Праздник в семи цветах
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.1
Глава единственная: Рождение в семи цветах
На левой ладони Эстер читалась смерть. Она не могла оторвать взгляда от руки, на которой жестокий фатум оставил злую шутку. К такому нельзя быть готовой, о таком невозможно просто взять и перестать думать. За несколько секунд её жизнь перевернулась с ног на голову, да так, что аж во рту пересохло.
Раньше (она готова была поклясться, что ещё вчера!) этой метки не было, но у плохих новостей есть привычка появляться неожиданно. И нет ничего хуже, чем когда перед твоим лицом щёлкают пальцами, пока ты хочешь провалиться сквозь землю. Не понимают всей трагичности ситуации. И даже если расскажешь — не поймут. Не поймут, и всё тут.
— Эстер, тук-тук, — потешалась Хлоя. — Приём, приём.
— Да, я передам. Сказала же, передам, чего щёлкать?
— Не сказала, поэтому и щёлкаю. Улетела куда-то.
— Нет. Нет, не улетала я никуда. И вообще, холодно на крыше с целый час торчать. Пошли.
— Я ещё посижу немного. Встретимся через минут тридцать. Оставляю за собой право опоздать.
— Ладно. Как знаешь.
Эстер бросила холодное “пока” и покинула крышу. Надеялась, что прозвучало не сильно грубо. Нужно поменьше нервничать. Последнее время она вся на иголках. Главное — не смотреть на ладонь. Там трагедия. Трагедия! К трагедиям Эстер относилась с опаской.
Она не спеша спускалась по ступенькам, но дольше, чем на пару минут, спокойствие сохранить не удалось. Краем глаза заметила какое-то движение и выглянула в окно. От увиденного захотелось просто схватиться за голову. Кошмар, самый что ни на есть. Без малого настоящее побоище!
На тренировочном поле две силы пытались удушить друг друга. Такое нельзя было назвать спаррингом — битвой насмерть, да и то в лучшем случае. Лёд и гравитация давили друг друга, проявляя свою по-настоящему опасную сущность. Пракси сражался с Мией так, будто хотел её смерти (по-настоящему). Невероятно высокий темп, где никто не давал лишней секунды, чтобы прийти в себя. Просмотрел, не уследил или отвлёкся — и боги его знают, чем это обернётся.
Эстер открыла окно и окликнула. Никакой реакции. Лёд разлетался и трещал, как сброшенное с крыши стекло. В Мию метнулись три ледяных шипа, но те не успели долететь и устремились прямо вверх. Оба прыгали и надолго зависали над землёй: парень из-за груды льда под ним, а Мия так и вовсе просто парила. Пракси приближался, а его соперница старалась держаться на расстоянии. Ей было рано сталкиваться с его реакцией и навыками. Мия не медлила, не оставалась на одном месте и это походило на страшный, опасный для жизни танец.
Темп нарастал и нарастал. Всё это стало выглядеть просто вопиюще. Оттолкнувшись от ледника, Пракси оказался прямо над Мией и материализовал под ногами такой же большой ледник. Тот на секунду завис, а потом метнулся так, будто им выстрелили.
Дальше Эстер не смотрела. У неё самой похолодели конечности, и она рванула вниз по лестнице ещё быстрее, чем летел тот айсберг. Пробегала по две-три ступеньки, буквально прыгая и не боясь подвернуть сразу обе ноги. Редко когда ей хотелось чертыхаться, но такие прецеденты способны довести до белого каления.
Навстречу поднимался Сандер, и первая мысль, которая проскочила в голове, — только бы не напороться на его клюв. И маска может поломаться, и самой Эстер от этого будет мало приятного. Тот завидел её и поднял руку, чтобы поприветствовать.
— О…
— НЕ СЕЙЧАС!
Пули Кейтлин так не летали, как Эстер промчалась мимо него. Девушка оказалась на первом этаже, в задней части замка. Ладони со всей силы толкнули массивные ворота, и она выбежала на тренировочную площадку. Первое, на что упал взгляд, пока она подбегала, — Мия. Та вся промокла, это было видно по одежде и волосам, едва стояла на ногах, очень тяжело дышала и смотрела на Пракси. Здоровая и живая. Всё остальное потом, а это — самое важное.
И весь тот ком, тот огромный шар возмущения и осуждения, который она готова была вывалить на своего друга в эту самую секунду, разбился об один лишь жест. Только Эстер приблизилась, Пракси выставил в сторону указательный палец, как приказ остановиться и не вмешиваться в разговор. В отличие от Мии, он даже не поворачивался, но, конечно же, знал, кто стоит рядом. Жест был достаточно серьёзным, чтобы его проигнорировать. Эстер ждала.
— …и я не первый раз говорю думать головой, Мия. В первую очередь — стратегия, а потом — слепые удары. То, что ты попробовала пробурить ледник, — это пыль, это ничего не стоит. Ледник пропилил я, поэтому в настоящей ситуации от тебя осталось бы мокрое пятно.
— Да.
— Головой работай. Отлети в сторону. Откинь ледник. Достаточно даже просто перенаправить его на несколько градусов. Напролом идти нужно, только когда уверена в себе на миллион процентов из ста. А твой уровень боя хорош, только вот закончила ты этот спарринг просто позорно. Три из десяти, если тебе нужна оценка. Это просто пыль.
— Я поняла. И буду стараться.
— Я знаю, что ты, Мия, можешь быть эталоном, — строго продолжал он. — Ты — человек, который может отточить всё так, что на тебя будут равняться. Сейчас на тебя равняться не хочется. И даже расценивать тебя как равного соперника не хочется.
— Исправлюсь, — кивнула та.
— Я надеюсь. На сегодня всё.
Айсберг-бублик подлетел вверх и брызнул дождём, капая на кожу холодной водой.
— Привет, Эст.
Пракси развернулся и направился в замок, туда, откуда прибежала Эстер. Хорошим настроением он не пестрил. Девушка растерялась. Первые несколько секунд не знала, что важнее. Комок негодования, он-то никуда не делся, хоть и чуть уменьшился. Но Мия была важнее, чем плохие слова. Пока Пракси уходил, Эстер метнулась к промокшей бедняге.
— Ты как? Замёрзла?
— Околела слегка. А так нич-ч-чего такого.
— Не бери его слова в голову, пожалуйста.
— Порядок, — изрядно устав, улыбнулась та. — Но ведь это так. Он прав. Я ничуть не обижаюсь.
— Прими тёплую ванну, а то ты до нитки аж. Можно заболеть.
Они взялись за руки, и Мия, глянув подруге за плечо, села на траву. Потом закрыла глаза и очень устало выдохнула. Рука Эстер легла поверх её руки как знак поддержки.
— Да. Пару минут. За меня не волнуйся. Порядок. И спасибо тебе.
— Хорошо. Да, приди в себя. Сделать тебе чай?
— Не нужно.
— А ванную?
— Правда, не нужно, Эстер. Я ценю, но нет.
— Ладно. Больше никогда не соглашайся на такое. Это может страшно кончиться.
— Я…
— Сейчас подойду. Одну секунду.
Эстер ещё чуть выждала и встала. Беспокойство прошло. Она побежала к массивной двери и всё же нагнала уходящего. Стоило его окликнуть, как он остановился и развернулся.
— Вот скажи мне, разве можно так? Ну вот разве это нормально? Я тебе скажу — так нельзя! Кошмар какой!
— Почему?
— Это опасно. Тренировки тренировками, но ставить жизнь под угрозу — это ненормально. И так нельзя, понимаешь ты это или нет?
— Ну как это? — Пракси был на удивление расслаблен. — Как это нельзя, когда на самом деле можно?
Эстер застопорилась и не знала, что ответить. Её будто не услышали.
— Ты… Так, слушай, я ничуть не сомневаюсь в твоём аромате и способностях.
— А в Мие сомневаешься?
— Что? Нет, я…
— Я тоже. Она человек с невероятным потенциалом. Что же тогда его не раскрыть?
— Пракси, ну не такими же жертвами!
— А чем, Эст? Словами? Теориями?
— Ты… Вот почему ты такой упрямый баран? Тебе так сложно уловить, что я говорю? Ты ведь всё понимаешь.
Тот горделиво рассмеялся и пожал плечами, мол, не знает.
— Пусть она примет душ. Всё же хорошо обошлось, так что пусть согреется. Когда насмерть пришибу — вот тогда и ругай. А я пока по делам.
— Ага, — Эстер нахмурилась и сочла, что лучше закрыть тему. — Только ничего не планируй особо. Хлоя просила зайти в Перекрёсток[1] к половине третьего. Расскажет детали.
— Я успею. Эст, извини, если вывел тебя из себя. Относись проще, пожалуйста, — бросил Пракси и, наивно полагая, что этой фразой сбросил с себя всю ответственность, пошёл дальше по коридору.
— Ну-ну… Удачи с делами.
-----------------------------------------------
[1] Перекрёсток — зал на первом этаже замка, в котором проходят совещания по поводу предстоящих заданий. Ради обычного отдыха туда входить не положено, потому в Перекрёстке можно обсуждать план действий, не боясь, что кто-то помешает.
Пракси поднялся на четвёртый этаж и открыл нужную ему дверь. Ту, что была за поворотом и почти в самом конце коридора. В ничейной комнате находилось два человека: Скай и Эйдан. Помещение было странного формата — это каким-то образом помогало смягчить навязчивые мысли последнего. Стены, пол и потолок были обклеены обрывками бумаги мягкого голубого цвета. Листочки были склеены между собой широкой липкой лентой, и комната приобретала серо-голубые тона. На полу была целая куча подушек: их было настолько много, что, чтобы наступить на пол, нужно было ещё постараться.
Завидев друга, Скай поднялся и тихонько вышел к нему, оставив дверь едва-едва открытой.
— И как?
— Болтаем.
— Всё плохо?
— Кажется, стабильно. Но я не до конца уверен. Ты такие вещи лучше различаешь.
— Понял. Хочу поговорить с ним. Можешь подождать недолго? К половине нам нужно быть в Перекрёстке. Как раз вместе пойдём.
— Подождать? Да, конечно. Не вопрос.
Пракси признательно кивнул и зашёл внутрь. Он не снимал обуви и шагал прямо по подушкам. Дверь позади закрылась.
Здесь было довольно тихо. Эйдан смотрел в потолок и курил самокрутку. Не отрывал взгляда, даже когда к нему подошли.
— Как твои дела, Эйд?
— Пракси, — в усталом голосе читалась лёгкая паника, — дверь же закрыта?
— Да.
— Тогда ляг.
Он послушался. Тоже лёг на спину и уставился на потолок. Какой же у табака всё же гадкий запах.
— Синиц не видишь над нами?
— Не вижу. Я вижу потолок.
— Да, — в его спокойном голосе слышалась едва уловимая горечь. — Так-то оно хорошо. Было бы странно, если бы ты видел синиц.
— А ты видишь?
В таком состоянии разговоры с Эйданом часто тянулись очень долго. В голове успевали промелькнуть вполне целостные мысли. Поначалу Пракси задавал себе вопрос, когда же он услышит ответ. Почему Эйдан так долго молчит? Медленно дышит или несколько раз затягивается, а потом отвечает. Он почти никогда не произносит пустых слов. Поэтому это нормально — фраза раз в минуту. Привычное, если задуматься, дело.
— Ага. У меня в голове такая драма развернулась. Даже не представляешь, друг.
— Это связано с синицами?
Пока Пракси дождался ответа, прошло тридцать восемь секунд. Зачем он каждый раз это считает?
— Нет. Слово γνώσις, тебе знакомо?
Он часто произносит неизвестные слова. Их сложно было даже воспринять на слух, не говоря уже о том, чтобы понять их значение. Иногда Пракси встречались знакомые, но только иногда. В голове Эйдана, скорее всего, было куда больше слов, чем знал весь материк, что уж говорить об их замке.
— Первый раз слышу.
— Есть такое знание в нашем мире, — Эйдан настолько глубоко затянулся, будто хотел прожечь дымом лёгкие, если бы это было возможно. — Разумная форма знания. Его носят только несколько живых существ. Несколько существ на всей планете, представляешь? Или даже одно. Зависит от знания.
— И Ошитсунэ тебе о нём рассказал, я прав?
— О, да. Передал от самого начала и до самого конца. Секунда, и всё.
— Без слов, что ли? Как же он за секунду тебе это передал? Ты говорил, это что-то вроде шипения или шёпота в голове.
— Пракси, — то ли вяло, то ли болезненно рассмеялся парень, — если ты в своей прекрасной жизни встретишь хоть кого-то, кто объяснит тебе картину без единого слова, знай — у него есть ответы на вопросы, о существовании которых ты не подозреваешь. Но ты не встретишь. Думаю, что не встретишь.
— Я не понял тебя.
— Что понимать-то? Ты просто начинаешь знать. Есть вещи, которые невозможно записать буквами, звуком или чем-то ещё.
— Ты хочешь этим знанием поделиться со мной? Так?
— Я хочу тебе его отдать. Понимаешь, γνώσις исчезает из головы передавшего и поселяется в голове того, кто услышал. Оттого полнота картины никогда не редеет. Важно только отношение человека к тому или иному γνώσις.
— Эйд. Проще, пожалуйста.
Тот закивал. То ли стыдливо, то ли печально, будто ему только что о чьей-то смерти рассказали.
— У меня в голове мусор. Забери его. Я не могу с ним спать. И жить. И ничего не могу.
— Тогд…
Эйдан закрыл глаза и показал пальцем, что начинать говорить не стоит. Словно молил: “Подожди, пожалуйста”. Долгая пауза, слишком долгая даже для него.
— Это нечестно. Ты — самый родной человек, что у меня есть. Но у тебя другая голова. Я-то всё прокручиваю наяву. Ошитсунэ мне помогает в этом. А тебе будет проще. Поэтому забери это знание.
— Говори. И отдавай мне его. Меня ты мало чем сможешь напугать.
— Слишком громкие слова. Даже для тебя.
Он докурил одним длинным затягом. Таким, каким люди не затягиваются. А потом, когда его лёгкие были заполнены дымом, Эйдан приоткрыл рот, и серое ядовитое очарование постепенно начало выветриваться. Так продолжалось три минуты. К такому нельзя было привыкнуть. Этот человек мог не дышать и пять минут, и хоть все тридцать — такие маленькие факты пугали куда больше, чем всё остальное. Маленькие кусочки человечности, которые трещали по швам всё сильнее.
На грудь упало пару капель потолка. Оттуда, где была щель между двумя листочками голубого цвета. Ситуация начала выходить за рамки дозволенного.
— Эйдан, нет. Нет. Не вздумай.
Друг задумался над тем, действительно ли “нет”. Решил для себя, что действительно. Потолок перестал течь, и всё стало на свои места. А потом его голос стал ещё холоднее, куда холоднее, чем до этого. Не голос Ошитсунэ, но и не его естественный. Что-то среднее и неуязвимо хрупкое.
— Я всё думаю, где он. Каждый день. Где же этот Ошитсунэ сидит? Если бы это был мозг, я бы мог просто раздавить голову и вытащить его. А если в сердце или других органах, почему у меня мысли в решето? Он… — Эйдана сильно передёрнуло. — Внутри. Ошитсунэ в самих мыслях, Пракси.
— А что тебе даст ответ, Эйд? Ты вырвешь из себя кусок себя же самого. Пусть он хоть в руках — ты оторвёшь себе кисти. Ошитсунэ от этого хуже не будет. Я уже не говорю о жизненно важных органах.
— Никаких увечий себе. Никаких. Ни за что. Обещаю. Да, обещаю, — успокаивая себя, повторял говорящий. — Извини за ком мыслей. Я вылавливаю слова их чёртовых озёр. У меня одна удочка, поэтому прости за посредственный улов. Но давай уже о знании, наконец. Тебе нужно его услышать и унести.
— Унесу, будь уверен.
Эйдан посмотрел на Пракси так, будто уже потерял близкого друга. Нельзя было долго молчать. Чем длиннее отрезок тишины, тем хуже становилась ситуация. С Эйданом всё было непросто. В такие моменты безопаснее всего для него было находиться в помещении одному. Он мог сидеть, сидеть, зарываясь глубже и глубже, давая внутреннему голосу съесть сначала разум, а потом собственное тело. Ошитсунэ растворял его почти до полного ноля, но Эйдан отбивался и забирал своё. Два разума делили одно тело, и никто из них окончательно не мог одержать верх. Когда приступы обострялись и Эйдан почти пропадал, бороться ему помогала не сила воли и страх исчезнуть.
А люди. Вот этот парень, что лежал прямо рядом с Пракси, нуждался в близком человеке даже тогда, когда сам переставал им быть. Ему нужны были разговоры, хотя часто на простые чистые фразы он отвечал неразборчивым или болезненным потоком, что делало общение со многими натянутым. Пракси в этом плане был самым важным человеком, потому что, в отличие от других, он редко когда подбирал вежливые слова и правильные темы. Он не церемонился и мог позволить себе говорить с сидящей внутри загадкой по имени Ошитсунэ на равных.
Пракси мог хорошенько врезать. Помимо сгустка кровавой слюны из головы вылетало что-то ещё. Господство паразита над человеком. Чувство абсолютной безнаказанности и контроля. Высокомерие. Нарциссизм. Он умел заговорить так, что страх в первую очередь пробирал Ошитсунэ, а уже потом самого Эйдана. И из раза в раз как-то складывалось так, что, когда нужно лишь немного слов, Пракси не махает кулаками. Но когда слова уже не помогали, парень не гнушался взять паразита за шкирку.
За всё время они уже столько раз общались, что Пракси понимал Ошитсунэ. На дух не переносил, что правда, то правда. Но его язык и повадки знал как свои родные.
— Эйд. Ты ведь сейчас слышишь его, да?
Друг смотрел в другой конец комнаты, давя пальцами на уголки глаз. Выглядел как бомба, которая уже тысячу раз должна была взорваться, но что-то пошло не так. Тишина, в которой прячется хаос. Этот хаос пытаются обуздать, а он пытается вылететь из бомбы, разнеся в щепки всю округу.
— Немного. Самую малость.
Из глаз собеседника полились слёзы. Тогда Эйдан нырнул рукой под одну из подушек и нащупал незнакомую Пракси книгу, которую тут же раскрыл на первой попавшейся странице. Взгляд вскользь пробежал по обложке, но ничего дельного не разобрал. Какая-то драма о цветах или вроде того, ещё и со странным псевдонимом автора, если глаза не ошиблись. Не успел Пракси вчитаться, как Эйдан оторвал лист почти с середины книги, скомкал его и промокнул им свои слёзы.
— Просто успокоиться нужно. Вот и всё. Только и всего.
Эйдан швырнул промокший лист в сторону, снова расслабился, и голос стал как мягкое прохладное течение. На обложке книги удалось разглядеть лишь две двойки, прежде, чем Эйдан отбросил ту в сторону.
— Полегчало?
— Да. Сейчас-сейчас. Я хочу начать, но… но вот что он там стоит? Прямо за дверью, будто хочет послушать. Меня от этого коробит. При всей любви, я сейчас просто встану и разобью ему голову.
— Нет, не разобьёшь. Не забывайся.
Он закрыл глаза и начал размеренно дышать. Чтобы не повторилось. Чтобы всё оставалось таким же серо-голубым, как эта комната. И не нужно ярких цветов и эмоций. Ни крика, ни рычания. Только вдох и выдох.
— Разберись, пожалуйста.
Пракси потряс его за плечи и заставил посмотреть на себя. Тот не сопротивлялся и оставался вялым. Жестом отмёл все ненужные слова.
— Просто разберись.
Пракси поспешно вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
— О, — обрадовался Скай, — закончили?
— Не то чтобы. Я немного задержусь. Ты можешь идти, дружище.
— Всё плохо? — голос тут же стал мрачным и более тихим.
— Нет, просто нам нужно поболтать. Такое, знаешь. Быть рядом в критические моменты и так далее.
— Я знаю.
— Спасибо, Скай. Это ничего себе как важно для меня и всё такое. Сам понимаешь.
— Это уже звучит как официальная благодарность. Ужас тот ещё.
— Да, — Пракси цокнул языком. — Тот ещё. Скоро увидимся.
Я махнул рукой на прощание и уже совсем скоро оказался на улице.
Возле живой изгороди, у оранжереи, собралось чуть ли не ползамка. Бурная дискуссия не столько из-за количества людей, сколько из-за криков Кейтлин, которая всеми силами пыталась что-то доказать такому же громкому Парадоксу. Обычно они объединяются в непобедимый дуэт, который не переспоришь, не заглушишь и не успокоишь, но здесь что-то пошло не по привычному плану. Рядом с ними, вроде в той же компании, а вроде и нет, стояли Тесс, Венди и Мортимер. Они спокойно общались и не вертелись по сторонам, как те двое. Нетрудно догадаться, кто заметил меня первым.
— Что это вы тут грохочете громче грома?
— А? Что ты, никто никому не грохочет, — Кейтлин переглянулась с Доксом и с совершенно несвойственным ей молящим оттенком в голосе попросила: — Скай, милый мой, у нас есть к тебе просьба. Просто скажи “хорошо”. Скажи, я тебя очень прошу, а потом я объясню, что именно “хорошо”.
— Погоди, это так не работает.
— Я тебя умоляю. Работает, если заставить.
— Нет-нет, Леди-револьвер, прекращай хитрить. Даже не вздумай начинать.
— Хорошо, давай покороче — ты нам нужен больше воздуха. У тебя есть свободная минутка?
— Мне сейчас так любопытно, что вы там себе накрутили, что я ни за какие коврижки не скажу “нет”.
Она жестом попросила напрямую ответить на её вопрос, и я решил не изворачиваться — чего уж там.
— Свободная минутка есть.
— Отлично! Докс?
Чудак в зелёном знал, чего от него ждёт подруга. Тесс бодро подскочила к нам, чтобы ещё раз услышать то, что она уже наверняка слышала. Венди и Мортимер стояли немного в стороне: они негромко разговаривали, и этот шум, судя по всему, им не мешал.
— Скай. Если бы ты спросил меня, что есть жизнь, я бы ответил, что жизнь — это звук, — Парадокс начал выразительно, точно из кожи вон лез, чтобы меня впечатлить. — Мы с Кейтлин, как уроженцы севера, знаем это как никто другие. Звук и музыка — это желание жить, это чувство счастья и вообще целая философия, если на то пошло. И именно там, на нашей родине, будет самый…
Он выдохнул. Эта пауза была нужна, чтобы все ещё раз осознали, что это не просто “самый” какой-то там. Нет. Это “САМЫЙ”. То есть вообще не поддающийся сравнению по умолчанию. Я не перебивал, и мы с ним негласно сошлись на том, что я понимаю всю важность происходящего.
— …САМЫЙ масштабный концерт в истории Виоландо. Боги с тем Виоландо, Скай, это событие вселенского масштаба. Я всерьёз думаю, что там будут представители инопланетных цивилизаций, если они существуют, конечно. Это не просто пара песенок в забегаловке под аплодисменты пятнадцати человек, как часто бывает в Эмиронии. О нет, друг мой, нет-нет и ещё раз нет. Ради такого, поверь, стоит научиться путешествовать между планетами и галактиками. И ты должен быть на этой тусиче с нами, потому что такое случается раз в тусичелетие. А, дошло? Тусичилетие!
— Ух ты! — охнула Тесс. — У меня опять мурашки!
— Ты тоже с ними? — спросил я, уже зная ответ.
— Скай, ну ты чего? Конечно же, да! Кажется, это будет одним из самых ярких событий в моей жизни, — от радости она запрыгала на месте. — Мне так интересна вся эта… громкая жизнь, знаешь? Культура Хикаридуса. Ох, мамочки!
— Я понимаю, что это глупый вопрос, — я перевёл взгляд на другую свою подругу, — но… Кейтлин?
Та наигранно посмотрела на свои ногти, демонстрируя собственную важность.
— Я организатор, — гордо бросила она. — Идейный вдохновитель и душа любой компании. Конечно, я там буду.
— Так, а я вам на кой? Простой эмиронский парень, никого не трогаю. Вы же знаете, что моя душа к такому не лежит.
— Ты же путешественник, а Хикаридус на другом материке. Всё логично соединяется в один клубочек.
— У меня немного другой формат, ребята. Да и на задание я вот-вот отчаливаю. Но, правда, спасибо за предложение.
— Мы все отпросились и сразу сказали нас не трогать в эти дни, — весело заметил Докс и давай меня подначивать: — Тебе тоже можем помочь немного пофилонить, мы ведь влиятельные люди. Да и вообще, что значит “не по этим штукам”? Вон, тоже простой эмиронский парень. Но он-то согласился.
