстакана прозрачной жидкости.
Мне показалось, что воздух в будке остановился.
Армен не сказал ничего. Он молча вошёл, прикрыл за собой дверь, огляделся. Поставил термос на подоконник. Взял вторую табуретку, ту самую, на которой только что сидел Чёрт, и сел на неё. Это было так просто и естественно, что я на секунду забыл, что на ней кто-то сидел. Чёрт, как ни странно, успел отойти. Он стоял в углу, у стеллажа с запчастями, и смотрел.
— Я увидел свет, — сказал Армен. — Ночью. У тебя. Подумал: что-то случилось. Пришёл.
— Ничего не случилось.
— Паша.
— Армен…
— Я сорок лет сижу в этой будке рядом с тобой, — сказал он спокойно. — То есть, ладно, я сижу двадцать лет, а ты без малого три. Но ощущение такое, что сорок. Я знаю, как выглядит человек, у которого умер друг. У меня отец умер, в две тысячи девятом. Я сидел вот так, в мастерской, с бутылкой, которую принёс. Полночи. Потом пришёл сосед, и мы просто сидели. Я не выпил. Не потому что хороший. Потому что сосед сидел.
Я смотрел на него.
— Я тебе не буду говорить: «Не пей», — сказал Армен. — Ты сам знаешь. И не буду говорить: «Пей». Это твоя жизнь. Если выпьешь, я тебя не выгоню. Я завтра налью тебе чай. Как всегда. С вареньем. Но сегодня я посижу. Если ты позволишь.
Он достал из кармана пальто две маленькие чашки, без ручек, медные, с узором, и налил из термоса. Кофе. Чёрный, густой, пахнущий кардамоном. Пар поднимался над чашками, тонкий, белый. Одну протянул мне.
Я взял. Руки дрожали. Кофе обжёг пальцы.
Мы сидели. Армен, красный, усталый, в шапке с ушами. Я, с мокрым лицом. Между нами на столе: тетрадь, бутылка, гранёный стакан. Он на них не смотрел. Пил кофе, смотрел на часы.
— Красиво тикают, — сказал он наконец.
— Да.
— Как сверчки.
— Да.
— Мой отец говорил: пока слышишь часы, жив. Не потому что часы. А потому что слушаешь.
Я не ответил. Горло было сжато.
— Ты с кем разговариваешь? — спросил Армен вдруг.
Я вздрогнул.
— Что?
— Я шёл сюда, слышал голос. Твой. Ты что-то читал вслух. Я у двери постоял. Хороший голос. Тихий. Что ты читал?
— Тетрадь.
— Можно послушать?
Я посмотрел на Чёрта. Он стоял в углу и глядел на меня, и лицо у него было такое, что я чуть не рассмеялся. Он поднял брови: мол, ваше дело.
— Можно, — сказал я.
Я открыл тетрадь на первой странице. И начал читать. Снова. С самого начала. Тихо, вслух, для Армена, который сидел напротив, держа в руках медную чашку, и слушал, наклонив голову. Он слушал, не перебивая. Когда я дошёл до слов «Чай у Армена, с вареньем», он тихо хмыкнул. Когда дошёл до «Бабушка Ашхен, третий кусок», у него дрогнули губы. На «Лусине нарисовала солнце» он вытер глаз.
Чёрт слушал тоже. Из угла. Я видел, как он стоит, прислонившись к стеллажу, и что-то делает руками. Потом понял: он вынул из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги и что-то записывает. Мелко, торопливо. Заметив мой взгляд, он смущённо спрятал руку.
Часы тикали. Кофе остыл. На улице за ставнями начинал светлеть воздух: я не видел, но чувствовал по тому, как менялся звук тиканья, становясь суше, бодрее.
Тут зазвонил телефон.
* * *
Это был не мой телефон. Мой лежал на столе, молчал. Звонил телефон Армена, в кармане пальто. Тот вздрогнул, достал, взглянул на экран и нахмурился.
— Незнакомый номер.
Он собрался сбросить, но телефон замолчал. Через секунду зазвонил мой.
Я посмотрел на экран. Лицо у меня, наверное, изменилось, потому что Армен тревожно спросил: «Кто?»
— Вера.
Я взял трубку.
— Паша? — Голос был очень тихий, прерывистый, как будто она говорила из-под воды. — Паша, это я. Я… Прости. Я знаю, что ночь. Я не знала, кому.
— Где ты?
— У магазина. «Магнит», на Кораблестроителей, круглосуточный. Я стою тут уже, не знаю, часа два. У меня… Я не могу войти. Я не могу уйти. Я стою. Мне восемьдесят четыре дня, Паш. Восемьдесят четыре. А сегодня… Я не знаю. Я весь вечер не могла. Сначала была на поминках, у Нины Аркадьевны, мы поминали на кухне чаем, потом пошла домой, а дома тихо, и на стене портрет. Палыча. Я его повесила. Он на меня смотрит. И я подумала: я не могу. Я пошла гулять. И оказалась здесь.
— Вера, слушай.
— Я не хочу. Правда. Я не хочу пить. Но у меня внутри такое… Как будто всё выгорело. Мне надо, чтобы кто-то был. Я стою у двери и смотрю на бутылки через стекло. Там, на витрине, красиво. И я думаю: я куплю, чтобы подержать. Просто подержать в руках. Паш, я…
Она замолчала. Я слышал её дыхание: рваное, с всхлипами. Слышал, как где-то рядом проехала машина.
Я смотрел на стакан.
Он стоял на столе. Полстакана. Граница на середине. В свете лампы вода внутри вздрагивала от тиканья часов.
Я знал, что сейчас происходит. Знал так же ясно, как знаю, что у часов есть баланс. Это был момент. Тот самый, о котором говорил Палыч. Тот, когда есть уважительная причина. Я сидел на краю, с полным стаканом, и мне позвонила девушка, которая ждёт у магазина. И если я скажу: «Вера, я не могу, мне самому плохо», — она поймёт. Все поймут. Никто не осудит.
И если я скажу: «Стой там, я иду», — мне придётся встать.
— Паша? — сказала она. — Ты там?
Я перевёл взгляд на Чёрта. Он стоял в углу, у стеллажа, неподвижный, с карандашом в руке. Выражение лица было странное. Не торжествующее. Не злое. Ожидающее.
— Вера, — сказал я. — Слушай меня. Ты стоишь у двери?
— Да.
— Отойди от неё. Прямо сейчас. Отойди на три шага назад. На улицу. Не смотри на витрину.
— Хорошо… Отошла.
— Ты в куртке? Замёрзла?
— Да… Нет. Не знаю.
— Подожди меня. Я иду. Десять минут. Пятнадцать. Стой на месте. Не заходи. Если будет совсем плохо, зайди в аптеку на углу, она круглосуточная, там люди, там свет. Но не в магазин.
— Паш, ты не должен, у тебя…
— Я иду.
— Ты уверен?
— Нет, — сказал я. — Но иду.
Я положил телефон. Армен смотрел на меня, не двигаясь. Он слышал разговор, хотя бы мою часть.
— Иди, — сказал он. — Я посижу.
— Армен…
— Иди, иди. Я тут. Если надо, я твою будку покараулю. — Он слабо улыбнулся. — Сорок лет караулю. Привык.
Я встал. Взял куртку. Надел. Руки дрожали, молния не застёгивалась. Армен встал и сам застегнул её, как застёгивают ребёнку.
Я шагнул к двери. Остановился. Оглянулся.
На столе стоял стакан. Полстакана. Нетронутый. Лампа освещала его сверху, и вода внутри казалась золотистой. Рядом лежала тетрадь, раскрытая на странице, исписанной моим кривым почерком.
Я мог взять его. Мог выпить одним глотком. Или вылить. Или оставить.
Я оставил.
Не знаю, почему. Может быть, потому что вылить означало бы победить, а мне ещё не хотелось называть это победой. Может быть, потому что выпить означало бы проиграть, а я уже знал, что не выпью. Может быть, просто потому, что у меня не было времени. Вера стояла на морозе у магазина и ждала.
Я вышел.
— Вы просто откладываете, — донёсся голос из будки. Я уже не видел, чей он: Армена или тот, другой. — Вы понимаете? Это не победа. Вы просто оставили его на столе.
— Да, — сказал я, не оборачиваясь. — Одним днём.
* * *
Мороз был такой, что слезились глаза. Я бежал. Давно не бегал, лет двадцать, и сердце колотилось в горле, лёгкие горели. Фонари мелькали по сторонам, как столбы на дороге. Тротуары скользили. Я поскользнулся на повороте, упал на колено, вскочил, побежал дальше.
«Магнит» на Кораблестроителей светился ярким белым светом, как посадочная площадка. Перед ним, на заснеженной площадке для машин, стояла фигурка. Тонкая, чёрная, в капюшоне, спиной ко мне. Она обхватила себя руками, и её бил такой озноб, что я видел это издалека.
— Вера!
Она обернулась. Лицо серое, мокрое, нос красный, глаза огромные. Она увидела меня и вдруг, не говоря ни слова, бросилась навстречу, налетела, вцепилась в куртку и спрятала лицо у меня на груди.
Я обнял её. Она вздрагивала, дрожала всем телом, как птица, и плакала, беззвучно, судорожно. Я стоял посреди пустой морозной площадки, под ярким белым светом, и держал её. Не говорил ничего. Просто держал.
— Я не зашла, — сказала она наконец, в мою куртку. — Я не зашла.
— Знаю.
— Я хотела.
— Знаю.
— Но не зашла.
— Не зашла, — сказал я. — Это самое главное.
Мы стояли долго. Потом я отвёл её к скамейке на остановке, в тени козырька, где не дуло. Достал из кармана термос, который мне сунул Армен: оказывается, он тоже захватил, на всякий случай. Налил в крышку. Кофе. Горячий, сладкий.
— Пей.
Она пила. Руки у неё тряслись так, что часть кофе выплеснулась на колени.
— Какое число сегодня? — спросила она вдруг.
— Двадцать девятое. Уже двадцать девятое.
— Восемьдесят пять.
— Что?
— Восемьдесят пять дней. Уже двадцать девятое. Уже восемьдесят пять.
Я засмеялся. Сквозь слёзы, хрипло.
— Да. Восемьдесят пять.
Мы сидели на скамейке, на морозе, пили кофе по очереди из одной крышки и глядели на светящиеся окна «Магнита». Они казались теперь не такими уж яркими. Просто окна. Просто магазин.
— Паш, — сказала Вера.
— Да.
— Ты пахнешь… — Она наморщила нос. — Чем-то. Я не знаю. Спиртом?
Я замер.
— Я… Я сегодня был рядом.
— Рядом?
— Купил бутылку. Налил. Посидел.
Она повернулась ко мне. Глаза были широко открыты.
— И что?
— Не выпил.
— Совсем?
— Совсем.
Она долго молчала. Потом, медленно, как будто не веря себе, прижалась плечом к моему.
— Мы идиоты, — сказала она.
— Да.
— Оба.
— Оба.
— Но живые.
— Живые.
Мы просидели до шести. Небо на востоке посерело, потом порозовело. Первые люди пошли на работу: женщины в тёмных куртках, мужчины с кульками. Мимо нас прошла собака, огромная, лохматая, остановилась, обнюхала Верины ботинки и пошла дальше, помахав хвостом. Вера слабо улыбнулась.
— Как собаку звали бы? — спросила она. — Если бы у меня была.
— Не знаю.
— Балансир.
— Это кот.
— Тогда Маятник.
— Нормально.
Она засмеялась. Потом закашлялась. Потом снова засмеялась.
В седьмом часу я проводил её до дома. Она жила в трёх кварталах, в старой пятиэтажке с обшарпанным подъездом. На лестничной площадке, у её двери, она остановилась.
— Паш, — сказала она. — Спасибо.
— Не мне.
— Тебе.
— Не мне. Через плечо. Трижды.
Она посмотрела на меня.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Так принято.
Она, чуть смутившись, повернула голову через плечо и, шевеля губами, что-то прошептала. Три раза. Потом улыбнулась мне.
— Иди спать, — сказала она. — Нет, не спать. Иди… Куда там тебе надо.
— В мастерскую.
— Иди в мастерскую.
Она вошла в квартиру. Я слышал, как за дверью щёлкнул замок, как она сказала кому-то тихо, видимо, портрету: «Привет». Потом всё стихло.
Я спустился по лестнице. Вышел на улицу. Было уже светло. Тот особенный зимний свет, сероватый, мягкий, который бывает в семь утра, когда город ещё не проснулся, но уже не спит. Снег лежал чистый, нетронутый. Над крышами поднимались столбы дыма. Где-то далеко гудел первый трамвай.
Я шёл на рынок. Не торопясь, глядя себе под ноги. Мне не было ни легко, ни тяжело. Просто тихо.
* * *
Армен спал на табуретке.
Он сидел, привалившись плечом к стене будки, подбородок на груди, шапка съехала на нос. Рядом на столе стояли две медные чашки, пустые, и термос. Часы на стенах тикали: быстро, бодро, по-утреннему, наперебой, как птицы на заре. Лампа всё ещё горела.
Я тихо вошёл. Закрыл за собой дверь.
Стакан стоял на столе. Полстакана. Нетронутый. За ночь жидкость не изменилась: так же прозрачна, так же ровна. Бутылка рядом, с отвинченной пробкой. Тетрадь раскрыта.
Я постоял над ними. Глянул на стакан. Потом на спящего Армена. Потом на часы на стене, те, что отставали: они показывали шесть пятьдесят две. Я посмотрел на телефон: семь двадцать. Разница двадцать восемь минут. За ночь они отстали ещё на восемь.
Я взял стакан. Двумя руками. Он был холодный, тяжёлый, гладкий, и грани его блестели под лампой. Запах поднялся к лицу: сладкий, острый, родной. Я задержал дыхание.
Потом вышел на улицу. Подошёл к высокому сугробу у стены. Наклонил стакан. Жидкость побежала тонкой струёй, плеснула на снег, оставив в нём тёмную, быстро впитавшуюся лунку. Я вылил всё. До последней капли. Потом взял бутылку, тоже вылил, и бросил в мусорный бак у киоска. Звякнуло.
Стакан я не выбросил.
Я вернулся в будку, поставил его на стол, пустой, чистый, и накрыл ладонью. Постоял.
— Спасибо за вечер.
Голос был тихий, усталый. Я не обернулся.
Чёрт стоял у двери, спиной к косяку. В руках у него была авоська. Свёрток из газеты лежал рядом, развёрнутый, пустой. Пальто было застёгнуто на все пуговицы. Лицо серое, осунувшееся. Под глазами залегли тёмные круги, и мне впервые показалось, что он выглядит не просто усталым, а по-настоящему больным.
— Вы просто отложили, — сказал он. Без злобы, без нажима, констатируя. — Это не победа.
— Знаю.
— Завтра будет то же самое.
— Знаю.
— И послезавтра.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Я посмотрел на него.
— Затем, что сегодня я не выпил, — сказал я. — А завтра будет завтра. Одним днём.
Он молчал. Потом протянул руку. Я не сразу понял. Подал ему стакан. Он взял его, осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и старое. Повертел в пальцах. Взглянул на свет.
— Восемьдесят лет, — сказал он. — И ни разу… Ни разу его никто не вылил. Не выпил, не оставил. А вот так…
Он не договорил. Завернул стакан в газету, аккуратно, как ребёнка в одеяльце. Положил в авоську.
— Спокойного дня, Павел Николаевич.
Он вышел. Дверь скрипнула. Я смотрел в щель: серая фигура шла по заснеженному рынку между пустыми лотками, чуть сутулясь, с авоськой на локте, в раннем розовом свете. Следов на снегу не оставалось. Дошла до конца ряда. Остановилась. Обернулась. Поднятая рука. Потом свернула за угол.
— Паш? — раздался сонный голос.
Армен проснулся. Протирал глаза, поправлял шапку. Огляделся, увидел меня, пустой стол, раскрытую тетрадь.
— Всё хорошо?
— Всё хорошо.
— Бутылка…
— Вылил.
— А.
Он помолчал. Потом тяжело поднялся, потянулся, хрустнув спиной, и взял с подоконника термос.
— Кофе остыл, — сказал он. — Пойдём ко мне. Седа вчера пахлаву оставила. Вернее, она позавчера… Ну, неважно. Свежая.
— Пойдём.
Мы вышли. Он запер мою будку своим ключом, который у него, оказывается, был: сорок лет, ну или двадцать, караулил. Мы пошли по рынку, по хрустящему снегу, под розовым небом, и я чувствовал, как в груди что-то медленно, осторожно, неуверенно начинает дышать.
У поворота Армен вдруг сказал:
— Паша.
— Да?
— Ты вчера читал. Про меня. «Чай у Армена, с вареньем».
— Читал.
— Я не знал, что ты записываешь.
— Теперь знаешь.
— Мне приятно, — сказал он, не глядя на меня. — Правда. Мне никто… Ну. Не записывал.
Я улыбнулся. Он шёл рядом, кряжистый, в нелепой шапке с ушами, и лицо у него было красное, довольное и смущённое.
Дома, через несколько часов, я упал на коврик в проходной комнате и проспал до вечера. Мне ничего не снилось.
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 3
Кому: Начальнику сектора долгосрочной работы с воздерживающимися (отдел «Е», подотдел 7).
От: исполнителя.
Тема: Итоги операции «Полстакана». Объяснительная.
Дата: утро после.
Докладываю и прошу не гневаться.
1. Операция была подготовлена тщательно. Предпосылки: смерть близкого человека, максимальный уровень одиночества, усталость, депрессивная симптоматика, недосып, пост-похоронный стресс, наличие уважительной причины. Все условия по инструкции соблюдены. Объект купил бутылку самостоятельно. Это важно: я его не вёл. Он дошёл сам. Объект выбрал мастерскую как место, где мы могли остаться наедине. Ввод рабочего инструмента (см. Приложение: стакан гранёный, 250 мл) осуществлён в 22:40. Объект произнёс формулу «Налей полстакана». Я налил. Это был лучший момент операции. Прошу отметить в протоколе.
2. Дальнейший ход. Я изложил объекту базовую аргументацию (энтропия, конечность, бессмысленность, цена потери). Объект согласился со всем, как и ожидалось. Я перешёл к рабочему предложению. Объект был на грани. Повторяю: на грани. Я видел, как он держит стакан взглядом. Если бы не последующие события, я бы докладывал вам совсем другое.
3. Что пошло не так. Объект достал тетрадь и начал читать мне вслух. Список. Три-четыре часа подряд. Строка за строкой: чай, кот, лёд, судак. Я не мог его остановить. Должен признаться: я не пытался. В инструкции нет пункта о том, что делать, когда объект зачитывает вам реестр всего хорошего, что с ним случилось за четыре месяца, и каждая строка, простите, правда.
4. Принцип, которым он, по-видимому, руководствуется. Я долго не мог сформулировать, теперь, кажется, понял. Он не отрицает моих утверждений. Не оспаривает, не возражает. Всё, что я говорю, он принимает: конечность, пружина, смерть. Но он ставит рядом другое, и оно, представьте, не опровергает моё, а просто стоит. Две правды. Одновременно. Я знаю, что в логике так нельзя. Но в его присутствии (прошу не смеяться) у меня возникло ощущение, что можно.
5. Побочные явления. Часы в зоне операции в какой-то момент (около 01:15 по внутреннему времени) начали ускоряться. Не к норме, а вообще, будто в них что-то вернулось. Не знаю, моя ли это вина. Прошу провести техническую экспертизу.
6. Нештатное. Присутствовал третий (А., сосед по торговому ряду, обувных дел мастер). Не видел меня, но сел на мой стул. Я не обиделся. Он принёс кофе. Налил объекту. Я должен сказать, что кофе пах очень хорошо. Прошу отметить, что я не пил. Но запах был.
7. Телефонный звонок. В 05:10 объекту позвонила В., другая подопечная того же круга. Просила помощи. Объект имел возможность проигнорировать звонок, сославшись на собственное состояние. Это было бы понятно и логично. Он встал и пошёл. Прошу объяснить мне: почему они всегда встают? В регламенте отсутствуют сведения о том, откуда у них берётся эта способность.
8. Исход. Объект не выпил. Стакан и бутылка были им уничтожены. Стакан он мне вернул. Я хочу подчеркнуть: он вернул его. Не выбросил, не разбил. Вылил содержимое и отдал мне пустой. Я не знаю, как это квалифицировать. Мне три тысячи лет, и никто никогда не возвращал мне стакан.
9. Лично. Я прошу сохранить мою командировку. Не потому что рассчитываю на успех. Успеха, по моим оценкам, не будет. А потому что мне хочется понять. Объект, по моему наблюдению, обладает чем-то, чего в нашей методичке нет. Не слабостью. И не силой. Что-то среднее. Не могу назвать.
10. Совсем лично. Во время зачитывания списка я обнаружил, что держу в руке карандаш и клочок бумаги, и пишу. Я записал: «Лёд пел». «Чай с вареньем». «Кот». Не помню, зачем. Это, разумеется, непрофессионально. Прошу не принимать во внимание.
Подпись: Ч.
P.S. Часы мои по-прежнему стоят. Но сегодня утром мне показалось, что секундная стрелка… Нет. Показалось.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. «Полстакана». Глава 19. Девятый день
Я проснулся в шесть вечера от запаха щей.
Сначала не понял, где нахожусь: потолок был чужой, с трещиной, похожей на реку, а рядом на полу лежал свёрнутый спальник, и в окно било такое низкое розовое солнце, какое бывает только в конце зимнего дня. Я лежал, смотрел на трещину, и память возвращалась по кускам, как возвращаются отключённые на ночь квартиры: сначала свет в одной комнате, потом в другой, потом гул холодильника. Похороны. Столовая. Стакан с хлебом. Бутылка. Мастерская. Армен. Вера на морозе. Сугроб.
Я лёг на спину и закрыл глаза. Внутри было странно: не пусто и не полно. Как в комнате после генеральной уборки, когда мебель сдвинута, пол вымыт, и ты ещё не решил, куда что ставить.
— Ты проснулся, — сказал кто-то у двери.
