Пожалуйста, знай
Глава 20. Чужие показания
Первый человек солгал ради дочери.
Его звали Мерн. Он чинил мосты на западном тракте и жил в доме, стоявшем прямо над мастерской. Рэн нашёл его по звуку молотка: три удара, проверка скобы, ещё два. Ритм повторялся на всём участке.
Последний подъём к мастерской пришлось пройти пешком. Ночью прошёл дождь; на дороге проступили гладкие корни, и тёмная лошадь несколько раз поскользнулась. Рэн снял с неё дорожный мешок. Уголок брони, привязанный к деревянной подкладке, ударялся о бедро. Каждый удар напоминал о весе целого великана, о пустом месте в рассказах и о ноже, до сих пор лежавшем где-то на огромной ладони или уже потерянном среди южных камней.
Он не знал, зачем вёз железо. Проще было показывать свидетелям рисунок. Однако рисунок можно было убрать между страницами, забыть на дне сумки. Обломок мешал ходить, оттягивал ремень и не позволял сделать вид, будто чужое исчезновение стало лишь поводом для поездки.
У ручья Рэн напоил лошадь, сам ополоснул лицо и осторожно пошевелил левым плечом. Ушиб болел меньше, чем после боя с Колоссом, но долгое натяжение повода всё ещё отзывалось под лопаткой. Он привыкал заранее рассчитывать, сколько сможет сделать одной правой рукой. Это раздражало сильнее боли.
Перед мастерской стояли две телеги без колёс. Между ними сохли доски, а в старом корыте мокли деревянные клинья. На двери висела табличка с именем мастера и перечнем подконтрольных ему участков.
Мерн был широк в плечах, но двигался осторожно, берёг поясницу. Увидев чужого у порога, он не прекратил работу. Довёл скобу до нужного изгиба, опустил её в воду и только после этого спросил:
— Чей пролёт?
— Я ищу мага. Он проходил здесь.
— Когда проходил? Здесь каждую неделю новые люди.
Рэн назвал Элиана и описал светлую прядь, четыре кольца, женщину с копьём. Мерн перевернул скобу в корыте. Вода зашипела. На верхней лестнице скрипнула доска; мастер поднял голову ещё до второго скрипа.
— Видел, — сказал он. — Ты от него?
— Нет.
— От тех, от кого он уходит?
Рэн положил мешок на пол. Из плохо затянутой обёртки показался почти чёрный край брони. Мерн посмотрел на железо, потом на меч у пояса. Самурай заметил оба движения, но не ответил на вопрос.
Мерн видел Элиана после Северана. Молодой маг помог удержать мост, когда камень начал появляться в двух местах сразу. Рэн узнал это позже. Сначала мастер сказал, что путники ушли на север.
Сердце ускорилось до ответа.
Это ещё ничего не доказывало. Мерн мог бояться вооружённого незнакомца, думать о долге, о человеке наверху. Рэн успел рассмотреть лежавшую рядом расчётную дощечку: за день работы мастер получал меньше, чем Рэн тратил на один ужин во время похода Кайрена. С такой мерой чужая рука была целым состоянием.
— На север, — повторил Мерн. — Если поторопишься, возьмёшь след у поворота.
Рэн прошёл за верстак. Мастер потянулся к молотку, но остановил руку и поднял глаза к лестнице. Наверху опять скрипнула доска. Самурай достал новый хозяйственный нож. Простое железо, короткая деревянная рукоять; утром он подрезал им ремень мешка. Сарновый меч остался в ножнах. Для ладони на рабочем столе длинный клинок был не нужен.
Рэн положил ладонь Мерна на верстак и прижал нож между пальцами.
— Запад, — выдохнул мастер.
— Куда?
— К старой станции. Дальше не знаю.
— Зачем солгал?
Мерн посмотрел на дверь дома. За ней кто-то перестал двигаться.
Рэн услышал детское дыхание.
— Элиан вытащил мою дочь из сложившегося пролёта. Ты спрашиваешь о нём так, будто уже выбрал могилу.
Рэн убрал нож.
Мастер не смог сразу разогнуть пальцы.
У острия осталась светлая борозда в дереве. На коже крови не было. Рэн увидел это и подумал: не ранил. Мерн другой рукой накрыл пальцы, и маленькое движение разрушило удобное объяснение.
— Покажи мост, — сказал Рэн.
— Сам увидишь. По дороге вниз.
— Что там произошло?
Мастер поднял взгляд.
— Теперь спрашиваешь?
Рэн убрал нож в петлю на поясе и отошёл от двери. Только тогда Мерн взял со стола две тонкие доски и положил рядом. Одну сдвинул на длину ногтя.
— Так. Весь средний пролёт. Первый стоит на месте, второй уже падает в воду. Оба настоящие. Люди идут по одному, а доски ломаются на другом. У нас с утра девочка носила клинья. Я велел ей сойти на берег. Она пошла ко мне — и попала между ними.
Мерн повёл доску вниз. Рэн следил за его рукой и больше не пытался ускорить рассказ.
— Маг хотел сразу стянуть всё обратно. Женщина схватила его за запястье. Сказала: сначала убери людей, иначе стянешь вместе с ними. Он её услышал не с первого раза. Я это запомнил. Он мне дочь вытащил. А ты нож принёс.
— Чем удержал?
— Не знаю названия. Четыре кольца светились. А она протянула нить от своих пальцев до скобы. Наруч отдал серебро, только тянула она сама. На раненую руку смотреть было страшно. Сказала мне держать нижний конец и не наматывать на ладонь. Я хотел обвязать: так крепче. Она заорала. Потом нитка хлопнула у стойки и срезала шляпку гвоздя. Понял, зачем орала.
Рэн посмотрел на корыто с клиньями. Работа Мерна продолжалась на тех же досках. Опасность закончилась; необходимость доводить каждый крепёж до нужного изгиба осталась.
— Дочку вытащил гремлин? — спросил он.
— Маг. У гремлина на том берегу рыжая держала цепь, он ползал под настилом. Что-то подпирал. Ругался так, что она просила его выражаться короче: мост не ждёт объяснения. Мою он передал мне с разбитой ногой. Живую. Потом сел и не мог разжать кулаки.
Мерн собрал доски, вернул на прежнее место. Одну пришлось поставить на ребро: пальцы ещё плохо слушались.
— Заплатил? — спросил Рэн.
— За спасённого ребёнка?
— За ремонт.
— Предлагал. Я не взял. Пусть на следующем мосту останется чем расплатиться.
С верхнего этажа донёсся осторожный стук. Девочка спускалась по одной ступени, опираясь на стену. Мерн замолчал и повернулся к лестнице всем телом. Рэн подхватил мешок. Предложить мастеру деньги было легко; оставаться рядом, пока тот снова начнёт свободно двигать рукой, гораздо труднее. Он выбрал уйти.
Девочка вышла после его ухода. Ей было лет десять, одна нога стояла в деревянной шине. Она бросила в Рэна гайку. Промахнулась на ладонь.
Он поднял железо и положил на перила.
— Я не стану больше трогать твоего отца.
— Не подходи к нему.
Рэн отступил от перил.
Он сел на лошадь. За спиной Мерн ругал дочь, но голос дрожал не от злости.
Рэн получил направление и оставил после себя страх.
Так началась охота.
Ниже мастерской лежал мост. Посередине новые доски светились светлее старых. На каменной опоре шли две одинаковые трещины на расстоянии в палец — словно камень забыли вернуть точно на прежнее место. Рэн провёл лошадь по берегу, не заставляя идти на свежий настил. С противоположной стороны рабочий ставил временную загородку. Ему пришлось переставить её ради двух мешков с мукой; Рэн помог донести один до телеги и сразу пошёл дальше.
Рабочий поблагодарил его. Самурай не назвал имени. После разговора с Мерном благодарность прозвучала не к месту, но это тоже был чужой человек: он видел помощь и не знал о верстаке наверху.
Старая станция не принимала поезда восемь лет. Рельсы заросли травой, касса превратилась в козий загон. Смотритель всё ещё носил форму. На старых билетах он записывал путникам расстояния и приметы дороги.
Рэн оставил лошадь у сохранившегося водяного столба. Вода шла тонкой струёй; ведро набиралось дольше, чем требовалось на разговор. На платформе стояла женщина с двумя корзинами. Смотритель вернул ей бумажку, и она возмущённо указала на козу за кассовым окном.
— Она мой груз съела.
— Сколько было в корзине?
— Почти весь пучок. Я его на продажу несла.
— Сейчас возмещу. Корзину заберите со скамьи, пока она снова не дотянулась.
Женщина шлёпнула корзину на скамью. Смотритель достал из-под стола нужный лист, сам заполнил половину строк и приложил к нему тонкую монету. Коза просунула голову между рейками.
— У неё вчера родился третий, — объяснил он уже без служебного голоса. — Молока не хватает. Не сердитесь на неё.
— На неё я не сержусь.
Женщина забрала монету и заявление. Она знала этот порядок лучше Рэна и ушла без дальнейшего спора. Самурай дождался, пока смотритель закроет загон, затем спросил о западной дороге.
— Дай картонку подпишу, — сказал он. — До развилки два поворота, второй легко пропустить.
Рэн положил мелкую монету и взял старый билет. Название конечной станции было перечёркнуто; ниже смотритель записал расстояние до западной развилки.
Смотритель проколол дату.
В щипцах было пять пробойников, но работали лишь два. Человек в форме долго выбирал отверстие, перевернул картонку и сделал ещё один прокол рядом с первым.
— Лишний, — заметил Рэн.
— Щипцы заедают. Зря я за них взялся.
— Ты сам ходил к развилке?