Пракси пальцем показал на Мортимера, и меня почему-то сразу пробило на смех. Хохотал себе и не стеснялся — уж больно не складывалась картинка в моей голове. Мы приблизились к двум болтающим тихоням, и те обернулись. Одетый в тёмные цвета, любящий чистоту, аксессуары и эстетику, Мортимер на подобном концерте напрочь рушил законы моего представления о нём. Он — терпение и спокойствие, он — сама медитативность, а не совсем наоборот.
— Не может быть! Тьма-тьмущая, тебе-то что там делать? Они тебя шантажировали?
— Нет, почему? — спокойным голосом сухо отрезал Морти. — Мне просто интересна грань этой жизни. Как бражник мёртвая голова[3], что захотел отдохнуть от жары и улететь в тундру. К тому же, если за это дают хорошую скидку, то почему не помочь?
— Что за скидка, о чём мне уже не сказали?
— Там за каждого приведённого человека дают скидку на билет, какое-то звание и набор чудных безделушек, — радостно протараторила Тесс, но тут же замялась, едва глянув на Кейтлин. — Ну, или… Ничего там не дают вообще. И скидок там никаких нет.
— Суть не в этом. Всё это есть, но это шелуха. Что мне какие-то скидки? Просто моё организаторское сердце захотело собрать побольше людей, только и всего. И мы каждому в замке предложили это, потому что хотим, чтобы было не просто весело. А незабываемо, понимаешь?
— И много наших согласились? Помимо вашей троицы.
— Морти.
Из уст Докса это звучало одновременно и бодро, и прискорбно. Из целой кучи присутствующих согласился всего один, но какой же крепкий орешек они в итоге раскололи, аж гордость брала, было видно! Это не какая-то там Хлоя, что тоже любила шум, веселье и запросто бы сказала «да», если бы не задание. Тут что-то невообразимое случилось.
Мне в голову ворвался образ Мортимера, что надел бы тёмные очки и бодро плясал под эту музыку-электричество, свойственную Хикаридусу. Если бы концерт на него серьёзно повлиял, то этот мистер Тьма-тьмущая выбрал бы себе флайо[1] ярких цветов — совсем из ряда вон выходящее событие. Если рассматривать жителей замка, которые ну вообще никак не смотрятся на огромном концерте с выбивающими барабанные перепонки звуками и, скорее всего, тысячами людей, то Морти был как раз в первом ряду. Примерно так же близко, как и…
— Венди! Тебя-то они хоть не мучали?
— Мучали, конечно, — вздохнула та. — Все их послали куда подальше. Кроме Морти. Но он просто любит острые ощущения и…
— Мы договорились с тобой, — перебила Кейтлин, — что дашь финальный ответ после полуночи. А пока ты думаешь.
— Да. Я помню.
Венди бы не поменяла мнения. Это знал я. Это знала сама Венди. Это знали и Кейтлин с Доксом. Им был важен сам факт, что сиюсекундное сухое “нет” так и не прозвучало.
— Скажи, ты принципиально не поменяешь решение, да? Даже если через час поймёшь, что очень хочешь и жить без этого не можешь?
— Не в том дело. Через несколько дней должно быть солнечное затмение. А это очень важное событие для меня. Мы с Сандером хотим пойти в Сторге[2] и с ребятами посмотреть на него. Для меня оно куда важнее.
— Важнее самого крутого в мире концерта?
— Да, Кейтлин. Самого невероятного и крутого в мире концерта.
— Это, конечно, красиво, но таких затмений ещё будет ого-го. Скукота.
— Дай боги тебе дорасти до этой скукоты. Была бы самым счастливым человеком на свете.
— Я тебя умоляю.
— Тут ты не права, Кейтлин, — вмешался Докс. — Такие вещи — это как раз то, что может потягаться с нашим концертом в крутости, поверь.
Последняя раздражённо цокнула языком и явно была далеко от того, чтобы согласиться. Теперь на месте, где недавно стоял Морти, устроился я сам. Венди аккуратно упёрлась руками о невысокий заборчик и мечтательно смотрела за изгородь. Пока остальные спорили, у нас завязался диалог.
— Честно говоря, сам бы предпочёл концерту такую красоту.
— Когда я в последний раз смотрела на затмение, то не могла прекратить плакать. Будто окутало какое-то неописуемое чувство. Светлая-светлая грусть, наверно. Это дороже любого концерта, который я могу представить.
— Согласен.
— И когда я нахожусь с важными для меня людьми, которых люблю… Мне кажется, можно всерьёз сойти с ума. Тогда я чувствую природу и ритм жизни настолько сильно, что трудно себя сдерживать. Но мы-то с тобой сколько раз это проходили, Скай. Это Кейтлин не понимает. А ты знаешь.
— Знаю. Ещё как.
— Хочу быть рядом с тобой и в этот раз. Давай посмотрим на это вместе?
— Та… — Я упускал очень многое, но тосковать от этого не хотелось. — Мне же на задание. Причём, по забавному совпадению, уже нужно идти слушать, что там да как.
— Точно. Ты говорил, прости.
— Не переживай только. Насмотримся ещё, если на такое вообще можно насмотреться.
— Да.
— Ты только на нашу троицу не держи никакой обиды, сестрица. Ты же знаешь, что у них чуть другие интересы и…
— Я не держу.
Венди искренне улыбнулась, и было видно, что у неё фантастически хорошее настроение. Она умела быть колкой и острой, но в то же время знала, когда нужно спрятать эту черту характера. Сейчас её природа была мягкой и задумчивой. Я, признаться, невероятно любил, когда Венди легонько так, но искренне улыбалась. Именно от этой её улыбки мне почему-то становилось по-настоящему спокойно.
— Я тебя прошу. Сам же знаешь, что я их люблю. И хочу, чтобы они испытали как минимум такие же эмоции, как и я здесь. Но луне сиять ночью, а солнцу — днём. И только так. Поэтому я с ними об одном и том же, но совершенно по-разному.
Я ничего не ответил и поцеловал её в лоб. Потом позволил себе пять минут смотреть в расплывающееся красивое “ничто”. Не фокусировал взгляд на чём-то одном и просто позволил ему размякнуть. “Ничто” оставалось собой, но стало и всем сразу одновременно. Какая бескрайняя и бесценная, эта красота. Мы с Венди её хорошо понимали, на мгновение соприкасаясь взглядами где-то посреди полей.
* * *
Я зашёл в Перекрёсток последним и сел на один из свободных стульев. Ледяных дел мастер постукивал ногами рядом и, как он часто это делает, держал руки в карманах флайо. Эстер же, завидев меня, приободрилась и помахала. Она сидела ровно и имела осанку самой порядочной из отличниц. Настоящая противоположность стекающему со стула зеваке-Пракси.
— Ура!
Хлоя и Фрида стояли перед нами и были в прекрасном, просто восхитительном настроении. Они хихикали о чём-то своём, и последующие фразы Хлоя произнесла с улыбкой на лице. Никак они не вязались с тем, что дела и правда пахнут жареным.
— У меня отличные новости. В общем, товарищи, у нас проблема. Ну, не будь проблемы, я бы вас тут не собирала, так же? Спасибо, что проявили инициативу и всё такое, и всё такое.
— Можно Фрида будет говорить? — вмешался Пракси. — Просто уже пастила из слов какая-то начинается.
— Фрида здесь — моя личная декорация. Вы можете смотреть на неё и миловаться, но говорить буду я.
Та скромно махнула рукой и подыграла — закрыла глаза и на пару секунд замерла. Они заняли свои места напротив нас, и вскоре улыбка с лица Хлои спала окончательно. Рассказчица постучала кулаками по столу и закинула ногу на ногу — она часто так делала, когда начинала что-то рассказывать.
— Слов нет. Всем нам, кто хотел попасть в Чароит[3], повезло. В этот раз нас занесёт именно туда. Хотя здесь такое… — Хлоя насупилась. — Окраины. Скорее, это деревня, чем нормальный город, но потерпим. Суть в чём — там с каждым днём всё больше и больше людей теряют возможность говорить. То есть буквально, да. Судя по полученному письму, они ни с того ни с сего становятся немыми. Шестьдесят три бедолаги, если верить отправителю. Жили себе, жили, и бац… — Хлоя протянула невидимую молнию у рта слева направо. — Представляете?
— А что ж в этом хорошего? — в голосе Эстер явно слышалась досада.
— А?
— Ты сказала, что отличные новости. Но у людей большие проблемы.
— Ага. А у нас работа. Нам платят за то, что мы решаем проблемы. Эстер, доброе утро.
— Я понимаю. Но ничего отличного в этом нет. Отлично будет тогда, когда проблемы не станет, и мы её решим.
— Да. Я это и имела в виду.
— Стоп-стоп. Ну, вопросы, конечно, есть, — вмешался Пракси. — У вас есть догадки? Стратегии? Или мы едем наобум?
— Есть. Мы почти на добрые девяносто процентов уверены, что это какой-то скользкий тип использует свой аромат не во благо. А может быть, их несколько, не знаю. Условно назовём их “Объект Ё”. Я с Фридой и Сорроу думали об этом, и других адекватных версий у нас нет. Не знаю только, зачем “Объект Ё” делает это. Может быть, социально неадаптированный, может быть, шантаж, может быть месть или что-то ещё.
— Кто заказчик?
— Староста этой деревни. Приедем и будем отталкиваться от его слов.
— Это понял.
— Интересно, — очередь перешла ко мне, пока взгляд прыгал на каждого сидящего, — а почему ты такую необычную команду решила собрать? Совсем не классический состав. Ты, так понимаю, тоже с нами?
Хлоя была в отличном настроении, и ей хотелось подурачиться. Она понарошку надела на глаза очки и очень уж уверенно посмотрела мне в ответ. Не переигрывала и палку не перегибала, но всё же позволяла себе быть несерьёзной.
— Это не я с вами, а вы со мной. И что тут необычного? Нам нужен человек, который умеет создать всё, что может пригодиться, привет, Эстер, задира, что может помахать кулаками, если какая беда или опасность, человек, что умеет искать там, где другие не ищут, и та, кто решает все проблемы при помощи слов. Поверь мне, Скай, я кому только не предлагала. У Венди праздник чего-то там, половина замка вообще уезжает за океан, а у кого-то звёзды не сошлись. Вкалывать, получается, остаётся нам. Самым ответственным.
Фрида впервые за всё время переняла на себя инициативу. Она часто повторяла информацию о задании, но уже на более серьёзных тонах. Хлоя же часто витала в облаках и могла себе позволить — большинство заданий, на которые она отправлялась, заканчивались быстро и качественно. Это несерьёзное поведение пропадало сразу, когда от неё начинало что-то по-настоящему зависеть. А раньше, считала она, попросту нет смысла рвать на себе драгоценные волосы.
— Ещё раз, ребята. Как сказала Эстер, в этом, конечно же, нет ничего хорошего. У людей пропадает дар речи в прямом смысле этого слова. Вам четырём нужно найти причину, и если это человек, выяснить у негодяя, как предотвратить, и, не менее важно, вернуть голоса людям, если это ещё возможно. Вот и всё. Вы это сделаете быстро и без особого труда, я не сомневаюсь.
— Оу! — Эстер подняла руку вверх.
— Да?
— А что делать с этим “Объектом Ё”? Заключение?
— Здесь зависит от мотивов. Как по мне, это преступление, но нужно разобраться куда тщательнее. И уже потом можно будет прийти к общему решению. Под вашей ответственностью решить — везти его сюда или разбираться на месте.
— Поняла.
— Мы поедем на омнибусе[4]? — Такое стоило уточнить сразу, потому что меня волновало, насколько устану по прибытии. — Или нужно будет лететь на Йерни[5]?
— Первое, — только Фрида кивнула, и от сердца тут же отлегло. — Дело срочное, но на Йерни вы туда просто не долетите. Хлоя уже разобралась с этим. Завтра к семи утра извозчик будет ждать. И насчёт проживания в Чароите. Послушайте, пожалуйста. У бабушки Эстер в этой деревушке живёт очень давняя подруга, которая сдаёт жильё. Она любезно согласилась подсобить и разместить вас, на сколько потребуется. Хлоя, перестань кривиться, пожалуйста.
— Там просто здоровски! Бабушка много раз туда приезжала и всегда оставалась в восторге. Не переживайте.
— Без проблем, — даже не нужно было поднимать голову, чтобы понять, что Хлоя лукавит.
— Может, ещё какие-то вопросы, ребята?
Я лишь на секунду взглянул на Хлою, но этого хватило, чтобы она как бы невзначай пожала плечами, мол, “ничего не поделаешь, придётся ночевать невесть где”.
— Если что, Фрида, они у меня спросят.
— Да. У вас есть ещё целый вечер, вдруг что в голову придёт. В таком случае, надеюсь, всё начнётся и кончится хорошо. Пусть дело и не самое сложное, лучше набраться сил перед завтра. Но если сегодня не придёте на ужин в трапезную — пеняйте на себя.
--------------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Фла́йо — верхняя одежда в Эмиронии. Представляет собой накидку из толстой ткани по типу габардина. Зачастую имеет длину ниже колен, шлицу, стоячий воротник и орнамент на внешней и внутренней стороне рукавов.
[2] Сто́рге — маленький детский приют, который находится недалеко от замка. Схожесть Сандера и Венди в важных для них вопросах привела к идее выкупать детей на аукционах и помогать им адаптироваться к миру. На момент рассказа в приюте находятся четверо детей.
[3] Чаро́ит — город на западе Эмиронии, состоящий из центрального региона и большого количества подчинённых деревушек и городков.
[4] О́мнибус — вид транспорта, распространённый на Эмиронии. Представляет собой запряжённую животным повозку, что может вместить от одного до пары десятков человек.
[5] Йе́рни — бумажное создание, обычно похожее на ската, которое Скай использует для небольших перелётов. Они часто рвутся и промокают, поэтому Скаю приходится создавать новых, но любое такое творение всегда называется одинаково — Йерни.
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.2
Рано утром их ждал омнибус. Ранний подъём всегда бодрил Эстер сильнее, чем пробуждение ближе к полудню. На других не было лица, и это, конечно, выглядело скверно. Утренняя природная энергетика — вещь очень, очень сильная, и никому не стоило пропускать её мимо. Достаточно было встать, широко раскрыть глаза, выпить стаканчик воды с лимоном и ощутить холодный весенний ветер, который заряжает чуть ли не на целый день.
Омнибус оказался большим, состоящим из двух отсеков для пассажиров — заднего и того, что около извозчика. В дорогу их провели Фрида, Мортимер и Моника. Фрида — потому, что всегда всех провожает, даже если очень хочет спать (но только зачем так себя мучить?), а остальные — потому, что были ранними пташками и, как сама Эстер, тоже чувствовали эту утреннюю энергетику природы.
— Кстати-кстати. Я видела это прекрасное зрелище с крыши. Ну, между тобой и Мией. Шикарно выглядело, — отдала какие-то абсурдные почести Хлоя.
— Не знаю. Спарринг как спарринг.
— Она как в бою? Крепчает?
— Постепенно. Стала развязнее, чем вот та неуверенная пушинка, когда только к нам пришла. Умница, — ответил Пракси. — Но любой удар, который летит не прямо в лоб, почти всегда пропускает. Ей пока сложно смотреть и что там вверху, и по сторонам, и внизу. Но ей нужно что?
— Прак…
— си…
— …ка! — они с Хлоей по-дурацки воскликнули, якобы были на одной волне… — “Праксика”, верно! Практика с Пракси. А если без дуростей, то ей бы больше тренироваться со всеми нами. И нужно желание. Но желания у неё больше, чем бабочек у нас в оранжерее.
Хлоя вопросительно глянула на Эстер, но та не хотела отвечать. Тогда она перевела взгляд на Ская, и он пожал плечами.
— А ты желание в бабочках измеряешь?
— Много. Я имел в виду много.
— Если что, — Эстер пыталась не звучать грубо, — то одна серьёзная травма может всё это желание свести к нулю.
— Может, Эст. Но бывает и так, что оно пропадает из-за того, что ты это желание никуда не направляешь. Вот и выходит, что я не даю Мие скучать.
— Не думал попробовать себя в поединках на публику? Такое набирает обороты, — вмешалась Хлоя и увела разговор за собой.
— Брось ты…
— Нет-нет, не брось. Не брось! У тебя презентабельный аромат, понимаешь? Визуальный отпад. Он не хаотичный, не скучный и ты им блестяще владеешь. Так что я тебе говорю как человек, который знает, какие зрелища предпочитает толпа. Призадумайся.
Парень только приподнял брови, но не стал возражать. Даже когда омнибус тронулся, они с Хлоей продолжили болтать о своём. Эстер же стало тоскливо. Наверно, из-за того, что засмотрелась на ладонь с этими её знаками судьбы. Интуиция всегда оставалась с Эстер, и эта самая интуиция была тем внутренним спутником, которому можно было доверять всегда. Иногда она передавала едва уловимые ощущения, а иногда прямо кричала. И вот именно сейчас — самый громкий возглас за всю вес… Да чего уж там, за всю жизнь! Да. Да, это дело оказалось первой важности. Интуиция говорила:
Сейчас эпоха Постигающего[1], девочка. И тебя, рождённую под двумя Звёздными Мастями, тебя, чья заветная цифра семнадцать, чьё время года осень, а вовсе не весна, тебя, имеющую переменчивую звёздную вуаль деву, ждут сложности. Это будут события, которые не под силу изменить ни тебе, ни твоему Плотному духу. Ты должна принять всё это как уверенная в себе взрослая девушка!
Эстер аж передёрнуло от волнения. Она оторвала взгляд от ладони и вынырнула из потока мыслей. Кажется, никто не заметил. Хлоя и Пракси спорили о какой-то чепухе, о драках и сражениях. Эти темы портили настроение, тем более, когда речь ещё и заходила о Мие. Она молчала, особо не слушала и просто-напросто сжигала время.
Скай сидел в передней части омнибуса, ближе к извозчику (видимо, не одной ей все эти драки были не интересны). Он приоткрыл окошко и упёрся головой на кисти, наблюдая за пейзажами. Эстер надоело — она прошла через небольшую дверцу в другое помещение, где находились их сумки с одеждой, немного мебели и один тихий человек. Галдёж остался позади.
— Нервничаешь, Огонёк? — он слишком хорошо умел её читать, чтобы начать что-то отрицать.
— Да. Серьёзные проблемы… Личного характера, скажем так.
— Нехорошо. Нехорошо звучит. Ты в ступоре?
— Нет, почему же в ступоре? То есть да, я их боюсь, проблем. Но пытаюсь исправить, как могу.
— Расскажешь?
— М-м-м… — ногтем она начала легонько надавливать на подушечки пальцев. — Пока нет, не могу. Иначе точно сбудется.
— Зная твои кошмары, мы в любом случае найдём, что делать.
— Думаешь?
— Да. Думаю.
Эстер легла спиной на маленький диван и снова уставилась на свою ладонь, будто ничего другого и не было вокруг. В этот раз ей не дали сосредоточиться. Дурацкий смех Пракси отвлекал. Они там с Хлоей болтали о своём, и вообще! Кошмар. Одного поля ягоды в самом плохом смысле. А может быть, это с ней что-то не так, а те двое — ягоды как ягоды, ничего такого. Кислые и терпкие, в чём-то даже противные, но вполне съедобные.
Дело, может, и не в них было. Пракси с Хлоей всего-навсего обсуждали место, в которое они ехали. В Чароите кроме Ская никто до этого не был. Но Пракси рассказывал, как катался по горам в Аоле. Совершенно один и без страховки. Это, наверно, весело, но ведь одна ошибка, и можно переломать ноги. Родом он был из Райдэ[2], — столицы маяков и одного из самых красивых городов на материке, если верить тем, кто любит путешествовать.
Хлоя тоже много где была. Из-за делегаций, переговоров и заданий ей удалось посетить ещё больше кусочков Эмиронии, чем Пракси. Чего уж говорить о Скае. Ежели кого-то с ним занесёт в самый отдалённый городок, на самую пустынную улицу, или вообще Вездесущие[3] не пойми куда, Скай из тех людей, кто скажет: “О, здесь я уже однажды бывал”.
А вот Эстер нигде не была. Она только сейчас словила себя на этой мысли. В Стеоксе[4] родилась, в Стеоксе и состарится, видать. Иногда получалось посетить столицу, но там были все из из замка, а значит не считается.
— Эстер, — Скай сел рядом, аккуратно уложил её голову себе на колени и начал гладить по волосам, — знаешь, там, куда мы едем, есть большие рынки. Вот там — рынки с чем угодно, как-то уж так повелось. Рядом с колбасным рынком может быть книжный, а рядом с ним — рыбный. Всё очень близко друг к другу. Даже есть слух, что всех книги и одёжки пахнут мясом, и наоборот. Знаешь запах только-только обработанной кожи? Как представлю, что так пахнет ломоть мяса, так дурно становится.
— Правда? А сам сталкивался?
Ей и впрямь показалось это забавным. Подумалось, что не могли же люди привыкнуть к таким необычным вещам, как еда, пахнущая невесть чем, или мясо, пахнущее одеждой. Ну не могли же?
— Нет, я не по рыночным делам. Но там ещё есть и цветочный рынок. Так как любишь цветы, тебе будет чем полюбоваться.
— Фу, — она не сдержала улыбки. — Я не хочу покупать цветы с запахом рыбы.
— Чего ты? Одуванчикам идёт запах колбасы, не выдумывай. Любое сердце растопит.
— Да. Знаешь, а вот интересное сочетание. Надеюсь, мы будем проходить этот рынок.
— Будем. Даже если окажется не по пути, я всё устрою.
— Тогда договорились. Спасибо тебе.
Эстер обняла руку Ская и прикрыла глаза. Она редко могла потянуться к кому-то первой, но с этим человеком любой контакт был естественным. Что-то играло между ними, очевидное для обоих, но не произнесённое вслух из-за ненадобности. У них не было моментов неловких и неуместных, оттого, в зависимости от скорости сердцебиения, соприкасались их взгляды, подушечки пальцев или губы.
Ей нравилось касаться руки и чувствовать мягкий запах чужого тела. Не каждого бы Скай подпустил так близко, и уж тем более не в объятия каждого Эстер легла бы вот так легко. Между ними была не просто связь, а важное переплетение романтического, заботливого и по-настоящему дружеского. Какое название этому ни подбери, Эстер эта связь казалась слишком многогранной, чтобы описывать парой слов. Этот мысленный поток грел и отгонял страхи, потому Эстер удалось избавиться от навязчивого и задремать на крыльях своей любимой птицы.
Однако спала она недолго.
— Слышишь? Смотри, какая красота, Огонёк. Глянь, оно того стоит, — Скай легонько потряс её за плечо.
Нужно было лишь выглянуть в окошко, чтобы понять, о чём он. Омнибус заехал на холм, откуда была видна тусклая-тусклая радуга. Она едва соприкасалась с городом и уходила куда-то вдаль, где люди не живут. Эту картину Эстер запросто могла назвать волшебной. Радуга в целом считается очень положительным символом — так ей сказали, когда гадали на картах (или речь шла о гало, но, кажется, всё же радуга). Хороший знак! Может, в её судьбе ещё не так уж много дров наломано, может быть, ещё есть шанс на нормальную жизнь.
— Да… Красотища.
— Очуметь! — Пракси нырнул к ним, но ударился головой и споткнулся. — Вот паскуднятина! Смотрите, там радуга. Только башку вбок нагнуть нужно. Вы видите?
Эстер кивнула. Тот сразу встал, обтрусился и стал серьёзным. Эти его переходы от глупости к зрелости иногда происходили слишком резко.
Хлоя, кажется, даже не смотрела на эту красоту. До конца дороги она оставалась весёлой, какой и любила быть. Жаль, что она не умела ценить такие моменты, было ведь в них что-то важное. Хлоя вечно пропускала такие вещи мимо глаз, сколько ни тычь пальцем в небо. Пракси же хмурился, о чём-то думал и был единственным, кто до конца поездки не проронил ни слова. А Скай оставался Скаем. Для Эстер он был тем редким человеком, за которого она практически никогда не волновалась и не переживала, что его душа расцарапана кошачьими коготками. Вот смотришь на человека и видишь как есть. Насколько же удивительное качество, словно радуга вдалеке!
---------------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Постигающий, именуемый Лета́ро — одно из четырёх лучистых божеств. Является воплощением восприятия как в привычном, так и в самом широком смысле этого слова. Последнее подразумевает собой то, как живое существо, будь то человек или муравей, видит этот мир. Это всевозможные цвета, образы, запахи и порой даже то, что выходит за рамки органов чувств.
[2] Ао́ль и Ра́йдэ — далёкие друг от друга города Эмиронии.