Маша стояла на пороге, в вязаной кофте с растянутыми рукавами, с кружкой в руках. Волосы у неё были собраны кое-как, на лице — та сосредоточенная озабоченность, с которой молодые люди ходят за больными. За её спиной на кухне что-то бурлило, и оттуда тянуло капустой и лавровым листом.
— Давно ты?
— С обеда. Нас Седа привезла. Бабушка спит. Я щи сварила, по бабушкиному рецепту. Получилось, по-моему, нормально. Ты будешь есть?
— Буду.
— Вставай, тогда.
Она вышла. Я сел, потёр лицо ладонями. Они были шершавые и пахли чем-то далёким: хлоркой, морозом, чужим табаком.
За столом Маша налила мне щей, нарезала хлеб, поставила сметану. Села напротив. Не ела, смотрела.
— Армен утром звонил, — сказала она. — Сказал, что ты спал в мастерской. Что у тебя был тяжёлый вечер. Он не объяснил.
— Не объяснил.
— Ты не хочешь рассказывать?
Я положил ложку.
Это была та минута, которую я потом помнил лучше многих других. Щи дымились, на подоконнике сидел кот, умывался, а напротив меня сидела девятнадцатилетняя девушка с моими серыми глазами, которая не знала, что услышит, и всё равно не отводила взгляд. Я мог соврать. «Просто устал. Похороны. Заснул». Она бы, наверное, поверила или сделала вид, что верит.
— Я купил бутылку, — сказал я.
Маша не шелохнулась.
— Вчера, после поминок. В «Пятёрочке». Принёс в мастерскую. Налил. Посидел. До пяти утра. Потом позвонила Вера, ей было плохо, и я пошёл. А стакан остался на столе.
— Ты выпил?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Она молчала. Я видел, как у неё на виске пульсирует жилка.
— Я хотела тебя убить, — сказала она наконец тихо.
— Знаю.
— Нет, подожди. Я не про вчера. Я про сейчас. Я хотела, пока ты спал, залезть в твою голову и вытащить оттуда всё, что тебя тянет. Руками. Как занозу. — Она сжала кулаки на столе. — Я знаю, что так нельзя. Я читала. Что это не моё дело, что ты взрослый, что решения принимаешь сам. Но всё равно.
— Маш…
— И вот ты мне говоришь: «Я купил бутылку». Просто, как про хлеб. — Голос у неё дрогнул. — Раньше ты бы соврал. Раньше ты бы сказал: «Всё нормально», а потом я бы нашла пустую в мусорке. Это я помню. Я нашла, когда мне было десять. Под ванной. Три штуки.
Я опустил глаза.
— А сегодня ты сам рассказываешь. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, быстро, зло. — Это так… Не знаю. Это страшнее, чем если бы ты выпил. И лучше. Одновременно. Я не понимаю, как это возможно.
— Я тоже, — сказал я.
Она засмеялась. Хрипло, коротко, сквозь слёзы.
— Суперпозиция, — сказала она. — Ужас и облегчение в одном флаконе.
— Это про кота?
— Это про всё, пап.
Она встала, обошла стол, села рядом на соседнюю табуретку и положила голову мне на плечо. Как в детстве, когда ей было четыре, и мы смотрели мультфильмы на старом диване. Я замер. Потом осторожно, как будто боясь спугнуть птицу, положил ладонь ей на затылок.
— Ешь щи, — сказала она в мой свитер. — Остынут.
— Ем.
— Я тебя не простила.
— Знаю.
— Но щи ешь.
Я ел. Щи были хорошие. Чуть недосолены, но с настоящим запахом, тем самым, из детства.
* * *
В четверг, как ни странно, было собрание.
Я забыл. То есть не забыл, просто за этот день не подумал, какой он по счёту. Я собирался вернуться в тот дом, где всё началось, и сказать то, что нужно. Но когда понял, что сегодня четверг, и что до семи остался час, меня охватила паника. Я не хотел идти. Хотел остаться дома, лечь на коврик, укрыться спальником. «Один раз можно», — подсказывало что-то изнутри. Я знал, что это за голос.
— Иди, — сказала Маша, не отрываясь от кружки. — Я с бабушкой посижу.
— Маш…
— Иди.
Я пошёл. Шёл по тёмным дворам, по снегу, мимо мигающих окон, и думал, что с этой минуты я, наверное, перестану быть тем, кем был. Или стану. Не знаю.
В комнате четырнадцать было тихо. Стулья стояли кругом. Нина Аркадьевна уже была на месте, разливала чай. Рустам сидел у окна, опустив голову. Доктор пил что-то из чашки. Вера, в своей чёрной толстовке, с красными глазами, сидела на стуле у двери, обхватив колени, как в первый день. Раиса Петровна раздавала «Белочки». Остальные были там же: человек четырнадцать, потом шестнадцать, потом ещё двое новеньких.
Стул Палыча, у окна, под рисунком с синим домом и огромным солнцем, стоял пустой. Никто на него не сел. Нина Аркадьевна поставила на сиденье чашку с чаем и положила рядом печенье. Просто так.
Я сел на своё место. Ждал.
Собрание вёл Доктор. Он встал в семь, поправил очки и сказал:
— Меня зовут Игорь, и я алкоголик.
— Здравствуй, Игорь.
Он прочитал вступление. Не так, как Палыч: быстрее, суше, без пауз. Но на словах «опыт, силу и надежду» запнулся, и в комнате все это услышали. Потом Молитву. Потом сказал:
— Сегодня необычный круг. Мы будем говорить о Сергее Павловиче, кто захочет. И… — Он посмотрел на меня. — Паша хотел что-то сказать.
Я встал.
— Здравствуйте, меня зовут Паша, и я алкоголик.
— Здравствуй, Паша.
— Я… — Горло сжалось. Я прокашлялся. — Я хочу рассказать, что было позавчера. После поминок. Рассказать всё. Потому что Палыч… Он бы хотел. Он говорил: самое трудное — сказать вслух.
В комнате стало тихо. Даже Рустам поднял голову.
— После поминок я пошёл домой пешком. По дороге зашёл в магазин. Купил бутылку. Простую, за сто девяносто девять. Продавщица спросила, уверен ли я. Я сказал: «Нет». Отнёс её в мастерскую. Не домой, потому что дома мама и дочь. Заперся. Поставил на стол. И сидел.
Я говорил медленно, не торопясь. Слова выходили сами, ровные, тяжёлые, как гвозди. Нина Аркадьевна смотрела в чашку. Доктор неотрывно, внимательно смотрел на меня. Вера вцепилась в колени.
— Я налил полстакана. Не сам. Ну, не важно. Налили. Я глядел на него несколько часов. Мне не хотелось пить, мне хотелось, чтобы всё прекратилось. Это разные вещи, но они стояли так близко, что я не видел между ними щели. Я понимал, что могу. Что никто не осудит. Что есть уважительная причина. Что Палыч сказал бы… Не знаю, что он сказал бы. Он говорил: «Не мешай им, пусть пьют на поминках». А про меня не говорил.
— Говорил, — сказал Доктор.
Я посмотрел на него.
— Он мне сказал в последнюю неделю. «Если Паша сорвётся, скажи ему: я не обижусь. Но пусть придёт на собрание на следующий день. И скажет». Я не хотел передавать. Думал, ты не сорвёшься.
— Я не сорвался.
— Знаю. — Доктор улыбнулся. — Но ты мог. И он знал.
Я стоял и молчал. Потом продолжил:
— В пять утра позвонила Вера. Ей было плохо. Она стояла у магазина. Я встал и пошёл. Это всё. Я не победил. Я просто… — Я искал слово. — Я оставил стакан на столе, потому что у меня не было времени. А когда вернулся, вылил. Утром. В сугроб.
Я замолчал. Дальше говорить было нечего. Стоял посреди комнаты, чувствуя, как у меня горят уши, и ждал. Чего? Похвал? Аплодисментов? Я этого боялся и хотел одновременно.
Но хлопков не было.
Нина Аркадьевна подняла голову и сказала:
— Паша, как ты?
Не «молодец». Не «ты герой». Не «мы гордимся». Просто: «как ты».
— Не знаю, — честно сказал я. — Устал. Пусто. Как будто выжали.
— Это нормально, — сказала она. — Это называется «после». После всегда пусто. Это пройдёт.
— Спасибо.
— Можно мне подойти?
— Можно.
Она встала, подошла и обняла меня. Тонкая, прямая, пахнущая яблоками и чем-то лекарственным. Обняла крепко, по-учительски, как обнимают не по слабости, а по долгу. Я стоял, не двигаясь, потом осторожно обнял её в ответ.
Потом подошёл Рустам. Красный, с мокрым лицом, он не сказал ничего, просто обхватил нас обоих, и мы стояли втроём, в кучку, посреди комнаты с детскими рисунками. Потом подошла Раиса Петровна, протянула мне «Белочку». Потом кто-то ещё.
Когда все расселись, Доктор тихо произнёс:
— У нас есть правило. Мы не считаем «прошёл — не прошёл». Мы не выставляем оценок. Но я хочу сказать как врач: Паша, ты сегодня рассказал то, что большинство людей не рассказывает никогда. Что у тебя была бутылка, и ты её держал. Что ты не выпил, но и не… Что не всё чисто. Это ценнее, чем если бы ты сказал «я держусь». Потому что теперь мы знаем, как это выглядит изнутри. А значит, когда кто-то из нас окажется в такой ночи, мы сможем сказать: «Ты не один. Паша тоже сидел».
— Спасибо, — сказал я.
— И ещё. — Он поправил очки. — Дата. Ты не пил. Значит, дата остаётся. Семь лет и четыре месяца. Не ноль.
— Я не ждал ноль.
— Я знаю. Просто говорю, чтобы все слышали.
Вера подняла руку. Это было так неожиданно, что на неё все обернулись. Она никогда не поднимала руку.
— Можно я?
— Конечно, — сказал Доктор.
Она встала. Обхватила себя за локти. Сказала:
— Я Вера. И я… — Она запнулась. — У меня восемьдесят шесть дней.
Рустам тихо ахнул. Кто-то захлопал, но остановился.
— Я хочу сказать про позавчера, — продолжила она. — Я стояла у магазина. Два часа. Мне некому было позвонить. Я не знала, кому. Все спят. У всех свои дела. Я набрала Пашин номер, потому что он единственный, кто мне когда-то написал. Просто так. Не по делу. «Как дела». И он сказал: «Иду». И пришёл. Через десять минут. Бежал. У него колено в крови было.
Я глянул на свою ногу. Колено, действительно. Я не заметил.
— Он сидел со мной на остановке до шести. Мы пили кофе из одной крышки. И я поняла… — Голос у неё дрогнул. — Я поняла, что меня можно любить. Не как… Не в том смысле. А просто. Что я не лишний человек. Что если я позвоню, кто-то придёт. Я не знала. Двадцать шесть лет не знала.
Она села. Никто не хлопал. Нина Аркадьевна беззвучно плакала. Доктор снял очки.
— Спасибо, Вера, — сказали мы.
Следующие полтора часа мы говорили о Палыче. Каждый по очереди. Рассказывали истории, которых я не знал: как он однажды ночью приехал к человеку через весь город, потому что тот позвонил и просто молчал в трубку; как он научил Раису Петровну пользоваться телефоном; как на каждой годовщине чьей-нибудь трезвости он дарил что-то странное, то банку огурцов, то набор отвёрток, то книгу про рыбалку, и все знали, что нужно смеяться, но не обижаться. Рассказывали и смеялись. Потом плакали. Потом снова смеялись.
Когда подошло время расходиться, Нина Аркадьевна встала и сказала:
— Хочу предложить. Раз в месяц. В день его смерти. Мы будем собираться не здесь, а у него. В его квартире, если Анатолий разрешит. Пить чай. Читать что-нибудь вслух. Что захотим. Это будет не поминки. Это будет… Чаепитие.
— Пей чай, а не умничай, — сказал кто-то.
— Именно, — сказала Нина Аркадьевна и улыбнулась сквозь слёзы.
Стул Палыча, у окна, остался пустым. Чашка с чаем на нём давно остыла. Когда я уходил, Рустам задержался в дверях, посмотрел на неё и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Это твой чай, Сергей Павлович. Допей потом.
* * *
Маша уехала в субботу. Мы стояли на перроне, под тем же табло, и на этот раз я знал, что говорить.
— На восьмое марта, — сказал я.
— Да.
— Бабушке будет семьдесят пять.
— Да.
— Я что-нибудь придумаю. Торт. Шестерёнки.
— Шестерёнки обязательно.
— А ты…
— Я тебе позвоню, — сказала она. — Голосом. Раз в неделю. По воскресеньям. Это будет моё правило.
— Хорошо.
— И ты мне. Если что.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Обещай.
— Обещаю.
Она шагнула и обняла меня. Обеими руками, крепко, не отпуская долго. Потом отстранилась, посмотрела прямо.
— Пап, — сказала она. — Я Олегу рассказала. Про Новый год. Про Рустама. Про то, что ты с ним сидел.
— И что он?
— Он молчал. Потом сказал: «Передай Павлу, что я рад». Я не поняла, чему. Он не объяснил. Но у него голос был странный.
— Он хороший человек.
— Знаю. — Она улыбнулась уголком рта. — Но ты тоже ничего.
Она ушла в вагон. На этот раз я не стоял до самого отхода. Я поцеловал её в висок и пошёл к выходу. Не потому что хотел уйти. Потому что знал: она вернётся.
* * *
Девятый день пришёлся на вторник.
Мы поехали на кладбище втроём: Нина Аркадьевна, Доктор и я. Рустам вышел в смену, Вера работала, но обещали прийти вечером в квартиру. Мороз ослаб, и день выдался серый, тихий, с мягким снегом, который падал неторопливо и ложился на свежую могилу, на венки, на крест. Холмик был ещё чёрный, не слежавшийся, и из-под снега торчали красные гвоздики, которые принесли соседи.
Мы стояли молча. Нина Аркадьевна положила на землю белый конверт: я потом узнал, что в нём было стихотворение, которое она всю неделю переписывала от руки, и в конце, сказала она, «просто слова благодарности, не для публики». Доктор поправил венок. Я стоял и смотрел на фотографию на кресте: тот же портрет, молодой, усмехающийся, в кепке.
— Вот и всё, — сказал я зачем-то.
— Нет, — сказал Доктор.
— Что нет?
— Не всё. — Он сунул руки в карманы. — Это, Паша, только девять дней.
Мы постояли ещё. Потом позади раздались шаги.
Я обернулся. По дорожке, между оградами, шли двое: мужчина и женщина. Он в тёмном пальто, она в меховой шапке. Анатолий и Зоя. Они остановились в нескольких шагах и не решались подойти.
Анатолий был другой. Не пьяный, это сразу видно: лицо бледное, серое, с мешками, глаза воспалённые, но ясные. Руки не дрожали. Он держал что-то в кулаке.
— Здравствуйте, — сказал он глухо.
— Здравствуйте, — сказали мы.
— Я… — Он замялся. — Извините. Я на поминках… нагрубил.
— Вы не грубили, — сказал я.
— Грубил. Про секту. И про то, что если бы он выпил. — Он сглотнул. — Я потом понял. Дома. Ночью. Зоя мне сказала.
Зоя, стоявшая рядом, молча смотрела на землю. Лицо у неё без помады казалось другим: мягким, постаревшим, человеческим.
— Я хотел вернуть, — сказал Анатолий и разжал кулак.
На ладони лежал бронзовый жетон. С римской семёркой.
— Нашёл у портрета. После вас. Все ушли, а он лежит рядом со стаканом. Я его взял. Долго держал. Не знал, что это. Потом Зоя прочитала надпись. — Он протянул руку. — Берите. Серёге уже не надо. А вам надо.
Я посмотрел на жетон. Потом на могилу. На фотографию. Потом снова на Анатолия.
— Нет, — сказал я.
— Что?
— Оставьте. Пусть будет с ним.
— На могиле?
— Да. Рядом.
Он помолчал. Потом медленно подошёл к кресту, присел на корточки и положил жетон на край холмика, у основания креста, лицом вверх. Бронза тускло блеснула на чёрной земле. Снег падал и таял на ней.
— Вот, — сказал он. — Пусть.
Встал. Отряхнул колени. Мы стояли вчетвером у креста.
— Я вчера не пил, — сказал вдруг Анатолий. Голос у него был хриплый, неуверенный. — И позавчера. С самых поминок. Я не обещаю. Мне шестьдесят лет, я тридцать лет каждый день. Но два дня… Мне как-то… Страшно. И… любопытно. Не знаю. Я не знаю, зачем говорю.
Никто не пошевелился.
— Что мне делать? — спросил он совсем тихо.
Доктор шагнул вперёд. Достал из кармана визитку, ту самую, с личным номером.
— Позвоните мне, — сказал он. — В любое время. Вот, возьмите.
Анатолий взял. Повертел в пальцах. Спрятал во внутренний карман пальто, глубоко, как прячут документ.
— И… — Он обернулся ко мне. — Приходите. Вы все. В его квартиру. У меня ключи. Я там ничего не трогал. Он записку оставил на столе. «Тетради Паше. Всё остальное Толе». Но я не хочу… Я не могу пока. Заходите, когда захотите. Берите, что надо.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Он глядел на крест. — Он меня из Оки вытащил. Мне восемь было. А я его… так и не вытащил. Не успел.
— Никто не успевает, — сказала Нина Аркадьевна.
Анатолий кивнул. Потом достал из кармана ключ, на брелоке с изображением КамАЗа, и протянул мне.
— Вот. Это ваше.
Я взял. Ключ был тёплый от его ладони.
* * *
Вечером я сидел на кухне, в тишине, перед чистой страницей в тетради. Маши не было, она уехала. Мама спала. На подоконнике, рядом с геранью, лежал ключ с брелоком КамАЗ. Я смотрел на него и не мог заставить себя взять в руку. «Не раньше», — сказал Палыч. «Когда будешь готов». Я не был готов. Я знал.
Три дня Чёрта не было.
Это было странно. Я привык к его присутствию, как привыкают к сквозняку, к капающему крану, к тиканью часов, которые отстают. Он появлялся и исчезал, но всегда был где-то поблизости. А теперь вдруг не стало. Ни на рынке, ни на лестнице, ни на кухне. Только однажды, в пятницу, на заснеженной аллее у ДДТ, я мельком увидел серое пятно на самом краю зрения: он стоял под фонарём, далеко, и смотрел. Когда я повернулся, никого не было.
Я поймал себя на том, что скучаю. Это было дико. Но правда. Без него в мире стало как-то слишком тихо. Как будто убрали постоянный фоновый шум, и теперь слышно всё: и собственные шаги, и стук сердца, и мысли, которые раньше можно было заглушить спором.
Я налил две кружки чая. С лимоном. Поставил одну напротив. Сам не знаю зачем.
Через час, когда чай остыл, он появился.
Не сразу. Сначала, на второй табуретке у стола, возникло что-то неясное, как отражение в мутном стекле. Потом чётче. Потом он сидел: тот же серый пиджак, тот же свитер, домашний, связанный какой-то женщиной давным-давно. Но он был другой. Меньше. Не ростом: вообще. Как будто за эти дни из него вынули что-то. Пальто висело на нём мешком. Лицо осунулось, глаза запали, ногти, чёрные, казались почти синими. Он обхватил кружку обеими руками, как в первый вечер, и не пил.
— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал он.
— Здравствуйте.
— Я не помешаю?
— Нет.
— Благодарю. — Он помолчал. — Я… Меня вызывали. На беседу.
— Куда?
— Туда. — Он двинул подбородком вверх. — Неприятная была беседа. Не буду пересказывать.
— Что-то случилось?
— Ничего особенного. — Он вздохнул. — Мне объяснили, что я не справляюсь. Что три месяца на одном объекте, это слишком. Что показатели… Ну, вы понимаете.
— Вас уволят?
— Не знаю. — Он наконец отпил. — Не уволят, у нас так не бывает. Переведут. На склад. Это, знаете, такое место… Там всё стоит. Очень тихо. Никто ничего не делает. Просто хранят. — Он слабо усмехнулся. — Я как-то был там один раз. Давно. Мне не понравилось.
Я молчал. Чай в моей кружке остывал.
— Мне дали срок, — сказал он. — До весны. Если к весне не будет результата, всё.
— Какого результата?
— Вы знаете.
Я взглянул на него. На серое лицо, на запавшие глаза. Мне хотелось сказать что-то. Что, я не знал.
— Я не выпью, — сказал я.
— Знаю.
— Мне жаль.
— Не надо. — Он покачал головой. — Вы ни при чём. Я сам вызвался. Просто… Не думал, что будет настолько интересно.
— Что?
— Вы. — Он поднял на меня глаза. — Мне три тысячи лет. Я видел всех. Тысячи, тысячи, тысячи. Они ломались, ломались, ломались. Каждый раз по одному сценарию. Я, честно сказать, перестал этому удивляться. А вы… — Он поставил кружку. — Вы единственный, кто прочёл мне вслух. Понимаете? Кто стал не защищаться, а… рассказывать.
Мне нечего было ответить.
— Хочу кое о чём попросить, — сказал он. — Не сейчас. Потом. Когда будет удобно. Мне нужно… поговорить. Честно. Без… без работы. Вы согласитесь?
— О чём?
— О том, что вы сказали той ночью. Про две правды. Мне хочется понять. — Он смущённо посмотрел в кружку. — Я не умею. Мне не объяснили. Я думал, так нельзя. А вы говорите, можно.
Я долго молчал. На кухне гудел холодильник. Кот, лежавший на подоконнике, повернул голову и посмотрел на гостя единственным глазом без вражды: так смотрят на человека, который постарел за ночь.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Поговорим.
— Когда?
— После… — Я посмотрел на ключ на подоконнике. — После тетрадей. Мне нужно сначала прочитать.
— Понимаю. — Он кивнул. — Я подожду. У меня до весны.
Он допил чай. Встал. Поправил пальто, висевшее мешком, и сказал, не глядя на меня:
— А вы заметили, что я больше не говорю «жаль»?
— Заметил.