— На прошлой неделе. Сходи за платформу — увидишь старую выработку. У неё ограда. Не пытайся пройти через неё верхом: там сперва стреляют по лошади.
Рэн убрал билет в карман. На столе смотрителя лежали записки с названиями ближайших дворов, отметками о размытом броду и овсяной мерой. Поезда исчезли, люди продолжали куда-то идти; он сохранил для них место, где можно было спросить, что находится за следующим холмом.
— Группа из пяти прошла три дня назад. Молодой мужчина, женщина с копьём, гремлин, гнорна с цепью и крот.
— Четыре человека и животное.
— Крота тоже помню. Он помог найти провал под платформой.
— Куда?
— Западная ветка.
— Она закрыта.
— По ней шли пешком, вдоль рельсов.
— Их поезд сюда не приходил?
— С Каменной артерии? Нет. До нас шли по дороге. Ветка теперь нужна как ориентир, не как обещание перевозки.
Он подвинул Рэна к краю платформы и показал, где рельсы уходили между кустами. Дальше один рельс приподнимался над землёй, другой пропадал под обвалом.
— Гремлин принялся измерять изгиб. Сказал, так гнётся путь после сильного нагрева. Я объяснил, что его гнули ломом, чтобы увести телегу от канавы. Он обрадовался: хоть одну странность сделали люди.
— А крот?
— Не стал идти туда, куда звали. Срыл землю у четвёртого столба и сидел, пока его не заметили. Там пустота под платформой. Рыжая потом спустилась и вытащила старую подпорку. Непонятно, кто кого вёл.
— Он стащил картонку со стола. Я хотел забрать, женщина попросила оставить. На ней уже были следы зубов.
— Он разговаривал?
— Нет. Маг сказал не отбирать. Крот держал её зубами, потом утащил в сумку.
Смотритель показал журнал. Элиан расписался за повреждённую платформу. Рядом стояла сумма компенсации. Рэн искал след убийцы, бегущего от преступления, и получил счёт за доски. Подпись пришлось принять: она не отвечала на его обвинение и всё же существовала отдельно от него.
Он наклонился над журналом. Подпись шла неровно, последняя буква провалилась вниз. Рядом виднелся след от пальца. Смотритель перевернул страницу, показал запись о ремонте. Денег хватило на доски и крепёж, за свою работу он не взял: рассказал, что путники сами помогли закончить настил.
— Когда уходили, маг держал в руках длинный белый клык, — добавил он. — Обмотал тканью, говорил тихо. Я решил, заклинание. Женщина объяснила: с драконом разговаривает. Только слышит и отвечает, ничего из зуба не вытягивает. Я спросил, где дракон. Остался на севере, у тюрьмы.
— Что сказал?
— Дракона я не слышал. Маг передал лишь про мост: нельзя закрывать разрыв, пока там люди. Женщина посмотрела на него и спросила, сколько ещё раз надо повторить. Потом он долго молчал. Даже гремлин не трогал свой молоток.
Рэн провёл пальцем по неровной подписи, не касаясь чернил. На последней букве движение остановилось; он убрал руку, чтобы смотритель мог закрыть журнал.
— Он говорил о Колоссе?
— О камне отсчёта, четырёх курьерах и городе. Великан не упоминался.
— О Кайрене?
— Женщина произнесла имя один раз. Сказала, что Кайрен использовал Северан как проверку. Мужчина ответил: «Знаю».
— Без злости?
Смотритель задумался.
— Со злостью. На его приказ, если точнее. О приказе уже после смерти тоже можно злиться.
Рэн задержал пальцы на краю журнала.
— Кто-то сказал, что Кайрен вернулся?
— Нет. Ты про голос спросил — я и ответил. Жив он или нет, я не знаю.
— Ты слышал весь разговор?
— Нет. Воду им носил. Если нужен весь, спросишь у них.
Рэн едва не потребовал вспомнить больше, но отпустил край журнала. Смотритель окликнул его у выхода:
— После дождя у выработки осыпается край. Держись ближе к рельсу.
Рэн кивнул и увёл лошадь с платформы.
Западная ветка привела к разрушенной шахте. Там жили освобождённые оборотни. Они не пустили Рэна за ограду. Пятеро стояли открыто, ещё восемь прятались среди камней.
Рэн остановил лошадь раньше, чем ему крикнули. Между двумя наклонными столбами натянули канат, к нему привязали ложки, куски железа и пустую кружку. Даже лёгкое прикосновение поднимало звон. За оградой не было казарм: навесы из снятых дверей, очаг, тёплая одежда на верёвках. Двое таскали воду к человеку, сидевшему у стены с закрытыми глазами. Молодой оборотень вырезал из доски ложку; большой палец на левой руке всё ещё не разгибался.
К воротам вышел мужчина с обожжённым воротником. Он посмотрел на меч, затем на мешок с железом.
— У нас здесь не нанимают.
— Я не за людьми.
— Так говорили и раньше.
Рэн спешился. Повод перекинул через локоть, оставив правую руку свободной. Мужчина заметил это. Разговор ещё не начался, а оба уже приготовились к худшему.
Рэн назвал Элиана.
Самая старая женщина вышла вперёд. Седая шерсть покрывала половину лица, на шее темнели следы чёрной нити.
— Он показал нам поводки. Мёртвые разорвали.
— Он убил Колосса?
— Нет.
— Видела?
— Нет.
— Тогда не знаешь.
— Ты тоже.
За камнями натянули тетиву.
Рэн слышал каждую.
Тонкие звуки приходили с разных сторон. У одного стрелка скрипел мокрый ремень. Другой отодвигал от лица прядь волос и снова касался тетивы. Рэн мог бы определить, куда шагнуть первым. Вместо этого посмотрел на старую женщину: ей пришлось бы стоять на пути всех стрел, если он решит пройти через ворота.
— Мне нужен рассказ, — сказал он.
— Тогда убери руку от меча.
Он опустил ладонь. Не до конца расслабил, только убрал с пояса. Оборотница задержала взгляд на его пальцах и снова посмотрела в лицо.
— Куда он ушёл?
— За Танными следами.
— Кто такая Танна?
— Курьерша. Пропала на западной дороге. Элиан искал четверых.
— Почему?
— Потому что их послали с письмами, а люди решили забыть.
Женщина подозвала юношу с ложкой. Тот принёс связку рваных ремешков, поставил её у её ног и отступил, не глядя на Рэна. На одном ремешке осталось медное почтовое кольцо.
— Нашли на дороге, — объяснила она. — Часть сумки. Маг спрашивал о нём. Я отдала кольцо, ремни оставила: нам ещё подвязывать навес. Он хотел купить все. Рыжая сказала, что пропавшим не легче от нашей холодной ночи.
— Узнал вещь Танны?
— Знал её знак. Имя назвал не я. Он принёс список. Четыре имени, а на дорогах спрашивают только о королях.
Рэн присел, чтобы рассмотреть обрывок, не перешагивая канат. Лошадь тронула носом его плечо. Он положил ладонь ей на щёку, не отводя взгляда от ремешков.
— Ты была в Северане?
— На нижнем склоне. Привели туда ночью. Утром велели держать проход.
Она коснулась рубца на шее. Кожа стянулась в глубокую складку; от прикосновения женщина поморщилась.
— Сначала думали, боль значит, что можно оборвать. Тянули до крови. Нить уходила глубже. Потом увидели рядом других: стояли на своих ногах, могли отойти. Нам сказали, у них поводки просто лучше. Хотелось верить. Проще злиться на удачливого соседа, чем знать, что тебя держат насильно.
— Кто приказал?
— Я не видела лица. Тебе уже хочется вписать нужное имя.
Рэн выпрямился и вернул взгляд к рубцу на её шее.
— Продолжай.
— За продолжение мне что-нибудь оставят?
— Я не возьму ремни.
— Ремни мы отобьём. Мне нужно, чтобы ты после разговора не хватал наших людей за руки. Не все из них могут сейчас поднять лук.
Самурай вспомнил девочку у перил и пальцы Мерна, прижатые к верстаку. Он не ответил сразу. Оборотница дождалась короткого кивка и только после него снова заговорила.
Старая оборотница говорила о пережитом, не предлагая считать себя свидетелем всего поля. Ей не нравился Рэн, но Элиана она не идеализировала. Рассказала, как тот едва не убил собственных союзников, удерживая поле связей. Как женщина с копьём заставила его остановиться. Как после победы он не преследовал уходящих.
— Сильный, — закончила она. — Опасный. Часто глупый. Но не такой, каким ты его уже сделал.
— После моста он был здесь?
— Был. Мы не пустили его внутрь. Привёл бы гремлина одного — пустили бы. Тот умеет чинить петли. Магу сказали ждать у каната.
— Ждал?
— Сидел на камне. Предложил проверить мои пальцы. Я отказалась. Он не стал объяснять, что лучше знает мою руку. С женщиной они потом долго говорили. Она держала копьё поперёк колен, он не смотрел на неё. До нас дошли лишь отдельные слова.
— Какие?
— «Снова удержал слишком долго». Это сказал он. Она ответила: «В следующий раз услышишь раньше». Дальше ветер повернул. Я тебе не придумаю конец их ссоры.
Рэн посмотрел на юношу у навеса. Тот снова резал ложку, прижимая доску коленом. У него ушло бы много времени на привычку отпускать вещь без боли. Элиан не мог вернуть ему это время одним удачным заклинанием.
— Следы великана видели?
— Наши ходят недалеко. Пока учатся уходить и возвращаться без приказа. Сначала дверь, потом дорога. Горы подождут.
Рэн хотел напомнить, что Колосс тоже исчез, но промолчал.
Рэн ушёл без боя.