[3] Вездесущие — божества Эмиронии, что делятся на две группы — плотных, символизирующих осень, и лучистых, олицетворяющих весну. Когда меняется время года, меняется и господствующий Вездесущий, а с ним и сама природа. Вера в божеств и связанная с ними философия называются “Трезамика” и являются одним из основных столпов культуры, связывающих буквально каждый город и деревушку по всей Эмиронии.
[4] Стео́кс — город на самом юге Эмиронии, который в большинстве своём состоит из множества посёлков и деревушек. Место это населено негусто, и почти все жители города — это люди, которые тихо живут в своих домах посреди полей и лугов. Именно на юге Стеокса и был построен Орторус.
Омнибус наконец остановился. Ноги онемели, но для меня это приятное чувство. Я спрыгнул первым и подал руку Хлое, затем Эстер.
— Итак, сейчас будет сальто. Все смотрим.
— Пракси, просто дай руку и просто спустись.
— Э-э-эй, уважаемый! — насупился Пракси. — А ну с пути прочь.
— Дай руку, сказал. Не чуди.
— Нет. Либо сальто, либо я не слезу вообще никогда.
Хлоя дружелюбно закатила глаза, давая тому знак, что не стоит паясничать. Я этого поведения совсем не понимал.
— Нет, Хлоя, у меня есть принципы. Что за неуважение такое? Куда делось хотя бы “пожалуйста”?
Та учтиво подошла, протянула ему руку и произнесла заветное слово. Пракси благодарно кивнул и тоже спрыгнул на землю.
— Ваши ножки не болят? Всё хорошо, ваше высочество?
— Всё хорошо, челядь. Но можете отполировать мои варежки и шарф.
— Это уже слишком… — тихо буркнула Эстер.
— Ладно-ладно. Это шутка. Хохма, прикол. Юмор. А то ещё пообижаетесь тут все. Что дальше, куда идём?
— Вон через ту арку — начало города.
— Начало деревни, Скай.
— Как скажешь. Вон, начало деревни. На той стороне, видите? Вход с южной стороны, а мы сейчас, скорее, на западе. Тропинка ухабистая, поэтому немного прогуляемся пешком.
Городок находился на том берегу, и единственным препятствием между нами было широкое озеро, которое нужно было обойти. Само селение начиналось плавно — никаких тебе высоких стен, делящих городок строго на “внутри” и “за его пределами”. Там, за аркой, появлялись редкие заведения и группки людей, вот и все отличия. И чем дальше вглубь, тем их, понятное дело, становилось больше, потому, поди различи, где эта чёткая граница города находится. Местные считают южным рубежом именно эту арку, а я чароитцев люблю, потому всем сердцем им верю.
— Давайте к арке, а там я покажу, куда идти. Пойдём. Сейчас лучше налево — там мост ближе.
Первым по тропинке шёл я, за мной — Хлоя, а потом — Эстер и Пракси.
— Немного фактов о Чароите, может, кому интересно. Это такое, знаете, довольно активное местечко с относительно быстрым темпом жизни. Тут много рынков с едой, разных национальных блюд…
— Ты сейчас о центральном городе или вот об этих предместьях?
— А это всему Чароиту присуще, Хлоя. Не думай, что это какая-то дыра, нет. Тут очень интересная кухня. Жуть как любят чеснок, добавляют его экстракт в…
Послышался мощный грохот. Огромная ледяная плита что было силы шмякнулась о воду и стала чем-то вроде моста между берегами. Эстер и не думала сдерживаться. Это был взрыв — сочетание волнения и злости.
— Ты вот… Ты в своём уме?! Какой же ты странный, кошмар! Я не нахожу слов. Просто не нахожу! У тебя в голове хоть что-то есть, а? Ну вот скажи мне!
— Я — мозг, — Пракси постучал по виску. — Зачем обходить, когда вот прямая дорога? Сэкономим время.
— Это не значит, что нужно швыряться льдом куда попало. У тебя не такой незаметный аромат. Вон же люди стоят, они же… О боги! Ну, скажи ему что-то, Хлоя!
— А в чём проблема-то? — спокойно поинтересовалась та.
— В появившемся из ниоткуда огромном пласте льда. В нём.
— А… — она глянула на ледяную глыбу. — И?
— Какие ещё “и”? Есть правила…
— Неписаные, Эстер.
— Хлоя! Что значит неписаные? Ты наш лидер как-никак, ты должна всё организовывать, а не поощрять произвол.
— Я решаю поставленные проблемы, а не копаюсь в папках с надуманными правилами.
Эстер была возмущена — мне редко доводилось её видеть в таком расшатанном настроении. Хлоя парировала каждое слово со спокойствием и пренебрежением, и это лишь сильнее разжигало Эстер.
— Решаешь одни и закрываешь глаза на другие.
— Да, однозначно закрываю. Немые люди и кусок ледышки на воде — это проблемы очень разных величин, Эстер.
— Не все хорошо относятся к носителям, ты же знаешь это. Зачем рисковать, боги, ну зачем?
— Это деревня, в которой половина жителей разучились говорить. Что они с нами сделают, наколют на вилы?
— Да причём тут! — Эстер вышла из себя и крикнула уже с раздражением. — Это легкомыслие! Ты сейчас говоришь легкомысленно. А лидеры так делать не должны.
— Вот будешь на моём месте — начнёшь диктовать условия, — прыснула Хлоя и приложила указательный палец к губам. — А пока тсс-с.
— Вот та-а-ак, значит, да?
Эстер запнулась, старалась подобрать нужную фразу, но я решил встрять в разговор.
— Извини, Эст, перебью. Вы знаете, я же не летаю на своём скате вдоль и поперёк, а? Ну что нам тут пройтись? Куда лучше, чем шагать по куску льда и привлекать внимание незнакомых людей. Всё же есть какая-то тактичность и минимальные, ну… меры безопасности, понимаете?
— Новость-то.
Хлое не удавалось и дальше выглядеть серьёзной, и та принялась давиться смехом, прикрывая рот ладонью.
— Не бери в голову. Я просто удивилась, что Йерни — это скат. Думала, наволочка или скатерть с хвостом. Без обид.
— Без обид. Но я сейчас о том, Хлоя, что нужно держать середину. Я тоже против использования ароматов настолько открыто в чужом городе.
— Я же и не настаивала. Только, пожалуйста, больше без истерик. Мы сюда не топать ножкой пришли.
Эстер не нашла что сказать в ответ. Было видно, что ей обидны эти слова, но она увела взгляд и промолчала.
— Всем говорю. И тебе, и себе, и ей, и всем. И тебе, Хлоя. Всем. Давайте не будем прибегать к аромату без острой необходимости.
— Ноль проблем, — добавил от себя Пракси. — Чё, мне топить лёд?
Стоило лишь кивнуть, как огромный слой льда быстро сжался в маленький кубик и растворился. Прогулке пешком, в конце концов, быть.
* * *
Мы миновали арку. Никаких площадей, статуй и прочего гигантизма. Центральные улицы здесь были размером с самые узкие из переулков Мейярфа. Чароит всегда напоминал мне сонного кота, в гости к которому пришли незнакомцы. Для него и полдень — это невероятная рань. Городок приоткрытым глазом глянул на нас, вяло махнул невидимым хвостом, вызвав ветерок, но не стал шипеть на гостей. Уютные жилые улицы виляли то вверх, то вниз, то снова невесть куда — выбирай любую и ни за что не разочаруешься. Казалось, ещё толком никто не проснулся, но даже в разгар дня здесь не встретишь то, что принято называть “толпой”. Так, небольшие группки прохожих, которые ходят без спешки и стараются даже не стучать каблуками. Хоть и далеко не центральный Чароит, но как же легко заметить, что за этим местом ухаживают и любят его. Остаётся только уловить этот убаюкивающий шарм, который не понять туристам, что ищут ярких ощущений.
Первое, с чем обычно ассоциируется Чароит и его предместья — фиолетовый цвет. Здесь всё засажено и раскрашено им настолько, что когда возникло слово «фиоль», оно не показалось местным странным. Мой дом — край зелени, дом чароитцев — царство фиоли, но всех нас объединяет одна необъятная синь, которую мы зовём небом. Вот и выходит, что Чароит — совсем непривычные оттенки что нам, что северянам, но для местных это обычное зрелище. Зелёный тоже иногда пестрит, но мне он давно приелся и врос в сердце, потому его я замечаю в последнюю очередь.
Пракси держал руки в карманах и с интересом осматривался. Любопытству Эстер не было равных. Мне нравилось, что её прельщали эти улицы, но Хлоя никак не давала уйти в любование с головой.
— Всё, я устала. Почему этот город такой холмистый?
— Уже четвёртый раз! — Пракси сел на лавку рядом с нами. — Почему я иду, и всё нормально? Вон, ноги не стёрлись, смотри.
— А у меня стёрлись. В кровь.
— В кровь?! — охнула Эстер.
— Да, дорогая моя. Ты не слышала, что я иду, и у меня в обуви там всё хлюпает? Что это, по-твоему?
— А почему ты сейчас только говоришь, Хлоя? — испугалась та.
— Придумал. Просто поменяйтесь обувью, делов-то. Давайте, девчата, снимайте. Тебе, Хлоя — новенькие и красивые. А Эстер — те, которые жмут и запачканы кровью.
Хлоя подыграла и поспешила расстегнуть молнию. Огонёк с явным недоумением на лице тоже потянулась к застёжке на своей обуви. Пракси не выдержал и засмеялся раньше времени. Им с Хлоей такие забавы нравились. Раз Эстер улыбалась с ними, значит, всё было хорошо. Признаться, я не долго наблюдал. Меня заинтересовало другое.
Перед нами была уже вторая аллея, на которой росли высокие деревья, что сливались в арки и образовывали целые навесы. Одно загляденье, но осенью здесь вполне вероятно может засыпать по колено. Увязнуть в море листьев — весьма веская причина не прийти на какую-то из важных встреч. Я подумал, что хотел бы нырнуть в огромную кучу фиолетовых листьев. Жёлтые и зелёные меня почему-то так не привлекали. А в фиолетовых я мог бы по-настоящему утонуть. Главное, чтоб не с концами.
Хлоя отдохнула, и мы двинулись дальше. Город уже просыпался: пожилая пара поливала цветы, пара детей бегала друг за другом в попытках отобрать палку, а птицы начали звучать ещё громче. Хлоя устроилась рядом с Эстер, и теперь они шли рядом как две хорошие подруги. Она любезничала, но не подобострастно, а с искоркой ребячества. Любила Хлоя мурлыканье вместо простых разговоров.
— Лапочка, вот мне интересно. Я как сказала про Чароит, даже без деталей, так ты уже вовсю предложила свою кандидатуру. Чего так, если не секрет?
— Хочу как можно чаще ездить на задания за Стеокс. Вот и всё.
— Так надоел?
— Нет. Нет-нет. Просто хочу мир повидать. Я в Стеоксе слишком долго прожила. И вся жизнь там, и что ни задание, то Стеокс или Мейярф. Я даже снега никогда не видела. Разве это не кошмар?
— Хорошая мысль. Только ты постепенно, не спеши. Тебя Кейтлин со своим концертом не доставала?
— Было. Но я отказала.
— Правильно. В такую даль, как Хикаридус, сразу соваться не стоит.
— Да какой там Хикаридус такой домоседке, как я? Мне бы сперва понять культуру нашей Эмиронии для начала. Мне уже здесь так странно находиться, а ты мне про Хикаридус…
Они болтали, пока я наблюдал за тонкостями города. Не за рядами, где что-то продают, и не за количеством людей на улице. Я смотрел на чармиты[1], гордость этого города, я слышал запах рыбы, которая ещё шевелится в вёдрах, но скоро перестанет, я проводил пальцами по кирпичной стене, что была холстом для местных детей. И я заметил, что облака здесь почти всегда слоисто-кучевые. Эту красоту не описать тому, кто их не видел. Вполне вероятно, они забыли, как менять форму и исчезать. Такой грустный сценарий не исключён.
— А ты, Пракси? Ты же не любитель пустяковых заданий, чего с нами намылился?
— Честно тебе сказать?
— Можешь соврать, но у тебя это обычно вяленько получается.
— Я сюда приехал ради… ну, знаешь, ради своего, — сказал тот.
— И пожалуйста, чтоб я тебя не упрашивала.
— Да не нужно упрашивать. Просто я много раз слышал, что в Чароите и его окрестностях девушки — ну просто незабываемые. Одни говорят, что красавицы, другие — что величайшие умы всего материка. Сходятся люди в одном — дамы здесь прямо совсем особенные и прямо ну совсем неповторимые. Я по большей части приехал узнать, так ли это.
— И как?
— А что я тебе так быстро скажу? Мы только впёрлись в эту деревушку.
— Как это что? Раз, — Хлоя показала на себя, потом на Эстер, — два как минимум. И обе в Чароите. Две чароитские красавицы и величайшие умы материка!
— Вот свезло, — тот поджал губы, показывая, что шутка не смешная. — Вы и вне Чароита тут как тут. Нет, это не то. Вас мне сложно судить. Кто же… Кто?..
Пракси щурился, смотрел на всех проходящих людей, не только на девушек, и бросал взгляд обратно на Хлою с Эстер. Скорее всего, это он так сравнивал. Для некоторых наш Ледяных дел мастер выглядел слишком подозрительно, потому на лицах прохожих читалось недоумение.
— К слову, — встрял я, — если кому интересно — здесь очень интересные азартные игры.
— Да? А ну-ка, что в них интересного?
— Во всём мире, где я был, ты платишь деньги и участвуешь в чём-то. Играешь, правильно?
— Да-а-а. Прально, — заинтересовался только Пракси — остальные двое отвлеклись на спящую капибару у озера.
— А здесь тебе платят деньги, чтобы ты согласился принять участие. Ну вот, например, конкурс с фруктовым кремом. Платят тебе, и задача — нажать на три из шести педалей с завязанными за спиной руками. Перед тобой, чтоб вы понимали, по кругу шесть тарелок с густым кремом, но только три из них полетят тебе в лицо, а остальные — нет. Ну, и на тебя смотрят другие, конечно же. Понимаете суть?
— И пожрал, и заработал. Вот это да! — Я понятия не имел, что смешного Пракси нашёл в своей фразе. — Хотя я бы никогда не согласился быть шутом.
— Почему это шутом?
— Тебе платят за то, чтобы другие над тобой хохотали. Ну, или просто на тебя глазели. Мне такое меньше нравится, чем вот это вот то, что другое.
Ледяных дел мастер подвёл идеальную черту касательно этой темы. После этого его внимание вновь прилипло к проходящим мимо людям.
Мы вышли на рынок с цветами и остановились, чтобы немного осмотреться. Оказалось, Эстер они не пахли ни кожей, ни едой, потому она расстроилась. Я же, если бы понюхал с закрытыми глазами, наверняка откусил бы лепесток-другой, настолько они пахли колбасой с лавки неподалёку. Развлечение оказалось не для Хлои, поэтому она осталась в стороне. Эстер нюхала их, я к ним прикасался, а Пракси придумывал дурацкие клички. Нивяники он называл “глазуньями” за схожесть, а чертополох — “колючкой-вонючкой” из-за шипов и неприятного запаха.
Для меня Чароит всегда был особенным городом, потому что в нём было много живых запахов. Один уведёт тебя перекусить, другой — на рынок, третий — к свежескошенной траве, а ещё какой — к чесноку. Запахов здесь уйма — можно сбиться со счёта. Иногда они переплетаются и слишком навязчивые, но не оставляют тебя одного. Ты нужен здесь всем местам сразу, и места эти подзывают тебя к себе. Это тот город, который я бы смог узнать с закрытыми глазами, достаточно просто вдохнуть полной грудью.
— Пошли уже. Пожалуйста, нас ведь ждут в оплоте[2].
Все закончили тактильно-цветочные игры. Хлоя умела произнести нужные слова так, как они будут звучать лучше всего. Так, что многие этого даже не заметят. Так, чтобы в слове “пожалуйста” они уловили просьбу, а не приказ.
— Погодите, а знаете, что ещё? Тут практически нет горячих напитков, — говорю всем, пока идём. — Нет, не шучу. Здесь очень мягкие осени и практически никогда не бывает холодно. Не уверен, что местные вообще знают, что такое “замерзать”, потому что даже ночью это сложно провернуть. Так я слышал. А ещё запомните, здесь обожают чеснок и лесные ягоды. Это символы города. Зубчик чеснока даже на флажках изображён, если вдруг пропустили при входе. Тут что ни напиток, выпечка или сладость — либо ягоды, либо чеснок. Странно или нет, а джем тут мешают с чесночной пастой и наоборот.
Я хотел рассказать о Чароите то, чего они не знают. В первую очередь это касалось Эстер — она слушала, и глаза буквально горели. Я говорил о сладких пирогах, и все слушали очень внимательно. Что касается еды, так она почти всегда всем интересна. Рассказывал про местных пауков-однодневок и местный щипковый инструмент — кантуйлу. Помогал представить вкус еды, внешний вид членистоного и звук инструмента.
Сам не думал ни о еде, ни о пауках, ни о музыке. Смотрел на радугу, и мне было хорошо. В такие моменты хочется держаться с кем-то за руки и не опускать голову, пока радуга не исчезнет.
-------------------------------------------------------------------------
[1] Чармиты остроконечные — деревья с фиолетовыми листьями, что являются достоянием Чароита. Это не единственные растения с таким оттенком здесь, но именно чармиты стали символом города, который узнают даже за рубежом.
[2] Оплоты — места, которые считаются святынями Вездесущих. По всей Эмиронии их не один десяток, но каждая из них носит своё название. В Чароите есть лишь Незыблемый оплот, и всем известно, что именно в нём проживает и сам староста. Он чтит традиции, проводит ритуалы и обращается к Вездесущим по праздникам, а те, в свою очередь, вольны ответить ему, а вольны промолчать.
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.3
На это нельзя было смотреть без паники. Сразу однозначное “нет”. Мгновенное и бескомпромиссное. Оплот стоял настолько высоко, что приходилось чуть ли не щуриться, чтобы рассмотреть его.
— А теперь ещё раз, Скай. Сколько здесь ступенек, говоришь?
— Две с половиной тысячи. Но они маленькие, так что это будет быстрее, чем ты думаешь.
— Мы что, попали в клятый Таратсум?[1]
— Нет, но это подарок оттуда. Зодчие Таратсума построили эту лестницу за одну весну, и храм перенесли наверх. Раньше оплот находился в другом месте.
— Ну раз это подарок и вопрос культурного значения… — хотелось так забрызгать их иронией, чтобы даже на прохожих попало. — То мне всё так же плевать. Пешком я туда не пойду, сразу говорю.
— Не вздумай тут разныться. Вот даже…
— Нет, Пракси. Этого не будет, — на её лице проступила раздражённая улыбка. — Они зовут людей помочь и даже вскользь не упоминают, что для этого нужно идти наверх две с половиной тысячи идиотских ступеней. Это неуважение. Скай, мы можем долететь туда на Йерни?
— Последний мой Йерни вымок под дождём.
— А создать нового?
— Это занимает много времени.
— Сколько?
— Около трёх часов.
— Замечательно. Можешь начинать.
— Хлоя, — нахмурилась Эстер. — Имей же ты совесть. Ты ведь знаешь, что это довольно ароматозатратно.
— Ладно. Ты можешь помочь? — не отступала та. — Огромная лиана? Гигантский одуванчик? Хоть на таракане поеду, клянусь.
— О! О! Я! — Пракси явно взбодрился и начал даже пошатываться, чтобы куда-то деть энергию. — Моя ледяная комета. Вперёд и только вперёд.
— Нет! — Собеседница аж вскрикнула. — Это опасно! И Фрида просила этого не делать. И еще…
— Но против лианы или таракана не говорила ничего. Устроишь, Эстер?
— Я бы могла, но что мне расщеплять? Где взять столько энергии?
Хлоя покосилась в сторону, и взгляд остановился на одном из трёх столбов, за которыми начиналась очень широкая лестница.
— Я думаю, что если пропадёт один столб, то никто это даже не заметит.
— Что? Да ни в коем случае. Ты в своём уме? Это же варварство. Мы в священном месте.
— Можно все три расщепить. Они даже не заметят до тех пор, пока мы не уйдём, я уверена. Не подходит? Ладно. Может, просто расщепить несколько ступенек? Какое-то здание? Скромный кусок деревьев, скажем, только верхнюю часть? Нет? Может, вот те огромные облака? Или, не знаю… Что насчёт Ская? Тебе он прямо так сильно нужен?
Эстер не стала отвечать и понимала, что Хлоя не всерьёз. Так в её духе — скрестить руки на груди, смотреть с обидой, но в итоге ничего не ответить.
— Ле-дя-на-я ко-ме-та. Ко-ме-туш-ка.
Пракси загорелся идеей и уже не мог отступить. Когда дело касалось скорости, спора или льда, он превращался в самую настоящую пороховую бочку, которая запросто могла взорвать сама себя.
— Это отличная идея.
— Я Фриде жаловаться, конечно, не буду, — заметила Эстер, — но если меня спросят, я скажу правду.
— Мы в городе немых людей, Эст. Тут у кого-то речь пропадает каждый день, поэтому я бы не была так уверена насчёт твоего “скажу”.
Хлоя опять застегнула невидимую молнию на рту — отчего-то очень уж нравился ей этот жест. Через несколько секунд она крепко обняла Пракси сзади и рванула вверх по лестнице со всей той свободой, которую ей хотелось ощутить. Ледяная доска под ногами скользила так быстро, что всего за миг десятки ступеней оставались позади. Длинный шарф Пракси, что никогда не был завязан до конца, походил на хвост ледяной кометы, которая не падала, а, наоборот, стремилась наверх. В животе закружились бабочки, и Хлоя словила себя на мысли, что невероятно скучала по этому чувству. Ни о чём она не жалела. Ей в голову определённо ударило что-то хорошее. Свободолюбие, которое расцвело лишь на миг. Ощущение власти человека над трудностями. Обволакивающий ноги лёд и пекучее чувство, которое она, признаться, любила, но так редко ощущала. Ветерок и радуга перед глазами. Почему-то в такие моменты, когда водоворот внутри становится больше, ощущается красота простых вещей. Жаль только, время играет по своим правилам, и то, что приносит такое счастье, длится какую-то минуту, а то и ещё меньше.
— Ты, Хло, тут посиди, а я за нашими рвану.
— Они не согласятся.
— Может и нет, — пожал плечами Пракси. — Но неправильно выйдет, если они ждут, а я не приеду.
— Хорошо, подожду. А ты попробуй меня удивить и притащи хотя бы одного из них.
Пракси вернулся через две-три минуты. Очень, к слову, эффектно появился: достаточно высоко подпрыгнул с последней ступени и уже в воздухе попрощался со своей ледяной кометой, приземлившись на ноги. Вроде ничего особенного, но парень умел выглядеть так, будто это в порядке вещей вытворять разные сальто, гнать как угорелый, держать руки в карманах и носить шарф в любой из сезонов. Будто из всех ароматов лёд нашёл его, приполз на коленях и слёзно просил стать его носителем. А Пракси простодушно пожал плечами и согласился, только и всего.
Он был лучшим носителем, которого она знала. Кто бы что ни говорил о мастерстве Сорроу, Пракси бы ему не проиграл. Лёд мог справиться и с металлом Моники, и с Флавитоном… И с кем он только не мог справиться. Это практически полный контроль льда, полное понимание своей стихии и доказательство, что примитивный аромат в опытных руках непобедим. Сочетание холодного аромата и горячего сердца Пракси делали его тем, кого победить в бою ещё нужно постараться.
— Отказались.
— Удивительно, а?
— Идут и дружелюбно себе болтают. Смешные такие. Забавно так вышло, что у нас оказалось две холодные головы́ и двое… Холодные го́ловы, это если что, мы, поняла? Мы — холодные го́ловы, а они… назовём их “кучевыми облаками”. Такие, знаешь, как…
— Как Скай и Эстер.
— Ага, как они. Отлично резонируют на самом деле, почти всегда улыбаются, когда рядом. Как там, а? — Пракси насупился и защелкал пальцами, пытаясь вспомнить. — Солнышко, вчера моя жизнь была наполнена дождями. Но ты улыбнулся мне и боль стихла. Знаешь эту пословицу?
— Это не пословица, товарищ. Поинтересуйся как-то тем, что такое пословица.
— Это поговорка?
— Нет, это одна из выдуманных абстрактных фраз, которых ты понабирался у Эйдана, только и всего.
— Чушь, — ледяной отмахнулся и защёлкал пальцами быстрее, будто это помогало освежить память. — Это точно кто-то говорил. Вечно у меня чьи-то фразы на языке крутятся, и я никак не могу вспомнить кто именно их произнёс. Может, и не поговорка это, но выдумка? Да ни за что и никогда. Может, это у меня аномалия[2] такая хитрая, а?