— Это тоже неправильно. Мне как будто… запретили. Или я сам разучился. — Он помолчал. — Но я, как вы понимаете, чувствую.
Он слегка поклонился и исчез. Не растворился, а просто перестал быть: как гаснет лампочка. Чашка осталась на столе, пустая, с лимонной долькой на дне.
Я долго сидел, глядя на неё. Потом взял тетрадь и написал:
«1. Маша: „Ты мне рассказал сам. Это страшнее, чем если бы ты выпил. И лучше“.
2. Нина Аркадьевна: „Паша, как ты?“ (Не „молодец“).
3. Вера: „Я поняла, что меня можно любить“.
4. Анатолий не пил два дня. Позвонит Игорю.
5. Жетон на могиле.
6. Он сказал, что ему интересно.
Не знаю, что делать с шестым пунктом. Но записываю».
Глава 20. Тетради
Первое чаепитие устроили в субботу, седьмого февраля.
Анатолий оставил записку, нацарапанную на обороте квитанции за свет: «Заходите. Ничего не трогайте, кроме того, что надо. Посуда в шкафу над мойкой. Сахар в жестянке из-под монпансье. Толя». Я прочитал и подумал, что в этой записке больше от Палыча, чем в любом венке: тот же тон, та же интонация человека, который не командует, а просто сообщает, где что лежит.
Мы собрались в четыре. Все. Нина Аркадьевна с пирогом, который она везла на коленях, как ребёнка, прижимая к груди. Доктор с банкой варенья и странным выражением лица, как у человека, который идёт в музей, где когда-то работал. Рустам с «Логаном», набитым стульями, потому что, как он сказал, «в одной квартире на шесть человек три табуретки, я проверял». Вера с большим бумажным пакетом. Раиса Петровна со своими «Белочками». Какой-то новенький, мужчина лет пятидесяти, который пришёл на собрание в четверг и не знал, куда деваться, а Нина Аркадьевна сказала: «Идёмте с нами». Он шёл позади всех, робко, как в чужой дом на свадьбу.
Я открыл дверь своим ключом, тем, с брелоком КамАЗ.
В квартире пахло так, как пахнет в жилье, где ещё не проветривали после человека: табаком, который он бросил, но не до конца, супом, кожей старого бушлата, лекарствами. Мы стояли в коридоре и не решались идти дальше. Потом Рустам сказал: «Ну, чего встали» — и шагнул первым. Все пошли за ним.
Кухня была та же. Шесть квадратных метров, как у меня, только зеркальная. На столе, под клеёнкой в синюю клетку, лежала газета «Нижегородская правда» за двадцать седьмое января: день после его смерти. На плите стоял чайник. На стене висела карта России с красными маршрутами. Я глянул на значки около городов и вдруг заметил то, чего не видел раньше: возле Читы маленькая приписка карандашом: «Медведь». Возле Красноярска: «Перевал. Три дня. Анфиса». Возле Владивостока просто восклицательный знак.
— Он тут всё записывал, — сказала Нина Аркадьевна.
— Он всё записывал, — сказал я.
Мы рассаживались. Это оказалось непросто: кто-то на табуретках, кто-то на стульях Рустама, Раиса Петровна в кресле, которое нашли в комнате. Вера повесила на стену над столом портрет, тот самый, углём, и долго подбирала гвоздик, потому что рамка была тяжёлая. Палыч смотрел на нас с этого рисунка, густобровый, спокойный, с лёгкой насмешкой в углах губ, как будто собирался сказать: «Ну что, расселись? Чай стынет».
Нина Аркадьевна нарезала пирог, Доктор заварил чай, найдя в шкафу ту самую эмалированную кружку с отбитой ручкой, и после короткого колебания поставил её на пустое место во главе стола, не наливая, просто поставил. Мы сели. Никто не знал, с чего начать.
— Я могу прочитать, — сказала Нина Аркадьевна.
— Что?
— Что захочу. Он бы не возражал.
Она достала из сумки книгу, небольшую, потрёпанную, с обложкой, на которой выцвело название. Раскрыла. Мы думали, будет Чехов. Но она прочла что-то другое: короткое стихотворение, которого я не знал и не запомнил, про дорогу и про человека, который едет по ней один, а потом вдруг видит впереди огоньки. Читала она ровно, без выражения, как читают учителя, привыкшие, что слушают только вполуха. А когда дочитала, в комнате было так тихо, что слышно было, как за окном кто-то скребёт лопатой снег.
— Хорошо, — сказал Рустам хрипло.
— Это Рубцов, — сказала Нина Аркадьевна.
— Я не про автора.
— Я знаю, Рустам.
Потом говорили по очереди. Не речи: так, обрывки, как бывает, когда люди вспоминают за столом. Вера рассказала, как первый раз пришла на собрание, и он поставил перед ней чашку чая, а она не взяла, он не обиделся, просто оставил рядом, и чай остыл, и она потом выпила холодный. Рустам рассказал про ночь, когда он сорвался под Новый год, и как Палыч сидел с ним до утра и ни разу не сказал: «Я же говорил». Новенький, мужчина лет пятидесяти, слушал, сложив руки на коленях, и, когда все замолчали, спросил:
— А можно я скажу? Хотя я его не знал.
— Можно, — сказал Доктор.
— Я только в четверг пришёл. И он, оказывается, уже… Но вы про него так говорите, что я… — Он замялся. — Я хочу сказать, что мне стало легче от самого этого разговора. Что вот люди сидят, пьют чай и вспоминают человека. А не… — Он не договорил. — Спасибо.
— Спасибо, что пришёл, — сказали мы.
Я не говорил. Сидел и слушал, и думал о том, что мы сидим в кухне человека, который умер, и что в этом нет ничего страшного. Что кухня — это просто кухня. Что здесь пахнет борщом, а не смертью. Что чайник на плите остыл, но его можно подогреть.
Когда стали расходиться, я задержался.
— Паша, — сказал Доктор. — Ты один не оставайся.
— Я не один. Я на минуту.
— Хорошо.
Они ушли. Я остался в коридоре, потом прошёл в комнату.
Комната была маленькая, как моя, с узкой кроватью у окна, застеленной серым шерстяным одеялом, с шифоньером, с полками. На полках стояли тетради. Тридцать, нет, двадцать две, я насчитал потом, в чёрных дерматиновых обложках с красным кантом, ровно, один к одному, корешками наружу. На каждом чёрным маркером: год. 2005. 2006. 2007. И дальше до 2026, последний, тонкий, едва начатый.
Я стоял перед ними и не мог пошевелиться.
Потом услышал за спиной тихие шаги. Вера. Она стояла в дверях, с бумажным пакетом.
— Я принесла, — сказала она. — Коробки. Чтобы удобнее было нести. Из-под моих заказов.
Из пакета она достала две сложенные картонные коробки с логотипом какой-то кофейни. Собрала. Мы вдвоём стали укладывать тетради: аккуратно, по годам, как книги в библиотеке. Брали каждую двумя руками. Они были неожиданно тяжёлые. Не по весу: по ощущению.
— Ты прочитаешь? — спросила Вера.
— Он сказал: когда буду готов.
— А ты готов?
— Нет.
— Тогда зачем берёшь?
— Чтобы быть готовым, — сказал я, и сам удивился, как это точно вышло.
В последнюю очередь я снял с полки тонкую тетрадь с цифрами 2026. Открыл на первой странице. Увидел его почерк: крупный, угловатый, с нажимом, как у человека, привыкшего писать на коленях в кабине. «1 января. 1. Не пил. 2. Снег. 3. Паша с дочкой ёлку из шестерёнок сделали, мне Раиса Петровна рассказала». Ниже: «Хорошее: Маша приехала. Он справится».
Я захлопнул тетрадь.
— Ты чего? — спросила Вера.
— Ничего. Потом.
Мы положили её в коробку.
Когда мы уходили, я заглянул в холодильник. Сам не знаю зачем: наверное, чтобы выключить свет, который Рустам забыл. Холодильник был почти пустой: бутылка молока, кусок сыра, три яйца. И на нижней полке банка. Литровая, стеклянная, с закатанной жестяной крышкой, плотно набитая огурцами. С листьями смородины и зонтиками укропа, с зубчиками чеснока на дне.
К банке был приклеен кусочек пластыря, а на нём шариковой ручкой, знакомым почерком:
«Паше. К 8 годам. Закусывать будет чем.»
Я стоял у открытого холодильника и глядел на эту банку. Потом захлопнул дверцу, прислонился лбом к холодному металлу и стоял так, пока Вера не тронула меня за рукав.
— Паша?
— Всё нормально, — сказал я. — Просто… Он заранее.
— Что заранее?
— Всё.
Банку я взял с собой.
* * *
Читал я три недели.
Это было странное время. В обычные дни я ходил на работу, чинил часы, ездил к Фейгину, кормил маму с ложки, смотрел, как она говорит новые слова, и принимал таблетки, от которых к февралю мир, наконец, обрёл какую-то нормальную глубину. А вечером, когда мама засыпала, а кот укладывался на подоконнике, я садился за кухонный стол, доставал из коробки очередную тетрадь и читал.
Одну тетрадь за вечер. Иногда две, если были тонкие. Я читал медленно, не торопясь, как читают письма, адресованные не тебе, но о тебе. Чай остывал рядом. На плите булькал суп. Кот иногда спрыгивал со стола, тёрся о мою ногу, снова залезал и ложился прямо на раскрытую страницу, и приходилось его осторожно сдвигать.
В 2005 году он писал так:
«14 апреля. 1. Не пил. 2. Галя не спросила, где был. 3. Снег сошёл, а под ним оказалась трава. Раньше не замечал.»
«3 июня. 1. Не пил (день 61). 2. Руки не трясутся. 3. Утром в окне птицы. Они там всегда были?»
«20 августа. 1. Не пил. 2. Борщ. 3. Галя засмеялась. Давно не слышал.»
Это были его самые первые записи. Короткие, неумелые, будто писал человек, который только учится держать ручку. Каждая строчка начиналась с цифры. Каждая заканчивалась точкой. Никаких рассуждений, никаких украшений, просто факты, три в день, иногда четыре. Я перелистывал страницы. Лето. Осень. Первая зима. Строчки были всё те же: «Не пил. Не пил. Не пил». И рядом, как цветы на этом пустом поле: «Борщ. Снег. Птицы. Галя». Я смотрел на них и понимал, что он делал то же самое, что делал я. С той разницей, что начал на пятнадцать лет раньше.
В 2006 году:
«9 марта. Миша умер. 1. Не пил. 2. На поминках пил компот. 3. Галя держала за руку. 4. Сказал Анатолию, что Миша вытащил меня из реки. Он сказал: „Знаю. Он вытащил и меня тоже“. Я не знал.»
В 2008:
«Детей у нас с Галей нет, и не будет. 1. Не пил. 2. Галя сказала: „У нас есть мы“. 3. Купили кота. Назвали Мотор. Он орёт как двигатель.»
В 2011, в июле:
«14 июля. 1. Кладовщик пришёл. 2. Я ему сказал: нет. 3. Галя спросила: с кем ты? Я сказал: с гостем. 4. Борщ.»
Я перечитал эту запись три раза. Потом перелистнул и увидел продолжение, на следующий день:
«15 июля. 1. Кладовщик пришёл опять. Сидит. 2. Не пил. 3. Рассказал ему про Галин борщ. Он слушал. Лицо стало странное.»
И ещё через день:
«16 июля. 1. Кладовщик не пришёл. 2. Галя сказала: ты сегодня весёлый. Я сказал: не знаю почему. 3. Не пил.»
Следующая запись была через две недели: «Кладовщик заходил на минуту. Постоял в дверях. Ушёл. Не знаю, что это значит».
Я сидел над этой страницей очень долго. Потом закрыл тетрадь и вышел на балкон, дохнуть холодом. На улице горели фонари, и снег падал тихо, как на фотографии. «Рассказал ему про Галин борщ». Это было простое, детское. Но я знал, как это работает. Я ведь тоже рассказывал: про чай у Армена, про бабушку Ашхен, про лёд.
В 2014 году тетрадь была тонкая. Записи в ней обрывались, возобновлялись, снова обрывались. Весна:
«2 апреля. Галя в больнице. Рак. 1. Не пил. 2. Сегодня она улыбнулась. 3. Соседка принесла суп.»
«10 апреля. 1. Не пил. 2. Она узнала меня. 3. Мне хочется. Очень. Так хочется, что зубы болят. Записываю: хочется. Не пил.»
«11 апреля. 1. Не пил. 2. Хочется. 3. Борщ не сварил, не умею, как у неё. Соседка сказала: научу.»
А потом страница была почти пустая. Одна строка, в конце июня:
«23 июня. Галя умерла в 4 часа утра. 1. Успел. 2. Она узнала меня. 3. Не пил.»
Больше на этой странице не было ничего. Я смотрел на цифру «3» и на слово «Не пил», и на пробел после него, где обычно стояла точка, а здесь просто отпечаток нажатой ручки, как вмятина. Я вспомнил, что я в то время ещё пил. Что в июне четырнадцатого года я, вероятно, лежал где-нибудь в луже и не знал, что на третьем этаже моего дома человек, живущий этажом ниже, держит за руку умирающую жену и пишет в тетради «Не пил».
Я не плакал. Я сидел, положив руки на раскрытую страницу, и слушал, как за стеной сопит мама.
* * *
В тетради за 2018 год я нашёл себя.
Я не искал. Просто так вышло: я доехал до этой книги на двенадцатый вечер. Открыл на второй странице. Датой было третье октября. «Третье» — потому что запись сделана на следующий день. Я прочитал её, затаив дыхание:
«3 октября. Вчера затопило. Водой с четвёртого. Поднялся, дверь открыта. Парень на кухонном полу, весь в воде, лицо разбито. Жив. Не знаю его. Знаю: сосед сверху, часовщик, Паша. Видел раза три на лестнице. Поднял, умыл, повёл в ДДТ. Пока вёл, он молчал, а у самого дверей сказал: „Я не знаю, зачем иду“. Я сказал: „Я тоже не знал“. Привёл. Нина налила ему чай. Он пролил на юбку. Нина сказала: „Ничего, это же не коньяк“. Все засмеялись. Хорошее: 1. Нина сказала про коньяк. 2. Он тоже засмеялся. 3. Потолок высохнет. 4. Парень пришёл.»
Рядом, на полях, мелким почерком, добавлено позже: «Приглядеть».
Я перечитал это дважды. Потом закрыл глаза.
Я никогда не знал, что он не знал меня. Мне казалось, что он пришёл как человек, который всё про меня знает: про Лену, про Машу, про бутылки под ванной. А он просто поднял чужого человека и привёл. Не зная, зачем. «Парень пришёл» — вот что он записал в качестве хорошего. Не «спас». Не «помог». «Пришёл».
Дальше шли записи про меня. Я не буду переписывать их все. Скажу только, что он писал каждый год, второго октября, в день моей трезвости, и каждый раз одной строкой. «Паше год. Хорошее: он не пьёт». «Паше два. Он меня спросил, как не думать. Я сказал: не думай, а чини. Он улыбнулся». «Паше три. Дочь не пишет. Он не жалуется. Хорошее: он не жалуется». «Паше четыре. Пришёл с котом на плече. Кот одноглазый. Серый. Назвал его Балансир. Смешно. Хорошее: смех». «Паше пять. Выкупил будку Михалыча у племянника. Сам, не в долг». «Паше шесть. Худой. Надо кормить. Хорошее: ел борщ».
И в 2025 году, второго октября:
«Паше 7. Завтра отмечаем. Вчера кашель. Скрывать пока. Хорошее: он встал и сказал: „У меня есть руки“. Я чуть не заплакал, а он не заметил. Банку огурцов подарю. Шутка. Закусывать. Он поймёт».
И ниже, другим, более нервным почерком:
«Он скоро придёт. Седьмой год. Я знаю: у меня Кладовщик был на шестом. Они приходят к тем, кто держится. Не к слабым, к тем, кто держится. Это, наверное, комплимент. Надо оставить Паше письмо».
Я перевернул страницу. Следующие были пустые, потом пошёл ноябрь, потом декабрь. Я перелистывал быстрее, глотая строки, где-то мелькнуло: «Был у врача. Рак». Потом пустота. Потом: «24 декабря. Сказал Паше. Хорошее: 1. Он не упал. 2. Он сказал: „Не говорил зря“. 3. Написал письмо. Положу в конец тетради. Пусть найдёт, когда будет нужно».
Я замер. Письмо.
Я посмотрел на часы. Было начало второго ночи. Двадцать седьмое февраля. Я просидел над тетрадями три недели. За окном шёл снег. Мама спала. Кот спал. Я сидел на кухне, в тишине, с банкой огурцов на подоконнике и тонкой чёрной тетрадью в руках.
Я не хотел читать. Не потому что боялся. Потому что знал: как только прочту, больше ничего не останется. Он всё сказал.
Но вспомнил его слова на льду: «Почитаешь, когда будешь готов. Не раньше».
Я был готов.
Я открыл тетрадь на последней странице.
Письмо было написано на двух листах, вырванных из другой, обычной тетради, и аккуратно вклеено в обложку, как вклеивают фотографию. Почерк ровный, крупный, без помарок: видимо, переписывал начисто.
«Паша.
Если ты это читаешь, значит, меня нет, а он пришёл. Не бойся, я не буду умничать. Я скажу коротко, как умею.
Он не врёт. Знаю, что ты это уже понял. Это самое противное. Если бы он врал, можно было бы поймать на слове. А он говорит одну правду. Старуха с огурцами есть. Мать твоя умрёт. Я умру. Все умрут. Лёд растает. Это всё так.
Я с ним двадцать лет знаком, с моим Кладовщиком. Он ко мне приходил, и я сначала ругался, потом соглашался, потом просто сидел рядом, как с соседом по палате. И вот что я за эти годы понял. Запиши где-нибудь, потому что я умирать скоро, а это важно.
Он не врёт. Но он не договаривает.
Всё, что он тебе показывает, — правда. Но это половина. Он показывает тебе только то, чего не хватает. Что кончилось. Что не вышло. Что болит. И он это показывает честно, без вранья. А вторую половину не называет. Не потому что скрывает. Потому что не видит. Это, Паша, самое главное. Они не видят. Их так устроили. Им выдали один глаз, и он смотрит только в одну сторону.
Поэтому не надо с ним спорить. Он не любит споров, у него на них регламент. Ты соглашайся. Да, так. Да, правда. И добавляй. „Да, и вот ещё“. Договаривай за него. Каждый раз. Вслух. Спокойно. Не чтобы победить. Чтобы просто было сказано.
Ты, я знаю, уже так делаешь. Я за тобой смотрел. Нина тоже. Она молодец. Но ты делай чаще.
И вот что ещё. Он не злой. Я долго думал, злой он или нет, и решил, что нет. Он голодный. Ему никто не рассказывал про вторую половину. Расскажи ему, если сможешь. Мой Кладовщик, когда я ему рассказал про Галин борщ, год не приходил. Потом заходил иногда, постоит и уйдёт. Мне кажется, он ходил слушать.
Не знаю, поможет ли это тебе. Но мне помогло.
Ещё. Пей чай. Не умничай. Ешь нормально, ты худой. Позвони Маше. Не жди, пока она позвонит. И не забывай, что ты не один. Я это тебе обещал. Я слово держу.
С.П.
P.S. Огурцы в холодильнике твои. Не открывай до восьми лет. Понял? Хотя ты, конечно, откроешь раньше. Ну и ладно. Значит, будет повод.»
Я дочитал. Потом прочитал ещё раз. Потом положил письмо на стол, прижал ладонью.
На кухне было тихо. Часы тикали где-то в комнате. Кот поднял голову, посмотрел на меня единственным глазом и снова опустил.
— Договаривай за него, — сказал я вслух. Тихо, чтобы не разбудить маму.
Голос прозвучал странно. Как будто это сказал не я.
Я просидел так, не знаю, час. Или два. Время шло как-то отдельно от меня. В окне шёл снег. Потом я встал, подошёл к подоконнику, взял банку с огурцами, поставил на стол. Открыл.
Не потому что захотелось. Просто почувствовал, что надо.
Крышка поддалась с глухим «чпок». Из банки поднялся запах: острый, пряный, укропный, с хреном и чесноком. Тот самый. Запах Палычевой кухни, его бушлата, его огромных рук, которые двадцать один год не прикасались к тому, к чему не надо, и умели делать вот это: солить огурцы.
Я достал один. Холодный, скользкий, тёмно-зелёный. Откусил. Хруст отдался в ушах, как выстрел.
Вкус был такой, что я зажмурился.
Это было невероятно. Не просто «вкусно». Это был вкус всего: лета, смородины, чеснока, воды из колодца, чьих-то рук, терпения, трёх недель в ржавом ведре под гнётом. Вкус заботы, которую человек заложил в банку за год до того, как она понадобилась. Я стоял посреди кухни, жевал огурец и плакал. Не тихо и не красиво, а как плачут люди, у которых наконец-то получилось.
— Закусывать будет чем, — сказал я сквозь слёзы. И рассмеялся.
Кот спрыгнул с подоконника, подошёл, потёрся о ногу и жалобно мяукнул: мол, мне тоже.
— Тебе нельзя, — сказал я. — У тебя желудок.
Он взглянул на меня с укором. Потом, неожиданно, вспрыгнул на стол, ткнулся носом в банку и осторожно лизнул рассол. И скривился. И обиженно чихнул. Я захохотал так, что разбудил маму. Она закричала из комнаты: «Паш!» — и я, вытирая лицо, пошёл к ней.
Мама лежала с открытым левым глазом, глядела на меня встревоженно.
— Всё хорошо, мам, — сказал я. — Огурцы ем.
— Огур-цы, — повторила она медленно, с трудом, и это было шестое слово. Или седьмое. Я сбился со счёта.
Потом, подумав, добавила:
— Хо-ро-шо.
Я замер.
— Что?
— Хо-ро-шо, — сказала мама.
Это было не про огурцы. Я знал. Она смотрела на меня и повторяла: хорошо. Просто так, потому что слово пришло.
Я сел на край кровати. Взял её руку. Она была тёплая.