Позади кто-то медленно отпустил тетиву.
Звук догнал Рэна уже за поворотом. Он оглянулся, увидел только край навеса и кривой столб. После Мерна он ждал сопротивления почти с облегчением: так можно было не объяснять себе, почему опять достал оружие. Здесь ему сопротивлялись с самого начала. Он ушёл и не умер, не унизился, не потерял след. Лишь не получил нужного ответа. Правую руку готовил зря.
На первой стоянке он вынул билет. Два прокола лежали слишком близко. Под ними смотритель карандашом подписал путь к красным скалам. Рэн хотел идти за Элианом, однако прежде свернул туда, где бывший человек Кайрена мог знать о Колоссе. Запад оставался впереди; разговор о гигантских следах всё ещё казался ему важнее разговора с самим магом.
* * *
Второй человек солгал ради денег.
Бывший наёмник Кайрена держал игорный стол в посёлке у красных скал. На стене висел серый плащ с вырезанным знаком прежнего хозяина. Мужчина назвался Шейдом. При появлении Рэна он отложил расписки и кивнул на свободный стул, ещё не выслушав вопроса.
Посёлок кормился дорогой: коновязь, колодец, две кузницы и дом с самым широким крыльцом. Над дверью дома висела вывеска с чашей. Внутри чаш почти не было, зато столы стояли так близко, что уходить из-за них приходилось боком. Шейд сидел у стены, откуда были видны дверь и руки каждого гостя. Он не играл. Перед ним лежала горка чужих расписок, обрезанных под размер карточной колоды.
Рэн привязал лошадь в тени. Она потянулась к мешку с овсом на соседнем седле; он отвёл её голову и насыпал свой корм. Плечо болело после долгой дороги, поэтому он сперва размял пальцы, потом вошёл. В помещении пахло кислым пивом и маслом для кожи. Трое игроков подняли глаза на меч, ещё двое — на обёрнутый обломок.
— Откуда знаешь меня? — спросил Рэн.
— Мне описали человека. Он спрашивал о Кайрене и великане. Твой меч тоже назвали.
— Кто?
— Возчики из города. Они останавливаются здесь.
Шейд предложил сесть. Рэн остался стоять. С мешка капало на край стола. Наёмник убрал ближайшую расписку и вытер воду рукавом.
— За правду плачу я или ты?
Рэн положил монету.
Шейд накрыл её ладонью.
— Элиан пошёл к морю.
Сердце не изменилось. Опытный лжец.
Рэн поставил рядом вторую монету.
— Элиан пошёл в горы.
Третья.
— Элиан вернулся в столицу.
Рэн вынул меч и положил поверх денег.
Шейд убрал руку.
— На запад.
— Это я знаю.
— Тогда зачем платишь?
— Я заплатил за ответ. Ты трижды солгал. Больше платить не буду.
Рэн не повысил голоса. Спокойствие далось легко: угрозу он уже сделал, теперь оставалось ждать. Ближайший игрок сложил карты. Открыл рот, посмотрел на клинок и, ничего не сказав, поднялся.
— Ты всегда считаешь пульс? — спросил бывший наёмник.
— Не всегда.
— Тогда придётся чаще. Я умею бояться, не торопя сердце. На работе полезно.
Он говорил без улыбки. Рэн слышал ровное дыхание, но видел, как большой палец упирался в край стола. Даже если бы тело ничего не выдавало, три ответа уже противоречили друг другу. На слух нельзя было выбрать правильный.
Шейд посмотрел на клинок. За соседними столами игроки один за другим вставали и уходили.
Последний посетитель задержался в дверях. Левый сапог у него был разрезан на подъёме; ступить на крыльцо без помощи перил он не мог. Шейд кинул ему деревянный жетон.
— Завтра. Не забудь.
Человек поймал жетон и вышел. Рэн дождался, пока скрип ступеней стихнет.
— Ты платишь ему за молчание?
— Он полез бы тебя останавливать. Еле ходит после ранения, а за мечом всё равно потянулся. Я велел ему уйти.
— Твой?
— Сидит здесь, пока копит на сапог. Уже полгода.
Шейд подвинул стул ногой, освобождая место. Самурай наконец сел, но меча со стола не убрал.
Шейд рассказал о старом постоялом дворе у пяти дорог, о камне, нагревающемся перед временными разрывами, и о городе, где имя может прийти раньше человека.
— Кайрен расспрашивал о нём ещё до Северана, — сказал Шейд. — Искал Аларика. Элиан продолжил ту же дорогу.
— Ты видел мага здесь?
— Здесь нет. На тракте. Спрашивал у меня о старом дворе. У него была бумага с именами курьеров. У женщины — вопрос, почему ему опять приходится узнавать опасность по чужим недоговорённостям. Я им продал сведения. В отличие от тебя, они не стали проверять цену костями.
— Почему уверен, что камень связан с разрывами?
— Я не уверен. Это рассказы проводников. Один носит такой на шее. Двое остальных уверяют, что камни греются только у него, потому что он их всю ночь держит в ладони. Сам проверишь, если надо.
Рэн снял руку с рукояти. В Орхейме тепло привело его к спрятанному оружию; дороги к людям меч ему не показывал.
— Покажи двор.
Шейд вытащил расписку без подписи и нарисовал на обратной стороне пять расходящихся линий. У одной поставил квадрат. Затем зачеркнул его и перенёс между двумя другими.
— Там переставили съезд?
— Нет. Я карты плохо рисую. Если идти вдоль старого рельса, не пропустишь вывеску.
Наёмник протянул бумагу. Рэн положил её рядом с билетом, не складывая вместе: одно было наблюдением смотрителя, другое — объяснением человека, только что трижды солгавшего.
— Колосс?
— На пути из Северана я видел провалы в южных горах. Огромные. Если назвать следами, получится один шаг через долину.
— Почему никто не сообщил?
— За мёртвого великана платили. За живого требовали доказательство, а за неопознанную яму не давали ничего.
— Ты сам их видел?
— Провалы видел. Не великана. У южного перевала, на следующий день после боя. Я ушёл из Северана раньше повозок, по каменной дороге. Там ливень снял землю со склона. Несколько одинаковых впадин пересекали узкую ложбину. Мне пришлось обходить край: под ногами всё осыпалось. Вниз я не спускался.
— Один шаг через долину?
— С моей точки так выглядело. Не считал его ноги линейкой. Сначала решил, это обвал. Потом показалось, что края похожи. Глубину измерять нечем было. Скажешь возчику «два провала» — он спросит о дороге. Скажешь «великан шагнул» — полезет за кошелём.
— Мог пройти до боя.
— Мог. Если это вообще его след. Дождь прошёл после огня; землю размыл, листья намокли. Когда появилась сама яма, я не знаю. Это уже обозник додумал, чтобы рассказ начинался словами «на следующий день». Ему понадобился кусок брони. У меня не было. Тогда он выбрал рассказ о смерти: с ним легче продать испуганному купцу охрану.
Рэн расправил бумагу с криво нарисованным двором. На обороте оставалось место для второго пути — к перевалу. Он мог записать высоту, приметы каменной дороги, имя обозника. Даже если Колосс погиб, знать последний след имело смысл. Чёрная пластина не рассказывала, где её хозяин ступал до удара.
Шейд придвинул перо к свободной стороне листа.
— Покажу, где свернуть. Не за новую плату. За яму я уже получил больше, чем она заслужила.
Самурай перевернул бумагу рисунком вверх.
— Мне нужен маг.
Шейд убрал перо. На обороте так и не появилось ни одной пометки.
Рэн повернул мешок. Шейд увидел уголок чёрной пластины и невольно выпрямился.
— Откуда?
— Из Северана.
— Ты можешь доказать, что был бой. Я — что видел вымытый склон. Кто там топтался и когда, по моей цене не узнаешь. Вместе красивой истории всё равно не выйдет.
Рэн пальцем прижал обёртку.
— Кому ещё продавал?
— Смерть? Всем, кто спрашивал именно о ней. Я говорил: «Так передают с поля». Ни разу не сказал: «Видел тело». Большинство не замечало разницы. Можешь проверить на себе.
— Я спрашивал, кому.
Шейд перечислил дворы и возчиков. Один был из тех, кого Рэн успел расспросить в городе. Совпадение оказалось хуже нового слуха: он мог проследить дорогу обвинения от этого стола до собственного гнева. На каждом повороте кто-то убирал оговорку, пока не осталось только уверенное имя убийцы.
Рэн убрал меч.
Шейд быстро собрал монеты.
— Ты убьёшь Элиана?
— Если заслужил.
— Кто подтвердил тебе, что он убил великана? Ты ведь всё ещё спрашиваешь об этом.
Рэн ударил ножнами по его руке. Кости хрустнули. Монеты рассыпались.
Шейд не вскочил. Откинулся к стене, прижал кисть к груди и несколько раз вдохнул через нос. В соседней комнате упала чашка. Оттуда никто не вышел.
— За что? — выдохнул Шейд.
— За продажу смерти Колосса.
— Покупатель тоже здесь, — сказал Шейд.
У него дрожали губы. Он пытался поднять оброненную монету здоровой рукой, но не дотянулся; нога стула мешала согнуться. Рэн мог отодвинуть стул. Мог позвать кого-то из соседней комнаты. Вместо этого застегнул меч у пояса.
— Лекарь внизу, за кузницей, — произнёс он.
— Позови его сюда. Я сам до двери не дойду.
Шейд посмотрел на дверь. За ней было слышно, как человек с разрезанным сапогом уже возвращается по ступеням. Он не забыл ни жетон, ни хозяина. Самурай обошёл его у порога, и тот вжался плечом в косяк, пропуская.
Он вышел.