— Тогда что-то бесполезнее нужно ещё поискать. Это как сверхзамедление своего тела, общение с камнями или умение превратиться в кактус навсегда.
Пракси не слушал её, повторял странные строчки и безуспешно пытался вспомнить кому не принадлежат.
— Пасмурные дни прошли… — бубнил он. — Яркие дни пришли… Ладно, забыли. Остальные точно вспомню, но эту — никак. Я, Хло, к тому, что они очень близки, это сразу видно. И характеры совпадают.
— У нас в замке у всех плюс-минус они совпадают.
— Я согласен. Кроме тебя и Эстер, разве что. Без обид. И с Венди у тебя бывает так себе. И Парадоксу ты хамишь иногда. Я бы не терпел, вот честно. Заморозил бы тебе ноги и всё.
— Это мелочи и быт. Я их люблю и знаю, что они любят меня. Просто иногда моё настроение трещит, иногда — их.
Именно сейчас его было не заткнуть. Пракси был таким, что в разгар болтовни его нужно было напрямую просить о тишине и, мало того, отстаивать право на то, чтобы тот не трепал языком. Разговаривать хотелось не шибко, но пока зона комфорта оставалась в безопасности.
— Пфчи! — согласно чихнул парень. — Не-не, я с тобой согласен. У каждого в котелке свои тараканы, и благо в нашем замке эти тараканы не выходят за рамки здравого смысла и закона. Значит, этими тараканами можно любоваться, восхищаться или изучать их, в конце концов. Можно даже делиться, а если тебе очень близок человек, то и надкусить не грех. Ну, знаешь, общие интересы, совместное времяпровождение. Главное — не сожрать всех тараканов полностью, вот это — нездоровая фигня.
— Спасибо, Пракси. Будь я чуть проницательнее, меня бы стошнило. Самый мерзкий пример из тех, что мне доводилось слышать.
— Это жизнь, — сухо заключил он и пожал плечами.
Хлоя не до конца поняла, что тот имел в виду, но произнёс он это так, будто жирная точка уже была поставлена. Нечего, значит, спрашивать о смысле мудрости, если ты его не понял с первых секунд.
Двое их друзей не ускоряли шаг до самой последней ступеньки. Все четверо вскоре оказались на широкой площади с узорчатой лиловой плиткой и множеством маленьких зданий вокруг. Все они были не жилыми, а исключительно исторического и религиозного значения. Людей здесь было немного: только молящиеся, наблюдатели, местные рабочие и охрана у главного здания.
Нужное им здание можно было различить без особого труда: оно просто-напросто было в пять-шесть раз больше остальных. Такое не перепутаешь с обычным иосто́м[3]. Без какой-то роскоши, блестящих орнаментов, бесполезных побрякушек и прочего. Хлоя не спеша направилась ко входу, и все пошли за ней.
— Да ладно, вы даже не запыхались?
— Так мы и не спешили. Экономили силы на разговор со старейшиной.
— Мои ж вы умницы. И что, много ты о Незыблемом оплоте знаешь, Скай?
— Как минимум, что это святыня Постигающего. Есть даже легенда, что если с ним что-то случится под землёй, его мысль выроет яму до Незыблемого оплота и примет облик человека. А если его физическое тело умрёт, то настоящая сущность будет низвергнута обратно в почву. Получается, что он бессмертный.
— Ты же говорил, что храм перенесли откуда-то, — заметил Пракси. — Разве можно взять и передвинуть такую святую обитель?
— Да. Священность — это не просто локация, а дух, правила, традиции, атрибуты и прочие вещи.
— Нет-нет, ты меня не понял. Мне просто интересно, в курсе ли Постигающий. Просто вдруг станется так, что он появляется из-под земли, а на месте его прежнего храма какой-нибудь рыбный рынок? Я без шуток сейчас. Просто как из-под земли узнать такие вещи?
— Я думаю, божества не задаются такими вопросами.
— Нет, я понимаю, но если?.. Если вместо спасения божество наткнётся на рыбу по скидке, это же…
— Стоп-стоп!
Их перебила ещё совсем молодая девчонка, на вид лет семнадцати-восемнадцати. Хлоя вот-вот планировала поздороваться и обратиться к местным караульным, что обороняли вход, но девочка её опередила. У неё в руках была целая куча больших рулонов бумаги, которые она держала в обнимку.
— Вы кто? Вы зачем пришли? Вас чего так много? Это уже территория Незыблемого оплота, вы знаете? Здесь толпами не ходят.
— Здравствуйте. — Хлоя приблизилась и протянула письмо старейшины. — Однозначно знаем.
— Оу!
Девчушка рванула к одному из лысых мужчин у входа и без зазрений совести впихнула все рулоны ему в руки. Тот услышал приказ и ушёл в нужном ему направлении.
— Извините. Вам нужно за мной, в покои мудрейшего старосты и просветителя Хами-Хами Кубидано́ха.
— Великолепно, — Хлоя дружелюбно улыбнулась. — Ведите нас к мудрейшему старосте и просветителю Хами-Хами Кубиданоху. Очень будем рады его видеть.
Девочка шагала на удивление быстро, будто уже тысячу раз пожалела о том, что отдала бумаги лысому сторожиле. Её волосы медного цвета закрывали воротник и падали на белую ткань флайо. Этот переход показался Хлое притягательным и даже особенным — нечасто она видела, как медь так гармонично стекает на белизну. На спине ни узоров, ни других цветов, лишь одна окантовка по краям. Такая простота — это точно хороший вкус, а не простое совпадение.
Проводница может и могла начать отвечать на незамысловатые вопросы, но Хлоя не любила, когда важные вещи обсуждают между прочим, да ещё и на ходу. Придёт, усядется поудобнее, хорошенько подтянется, и вот только тогда. Пока оставалось рассматривать эти хоромы, которые оплотом ну никак не назовёшь. Очень много террас, дверей на улицу и окон. Напоминало что-то среднее между идеей “давайте жить на природе” и “нет, давайте жить в нормальном здании”. В коридорах был холодный ветер: через десятки широких щелей он проникал внутрь этого полупомещения. Чего уж там, здесь даже с лестничных ступеней было видно куда больше остальной части деревни, нежели интерьера это здания.
— Это покои умнейшего человека и нашего старосты. И прежде всего, это оплот для самого Постигающего. Хоть нашего старосты Хами-Хами Кубиданоха пока здесь нет, я прошу вести вас достойно. Для начала снимите, пожалуйста, обувь.
Гости послушались, и после этого проводница провернула ручку. Все пятеро оказались в небольшом ярко освещённом помещении. Сквозняка здесь не было, поэтому и создавалось ощущение, что в этой комнате куда теплее. Добрая часть стен была закрыта прозрачными листами пластика, которые можно было отворить, чтобы впустить ветер и сюда. Чуть ближе к центру помещения были расположены несколько совсем небольших пёстрых кусочков ткани, несколько глиняных широких тарелок с водой и одно блюдце с мукой.
Хлоя разбиралась в вопросах зарубежного этикета и о правилах хорошего тона знала куда больше, нежели о каких-то там чесночных пирогах и прочих маловажных особенностях национальной кухни. То, что им нужно было сделать сейчас, — самая обычная клятва центральных регионов перед Вездесущими. Хлоя стала на колени рядом с подушкой, окунула ладони в муку, тем самым отдав все злые помыслы — и умышленные, и нет, белому цвету, а затем омыла руки. Самое страшное осталось плавать в мутной воде, как минимум в теории. Если местные на самом деле верили, что подобные ритуалы защищают, то пожалуйста. Мокрые руки Хлоя промокнула о небольшой кусочек ткани, как и полагается. Для того, собственно, он и был здесь — вытирать чистые мокрые руки. Делать это об полотенце с символикой Постигающего могли постояльцы или хозяева таких мест, но никак не гости, тем более с другого города. Глупость несусветная, но на подобных мероприятиях этикет для Хлои всегда оставался выше личных предубеждений.
Скай тоже не оплошал и сделал всё в точности как она. Чего уж там, опыт путешествий — его и клином не вышибешь. Остальные двое, практически не отрывая взгляда от них со Скаем, проделали то же самое. Медленно, неуверенно, но справились они сносно — что-что, а в таком деле ещё нужно постараться напортачить.
Все сели на большие подушки в одном из углов, так как стульев или какой-либо другой мебели здесь не было. В помещении было много ритуальных принадлежностей, которые находились на стеклянных и деревянных подставках, точно экспонаты. Всё это в минимальном расстоянии от пола, потому ни один предмет не находился выше пояса Хлои.
— Моё имя Инхи. Я — главная помощница господина Хами-Хами Кубиданоха. Сам он сейчас временно отсутствует, поэтому задавайте свои вопросы мне.
— Замечательно. — Хлоя представилась сама, затем представила своих спутников. — Хочу оставить формальности и лишние слова, если такие имеются. Мне нужно понимать возникшую проблему настолько же, насколько её понимаете вы.
— А вот с этим будет беда, сразу вам скажу. Я её очень плохо понимаю. Итак, с чего бы, с чего бы… Всё, как и сказано в письме. У нас люди теряют голоса. То есть становятся немыми. Хотя не только лишь голоса! — возбуждённо произнесла девушка, пытаясь объяснить поточнее. — Понимание речи. Его тоже теряют.
— Понимание речи?
— Да. Люди не могут говорить и не понимают, что другие хотят им сказать. Представляете?
— Пока смутно. Они слышат слова, если к ним обратиться?
— Да. Машут руками, и совершенно непонятно, что хотят сказать. И если их спросить, понимают ли, они никак не реагируют. Реагируют на звук, но не на имена. Писать буквы они тоже перестали уметь, а когда задаёшь элементарные вопросы, то хоть бы кивнули или покачали головой. Но нет, они и этого не делают! Представляете?
— Не задавайте мне риторических вопросов, они сбивают.
— Извините. Простите, я очень…
— Я это понимаю, всё в порядке. Нужно время прийти в себя?
— Нет-нет, — Инхи придвинулась поближе и взяла себя в руки. — Нормально. Спрашивайте.
— Когда появились первые случаи немоты?
— Первые случаи… — девушка задумалась. — Примерно… Примерно полмесяца назад. Может быть, немного меньше.
— Почему не били тревогу уже тогда? Люди перестали воспринимать речь, вас это не смутило?
— Если бы у всех была голова на плечах, мы бы узнали об этом сразу. Но представьте, вваливается человек домой, а говорить и воспринимать речь не может. Е́сли бы кто-то сразу направился к нам, е́сли бы! Но их родные и вылечить сами пытались, и Вездесущим молились, и даже думали, что пришедшие пьяны, что в бреду. И стоит им просто проспаться, как станет лучше. Но лучше не становилось ни на следующий день, ни после.
— Типично, — сухо протянула Хлоя. — Повсеместная практика — надеяться, что пройдёт само, и лечить то, что тебе неизвестно. Иронично выходит.
— Как есть. А к нам в оплот начали приходить, может, дней десять назад. Всё больше и больше людей. Мы тоже пытались что-то сделать, даже целителей подключили, но не помогло. И тогда мудрый Хами-Хами Кубиданох, наш старейшина и хранитель этого места, написал вам письмо.
— Написал, да. Где он сейчас?
Девочка на глазах переменилась. Ей, очевидно, и правда огромных усилий стоило, чтобы не потерять лицо.
— А он… знаете, он просто пропал. Ушёл и пропал.
— Ушёл восвояси?
— Нет, не восвояси. Его дом здесь. Мудрый староста ушёл искать источник бед. Через сутки после того, как старейшина покинул оплот, я отправила вам письмо. Сказал, что ненадолго, но его нет уже седьмой день.
— Почему через день? Зачем было ждать?
— Это было его веление. Очень строгое и бескомпромиссное. Сказал отправить ровно через сутки.
Обе замолчали. Хлоя размышляла, а собеседница и не думала сбивать её с мысли. Ей было тяжело говорить об этом. С таких приходится вытягивать информацию, слово за слово.
— Ваши люди пришли к какому-то выводу на этот счёт? Может быть, у вас было какое-то совещание или кто-то высказал идею, которая показалась вам дельной?
— Вы про Хами-Хами или немоту?
— Про второе. К первому мы ещё вернёмся.
— Насчёт источника немоты — нет. Но это кто-то очень злой и бессердечный, раз делает такие вещи. Эти люди, у которых отобрали речь, не какие-то негодяи и мерзавцы. Не знаю, за что их так. А господин Кубиданох мог разгадать эту тайну, я знаю это. Мудрейшие люди, как наш старейшина, всегда найдут ответы на самые скрытые вопросы. Такие и смерть обхитрят, и без слов не пропадут. Наверно, похититель голосов это знал. Знал и что-то с ним сделал.
— Хорошо. Это может…
— Ой, подождите, пожалуйста! Это очень важно!
Инхи вскочила, будто что-то вспомнила, подбежала к одному из экспонатов у входа, и взяла его в руки. Она вернулась и протянула вещицу Хлое. Ею оказалась коричневая шкатулка, которую было очень приятно крутить в руках.
— Это старейшина Хами-Хами передал вам. Вот как всё было — он отправил письмо, но подолгу ждать просто не мог. Поделился со мной, сказал, что ему страшно сидеть на месте и он как староста обязан найти ответ. Просветитель Кубиданох пообещал, что скоро вернётся, но попросил передать вещицу вам, если этого не случится. И если вы, конечно, вообще приедете. Поэтому спасибо вам за то, что всё же нашли время.
— Могу открыть?
— Конечно!
Внутри находились небольшие песочные часы и компас. У компаса была необычная конструкция, но беглого взгляда хватало, чтобы увидеть отсутствие сторон света. В остальном нужно было разбираться. С часами всё было проще — песок в них не пересыпа́лся на другую сторону. Он казался склеенным и застывшим.
— Есть идеи, что это? Мало ли.
— А вы… вы не знаете?
— Ни малейшего понятия.
Инхи побагровела, аккуратно взяла компас с песочными часами и её руки задрожали.
— Я тоже, к огромному сожалению. Мне сказали передать это лично вам, если вы приедете. Я, признаться, думала открыть… Даже открывала, чтобы попытаться помочь вам, но… но разгадать не смогла. Простите. Извините, пожалуйста, — девочка прятала взгляд, как только могла. — Какая же бездарность, ущипни меня Постигающий.
— Не стоит так, — вмешалась Эстер. — Мы разберёмся в любом случае. Со всем разбираемся, и с этим сможем. Лучше скажите, у вас в деревне есть люди с ароматами?
— Наверняка есть, — кивнула красная со стыда девочка, — но лично я таких не знаю. Мы не делим людей на носителей и нет. Я не так часто завожу новые знакомства, чтобы сказать наверняка. А что?
— Мог бы похитителем быть носитель аромата, как думаете?
— Я уже и не знаю, на кого думать. Ворует голоса кто-то умный. Вот только кто эти люди и сколько их? Может, это целая свора преступников, что прямо у нас под носом? Я вам здесь не советчица. Но мы ни с одним проклятием так и не справились, — пожала плечами Инхи. — Я столько молилась и в иосты ходила, да только ничего не помогает. Сдаётся мне, очень сильный аромат.
— Иосты и молитвы — в целом, не самое эффективное решение таких проблем, — учтиво подчеркнула Хлоя. — Простите мои манеры. Пока будем думать, будем искать.
— Найдите господина Хами-Хами, прошу вас. Я знаю, как важны голоса наших людей, но если будет возможность… Не забудьте о нём, умоляю.
— Не забыть — не забудем, тут можете полностью довериться. Сделаем всё, что от нас зависит.
Пракси уже встал и потянулся. Собрался было идти, но Эстер потянула его за рукав и усадила обратно.
— В целом, уже чуть больше информации. Есть что-то, что можно добавить или посоветовать?
— Советы? Советы… — Инхи потратила с полминуты, чтобы словить мысль. — Ну, если вы выйдете на след или вам нужны будут такие необычные люди, как носители аромата, то загляните на ярмарку, что на западе. Там, скажем, собирается “дивный” контингент.
— Местные оборванцы?
— Нет, скорее, весельчаки. Это странствующая труппа, что колесит по деревушкам и городам. Наши люди весьма тихие, а вот эти, ярмарочные — суматошные и необычные. Но не скажу, что плохие.
— Это, случайно, не “Гарцующие фонарики”? Они сейчас колесят по западной Эмиронии. — Эстер охнула, и получив положительный ответ, негромко захлопала в ладоши. — Да я их знаю, ух ты. Ух ты, ух ты!
— С детства мечтала выступать там, да?
— Нет, там есть человек, которым я восхищаюсь. Но об этом потом, не сейчас!
— Хорошо. — Хлоя переключилась обратно на девочку. — Инхи, спасибо вам за объяснение и тёплый приём. Мы остановились тут недалеко, так что, если какие-то новости или вопросы — я снова навещу вас.
— В любое время. Я не шучу, Хлоя. Даже если посреди ночи вы разбудите меня, чтобы сообщить о каких-то новостях, я ни за что не буду против. Для вас вход всегда открыт.
Больше помощница старосты не выдала никакой информации и на уточняющие вопросы отрицательно махала головой. Они с Хлоей обменялись любезностями. Мило, хорошо, приятно и необходимо. Откланяться, как хотелось, не вышло.
— Нет-нет, я вас проведу до самого выхода!
— Замечательно. Буду очень благодарна.
Вовсе не нужна была эта компания, ведь дорогу к выходу из оплота не назвать очень запутанной. Хлоя шла позади и испытывала по отношению к Инхи что-то жалостливо-уважительное, слегка приправленное скепсисом. Девочка и правда была молодой, но на ней в этом месте однозначно держалось многое. Такие люди обычно преданно следуют обязанностям и откладывают на второй план всё остальное. По несколько раз на дню молятся, справляются с задачами, посильными не каждому взрослому, следят за порядком, ложатся спать и начинают всё заново. Умница и бедолага в одном лице.
Скепсис вызывала эта наивная набожность. У таких коленки красные от того, сколько раз они становятся на них, чтобы поговорить с Вездесущими своим трепещущим сердцем. Ничего плохого, но при проблемах не помогает совсем.
Они попрощались и ещё тридцати шагов не сделали, как Эстер попросила остановиться.
— Постойте! Это, в конце концов, обитель Постигающего. Я бы хотела помолиться перед уходом, если вы не против. Недолго.
— Конечно. Не спеши, — согласился за всех Скай.
Ей всё равно важно было убедиться: она установила зрительный контакт с каждым и перепроверила, не против ли кто. Только после этого Эстер со спокойной душой зашла в молельню. Хлоя принялась крутить в руках песочные часы, а Пракси взялся за компас.
— Душка какая. Жаль, в голове одни молитвы и иосты. Про “не спеши”, Скай, ты, конечно, зря.
— Зря? Погоди, почему это зря?
— Она в этих вопросах не из торопливых.
— О да-а-а! — согласно крякнул Пракси. — Я за девушками не подглядываю, когда они наедине с собой, но Эстер засыпает, когда молится, я уверен. Она буквально спит там, и чтоб мой шарф порвался, если это не так.
— Ей это важно. Значит, подбирает слова, а не абы как молится.
— Подбирает слова, — скептично ухмыльнулась Хлоя. — Её же иначе не услышат, только с правильно подобранными словами.
— А ну-ка чё? Что-то до меня не дошло сейчас. Не дошло и всё тут. Хлоя у нас что, в Вездесущих не верит?
Пракси окончательно перетащил внимание на себя и Скай не сказать, что хотел вернуть его обратно. Он был из тех, с кем редко удавалось поспорить и устроить хоть какой-то дискурс касательно спорных тем. Зачастую всё у него было делом либо вкуса, либо сердца, либо души, оттого он не навязывал своё мнение и редко когда осуждал чужое. То ли дело Пракси.
— В их существование?
— Ну как минимум.
— Почему же? Богоявление — это объективный факт. Я же не сумасшедшая, с истиной спорить. Но в то, что Вездесущим чихать на молитвы и просьбы, я тоже, предположим, тоже верю. Молиться из-за украденных голосов, удачи, скорейшего заработка или прочей дребедени это… это просто жалко.
— Но ведь иногда работает. Особенно, если какой-то из Вездесущих положил на тебя глаз по своим причинам. Шанс, что услышат, маленький, но не нулевой. А, как я тебя? Слушай, если мы вступим в настоящий спор — ты не вывезешь. У меня язык подточен как надо.
Вопреки ожиданиям Пракси, провокация не удалась. Не было желания бросаться детскими фразами, что-то оспаривать и доказывать, что Пракси несёт чушь. Хлоя ответила достаточно холодно, чтобы дать понять — игры в кто кого её не интересуют.
— Дело не в том, работает ли оно или нет. А в том, насколько это жалко и слабовольно. Очень тонкая грань между надеждой на удачу и перекладыванием всей ответственности на чудо. Человеку только покажи кого-то могущественнее, и он сразу на колени за одобрением. Мне на такое смотреть если не противно, то как минимум… скажу “досадно”, чтобы не обидеть нашу Эстер. Я люблю сильных людей, так уж вышло. Тех, кто руки и ноги в кровь сотрёт, но сам справится с проблемами и сам построит свою жизнь. Кто не станет надеяться на богов из-за того, что он — лишь маленький человек, который ни на что не влияет.
— Тихо ты, тихо. — Парень осторожно начал смотреть то на небо, то себе под ноги, всерьез боясь, что Вездесущие вот-вот покажутся. — Не болтай слишком много. Разозлишь.
— Как скажешь. Тогда и не поднимай такие темы. — Скепсиса в голосе Хлои оказалось недостаточно, чтобы пресечь пустую болтовню.
— Ну ладно, болтать можно. Но вот если произнести имя кого-то из них вслух, точно шарахнут молнией или под землю утащат. Это я слышал и сам был свидетелем. А я вроде как не хочу умирать сегодня. Может, завтра после трёх или через неделю, но сегодня бы ещё пожил. — Если люди с хорошим чувством юмора даже не улыбались в ответ на его чушь после второй попытки, значит шутка и правда была так себе. — Извини, я не хотел сбивать. Забудь. Просто продолжай.
— Мне что тебе, очевидные вещи рассказывать? То, насколько людям нравится романтизировать сакральное: божеств, судьбу, тайные смыслы, немыслимые знамения и богоявление? Примерно настолько же, насколько преуменьшать свою значимость. Красиво это, мистично до коликов, но когда случается беда, люди садятся и дни напролёт молятся, вместо того, чтобы действовать. Ждут косточку с неба или из-под земли[4]. И для меня это не передать, как унизительно. Никогда бы не стала ни перед кем на колени, признавая свою беспомощность. Перед близкими в самом крайнем случае, но перед божествами, которым до меня нет дела — никогда. Просто никогда.
Пракси задумался и не спешил забрасывать своими странными аргументами. Редкий случай, когда он был настолько сговорчив.
— Ну, есть такое немного, есть. Я сам подумал в оплоте, что спасибо хоть письмо нам написали. Нет, в самом деле. Если подумать, то в этом мы похожи. Ну, как бы люди, которые добиваются всего своими силами, поняла? Много кто и правда надеется на судьбу или Вездесущих, вместо того, чтобы самим подсуетиться. Да, слушай, даже уделывать тебя не пришлось. Мне нравится.
Хлоя сдержанно рассмеялась. Со стороны, небось, выглядело, будто глупые шутки Пракси начали до неё доходить. Но веселило иное.
— А ты иногда и слышать умеешь, надо же. Не перестаю удивляться.
— Ну и не только, потому что воля у меня на десяточку из десяти, если честно. Я раньше много молился, но стал замечать, как убийственно меня клонит в сон во время молитв, честно вам говорю. Хоть днём, хоть ночью — не важно. Дрянной из меня последователь на самом деле, поэтому я с Вездесущими так, на расстоянии. Уважаю их, но традициям не следую и обряды не совершаю, скажем. Как Эстер бы точно не смог. — Пракси сложил руки в замок на затылке и пожал плечами. — Да и просто бы не хотел. Я хотел бы сейчас йогурта, а не быть Эстер.
Хлоя кивнула с серьёзным лицом, а Скай воздержался от того, чтобы поделиться альтернативной точкой зрения. Они с Эстер к Вездесущим были куда ближе Пракси и Хлои, но характер такой, что не станет распыляться на доказательства и споры. Он молчал, рисуя что-то в своём блокноте. Молчала и Хлоя, просто ожидая свою подругу, которая там, наверняка, все коленки себе уже отсидела.
Не молчал только один из них. Увы, он и не думал этого делать. Слишком далеко ему было до того, чтобы уметь наслаждаться тишиной. Пракси с головой ушёл в попытку разгадать загадку компаса здесь и сейчас, потому до сих пор не подымал головы и вертел непонятное изобретение в руках.