— Да, мам, — сказал я. — Хорошо.
За окном шёл снег. На кухне остывал чай. На подоконнике стояла открытая банка огурцов, а на столе лежала тонкая чёрная тетрадь с письмом. В ней была одна фраза, которую я теперь знал наизусть, и, кажется, понимал.
«Договаривай за него».
Я знал, что скоро придётся.
Глава 21. Интервью с чёртом
Я готовился к этому разговору три дня, как готовятся к экзамену, на котором не знаешь ни билетов, ни экзаменатора.
Сначала купил лимоны. Четыре штуки, крупных, жёлтых, с плотной бугристой кожей: они лежали в сетке на кассе, и Люда, пробивая их, не удержалась и сказала: «Чай, наверное, будете пить?» Я сказал: «Гостей жду». Она кивнула с таким видом, будто не удивилась. После Нового года она вообще смотрела на меня по-другому: мягче, как на человека, которого когда-то видела на краю крыши.
Потом купил сушки. Ванильные, с маком, в полосатом бумажном пакете: те самые, «нижегородские». Выложил на тарелку. Хотел расставить красиво, потом сообразил, что красиво для него не важно, и просто ссыпал в вазочку, из которой мама когда-то ела конфеты.
Вычистил кухню. Выбросил всё лишнее: старые газеты, пустые банки, календарь за позапрошлый год с лодкой в тумане. Лодку я, подумав, оставил и повесил в комнате над кроватью, чтобы мама видела. Подсолнухи на клеёнке заменить не мог, на новую не было денег, но протёр так, что они заблестели.
В субботу, двадцать восьмого февраля, вечером, когда мама уснула, а на улице начал таять снег, я поставил на стол всё. Две кружки. Чайник. Блюдце с лимоном. Тарелку с сушками. Открытую банку Палычевых огурцов, из которой осталось уже меньше половины. И рядом тетради: не все, только последнюю, тонкую, с письмом, и свою, синюю, клеёнчатую, за сорок восемь рублей, уже толстую, с загнутыми углами.
Потом сел на свою табуретку, положил руки на стол, и стал ждать.
Он пришёл в одиннадцать.
Не появился, а именно пришёл, как приходит человек, которого пригласили. Я услышал на лестнице шаркающие шаги, потом лёгкий стук. Три раза, негромко: тук, тук, тук. Я встал и открыл.
Он стоял на площадке, под тусклой лампочкой, с авоськой на локте, в сером пальто, которое теперь висело на нём как на вешалке. Лицо стало ещё серее, чем в тот вечер на кухне, и осунулось, и под глазами залегли такие круги, будто он не спал не три месяца, а три века. Волосы на залысине поредели. Ногти, чёрные, как у слесаря, казались почти прозрачными.
— Добрый вечер, — сказал он. — Вы звали?
— Звал. Проходи.
— Благодарю. — Он помедлил. — Я могу… Я не привык, что открывают. Обычно я просто… оказываюсь.
— Сегодня так, — сказал я. — Ты гость.
Он переступил порог, осторожно, как через ледяную лунку. Прошёл по коридору, мимо закрытой двери в комнату, где спали мама и кот, мимо вешалки с моей курткой, мимо зеркала, в которое, как я заметил, он старался не смотреть. На кухне остановился и оглядел стол.
— Вы убрались.
— Да.
— И… лимоны.
— Четыре.
— Это очень много.
— Ты же говорил, что у вас не растут.
Он ничего не ответил. Сел на вторую табуретку, поставил авоську на колени и долго глядел на сушки.
— Угощайся, — сказал я.
— Спасибо.
Он взял одну, подержал в пальцах. Потом, как всегда, опустил в чай, который я налил, и откусил. Прожевал. Закрыл глаза.
Я сел напротив, придвинул к себе тетрадь, открыл на чистой странице и достал ручку.
— Вы что-то будете писать? — спросил он.
— Если не возражаете.
— Это… — Он замялся. — Это интервью?
— Если хотите, называйте так.
— Я никогда не давал интервью, — сказал он, почти испуганно. — Мне не положено. Это, строго говоря, нарушение пункта четырнадцатого.
— Какого?
— Не помню. Но он есть.
Я улыбнулся. Он, глядя на мою улыбку, вдруг тоже улыбнулся: нерешительно, одним уголком, как человек, который не знает, не шутят ли над ним.
— Начнём? — сказал я.
— Начнём, — выдохнул Чёрт.
* * *
— Кто ты? — спросил я.
Он помолчал. Потом ответил, глядя в кружку:
— Должность.
— То есть?
— Не «кто», а «что». Я не личность, Павел Николаевич. Я позиция в штатном расписании. «Исполнитель по работе с воздерживающимися, седьмой разряд». До меня эту должность занимал другой. Потом его перевели. Потом меня назначили. Так заведено. Нас не рождают. Нас набирают.
— Откуда?
— Откуда придётся.
— Откуда придётся — это откуда?
— Если честно, я не помню. Было что-то… До. Но оно стёрлось. Нам стирают, при поступлении. Чтобы не отвлекало. Я помню только, что однажды стоял в очереди. Длинной, серой, тихой. И кто-то вышел и спросил: «Кто умеет показывать?» Я поднял руку. Вот так. — Он показал. — И меня взяли.
— Показывать что?
— То, чего нет. — Он поднял на меня глаза. — Вы же заметили. Моя работа вся построена на отсутствии. Показывать человеку то, чего ему не хватает. Чего он лишился, чего не достиг, чего никогда не будет. Это не ложь. Всё это действительно отсутствует. Я указываю. Пальцем. «Вот. Видите? Нет».
— А то, что есть?
— Этого в моей компетенции нет, — сказал он. — Это… другое ведомство.
— Какое?
— Не знаю. Никогда не встречал. — Он слабо усмехнулся. — Мы с ними не пересекаемся. Как налоговая и санэпидстанция.
Я записал. «Позиция в штатном расписании. Показывать то, чего нет. Другое ведомство — не знает».
— Ты видишь хорошее? — спросил я.
Он молчал долго. Чай в его кружке остывал.
— Вижу, — сказал он наконец. Очень тихо. — Я не слепой. Я говорил вам: нам выдают один глаз. Это, наверное, образное. На самом деле у нас два, просто смотрим мы ими одинаково. Но видеть я вижу. И лёд. И чай. И то, как Армен спит на табуретке. Всё вижу. Просто… — Он остановился. — В отчёте нет графы.
— Какой графы?
— «Хорошее». Есть графа «Уязвимости объекта». Есть «Рабочие рычаги». Есть «Нештатные факторы», куда я записывал всё, что не помещалось, вроде кота, соседа и ваших друзей. Но «хорошее» не предусмотрено. Нечего туда писать. Это всё равно что в ведомости по хищению отмечать, сколько было не украдено.
Я невольно засмеялся. Он посмотрел на меня удивлённо.
— Я что-то смешное сказал?
— Нет. Это… очень точно.
— Правда? — Он как будто обрадовался. — Мне казалось, что у меня с юмором плохо.
— Не так плохо.
— Благодарю.
Я записал: «Вижу. Но в отчёте нет графы». И подчеркнул.
* * *
— Откуда семь лет? — спросил я.
— Что?
— Почему седьмой год? Ты говорил: на седьмой направляют к тем, кто не пьёт. Почему не пятый? Не десятый?
Он оживился. Я заметил, что на эту тему ему говорить проще: она техническая.
— Статистика, — сказал он. — У нас отдел аналитики, я с ним не знаком, но цифры получаю. Вот как это устроено. Первый год: человек держится на страхе. Второй, третий: на привычке. Он ходит на собрания, у него есть распорядок, друзья, правила. На пятый-шестой он начинает думать, что всё это уже позади. Что болезнь побеждена. Что он справился. Он расслабляется. И тут, на седьмом, происходит интересное: пропадает защита от вопроса.
— Какого?
— «Зачем?» — сказал Чёрт. — Первые годы человек знает зачем: чтобы не умереть, не потерять семью, не попасть в тюрьму. А к седьмому всё это исчерпано. Он уже не умирает. Семью потерял и пережил. Он стоит посреди ровной, чистой, пустой дороги, и вдруг понимает: «А ради чего я иду?» И вот тут мы приходим и тихонько подсказываем: «Правда, ради чего?»
— И большинство…
— Большинство не находит ответа. — Он сложил руки на коленях. — Ответов на этот вопрос, Павел Николаевич, обычно нет. Есть «потому что обещал» и «потому что надо». Это слабые ответы. Но у вас был другой.
— Какой?
— Список.
Я посмотрел на тетрадь. Он тоже.
— Это ваш ответ на «зачем», — сказал он. — Не «потому что», а «вот»: лёд, кот, чай. Это не аргумент, не принцип, не цель. Это… перечень. И он работает. Я до сих пор не понимаю, как.
— Палыч тоже его вёл.
— Знаю. — Он помолчал. — Двадцать лет. Мой коллега, Кладовщик, рассказывал.
Я поднял голову.
— Ты с ним говорил?
— Недавно. Он теперь не на оперативной работе. Его… — Он подбирал слово. — Перевели. На особый участок. Там, знаете, хранят записи.
— Какие записи?
— Тетради. Списки. Все, что люди записывают в таких случаях. «Хорошее за день». Такое, оказывается, существует. Мы не знали. Он узнал, когда ему дали читать ваши, то есть Палычевы. Прочёл, говорят, все двадцать две за одну ночь. Потом попросил не возвращать на склад. Оставили. Он теперь ходит по участку и… — Чёрт запнулся. — Читает. Это у нас считается необычным. Я его видел вчера. Он был совсем другой.
— Какой?
— Спокойный. Он мне сказал: «Знаешь, я двадцать лет не мог понять, зачем он говорил мне про борщ. А теперь понял». И замолчал. Я не стал расспрашивать.
Я записал. Руки у меня слегка дрожали.
— А что будет, если… — Я не знал, как спросить. — Если вам тоже расскажут? Про вторую половину?
Он молчал так долго, что я решил: не ответит.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Никто не пробовал. У нас на этот счёт нет ни приказов, ни прецедентов. Возможно, ничего. Возможно, переведут на склад. Возможно… — Голос у него стал тише. — Возможно, отпустят.
— Куда?
— На покой. У нас это называется «выслужить срок». Такое, говорят, бывало, но давно. Я в это не верил.
В кухне стало тихо. Холодильник гудел. Где-то в комнате тикали часы.
— А ты хочешь? — спросил я.
— Чего?
— На покой.
Он глянул на меня. В светло-карих, усталых глазах отражалась лампа.
— Три тысячи лет, Павел Николаевич, — сказал он. — Три тысячи лет я показываю людям, чего у них нет. Вы себе не представляете, как это… Я бы очень хотел сказать «нет». Но, понимаете, я ещё не знаю, что это такое. Чего хотеть. — Он вздохнул. — Поэтому я здесь. Хочу узнать.
* * *
— Теперь о том, что вы сказали, — произнёс он, откашлявшись. — Про две правды.
— Хорошо.
— Объясните. Пожалуйста. Я правда не понимаю. Меня учили, что истина одна. Либо жизнь плохая, либо хорошая. Что оба утверждения не могут быть верными одновременно. Это нарушение закона исключённого третьего.
— Не знаю, что это.
— Это значит: нельзя сказать «А» и «не А» про одно и то же.
— Можно.
— Как?
Я задумался. Налил себе чаю. Лимон кружком плавал в кружке. Я смотрел на него и вдруг понял, что говорить надо не словами. Не «объяснять». Показывать.
Я встал. Ушёл в комнату, тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить маму. Вернулся с тремя часами. «Ракета» отца, большая, шумная. «Победа» Зинаиды Львовны. И третьи: маленькие, наручные, дамские, которые Армен принёс на днях и просил посмотреть, но я ещё не успел. Положил их на стол, на клеёнку, между вазочкой с сушками и банкой огурцов.
— Что это? — спросил Чёрт.
— Часы. Я их сейчас раскрою.
— Зачем?
— Покажу.
Я взял отвёртку, снял заднюю крышку с «Победы». Механизм открылся: крошечный, золотистый, уложенный так плотно, как косточки в ладони. Я придвинул его к лампе.
— Видишь колёсико? Вот это, большое, с тонкой пружинкой. Это баланс. Он качается. Туда и обратно. Пять раз в секунду. Вот как это называется.
— Знаю. Я не первый раз вижу часы.
— Но ты не смотрел. Смотри.
Он наклонился. Я видел, как расширились его зрачки.
Баланс шёл: туда-сюда, туда-сюда, быстрый, тонкий, серебристый, почти невидимый глазу. С каждым качанием он касался анкерной вилки и отпускал зубец ходового колеса, и тот отпрыгивал на шаг вперёд. Раздавалось слабое, чёткое: «тик». И в обратную сторону: «так».
— Тик, — сказал я. — Так. Тик. Так. Слышишь?
— Слышу.
— Это два разных звука. Тик и так. Не один. Часы тикают, а не «тик-ают». «Тик» — это одна сторона качания, «так» — другая. Баланс идёт туда, и это «тик». Потом возвращается, и это «так». Если убрать «так», часы встанут. Если убрать «тик», тоже. Они идут только потому, что есть оба. Понимаешь?
Он молчал.
— Ты говоришь: «Всё кончится». Это «тик». Я согласен. Я сам это слышал: каждую секунду, годами. Каждый час. Каждую ночь, когда лежал и слушал, как идёт время. «Тик, тик, тик». Ты прав. Всё идёт к концу. — Я сделал паузу. — А я говорю: «Лёд пел». Это «так». Это другая сторона. Туда, обратно. И без неё часы не пойдут.
— Но это не симметрично, — сказал Чёрт слабо. — Конец один. А «лёд пел» — мелочь.
— Нет. Это тоже конец. Каждое «так» — тоже. Я записал. Оно было. Оно уже случилось. Оно никуда не денется. — Я постучал пальцем по тетради. — Это не отменяет «тик». Тик остаётся. Но и «так» остаётся. Они оба настоящие. Они не конкурируют. Они… работают вместе.
— Как маятник, — сказал Чёрт.
— Как баланс.
— Туда-обратно.
— Да.
Он смотрел на механизм. Долго. Секунд двадцать. Я не шевелился.
— Вы хотите сказать, что я… — Он остановился. — Что я часть механизма?
— Ты — «тик», — сказал я. — Ты — одна сторона качания. Очень важная. Я не отрицаю. Если бы не ты, я бы, наверное, не заметил, что вообще есть вторая. Ты мне её показал. Своим «тик». Ты всё это время работал на механизм.
— Я работал против вас.
— Нет. Ты работал на ход.
Чёрт молчал. Лицо у него стало странным: одновременно растерянным и просветлённым, как у человека, которому показали давно потерянную вещь и он не уверен, она ли это.
— Но тогда, — медленно произнёс он, — зачем вы не пьёте?
Вопрос повис в воздухе.
— Если всё так, — продолжил он, — если «тик» и «так» оба настоящие, если нет победы, то есть нет и смысла сопротивляться. Выпейте. Ничего не изменится. Они оба останутся.
— Нет, — сказал я.
— Почему?
Я взял маленькие дамские часы, те, что принёс Армен. Вскрыл. Положил рядом с «Победой».
— Смотри на эти. Они стоят. Видишь баланс? Он не качается. Это не поломка. Он просто остановлен. Здесь вот: рычажок. Кто-то нажал на него, давно, специально. Чтобы часы не шли, пока лежат в ящике. Это называется «останов». Хороший механизм, исправный, всё на месте. Но он стоит.
— И что?
— Вот что такое выпить, — сказал я. — Это не «убрать боль». Это остановить баланс. В одной точке. Где не больно. Где ни «тик», ни «так». Где всё тихо. Это как нажать рычажок. Ты не уничтожаешь боль: ты перестаёшь качаться. И вместе с болью перестаёшь качаться к радости. Остаётся только эта точка. Ровная. Гладкая. Тёплая. И время стоит. Там не страшно. Но там и не живёшь. Там просто ждёшь.
— Это то, что говорил Игорь Валентинович. «Анестезия без пробуждения».
— Да. Только он говорил с другой стороны. А я с этой. — Я кивнул на механизм. — Мне надо, чтобы часы шли. Даже если это значит, что «тик» будет. Даже если иногда громко. Потому что без «тик» не будет «так». Это один механизм.
Чёрт долго молчал. Потом протянул руку и тронул пальцем остановленный баланс. Осторожно, как касаются спящего животного. Подержал. Отдёрнул.
— Это очень… — Он не договорил. — Мне нужно подумать.
— Подумай.
— Благодарю.
Он откинулся на спинку табуретки, и мне показалось, что он стал как будто легче. Не в смысле веса: просто что-то в нём распрямилось, как расправляется скомканное письмо, когда его кладут под книгу.
* * *
Остаток ночи мы играли.
Это не я придумал: он. Часа в два, когда чай в чайнике остыл, а лимоны были съедены наполовину, он спросил:
— Можно я попробую?
— Что?
— Сказать… с этой стороны. — Он смущённо поправил воротник. — Вы говорите: «Договаривай». Я не умею. Но хочу попробовать. Давайте так. Я скажу своё, а вы… добавите. А потом наоборот. Я скажу ваше.
— Давайте.
Он выпрямился. Откашлялся, как перед выступлением.
— Дождь.
— Что «дождь»?
— Вот. Я говорю: дождь. Мокро. Холодно. Грязь на тротуаре. Ботинки промокают. Люди идут, не смотря друг на друга, потому что у каждого зонт.
— Да, — сказал я. — И запах асфальта. Когда тёплый асфальт и дождь, пахнет по-особенному. Это называется «петрикор».
— Я знаю, как это называется.
— Откуда?
— Я же тут работаю. — Он слабо улыбнулся. — Продолжайте.
— И кот сидит на подоконнике и смотрит, как капли ползут по стеклу. И не двигается. Полчаса. Это тоже дождь.
— Хорошо. — Он кивнул. — Теперь вы.
— Что я?
— Скажите: «хорошее». А я добавлю.
Я подумал.
— Чай с вареньем.
— Но варенье кончится, — немедленно сказал он. — И чай остынет. И банка пустая будет стоять в шкафу.
— Да, — сказал я. — И вкус.
Он замолчал. Лицо у него сделалось внимательное.
— Вкус?
— Малины. В январе. Когда за окном минус двадцать.
— Я… — Он запнулся. — Я не чувствую вкус. У нас нет.
— А ты попробуй. Там, в вазочке.
Он взял сушку. Подержал. Опустил в чай. Откусил. Прожевал медленно, с закрытыми глазами. Потом сказал, почти шёпотом:
— Ваниль.
— Да.
— И… хруст.
— Да.
— И маковые зёрна. Они застревают в зубах.
— Верно.
Он открыл глаза.
— Это тоже есть? Я не знал, что это есть.
— Это есть.
— Но это ничего не значит.
— Нет, — сказал я. — Ничего.
— Но оно…
— Да.
Он рассмеялся. Первый раз за всё время, по-настоящему: тихо, сипло, неуверенно, как смеются люди, которые давно не смеялись и забыли, как это делается. Потом смутился, прикрыл рот ладонью, потом махнул рукой и рассмеялся снова.
— Прошу прощения.
— Не извиняйтесь.
— Я просто… Это очень странно. Три тысячи лет. И сушка.
— Бывает.
Мы просидели до четырёх. Я записывал в тетрадь. Не всё: только то, что он говорил, в хронологическом порядке, как протокол. «Он назвал дождь. Я добавил: запах асфальта. Он добавил: петрикор. Я добавил: кот. Он сказал: ваниль. Мы оба смеялись». Рядом на подоконнике дремал кот. В какой-то момент он открыл единственный глаз, посмотрел на гостя, потянулся и снова закрыл. Без вражды. С тем безразличием, с каким смотрят на человека, который уже стал частью обстановки.
Около четырёх Чёрт посмотрел на мой телефон, лежавший на столе, и вздохнул.
— Мне, пожалуй, пора.
— Куда?
— Не знаю. Туда. Меня вызывают… Не вызывают, но ощущается. Как зуд.
— Оставайся.
— Нельзя.
— Тогда приходи завтра.
— Приду. — Он встал. Поправил пальто, сидевшее мешком. — Если, конечно, не… Я не уверен, что они разрешат. До весны. Вы же понимаете.
— Понимаю.
— Если можно, я хотел бы вас спросить кое-что напоследок. Как коллегу.
— Спрашивайте.
Он помолчал, глядя на свои руки.
— Вот я прихожу к вам уже пять месяцев. Делаю всё, чтобы вы выпили. Показываю плохое. Рисую чёрным. А вы соглашаетесь и добавляете. И каждый раз после этого… мне как будто легче. Не вам, а мне. Почему так?
Я подумал.
— Наверное, — сказал я, — потому что тебе тоже надо договаривать. Просто никто не давал.
Он глядел на меня долго.
— Возможно, — сказал он наконец. Голос у него был тихий. — Возможно, вы правы.
Он кивнул. Взял авоську. Свёрток из газеты лежал на дне. Я заметил, что он ни разу за весь вечер не вынул стакан.
— Спокойной ночи, Павел Николаевич.
— Спокойной ночи.
— И… — Он остановился в дверях кухни. — Спасибо за лимоны. Правда. Очень хорошие.
Он ушёл. Я слышал, как он спускается по лестнице: медленно, шаркающе, и на каждом пролёте останавливается, как будто прислушиваясь. На третьем этаже, у двери Палыча, шаги затихли на несколько секунд. Потом пошли дальше.
Я убрал со стола. Вымыл кружки. Свою и его: пустую, с лимонным ободком. Поставил на сушилку. Постоял.
На подоконнике, рядом с сушкой, лежала сложенная вчетверо бумажка. Я развернул. Это был клочок от старой газеты, исписанный мелким, торопливым почерком, карандашом:
«1. Ваниль.
2. Петрикор.
3. Кот, который смотрит на дождь.
4. Он сказал: „Вы — тик. Вы работали на ход“.
5. Я смеялся. Не помню, когда в последний раз.
Не знаю, что с этим делать. Но записал».