На улице тёмная лошадь отступила, почуяв его злость. Рэн остановился, не приближаясь. Ждал, пока животное само позволит коснуться повода.
Тёмная лошадь позволила приблизиться лишь после того, как он опустил руку. Рэн погладил её по шее, снял с коновязи повод. От крыльца никто за ним не пошёл. Это было удобно: не надо отвечать на просьбу, снова объяснять удар или возвращать одну из монет. Он вывел лошадь на дорогу и сел только за последними домами.
У последнего дома Рэн поправил ножны. На мгновение ему снова послышался хруст кисти. Бумага Шейда шуршала в кармане; наёмник отдал её ещё до удара.
Третий свидетель не солгал.
Это был слепой дорожный лекарь. Он ехал в маленькой повозке, запряжённой старой кобылой. Рэн услышал неровное колесо и уступил дорогу. Лекарь остановился сам.
— Ты пахнешь кровью без свежей раны.
— Чужой.
— Потому и говорю.
Кобыле лекаря было трудно тянуть повозку на подъёме. Она останавливалась после каждого десятка шагов, и старик не подгонял: отпускал вожжи, давал ей вернуть дыхание. Колесо не просто стучало. При каждом обороте ветка тёрлась о край сиденья, и лекарь наклонялся, будто пытался услышать, сколько осталось до новой остановки.
— Ты шёл пешком? — спросил он.
— Ехал.
— Помоги мне у колеса. Кобыла устала, надо убрать ветку, пока она отдыхает.
Тёмная лошадь действительно опустила голову к траве. Рэн спешился, отвёл её к обочине и подошёл к повозке. Слепые глаза старика не двигались за ним, но рука повернулась к звуку шагов. На сиденье лежала потрёпанная сумка, под ней сухие листья и две полосы чистой ткани. У края висел колокольчик без языка.
— Зачем он? — спросил Рэн.
— Язык потерялся на дороге. Найду кузницу — попрошу новый.
Старик приподнял сумку, освобождая место на сиденье. Рэн не сел. Кровь на его рукаве была старой, с города; на дороге к красным скалам он никого не порезал. От этого удар ножнами не становился менее настоящим.
Старик попросил помочь вытащить застрявшую ветку из колеса.
Поднимать пришлось лишь край оси, рычагом из длинного бруса. Рэн нашёл его под сиденьем, поставил упор на камень и нажал правой рукой. Левое плечо всё равно потянуло. Старик услышал перемену дыхания и велел переставить ногу, не тащить всей грудью. Ось приподнялась; лекарь сам выдернул ветку. После этого оба несколько минут стояли молча, давая кобыле отдых. Затем старик достал хлеб и протянул Рэну.
Рэн сел на придорожный камень. Хлеб оказался плотным, с крупной солью на корке. Самурай понял, что с утра ел лишь горсть сухих ягод, и отломил больше, чем намеревался.
— Кто тебе печёт?
— По дороге меняют на работу. Сегодня жена кузнеца дала. Я перевязал ей обожжённую ладонь.
— Далеко до кузницы?
— За следующим подъёмом. Я оттуда с утра еду.
Лекарь протянул руку к своей сумке и нашёл флягу. Предложил воду Рэну прежде, чем тот успел попросить.
— Я лечил человека с четырьмя кольцами, — сказал он. — После моста. Пальцы были разорваны изнутри, сил почти не осталось. Он всё равно сначала принёс крота.
— Крот был ранен?
— Маг сказал, его вытрясло из сумки на дороге. Хотел, чтобы я проверил лапы.
— Ты лечишь животных?
— Если могу. У этого ни перелома, ни вывиха не нашёл. Лапу щупать он позволил, потом отодвинул мою руку. Маг поднёс ближе — крот снова оттолкнул.
— Что сделал потом?
— Ушёл под колесо и выкопал мне камень. Я думал, подарок. Гремлин сказал, это доказательство: сиденье нужно переставить, иначе мелкого пассажира опять вытрясет. Рыжая сказала, что возьмёт сумку на колени, и спор кончился. Пока они не начали следующий.
Старик улыбнулся. Рэн посмотрел на серую полосу дороги: теперь мог представить не строй, ведомый одним магом, а людей с разными ранами и разными поводами останавливаться.
— Пальцы у него зажили?
— При мне нет. Я вложил ему чашку в ладони; двумя руками удержал. Кольца я снять предложил, он отказался. Тогда женщина сказала, что сама придержит, если снова начнёт колдовать прежде, чем перестанет дрожать. Он спорить не стал. Зато хотел узнать, можно ли идти быстрее. Про ноги сперва сказал, что целые. Потом оказалось, без помощи с сиденья подняться не может. Он хотел уйти до осмотра, пришлось позвать его спутницу.
— И позволил идти?
— Перевязал и объяснил, что будет, если опять порвёт руки. Сидеть в повозке он не захотел. Ты плечо тоже побереги.
Рэн перестал жевать. Лекарь не касался плеча и не просил раздеваться. Он услышал сбившееся дыхание у оси. Самурай по привычке искал за точным замечанием особое знание, но старик уже повернулся к своей кобыле, проверяя, перестала ли та тяжело дышать.
Рэн отломил хлеб.
— Маг говорил о великане?
— Спрашивал, видели ли в горах большие следы. Поднялся с сиденья, когда услышал о них. Сразу снова сел: ноги целые, а сил уже не было.
— Надеялся найти великана?
— Мне так показалось. После этого велел дать адрес возчика.
— Он сказал, что Колосс жив?
— Я спросил. Ответил: «Не знаю. Надо проверить». Так что я могу повторить надежду, а не её исполнение.
— Ты видел следы?
— Нет. Мне описал их возчик. Тот видел. Или сказал, что видел. Маг спросил о дне дождя и о дороге. Я назвал возчика, чтобы не отвечать за его глаза.
— Шейд?
— Такого имени не было. Телега с тремя пустыми бочками, человек прихрамывает. Имя у меня записано в сумке. Достать?
Рэн кивнул, затем вспомнил, что старик не видит, и ответил вслух. Лекарь подал книжку. На одной странице грубыми буквами значилось имя. Рэн прочёл запись и вернул книжку.
— Я могу заехать к нему.
— Можешь. Маг оставил возчику просьбу показать место при возвращении. Сам пошёл к пропавшим: сказал, у него есть их имена и последняя дорога, а о провалах ещё ничего не проверено. Гремлин напомнил, что у великана тоже ждут вести. Маг ответил: «Поэтому не напишу, что нашёл». Потом молчал до самой развилки.
Рэн услышал прежде всего одно: не пошёл к следам. Просьба возчику осталась между чужими словами, не получив веса. Самурай тоже не повернул к перевалу, но собственный отказ называл выбором ближайшей дороги, а отказ Элиана уже был готов назвать бегством от поля.
Рэн перестал есть.
Лекарь повернул к нему слепые глаза.
— Ты надеялся на другой ответ.
— Я надеялся на точный.
— Я сказал, что гибели не видел. Ты после этого замолчал. Хотел услышать, что маг виновен?
Рэн поднял голову. Хлеб застыл у рта, крошки ссыпались на колено.
— Ты обо мне ничего не знаешь.
— Тогда поправь.
Самурай поднёс хлеб ко рту. Объяснять предстояло слишком многое: отказ от северной дороги, слух у харчевни, сломанную руку у красных скал. Всё это не было ответом на вопрос, жив ли Колосс. Он доел кусок и запил водой.
— Я пришёл за человеком, — сказал он.
— Он уже ранен. Если собираешься драться, скажи прямо.
Старик потянулся к колесу, проверил, не осталась ли ветка. Больше он не расспрашивал.
Рэн мог уйти. Вместо этого спросил:
— Куда они направились?
— К «Вчерашнему ужину». Оттуда к озеру. Но сначала будут пять дорог, и каждая приведёт к одному костру.
Старик назвал приметы из рассказа пьяного проводника. Белые деревья. Вода справа. Гром раньше света.
Рэн узнал приметы из давней ночи.
Он помнил пьяный голос у костра, карту на коленях проводника и горох под остриём ножа. Тогда рассказ можно было отвергнуть вместе с пьяным рассказчиком. Теперь те же приметы повторил лекарь. Рэн подался вперёд.
— Вода справа — перед озером или после?
— Так сказал маг. Сам там ещё не был. У него есть камень и расчёты гремлина. Я бы не менял местами приметы ради удобной карты.
— Они знают, что их ждёт?
— Не целиком. По дороге он сказал, что достанет драконий клык. Я слышал только его ответы: рассказывал о ранах, спрашивал о тюрьме. Потом пересказал друзьям: дракон велел не считать тишину хорошей новостью. Там тоже есть работа, и она не исчезает, пока они идут на запад.
— Помог ему силой?
— Маг сказал, нет. Это разговор. Если хочет, отвечает. Если не хочет, убирает клык. После ответа голос у него сел, слова давались с трудом. Иногда и от разговора приходится менять планы.
— Что изменил?
— Перестал торопить остальных. Согласился переждать ночь. Рыжая уже искала сухое место для костра; не знаю, получилась бы у него спешка без её согласия.
Рэн потеребил билет в кармане. Он всё ещё мог выбрать южные горы, осмотреть провалы сам, оставить западную дорогу людям с четырьмя именами на бумаге. Лекарь даже назвал человека, умеющего показать съезд. Рэн повторил имя, чтобы не забыть, и не записал возле него намерения вернуться.
У Элиана найдётся объяснение и для поля, и для зала. Каждый встречный уже приносил одно: ребёнок, мост, разорванные пальцы, чужой приказ. Рэн видел эти вещи настоящими. От этого ему становилось труднее удерживать простую картину убийцы, но он удерживал, отодвигая всё спасённое за пределы двух смертей.