— Получается, Вездесущие — они как овощи. А вы с Эстер, Скай, овощееды. Но не в обиду ни в коем случае. Вы классные овощееды. Быть близкими с божествами — это непросто, это не для всех и это нужно уметь. Но что-то глубокое в этом точно есть. Как будто всю жизнь шпинат есть или типа того. Такое просто так не делают, ведь насыщение, витамины, энергия. Но не всем такое пойдет. Наверное, мы с Хлоей вот такие, овощи мы уважаем, знаем, что ужасно полезная вещь, но если дойдет до важного, то мы просто скажем: “Что, серьёзно, шпинат? Нет-нет, никакой зеленушки”. И просто съедим здоровую тарелень картошки. Там ноль пользы, знаю, но вообще это аллегория на жизненные трудности и их преодоление. Пусть нам достанется пюре, пусть даже с комками, и никуда от этого не деться. Но это своё, это наш путь и мы ни на какие овощи не надеемся. Улавливаете о чём я?
— Родной.
— Что?
— Ты поехал. Очень, очень давно, видимо.
Пракси фыркнул, но Вездесущие с этими его фырканьями. Хлоя направилась к Эстер, только та покинула молельню. На лице Хлои были паника и испуг, которыми можно было поделиться только с подругой. Всё настоящее возникало буквально на ходу, слов подготовить не довелось.
— Эстер… — тревожно произнесла она, только подошла. — Сколько у тебя с собой денег?
— Что? А-а… Ну… — главным было то, что она остановилась и принялась слушать.
— Не нервничай. Все хорошо, мы всё решим.
— Что, что произошло?
— Стражники сказали, что молитва здесь стоит тридцать триптихов[5]. Что это не иост и здесь кому попало молиться не положено. Скай впервые о таком слышит, а я так тем более. Только честно — ты знала?
— Какого… — едва слышно произнесла Эстер, а потом принялась возбухать: — Кто, кто так решил? Целых тридцать триптихов? Это ненормально. Это же святое место!
— Дело не в святости. А в том, что если не заплатим сейчас же, нас заключат под стражу.
— Под стражу? — глаза той округлились. — Это в темницу?
— Почти. Сказали, под землёй…
— Она шутит, Огонёк. Не ведись.
Весь идеально сыгранный спектакль треснул пополам. Этой короткой фразой Скай убил, задушил и нагло растоптал весь маленький азарт внутри. В душе пролилось что-то волшебное и утекло в неизвестном направлении. Хлоя медленно вдохнула, закрыла глаза и повернулась к Скаю, который стоял за её спиной. Взгляд того был холоднее обычного, и осуждение в нём прочел бы даже самый бездарный. Эстер бы её за маленькую шутку не обожгла, но вот что Скай холодом порежет, не подумала.
— Вот нужно было? В такой-то момент…
— Нужно. Не стоит шутить над теми, кто таких шуток не понимает. И обижать тех, кто не может защититься, тоже не стоит.
— Я бы всё рассказала с секунды на секунду. — Хлоя перевела взгляд на подругу, которая смотрела на неё с опрометчивой обидой. — Прости. У меня была теория, что в экстремальных ситуациях ты грязно ругаешься, Эстер. Хотела проверить.
— Никогда у меня грязной лексики не бывает. Ни в какой из ситуаций. Иногда лучше спросить, Хлоя.
Эксперимент вышел сомнительным, даже отрицать не стоило. Хлоя напомнила Пракси в моменты пика его пустоголовости. Если бы не Скай, всё бы решилось куда, куда мягче. Глупый птицелюб.
— Извини. Перегнула, правда перегнула. Бывает, несёт.
— Ничего, — Эстер обняла её после тяжелого вдоха, и та с удовольствием ответила на это короткое объятие.
— Пока нам нужно в ночевальню[6], а? Там уже всё обсудим и отдохнём. Да и вообще, меня достало шнырять по улицам. Эстер, ты хорошо помнишь, где живёт знакомая твоей бабули?
— Конечно. Бабушка мне в письме даже нарисовала карту.
— Тогда веди нас, наш путеводный Огонёк.
Они втроём направились к лестнице, мимо Пракси, но тот и не думал двигаться с места.
— Как же бесит… — рассерженно процедил сквозь зубы парень, крутя в руках всё ту же безделушку. — Я не собираюсь ломать голову над этим идиотским компасом!
— Прекращай давай. Всё равно тут ты ничего не разгадаешь.
— Да ну, Хлоя? Если это спор, то я готов. Я редко когда проигрываю споры, веришь?
— Я это знаю.
— Так давай поспорим, — разбушевался тот, — что я всё же щёлкну эту приблуду как орех. До конца дня. Покажу тебе, чего я стою. А я стою многого! Сотни из ста стою.
Парень раскручивал свой любимый шарф в руке, будто пращу, и по лицу было видно, что он всеми фибрами души желает услышать “да”.
— Нет.
— Что значит нет? Что, лёд мне в горло, значит нет?
— Я не сказала, что ты не разгадаешь. Я сказала, что ты не сделаешь это здесь. Но придём, разляжемся, поедим — можешь крутить и вращать эту вещицу сколько влезет.
— А, тю, — тот переменился в лице и почти равнодушно пожал плечами, — без проблем, если так.
Но даже пока они шли в ночевальню, парень внимательно изучал обе вещицы, что дала Инхи. Особенность часов была видна невооружённым взглядом — песок просто не перетекал на другую сторону, вот и всё. В остальном они такие же, как и многие другие. Компас был куда интереснее. Стрелка здесь не бегала из стороны в сторону, а была зафиксирована. Вместо этого посредине было что-то похожее на заводную головку на часах — только покрутив её, стрелка начинала вращаться. А вместо цифр, как полагается на компасе, были буквы. Весь алфавит Йетрагге-янтэ[7], ничего недостающего или лишнего. Пальцы прокрутили металлическую головку, и стрелка сделала два полных круга. Нулевой эффект, но оно и к лучшему. Вся слава достанется ей.
------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Таратсу́м — город на северо-западе от Стеокса, в архитектуре которого присутствует очень много лестниц.
[2] Скрежет не только наделил ряд людей амарантином, но и стал причиной некоторых физических искажений в телах носителей, которые скорее доставляют неудобства, нежели дают преимущества. Бо́льшая часть носителей вовсе не знает о своих аномалиях, но принято считать, что аномалия есть у каждого носителя, просто некоторые из них сложны для обнаружения.
[3] Ио́ст — не святыня вроде оплотов, но место успокоения для любого, кто решит остановиться, дабы привести мысли в порядок или помолиться. Иостов куда больше чем оплотов, и раскиданы они по всей Эмиронии, даже в самых глухих деревушках. Это маленькое помещение, где редко может поместиться больше трёх человек.
[4] Считается, что Плотные Вездесущие, связанные с осенью, проживают в ядре земли, а Лучистые, несущие в себе весну, обитают в небе, за самыми высокими облаками.
[5] Тридцать триптихов равны примерно ста двадцати тысячам рублей.
[6] Ночевальня — место, где можно остановиться, чтобы остаться на одну или несколько ночей. Обычно это жилые дома работающих людей, поэтому не подразумевается, что посетитель останется днём один. Часто в ночевальнях нужно уйти до или вместе с хозяином поутру и вернуться не раньше положенного времени.
[7] Йетра́гге-я́нтэ — единый язык, на котором говорят все жители Эмиронии.
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.4
— Что-то я, судя по всему, не поняла… — Хлоя достала то ли воображаемый словарь, то ли что-то в таком духе, и перелистнула пару несуществующих страниц. — Ага… Ночевальня — это место, где гость может остановиться и с комфортом отдохнуть. А это?.. Так-так… Вот, нашла! Хибара — убогий домишко, который очень пытался стать красивым, но не смог. Эстер, ты точно объяснила, что мы тут должны ночевать, а не просто прийти и уйти?
— Да. Не бухти, нам здесь, что, нужен шик? Нет. Очень милый домик, ничего броского.
Нет-нет, тут всё было и правда терпимо. Пракси не был любителем стен из драгоценных камней, это уже тараканищи Хлои зашевелились в её голове. Бабуля, которая была здесь хозяйкой, оказалась милой и очень любезно общалась с каждым из них. Кровать, на которой Пракси лежал, была так-сяк, но всё же сойдёт. Вид из окна был на два из пяти, зато с плюсом, а сам домик совсем не ох, даже близко не ах, но на пару ночей потянет.
— Хлоя, вот только не нуди. — Пракси заглядывался на двуспальную и единственную кровать в этом жилище. — Скромно, зато со стилем.
— Тогда на огрызке в маленькой комнате спишь ты, стильный наш. Без возражений, надеюсь?
— Вот ещё. Как же без возражений, когда с ними?
— Сам же понимаешь, как всё паршиво. Просто язык не поворачивается сказать.
— Вот и нет. Мимо.
— О-о-о, — с какой-то раздражающей самоуверенностью протянула Хлоя. — Ещё как понимаешь, товарищ. Не хуже меня, я-то тебя как облупленного знаю.
— Да ну? Я, между прочим, — нужно было показать пальцем на себя для пущего эффекта, — обожаю на полу спать. Я просто обожаю это дело. Для меня никакая кровать никогда не сравнится с хорошеньким матрацем на полу. Как тебе, не ожидала?
Хлоя устало выдохнула и покачала головой.
— Ну плохо у тебя с блефом. Совсем беда.
— Блефом, говоришь?
Пракси умудрился сделать первее всех то, что утёрло Хлое нас в троекратном размере. Сумка с его вещами легла прямо рядом с подушкой на матраце. И чихать всем три дня без остановки, кто думает, что Пракси вздумал блефовать. После этих слов он совершенно точно знал — матрац в маленькой комнате не достанется никому, хоть на колени пусть становятся.
— Всё, вон с моей комнаты. Отныне это территория льда и варежек.
— Так ты не шутил? — Хлоя приподняла брови от удивления — символ самого настоящего триуфма Пракси над всем и вся. — Признаю, удивил так удивил.
— Поверь, я многосторонний ещё как. Как кубик льда. У него там сколько?.. Шесть… Нет, стоп…
— Эстер, тогда кровать наша. — Хлоя кинула свои вещи на кровать. — А ты, Скай, на диванчике в комнате Пракси. Так уж по остатку выходит.
— Нет-нет, я ведь меньше. Лучше я на диванчике. А Скаю удобнее на кровати будет.
— Мне не принципиально. Но ночью я сильно обнимаюсь, такая уж привычка. Мерзну, вот и согреваю о кого-то конечности.
Эстер быстро поменялась в лице. Обычно она принимала решения неспешно, любила мяться и ходить туда-сюда, но здесь точка была поставлена почти сразу.
— Скай, ты спишь на диванчике, — однозначно заключила она.
Тот не возражал. Скай был из тех, кто мог заснуть даже сидя или стоя, что уж говорить о коротком, но мягком диване. Главное, что Пракси отстоял своё и утёр нос Хлое так, как та, он готов был биться об заклад, и не ожидала.
— Всем внимание! Глаза на меня, ведь начинается самое интересное! — Когда все подошли и взгляды были направлены на Пракси, он прочистил горло и гордо добавил: — Не знаю как вы, а у меня ещё с утра в планах был дневной сон, и я принципиально не собираюсь нарушать свои стандарты.
Парень расставил руки и рухнул лицом на матрац. Мягкий настолько, что аж зефир напомнил. И запах был ничего — видимо, только постирали.
* * *
Выспался он на четыре из десяти, но это лучше, чем ничего. Вот если хотя бы на три из десяти, то уже бы закрались сомнения по поводу того, а стоило ли вообще за этот матрац так сражаться. Но четыре из десяти — это ещё не “очень плохо”, а, скорее “совсем не хорошо”. И это совершенно другое.
— Вставай, засоня! У нас тут такое… Целое открытие, — произнесла Хлоя, как только Пракси вышел из комнатушки.
— Удивляй, — зевнул тот.
— Видишь кольцо на потолке? Как думаешь, для чего оно?
И правда, сбоку большой комнаты из потолка торчало металлическое кольцо на веревке, до которого не смог бы дотянуться разве что ребёнок.
— Что-то вешать. Тюль какую-то. Или кусок мяса сушиться. Или подтягиваться одной рукой.
— Нет. Честно, даже не пытайся, не угадаешь.
Хлоя дотянулась до металлического кольца и потянула на себя. Вниз выпала целая лестница с поручнями, что вела на этаж повыше.
— Если понадобится уборная, то тебе наверх. Добро пожаловать.
— И опять какой-то странный взгляд на меня. Я-то тут при чем?! — растерялась Эстер. — Бабушка рассказывала, это совершенно нормально в таких вот деревушках, особенно на окраинах. И такого рода места здесь всегда запрятаны — это нормы общественного поведения.
— Я не буду спрашивать, почему оно находится над головой и как это работает. Не буду, и всё тут.
— Здесь же много огородов. Так вот, по трубам…
— ОСТАНОВИСЬ. Срочно.
— Правильно, потому что тебе не понравится ответ, — расхохоталась та. — Не слишком привычная практика для наших мест, что есть, то есть.
Теперь уже Эстер крутила компас в руке, пытаясь разобраться с устройством. Бесполезно, потому что только Пракси мог разгадать величайшую загадку — он знал это, старейшина городка знал и даже Вездесущие. Просто нужно было немного повременить с разгадыванием этой тайны, только и всего.
— Слушай, может быть, брак? — завидев тщетные попытки, бросил Скай. — Если брак, то ты уже ничего с этим не сделаешь.
Эстер уставилась на него с явно не одним вопросом в голове.
— Ты… Ты думаешь, да?
— Конечно. Остаётся на удачу надеяться.
Эстер отложила прибор и погрузилась в себя. Хлое удалось схватить злосчастный компас раньше.
— Не ломайте головы. Я на эту безделушку ещё с самого храма глаз положила, так что всё сделаю красиво. А пока сядьте вокруг меня, пожалуйста. Обсудим важное.
Организационные процессы не вызывали проблем. Все четверо сели небольшим квадратом.
— Вот что нужно сделать, запоминайте. Просто прикупить продуктов и где-то хорошо провести время. Легкотня, а? — Хлоя одарила каждого подбадривающим взглядом. — Легкотня. Просто параллельно нужно поговорить с людьми. Разными, из разных районов деревни, разных сословий. Сейчас меня интересует один вопрос — место, в котором люди лишались речи. Если это будет триста разных мест — подходит. Если будут какие-то совпадения или закономерности — подходит. Просто выясните это. Может быть, время суток. Может быть, одна возрастная категория.
— Мы порасспрашиваем людей, конечно, — кивнул Скай. — Ты пока компасом и часами займёшься?
— Да. И важно купить поесть. Я не хочу здесь кушать.
— Почему это?! — начала негодовать Эстер, но взгляда фельцеблера хватило, чтобы вопрос отпал сам с собой.
— Купим, не переживай.
— Проведите время хорошо, мальчики. И ты тоже, Эстер. Многое в деревне сейчас зависит от нас четырёх.
Хлоя осталась в ночевальне и чертовски много теряла, если по-честному. Скай был в этих краях не раз, а значит, что-то да знал об этом месте. Как отталкивающие, так и самые сильные его стороны. Трое вышли из помещения и направились на более или менее людную улицу.
— Кстати, не знаю, запомнили вы или нет, но здесь очень необычная кухня. Можно будет перекусить где-то.
— Только после того, как получим информацию. Задание — прежде всего, — Пракси решил взять на себя роль лидера и говорил как можно строже.
— Хорошо. А потом можно будет попробовать “Чароитский барабан”. Слыхали, а?
— Барабан? Там, что, нужно есть и одновременно бить палочкой?
— Нет, это другой барабан. Как у револьвера или что-то вроде того. Это местное развлечение, но сам никогда не пробовал. Суть в острых блюдах или что-то вроде того. Можно будет спросить у местных. Любопытная традиция, насколько я слышал.
— А, не, — совершенно безразлично бросил Пракси. — Меня такое мало интересует.
* * *
Наступил ранний вечер. Скай с Эстер не были на его стороне. Они слишком много болтали с местными, чтобы что-то разузнать. А суть, суть-то была в другом. Пракси описал им эту суть, но они махнули на неё рукой.
Он стоял в тускло освещённой подсобке с двумя мужчинами. Три человека. Две крохотные лампочки. Один стол. И целая бесконечность на кону.
— Что, что там? Выкладывай.
— Конкурс. Ты не местный, я так понял, поэтому скажу сразу, что конкурс не для слабаков. Называется “Чароитский барабан”.
— Детали. Нужны детали.
— Шесть соусов. Коронных, я бы сказал, легенды местной кулинарии. Чем больше выпьешь, тем больше будет ажиотаж. Нам нужно шоу.
— Просто выпить шесть соусов?
— Они остренькие. Ответственность за твою жизнь мы не несём.
— Я в деле, уважаемые. Какой приз?
— Не спеши. Главное — не переживай, заплатим хорошо, мы не карманники. Нам нужно поддерживать авторитет.
— Цена вопроса?
— Не могу сейчас сказать. Вот до какой колбы с соусом дойдёшь, такой и будет приз.
— Приз! Требую знать, что за приз!
— Зависит от реакции толпы! Если будешь вялым, то мелочь предложим, но если до истерики людей доведешь, то не поскупимся. Пусть будет два триптиха[1]. Идёт?
— Отказываюсь от состязания. — Пракси величаво треснул кулаком по столу и развернулся к выходу.
— Мало? Неужели тебе и этого мало?
— Что значит? — его передёрнуло. — Что значит два триптиха? Вы меня купить решили? Это вопрос достоинства, и деньгами такое не решишь.
— Нет, я просто прекра…
— Уважаемый, мне ваши гроши не нужны. Если я дойду до конца, вы назовёте соус в мою честь, как вам? Значит так, я принимаю состязание немедленно. Принимаю, ясно? Я уже в игре. На сколько спорим, что я выпью всё до последней колбочки?
Двое мужчин переглянулись.
— Ты про залог?
— Да. Я плачу вам залог, чтобы вы, если я выиграю, назвали в мою честь сына.
— Сына? Мы говорили про соус.
— Подходит.
Пять полных монет сразу оказались перед собеседниками, будто Пракси выжидал момент, чтобы пафосно бросить их на стол.
— Парень, пять триптихов это как-то…
— Пять, и ни триптихом меньше. Это моя ставка на себя же, а я знаю, кто в конце концов победит. Несите давайте своё пойло или что там у вас. Несите, всё выпью!
* * *
Шесть колбочек теперь были перед глазами. Прозрачные, одинаковые по размеру, но с содержимым разных цветов. Глашатай или какой-то там-шатай привлёк внимание толпы к Пракси, что стоял на стойке перед всеми. Такая уж часть представления, потому пусть все видят, как утираются носы. Пока болтун собирал взгляды, Пракси хрустел пальцами.
— Хорошие мои, ну вам ли не знать, чем славится Чароит? Вашими приятными лицами и изысканной чесночной кухней, конечно же! Ах, сколько людей хотят покорить чесночную стихию, вы можете себе представить? Я — нет. Я перестал считать после тысячи. А приезжие, а-а-а… Их особенно люблю. Много они знают о чесночном стиле жизни? Этот парень думает, что он знает. Думает, что “Чароитский барабан” — это легче, чем заряженный барабан револьвера. И там, и там по шесть убийственных малышей. Посмотрим, что же хуже на самом деле?
Мужчина смог завести толпу. Да-да, молодец. Бравый парень. Жаль, что проиграет.
— Игра простая! — говорил он так, чтобы все слышали. — Пей по одной колбе, от самой лёгкой до самой ядрёной. По пятнадцать секунд перерыв между напитками, я буду давать команды. Стошнит, выплюнешь или потеряешь сознание — прости-прощай! Чем больше выпьешь, тем ценнее приз. И помни! О-о-о…
Надоел быть фоновым шумом. Болтал и болтал, болтал и болтал. Нужно сразу к делу. Пракси залпом справился с первым препятствием.
— Наш участник… — глашатай наклонился ухом ко рту Пракси и должен был расслышать его имя. — Наш участник Парксе уже выпил “Бабулин зубчик”. Легкотня, не находите? Им только коржики смазывать, чтобы безвкусными не были. Лёгкий запах изо рта и никакого вызова. Тьфу! Улыбаешься? Давай дальше!
Все они были одной консистенции: плюс-минус густой маслянистый соус с кусочками чеснока и трав. Прошлый был красный, этот был каким-то бледным.
— “Чесночная честность”! Ну, тут что сказать? Все паразиты в организме нашего Парксе точно убиты. Они не любители острого. По лицу могу сказать, что он тоже.
Эстер и Скай стояли среди толпы и махали ему прекращать. Малявки не понимали. Приз будет его. Он уже даже придумал название для настойки — “Праксически невозможно”. Да, однажды какой-то остолоп будет держать в руках колбочку, а толпа ему будут кричать: — это “Праксически невозможно”!
Игра слов, придуманная пока безызвестным гением. Скоро всё кончится!
— Готов, парень? “Бубль-Дубль”! Залпом, правильно!
Вот чушь. Первый был никаким, второй мутью, но третий был вкуснятиной. На полпути, и такое приятное испытание? Интересный аромат травок даже взбодрил Пракси. Он будто проснулся. Ничего общего, казалось, от того вкуса чеснока, который он знал. Да такое хоть по утрам пей, чтобы поэнергичнее быть! Ну и вкуснотищей же оказался этот “Бубль-Дубль”!
— Смотрим, смотрим. Что там, ножки то подкашиваются? Кажется, да. Кажется парень неплох, дорогие зрители. Главное, чтобы не “неплох, неплох, бац — и сдох”, да?
Все рассмеялись от каких-то плоских местных шуточек. Пракси уже держал четвёртую колбу с тёмно-тёмно-зелёной жидкостью, как цвет дремучего леса. Оставалось дождаться команды.
— У-у-ух ты. Ну, готов? Давай! Это “Квазар”, дорогие зрители! Не буду лукавить — это и правда острые ощущения. Не каждый любитель чесночного вкуса и остроты осмеливается попробовать такое. Ротовая полость будет вас ненавидеть, будьте уверены.
Это был какой-то экстракт! Как будто всю остроту обычного чеснока заключили в несколько капель и многократно её усилили. На языке оставались какие-то “колючки” — то ли крохотные кусочки трав, то ли реакция языка на этот “Квазар”. Во рту появился маленький кусочек льда и с горем пополам помог избавиться от огня во рту.
— Мало́й, вот же ж мало́й! Кажется, у него глаза намокли. Так… Так… А нет, это у меня! — ведущий эпатажно показал на Пракси. — И это он всего лишь дыхнул. Вот это я понимаю, чароитская душа.
Некоторые зрители смотрели на Пракси как на полубожество. Не это ему нужно было. Лучшая поддержка — это вера в него, что читалась на лицах других. Будто они кричали: “Давай, уважаемый, ты со всем справишься! Вливайся в нашу чесночную компанию!” Вот эти ребята были что надо.
— Кстати, в пятой колбочке именно она. “Чароитская душа”. Все мы знаем, что чароитцем не станешь по щелчку пальца. Наш Чароит — это ведь философия, это манеры, танцы на кострах, вечернее наблюдение за звездопадами, концерты на полях, любование родными улочками и тяга к фиолетовому цвету, ну? Понимаете же?
Все понимали. Неужели здесь все такие чароитные? Даже Скай и Эстер уже больше слушали ведущего, нежели махали руками. Понимали всю важность происходящего. Знали, что их славный друг победит и это неминуемо.
— И соусы, что прожигают стекло! — толпа подняла руки вверх. — Камни и металлы жгут, а чужие рты так и подавно. Вы тоже видите Чароит в этой маленькой колбочке? Конечно, ведь в эту вкуснотищу добавляют фиолетовый краситель. А теперь вместе! Пей, пей, пей!
Пракси выпил за два глотка. Жидкость окутала всю ротовую полость и попала на горло. “Квазар” на фоне этого соуса — просто шутка.
— Камень мне в голову, выпил? А ну скажи что-то, парень. Ты вообще в адеквате?
— Я — чароитская душа, всем ясно?!
Зрители захлопали, а Пракси поднял руки вверх. Ведущий теперь уже не скрывал своего изумления. Поделом, Пракси этого заслужил!
— Да уж, серьёзные проблемы с желудочно-кишечным трактом этот парень уже заработал. Нам такие нравятся! Что же, а сейчас я дам тебе минуту. Нет-нет. Сколько понадобится, Парксе, мы всё поймём, правда. Приготовься. Содержимое шестой колбы за всё время, что есть это испытание, я сейчас не шучу, выпило семь человек. Я про тех, кто смог выдержать до конца. Я правда, правда не знаю, что с ними случилось потом. Вон некоторые наши зрители помнят, как оно было на самом деле. Может быть, ты будешь восьмым. Я не знаю. Но, парень, искренне желаю тебе удачи. Это уже что-то большее, чем просто шоу. Ты готов?!