Я долго смотрел на эти пять строчек. Потом аккуратно сложил бумажку и вклеил в свою тетрадь, на чистую страницу, и приписал рядом: «От Ч. Первая запись».
Глава 22. Восьмое марта
Маме исполнялось семьдесят пять лет, и я решил, что отпраздную это так, чтобы запомнилось.
Это было опрометчивое решение. Квартира наша, как известно, состоит из двух комнат и кухни в шесть квадратных метров; в одной из комнат стоит функциональная кровать, занимающая треть пространства; в другой диван, на который садятся максимум трое. В коридоре вешалка, о которую спотыкаются. Принять в такой квартире больше пяти человек способен только человек, не знакомый с арифметикой. Но когда я сказал об этом Нине Аркадьевне, она только отмахнулась.
— Паша, — сказала она. — Люди умещаются. Это физическое явление. Чем меньше места, тем плотнее.
К субботе, седьмому марта, я знал, что придут двадцать три человека.
Это число выросло само, как снежный ком. Сначала я позвал свою группу: Нину, Доктора, Рустама, Веру, Раису Петровну. Потом Армен, узнав, что у «твоей мамы юбилей, и ты молчишь», обиделся так, что я чуть не заплакал, и объявил, что придёт вся семья. «Вся — это сколько?» — спросил я. «Ну, одиннадцать. Двенадцать. Бабушка, конечно». Потом возникла Зинаида Львовна, которая «просто мимо шла», и, узнав о празднике, заявила, что «без музыки нельзя». Потом Пётр Семёнович, который пришёл в пятницу в мастерскую с часами, как обычно, и спросил, правда ли, что у Павла Николаевича в субботу торжество, и стоит ли ему, одинокому старику, являться без приглашения, и что, если нет, то он, разумеется, не обидится; я пригласил, и он засиял, как мальчик.
Сороковой день Палыча пришёлся на пятницу. Мы собрались у него в квартире, как договаривались: пили чай, читали, ели пирог. Было тихо и тепло. Нина Аркадьевна прочитала письмо, которое Палыч когда-то оставил ей: коротенькое, на четвертушке листа, в котором он просил не пускать слёз «больше, чем на один платок». Мы не пустили. Почти.
А на следующий день надо было праздновать. Это были те странные сутки, когда в одну неделю умещаются и сороковины, и день рождения, и Восьмое марта, и мартовская оттепель: на улице стояла такая капель, что казалось, будто весь город плачет и смеётся одновременно.
* * *
Маша приехала вечером седьмого, последним поездом. Я встречал её на перроне, с цветами, на этот раз красными тюльпанами, потому что в киоске у метро выбор был такой: тюльпаны или ничего.
— Красные — это к любви, — сказала она, принимая букет.
— Я не знал.
— Шучу. — Она улыбнулась. — Спасибо.
На ней была та же тёмно-зелёная парка, но под ней, я заметил, новое платье: не джинсы и не толстовка, а настоящее, тёмно-синее, с длинными рукавами, в мелкий белый горошек. Она проследила за моим взглядом и покраснела.
— Это для бабушки, — сказала она быстро. — Ну, и вообще. Праздник.
— Красиво.
— Не смотри.
— Не смотрю.
Мы обнялись. Это уже получалось естественнее: быстро, без неловкости, с той лёгкостью, с какой привыкаешь к новому месту, если живёшь в нём достаточно долго. Я взял её рюкзак, она шагала рядом. Мы шли по перрону, и я заметил, что мы ступаем в ногу.
— Пап, — сказала она по дороге. — Мама тоже передала.
— Что?
— Привет. Она сказала: «Передай Паше, что я рада про Тамару Ивановну. И про всё». Ну, не прямо так, но смысл такой.
Я не нашёл, что ответить. Мы вышли на привокзальную площадь, на которой из-под снега проступал мокрый асфальт, и пахло весной: тем особенным запахом тающего льда, прелой листвы и талой воды, от которого у людей кружится голова.
— Ты изменился, — сказала она.
— Все говорят.
— Нет. Я про другое. Ты… — Она остановилась. — Ты раньше смотрел вниз, когда шёл. Всегда. А сейчас смотришь вперёд.
— Правда?
— Правда.
Я поднял глаза. Над вокзалом висело розовое небо, высокое, чистое, с тонкими полосами облаков, как нарисованное акварелью.
— Красиво, — сказал я.
— Вот. Про это я и говорю.
* * *
Седьмое марта, вечер: подготовка. Если когда-нибудь будете устраивать праздник на двадцать три человека в двухкомнатной хрущёвке, запомните: главное — распределить обязанности.
Нина Аркадьевна взяла на себя пироги. Она приехала в пять с двумя огромными пакетами, из которых пахло так, что кот сошёл с ума и два часа ходил кругами. Вера занялась украшением. Она принесла тонны бумажных цветов, которые вырезала всю ночь, и развесила их по всей квартире: на окнах, на дверях, на ёлке из шестерёнок, которая стояла всё там же, потому что я так и не смог её убрать. «Весна, — сказала Вера, — должна быть везде». Рустам доставил стулья и привёл в порядок кровать, на которой лежала мама, с таким благоговением, словно перестилал ложе королевы. Доктор взял на себя распределение мест: он начертил на листке бумаги план, с точками, стрелками и номерами, и сказал, что «при таком уплотнении риск давки достигает критического уровня».
Маша занялась бабушкой.
Они остались в комнате вдвоём. Я слышал через дверь, как Маша что-то тихо говорит и как мама отвечает короткими словами. Потом услышал смех: их обеих, вместе. Это было странно: два женских смеха, молодой и старый, переплетённые, как две нитки в одной ткани. Я не зашёл. Остался на кухне, чистить картошку.
Через час Маша вышла, с красными глазами и улыбкой.
— Что случилось?
— Ничего. — Она вытерла лицо. — Я ей платье показала. Она сказала: «Красивое». Потом сказала: «Мария». Не Машка. Мария. Полным именем.
— Правда?
— Я не знала, что она так может.
— Она много чего может, — сказал я.
Она взяла нож и села рядом чистить картошку. Мы молчали. Ножи тихо шуршали. За окном падали с крыши тяжёлые капли, ровно, мерно, как метроном. Потом Маша сказала:
— Пап, мне надо тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Не сегодня. Завтра. После праздника. Я хочу, чтобы мы поговорили на балконе. Ты не против?
— Нет.
— Хорошо.
Она продолжила чистить. Я смотрел на её руки: быстрые, ловкие, с короткими ногтями. Мои руки. Только моложе.
* * *
Восьмого марта в одиннадцать утра в квартире было двадцать три человека, один кот и сорок два предмета мебели, включая те, которые принесли с собой. Дверь не закрывалась. Люди стояли в коридоре, на лестничной клетке, на кухне, в обеих комнатах. Я потерял счёт тем, кто мне говорил «здравствуйте», потому что дальше следовало либо «я вам помогу», либо «а где у вас тарелки?», либо «осторожно, я чашку поставил на подоконник».
Армен пришёл первым, со всей семьёй. Это было как вторжение дружественной армии. Он шёл впереди, в белой рубашке, с огромным тортом в коробке, на которой кто-то нарисовал цветы фломастером. За ним Седа с кастрюлей, из которой валил пар. За ней Нарине и Давид, с детьми, с сумками, с зеленью, с бутылками гранатового сока, с кульками лаваша. Лусине, в красном платье, с косичками, вбежала в комнату, увидела кровать и застыла.
— Бабушка Тамара! — закричала она. — С днём рождения!
Мама повернула голову. Левый глаз у неё заблестел.
— Лу… — сказала она. — Лусине.
— Вы меня помните!
— Хо-ро-шая.
— Я вам нарисовала! — Лусине протянула листок. — Вот. Это вы. А это ёлка с шестерёнками. А это кот. А это дядя в пальто.
— Лусине, — быстро сказала Нарине, — давай не будем.
— Но он там стоит!
— Милая…
Я быстро оглянулся. В углу комнаты, у окна, за геранью, стоял он. Я не заметил, когда он пришёл. В сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, с авоськой на локте. Он выглядел осторожно, почти испуганно, как человек, попавший на чужую свадьбу и не знающий, куда девать руки.
Лусине ткнула в него пальцем.
— Вон! Видите? Он пришёл на праздник!
Все посмотрели в угол. Там не было никого, только герань. Нарине покраснела, Давид кашлянул. Мама, лежавшая на высоких подушках, медленно повернула голову и посмотрела туда же. В угол, где стоял невидимый для всех гость.
Я затаил дыхание.
Мама глядела на него долго. Левый глаз сузился. На лице, на живой его половине, отразилось что-то сложное: не злость, как на Новый год, а раздумье, неторопливое, взвешивающее, как у человека, решающего, пускать ли в дом соседа, который раньше был груб.
Потом она подняла левую руку. Слабо, дрожа. Не ткнула пальцем, как тогда. А открыла ладонь, и сделала движение, которого я не ожидал: приглашающее, мягкое, тот жест, которым зовут к столу.
И сказала:
— Да.
В комнате стало очень тихо.
— Да, — повторила мама, глядя в угол. — Сядь.
Она знала, что это слово не относится ни к кому из присутствующих. Но произнесла его так ясно, так твёрдо, что даже Давид, человек скептического склада, невольно оглянулся.
Чёрт у окна замер. Мне показалось, он перестал дышать. Он смотрел на маму круглыми, расширенными глазами, и лицо у него сделалось таким, каким бывает лицо у человека, которому в первый раз в жизни сказали «заходи».
— Меня никогда не звали, — прошептал он. Я прочёл это по губам.
Лусине дёрнула отца за рукав.
— Она ему сказала «да»! Пап! Баба Тамара его пригласила!
— Лусине…
— Видишь, он идёт!
Я смотрел, как он идёт. Медленно, осторожно, с авоськой на локте, мимо Давида, который не почувствовал, мимо Нарине, мимо кота, который поднял голову, но не зашипел. Он подошёл к кровати, остановился в метре. Нагнул голову: так кланяются, не умея, но стараясь.
— Благодарю, — сказал он. — Вы очень добры.
Мама, разумеется, не слышала. Но она слегка улыбнулась. Той половиной лица, которая ещё умела.
— Садись, худой, — раздалось с порога.
Все обернулись. В дверях стояла бабушка Ашхен: в чёрном платке, опираясь на палку и на руку Армена, маленькая, сморщенная, с глазами, как у птицы. Она смотрела мимо всех, в угол, на того, кого никто не видел.
— Ешь, — сказала она. — Худой какой.
И Чёрт ей поклонился.
* * *
Дальнейшее я помню как в тумане.
Мы рассаживались. Это заняло сорок минут и потребовало вмешательства всех присутствующих. Мама осталась в кровати, но Рустам и Давид приподняли её, подложили подушки, и она сидела почти как за столом, и перед ней стоял небольшой раскладной столик с тарелкой. Её окружили: слева Маша, справа бабушка Ашхен, которых посадили рядом, и которые тут же вступили в странный, понятный только им диалог на двух языках, русском и армянском. Зинаида Львовна, в праздничной шляпке с булавкой, села у изголовья, выпрямилась и сообщила, что «будет следить за порядком». Пётр Семёнович, с цветами, которые он принёс для мамы, но, видимо, по рассеянности, вручил Зинаиде Львовне, смущённо сидел рядом, не зная, куда девать глаза. Она, к моему удивлению, цветы приняла, понюхала и сказала: «Спасибо, Пётр Семёнович. Вы внимательны». Он покраснел до ушей.
Стол составили из четырёх: кухонного, журнального, письменного (принёс Рустам) и откидного столика Армена. Накрыли тремя скатертями разных цветов. Еды было столько, что часть её пришлось ставить на подоконник и на тумбачку.
Рустам, бледный и торжественный, объявил, что у него «есть сюрприз». Он вышел в коридор и вернулся с коробкой, из которой достал свечи.
— Семьдесят пять, — сказал он. — По штуке на год.
— Рустам, — сказала Нина Аркадьевна. — Ты с ума сошёл. Это пожар.
— Я проверял, — сказал Рустам. — На торте помещаются.
— Ничего они не помещаются.
— Я попробую.
Через десять минут торт, огромный, шоколадный, с бисквитными розами, который испекла Седа, превратился в факел. Свечи торчали из него густым частоколом, как иглы у ежа. Доктор, заглянувший на кухню с видом человека, получившего сигнал о чрезвычайной ситуации, громко прошептал: «Это нарушение всех норм пожарной безопасности». Нина Аркадьевна взяла две свечи в форме цифр: семёрку и пятёрку, которые Рустам, оказывается, тоже купил, и поставила их в центр. Остальные мы вынули. Но Рустам расстроился. Мама, глядя на него, неожиданно сказала:
— Ру-стам.
— Я, Тамара Ивановна!
— Хо-ро-ший.
Он вытер глаза рукавом и закивал.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
Свечи зажгли. В комнате потушили свет. Мама смотрела на огоньки, и в левом глазу плясали два крошечных пламени. Все замолчали. Потом, откуда-то сбоку, раздался тонкий дрожащий голос:
— Ой, цветёт калина в поле у ручья…
Это была Зинаида Львовна. Она запела вдруг, без предупреждения, негромко, чисто, с той безупречной интонацией, которая бывает только у людей, тридцать лет преподававших музыку. Голос у неё был старый, но ровный, как струна. Все обернулись.
— …парня молодого полюбила я…
Мама повернула голову. Глаз её расширился.
И вдруг, тихо, неуверенно, сначала на полтона ниже, она подхватила:
— …парня молодого… полюбила я…
Я замер. Мама пела. Не говорила: пела. Слова шли у неё плавно, без запинок, одно за другим: «Парня полюбила я, на свою беду». Каждое слово ясное, каждое слово на месте. Голос сорванный, хриплый, но мелодия держалась. Это было как в какой-то сказке, где человек, потерявший речь, вдруг находит её в песне.
Я слышал, как за моей спиной Доктор шёпотом сказал: «Интонационное пение. Сохранная функция правого полушария». Нина Аркадьевна толкнула его локтем: «Игорь, замолчи».
Зинаида Львовна пела. Мама пела. К ним тихо присоединилась бабушка Ашхен, на армянском, но в тон. Потом Седа. Потом Армен, густым басом. Потом все: мы стояли в тесной комнате, при свечах, на фоне ёлки из шестерёнок, и пели «Ой, цветёт калина» на разных языках, невпопад, перебивая друг друга, неумело и счастливо. Рустам пел так, что дребезжали стёкла. Лусине пела, сама не зная слов, одним звуком «ля-ля-ля». Вера, наклонившись к Маше, шептала ей слова, а та, не зная, подпевала.
Я не пел. Я стоял у двери и глядел на маму.
Она пела, закрыв глаза. По щеке у неё текла слеза, медленно, к уголку рта. Лицо, обе его половины, и живая, и немая, вдруг расправилось, и мне показалось, что передо мной сидит не старая больная женщина, а молодая, лет двадцати пяти, в платке, у ручья, где цветёт калина. Она улыбалась. Лицо у неё было счастливое.
В углу комнаты, возле герани, стоял он. С авоськой. Рядом с Лусине, которая держала его за пальто. Он не пел. Он слушал. Губы у него шевелились: беззвучно, повторяя слова. Не знаю, откуда он их знал. Глаза у него были мокрые.
Когда песня кончилась, мама открыла глаза. Взглянула на всех. Потом на меня. Улыбнулась.
— Пав-лик, — сказала она.
— Да, мам.
— Хо-ро-ший.
— Ты тоже.
— Ты… мой.
— Твой.
— Не… пей.
В комнате все замолчали. Это была та самая просьба, которую она произносила каждое утро перед иконой, в Борках, всю мою трезвую жизнь. Она теперь произнесла её вслух. Мне.
— Не буду, мам, — сказал я. — Сегодня не буду.
— Хо-ро-шо.
Она закрыла глаза. На лице осталась улыбка.
Я не знал, куда деться. Смотрел на потолок, на ёлку, на бумажные цветы Веры, на людей, которые смотрели на меня с такой мягкой, понимающей нежностью, что мне хотелось провалиться сквозь пол. Но проваливаться было некуда. Люди стояли плотно, плечо к плечу, как на старой фотографии.
— Торт! — закричала Лусине. — Давайте торт!
Все засмеялись. Напряжение лопнуло. Рустам задул две свечи сразу, с такой силой, что одна улетела в угол. Давид разрезал торт на двадцать четыре части: двадцать три гостям и одну коту, сказал он, но кот проигнорировал. Мама получила первый кусок. Левой рукой она взяла вилку и стала есть. Медленно, с наслаждением, как едят то, о чём давно мечтали.
Лусине подтащила тарелку с куском к углу комнаты, поставила на пол и сказала:
— Дядя, вот вам. Не стесняйтесь.
— Лусине, — снова сказала Нарине.
— Он голодный!
Давид взял жену за руку и сказал: «Пусть».
Я посмотрел в угол. Серая фигура, нагнувшись, взяла тарелку. Поднесла вилку ко рту. Откусила. Прожевала, закрыв глаза. И я увидел, как по его лицу медленно, неуверенно, растёт что-то, чего я не мог назвать.
— Шоколад, — прошептал он.
Лусине сияла.
— Вкусно?
— Очень.
Она кивнула, как человек, исполнивший долг, и убежала к столу.
* * *
Гости разошлись к девяти. Остались Маша и мама, которая уснула, сидя среди подушек, с ложкой в левой руке. Кот спал рядом. На кухне потрескивала остывающая плита. Квартира была похожа на поле после битвы: груды посуды, обёртки, разбросанные цветы, чей-то забытый шарф.
Мы с Машей вышли на балкон.
Балкона у нас, строго говоря, нет. Есть узкая лоджия, застеклённая, шириной полметра, с ящиком для лука и старой раскладушкой. Мы стояли плечом к плечу, глядя во двор. Было тепло, градусов пять выше нуля. Снег таял, и по крышам гаражей текли тонкие ручьи. На тополях, голых и чёрных, висели капли, и каждая ловила свет фонаря, и казалось, что деревья обвешаны мелкими золотыми шариками.
— Красиво, — сказала Маша.
— Да.
— Весна.
— Почти.
— Пап. — Она повернулась ко мне. — Я хочу тебе объяснить. То, что я обещала. Про суперпозицию.
— Давай.
Она достала из кармана платья клочок бумаги и огрызок карандаша, такие, с которыми физики, видимо, не расстаются. Присела на раскладушку, положила бумагу на колени.
— Слушай. Ты тогда в маршрутке сказал: «Электрон, который и там, и там». Это не совсем так. Он не «и там, и там». Он… — Она помолчала, подбирая слова. — Он находится в состоянии, которое включает обе возможности одновременно. Понимаешь? Не как монета, которая крутится, а мы не знаем, орёл или решка. А как волна. Волна может быть в двух местах сразу.
— Как?
— Вот, смотри.
Она начертила две вертикальные линии с узкими щелями. За ними экран.
— Допустим, мы пускаем электроны через две щели. По одному. Если бы они были просто шариками, они бы прошли либо через левую, либо через правую, и на экране мы бы увидели две полоски. Правильно?
— Да.
— Но на самом деле получается не две. Получается много. Узор. Светлые полосы, тёмные, светлые, тёмные. Как зебра. Почему? Потому что каждый электрон идёт через обе щели одновременно. Он как бы раздваивается. И две его «версии» складываются, как волны. Где-то усиливают друг друга, и там светло. Где-то гасят, и там темно. Это называется интерференция.
Она нарисовала на экране чередующиеся полосы. Я смотрел.
— Понимаешь, что самое интересное? — Она подняла глаза. Они блестели. — Узор возникает только пока обе возможности живы. Пока электрон не выбрал. Они не просто «обе существуют». Они взаимодействуют. Влияют друг на друга. Именно из-за этого и возникает узор.
— А если посмотреть?
— О, вот тут. — Она засмеялась. — Если поставить детектор у щелей, чтобы узнать, через какую пошёл электрон, узор исчезает. Остаются две полоски. Как только ты смотришь, система схлопывается в один вариант. Теряется всё богатство. Вся эта волна, вся двойственность. Остаётся что-то одно, скучное, определённое.
— Потому что мы вмешались.
— Потому что мы потребовали ответа. «Какая? Левая или правая?» И ответ дали, и красоту потеряли.
Она положила карандаш.
— Вот про это, — сказала она, — кот Шрёдингера. Не про кота. А про то, что иногда нельзя спрашивать «или-или». Что некоторые вещи существуют только пока ты не требуешь у них выбора.
Я молчал. За стеклом капала вода. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Маш, — сказал я наконец, — когда я пришёл с бутылкой в мастерскую. Он, ну, мой… знакомый. Говорил мне что-то похожее. Что я «в суперпозиции». Что пока не выпил, я и пьющий, и непьющий. И что глоток — это измерение.
Маша посмотрела на меня.
— Какой знакомый?
— Неважно. Один человек.
— Он ошибся.
— Почему?
— Потому что он перепутал, — сказала она. — Он взял образ и применил не туда. Измерение — это не глоток. В физике это любое взаимодействие, после которого система больше не может оставаться «и тем, и другим». А у людей это вопрос. Измерение — это когда ты требуешь определённости. «Вот ответь мне, ты кто? Пьющий или нет? Хороший или плохой? Добрый или злой? Счастливый или несчастный?» И у тебя нет ответа. Потому что ты не «или-или». Ты оба. Всегда. Просто, когда от тебя требуют ответа, ты вынужден выбирать одно. И теряешь узор.
Я почувствовал, как внутри что-то тихо щёлкнуло. Как анкерная вилка, встающая на место.
— Узор, — повторил я.
— Да.
— Тик и так.
— Что?
— Не важно. Это тоже про часы.
Она глядела на меня внимательно.
— Пап, ты как-то странно говоришь.
— Это потому что я сегодня очень счастлив, — сказал я. — И очень печален. Одновременно.
Она засмеялась. Потом вдруг, без перехода, обняла меня, уткнувшись лицом в плечо.
— Я хочу приезжать, — сказала она в мой свитер. — Часто. Не из-за бабушки. Хотя и из-за неё. Просто хочу.
— Приезжай.
— Я тебя не простила. До конца.
— Знаю.