Он не захотел ещё одного рассказа перед чужим действием. В зале у мага уже был миг, чтобы уйти, на поле — чтобы остаться последним. Самурай решил не давать ему следующего. Эта мысль пришла без свидетеля; Рэн больше не искал для неё подписи.
Он вернул хлеб лекарю.
— Я уже отломил.
— Поэтому остальное твоё.
Старик принял каравай.
— Если встретишь Элиана, дай ему сказать больше одного предложения.
— Почему?
— Ты спрашивал меня о великане. Спроси и его, прежде чем достанешь меч.
Рэн посмотрел на старика. Лекарь не знал ни Кайрена, ни Колосса, но уже понял, зачем самурай расспрашивал о его пациенте. Рэн не пообещал выслушать мага.
Лекарь переложил каравай в сумку. Самурай поднялся, проверил сбрую кобылы и убрал рычаг под сиденье туда же, откуда достал. Старик попросил развернуть повозку к пологому съезду. Рэн повёл кобылу за узду; её копыта долго выбирали место между мокрыми камнями. Он не торопил.
У съезда лекарь снова взял вожжи.
— В красных скалах сегодня понадобится лекарь, — сказал Рэн.
— Я туда и еду. Что случилось?
— Сломана кисть. У Шейда.
— Падение?
— Мой удар.
Старик подержал вожжи свободно. Не заставил повторить, не спросил о заслугах Шейда. Потом ответил:
— Где он сейчас?
— В игорном доме.
— Тогда успею до темноты.
Повозка покатилась вниз. Рэн остался у съезда, пока перестал слышать стук колёс. После ремонта оба колеса звучали ровнее. Он знал причину этого звука и мог быть уверен хоть в ней.
До вечера он ехал молча. Тёмная лошадь сама выбрала тропу к пяти дорогам.
Никто из пятерых собеседников не видел двух смертей.
Двое погибли. Маг ушёл. Рэн повторял это в ритме шага, пока показания не перестали звучать рядом с ним. Лошадь шла ровно; он не позволял ей остановиться возле каждого ручья.
На развилке стояло пять указателей.
Все показывали на запад.
Глава 21. Пять дорог
Пять дорог расходились веером и через милю исчезали в одном тумане.
Рэн остановился у указателей, спешился и дал лошади напиться из лужи под старым каменным столбом. Над столбом висели пять дощечек. На каждой значился запад, но буквы были разными: глубокие резные, выжженные, свежие чернильные, почти стёртые дождём. Пятую прибили поверх прежней. Из-под края выглядывало начало другого слова.
Самурай взялся за край дощечки, но отдёрнул руку: под новой надписью всё равно не появилось бы дороги. Он достал билет закрытой станции и рисунок Шейда. На рисунке сходилось столько же линий, сколько здесь дорог. Смотритель назвал расстояние до развилки, бывший наёмник — дорогу вдоль рельса. До этого места оба оказались правы.
Дальше бумага не помогала. Железный рельс выходил из травы у первой ветки, пропадал и появлялся возле четвёртой. Между ними лежала нетронутая земля. Рэн видел влажный край под самым металлом, но не нашёл ни борозды от волочения, ни следов лопаты.
Лошадь подняла голову от воды. Она смотрела не в туман, а под ноги. Рэн вынул застрявший в гриве репей, дождался, пока животное перестанет дёргать кожей, и пошёл проверять дороги пешком. Повод оставил длинным. Если дорога начнёт меняться, тянуть напуганную лошадь за собой будет хуже, чем остановиться.
Рэн проверил землю. Первая ветка помнила тяжёлые колёса. Вторая — копыта. Третья была сухой после ночного дождя. На четвёртой лежал снег, хотя лето ещё не закончилось. Пятая хранила свежие следы тёмной лошади.
Его лошади.
Отпечатки шли вперёд и назад.
На левой задней подкове его лошади недоставало кусочка у края. Кузнец обещал заменить её на ближайшей большой стоянке; Рэн решил, что дотянет. Теперь та же щербина повторялась на земле, свежая и ровная. Один ряд следов уходил в туман, другой возвращался точно вдоль него. Возле столба возвращавшаяся лошадь стояла долго: четыре отпечатка наложились друг на друга.
Рэн оглянулся на своё животное. Подкова ещё была на месте, новой раны на ноге не оказалось. Он присел рядом с чужим отпечатком и положил два пальца на край. Земля прогнулась. След не исчез.
Можно было проверить каждую ветку, идти до тумана и возвращаться к столбу. В этом плане имелось одно слабое место: он уже видел доказательство возвращения, но не знал, из какого дня пришли эти следы. Поднявшись, Рэн спрятал обе бумаги под клапан сумки. Вместо уверенности у него было узнаваемое железо на копыте и целая лошадь рядом.
Рэн выбрал пятую.
Через час встретил себя.
До встречи дорога не делала ничего страшного. Справа тянулись кусты, слева — старые канавы. Одна птица дважды перелетела через путь с сухой травинкой в клюве. Рэн заметил на травинке светлый узел и на второй раз проводил птицу взглядом до дерева. Она села на ту же ветку, но гнездо было пустым. Он не нашёл, что с этим делать, и поехал дальше.
В тумане возник знакомый стук подков. Сперва Рэн решил, что вернулось эхо: мокрый камень мог бросать звук от края дороги. Затем услышал дыхание второй лошади и короткий скрип подпруги. Эти звуки не совпадали с его собственными.
Двойник ехал навстречу. Такая же одежда, меч, усталое лицо. Только волосы стали заметно длиннее, а на левом предплечье темнела повязка.
Обе лошади остановились.
Тёмная лошадь Рэна вытянула шею. Вторая сделала то же, и обе одновременно прижали уши. Самурай не прикоснулся к мечу. Человек напротив знал бы движение раньше, чем клинок выйдет из ножен.
На повязке двойника темнело пятно. Не свежая струя крови — ткань уже высохла и стянула запястье. Он держал повод правой рукой, левую не сгибал. Рэн посмотрел на его плечо. Знакомая боль, похоже, тоже не прошла: на неровном участке дороги двойник едва заметно отводил корпус, щадя левую сторону.
— Ты едешь обратно? — спросил Рэн.
Тот посмотрел на указатель за его спиной. Отсюда столба видно быть не могло, но взгляд задержался именно там.
— Сейчас — да.
— Элиан впереди?
— Не знаю, где он сейчас.
Рэн ждал от собственного будущего хотя бы направления. Человек напротив не назвал даже его. На мгновение захотелось перегородить ему дорогу и расспросить, как остальных, — но тот уже смотрел на перевязанную руку.
Второй Рэн посмотрел на него без удивления.
— Не бери правую дорогу после белого камня, — сказал он.
— Почему?
— Я взял.
Двойник приподнял перевязанную руку, но сразу опустил. Рэн увидел не объяснение будущего, а движение раненого человека.
— Ты знаешь, что я тебя послушаю?
— Нет.
Впервые лицо напротив изменилось. В уголке рта дёрнулась усталая складка.
— Поэтому остановился.
Двойник проехал мимо. Копыта прозвучали четыре раза и стихли. Рэн обернулся. Дорога была пуста.
Проводив взглядом перевязанную руку, Рэн спешился и вернулся на несколько шагов. Встречные копыта оставили землю примятой. За краем отпечатка лежал чёрный волос; Рэн поднял его, сравнил с гривой своей лошади и отпустил. Лошадь подошла, осторожно обнюхала след, но не захотела ставить в него ногу.
Самурай вынул из сумки обломок брони. Настоящий вес лёг на колени. Знакомая царапина шла через край пластины и не менялась, сколько бы он ни поворачивал железо. Он снова завернул обломок и привязал к деревянной подкладке. Он ещё раз осмотрел левую руку: прежние следы боя, небольшая царапина у большого пальца, больше ничего. После белого камня надо было выбрать дорогу. До белого камня — добраться, не пытаясь вытянуть из каждого куста целую судьбу.
Рэн прикинул: на обычной дороге до белого камня хватило бы полдня. Здесь он ещё не знал, сколько раз придётся проходить один участок.
У первого костра сидели трое.
Женщина в форме королевской почты сушила сапоги. Рядом грелись молодой дорожник и старик с клеткой для голубей. Голубей не было. Внутри клетки лежали письма.
Костёр горел в углублении между корнями. Над ним на короткой перекладине висел закопчённый котелок, а вокруг лежали три разных коврика. Четвёртого не было.
Самурай остановился в нескольких шагах. Женщина подняла взгляд, дорожник спрятал левую кисть под край куртки. Старик держал клетку на коленях так осторожно, будто внутри всё ещё жили птицы.
— Воду брать можно? — спросил Рэн.
Женщина кивнула на ручей. Из него шла тонкая белая струя, хотя выше по склону русло оставалось пустым.
— Там набирай. Из котелка не трогай: он дважды вскипел, а морковь ещё твёрдая.
Рэн наполнил флягу, напоил лошадь из дорожной миски и вернулся к огню без мешка. Он хотел спрашивать о маге, однако имя всё же произнёс только после того, как женщина показала, куда сесть.
Рэн назвал Элиана.
Дорожник сразу потянулся к ножу. Женщина удержала его локоть.
— Он ищет, не нападает.
— Пока, — сказал дорожник.
Рэн услышал страх. Не перед ним — перед именем.
— Что сделал Элиан?
Юноша показал руку. Два пальца отсутствовали.
— Закрыл разрыв. Моя кисть была внутри.
— Он отрезал?
— Спас остальное.
— Ты его боишься.
— Да.
— Ненавидишь?