— Гтоу! — во рту пекло и оттого буквы не вязались друг с другом.
— Кто лучший?
— Я учшыы!
— Ты сможешь?
— Я шмгу!
— Дамы и господа! — его голос восторженно дрожал. — Прямо сейчас, на ваших глазах человек будет пить “Летальную тихоходку”!
— Летальную тихоходку! — кричали одни, а другие просили остановиться.
Пракси выпил катастрофу личностного масштаба. Стало ясно, почему после такого не выживают, а если и выживают, то дальше жить не хотят. Но Пракси — он же человек с ледяным сердцем, что горит вечным огнём. У него были шансы справиться с невозможным.
Люди охнули. Думали, ему удалось-таки это быстро проглотить, ан нет. Он указал пальцами на свой рот, сжал зубы и демонстративно процедил через них чёрную жидкость. Некоторые, кажется, даже попадали в обморок. Другие прикрывали рот руками и просто не знали, как реагировать. Пракси сделал так дважды, после чего сглотнул и высунул язык, показывая, что ничего не осталось. Ведущий так опешил, что не сразу нашёл что сказать.
— Бон, — бросил он товарищу рядом так, что только они с Пракси расслышали, — ты всё ещё не веришь в божеств?
— Уже ни в чём не уверен.
— Срочно начинай. Какая-то чудотворная жуть. — Потом мужчина обратился к толпе: — Вот он наш победитель! Вот он! По праву, друзья, мы дарим самое ценное, что у нас только есть. Не только название соуса в честь Парксе, а нечто куда большее! Титул “Чесночный император”! Он весь твой!
Ему протянули амулет с зубчиком чеснока, как заверяли, из минерала, который назывался точно так же — Чароит. Награда была редкая, и Пракси ей был даже более, чем рад. Он выиграл спор и даже увековечил себя в названии нового соуса. А по-другому и быть не могло. Он заслужил этот приз, и амулет тут же стал ему очень дорог. Но силёнки куда-то улетучивались. Слишком быстро, как для Пракси. К нему подбежали Скай и Эстер.
— Это ещё не всё. Твоё право дать название нашему клубу. Клубу тех, кто смог это сделать.
— Да, — подключился его товарищ. — Новый победитель зачёркивает название, которое дал последний, и даёт новое.
— Ага. Такая традиция.
— И оно прошто вищит?
— Не просто висит! Имена всех победителей гордо запечатлены на центральной доске, видишь?
И правда. Семь имён и название клуба. Все названия кроме последнего зачёркнуты, но не стёрты. В руках у Пракси оказался кусочек угля.
— Нужно твоей рукой.
Пракси начал шататься. Стало больно разгибаться. Эстер налетела на него: то ли с осуждением, то ли с беспокойством. В общем, со всем, с чем Эстер любит налетать. А сейчас было не вовремя.
Он дошатался до доски, сжимая в одном кулаке мел, а в другой — трофейный чесночный зубчик. Люди наблюдали за ним. Пракси вяло перечеркнул название “ Ваше Чесночество” и написал: “Горько-горькая симфония”. У него откуда-то крутилось это название. Даже казалось, что это какой-то клуб по интересам в Стеоксе или где-то там ещё. Он старательно вывел последнюю букву и почти сразу потерял сознание.
* * *
Эстер со Скаем попросили его ничего не говорить. Ни слова, и даже рот не открывать. И пусть, потому как не больно-то хотелось. Пракси несла в ночевальню бумажная носилка. Простой себе прямоугольник на четырёх бумажных лапах. Сразу стоило обусловиться и прояснить: Пракси мог идти сам сразу после того, как проснулся. Мог, просто если уж дали добро отдохнуть, то кто он такой, чтобы ставить свой организм под угрозу. На спине было удобнее, чем стоя. Только заходя в ночевальню, у Ская дёрнулся аромат, и Пракси стукнулся рукой о дверной проём. А в целом бумажка справилась на семь из десяти, что весьма и весьма.
— Жуть, — заключила Хлоя. — Хотела спросить, какие вы новости мне принесли, а вы взяли и действительно принесли… новости. Он, что, напился?
— Я…
— Молчи! — одновременно крикнули Скай с Эстер, типун им за такую наглость.
— Он отравился чесноком и выключился. А когда разговаривает, то так разит, что глаза слезятся. Я не шучу, Хлоя. Это совсем не тот чеснок, который ты знаешь.
Пусть болтают, что хотят. Чароитский барабан — лучшее, с чем Пракси доводилось сталкиваться в жизни.
— Ни о чём не жалею, — он прикрыл рот обеими ладошками, чтобы никто не ныл. — Это даже вкуснее льда.
— Всё вкуснее льда, Пракси.
— Ужас какой, — рассмеялась Хлоя. — Мне интересно, как так произошло, но об этом потом. Давайте сейчас насчёт задания. Получилось что-то узнать, или он всё испортил?
Только сейчас бумажка Ская размякла, и Пракси сначала плюхнулся на пол, но сразу же встал.
— Узнали, — спокойно ответила ей Эстер. — Узнали, что от места ничего не зависит. У кого-то голоса пропадали дома, у кого-то — посреди улицы и так далее. У всех по-разному. Постигающий, был даже парень, который лишился речи, прямо пока купался в речке! Но с ним невозможно общаться записками, мы пытались. Он сидел со своим другом, и это он всё рассказал.
— Как Инхи и говорила, да?
— Да, — подхватил Скай. — Пропадает именно понимание речи. Они не умеют ни писать, ни рисовать что-то вразумительное.
— А друг что? В порядке?
— Да. Рыбачил. Они перекрикивались. Потом бац, и один начинает мычать, а другой не понимает, что происходит. Первый в слёзы, второй в панику. Вполне закономерная реакция.
— Я поняла. А помимо того? Немой был адекватным?
— Да. По жестам что-то ещё можно выяснить, но не без труда. Он ест, пьёт, якобы слушает рассказы друга и нормально реагирует. От времени суток, кстати, тоже не зависит. Совершенно. Вот, в общем, и всё. Потом случился чесночный казус, и мы вернулись. А у тебя что? Получилось?
— Да, получилось.
— Да ну?! — руки опять прикрывали рот. — В каком смысле получилось? Ты разгадала?
— Разгадала. И результат меня порадовал. В о-о-общем, чтобы не ходить вокруг да около…
Хлоя кряхтя встала с кресла и взяла обе загадочные вещицы в руки. Часы она поставила так, что часть с песком осталась вверху, а полая часть, куда песок не попадал, — внизу. Затем открыла компас и стала перед часами.
— Плюс-минус, тут всё просто, смотрите.
Пальцы медленно крутили металлическую головку, и стрелка перепрыгивала с буквы на букву. По часовой, то есть строго по алфавиту.
— Сейчас внимание на часы.
Когда она дошла до двенадцатой буквы и подождала, немного песка, совсем щепотка, высыпалась вниз. Затем резким движением Хлоя прокрутила головку до первый буквы, и стрелка снова оказалась вверху. Следующий раз песок высыпался на четвёртой букве.
— Как вы поняли, ответ зашифрован по буквам. Один полный оборот по часовой — одна буква. Песок показывает правильный ответ.
— Чесаться не перечесаться! — Пракси не жалея шлёпнул себя ладошкой по лбу, не забывая прикрывать рот. — Ты вот так сидела и по букве расшифровывала? Щурилась, да, и пристально смотрела на песок?
— Именно.
— И что, много там было?
— Вон. — Она указала пальцем на подоконник. — Не так чтобы очень.
Пракси поправил шарф, стянул одну варежку и сам начал крутить, полностью сфокусировавшись на загадке. Будто сам хотел проверить, что всё работает именно так, как рассказали. Дойдя до нужной буквы, нужно было немного подождать, потому что песок начинал сыпаться не сразу. Но каждый раз, как это происходило, он не скрывал, что ему дьявольски это нравится.
— Так-так, значит, вот что мы имеем. — Скай взял листок и зачитал вслух:
“На ярмарке они всегда вдвоём. Они знают. То ли братцы, толь сестрицы, толь вообще без пола птицы”.
— И всё?
— Да.
— Вот почему в таких посланиях никогда нет доходчивой информации? “Привет, то-сё, идите туда-то, сделайте то-то”. Вот хоть бы раз кто так написал. Шиш! Кто мне ответит, уважаемые?
— Не бурчи ты. Старейшина дал хорошую подсказку, а я её хорошо разгадала. Завтра просто сходим на ярмарку и посмотрим. И Пракси… — Хлоя сморщилась и, кажется, прослезилась. — Верни руку обратно, очень тебя прошу. Вонища и правда несусветная.
* * *
Было уже поздно. Совесть оставалась чиста — он сделал всё от него зависящее за сегодня. Все четверо весь вечер болтали. Только один раз их потревожила хозяйка ночевальни, чтобы развесить постиранное бельё в его со Скаем комнате. Заняло каких-то пять минут. Потом свет снова приглушили, и мрак с атмосферой темной близости вернулись на свои места.
— Да ну, вы что? Сейчас мы живём припеваючи. Не думаю, что за время в Орторусе хоть у кого-то произошло что-то по-настоящему страшное.
— Ну, тут да. Страшные истории — не наше. Немота — это ведь тоже не страшно? Пусть очень странно, да, но не страшно ведь?
— Есть вообще-то парочка страшных… случаев на уме, — перебил Пракси и максимально мрачным тоном добавил: — Настоящих…
— Именно страшных, да? Не загадочных? — уточнила Эстер.
— О, да. Самых что ни на есть, Эст.
— Ну-ну, тоже мне. Ты сталкивался с чем-то по-настоящему жутким, хочешь сказать?
— Да. С чем-то, от чего до сих пор кровь в жилах стонет.
— Стынет.
— Пусть стынет. Но да, я видел вещи, которые не могу забыть до сих пор.
— А почему никогда не говорил? — заинтересовалась Эстер. — Это что-то опасное?
— Я думаю, в те разы всё закончилось лучшим из вариантов. Но тогда я чувствовал, что конец он вот-вот, где-то рядом.
— Расскажи.
— Хорошо, могу. Вы сильно впечатлительные?
— Ну… А там, что, прямо гадость какая-то?
— Давай рассказывай уже! — вмешалась Хлоя и устроилась поудобнее, готовясь услышать историю.
Тогда Пракси полностью погасил свет и попросил Эстер поставить маленькую свечку на пол прямо в центре перед ними. Так она и сделала. Рассказчик заговорил уже куда менее бодрым голосом, чем до этого.
— Дело было, когда я отправился на одно из заданий совершенно один. Я забрёл в северный район Мейярфа, а там, часто слышал, не самое благополучное место. Поговаривают, что помимо ворья и преступников там водится что-то ещё. А ночью хоть глаза выколи. Иду я, значит, из забегаловки “Мураха-слоноед” в свой номер. Только сворачиваю на тёмный участок, чувствую — кто-то идёт. Поворачиваюсь — никого. Иду дальше, выжидаю, резко поворачиваю голову и краем глаза замечаю… Человек? Не человек. Зверь? Не зверь. Чтоб вы понимали… Я шёл там, где не было света, а силуэт заметил. Темнее самой темноты, получается.
Пракси перешёл на более мрачный тон, будто это не просто история, а действительно довольно неприятное воспоминание. Он хмурился, пока рассказывал.
— Честно? Стало не по себе. Я ускорил шаг, хотя не из боязливых. И десяти секунд не проходит, как слышу — оно летит на меня! Так, что если я обернусь и замешкаюсь, то всё. Случится что-то кошмарно плохое, я был уверен. Тут я начинаю нестись по этому кварталу, а оно как птица. Людей в округе — ни души. Никого, кто даже услышал бы крик. Я бегу, а оно как схватит меня за руку! Я поворачиваюсь, уже готовый зарядить что есть силы, а он мне сипло: — “Парень, где тут сортиры ещё работают? Мне срочно!”
Хлоя тут же залилась смехом, да таким, что сам Пракси не ожидал. История понравилась ей на все двести из ста. И даже несмотря на это, Скай не прятал свой скепсис, вызванный якобы совершенно глупой историей. Не понимает, да и ладно.
— М-да, как я и думал. Ничего страшного. А так многообещающе всё начиналось.
— Шикарно, просто шика-а-арно!
Только Эстер, кажется, до конца не определилась. Она растерянно смотрела на всех троих и напоследок даже помахала головой.
— Так, я что-то не поняла. А что случилось дальше? Кто это был?
— Не было никакого “дальше”, Эстер. Незнакомец искал уборную. Это конец истории, — сухо объяснил Скай.
— Ну, тогда она какая-то странная. Что случилось с мужчиной, ты ему помог?
— Страшнейшее из всего, что слышала. Это просто восторг. Просто восторг!
Через добрые полчаса разговора Пракси почувствовал, что устал. Для него это было позднее время, и он не был из тех, кто может сидеть и болтать до самого утра. Он обычно рано ложился, чтобы легко проснуться. Первое удавалось, а вот легко проснуться уже и не вспомнить, когда выходило. И всё равно он не досыпал, а вставал рано — дело принципа. Остальные трое мололи своими языками, да так, что, положи под них пшеницу, та в муку превратится. Когда начало першить в глазах, Пракси сдался.
— Так, пойду. Вы тут болтайте, а меня ждёт царство сладости. Только потише, пожалуйста.
Остальные попрощались с ним и продолжили трепаться. А Пракси вернулся в маленькую комнатушку за дверью. Он любил это чувство приятной усталости, стремления к новому дню и холодному матрасу. Пракси улёгся на бок и закрыл глаза. Здравствуй, шелковое царство снов. Кто-кто, а он умел крепко засыпать. А эти секунды перед сном — особая ценность, которую мало кто замечает. Парень ценил её сполна, поэтому почти всегда его день кончался хорошо.
* * *
Кошмарная ночь. Заснуть не получалось с час минимум. Пракси уже заперся и лёг в самом дальнем краю комнаты, чтобы не слышать этой глупой болтовни. И тут, говори или не говори быть потише, один результат. То ли дверь толщиной в простыню, то ли ещё что, но было слышно даже спокойный тон разговора, а всякие смешки и тому подобное так тем паче. Поэтому он то клал подушку на ухо, то прикрывал ухо ладонью, то старался побыстрее заснуть — дохлый номер.
Но это было ещё полбеды, правда. В другом конце комнаты на прикрученных к стене канатиках сушилась одежда хозяйки ночевальни. То ли эта бабуля как-то неправильно стирала, то ли в этих краях этот запах сродни цветочному, одни Вездесущие разберут. Но как специально, пока остальные там веселились за стенкой, Пракси прямо-таки разило, простите, запахом смердящих носков. Только он зашёл сюда, так вообще не чувствовалось, даже мысли об этом не возникло. А сейчас запах носков не просто неприятно щекотал нос, нет-нет, он бил на убой. Вот их будто специально не достирали или оставили на следующий раз. Из-за этого воздух в комнате был спёртым, и в полную грудь вдохнуть было чем-то немыслимым. Из целого оконца открывалась только крохотная его часть. Приходилось в прямом смысле нюхать матрац, который уже едва-едва, где-то там в отдалённых уголках обоняния отдавал свежестью. Свежесть эта помогала лишь немного, но полностью справиться с таким запахом ей было никак не под силу.
— Вот вы у меня все попляшете. Завтра я просто сожгу эти вонючие носки.
Пракси процедил это сквозь настолько сжатые зубы, что те заболели. Он смотрел прямо в стенку и клялся, что пожалеют все: и эти балаболы за стеной, и бабуля со своими носками, и вообще весь мир. Ладно бы зловоние и шум, но тут даже смотреть некуда было. Четыре стены со шкафами и прочей лабудой. Вездесущие, как же он скучал по своей комнате и родному сердцу замку. И когда мир был уже вот-вот на грани, чтобы заплатить за своё существование, когда его от полного погружения в лёд отделяло всего ничего, Пракси наконец уснул. И миру, а уж тем более болтунам и старой бабуле повезло, что так произошло. Кто знает, что бы случилось, если бы лёд вышел из-под контроля.
* * *
Утром парень зашёл в комнату к трём болтливым полуночникам, что продолжали бубнить и бубнить чуть ли не до самого утра. Эстер всегда была ранней пташкой и запросто могла лечь к трём-четырём, а в семь утра выглядеть уже как с иголочки. О Хлое такого не скажешь никак. Она едва сидела на табурете с прищуренными глазами, пока Эстер расчёсывала и заплетала ей волосы. Если присмотреться, то она даже успевала на секунду-другую уснуть и сразу проснуться от того, что клонило в одну из сторон. Не самое бодрое её состояние.
— Доброе утро. Хлоя, отлично выглядишь. Просто светишься.
Девушка вяло махнула кистью, мол, “брысь отсюда” и спрятала лицо в ладонях.
— Нет-нет. Не шатайся, пожалуйста. Тебе принести воды с лимоном? Освежает.
— Нет, Эстер.
— Вода с лимоном очень бодрит. Вот мало кто знает, а ведь такое освежающее средство находится прямо под руками. Я когда пью воду с лимоном, то даже как-то… Не знаю, как будто зарядку сделала. Лучше выпить, но дело, конечно, твоё. Я заканчиваю. Пока постарайся не засыпать.
— Мг-г-г…
— А ты, Пракси, пока разбуди Ская. Ему тоже нужно собираться.
Он спал в самом дальнем углу комнаты. Оно и понятно: девочки заняли двуспальную кровать, а Скай решил не ходить далеко и просто-напросто сдвинул два кресла. С горем пополам, скрючившись и поджав ноги под себя, уместиться можно. Засыпал он быстро, спал крепко, поэтому таким лишь бы шею не свернуть ненароком, а всё остальное — как-нибудь да сойдёт.
— А еду я планировала приготовить. Нужно спросить…
— А-а-а-ай-я-я!
Хлоя вскочила со стула, чуть повертелась, и на пол упали ледяные кубики. Слишком уж широким был воротник, чтобы ждать, пока Хлоя переборет себя. Прямо недопустимо соблазнительная мишень и это совершенно нормально — не устоять. Такие выходки редко бьют в голову, но коль уж бьют, то у сомнений ни шанса на победу.
— Псина ты убогая!
— Месть за Эстер вчера.
— Муфлон, как же я хочу тебя этим льдом въе…
— Хлоя! Я всё понимаю, но попрошу не выражаться! — Эстер перестала расчесывать и нахмурилась. Эта её смешная строгость, казалась ей, должна как-то напугать.
На самом деле нет, Пракси она только смешила. Может, он один так думал, но одуванчик как ни пыжься, не может превратиться в серую тучу. В замке много кто умел просто посмотреть так, что становилось понятно — не до шуток. Ещё в замке мало кто любил пить воду с лимоном по утрам. В обеих случаях Эстер была полнейшим исключением из правил.
— И вот зачем ты это сделал?
— Сделал что? — сейчас главное было не проговориться, что из-за этой её напускной строгости приходится сдерживаться, чтобы не рассмеяться.
— Закинул лёд за шиворот. Что вы все друг другу пакости пытаетесь сделать? Мы ведь семья.
Парень посмотрел на взъерошенного, проснувшегося от крика Ская, что всё ещё пытался разобраться в происходящем.
— Ты мне что сказала, а? Я разбудил Ская? Разбудил. Мы разве обсуждали методы?
— Жди ответа, товарищ. Я тебе это так не оставлю.
— Просто имей уважение, Пракси, — заключила Эстер. — Иногда ты делаешь то, чего я совсем от тебя никак не ожидаю. Это ведь жестоко, это…
— Что поделать, захожу с козырей. Хлоя, ты не бурчи. Давай ты меня за шарф подвесишь вниз головой, а потом им же придушишь, если хочешь.
Кто-кто, а Хлоя была сестрой по настроению. Она протянула жест обещания, и самодовольная улыбка тут же смешалась с азартом.
— Но прежде я тебе заряжу этим льдом по голове.
— В самый лоб с размаха.
— И варежки прикарманю.
— Идёт! — Пракси ответил тем же, и они на радостях обнялись. Настроение сменилось так, что они с Хлоей поняли друг друга на десять из десяти, а остальные двое остались стоять в растерянности.
— Ну или… так… — Эстер понимала, что её слова пролетели мимо ушей.
— Что произошло? — промямлил Скай. — Вы поссорились из-за льда?
— Нет. Но лёд вот-вот поссорится с тобой, да так, как не каждому приснится в худшем из снов. Лучше даже не представлять, дружище, лучше даже не представлять. Поэтому у тебя две минуты, чтобы проснуться и привести себя в порядок. А иначе… — Пракси приподнял брови и закивал. — Я всё сказал. Две минуты. Тик-так.
У Ская это не заняло так много времени, как у Хлои. Она была единственной черепахой из четвёрки, которая была катастрофически нерасторопна, когда дело доходило до вопроса сборов. Эстер, может, была точно такой. Но это же во сколько тогда она вставала, что была готова уже тогда, когда другие вовсю борются с той самой “одной минуткой”, которая часто заканчивается пресловутым “Да как же я мог так сильно проспать?!”.
_____________________________________________________________________
[1] Два триптиха равны приблизительно семи тысячам пятистам рублям.
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.5
Они разделились по парам. О, кто-кто, а Эстер на все сто знала, кого ей искать на ярмарке. Миссия превыше всего, так и есть. Она говорила с людьми, задавала вопросы, высматривала что-то необычное и время от времени, когда Скай отвлекался, бросала взгляд на невысокий жёлтый шатёр. Те, кто интересуется, его из любой дали узнают.
— Спасибо за помощь, — в который раз произнесла она и почтительно кивнула. — Наилучшего вам дня.
Эстер направилась к следующей компании прохожих, Скай шёл рядом. Она ведь умела разговориться с людьми. Умела, но когда мысли не скатываются в катышки. А сейчас вообще не до всех этих, простите, бестолковых расспросов. И всё снова по процедуре, вопрос за вопросом.
Она уже начинала нервничать и даже вспотела. Если кто-то вякнет о чём-то важном и полезном, то пиши пропало. Придётся выслушивать до конца, а потом идти к Хлое, рассказывать, что узнала. Тогда они отсюда уйдут, и шансов не останется. Эстер снова бросила взгляд в сторону.
— Надо… знаешь, что? Ещё раз разделиться. Чтобы больше людей расспросить.
— Как именно?
— Поспрашивай в той области, где смешные зеркала. Вон, видишь? А я тут осмотрюсь.
— Огонёк, мы там уже были.
— И всех опросили?
— Ну… — по лицу Ская было видно, что что-то не так. — Ты сама десять минут назад сказала: “Так, здесь всех спросили”. Дословно.
Она могла признаться Скаю. Он-то из тех, кто понимает её странности и ни то что слова, даже мысли кривой не пропустит. Но поздно, оказалось, момент упущен. Стыд уже начал пожирать её. Шаг не в ту сторону, и всё, трагедия. Достаточно было просто признаться и оказаться понятой. Но в такие минуты Эстер попросту не умела шагнуть назад и сделать всё правильно.
— Тогда… Это… А у булочника? У булочника всех спрашивали?
Чтоб его. Булочник был в западной части, там как раз Хлоя и Пракси. Всё вылетало из головы, а язык назло гнал вперёд как бешеный. Скай вопросительно посмотрел на неё и покосился в сторону.
— Да. Погоди, а вот у зеркал, я вспомнил… было пару ребят, которых я пропустил. Ая-яй.
Он слишком очевидно подыгрывал, но понял, понял всё, что нужно! И ни слова насмешливого вслух не произнёс. Вот так связь, вот так взаимопонимание. (Это точно должно было быть оно, а не обычное совпадение!)
— Да… Спроси их… Пожалуйста.
— Ага. Я мигом. Но… Ты поняла, не совсем мигом. Достаточно мигом.
Тот заговорщически подмигнул и ушёл. Эстер ещё немного побродила, но в разговоры не вступала. Ишь чего, глядишь, ещё затянутся. Точно нет. Вместо этого она подобрала момент и проскользнула в жёлтый шатёр.
Никого из посетителей не было. Это даже не облегчение, а самая настоящая благодать. Шум сюда будто не доносился, и всё было прямо-таки пропитано мистикой. Странные картины, загадочные атрибуты и тихий свет. Но главное — сама зрелая леди перед ней. Легенда, что ещё сказать. “Гарцующие фонарики” и их ярмарку знали в узких кругах по всей Эмиронии. Они ездили и на восток, и в Мейярф, и на запад, но почему-то очень редко бывали в Стеоксе. Эстер ни разу не удавалось застать ярмарку в своих краях. Сейчас выпал самый что ни на есть настоящий шанс.