— Но я не хочу ждать, пока прощу. Может, этого никогда не будет. Или будет не так. Это же не бинарно. Можно быть и злой, и рядом.
— Можно, — сказал я. — Это называется суперпозиция.
Она хмыкнула мне в плечо.
— Не пользуйся моими терминами.
— Пользуюсь.
Мы стояли так долго. Потом она отстранилась, вытерла лицо и сказала:
— Олег хочет с тобой познакомиться. Приедет летом. Если ты не против.
— Я не против.
— Он хороший.
— Я знаю.
— И он боится. Не меньше тебя.
— Тогда нам будет о чём поговорить.
Мы вернулись в кухню. Там, на табуретке у окна, сидел Чёрт. Тарелка из-под торта стояла на коленях, пустая, начисто вылизанная. Он смотрел на свою авоську с таким видом, будто пересчитывал что-то внутри. Увидев нас, поспешно спрятал тарелку за спину.
— Простите, — сказал он. — Я не хотел. Это неудобно получилось.
— Ничего, — сказал я.
— Вы слышали? — спросил он тихо. — Она мне сказала «да».
— Слышал.
— Я не думал, что умею… Что можно просто… войти. — Он помолчал. — Это был самый длинный день за три тысячи лет. И самый короткий.
— Это называется праздник.
— Праздник, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Записать.
Маша, стоявшая рядом, нахмурилась.
— С кем ты говоришь?
— С котом.
— Кот спит.
— Он говорит во сне.
Она посмотрела на меня подозрительно. Потом, к моему удивлению, не стала спрашивать. Только улыбнулась и сказала: «Ладно». Села за стол и начала собирать остатки торта в контейнер.
Я глянул на пустую табуретку: гость уже растворился. На клеёнке, рядом с подсолнухами, осталась только тарелка. Я взял её, вымыл, вытер и поставил в шкаф, к остальным. Подумал: она теперь «его». Тарелка для гостя.
В ту ночь, когда все уснули, я достал тетрадь. Руки дрожали от усталости, голова гудела, как после долгой дороги. Я написал только одну строчку, но крупно, на всю страницу:
«Мама сказала: „Да. Сядь“».
И чуть ниже, мелко:
«Не пил. Сегодня не пил. Хорошо».
Глава 23. Всё кончится
Двадцать пятого марта у меня был лучший день за последние десять лет.
Я говорю это без преувеличения и без радости, а с некоторой даже осторожностью, как говорят о погоде, которая слишком хороша, чтобы длиться. Когда в твоей жизни целую зиму идёт дождь, и вдруг в один день выглядывает солнце, ты не бежишь на улицу плясать. Ты стоишь у окна, щуришься и подозреваешь, что это какая-то ошибка в метеослужбе.
Началось с мамы.
Проснулся я в семь, от шороха. Лежал на своём диване в проходной комнате и не сразу понял, что слышу. Звук был странный: ритмичный, деревянный, с металлическим привкусом. Тук. Шорх. Тук. Шорх. Я поднял голову.
В дверях стояла мама.
Она стояла. Не лежала, не сидела: стояла, держась левой рукой за ходунки, которые Доктор раздобыл через какой-то знакомый фонд и притащил неделю назад, сказав: «Пусть стоят. Вдруг». Платок на ней съехал, седые волосы торчали в разные стороны. Правая нога, обутая в мягкую тапочку, неуверенно упиралась в пол. Правая рука висела вдоль тела. Но она стояла. На лице, на обеих половинах, и на живой, и на неподвижной, было выражение такой упрямой, яростной сосредоточенности, что я не сразу понял, что смотрю на мамино лицо.
— Мам…
— Тихо, — сказала она. Это было новое слово. — Не… мешай.
Она шагнула. Левая ходунки вперёд: тук. Правая нога подтянулась: шорх. Ещё раз. Тук. Шорх. Ещё. До кухни было четыре метра. Она прошла их за семь минут. Я стоял рядом, не помогая, потому что она не разрешила: махнула здоровой рукой, как отмахивается человек от навязчивой мухи. Добралась до табуретки, села. Тяжело дышала. На лбу выступил пот. Потом подняла на меня глаза и произнесла, гордо, с вызовом:
— Я… пош-ла.
— Пошла, — сказал я.
— Чай.
— Сейчас.
Я налил чай. Руки у меня дрожали, и чашка звякнула о блюдце. Мама следила за мной своим серым выцветшим взглядом, в котором плескалось торжество человека, победившего очень большого врага.
В половине девятого позвонил Фейгин.
— Павел Николаевич, — сказал он своим мягким голосом, в котором слышалось, как шевелятся его брови. — Хочу вам сообщить, что мне пришли результаты вашего последнего теста. Вы знаете, это опросник, шкала Бека. Двадцать два пункта.
— Помню.
— Так вот. Когда вы пришли в декабре, у вас было тридцать четыре. Это умеренно-тяжёлая депрессия. Сегодня у вас девять. Это ниже порога. Вы, как сказали бы наши коллеги, в ремиссии.
Я стоял на кухне с телефоном и смотрел на подсолнухи на клеёнке.
— Это… хорошо?
— Это хорошо, дорогой мой. Это значит, что мы можем начинать понемногу уменьшать дозу. Через полгода, если всё будет стабильно. Не торопясь. И вы можете приходить не раз в две недели, а раз в месяц. Если захотите.
— Захочу.
— Я так и думал, — сказал он. — Вы любите разговаривать. Это хорошая черта. И кстати, как ваш гость?
— Пьёт чай.
— Прекрасно, — сказал Фейгин. — Я рад, что у вас такой гость.
Он повесил трубку. Я постоял, глядя на телефон. Потом посмотрел на маму. Она допила чай и стучала ложкой по блюдцу, требуя добавки.
* * *
В мастерской с утра было много народу.
Первым пришёл мальчик. Тот самый, с «Касио», который когда-то заплатил сто пятьдесят рублей и убежал, не сказав «спасибо». Он вырос на полголовы за зиму, и у него был новый «Касио» с красным ремешком. Он положил часы на подоконник, потыкал пальцем в кнопки и сказал:
— Дядь, он врёт.
— В чём?
— Показывает не то время.
Я взял. Посмотрел. Часы показывали точное время, но в режиме двенадцати часов, а мальчик хотел двадцатичетырёхчасовой. Я объяснил, нажал две кнопки. Мальчик посмотрел на экран, кивнул, и вдруг, сунув руку в карман, достал конфету. «Взлётную», в бумажке.
— Это вам, — сказал он. — Мне мама сказала: когда человек помогает, надо благодарить.
Он убежал. Я стоял с конфетой в руке и думал: «Вот. Оно доходит».
Потом пришёл Армен, с Анаит. Не с самой, конечно: на телефоне, с видео. Ей было четыре месяца, она лежала в кроватке и сучила ножками, и в камеру смотрела с глубокой, философской задумчивостью. Армен показывал всем: торговкам, покупателям, продавцу с соседнего лотка. Каждому подробно объяснял, какая она красивая. Я смотрел и думал: «Ей предстоит прожить много лет. И она ничего об этом не знает». Эта мысль уже не сжимала горло, как в тот первый вечер за столом. Она была, тёплая, широкая.
В одиннадцать я увидел странную пару.
Они шли по проходу под руку: маленькая, прямая старушка в шляпке с булавкой и сутулый старик в ушанке и пальто с каракулевым воротником. Шли медленно, в ногу, осторожно, как по льду. Старик наклонял голову, чтобы слышать, что она говорит. Она говорила что-то быстро, резко, как диктует приказ, и он кивал, а иногда тихо смеялся.
— Павел Николаевич! — сказала Зинаида Львовна, остановившись у моего окошка. — Здравствуйте. Вот. Привела.
— Вижу, — сказал я.
— Пётр Семёнович проводил меня до рынка. Мы вчера пили чай. У меня. Он оказался человеком с чувством юмора. Я этого не ожидала.
— Я стараюсь, — смущённо сказал Пётр Семёнович.
— Не скромничайте. — Она строго взглянула на него. — Вы вчера рассказали анекдот про кассиршу и голубя. Я смеялась четверть часа. Мне восемьдесят два года, голубчик, и я не смеялась четверть часа с девяносто первого года.
Пётр Семёнович покраснел до ушей. Он стоял, держа часы, свои «Полёт», как всегда, в руке, и вдруг сказал:
— Павел Николаевич, они не отстают.
— Знаю, — сказал я.
— Я пришёл не из-за них.
— Знаю.
— Я пришёл сказать… — Он замялся. — Спасибо. Что в пятницу тогда… Что чаем напоили. Это, знаете, многое изменило.
— Не за что.
— Есть за что, — сказала Зинаида Львовна. — Вы, голубчик, не знаете, сколько людей в этом городе сидят дома с часами и ждут, когда кто-нибудь спросит: «Не отстают?» Вы спрашиваете. Каждый день. Просто тем, что сидите в этой будке.
Они ушли. Она держала его под руку. Он нёс шляпную коробку, которую она ему доверила. Я смотрел им вслед и думал, что у них, оказывается, ещё есть, чем заняться.
В двенадцать у моего окошка остановилась женщина, которой я раньше не видел.
Лет пятидесяти, в строгом тёмно-синем пальто, с короткой стрижкой, с кожаным портфелем. Лицо усталое, интеллигентное, с той особой вежливой настойчивостью, которая бывает у людей, привыкших просить у государства деньги на что-то хорошее.
— Павел Николаевич Ермаков? — спросила она.
— Да.
— Меня зовут Ирина Сергеевна Кузьмина. Я директор Сормовского музея. Вернее, музея истории завода. Мы при заводоуправлении.
— Слушаю.
— Мне вас рекомендовали. Ваша знакомая, Нина Аркадьевна Белоусова. Она преподавала у моего сына литературу. Сказала, что вы лучший часовщик в районе.
— Это преувеличение.
— Тем не менее. — Она достала из портфеля папку. — У нас проблема. На здании заводоуправления, на башне, висят часы. Вы, наверное, знаете. Большие, четырёхсторонние, с циферблатами диаметром два с половиной метра. Они не работали с девяносто четвёртого года. Тридцать два года. Все эти годы мы собирались их починить: то денег не было, то специалистов, то заводу не до того. А в этом году, в сентябре, заводу исполняется сто шестьдесят пять лет. Пришли средства: из областного бюджета и от спонсоров. Мы хотим, чтобы к юбилею часы заработали.
Я замер.
— Башенные часы на заводоуправлении?
— Да.
— На крыше… которой?
— Той, что с видом на мост. Вы знаете?
— Знаю.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Мы три месяца искали человека, — сказала она. — Из Москвы звали бригаду, они запросили столько, что нам хватило бы на две башни. Местные не берутся. Говорят: механизм уникальный, без чертежей, никто с таким не работал. А ваша знакомая говорит: «Он справится. У него руки». — Она улыбнулась. — Хотите посмотреть?
Я стоял, держась за край подоконника.
— Хочу.
— Тогда сегодня вечером? В шесть? Нам нужно подписать допуск, но я договорилась.
— Приду.
— Отлично. — Она протянула мне визитку. — И… Павел Николаевич. Оплата, конечно, по договору. Четыреста пятьдесят тысяч за весь комплекс работ. Срок: пять месяцев.
Я глядел на карточку. Цифры плыли.
— Это… много.
— Это честная цена. Для человека, который чинит то, что пол-города не может.
Она ушла. Я стоял в будке и держал визитку, и мне показалось, что часы на стене, те самые, которые отстали на двадцать восемь минут, тикают как-то особенно громко. Я посмотрел на них. Потом снял со стены, снял заднюю крышку, подвёл. Просто так. Захотелось. Секунд тридцать двигал стрелки, сверяясь с телефоном. Повесил обратно.
Они шли ровно.
— Вы наконец подвели, — сказал голос за окошком.
Я не обернулся.
— Да.
— Давно пора.
— Может быть.
— Я не к тому, что… — Он помолчал. — Мне, знаете, они мешали. Как зубная боль. Всё время напоминали, что я тут.
— Тебе тоже полегчало?
— Не знаю, — честно сказал он. — Возможно.
* * *
Вечером на собрании было двадцать три человека.
Это рекорд. Нина Аркадьевна, разливая чай, сказала: «Паша, это эффект весны. Люди выходят из берлог». Рустам, который стоял у окна, подтвердил: «Берлог, точно». Он улыбался. Рядом с ним сидела какая-то женщина лет шестидесяти, в платочке, с лицом, как у Рустама, широкое, добродушное. Это была его мать, Гульнара-апа, приехавшая из Казани проведать сына. Он привёл её сюда, потому что, как сказал, «не хочу, чтобы она думала, что я что-то скрываю».
Вера пришла с коротким каре, неожиданно красивым, русым: она покрасилась и подстриглась впервые за год. Села не у двери, а в кругу, на стул рядом с пустым стулом Палыча, на котором по-прежнему стояла чашка чая, и обмотала вокруг запястья красную нитку, видимо, что-то из Армениных суеверий. Мне она улыбнулась так широко, что я почувствовал себя виноватым за то, что давно не говорил с ней по душам.
В кругу сидел и новый человек. Крупный, сутулый, в тёмном пальто, которое не снял. Он держал на коленях шапку, и руки у него дрожали: не от болезни, а от напряжения. Анатолий.
Он сидел тихо, как ученик, пришедший на экзамен без подготовки, и смотрел в пол. Зоя, бледная, без макияжа, сидела рядом и держала его за локоть.
Круг начал Доктор. Потом Нина Аркадьевна. Потом Рустам, который объявил, что у него «девяносто два дня, и мама здесь, и ей нравится». Потом Вера. Потом кто-то из новеньких. Потом очередь дошла до Анатолия.
Он молчал. Секунд тридцать. Потом поднял голову, обвёл глазами комнату: рисунки на стенах, чашку на пустом стуле, всех нас, и сказал сиплым голосом, который, наверное, давно не использовал для того, чтобы говорить правду:
— Меня зовут Анатолий. И я… — Он запнулся. — Я алкоголик.
— Здравствуй, Анатолий, — сказали мы.
Он вздрогнул. Видимо, не ожидал, что ответят. Лицо его дёрнулось. Он закрыл глаза, потёр лоб, и, не открывая, продолжил:
— У меня двадцать семь дней. Нет. Двадцать восемь. С поминок. Сегодня двадцать восемь.
Он помолчал.
— Я не знаю, что тут говорить. Я тридцать лет пил. Мне шестьдесят. Я думал, что умру от этого, и мне было всё равно. А потом мой брат умер. Трезвый. Я глянул на него, на гроб, на то, как все пришли… И подумал: «Вот человек двадцать лет не пил. И о нём плакали шестьдесят человек». А обо мне? — Голос у него задрожал. — Кто будет плакать обо мне? Зоя, может быть. Потом она тоже… Мне стало страшно. По-настоящему. Не от смерти. От того, что умру, и никто не вспомнит, что у меня были руки, и что я умел плавать.
Зоя, не отпуская его локтя, тихо плакала.
— Я звонил Игорю Валентиновичу, — продолжил Анатолий. — Раз десять. Он каждый раз отвечал. Ни разу не сказал: «Ты опять». Говорил: «Угу». Я не знал, что это работает. Что можно просто сказать «хочется», а человек ответит «угу». Оказывается, можно. Спасибо. — Он замолчал. — Всё. Я больше не знаю, что говорить.
— Спасибо, Анатолий, — сказали мы.
Нина Аркадьевна, сидевшая рядом, хлопнула. Негромко, но отчётливо. Потом хлопнул Рустам. Потом все. Анатолий смотрел на нас, красный, ошеломлённый, будто не верил, что это относится к нему.
Доктор, не снимая очков, произнёс:
— Мы хлопаем не за «двадцать восемь дней». Мы хлопаем за то, что ты сказал «я алкоголик». Это самое трудное. Остальное — время.
Я сидел и смотрел на пустой стул Палыча, на чашку чая, давно остывшую. И вдруг подумал: «Вот. Это он». Не в смысле призрака. В смысле: вот человек, которого он не вытащил, как я думал, а вытащил позже, через себя. Он посеял, а Анатолий вырос. Я не знал, как это называется. Но знал, что запишу.
В конце собрания, когда все стали расходиться, ко мне подошла Нина Аркадьевна.
— Паша, тебе звонили. На вахте оставили телефон. Из больницы.
— Из какой?
— Из Первой городской. Гепатология. Просили передать: Кобзев Виктор. Он просит, чтобы ты зашёл. Говорит: «Скучно. Но я тут».
Я не мог говорить.
— Он попал туда опять неделю назад, — продолжила она. — Сам пришёл. Подписал госпитализацию. Он… Не знаю, как сказать. Он держится. Третий день не пьёт. Сестра сказала: «Мужик упорный, ругается матом, но лежит».
Я рассмеялся. Сквозь слёзы. Нина Аркадьевна обняла меня.
— Иди, — сказала она. — Завтра. А сейчас иди туда, куда тебе надо. Я знаю, что тебе надо.
* * *
Я не стал ждать шести. Пришёл на крышу заводоуправления, когда Ирина Сергеевна, договорившись с охраной, ушла, оставив мне ключ и пропуск, и сказав: «Посидите, посмотрите. Не торопитесь». Здание было огромное, тёмно-красное, кирпичное, с башней, с лепниной, с колоннами и лестницей, которая вела на самый верх, в чердак, а потом по железной лесенке на плоскую смотровую площадку.
Я поднялся. Сердце колотилось. Я был здесь двадцать один год назад, в две тысячи пятом, с Витьком, с бутылкой и огурцами. И хотя дорога была та же, чердак пахнул так же, голубиным пометом и пылью, и дверь на крышу скрипела тем же скрипом, мне казалось, что я иду по чужому сну.
Крыша была плоская, с невысоким железным ограждением. Под ногами хрустел мелкий гравий, на котором лежали пятна нерастаявшего снега. Передо мной, в трёх шагах, возвышалась башня: огромный кирпичный куб, а на нём, на каждой из четырёх сторон, циферблат. Диаметром два с половиной метра, чугунный, ржавый, с римскими цифрами, из которых у каждой был размер с человеческий рост. Стрелки стояли: короткая на половине третьего, длинная на двенадцати. Они остановились в какой-то далёкий день, в какую-то далёкую минуту, и застыли, обросшие паутиной и голубиными гнёздами.
Я подошёл к ограде и посмотрел на запад.
Там, за мостом, за Окой, за чёрными прутьями ферм, садилось солнце. Огромное, красное, плоское, как раскалённая монета. Небо вокруг него горело всеми цветами: оранжевым, розовым, лиловым, золотым. Облака, тонкие, перистые, лежали на нём полосами, как мазки на картине. Река внизу ещё стояла подо льдом, серым, пористым, с чёрными проталинами, и в каждой из них отражалось небо. Мост висел над ней тёмным кружевом.
Я стоял и смотрел. Ничего не думал. Просто смотрел, как смотрят дети в первый раз.
— Красиво, — сказал голос рядом.
Он стоял в двух шагах. В сером пальто, с авоськой, с непокрытой головой. Ветер шевелил редкие волосы на его залысине. Лицо, обращённое к закату, было освещено красным, и в глазах горели два маленьких солнца.
— Да, — сказал я.
— Это, кстати, то самое место, где вы сидели, — сказал он. — С вашим другом Кобзевым. В две тысячи пятом году. Вы тогда сказали «хорошо». А потом заплакали.
— Помню.
— Я тогда тоже здесь был. На соседней трубе. Но вы не заметили.
— Ты был?
— Я был везде, — сказал он. — Это моя проблема.
Мы стояли рядом. Солнце опускалось. Красный диск уже касался края ферм моста, расплываясь, как капля мёда на тёплом хлебе.
— Павел Николаевич, — сказал Чёрт. — Можно я скажу вам последнее?
Я повернулся к нему.
— Последнее?
— Мой срок до весны. Сегодня двадцать пятое марта. У меня есть ещё немного. Я хочу, чтобы вы выслушали. Не как работу. Как… Как человека. Если можно так сказать.
— Слушаю.
Он поправил воротник. Повернулся к закату.
— Видите, как красиво? — сказал он. — Вот это. Эта минута. Оно кончится. Через две минуты. Солнце сядет, небо потемнеет, и это будет всё. А завтра будет другое: может, лучше, может, хуже. Но этого не будет. Никогда. Никогда больше не повторится вот этот закат, вот эти облака, вот этот свет на этом льду. — Он помолчал. — И вы это знаете. Вы смотрите, и вам больно. Правда? Не потому что плохо. А потому что хорошо. И оно уходит.
Я молчал. Он был прав.
— Весь ваш список, — продолжал он, — всё, что вы записали. Чай, кот, лёд, судак. Это всё кончилось. Лёд растаял. Палыча нет. Банка почти пуста. Мама встанет, пройдёт четыре метра и, может, ещё через год упадёт. Маша уедет, у неё своя жизнь. Зинаида Львовна и Пётр Семёнович… Они старые. Вы это знаете. Всё, что вы любите, вы любите уже в прошлом времени. Просто пока не осознаёте.
— Знаю, — сказал я.
— Я не говорю, что вы неправы. Вы нашли своё «так». Оно настоящее, я признаю. — Его голос стал тише. — Но вот что я хочу сказать. Чем сильнее вы любите, тем больнее будет. Это закон. Вы будете терять. Всё, что ещё не потеряно. Вы только что научились видеть красоту, и она будет вас убивать. Каждый закат — это минус закат. Каждое «хорошо» — это минус «хорошо». Вы построили замок из песка, Павел Николаевич, а прилив всё ближе.
Он обернулся ко мне. Лицо было бледное, измождённое, очень серьёзное.
— И последний вариант, — сказал он. — Не вино. Не стакан. Я его оставил напоследок, потому что считал слишком жестоким. Но вы уже не такой, как были. Вы справитесь. Вот он: перестаньте замечать. Научитесь не любить заранее. Тихо, спокойно. Чтобы не терять. Не писать список. Не слушать лёд. Не смотреть на закат. Жить как все остальные: по инерции, не глядя. Тогда ничего не болит. Никогда. Это и есть настоящая анестезия. Без бутылки. Без последствий. Не любить, чтобы не потерять.