Дорожник посмотрел на культю.
— Когда пытаюсь застегнуть сумку, ненавижу. Потом вспоминаю, что мог там остаться вместе с мальчиком.
Юноша не смотрел на Рэна, пока говорил. Сжал оставшиеся пальцы, попытался ухватить ими ремешок и отпустил. Ремешок принадлежал дорожной сумке; застёжку переделали под другую руку, но завязывать ещё приходилось зубами.
— Мог оставить открытым? — спросил самурай.
— В разрыве был не только я. Сзади шли люди. Он кричал, чтобы убирал руку. Я тянул за ворот мальчика и не мог. Потом мне верёвкой зацепили плечо. Если бы ждали, осталось бы меньше двоих.
Рэн посмотрел на след ремня у его ключицы.
— Элиан?
— Рыжая. Маг держал край. Женщина ему считала. Я слышал её голос до конца, не его. Она велела мне разжать руку. Я не смог.
Женщина подала юноше чашку, повернув ручку к здоровой руке. Он взял её без благодарности, даже не взглянув на ручку. Согрел ладонь, потом спросил у Рэна, не встречал ли тот мастера, умеющего делать перчатки с внутренней пружиной. Самурай назвал кузнеца у красных скал и сразу поправился: обычные петли тот умел, про перчатки он не спрашивал.
— Тогда сначала спрошу сам, — сказал дорожник. — А то снова окажется, что знают лучше меня.
Женщина представилась Танной. Её лицо выглядело старше рук. Она прошла по западной дороге и вернулась через семь лет, хотя снаружи миновала неделя.
— Элиан нашёл тебя?
— Нашёл след. Меня город отпустил сам.
— Почему?
— Ему понадобилось, чтобы я передала имя.
— Чьё?
Танна посмотрела на старика с письмами. Тот отвернулся к огню.
— Рэна.
Собственное имя прозвучало чужим.
— Откуда город знает меня?
— Там причина не обязана приходить первой.
Танна перевернула сапог. Подошва выглядела почти новой, нитки на плаще уже выцвели. Рэн спросил, где она жила семь лет. Женщина указала на свою форму.
— В дороге. Спала у дворов, ждала окна в проходе. Один раз вернулась домой раньше собственного письма. Дочь выбежала обнимать, а я ещё не помнила, что она родилась. Не смогла сразу назвать её по имени. Потом вспомнила. Для неё эта пауза осталась.
Старик отвёл глаза. Дорожник опустил чашку на землю, не перебивая.
— Сейчас помнишь? — спросил Рэн.
— Да. Спрашиваешь не о том. Вопрос — верит ли она, что я вспомню завтра.
Танна прижала сапог коленом и продела шнурок. Рэн не стал говорить, что вернётся к ней после города. Его собственное будущее только что проехало мимо и не умело обещать даже правильный поворот.
Рэн вспомнил двойника.
— Что ждёт внутри?
— Разные ответы на один выбор. Не верь первому.
— Элиан уже вошёл?
— Я видела его в городе. Когда он войдёт с этой дороги, не знаю.
Дорожник раздражённо бросил ветку в огонь.
— Я встречаю её третий год, — сказал дорожник. — В её памяти есть встречи со мной. Для меня они ещё не случились.
— Три года здесь? — спросил Рэн.
— Для меня. Не каждый день подряд. Встречаю у дорог, потом ухожу. У неё каждый раз другая застёжка, а сапоги те же. В первый раз лицо было моложе. Во второй — старше нынешнего.
Танна не стала его поправлять.
— Я не знаю, сколько времени пройдёт для тебя, — сказала она Рэну. — По моим встречам этого не посчитаешь.
Старик открыл клетку и вынул письмо. На конверте стояла дата следующего месяца.
— Это принесли вчера, — пояснил он. — Адресовано человеку, ещё не родившемуся. Почта требует доставить в срок.
— Как?
— Поэтому я здесь.
Он вынул из клетки второе письмо. У него не было даты, только след, похожий на отпечаток мокрого пальца. Старик держал конверт двумя руками, не позволяя ветерку приподнять клапан.
— Это проще, — сказал он. — Получатель уже родился. Только получит до рождения отправителя. Нужно найти, кому передать на хранение.
— Почему клетка?
— Замок цел. В сумке одно письмо становится другим. Здесь пока не стало.
Он постучал пальцем по прутьям. Дорожник открыл рот, но промолчал. Старик загнул край второго конверта и сразу выпрямил. Пальцы побелели на бумаге.
Рэн предложил оставить письма в сухом дворе за развилкой. Танна спросила, уверен ли он, что этот двор останется там завтра. Самурай убрал руку от клетки. При обычной дороге он смог бы помочь деньгами или конём. Здесь сперва нужно было понять, почему люди всё ещё сидят у костра, а не назначать им разумный выход.
— Если дойдёшь до города, передай письмо женщине в серебряной маске, — сказала Танна.
Она протянула белый конверт.
— Не открывай.
— Я не посыльный.
— Кайрен тоже так говорил.
— Ты его видела?
— У зеркала, до исчезновения. О нём писали и позже. Письмо может повторить старую встречу; серебряная маска не ставит дату вместо человека.
Рэн захотел спросить точнее: время, положение руки, голос. Женщина держала конверт между ними и не отпускала.
— Это не рассказ о нём. Здесь другой получатель.
— Женщина?
— Женщина. Не путай их по металлу. Найдёшь знак закрытого глаза, спросишь, ждёт ли письмо. Если скажет нет, оставишь у себя. Не взламывай никому дверь ради доставки.
Самурай коснулся края бумаги. Конверт был плотным, без печати имени. Под клапаном проходила тёмная полоска клея, давно высохшая. Его можно было открыть ножом за одно движение. Он хорошо знал, как мало времени требуется, чтобы чужой секрет стал твоим.
— Что будет, если не дойду?
— Не знаю.
— Почему даёшь мне?
— Ты идёшь. Я возвращаюсь. Если отдам человеку, уже побывавшему там, могу отправить письмо назад. Ты хотя бы ещё не сел у фонтана.
Рэн посмотрел на неё. Танна отпустила конверт.
— Насколько знаю, — добавила она.
Рэн взял письмо.
На обратной стороне стоял знак закрытого глаза.
Рэн завернул конверт в чистую ткань. Пластина брони лежала в другом отделении: острый край не должен был проткнуть чужую бумагу. Собираясь уходить, он услышал, как старик спросил у Танны о сроке доставки. Она ответила, что сперва надо доесть морковь. Старик послушался, дорожник придержал ему котелок.
Самурай запомнил их в этом движении. Если город снова переставит дни, ему хотелось узнать эти лица.
***
У второго костра никого не было.
Пепел оставался тёплым. На камне лежала ложка. Рэн поднял её, затем услышал ещё одну в собственной сумке. Первая начала бледнеть.
Он положил её обратно.
Металл стукнул о камень слишком тихо. Рэн открыл сумку: его ложка лежала рядом с флягой. Между ними оставался старый ремешок, привычный узел на месте. Он взял обе ложки, повернул к свету. На настоящей была небольшая вмятина от котелка; у бледной вмятина тоже существовала, но гладкий край вокруг неё выглядел новым.
Когда Рэн поставил свою ложку обратно в сумку, вторая стала заметнее. Он не повторил проверку. Уже чувствовал желание найти правило и испытать его до конца: сколько раз можно поменять вещи местами, прежде чем одна станет другой. У костра не было никого, кого можно было спросить о цене такого опыта.
Тёмная лошадь отказалась подходить к огню. Рэн осмотрел место и понял: углубление под его лежанку уже существовало. Рядом виднелась вытоптанная полоса для лошади.
У края полосы валялся репей, снятый им утром с гривы. Рэн наклонился, но не тронул. Он не запомнил, куда бросил настоящий; находка доказывала меньше, чем хотелось. За камнем лежала сухая трава. Под ней место для седла было прижато тяжестью, ещё не опущенной с лошадиной спины.
Самурай провёл рукой по готовому углублению. Оно было длиннее, чем удобная лежанка. Слева под корнем кто-то сложил два камня, чтобы не давили на плечо. Рэн подвинул один на ладонь — другое положение казалось лучше. Ветер сорвал с сумки край ткани. Он отвлёкся, затянул ремень, снова посмотрел под корень. Камень лежал на прежнем месте.
Рэн увёл лошадь от готовой лежанки. Впереди начиналась буря; через час дорога вернула их к тому же костру с другой стороны.
Дождь пришёл не сплошной стеной. Сначала ударил по коленям, оставив плечи сухими, потом поднялся к лицу. Лошадь мотнула головой и встала. Рэн повёл её за повод, отсчитывая шаги до укрытия; после сотни счёт сбился, хотя он не отвлекался. Каждый новый куст походил на предыдущий. За последним кустом показался тёплый пепел.
Лошадь узнала место раньше него. Повернула к сухой траве и остановилась на вытоптанной полосе. Рэн прислонился спиной к дереву. Рука с поводом дрожала от усталости, левое плечо ныло. Можно было ещё час доказывать дороге, что он умеет уходить. Ночь от этого не стала бы теплее.
Он ослабил ремни на мешке и проверил конверт. Бумага осталась сухой. Броня тоже никуда не делась; знакомый вес едва не стянул мешок с колен. Самурай устроил лошадь у травы, сам сел между корнями и вынул хозяйственный нож. На лезвии остался след от ремня, подрезанного у Мерна. Он очистил его травой. Лезвие входило между пальцами мастера так же легко, как в чужой ремень.