— Заходи, красавица.
— Здравствуйте, мадам Жеж. Я Эстер. Ох, с чего бы начать… Знаете, мы с вами ни разу не встречались, но я восхищаюсь вами.
— Не представляешь, как приятно такое слышать, милая. Издалека приехала, да?
— Из Стеокса.
— Да. Я знаю. Сразу увидела, что передо мной не местная. Вот так, просто посмотрев. Разве не удивительно?
— Ещё как удивительно!
Эстер обомлела и едва нащупала стул, чтобы сесть. Уже поближе можно было рассмотреть детали: дерзкая искорка в глазах, манерность, высоко поднятый подбородок и макияж, будто боевая раскраска — точно мост между мирами. Не робкая дама и своё дело знает.
— У тебя много вопросов, красавица.
— Вы знаете, да. Много так, что и в голове не собрать.
— А ты не собирай в голове. Наоборот, развяжи пучок мыслей. Брось их в текучесть своего сознания. И вылови первую попавшуюся.
— Ох, ну… попробую. Тогда о самом важном. О судьбоносном, как мне кажется.
Эстер глубоко вздохнула, закрыла глаза и на несколько секунд расслабилась. А потом протянула женщине ладонь.
— Смотрите. Я заметила, что мои линии брака стали длиннее. Посмотрите, какие огромные. Видите? Раньше я их практически не замечала. А сейчас что?
Пока мадам Жеж рассматривала ладонь, Эстер решила необходимым рассказать предысторию.
— Всё началось с того, что меня стали преследовать предзнаменования. После того как я увидела, что линии три, всё пошло под откос. Я в последнее время читаю книгу о животных северных регионов и постоянно натыкаюсь на слово “браконьеры”. Я читаю пассивно, понимаете, как все нормальные люди, всё про себя. Но вот как дохожу до слова “браконьеры”, у меня каждый раз мурашки по спине от первых четырёх букв. Они будто красным на бумаге горят. Не может же это быть просто так. А ещё совсем недавно я сидела в забегаловке и ужинала. Была вся в мыслях, видать, слишком задумалась и вышла, не оплатив счёт. Такое редко бывает, не думайте, что я безответственная или хитрая. Выхожу я, а тут за мной выбегает мужчина и кричит: “Эй, а замужем?”. У меня сразу паника, сразу три пота прошибло. Думаю: “Ему какое дело? Он мне кто такой, чтобы такие вещи спрашивать?”. А знаете, как на деле оказалось? Позор какой! Он крикнул: “Эй, а за ужин?”. Я извинилась и расплатилась, так-то оно хорошо, но разве это был не знак, как думаете? На небе моя звёздная вуаль складывается в три линии, а это ведь символ женитьбы, и мой близкий друг ни с того ни с сего вчера мне знаете, что сказал? Из всего, что только можно было сказать, только представьте себе. Говорит: “Может быть, брак. А если брак, то ты уже ничего с этим не сделаешь”. Представляете? Значит, у меня суженый скоро появится? Или сразу муж? Если так, то я не готова к этому совершенно. Что мне делать?
Последний вопрос прозвучал по-настоящему испуганно. А мисс Жеж всего-то пара секунд понадобилась, чтобы во всём разобраться.
— Нет. Линии не реализовываются мгновенно. Твоя линия жизни с тобой от начала и до конца, ты же помнишь? А вот эти, — она пару раз хлопнула пальцем по линиям брака, — не такие длинные, поверь. Да, довольно глубокие, потому-то ты их и заметила, но это не значит, что история твоей любви начнётся завтра. Я вижу глубину. Это другое.
— Неужели трагический конец?! Короткая история о всепоглощающей любви, так, что ли? — в её голове зародился новый страх.
— Кто знает. — Дама усмехнулась и загадочно посмотрела на гостью. — Есть огромные шансы полагать, что линии станут длиннее, а история любви так и не кончится. Даже если ты очень захочешь. Но давай ещё вот так проверим.
Эстер даже дышать старалась тихо. Мадам Жеж достала чашечку с чёрным слоем на дне и налила туда немного воды.
— Кошмар, вы ещё и тассеограф! Я их очень мало встречала, знаю, что не каждый решается окунуться в эту область. Огромная, говорят, ответственность.
— Больше, чем ты можешь себе представить, милая.
Какая женщина, слов просто нет. Дайте ей, Вездесущие, здоровья. Профессионал своего дела, да ещё и такой обаятельный. Чашечка перевернулась, и образовалась картина из гущи. Эстер успокаивала себя, кусая кончик пальца, пока мадам Жеж молчала и разглядывала картину.
Вмешалась интуиция. Ромбики и короны — это, кажется, нехорошо. Это не тот случай, когда интуиция вопила от страха, но ромбы в символике мало кто любит. А короны — властолюбие, если память не подводит. Совсем не похоже на Эстер, значит, речь о её возлюбленном! Если такой вообще будет. А если нет, значит, она сама станет напыщенной и высокомерной. Хоть бы это было не так!
— Нет, я вижу, что всё будет хорошо. Даже гуща говорит, что переживать не стоит.
— О-о-ох… Вот оно что… Ну, то есть, значит никакого брака в ближайшее время?
— Да, почти сто процентов, что пока нет. Здесь у тебя пчела и якорь. Это хорошо.
— А моя звёздная вуаль? Посмотрите, пожалуйста! — Эстер быстро нарисовала расположение её звёзд на вчерашнем небе. — Вот, это не проблема? У меня обычно квадратные фигуры рисуются, а тут такое…
Было видно, что мадам Жеж вглядывается не просто так. Не чтобы сделать вид. Она правда могла читать судьбу по одним только линиям, звёздам на небе и предзнаменованиям. Невероятная, просто невероятная женщина!
— Когда брак, то они ближе друг к другу. А у тебя больше похоже на “течение реки”, чем на “обручение”.
Огромный валун, который уже несколько дней давил на все клапаны её обеспокоенного сердца, будто тут же растаял. Даже в голове стало чуть весеннее: хотелось вдохнуть полной грудью и вот с этого самого момента начать жить.
— Спасибо вам, мадам Жеж. Вы чудо, а не человек. Только вы и могли меня спасти.
— Моя милая, — рассмеялась женщина, — не переживай. Я всегда рада помочь. М-м-м, — провидица прикрыла глаза и покрутила руками в воздухе. — Эстер, если я не ошибаюсь?
— Вы… О Вездесущие! Да, да, так меня зовут, — ей аж прыгать от восторга захотелось.
— Милая Эстер, я вот что хочу сказать. Символы и знаки очень много значат для каждого из нас. Кто-то это понимает, другие в это не верят. Мы с тобой просто знаем, что это так, и это нас связывает, понимаешь?
Эстер кивнула и продолжала внимательно слушать.
— Просто имей в виду, что наша первая встреча о тебе много рассказала. Ты не будешь несчастна. Что бы ты там ни думала, а ты — птичка, так скажу тебе. Самая настоящая, а ведь они редко бывают несчастными. Не это ли главное?
— Птичка?
— Именно так. Романтика.
Это был первый случай, когда между ними завязалось недопонимание. Эстер перелопатила всё, что только можно из своих воспоминаний, но ответа не нашла.
— А это… Птицы — это как созвездие ястреба? Или это вы о хиромантии?
— Нет. Я о тебе как таковой.
— А что в этом такого особенного, быть птицей? Объясните, пожалуйста.
— Да что объяснять, всё же элементарно. В нашем мире все как-то да на что-то делятся. Зачастую это так. Кто-то на мужчин и женщин, кто-то лучистых и плотных, а кто-то на вечнозелёных и листопадных. Смотря кто или что ты. Понимаешь?
— Да. Люди, Вездесущие и растения.
— И не только, моя милая, и не только. Дуализма в нашей жизни очень много. Я бы сказала так: наш мир состоит из бескрайнего количества пар. Из жертв и хищников, из дня и ночи, согласных и несогласных. Таких примеров, как ты понимаешь, очень, очень много.
— Но они могут сочетаться? Или каждому лишь по одной дуальности?
— Конечно же, могут, как иначе, — мадам Жеж загадочно засмеялась. — Ты женщина, а ведь есть и мужчины. Ты носитель аромата, а ведь есть те, кто им не обладает. Ты птица, а ведь упорно ассоциируешь себя с цветком. Разве не так?
— Ну да. Да, мне всегда казалось, что мой символ — это какой-то цветочек.
— А чем они тебе сильно полюбились?
— Я разбираюсь в них. Могу отличить их друг от друга. И с удовольствием за ними ухаживаю.
— Но не нужно себя с ними ассоциировать. Они же совершенно другие, цветы-то. Увлечение и символизм — не одно и то же.
— А какой у них символизм? — Эстер затаила дыхание. — У птиц.
— Такие люди несут в себе способность летать, если в двух словах. И делятся ей. Иногда даже когда хотят избавиться от неё, то не получается. Ты из таких. Из тех, кто есть само счастье, согревающее собой других. А бывают люди, которые цветы. У них другая история. Хочется сказать, что сложнее, но она просто другая.
Стоп. Если мысли отражаются в голове буквами, то им срочно нужен жирный шрифт. Если они так никогда не делают, то этот раз будет исключением. Вот так. И сделать эту мысль побольше, чтобы ни в коем случае не забыть. Замечательно. Сейчас без шуток. Без всего скепсиса, коим многие брызжут, и недоверия к такого рода заведениям. Эта женщина говорила принципиально важные вещи. Всё может быть ложью, даже дребедень о линиях и то, что Эстер зовут Эстер. Но произнесённые только что слова — самая настоящая истина, здесь не могло быть субъективного. Это тот дуализм, который априори не вызывает сомнений. Как наличие солнца или луны над головой. И если самые важные глубины внутренней империи человека могут заявить о себе всего раз, то у Эстер это случилось именно сейчас. И эта империя, не объясняя ничего, внесла в голову факт, который вызывал в ней трепет: люди действительно порой делятся на тех, кто птица, и тех, кто цветок.
— Цветы и птицы, — Эстер произнесла это как человек, который вынырнул из самого глубокого бассейна своих мыслей в жизни.
— Именно так, красавица. Каждая птица ищет свой цветок, и наоборот. Как лучистые, что всегда несут с собой весну, и плотные, с приходом которых наступает осень. Ничего другого.
— С кем вы чаще здесь беседуете, с людьми-птицами или людьми-цветами?
— С теми, кто ни первый, ни второй. Но если уж скажешь выбирать, то с птицами. По душам со вторыми я не беседовала очень много лет. Мы не понимаем друг друга. Я, понимаешь, скорее орнитолог, нежели флорист.
— А вы… — Эстер пыталась подобрать слова, но получилось не сразу. — Вы… Удивительная женщина. По правде, может это наивно, но мне кажется, что из-за того, что я зашла к вам, моя жизнь изменится. Или уже изменилась. Знаете, я, конечно, не с этого города, но вы-то… Мне кажется, вообще не отсюда. Какая-то не от мира сего, в лучшем смысле этого слова.
Так случается, что человек, которого ты несколько минут назад не знал, становится сильнейшим магнитом. В этой женщине было что-то непостижимое: янтарь в её подвеске скорее был настоящим солнцем, чем просто янтарём, за шалью пряталась тайна, а не простые дряблые руки, а взгляд был такой, будто она знала все линии на руках Эстер ещё до того, как та зашла сюда.
— И что, твой пучок мыслей безвозвратно растёкся по озеру или выстроился в строгом порядке?
— Знаете, он растёкся. Только не по озеру, а сам превратился в огромную лужу. Но так, может, даже правильнее. Словами не передать, как мне хочется ещё посидеть с вами, но…
— Нужно бежать.
— Именно. Нужно бежать.
Женщина только дружелюбно подмигнула и окончательно заворожила Эстер. Она встала со стула, попрощалась и только успела повернуться.
— Кхм-кхм. Триптих, попрошу.
— Прошу прощения! Дырявая голова, я совсем заговорилась и забыла. Вот, держите. И прекрасного вам дня, мадам Жеж!
Эстер вышла из шатра и снова встретилась с ярким светом Терсиды(наименование солнца). Она даже не успела насладиться мыслью, что никакого брака в ближайшее время можно не ждать, как две пары прищуренных глаз уставились на неё и, видят Вездесущие, хотели прожечь насквозь.
Пракси и Хлоя стояли прямо перед ней, причём каждый по-своему давал понять, что её поймали на горячем. Фельцеблер хитро улыбалась уголками губ, а второй приподнял брови так, будто говорил: “Я верил тебе всю свою жизнь, и вот до чего ты докатилась?!”
— Эстер, солнышко, а что ты там делала?
— Дело, — сухо отрезала она и почувствовала, что безразличие сохранить не получается.
— А какое дело?
— Искала зацепки. Братцев и сестриц. Как и говорится в загадке.
— Ты там была добрых минут двадцать. Наверно, не так поняла задание?
— Судя по всему, — Эстер увела взгляд.
— Только не накручивай там себе. Я правда хотела просто узнать. Это дружеский интерес, ничего такого. Ты же знаешь, мне можно верить.
И правда, ничего такого. С какой такой радости в голову стукнуло, что её кто-то осуждает? Сама себе надумала, а уже на друзей решила затаить обиду. Не стоит. Дружеские вопросы на то и дружеские — в них искренность, на них не нужно бояться ответить. Трижды, а лучше четырежды стоит покопаться сначала в своей голове прежде, чем делать выводы. А то слишком уж поспешными они тогда получаются. Вывод один — Хлое можно было полностью доверять.
— Я ходила к гадалке. Болтали о хиромантии и астрологии. А по делу я ничего не спрашивала. Я даже не пыталась искать кого-то. Но у меня на руке новые линии появились, представляете?
Она это сказала так простодушно и наивно, что эти слова могли разбиться о лёгкий поток ветра, настолько хрупкими они были. И только последнее слово сорвалось с её губ — всё. Волшебство и уютное чувство внутри, это спокойствие, этот ложный чужеродный огонёк внутри, погасли.
— А-а-а! — крикнула Эстер, махая руками, будто пыталась сбить невидимую паутину. — Руки прочь! Убери от меня свой гадкий аромат, фу! Ведьма ты такая!
— Даже не пыталась искать! — самодовольно щёлкнула пальцами Хлоя. — Что и требовалось доказать.
— Брось, тут даже аромат не нужен был. Я знал. Знал!
У Ская, если понаблюдать за ним со стороны, была довольно интересная черта. Он непроизвольно оказывался в центре событий чуть позже, чем остальные. Это могла быть даже минута, но за эти шестьдесят секунд могло произойти столько всего, что, придя, просто не разберёшь происходящего. Если счёт шёл на часы, то по разным причинам Скай оказывался в нужном месте, когда оставались считаные минуты до конца. Не опаздывал, ни в коем случае. Но приди он раньше, был бы как и все — наблюдателем, что видит происходящее от начала и до конца. А парень как-то умудрился отсечь “начало” и из раза в раз задавать свой любимый вопрос.
— Так, что вы тут грохочете громче грома?
— Вот вы противные, — бросила пристыжённая Эстер. — Вы оба. Можете ведь быть хорошими, но эта ваша высокомерная сторона… Гадость какая!
Она немного поникла. Признаться, Эстер и сама знала, что бывала чрезмерно ранимой в случаях, когда та же Хлоя и не заметила бы очередной остроты или колкости. Скай в этом случае среагировал быстрее всех и поступил совершенно в своём духе: приобнял Эстер, развернувшись к обидчикам спиной, и одной рукой начал махать в их сторону.
— Фу, прочь отсюда, прочь отсюда, гадкие коршуны. Плохо пахнущие гадкие коршуны. Налетели!
— А вот это заявочка серьёзная. Но Эстер, здесь не на что обижаться. Совершенно.
— Прочь, коршуны! Плохо пахнущие коршуны! — девушка подыграла и заулыбалась.
Ей важен был этот факт, что она не осталась одна против троих. И человек, оказавшийся не по ту сторону, а рядом, затрагивал фибры чувств куда сильнее, нежели кто-то ещё. Тем более, если это был Скай. Тогда счётчик умножался надвое.
— Я думала, что одна заметила этот противный запах.
— Так разит, — Скай принюхался. — Наверно, характер.
— Если бы. Но это всё тот же чеснок.
Тот возмутился и заэкал.
— Ладно, хорош комедию ломать. На самом деле мы чего такие весёлые, а? Вы знаете? Вот ты, Скай, знаешь?
Тот проигнорировал.
— Нет, а я скажу. Сказать?
Опять.
— Отлично, рад, что мы на одной волне. Прекращаем баловство, серьёзно. Есть что сказать.
Хлоя поддержала идею, и все четверо отошли в сторону. Только обиды и улыбки пропали, фельцеблер сменила тон и заговорила всерьёз.
— Мы с Пракси нашли близнецов. Нашли, но они оказались очень странными существами. Ты, Скай, должен знать, кто они такие. Разумные прозрачно-чёрные люди.
— Так…
— Они говорят на Йетрагге-янтэ. Это всё. Ты когда-то таких видел?
— Они осязаемые?
— Не знаю.
— А форма тела чёткая?
— Да.
— Ничего себе… Как минимум, это странно. Я пока не могу сказать, кто это. Нужно увидеть.
— Мы сейчас пойдём к ним. Вести разговор буду только я. Это принципиально важно, поэтому прошу никого не встревать. Кивните.
Каждый послушался и кивнул.
— Скай, если ты их узнаешь или будешь понимать, как именно с ними нужно общаться, то можешь говорить. Остальные молчат. И ни в коем случае не дерзить им, даже жестами.
— Ага.
— Я поняла. А далеко эти существа находятся?
— Нет. За мной.
Ярмарка оказалась внушительных размеров для такого-то городка. В самом её центре шатры и лавочки стояли кучно, но чем дальше от него, тем рассредоточенней они становились. Самые крайние так и вовсе выглядели, словно в них могли находиться лишь атрибуты циркачей и товар на продажу, но никак не люди.
Они зашли в один из таких шатров. Тут тебе ни яркого света, ни посетителей, ни торговцев. Шатёр был, очевидно, закрыт, поэтому оставалось гадать, как Пракси с Хлоей вообще сюда забрались. (А если это запрещено и наказуемо, что тогда?!) Здесь было несколько тусклых ламп — помещение освещал совсем неприятный оттенок жёлтого.
— Вы вернулись!
— Почему так резко ушли?
— Испугались?
Голоса произносили слова быстро, но источник звука всё время был позади. Эстер повернула голову, даже покрутилась, но не нашла говорящего.
— Привела ещё двоих.
— А было два на два. Хорошо начали говорить.
— Они струсили, говорю тебе.
— Нужно раздавать приходящим леденцы, чтобы не пугались. Как думаешь, поможет?
— Я их никогда не ел, не знаю.
— Ребята, — Хлоя подобрала момент. — Давайте вы появитесь, и мы поговорим как подобает.
— А как подобает?
— Как с гостями.
— Вас вон как много. Что, нам каждому отвечать?
Голоса начали жаловаться, но Хлоя старалась не давать скатиться разговору в простое нытьё.
— Говорить буду я одна. Вы можете даже не смотреть на них. Что думаете?
— А остальные боятся? Мы не хотим, чтобы нас боялись.
— Да, мы не хотим. Вы же убежали, как только увидели нас. Но и чтобы хором говорили, тоже не хотим!
— Стоп-стоп, — показывая пустые ладони, Хлоя вышла к центру шатра. — Они молчат не потому, что боятся, а потому, что немые. Попросту не могут говорить, потому что у них голос отобрали. Вот и всё.
— А… Не могут. Ну тогда…
Те начали шушукаться друг с другом. Эстер, как и остальные, просто стояла и ловила себя на мысли, что нужно молчать.
— Выходите, не бойтесь. Очень вас прошу.
Перед Хлоей, где света было больше всего, появились две чёрные человекоподобные сущности. Всё, как она и описывала — разумные прозрачно-чёрные люди. Они были сращены в районе кисти и голени. Нужно было быть очень невнимательной, чтобы подумать, что они просто держатся за руки и соприкасаются ногами.
— Близнецы, я так понимаю?
— Ага.
— Да, мы сиамские тени.
— Сиамские тени-близнецы.
— Вы — тени и прячетесь тоже в тенях? Я права?
Хлоя в нужный момент перевела взгляд на Ская, а тот отрицательно помотал головой. Он этих существ не знал.
— Ну…
— Да. Здесь. Прячемся в тенях, и что?
— Это очень интересный ход. Хотелось отдать должное за находчивость, — она невзначай показала на себя. — Разрешите назвать своё имя. Я — Хлоя. Мало ли вам интересно будет.
Эти тени были словно дети. Один, что справа, был более грубым и напористым, а второй казался ранимым. Такие вещи можно увидеть даже по очертаниям. Да и голос, и речь — всё это у второй тени было очень хрупким.
— Я Стервятник, — представился смелый. — А это Тень.
— Спасибо. Стервятник, Тень, у меня есть вопрос. Если позволите, конечно.
Никто не ответил, даже звука не издал.
— Есть человек, с которым и мы, и вы очень дружим. Он доверил вам одни свои секреты, а нам доверил другие. Сейчас, чтобы его спасти, нам нужно знать секрет, который он доверил вам. Без вашей помощи никак.
— А-а-а, так вы здесь из-за дороги.
Хлоя не переспрашивала, но кивнула так, что рассказчики поняли — нужно объяснить точнее.
— Наш друг передал нам дорогу. Но не каждому можно по ней идти. Он этого очень не хотел.
— А что, с нашим другом случилось что-то… — перебил одного брата второй.
— Страшное, да. Поэтому я и ищу секрет, который он вам доверил.
Братья переглянулись и замешкались.
— Вы знаете о Чёрной Каракатице?
— Нет. Но он говорил, что вы нам расскажете.
— Мы сами не знаем, — стыдливо произнёс Тень. — Мы с ними не якшаемся, честное слово. Всё, что он нам рассказал, это нужную дорогу. Мы даже…
Брат пнул Тень в бок и заговорил вместо него.
— Мы не тамошние. И не местные. Вообще не из этих краёв. Ничего не знаем. И вас мы тоже не знаем. Никто не говорил, что должно прийти аж четыре человека.
— Мои друзья могут выйти прямо сейчас.
— Зачем? Я же уже знаю, что вас четверо, а нас всего двое. Толку, что они снаружи стоять будут?
— Хорошо, — учтиво кивнула Хлоя. — Про немоту в городе тоже не знаете?
— Нет. Ничего.
— А про то, где искать его?
— Тоже ничего не знаем.
Эстер поняла, что разговор не задался и чувствовала себя виноватой непонятно из-за чего. Вроде просто стояла, ни слова не проронила, а какой-то призрачный стыд всё равно пробирал. Она была готова выходить, так как Хлоя засунула руки в карманы и прекратила задавать вопросы. Ответ можно было найти и где-то ещё. Главное, чтобы никто из остальных не унывал из-за такого пустяка.
— Тогда последний вопрос.
— Спрашивай и уходите.
— Как вам погода, товарищи? — обратилась фельцеблер к теням. — Я, когда шла к вам в гости, чувствовала, как пекут голова и руки. Больно так, будто солнце меня поджечь хотело. И как специально, ни одной тучи или облака.
Хлоя посмотрела на пару тонких лучиков, что просачивались из наружности и сверкали на стене маленькими белыми бликами. Тени повернули свои головы и тоже уставились на них.
— Вас когда-то кусали солнечные зайчики?
Сиамские тени не ответили, а лишь немного попятились.
— Глупые слова. Мы глупых слов не боимся.
— Тогда я уйду и оставлю вам на память пару десятков таких. Но больших, не как вот эти крохи на стене. Хорошо?
— Стервятник, — вторая тень прижалась к брату, — ну скажи им, зачем ты так? Этим ведь можно, расскажи им!
Тот сжал кулак и стоял неподвижно.
— Она может нас убить, Стервятник.
— Я — нет. Но зайчики могут.
— Мы не знаем о немоте ничего! — не сдержался Тень. — И о том, где нашего друга искать, не знаем. Правда.
Хлоя молчала, будто пропустила ответ одного из братьев мимо ушей. Потом шагнула вперёд, чуть наклонила голову и обратилась напрямую к Стервятнику:
— Правда-правда не знаете?
Тот был ниже, потому смотрел на неё, задрав голову. Вторая тень чуть подалась назад, он же не сдвинулся. Сжал кулак, но так и не врезал (интуиция говорила, что он и не мог этого сделать!).
— Не знаем. Наш с вами друг сказал только о дороге, но не говорил, куда она ведёт. Мы думаем, что в Чёрную Каракатицу, но друг не уточнял. Больше он ничего не говорил.