Он замолчал.
Солнце коснулось воды. Лёд внизу вспыхнул. Небо стало багровым.
Я стоял, глядя на последний, самый красный краешек диска. Он быстро уходил за ферму. Я думал о том, что он снова прав. Это была правда, и я это чувствовал всем телом, как чувствуешь холод. Всё кончится. Закат кончится. Мама кончится. Я кончусь. И чем больше любишь, тем больнее.
— Да, — сказал я.
— Что «да»?
— Ты прав.
— Спасибо.
— Всё кончится.
— Я рад, что вы это…
— Подожди. — Я повернулся к нему. — Я не закончил.
Он замолчал.
— Да, кончится, — сказал я. — И что?
— Как «и что»?
— И что? Закат кончится. Это не делает его менее красным. Лёд растаял. Но он пел. Это было. Вот сейчас, пока мы разговариваем, он горит. Он горит. Ты не можешь это отнять тем, что он погаснет. Это… — Я искал слова. — Это не арифметика. Не минус. Не «было сто, осталось пятьдесят». Это не потеря.
— А что?
— Это то, что было. — Я указал на последнюю красную полоску. — Видишь? Вот она. Она есть. Сейчас. Мне не нужно, чтобы она длилась семьдесят лет. Мне нужно, чтобы я успел заметить.
— Но это больно.
— Конечно, больно. Но это не значит, что не надо.
— А если больно так, что невыносимо?
— Тогда я скажу «мне больно». Вслух. Кому-нибудь. Кто ответит «угу». — Я улыбнулся. — Я уже умею.
Он глядел на меня.
— Ты говоришь «не любить заранее». Но это то же самое, что я тебе уже объяснил на кухне. Остановить баланс. Остановить качание в точке, где не больно. Помнишь? Ты спрашивал: зачем не пьёшь. Вот зачем. Потому что мне надо, чтобы качалось. Даже если иногда сильно. Если я перестану любить, чтобы не терять, я перестану и терять, и находить. Стану часами с остановленным ходом. Исправными, красивыми и мёртвыми.
— Но вам будет легче.
— Мне будет тише, — сказал я. — Это не одно и то же.
Закат догорал. Последняя алая полоса сузилась в нить. Потом растаяла. Небо над мостом стало тёмно-лиловым, с жёлтой полосой внизу, как на старой открытке. На льду вспыхнули первые огни: фонари набережной. Заиграл ветер.
Мы стояли молча.
— Он погас, — сказал Чёрт.
— Да.
— И вам не жаль?
— Жаль. — Я достал из кармана тетрадь. Не стал открывать. Просто держал. — И хорошо. Одновременно.
Он долго молчал. Потом сказал едва слышно:
— Я пытался понять, как это. Всю зиму. Не получалось.
— Я тоже не понимаю. Я не умею объяснить. Но оно так.
— Оно… — Он помолчал. — Оно красиво.
— Что?
— Это. Что вы сказали. «Мне нужно, чтобы я успел заметить». Очень красиво. Я не знал, что такое бывает.
Он наклонил голову. В сумерках лицо его казалось почти детским.
— Можно мне ещё немного здесь посидеть? — спросил он.
— Конечно.
Он сел на гравий, на краю крыши, у железной ограды, подтянув колени. Я сел рядом. Мы смотрели, как гаснет небо. Внизу, на реке, лёд хрустнул: негромко, тоненько, как будто кто-то раздавил льдинку в стакане. Звук прокатился над водой.
— Это он? — спросил Чёрт.
— Он, — сказал я. — Скоро тронется.
— Ледоход.
— Да.
— Я никогда не видел.
— Увидишь, — сказал я. — Через две-три недели. Здесь, с этой крыши, видно лучше всего.
— Если меня не…
— Увидишь.
Он ничего не ответил. Но я заметил, как он улыбнулся.
Мы сидели, пока не стемнело. Потом я встал, отряхнул брюки, посмотрел на тёмные циферблаты башни. Огромные, мёртвые, с застывшими стрелками, они стояли над нами, как четыре большие глухие луны.
— Придётся поработать, — сказал я.
— Сколько?
— Пять месяцев.
— Я приду смотреть, — сказал Чёрт. — Если разрешат. Я никогда не видел, как оживляют большие часы.
— Приходи.
— И ваши… мои… — Он вытянул левую руку и подтянул рукав. «Слава», стальные, с потемневшим циферблатом, стояли на без пяти двенадцать. — Они ведь тоже могут. Когда-нибудь.
— Могут, — сказал я. — Принеси.
Он взглянул на меня долгим, странным взглядом.
— Не сегодня.
— Хорошо.
— Но скоро.
— Хорошо.
Мы спустились по железной лесенке, через чердак, по широкой каменной лестнице, мимо тёмных пустых коридоров, мимо стендов с фотографиями рабочих в кепках и пиджаках, которые, казалось, смотрели нам вслед. У выхода я отдал ключ вахтёру. Тот кивнул, не поднимая головы от кроссворда.
На улице уже зажглись фонари. Был тёплый, влажный мартовский вечер, пахло оттепелью, мокрым железом и дымком. Чёрт шёл рядом, на полшага сзади, как обычно. Мы миновали остановку, на которой кто-то свежей краской написал: «Лариса + Дима = навсегда». Он посмотрел на надпись, хмыкнул. «Дима — козёл» уже закрасили.
У подъезда я остановился.
— Зайдёшь?
— Нет, благодарю. Мне надо… — Он помедлил. — Написать. Я ещё не закончил отчёт.
— Понимаю.
— Спокойной ночи, Павел Николаевич.
— Спокойной ночи.
Он повернулся и пошёл по тёмному двору, мимо гаражей, мимо тополей, на которых висели капли. На снегу не оставалось следов. Но он, как мне показалось, чуть-чуть шёл иначе: не шаркал, а ступал. Не знаю, как объяснить. Просто чуть прямее.
Дома я достал тетрадь и написал на первой чистой странице:
«25 марта.
1. Мама встала. „Я пошла“.
2. Шкала Бека: девять.
3. Мальчик подарил конфету. „Взлётная“.
4. Зинаида Львовна и Пётр Семёнович.
5. Башенные часы. Тридцать два года стоят. Пять месяцев работы.
6. Анатолий: „Я алкоголик“. Двадцать восемь дней.
7. Витёк: „Скучно, но я тут“.
8. Закат над мостом.
9. Он сказал: „Это красиво“.
Это был лучший день за десять лет.
Знаю, что он кончится. Всё кончается.
Пишу: хорошо».
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 4 (ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ)
Кому: Начальнику сектора долгосрочной работы с воздерживающимися (отдел «Е», подотдел 7).
От: исполнителя.
Тема: Итоги командировки. Заявление.
Дата: вечер двадцать пятого марта. Часы мои по-прежнему стоят, но дату я знаю. Это уже кое-что.
Докладываю в последний раз и прошу выслушать до конца.
1. По существу. Задача, поставленная передо мной в октябре, не выполнена. Объект Е-7/4412 не употребил. Мною применены все предусмотренные методы: показ окружающей действительности, актуализация утрат, расчёт издержек, демонстрация альтернативной биографии, создание условий для срыва (включая ритуальный акт «полстакана»), экзистенциальная аргументация высшего уровня (энтропия, конечность, цена привязанности). Результат отрицательный. Прошу не расценивать как халатность. Я сделал всё, что мог. И, возможно, чуть больше.
2. Должен сообщить, что в процессе командировки мною были обнаружены следующие обстоятельства, не предусмотренные методичками.
2.1. «Хорошее» существует. Это, разумеется, не новость. Я знал. Но я не знал, что оно существует в таком количестве. Объект ведёт реестр. Сто двадцать семь пунктов на сегодняшний день. Каждый подтверждён. Я проверял. Это не вымысел. Это факты. Они не опровергают мои, но не вытесняются ими. Я долго не мог понять, как это возможно. Объект предложил образ: баланс часового механизма. «Тик» и «так». Две стороны одного качания. Без одной не работает другая. Прошу руководство отметить: образ точен. Я проверил по справочникам. В часовом деле это называется «колебательная система с обратной связью». Я не знал, что я часть неё.
2.2. Мы, исполнители, по всей видимости, являемся «тиком». Нас так устроили. Но, согласно этой модели, мы не противники хода, а его необходимая составляющая. Это, если принять, меняет всю нашу работу. Прошу руководство рассмотреть вопрос о пересмотре задач сектора. Возможно, цель не в том, чтобы остановить механизм, а в том, чтобы он шёл.
2.3. В форме отчёта отсутствует графа «Хорошее». Я пытался вписать вручную. Бланк не принял. Предлагаю добавить. Для себя я уже завёл. Пользуюсь тетрадью объекта. Он разрешил.
3. Нештатные явления. За время командировки я съел шестнадцать сушек, одну пачку (по итогам), три с половиной лимона, кусок шоколадного торта и половину огурца собственного засола (П.). Прошу не вычитать из довольствия. Я потратил свои. Собственно, оплаты не требую.
4. Личное. Восьмого марта впервые за три тысячи лет мне сказали «да». Старая женщина, лежащая на кровати, с поражённой правой стороной тела, без речи, произнесла: «Сядь». Я сел. Не знаю, как квалифицировать. Прошу считать это нарушением регламента с моей стороны и принимать меры по своему усмотрению. Но должен сказать: я бы не хотел, чтобы этого не случилось.
5. Второе личное. Сегодня на крыше объект сказал: «Мне не нужно, чтобы она длилась. Мне нужно, чтобы я успел заметить». Я записал. Не как оперативную информацию. Просто записал. Прошу ознакомиться.
6. Заявление. Прошу принять заявление об окончании командировки по собственному желанию с одновременным переводом на любой участок, на который сочтёте нужным. Если на склад, то на тот, где работает мой коллега по прозвищу «Кладовщик». Мне сказали, что там тихо и можно читать. Это, по-моему, подходит.
7. Прошу также принять к сведению, что я не отказываюсь от работы. Если потребуется, я готов продолжить. Но прошу пересмотреть методику. Мы рисуем только одну половину. Это неправда. Не потому что ложь. А потому что половина.
8. Для справки. Объект приглашал меня на чай. Седьмого апреля, по моим подсчётам, начнётся ледоход. Прошу оставить мне возможность посмотреть. После этого я готов отправиться по назначению.
Подпись: Ч.
P.S. Стакан я намерен использовать по назначению. Хотя, возможно, по другому, чем предполагалось в смете.
Глава 24. Полстакана
Механизм башенных часов я увидел в первый день апреля.
До этого мы неделю расчищали подступы. Давид и Рустам, оба в рабочих комбинезонах, которые неизвестно где раздобыл Армен, вынесли из башни три тонны голубиного помёта, ржавых листов жести и каких-то бумаг, свалявшихся в плотные серые брикеты. Доктор приходил наблюдать и жаловался, что мы поднимаем пыль, что в пыли споры плесени, а споры плесени вызывают аспергиллёз. На вопрос, не хочет ли он помочь, отвечал: «Я по профилактике». Нина Аркадьевна приносила бутерброды. Вера нарисовала на дверях башни табличку «Идут работы. Не мешайте времени», которую у нас потом хотели украсть и повесить в музее.
Механизм стоял в маленькой комнатке под самыми циферблатами, куда вела узкая винтовая лесенка, такая тесная, что Давид, человек крупный, проходил её боком. Чёрный, огромный, чугунный, величиной с письменный стол. Станина из литой стали, на ней колёса, каждое диаметром с обеденную тарелку, с зубьями, которые я мог бы использовать вместо колуна. Барабаны с тросами. Рычаги. Длинные медные валы, уходящие к четырём циферблатам. И в самом центре, внизу, огромный маятник: стальной стержень в три метра длиной с линзой на конце, весом килограммов сто, который висел неподвижно, чуть повернувшись набок, как усталая рука.
Я стоял и смотрел.
Это было то же самое, что я делал всю жизнь. Тот же баланс, тот же спуск, те же колёса. Только в тысячу раз больше. В моей будке механизм умещался на ладони и дышал, как мышь. Здесь он занимал целую комнату и пах железом, маслом, которое десятилетия назад застыло в смолу, и временем. Тем самым, настоящим, которое не показывают стрелки.
— Красота, — сказал Давид, протискиваясь следом.
— Да, — сказал я.
— Справитесь?
— Не знаю.
— Но попробуете?
— Попробую.
Он кивнул и ничего больше не спросил. Это я в нём ценил: он, как и Армен, понимал, что есть вещи, которые не обсуждают.
Вечером, когда все ушли, я остался. Зажёг переноску, присел перед маятником и положил ладонь на холодный металл. И услышал сзади лёгкое покашливание.
— Позволите? — сказал Чёрт.
Он стоял на лестнице, в сером пальто, с авоськой. Я заметил, что за эти две недели он поправился: щёки порозовели, ногти потемнели, из жидкой бледной серости лицо превратилось в просто усталое. Пальто больше не висело на нём мешком.
— Заходи.
Он вошёл, огляделся. В свете переноски комната казалась то огромной, то совсем крошечной, как внутренность часов. Он подошёл к маятнику, остановился в метре.
— Он тяжёлый, — сказал он.
— Сто килограммов.
— И он будет качаться?
— Да.
— Как мой баланс. Ваш баланс. Тот, на кухне.
— Только медленнее. Одно качание в две секунды. Тик — секунду. Так — секунду.
Он помолчал. Потом осторожно протянул руку и приложил ладонь к стержню рядом с моей. Мы стояли так минуту, двое в тесной железной комнате.
— Знаете, — сказал он, — я обещал не говорить «жаль». Но мне как будто… Я хочу это услышать. Когда он пойдёт.
— Через пять месяцев.
— Подожду.
— Ты же говорил: до весны.
— Говорил. — Он улыбнулся. — Весна, как выяснилось, понятие растяжимое.
* * *
В среду я навестил Витька.
Он лежал на той же койке у окна, в той же шестиместной палате с зелёными стенами, и выглядел так, будто его вынули из воды после долгого купания. Жёлтый, исхудавший, с руками, лежавшими поверх одеяла, как забытые перчатки. Но глаза у него были ясные. Не мутные, не блестящие, а просто голубые, с красными прожилками, живые.
— Ну, — сказал он. — Явился.
— Явился.
— Принёс чего?
— Апельсины.
— Мне их нельзя. Диета.
— Я съем.
— Ешь.
Я сел на стул, начал чистить апельсин. Запах брызнул по палате, острый, праздничный. Витёк поморщился:
— Ты специально.
— Специально.
— Сволочь.
— Знаю.
Мы замолчали. Потом он сказал, глядя в потолок:
— Мне скучно.
— Знаю.
— Не в смысле тоски. Просто… Тихо. Я лежу, смотрю на трещину над кроватью. Три дня смотрел. Она на реку похожа.
— У меня такая же.
— У всех, наверное. — Он помолчал. — Серёжа написал.
— Сын?
— Таня, видать, дала номер. Прислал сообщение. Два слова: «Привет, пап». Я полдня на него смотрел. Потом ответил: «Привет». Больше не придумал.
— Это много.
— Это ничего.
— Это много, Витёк.
Он повернул ко мне голову. Лицо у него дёрнулось.
— Я не обещаю, Паш. Я тебе честно скажу. Я не знаю, выдержу ли. Я не такой, как ты. Мне надо громко.
— Знаю.
— Но пока лежу. Пока третий день. — Он слабо улыбнулся. — Рассказывай что-нибудь. Только не умное. Про судака.
— Про какого судака?
— Ну, ты ж рассказывал, Нина вашу передала. Что ваш доктор судака поймал. Расскажи ещё раз.
Я рассказывал. Про ледобур, про розовое небо, про лёд, который пел. Про то, как Доктор стоял над рыбиной с лицом человека, получившего Нобелевскую премию, и говорил: «Я знаю, как правильно усыплять». Витёк слушал, закрыв глаза, и на словах про судака улыбнулся, а на словах про лёд открыл их.
— Он правда поёт? — спросил он.
— Правда.
— Я никогда не слышал.
— Послушаешь.
— Если доживу.
— Доживёшь.
— Не ври.
— Я не вру. Я надеюсь. Это разное.
Он засмеялся. Закашлялся. Потом, отдышавшись, сказал:
— Ты хороший человек, Паш.
— Не знаю.
— Я знаю.
Я доел апельсин. Витёк смотрел на меня, и в голубых его глазах, где всё это время плавала какая-то мутная вода, на секунду проступило дно: ясное, чистое, с мелкими камешками.
— Приходи ещё, — сказал он.
— Приду.
— И скажи мне: когда мне плохо, что говорить?
— «Мне хочется».
— И всё?
— И всё. Вслух. Кому-нибудь.
— Мне некому.
— Мне.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Угу, — сказал Витёк.
* * *
Ледоход начался седьмого апреля, во вторник, около трёх часов дня.
Маша приехала накануне вечером: у них на физтехе была какая-то недельная пауза между модулями, которую студенты называли «вдохом». Она вошла в квартиру в своей зелёной парке, с рюкзаком, с красными от ветра щеками, и первым делом бросилась к бабушке. Они долго сидели вдвоём, и я слышал через дверь, как мама, медленно, отчётливо, произносит: «Ма-ша. Ма-ша. Хо-ро-шая». И Маша отвечает: «Да, баба. Я хорошая. Ты тоже». Потом они смеялись.
А утром седьмого позвонила Нина Аркадьевна.
— Паша, — сказала она. — Лёд пошёл. Мне сосед сказал, у него окна на Волгу. Говорит, с ночи двигаться начал. К обеду пойдёт вовсю. Мы собираемся на Откосе. В три. Берите Тамару Ивановну.
— Как мы её довезём?
— Рустам с машиной. Доктор с креслом. Всё продумано.
— Нина Аркадьевна, она…
— Паша. Она семьдесят пять лет прожила на Волге. Ей надо увидеть.
Я посмотрел на маму. Она сидела в кровати, подперев щёку левой рукой, и глядела на меня с живым любопытством.
— Мам. Лёд пошёл. Поедем смотреть?
— Вол-га, — сказала мама.
— Да.
— Едем.
Это было пятнадцатое или шестнадцатое слово: я сбился со счёта. Но оно было твёрдое, как гвоздь.
Мы ехали втроём на «Логане» Рустама: он за рулём, я и Маша на заднем сиденье, с мамой, закутанной в три одеяла. Её кресло, лёгкое, складное, с большими колёсами, лежало в багажнике, из которого торчали два колеса, как рога. Мама сидела прямо, держа в левой руке термос, который ей сунул Армен: «Пусть греется». За окнами проплывал Нижний: мокрый, блестящий, в пятнах нерастаявшего снега, с лужами, в которых отражалось небо. На тротуарах толпились люди без шапок, в расстёгнутых куртках, с лицами, на которых застыло то особенное выражение, какое бывает в первые тёплые дни: глуповатое, счастливое, чуть пьяное.
— Красота, — сказал Рустам.
— Да, — сказала Маша.
— Красота, — повторила мама.
Откос в Нижнем — это высокий берег над слиянием Оки и Волги, с видом такой ширины, что захватывает дух. Над ним, на гребне, тянется аллея с чугунными фонарями и скамейками, а под ней, на сорок метров вниз, поросший голыми деревьями склон спускается к воде. Ока, слева, уже была вся в ледоходе: серые, грязные, ноздреватые льдины шли плотной массой, толкаясь, наползая друг на друга, вращаясь, с треском и шорохом, как огромное стадо. Волга, справа, только начинала: на ней ещё стоял сплошной лёд, но он шёл трещинами, чёрными, ветвящимися, и местами вздувался горбом.
Народу на аллее было видимо-невидимо. Люди стояли вдоль ограды, гроздьями, молча, глядя вниз. Стоял гул: негромкий, тяжёлый, идущий снизу, от воды, и в нём слышалось что-то древнее.
Они уже были там: все наши. Нина Аркадьевна, в шляпе и с огромным термосом. Доктор в чёрном плаще и в шарфе, обмотанном до самых глаз. Вера, без наушников, с распущенными волосами и блокнотом в руках, в котором она, как оказалось, рисовала. Раиса Петровна со своими «Белочками». Какой-то новенький, мужчина лет пятидесяти, которого я не знал. Анатолий с Людмилой. Они стояли чуть поодаль, держась за руки, и Анатолий смотрел на воду.
Армен со всей семьёй стоял чуть дальше, у чугунного фонаря. Он помахал мне, и я увидел, что рядом с ним, в инвалидном кресле, закутанная в плед, сидит бабушка Ашхен. Чёрный платок, палка на коленях, глаза, как у птицы. Она смотрела на воду так сосредоточенно, как смотрит человек на старого знакомого.
Мы выгрузили маму. Рустам и Доктор пересадили её в кресло, подоткнули одеяла, и я повёз её по аллее. Люди расступались. Подкатили к ограде, рядом с креслом Ашхен. Две старухи, одна с неподвижной правой стороной лица, другая с палкой, оказались плечом к плечу.
Ашхен повернулась. Глянула на маму. Потом сказала по-армянски что-то короткое.
Мама ответила:
— Да.
Они обе рассмеялись.
— Они понимают друг друга? — шёпотом спросила Маша.
— Нет, — сказал я.
— Но смеются.
— Это не мешает.
Лусине стояла у фонаря, в красном пальтишке, с шариком. Она увидела меня, замахала, подбежала. Не поздоровалась. Схватила за рукав и сказала шёпотом, торопливо, оглядываясь:
— Он тут.
— Кто?
— Дядя в пальто. Он вон там. — Она показала на край аллеи, где у самого обрыва, у чугунной ограды, стоял человек. Серое пальто. Авоська. Непокрытая голова.
— Он один. Ему, наверное, холодно.
— Он не мёрзнет.
— Всё равно. Давайте подойдём.
Я посмотрел на неё. Лусине, шести лет, с косичками и шариком в руке, глядела на меня с той абсолютной серьёзностью, с какой дети предлагают взрослым очевидное. И я понял, что нет ни одной причины, по которой мы не можем подойти.
— Давай, — сказал я.