Рэн больше не спорил. Расседлал лошадь, лёг в готовое углубление и положил хозяйственный нож возле камня. Потянувшись за флягой, увидел в сумке второй нож: ту же деревянную рукоять, ту же царапину у основания лезвия. Он не стал его доставать. Утром нож у камня оказался покрыт ржавчиной. В сумке второй оставался новым.
На рассвете он подержал новый нож за деревянную рукоять. Кромка была целой, возле рукояти темнела та же царапина. У камня дерево рассохлось. Ржавчина въелась в металл так глубоко, что снимать её пришлось бы вместе с лезвием.
Рэн не трогал старую вещь руками. Проверил место между корнями: камни по-прежнему не давили на плечо. Значит, он лежал именно здесь. Ночь прошла, боль стала слабее, лошадь доела овёс. Для них время двигалось хоть в каком-то порядке. Нож у камня прошёл другой путь.
Рэн убрал новый нож в сумку, а меч оставил на поясе. Потянулся ещё раз сравнить рукояти и остановился: на чёрной от сырости земле лежала его вчерашняя вещь, состарившаяся за одну ночь.
Рэн оставил ржавый нож у костра.
Перед уходом самурай выровнял угли и прикрыл сухой пепел мокрой землёй. После этого долго не смотрел назад. Лошадь шла рядом, повод почти не натягивался. На повороте Рэн всё же обернулся: огня не было. Лишь белая полоска ложки ещё лежала на камне.
Следующий день он потратил на короткие переходы. В одном месте тропа уходила в воду и выходила совершенно сухой; в другом подковы стучали по траве, будто под ней лежало железо. Он не стал считать каждую перемену знаком. Выбирал землю, держал лошадь подальше от промоин, искал корм. До вечера это позволило остаться с той же лошадью и не потерять мешок. Большего дорога пока не обещала.
На третий день появился белый лес. Все ветви росли на восток, отворачиваясь от заката. Лошадь нервничала. Под землёй шли люди; шаги совпадали с их движением и временами обгоняли.
Рэн спешился у первого дерева. Кора была не покрыта инеем — сама белая, гладкая до самого корня. На нижней ветке висел кусок тёмной ткани. Он не стал его снимать.
Под землёй кто-то остановился. Лошадь переступила передней ногой; внизу ответили три человеческих шага. Рэн знал разницу между стуком крота в сухой норе и подошвой на камне. Это были люди. Он не знал, находились ли они прямо под ним сейчас или прошли здесь задолго до леса.
Услышал кашель, шаг в сторону, короткое детское слово. Захотел окликнуть. Потом заметил, что звук приходил снизу, а трава была целой; нет ни входа, ни провала, куда можно опустить верёвку. Он постоял, позволяя людям пройти, и повёл лошадь дальше.
На поляне стояла мельница без реки. Колесо вращалось от ветра, жернова мололи пустоту. Хозяин собирал из лотка серую муку и продавал путникам как средство от воспоминаний.
— Не работает, — предупредил он.
— Зачем продаёшь?
— Путники спрашивают. Я говорю, что со мной не помогло, а они всё равно берут. Думают, я мало съел.
У мельника было два совка. Малым он отмерял муку, большим выгребал землю из лотка, когда серое вещество становилось мокрым. У порога стояли мешки. На одном углём написали «не брать детям», на другом — «не разводить водой». Между мешками спала кошка. Рэн коснулся жернова ладонью через рукав: камень был тёплым, хотя рядом не горело ни свечи.
— А ты покупал? — спросил он.
Мельник посмотрел на лоток.
— Ел три ночи подряд. Всё помню. Только живот заболел.
Рэн убрал руку. Хозяин предложил обычной муки из другого мешка. Самурай отказался: без костра она не стала бы ужином. Мельник отрезал ему кусок вчерашней лепёшки и попросил придержать заслонку, пока он вычистит комок из желоба. Рэн держал правой рукой. Мельник работал коротким скребком, пальцы берег от вращавшегося колеса.
Рэн спросил об Элиане.
Мельник видел группу. Молодой маг пытался остановить колесо, женщина не позволила. Гремлин разобрал половину лотка. Гнорна расплатилась за ремонт до поломки.
— Гнорна оставила деньги на крепёж, — пояснил мельник. — Гремлин разобрал лоток, очистил желоб и собрал заново. После него две шайбы остались. Я нашёл их, когда путники уже ушли.
— Маг хотел уничтожить муку?
— Он хотел понять, почему жернова двигаются. Я сказал, что внутри бывают куски другой мельницы, а на ней ещё работают. Если остановит мои, может придавить человека там. Женщина услышала сразу. Он ещё держал ладони поднятыми, будто я предложил слишком неудобное условие. Потом опустил.
— Видел другую мельницу?
— Через лоток. Когда выгребаешь грязь, иногда видно руки. Я не советую туда лезть. Гремлин очень расстроился.
У нижнего крепления лежали две медные шайбы. Рэн посмотрел на них. Мельник кивнул, затем пошевелил скобу: без шайб она ходила вдоль стержня. Он собирался вставить их, когда остановится колесо.
— Потом маг достал белый клык, — продолжил хозяин. — Сел у жернова, держал в руках. Сказал, разговаривает с драконом. Я слышал только его: спрашивал, можно ли скрепить обе мельницы одним заклинанием. Ответа мне не было слышно. Он пересказал: дракон велел сперва узнать, не мельница ли на другом конце держит эту. Иначе сломает обе, а там ещё работают люди.
— Перестал пробовать?
— Да. Гремлин нашёл проход под лотком, крот туда не пошёл. Упёрся лапами, срыл землю сбоку. Там доска сгнила. Могли провалиться, если бы полезли вслед. Рыжая поставила подпорку. Вот после этого можно стало чинить. Клык маг убрал; за него никто работу не сделал.
— Они спорили о городе, — сказал мельник. — Маг хотел войти первым. Женщина спросила, что ей делать, если за ним сразу закроется проход.
— Он послушал?
— Нет. Но запомнил.
— Откуда знаешь, что запомнил?
— Повторил ей, прежде чем ушли. Сказал: «Если проход начнёт закрываться, не стой за мной». Она ответила: «Тогда не становись между мной и выходом». Мне пришлось отвернуться. Слишком похоже на разговор с моей женой перед паводком.
Мельник перестал скрести. Ветер вращал колесо всё так же медленно.
— Она вернулась? — спросил Рэн.
— Да. Мы живём здесь двадцать лет. Сейчас она ушла к нижнему двору. Если хочешь расспросить о паводке, спроси у неё. Я с тех пор у воды один не работаю.
Он выправил заслонку и забрал у Рэна её вес. Самурай отошёл, размял правую ладонь.
Мельник указал к озеру.
— Туда. Только правую дорогу после белого камня не бери.
Предупреждение двойника повторилось.
— Что там?
— Возвращаются без имени.
— Ты сам видел?
— Видел мужчину. Он помнил, откуда вышел, знал, кому должен деньги. Не мог сказать, как зовут. Мы спросили его жену, она тоже не вспомнила. До белого камня обходили по левой стороне. После него пошли направо. Я не знаю, что там с ними сделали.
Рэн приподнял ремень мешка. Внутри лежало письмо для незнакомой женщины. У него самого было имя, уже произнесённое в городе раньше встречи. Потерять его ради проверки предупреждения — слишком дорогой способ показать, что никто не решает за него.
— Где камень?
— У старого вяза. Белый, с выбитой мерой воды. Не бери кусок с собой: он держит край дороги. И не пытайся исправить надпись. Мера относится к другому озеру, не к тому, куда попадёшь.
Рэн заплатил за лепёшку. Мельник взял монету, сдачу дал другой, более потёртой. Сначала положил её на стол, подождал, пока перестанет бледнеть, и только после этого подвинул гостю.
Рэн выбрал левую.
У белого камня он задержался. На правой тропе лежал тёмный лоскут, похожий на край его рукава. После встречи с двойником этого хватило бы, чтобы полезть проверять. Рэн посмотрел на собственную одежду: обе полы целы, рукав не оторван. Похожая ткань не была приказом свернуть.
Он провёл лошадь слева от вяза, обходя торчащий корень. Из правой тропы донёсся короткий оклик. Голос был его собственным, но слово растворилось раньше, чем он разобрал. Рэн остановился. Почти повернул лошадь, затем вспомнил поднятую повязку. Тот человек не объяснил дороги, зато потратил силы, чтобы остановиться и предупредить. Самурай пошёл дальше.
У озера жили люди, принявшие Элиана по дороге. Семья жила в перевёрнутой лодке. Отец ловил рыбу в воздухе: леска уходила вверх и возвращалась мокрой. Мать сушила сети под водой, натянув их между камнями у берега. Двое детей собирали капли дождя с травы до того, как те улетали в небо.
Они узнали описание.
Капли ловили плоскими чашками. Девочка водила чашку почти у самой земли, мальчик держал выше и постоянно проливал. Отец велел ему не сердиться на воду. Мальчик ответил, что сердится на чашку. После этого поменялся с сестрой и обнаружил, что новая тоже не слушается.
Рэн остановился у верёвки, обозначавшей край двора. Лошадь пощёлкала губами: у лодки висело сено. Самурай не пустил её к корму без разрешения. Женщина заметила и махнула рукой.
— Пусть ест сухое. Мокрое у нас только завтра станет сухим.
За лодкой стояла бочка с обычной водой. Рэн помог перенести её в тень, потом снял мешок. Отец посмотрел на деревянную подкладку под бронёй, но не спросил. У них хватало вещей, слишком тяжёлых для одного человека; сначала помогали опустить, затем разговаривали.
— Он вернул наш дом, — сказала женщина.
Лодка за её спиной была расколота и стянута четырьмя металлическими кольцами.
— Магией?
— Руками. Магией сначала перенёс на середину озера.