Она взяла меня за руку. Мы пошли по аллее. Он стоял, опершись обеими руками на ограду, и смотрел вниз, на реку. Лицо оставалось неподвижным, но я заметил, что руки на чугуне слегка дрожат.
— Дядя! — позвала Лусине.
Он вздрогнул, обернулся.
— Мы к вам пришли, — сказала она. — Чтобы вы не стояли один.
Он смотрел на неё. Потом на меня. Я пожал плечами: мол, она так решила.
— Благодарю, — сказал он.
Лусине подошла и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Вот так, просто, как берут за руку дедушку на прогулке. Её ладошка исчезла в его большой, с чёрными ногтями.
Он замер. Не дышал. Я видел, как у него напряглась шея.
— Смотрите, — сказала Лусине, показывая вниз. — Вон большая. Видите? Она переворачивается.
Он посмотрел. Там, на реке, огромная льдина, величиной с дом, медленно, торжественно, с глухим стоном поворачивалась на ребро. Из воды, из-под неё, вырвалась струя пены, потом льдина встала почти вертикально, блеснула на солнце голубым срезом, и тяжело рухнула обратно. Волны разошлись кругами. Над рекой прокатился звук: низкий, раскатистый, долгий.
— Красиво, — сказал Чёрт хрипло.
— Это лёд поёт, — сказала Лусине важно. — Мне дядя Паша говорил.
Я не говорил. Но не стал спорить.
Мы стояли втроём у ограды. Лусине держала за руку невидимого для остальных гостя, и мимо шли люди, не замечая, что маленькая девочка разговаривает с пустым воздухом. Кто-то улыбался. Кто-то проходил молча. Армен, издали наблюдавший за нами, поднял брови, потом посмотрел на дочь, потом на мать. Ашхен, сидя в кресле, кивнула ему: мол, пусть.
Солнце стояло низко и било в лёд так, что он слепил. Река двигалась: вся, от берега до берега. Льдины шли и шли, плотные, шершавые, тёмные от воды и грязи. Они сталкивались, раскалывались, налезали друг на друга, и в этом шуме, в этом гуле, в этом медленном грозном движении слышалось что-то такое, от чего перехватывало дыхание. Как будто огромная машина, годами стоявшая без дела, наконец вздохнула, и пошла.
— Тик, — сказал я тихо.
Чёрт повернул голову.
— Простите?
— Тик. Вот это. — Я показал на реку. — Конец. Зима кончается. Всё, что стояло, кончается. Лёд идёт, и его не будет. Через неделю вода будет чистой, как будто и не было.
— Да, — сказал он.
— Так, — сказал я, показав на небо, на аллею, на людей, на красное пальтишко Лусине. — Это. Всё, что остаётся. Весна пришла.
Он не ответил. Смотрел на реку. Потом произнёс:
— Я понял, что вы имели в виду.
— Про баланс?
— Да. Про то, что оно… — Он замялся. — Ходит. Что нельзя только в одну сторону. Что именно так всё и устроено. Я это… слышал. Всё время. Но не слушал.
— Теперь слушаете.
— Теперь слушаю.
Мы подошли к остальным. Мама, сидевшая в кресле, вдруг подняла голову. Взглянула на реку, на льдины, на небо. Потом сказала, громко, отчётливо, на всю аллею:
— Вол-га.
Все обернулись.
— Паш… — сказала мама.
— Да, мам.
— Хо-ро-шо.
Она сказала это так, что у меня защипало в носу. Не про лёд. Не про реку. Про всё. Про этот день, про солнце, про то, что она сидит здесь, на берегу, в кресле, закутанная в три одеяла, рядом с армянской старухой, и все её видят, и всем хорошо.
— Хорошо, мам, — сказал я.
Маша, стоявшая рядом, взяла меня под руку. Я почувствовал, как она прижимается плечом. Мы стояли втроём: я, она и мамино кресло. Лёд шёл. Над рекой гудело.
— Пап, — сказала Маша. — Смотри. Это же волна.
— Что?
— Всё это. Вся река. Это не просто вода и лёд. Это волна. Она идёт по всему руслу сразу. Каждая льдина — просто её гребень. Если смотреть сверху, как мы, видно, что это одна. А на самом деле миллионы. Одновременно.
— Суперпозиция?
Она засмеялась.
— Не совсем. Но близко.
В этот момент Лусине, державшая за руку невидимого гостя, вдруг сказала громко:
— Дядя, а вы плачете!
Все, кто стоял рядом, оглянулись. Никого там не было. Только девочка с шариком, державшая за руку воздух.
— Лусине, милая, — сказала Нарине, подойдя. — Пойдём.
— Но он плачет!
— Пойдём, пойдём.
Она увела дочь. Лусине оглядывалась через плечо и махала рукой. Он смотрел ей вслед. По серой щеке, по лицу, которое тысячи лет не знало этого, катилась слеза. Одна. Потом другая.
— Простите, — сказал он мне. — Это… не предусмотрено.
— Ничего.
— Мне надо… — Он отвернулся. — Мне надо, пожалуй, домой.
— Куда?
— К вам. — Он не смотрел. — Если можно. У меня к вам просьба. Давно хотел. Но не решался.
— Хорошо, — сказал я. — Только дождёмся конца.
— Конца чего?
— Ледохода.
— Он будет идти неделю.
— Ну, значит, до первых звёзд.
Мы простояли на Откосе до сумерек. Пили чай из термосов, ели «Белочки», слушали, как лёд ломается и поёт. Доктор, закутанный в шарф, тихо сказал, ни к кому не обращаясь: «Палыч бы оценил». Нина Аркадьевна не ответила. Рустам, шмыгнув носом, сказал: «Он слышит». Вера что-то быстро рисовала в блокноте и вдруг показала мне: на листе, в три штриха, были человек в бушлате, сидящий на ящике, и лёд, и небо. Я посмотрел. И она вырвала лист и отдала мне.
Когда начало смеркаться, Рустам повёз маму домой. Маша осталась со мной. Мы шли пешком, по аллее, а потом вниз, к трамвайной остановке. Она держала меня под руку.
— Ты что-то хотел сказать? — спросила она на полпути.
— Нет.
— Пап.
— Ну… У меня сегодня гость. Хочу с ним поговорить. Ты не против?
— Какой гость?
— Тот, о котором я говорил. Знакомый.
Она остановилась. Посмотрела на меня очень внимательно, в сумерках, под фонарём, который только что зажёгся.
— Это он?
— Кто?
— Ну… Тот, у кого ты… Ты про него в кухне говорил. Когда сказал «кот». Когда я спросила, с кем ты разговариваешь.
Я молчал.
— Пап, я физик, — сказала Маша. — Я не верю в чертей. Но верю в то, что я вижу. А вижу я, что ты с кем-то разговариваешь. И после этого тебе легче. Это не значит, что я знаю, кто там. Но я не против.
— Правда?
— Правда. Только одно условие.
— Какое?
— Если будет хуже — скажи.
— Скажу.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она улыбнулась. Поцеловала меня в щёку, быстро, холодными губами. И пошла вперёд, а я за ней.
* * *
Он пришёл в десятом часу.
Я не слышал шагов. Просто, когда я выходил из ванной, вытирая руки, на кухне уже горел свет, и на второй табуретке сидел он. Пальто положил на колени. Авоську поставил на стол. Перед ним стояла чашка чая, остывшая, с лимоном.
— Налил себе, — сказал он. — Без разрешения. Простите.
— Ничего.
Мама спала. Маша тоже, на диване в проходной, укрывшись с головой. Кот лежал на подоконнике и глядел на гостя в упор, но не шипел. Часы в комнате тикали все три, вразнобой.
Я сел напротив. Положил руки на стол.
— Ты хотел спросить.
— Да. — Он помолчал. Потом достал из кармана пиджака сложенный вчетверо клочок бумаги, развернул, положил передо мной. Ваниль, петрикор, кот, который смотрит на дождь. Он добавил внизу несколько новых: «Ледоход». «Лусине держала за руку». «Закат над мостом». «Мне сказали: „Сядь“».
— Я тут веду, — сказал он смущённо. — Как вы. Не знаю, зачем.
— Это правильно.
— Правда?
— Правда.
Он вздохнул. Потом протянул левую руку и закатал рукав. Часы лежали на запястье: старая «Слава», стальная, с тусклым стеклом и потемневшим циферблатом. Стрелки стояли на без пяти двенадцать.
— Я долго думал, — сказал он. — Мне казалось, это слишком личное. Но вы просили принести.
— Просил.
— Вот.
Он расстегнул ремешок. Ремешок был кожаный, тёмный, жёсткий, как кора. Положил часы на клеёнку, на подсолнухи, между мной и собой.
Я взял их в ладонь. Они были холодные. Не просто холодные: какая-то иная температура, не железа и не стали, а чего-то очень давнего. Я поднёс их к лампе. «Слава», шестидесятых, калибр 1600, обычный, ничем не примечательный. Стекло поцарапано. На крышке выбита дата: тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый.
— Это откуда? — спросил я.
— Мне выдали, — сказал он. — В шестьдесят четвёртом. При очередной аттестации. Когда сектор модернизировали. Раньше у нас были другие: песочные, потом водяные, потом ещё какие-то. А в шестьдесят четвёртом ввели единый образец. Каждому исполнителю по штуке. Чтобы вели учёт рабочего времени.
— И они шли?
— Шли. Первую неделю. — Он смотрел на часы в моей руке. — Я их слушал. Каждую минуту. Тик-так, тик-так. Всю неделю. И знаете, что я понял? Что они мешают. Каждый «тик» напоминал мне, что время идёт. Что я, как бы это сказать… что я трачу его. На что? На это. На показ того, чего нет. Три тысячи лет, и ещё шестьдесят, и каждая секунда — на то, чтобы человеку стало хуже. Мне это показалось… Тяжёлым.
— И ты их остановил.
— Да. — Он кивнул. — Сам. Я не помню, кто посоветовал. Или не посоветовал. Просто нажал.
Я открыл заднюю крышку. Механизм лежал в корпусе, маленький, потёртый, золотистый, в мелкой серой пыли, но в целом целый. Колёса на местах. Пружина в барабане. Баланс на оси, аккуратный, с тонкой спиралью. Я поднёс лупу.
— Вот, — сказал я.
— Что?
— Видите?
Он наклонился.
Рядом с балансом, у самого обода, блестел крохотный металлический рычажок. Тонкий, как ресница. Он вошёл в паз и прижимал баланс к плате, не давая качнуться. Я знал, что это: останов, стоп-рычаг. Такой же, как в дамских часах, которые принёс Армен.
— Это он, — сказал Чёрт. — Это я нажал.
— Да.
— Они могут идти?
— Всё остальное целое. Смазка высохла, но это легко. Можно промыть, смазать, подогнать. Часы исправные. Просто стоят.
— И я могу… — Он замолчал.
— Что?
— Мне можно отпустить рычаг?
Я посмотрел на него.
— Это твоё решение.
— Я не знаю, смогу ли. Я пытался. Много раз. Столько лет. Но каждый раз… — Он сжал кулак. — Я не мог. Рука не слушалась.
— Попробуй сейчас.
— Здесь?
— Здесь.
Он глянул на часы, на меня, на открытый механизм. Потом, с видимым усилием, подвинулся ближе. Я придвинул лампу так, чтобы она светила прямо на баланс. Взял пинцет, тонкий, с загнутыми концами, и протянул ему.
— Нет, — сказал он. — Я пальцем.
— Нельзя пальцем. Слишком мелко.
— Тогда… Вы.
— Нет, — сказал я мягко. — Я не буду. Это твоё. Я могу держать. Ты отпускаешь.
Он взял пинцет. Рука его, большая, с чёрными ногтями, дрожала так, что кончики пинцета ходили ходуном. Он держал её на весу, над самым механизмом, и я видел, как на лбу у него выступил пот.
— Не торопись, — сказал я.
— Спасибо.
— Дыши.
— Я не дышу.
— Тогда начните.
Он засмеялся. Нервно, коротко, и рука перестала дрожать. Пинцет приблизился к рычажку. Подцепил. Дрогнул.
— Осторожно, — сказал я. — Он тонкий.
— Я знаю.
Он нажал. Не сильно, чуть-чуть. Рычажок скользнул в паз и отошёл.
Баланс качнулся.
Совсем чуть-чуть, на волос. Серебристое колёсико вздрогнуло, как просыпающееся существо, пошло вправо, остановилось, вернулось, пошло влево. Спираль развернулась, свернулась, развернулась. И где-то внутри, в самой глубине механизма, раздался звук, тихий, сухой, чистый, такой, какого я слышал тысячи раз в жизни и никогда не слышал так:
Тик.
Пауза.
Так.
Тик. Так. Тик. Так.
Он не двигался. Сидел, держа пинцет на весу, и смотрел. Широко открытыми глазами. Рот у него был чуть приоткрыт. По щеке текла слеза, потом другая.
— Идут, — прошептал он.
— Идут.
— Они… идут.
— Да.
— Я слышу.
— Это твоё время, — сказал я.
Он положил пинцет. Взял часы. Бережно, двумя руками, поднёс к уху. Закрыл глаза. Стоял так долго. Потом сказал, не открывая глаз:
— Знаете, что странно? Я думал, будет страшно. Что станет заметно, как оно уходит. А оно… Оно просто идёт. Как дождь. Как лёд. Оно не про то, что уходит. Оно про то, что идёт.
Я ничего не сказал. Он открыл глаза. Посмотрел на меня, и в светло-карих, усталых, мокрых глазах была такая чистая, такая беззащитная благодарность, что я невольно отвёл взгляд.
— Спасибо тебе, — сказал он.
Я вздрогнул.
— Что?
— Спасибо тебе, Паша.
— Ты сказал «тебе».
— Да. — Он смутился. — Простите. Сорвалось. Хотите, я вернусь к «вы»?
— Нет, — сказал я. — Оставь.
— Хорошо. — Он улыбнулся. Робко, неуверенно, как улыбаются в первый раз после долгой болезни. — Спасибо, что починил.
— Я не чинил. Ты сам отпустил.
— Но ты был рядом.
— Это да.
Мы сидели за столом, двое мужчин, один человек и один нет, и слушали тиканье маленьких часов, лежавших на подсолнухах. Тик. Так. Тик. Так. Они немного спешили, как «Победа» Зинаиды Львовны. Но шли.
— Это значит, что я теперь… — Он запнулся. — Смертный?
— Это значит, что у тебя идёт время.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал я. — Разное. Но не очень.
Он засмеялся. И я засмеялся. И кот на подоконнике, неожиданно, спрыгнул, прошёл через кухню, обнюхал чёрные ботинки гостя и, помедлив, запрыгнул ему на колени. Свернулся клубком. Заурчал.
Чёрт замер. Вся его фигура напряглась, как у человека, которому на колени села редкая птица.
— Он меня… — прошептал он.
— Он тебя принял.
— Но он же…
— Теперь можно.
Чёрт осторожно, двумя пальцами, как касаются чего-то хрупкого, погладил серую шерсть. Кот заурчал громче.
Мы сидели так минут десять, не говоря ни слова. Потом он сказал:
— Я хочу тебе кое-что отдать.
Он потянулся к авоське, достал свёрток в газете. Развернул. Гранёный стакан блеснул под лампой. Чистый, тяжёлый, с семнадцатью гранями, с ободком, стёртым временем.
— Он мне больше не нужен, — сказал он. — Это был инструмент. Я им показывал… Ну, ты знаешь. Теперь он без дела. Я бы хотел, чтобы он остался у тебя.
— Зачем?
— Не знаю. — Он пожал плечами, осторожно, чтобы не потревожить кота. — Мне кажется, он у тебя найдёт применение.
Я взял стакан. Он был тёплый. Не от моей руки: от какого-то давнего, внутреннего, как будто впитал за долгие годы чужие ладони и теперь отдавал.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
Я встал. Подошёл к раковине. Включил воду. Дал ей стечь, потом подставил стакан. Налил до середины. Ровно, как отмеряют масло на иглу. Постоял, глядя на уровень, на тонкую серебряную линию на гранёном стекле. Потом вернулся к столу и поставил его перед гостем.
— Помнишь, — сказал я, — ты спрашивал меня в автобусе? Когда мы ехали от мамы. Про стакан.
— Помню.
— «Наполовину полон или наполовину пуст». Я тогда сказал: не знаю.
— Да.
— Спроси ещё раз.
Он смотрел на стакан. Чёрт долго не решался. Потом поднял на меня глаза.
— Он наполовину полон или наполовину пуст?
Я сел.
— Оба варианта, — сказал я.
— Это не ответ.
— Это ответ.
— Нельзя «оба».
— Можно. — Я посмотрел на стакан. — Я долго думал, как тебе объяснить. Маша сказала мне на балконе: бывают вещи, которые существуют, только пока от них не требуют выбора. Ты говоришь: «или полон, или пуст». Я не могу выбрать, потому что не хочу. Если я выберу, я потеряю узор.
— Какой узор?
— Тот, который возникает, когда обе половины живы. Ты не можешь видеть воду без воздуха. Они в одном стакане. Полстакана воды потому и есть полстакана, что рядом пустота, которая ждёт. И пустота потому и есть пустота, что рядом вода. Они держат друг друга. Как «тик» и «так». Как ты и я. Одно без другого — не стакан. А просто вода. Или просто воздух.
Чёрт молчал. Глядел на стакан так, словно видел его впервые.
— Это я должен был понять давно, — сказал он наконец.
— Ты понял.
— Да. — Он помолчал. — Наверное, я просто не умел смотреть.
— Теперь умеешь.
— Учусь.
Кот у него на коленях потянулся и зевнул. Из комнаты донёсся мамин сонный вздох: тихий, ровный, спокойный. Часы тикали. Все трое. И четвёртые, маленькие, лежавшие на клеёнке, спешили быстрее остальных.
— Мне пора, — сказал Чёрт.
— Куда?
— Не знаю. Туда. Меня вызывают. На окончательную беседу. — Он помолчал. — Я не боюсь. Правда. Мне интересно.
— Придёшь потом?
— Если разрешат.
— А если нет?
— Тогда я буду… читать. На складе. С Кладовщиком. Он обещал мне показать тетради. — Он осторожно переложил кота на табуретку, встал. Взял пальто, надел, застегнул. Взял часы. Надел на запястье, застегнул ремешок. Постоял, слушая. — Идут.
— Идут.
— Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Я слышу их. Всё время. Даже когда не прислушиваюсь. Это как… как будто внутри кто-то включил свет.
Он повернулся к двери. Остановился.
— Паша.
— Да?
— Если спросят… Если кто-нибудь когда-нибудь спросит, как тебе удалось. Что ты скажешь?
Я подумал.
— Скажу: я просто договаривал.
— За кого?
— За тебя.
Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая: я это заметил в самый первый вечер, на остановке. Только тогда она пугала, а теперь согревала.
— Спокойной ночи, Паша.
— Спокойной ночи.
Он вышел. Я слышал, как он идёт по коридору, как открывается входная дверь, как она закрывается, тихо, без скрипа. Как шаги спускаются по лестнице: медленные, не шаркающие, а ровные. Тик. Так. Тик. Так. На третьем этаже, у двери Палыча, они остановились. Секунд на десять. Потом пошли дальше. Внизу хлопнула дверь подъезда.
Я подошёл к окну. Во дворе горел фонарь. Было тихо, тепло, пахло талой землёй. Снег почти весь сошёл, и на чёрной влажной земле, у самого подъезда, виднелись следы. Одна цепочка, от двери, через двор, к арке. Чёткие, глубокие, с острыми носами, как оставляет человек, у которого шаг стал уверенным. Они шли вдаль, к реке, где в темноте гудел лёд.
Первые следы за семь месяцев.
Я стоял и смотрел, пока фонарь не мигнул. Потом вернулся к столу.
* * *
Я сижу на кухне. Час ночи. Квартира спит: мама, Маша, кот, который вернулся на подоконник и теперь смотрит в окно, как будто провожает кого-то глазами. На плите остыл чайник. На клеёнке с подсолнухами лежит тетрадь, раскрытая на последней исписанной странице. Рядом ручка. Рядом гранёный стакан, который стоит на столе, полный наполовину водой из-под крана.
Я не буду здесь записывать всё, что ещё будет. Что в апреле я начну работу над башенными часами, и что они заработают в сентябре, в день юбилея завода, при всём честном народе, и Зинаида Львовна в шляпке с булавкой встанет на площади и скажет: «Идут», и мы все будем слушать, как бьёт восемь ударов. Что Витёк, возможно, умрёт этим летом, а возможно, нет. Что летом приедет Олег, и мы с ним долго будем молчать за чаем, и этого окажется достаточно. Что мама выучит ещё сорок слов и однажды назовёт меня по имени без запинки. Что Вера получит жетон на год, а Рустам на два. Что Анатолий однажды сам расставит стулья. Что я буду ходить на собрания, ездить к Фейгину, принимать таблетки, и иногда, нечасто, по ночам, мне будет плохо, и я скажу об этом вслух. Что Палыч, наверное, где-то слушает, и не удивляется. И что жетона у меня больше нет, но огурцов ещё хватит на три недели.
Я не знаю, будет ли всё хорошо. Не знаю, придёт ли он ещё. Не знаю, что значит «хорошо». Знаю только, что сегодня я не выпил. Сегодня. Это одно слово, из семи букв, и я пишу его в конце каждой страницы.
Он спросил меня тогда, в автобусе, и я не знал, что ответить. Я многого тогда не знал. Теперь знаю немного больше. Не потому что стал умнее. Потому что рядом оказались люди, которые не давали мне выбирать. Кот. Мама. Дочь. Палыч. Он сам.
Я смотрю на стакан. На тонкую серебряную линию посередине. Над ней пустота. Под ней вода. Лампа светит сверху, и свет, проходя сквозь стекло, ложится на клеёнку узором: светлые полосы, тёмные, светлые, тёмные. Как зебра. Я не знаю, откуда этот узор. Но он есть.
Я беру ручку. Пишу последнее на сегодня. Медленно, ровно, как пишут то, что хочется сохранить:
Кстати о стакане с водой налитой до середины. Он находится в суперпозиции. Он наполовину полон и наполовину пуст одновременно.
Конец
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