Мужчина рассмеялся.
— Потом женщина с копьём заставила вернуть. Гнорна дала молоток. Он работал до ночи.
Отец показал два новых деревянных ребра под бортом. Одно было короче, пришлось вставить прокладку. Элиан, по его словам, сначала предлагал подогнать длину силой, но женщина с копьём спросила, сколько дней продержится такой ремонт после их ухода. Он взял пилу. С первой доской ошибся, вторую держала рыжая. Гремлин требовал, чтобы ему дали измерить угол, и дети помогали молча, пока он не обнаружил, что меряют разными концами палки.
— Так он всё же починил? — спросил Рэн.
— Вода ночью внутрь не попала. Значит, починил. На завтра гарантии не обещал. Мы бы не поверили.
Женщина поправила у входа подстилку. Под ней оказалась старая доска с небольшими метками: она отмечала уровень воды на каждой стоянке дома. Дом оставался лодкой даже вверх днищем; уйти от озера семья могла, но без него пришлось бы строить всё заново.
— Почему остались здесь?
— Где вода обычная, рыбу берут до нас, — сказал отец. — Здесь можем успеть. Когда перестанем, уйдём. Не думай, что ждали мага с молотком с самого детства.
Рэн оглядел узлы на сетях. Почти все были одинаковыми, два новых выглядели крупнее. Человек с четырьмя кольцами работал тут неловкими пальцами, рядом с людьми, умеющими делать это без колец. После него лодка не стала дворцом. Просто ещё одну ночь не пропустила воду.
Рэн показал пластину брони Колосса.
Девочка коснулась металла и сказала:
— Папа говорил, там тоже было чёрное.
Мать отдёрнула её руку.
— Когда?
— После большого грома. Ночью гора двигалась.
Мужчина подтвердил: на юге три раза дрожала земля. Потом нашли провалы размером с дом. По одной стороне ложбины они шли к перевалу. Если принять их за шаги, кто-то двигался прочь от Северана.
— Ты ходил до следов? — спросил Рэн.
— Я. Она со мной. Детей не брали. У края провала земля шла вниз, как по лестнице. От колёс так не бывает. Сначала думал, обрушился склон, потом нашёл второй и третий. На камне осталась тёмная полоска. Я не соскребал. Рассказал дочке про цвет, теперь сравнивает со всем чёрным.
Рэн повернул пластину другой стороной. Семья не пыталась продать ему направление или попросить оружие в обмен на рассказ. Мужчина показывал, где шёл сам, где остановился, до какого места смог дотянуться. Когда Рэн спросил, видел ли тело великана, ответил сразу: нет.
— А если следы старые?
— До грома там сушили сеть. Я вбил колья. После — один был у края, второй внизу. Вытащил не сразу. Земля сдвинулась ночью. Только гром здесь бывает раньше дождя и раньше собственного звука с другого берега. День по нему не назову.
Женщина назвала ночь по сорванному улову. Не по числу: числа у озера иногда возвращались. Рэн сопоставил гром, рассказы с поля и направление южного пути. Хотел получить один день, но сеть сохла внизу, пока сухая лодка стояла под водой; даже собственный улов семье приходилось считать по месту, а не по общему утру.
— Вы видели великана? — спросил он.
Женщина покачала головой. Мужчина предложил проводить до первого провала после починки крепления: там ещё оставался вытащенный кол. Можно было посмотреть, что лежит под сдвинутой землёй. Рэн посмотрел на левое плечо хозяина; тот уже тянул сеть из воды, не притворяясь проводником всей южной дороги.
— Сегодня не успею, — ответил самурай.
Он не спросил, сколько займёт путь, и перестал смотреть в сторону перевала.
Рэн сел у воды. Лошадь подошла и стала рядом. Он уткнулся лбом в её шею, позволив себе не следить за берегом. В сумке лежал уголок брони. Если бы там оказался хозяин этой пластины, пришлось бы снять мешок, подойти к огромной ладони и назвать весь пройденный путь. В воображении ладонь оставалась неподвижной. Рэн мог вспомнить её тепло, но представить новое движение не позволял себе.
Отец не прервал молчание. Достал из воды сухую сеть, разложил на камнях. У его ног появились мокрые пятна, затем исчезли. Это место продолжало жить своей странной работой, пока Рэн пытался вернуться к обычному дыханию.
В совете осталось запечатанное письмо. Рэн представил дорогу обратно, дверь перед писарем и собственный вопрос о друзьях. Затем поправил мешок с бронёй и попросил хозяина показать крепление сети.
Рэн остался у семьи до утра. Починил крепление сети, принёс дрова, позволил детям кормить лошадь. Они дали ему сушёную рыбу и белый камень.
Крепление не поддалось сразу. Рэн прижал узел пальцами, пока отец протягивал новый шнур. От натяжения сетка съезжала с камня; он подхватил её коленом. Узел пришлось переделать дважды. Отец ослаблял натяжение и просил повторить. К третьей попытке самурай понял движение.
Дрова лежали выше по берегу. Рэн носил их короткими вязанками, не нагружая левое плечо. Мальчик пошёл рядом, сначала повторял его шаг, потом начал спотыкаться на слишком больших расстояниях. Самурай замедлился. Девочка осталась у лошади; спросила, может ли дать ей рыбу. Рэн сказал, что лучше сено. Она не обиделась и принесла сено, будто обычный ответ и был всем, ради чего спрашивала.
Вечером они ели у перевёрнутой лодки. Мать попросила не держать оружие над детскими чашками. Рэн положил меч у стены с другой стороны входа, нож оставил рядом с доской для хлеба. Она посмотрела на деревянную рукоять, потом на его лицо. Он не стал объяснять, как нож пережил чужую ночь у костра.
Спросили, кому принадлежит чёрное железо. Самурай ответил: другу. Мальчик хотел узнать, почему друг настолько большой. Рэн сказал, что сам не знает. Мальчик посмотрел на металл, потом на отца; тот подвинул ему чашку и велел не трогать острый край.
Рэн уснул не сразу. Проверил письмо Танны, провёл пальцем по закрытому клеевому шву. Рядом дети спорили, кто утром первым пойдёт за водой. В этом споре не было ни города, ни Колосса, ни его собственной охоты. Он слушал, пока голоса не стихли, и только потом закрыл глаза.
— Положи у воды, когда дождь пойдёт вверх, — сказала женщина. — Если камень станет чёрным, уходи. Если исчезнет тень — жди грома.
— Ты так проходила?
— Нет. Один человек оставил нам камень, вернулся за ним и объяснил. Потом оставил снова. На этот раз не вернулся.
— Значит, не уверена.
— В нём — нет. В том, что не надо стоять на чёрном берегу, уверена. Там сети уходят без верёвок.
Рэн убрал камень отдельно от ножа.
Перед рассветом на юге дрогнула земля.
С озера пришли круги. Ближайший берег ещё оставался неподвижным, а круги уже расходились к нему, будто вода получила толчок до земли.
Рэн приложил ладонь к почве.
Дрожь прошла под основанием пальцев, стихла, вернулась чуть слабее. Похожую тяжесть он знал по ночам возле крепостной брони. Пальцы напряглись раньше мысли. Рэн подождал ещё одного толчка, надеясь узнать промежуток между шагами. Вода у берега остановилась, затем побежала обратно к середине. За спиной лошадь переступила, и под ладонью ответил новый удар — слишком тяжёлый для её копыта.
— Откуда идёт? — спросил он вышедшего из лодки хозяина.
— Сегодня с юга. Вчера отсюда же шло назад. Я на таком грохоте колья второй раз не ставлю.
Рэн убрал ладонь. На пальцах осталась влажная земля. Он мог чувствовать толчок, не его владельца; не получал вместе с тяжестью ни имени, ни дня. Руна возле гарды не согрелась и не дала иного ответа. Он коснулся мешка с бронёй, проверяя знакомый вес, и закрыл глаза.
На миг ему захотелось поверить, что эти шаги продолжались после поля. Затем вспомнилось море пустого дыма в рассказе Харга. Дым он принял за последнюю минуту Колосса, хотя Харг не называл её последней. Дрожь оставил без даты. Самурай уже знал, какой из двух пробелов не станет проверять.
В сумерках перед восходом берег дрогнул ещё раз. Хозяин постоял босиком на земле, затем взял крепление сети. Рэн помог натянуть шнур. Здесь у них была общая работа с проверяемым результатом; ни один не мог назвать шаги великана настоящим утром.
Самурай помог перенести сеть, расседланную лошадь отвёл к воде. Пока дети собирали сухое сено в дорожную вязанку, он заметил за озером башню. Вчера там было два холма. Башня стояла далеко, в сером воздухе, и исчезла раньше, чем он нашёл её снова между ветвей.
— Дорога назад? — спросил Рэн.
Женщина посмотрела на берег.
— Сегодня так выглядит. Ты сам увидишь, когда выйдешь.
Он поблагодарил за ночь и корм. Сушёную рыбу завернул рядом с лепёшкой, белый камень спрятал в карман. Письмо лежало отдельно, сухое. На левой руке новой повязки не было. Рэн посмотрел на неё, затем на тропу. Он не пошёл вслед за двойником на правую дорогу. Этого хватало, чтобы продолжить путь, но не объявить себя свободным от всех его решений.
За первым поворотом озеро осталось справа, за вторым — тоже. К третьему из-за холма проступила знакомая разрушенная стена. Рэн не пытался спорить с расстоянием. Остановил лошадь, проверил, что след подков остаётся на почве, и пошёл к стене пешком. Ветер принёс дым, запах ржавчины и сухой стук небольших молотков.
К полудню он увидел поле Северана.
Там уже продавали железо.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