Хлоя жестом попросила продолжить, и тень, кажется, пересиливала себя. Самыми сложными были первые слова, но говорить было легче и легче. Эстер запомнила, что нужно идти по тропе, которая вела из ярмарки за город. Идти и идти, прямо вдоль поля, пока не наткнутся на узкую-узкую тропинку, что ведёт налево от основной дороги. Тропинка эта слегка поросла травой и засыпана листьями, поэтому важно не прозевать. По ней и нужно идти до самого конца, даже если покажется, что вокруг только густой лес и остался. А там — домик с флюгером-петушком на крыше, точно не перепутают. Не такой уж сложный путь, если знать, куда идти.
Только Стервятник закончил, Хлоя развернулась, направилась к выходу и бросила остальным: “Здесь всё, можем идти”. Она ещё не закончила говорить, а Пракси уже вышел из помещения, так ему было скучно.
Эстер со Скаем не спешили. Второй сделал шаг к теням и что-то им сказал, а саму Эстер как-то не тянуло наружу. Было жаль того пугливого мальчика-тень, которого Хлоя не на шутку напугала. Прямо сейчас брать и уходить было совсем-совсем неправильно.
— Вы здесь застряли, да? — Эстер слышала слова своего друга, но не теней. — Вам сложно передвигаться под солнцем. Нет, не бойтесь, мне ничего не нужно. Совсем ничего. Подождите. А если немного, ну, подсобить? Нет, никаких хитростей. Правда.
— Как? — довольно эмоционально спросил Стервятник.
— Навесами. Одну минуту, пожалуйста.
Скай взял подругу за руку и вывел из шатра. Попросил помочь и мастерски игнорировал все цоканья языком, ненужные упрёки и усталые стоны остальных двух. Его поведение придало Эстер уверенности, и она начала помогать: с помощью аромата создала подобие булавок и пару жёлтых полосок ткани. Полоски эти были прямоугольными и плотными, чтобы свет не проходил. Две тканевые линии простирались от шатра с тенями к двум другим, которые побольше. Скай прикрепил их повыше, чтобы пролегали над головой и не мешали прохожим. В конце концов, от шатра тянулись две дорожки из тени, по которым братья, согласно теории Ская, могли пройти.
— Ещё секунду, пожалуйста, — попросил он у остальных, и они с Эстер зашли внутрь. — Всё. Теперь вы хоть не заперты здесь. Мы сделали вам два коридорчика. И они весьма широкие, вы должны поместиться. Я знаю, толку от этого не так много, вам, скорее всего, легче дождаться ночи… Но мы подумали, что вам немного неуютно здесь целый день сидеть.
— И всё время прятаться от солнца, — может, не очень уместно, но искренне добавила Эстер. — Не бойтесь насчёт того, что сказала наша подруга. У неё бывает.
— Спасибо, конечно, но как это ты говоришь? Ты разве не немая? — удивился Тень, но Стервятник треснул его по плечу.
— Этого хватит. Куда лучше того, что хотела сделать ваша Хлоя. Здесь и правда невыносимо скучно, поэтому будем есть свет в соседних шатрах. Спасибо.
Эстер поклонилась (тени вообще знают об этикете?), и они синхронно со Скаем вышли. Дальше продолжать диалог не было смысла, и для неё точка была поставлена.
Глава единственная: Рождение в семи цветах ч.6
Они вышли на нужную им дорогу, ведущую за город. Ярмарка осталась за спиной, оставалось не прозевать поворот.
— Нужно было дырявить шатёр, — возразила Хлоя по пути. — Эти ваши нежности ни к чему.
— Я даже обсуждать это не буду.
— А не раскололись, так погибли бы. Их выбор. Мир не терпит самоубийц.
— Прекращай, — махнул Пракси. — Хло, ты иногда лютая такая, прямо страх берёт. Но за тебя, а не перед тобой.
Та не ответила. Не было настроения на болтовню и объяснение своей точки зрения. В правоте она была уверена, но решила идти молча. Все то ли намеренно, то ли неосознанно решили сделать так же. Пракси сунул руки в карманы и смотрел под ноги, остальные двое только иногда перекидывались парой фраз касательно здешних пейзажей. А Хлоя шла. Просто шла и грела руки о горячие пакеты в карманах, которые прикупила на ярмарке. Рукам тепло, но ей бы целиком оказаться внутри, чтобы согреться.
* * *
“Домик с флюгером” — слишком, слишком много неправды в этих словах. Это однозначно хибара со ржавым петушком наверху. Хлоя постучала в дверцу-развалюху, и изнутри раздались кряхтение и возглас.
— Войдёшь, вша, я тебя гнилой тюлькой закидаю!
Пракси ситуация развеселила, и он, заливаясь смехом и не веря ушам, начал тарабанить в дверь.
— Эй, уважаемый! Ты там как, в порядке?
— Таз тюльки на голову тебе высыплю! Отмываться неделю будешь.
Хлоя сжала кулаки и позволила себе выругаться.
— Эй, попрошу не выражаться так из-за пустяков! Ты чего?
— Ничего. Наоборот, смотри, какую замечательную подсказку нам эти тени дали.
— Что же в ней замечательного? — изумилась Эстер, не уловив иронию. — Очень смутная выгода пока что получается.
— Да. Ты умница, схватываешь на лету. Нужно было жечь тех дефективных близнецов. Мы так очень долго будем искать ответ.
— Эй, ты там чего такой злой? — не унимался Пракси и стал на колени, чтобы говорить в щель между полом и дверью. — Мы ведь гости.
— Сколько вас там? А?! Все до единого с клыками и когтями, да?
— Дед, какие клыки? Ну и буйный попался. На, остуди пыл.
Пракси не думал выходить из себя. У Хлои же настроение подкосилось — она любила разумные диалоги, а не беседы с сумасшедшими. Ещё от теней не отошла, а тут уже новый экземпляр. Не любила она странных, отсталых, недоразвитых и чересчур чудаковатых. Пракси же общался с такими как ни в чём не бывало. Лёд проник в щель под дверью, и человек по ту сторону охнул от удивления.
— Ой-ой! Я всё перепутал! Всё напутал, хорошие мои! Открываю, открываю, не уходите никуда!
Замок щёлкнул, и дверь отворилась. За ней стоял ну совершенно странный персонаж. Дабы не бросаться обидными словами и не закрывать глаза на очевидные вещи, можно с натяжкой назвать этого человека неказистым. Волосы, чтоб не соврать, — один сплошной белый колтун, который хоть по прядке расчёсывай, уже ничего не поможет. На зубах у старика была пластина для выравнивания, но проволока на ней казалась неестественно толстой. На шее болтался кусок необработанного заплесневелого камня на верёвочке. Если это был какой-то талисман удачи, то уродливее вещицу ещё нужно найти. Примитивщина, одним словом.
Ну а если закрыть глаза, то одинокий мужчина за шестьдесят, только и всего. Только на такое не положено закрывать глаза. Тут дьявол крылся во всех чертах его внешности, кроме, пожалуй, мелочей.
— А-а-а, ароматчанчики! Минуту, минуту, давайте сюда. Я не знал, что вы ароматчанчики. Простите манеры.
— Дед, ну ты… — Пракси не договорил и рассмеялся, покрутив пальцем у виска.
Хлоя не хотела заходить внутрь, скорее, из принципов, нежели из-за какой-то опасности. Остальные трое перешагнули порог, почти не задумываясь, ей же пришлось слегка пересилить себя. Недоброжелательность старика сразу сменилась гостеприимством, только он окинул гостей взглядом. Хозяин дома махнул рукой и зашаркал до места, которое назвал “стряпной”. По пути ребята бросили пару слов, что-то, кажется, спросили, но Хлоя не следила за разговором. Она прилипла взглядом к стене и прикусила губу. Зайдя в эту самую “стряпную”, просто морщиться уже никак не получалось. Тут можно было смело начинать плеваться.
— Садитесь, вот, ребятки. Одну минуту, — сказал старичок и протяжно шмыгнул носом. — Пожалуйста, никуда не уходите.
Ладно, всё бывает. У каждого свой взгляд на разные вещи, но этот тип был в край странным. Эстер, это наивное создание, хлопала глазами, не понимая, что происходит. Скай с любопытством смотрел в оконце, но такие кучу навоза у себя под носом не заметят, если над головой будет проплывать красивое облако. Хлоя так не умела и наблюдала за этим странным чумазым “нечто”, с совершенно очевидными признаками насморка.
Это не просто антисанитария. Это не просто беспорядок. Это катастрофа. Стоило только посмотреть хотя бы на то, как он делал бутерброд. За ломтиками хлеба он потянулся в стоявший возле веника таз — безусловно, лучшее место для выпечки. Перевернул крышку горшка с кипящей водой и аккуратно, даже с любовью, положил кусочки хлеба на покрывшуюся влагой поверхность. Видимо все без исключения тарелки в этой дыре были частью огромной горы грязной посуды возле окна. Старик настругал шматы колбасы и положил поверх. И вот именно, что настругал — он зачем-то резал не кружочками, а словно морковь, складывая полоски в цельный пазл уже на ломте хлеба.
Кулинар снова шмыгнул, а затем его, судя по всему, достало, и он вытер нос большим и указательным пальцем. Хорошо хоть взыграла хозяйственность, и он вовремя сообразил, что всухомятку есть совсем не то. Сметаны он не пожалел, и с соответствующим чвакающим звуком огромная белая лепёшка упала на центр каждого из бутербродов. Ну а в довершение, конечно, овощи — без них ни здоровья, ни зверского аппетита. Повар долго копался в корзинке и чесал свои волосы. Совесть не позволяла это так называть, но пусть, пусть. Наконец он достал свёклу — может, не такой уместный, но, хочется верить, что самый свежий овощ из всех. Как и полагается, нарезал её квадратиками и украсил свой маленький шедевр. Затем взял в руки крышку и подошёл к гостям.
— Прошу вас. — Здесь он решил, что слишком большой кусочек жира в одном из ломтиков колбасы — это совсем негоже, просто выскреб его ногтём и, словно ни в чём не бывало, съел. — Попробуйте.
Крышка, наконец, оказалась на столе.
— Мы не очень голодны, — поблагодарила Хлоя. — Ели каких-то полчаса назад, не думали, что нас кто-то будет встречать.
Не хотелось задавливать его ароматом раньше времени. Терпение ещё было, но с этим человеком оно улетучивалось быстрее обычного.
— Я запакую, когда будете уходить. Так вот, э-э-э… Да. Как вы, ароматчанчики, спите? Крепко?
— Ароматчанчики? — проявила инициативу Эстер, а хозяин дома уже готов был записывать каждое слово.
— Ну да. Вот вы лёд сюда под дверью сделали.
— Это называется “носители”, мистер. Ароматчанчиками нас никто никогда не называет.
— Ага. Носи-тели. Как вы спите?
— Знаете, как и всегда. У нас сон не отличается совершенно, если это не аномалия. Я вот могу очень долго не спать.
— А вкус вы ещё чувствуете?
— Конечно, — как ни в чём не бывало, продолжала Эстер.
Странная девушка, эта Эстер. Она говорила так, будто это совершенно нормальный диалог в совершенно нормальном месте.
— Вам больно делать лёд, всё вот это?
— Человек рано или поздно устаёт. Это как физические силы, которые у вас есть, а вы стараетесь ими грамотно распоряжаться.
— А-а-а, ага, — он чёркал что-то в своём блокноте, но Хлое показалось, что он просто рисует простые фигуры. — И вы все, получается?
— Носители?
— Они.
— Да, все четверо.
— Ага… Болеете?
— Как и все люди.
— А сходите с ума, когда потеете?
— Я такого не встречала. Очень сомневаюсь, что…
— М-м… Я могу понюхать ваши руки?
— Ну… Подождите, но…
Эстер говорила, а Скаю здесь было явно скучно. Хлоя видела, что Пракси внимательно слушает, и заметила, как рука парня потянулась к крышке. Он взял первый попавшийся бутерброд и откусил почти половину. Будто ощутив на себе тяжелейший взгляд, он посмотрел в ответ, и весь окружающий мир для них улетучился. Хлоя готова была поклясться жизнью, что за всё время их знакомства не было более неловкого момента, чем этот. Чего уж там, за всю её жизнь не было настолько нелепой паузы. Хлое попросту было больно настолько, будто она сама жевала этот треклятый бутерброд. Они оба не нашли, что ответить, и увели взгляды.
Хлоя имела привычку осматривать детали, за которые можно было зацепиться. То, как человек живёт, говорило о нём многое, иногда даже слишком, и в этой массе информации часто были болевые точки, на которые можно давить. Оттолкнуться от социального уровня, религиозности, предпочтений или интересов, чтобы найти подход. Переходить сразу к делу или немного потрепаться по-дружески, иногда начать нарочито агрессивно, а иногда в меру снисходительно — да масса вариантов.
Но здесь выводы разбивались о скалы. Скалы грязной посуды, чая с налётом, скалы воды с противным запахом и, в конце концов, вид этих неухоженных слипшихся волос! Хлоя сама не знала, почему её это так волновало, но оно просто выводило из себя.
— И даже не храпите?
— Знаете, тут индивидуально.
— То есть, это возможно, что ароматчанчики храпят?
— Конечно. Это же физиоло…
— Покажите как вы храпите, а? Один разочек.
Хлоя закрыла глаза, сосредоточилась и стукнула костяшками по столу. Все поняли, что идея с храпом откладывается. Пусть её аромат сожрёт человека. Он ответит на все вопросы, даже если от них самой Хлое будет больно на физическом уровне. Но лучше, чтобы было больно ему.
Все выдержали паузу, а потом Хлоя встала и обошла старика. Тот сидел на стуле, а она осталась стоять. Закрыла ему глаза ладошками и чуть наклонилась вперёд. Говорила она негромко и ничуть не раздражённо.
— У нас вопросы. Давай поговорим?
— О, да? Я готов помочь с любыми вопросами и проблемой.
— Есть одна, — сохраняя холодное и максимально допустимое недружелюбие, кивнула Хлоя. — Чёрная Каракатица — тебе это название что-то говорит?
— Ох-хо, — засмеялся тот. — Если откуда-то и растут ноги, то из Каракатицы. Если где-то и пропали голоса всех, так это там. Но если вы хотите вкусно поесть, так это ко мне.
— Пошути ещё раз, и мы будем последними носителями, которых ты видишь. И все, у кого есть аромат, будут огибать эту дыру десятой стороной. Или же ты нам расскажешь то, что мне интересно, а мы расскажем тебе об ароматах. Опосля. Что думаешь?
Тот изменился в лице так, что сама Хлоя не ожидала. Будто сумасшедшему сообщили о кончине жены, которую он любил. Безумие безумием, но на лице отразился какой-то уловимый даже ей ужас. И это был лучший момент для её аромата, просто блестящий. Розовый узелок, видимый только Хлое, сжал собеседнику горло.
— Не нужно так делать, пожалуйста. Я согласен говорить обо всём.
— Тогда просто вразумительно общаемся. — Тот покорно кивнул.
— Первое — ты знаешь о пропавшем старосте деревни?
— Нет. Я никогда его в лицо не видел, правда.
— Хорошо. Второе — Каракатица.
— Чёрная.
— Чёрная. Что ты о ней знаешь?
— Что там интересно. Будьте готовы, что там интересно. И там… — он зашептал, — болтают о немых!
— Кто болтает?
— Без понятия. Их трудно найти, а я пытался. Мне сказали об этом те, кто болтают о тех, кто болтает о немых.
Хлоя нахмурилась. Она не ожидала услышать ответы на чётко поставленные вопросы. Даже из такой чуши можно было выдернуть нужные ей догадки. В целом, становилось немного понятнее.
— Третье. Ты знаешь туда дорогу? В Каракатицу.
— О да, я там был!
Старик потянулся за бутербродом с подноса, и Хлоя не стала возражать. Он откусил кусочек.
— Расскажи.
— А вы идите дальше по дороге. Покажется, что уже ничего интересного, но вы идите ещё дальше. Хорошо?
— Хорошо.
— Нужно ещё немного пройти по дороге, но! — За всё время сейчас он казался максимально серьёзным. — Там будет участок с ивами. Вам нужно пройти под их листьями и шагать дальше. Обязательно под ними. Не обходить их стороной. И на развилке — налево, на дорожку шириной с ладонь. Она ровно шириной с ладонь, я проверял! Дальше не потеряете…
— А если нет? — перебила Хлоя. — Если мы не пройдём под ивами, то что?
— О, ужас. Какой ужас, вы что?! — воскликнул старик, будто вовсе не расслышал, что это был вопрос. — Я даже думать не хочу, что будет, но очень не желаю вам это делать. Даже преочень не желаю.
— Я, кажется, понимаю, о чём вы, мистер, — встряла Эстер. — Хлоя, слова про ивы имеют смысл. Мне есть что сказать.
— Замечательно. Запомни, потом мне обязательно объяснишь, — пресекла фельцеблер, чтобы не разглагольствовать во время действия аромата, и вернулась к старику: — Говори дальше.
— А это всё. Больше я ничего не знаю.
— Что там нас ждёт? В Чёрной Каракатице.
— Наверно, то, что вы ищете. Как думаете?
Розовая леска, обвитая вокруг восприятия, ослабла и тут же исчезла. Хватит. Хлоя убрала руки. Оставшиеся вопросы Хлоя задала только и только из-за того, чтобы увидеть, как быстро поменяется поведение старика.
— Про потерянные голоса что-то известно?
— О, о! — старик расхохотался, а потом пожал плечами. — Ну конечно, кто не знает-то?
— Что?
— Что они пропали! Ой-ой-ой, даже звучит страшно, согласна?
Хлоя кивнула. Он совершенно полоумный. В её духе услышать всё здесь и сейчас, но из всех, пожалуй, существующих мест здесь хотелось оставаться меньше всего. В этом домишке как минимум дурно пахло, а любое решение хотелось бы принимать не в помутнении рассудка от запаха мерзкой колбасы.
— Уходим, — бросила фельцеблер и, резко встав, направилась к выходу. — Спасибо за диалог.
— Что? Что значит уходим? Эй!
Эстер бросилась за ней, и эти слова вызвали у неё куда больше недоумения, нежели можно было представить. Она словила Хлою за руку у самого выхода, и началось самое настоящее шутовство.
— Так нельзя, мы же ему обещали рассказать о наших ароматах. Услуга за услугу.
— Он сумасшедший старикан. А ты — защитница сумасшедшего старикана. Мы уходим искать то, ради чего сюда приехали.
— И мы это найдем! Но будь честна перед самой собой, мы ведь ему дали слово. Он ведь рассказал всё, что знал.
— Мне правда жаль, если тебе показалось, что это взаимовыгодный диалог.
Феноменально глупая наивность. Просто стыд прошибает за такой взгляд на вещи. Хлоя аккуратно убрала руку Эстер со своего рукава и после этого толкнула дверь. Хвала свежему воздуху, да ещё и такому прохладному. Эстер метнулась следом.
— Нет, я так не могу. Значит, я никуда не пойду.
— Отлично. Обещаешь мне растолковать смысл, а потом идёшь в отказ. С таким успехом скоро вся деревня немой станет пока мы найдём ответ.
— Ты этому мужчине тоже обеща…
— Кто мы друг другу, а кто он нам? Не лучше решать проблему целой деревни, чем храпеть кому-то на заказ? Соберись уже!
Всего лишь маленький розовый узелок на её восприятии. Так Эстер станет сговорчивее. Хлоя понимала, что в споре она выиграла ещё до этой фразы. Эстер сломалась как маленькая веточка под тяжёлым весом уверенных слов.
— Хорошо. Согласна с тобой.
— Всё, — пожал плечами вышедший на улицу Пракси. — Порядок. Я сказал, что лично зайду к нему при возможности и отвечу на вопросы. А пока мы заняты.
— Врёшь?
— Не врёт, Эстер. Он правда так сказал. — Скай оказался четвёртым, кто вышел из дома, параллельно попрощавшись с хозяином этого самого жилья.
— Мы идём прямо сейчас. Но быстрее. Вечереет.
Усталость от этих разговоров была такой, будто Хлоя целый день землю копала. Хоть в этот раз никто не спорил, и решение было единогласным. Нужно было торопиться.
* * *
И правда, через двадцать минут ходьбы их ждало весьма красивое явление. Ивы, что росли слева и справа от тропинки, раскинулись так низко, что их листья создавали живой коридор из зелени. Он был густым, и прорези между листьями были такими маленькими, будто посреди леса стоишь. Листья переливались зелёно-фиолетовым, и это, признаться, было и вправду красиво.
— Смотрите, ива, как и говорил тот мужчина. А дело вот в чём — листья ивы ещё с давних времён считаются символом загадки и тайны. Видите, какие продолговатые? Они даже чем-то напоминают пёрышки. Наши предки считали, что существует очень редкий вид птиц с зелёными листьями вместо перьев. Птица эта была дивной и символизировала собой загадку, поэтому иве дали народное название “зелёное оперение” и очень долго связывали это дерево с мистикой и тайнами. И мы как бы сейчас входим в коридор секретов, понимаете, к чему я клоню?
— Да, — неожиданно для Хлои сказал Скай. — Обойди мы этот коридор, и просто шли бы по тропинке. А сейчас должен быть этакий эффект перехода.
— Да, именно!
— Переход так переход, — Хлоя старалась задеть кого-то своим скепсисом и усталостью от пустой веры в волшебство. — Просто пойдём. Главное — тропинку размером с ладонь не пропустить, если она вообще существует.
— Не кисни. Вот тебе птичка, поболтайте. — Скай положил на её ладонь маленькую, сложенную из бумаги зверюгу, похожую на…
Хлоя не так разбиралась в птицах, чтобы определить. Штука с клювом и крыльями, в общем.
Они прошли ещё с пару десятков принципиально важных минут и свернули налево, как и было велено. Узкая тропа, однозначно не любительница каждого прохожего, но и не шириной с ладошку. Кажется, эта была даже шире той, что вела к сумасшедшему. Чем дальше они шли, тем больше деревьев становилось вокруг. Вывела эта дорожка на небольшой пустырь.
Здесь находилось двухэтажное здание с высоким первым этажом. Из трубы шёл дым, через окна был виден жёлтый цвет, но ничего такого в этом месте не было. Напоминало забегаловку, построенную для тех, кто хочет перекусить и пойти дальше в лес.
Перед ними оказалась лестница, что вела ко входу. Стоило подняться, как человек попадал на небольшую площадку для, судя по всему, курильщиков. Здесь только деревянные бортики и немного места для тех, кто хотел подышать воздухом. Напротив этого заведения была одна-единственная деревянная лавочка. Убожество со спинкой, с явным перекосом вправо и небрежно обрезанными краями. Кусок доски, ни дать ни взять.
Под стать этой двухэтажной дыре, что чудом была открыта. Уже наступил вечер, и у Хлои почему-то возникло стойкое чувство, что где-то они свернули не туда. Она до сих пор думала, что всё пошло под откос примерно на стадии разговора с тенями.
— Ну и захолустье. Ещё одно совсем убогое местечко, — Хлоя прилегла спиной на лавку, положив голову на колени Ская. — Я в этот свинарник не сунусь, мне хватило. Может кто-то подняться и спросить, туда ли мы пришли?
— С чего бы, уважаемая? Вместе идём.
— Сначала узнай, как называется заведение. Каракатица это или нет? Потому что ни вывески, ничего.
Пракси пожал плечами и молча направился ко входу. Поднялся, покрутился с полминуты и вернулся.
— Так, ну вывески на входе и правда нет. Кто-то пойдет со мной или бросите? Скай?
— Скай занят. Его колени заняты, а значит, и он сам.
— Я пойду, — ожидаемо согласилась Эстер. — Не проблема. Вам взять что-то перекусить или выпить, если там есть?
Хлоя вяло махнула рукой, мол, не стоит. Оба поднялись по лестнице и исчезли за дверью, а Хлоя осталась лежать на коленях Ская, не подозревая, что её друзей только что проглотили живьём.
Можно считать, что у Чёрной Каракатицы проснулся аппетит. С утра она наточила зубы посильнее, специально, чтобы раскусить пополам всё, что можно раскусить пополам. Так по итогу и случилось, ведь любого зашедшего она может разгрызть на раз-два. Играет роль только то, на какую сторону будут жевать. Вот и выходит, что остаётся только выбрать одну из сторон и держаться за неё до конца. Неважно, с чего начинать и чем заканчивать — в итоге окажется, что Чёрная Каракатица вообще не приемлет мясо.
С этого момента история разделяется надвое. Вы можете выбрать любую из двух историй — они параллельны и взаимосвязаны. Ваш выбор влияет на восприятие всей истории, но не на сам сюжет.
Если решите начать с истории Пракси и Эстер, то просто читайте эту книгу дальше. Если же хотите начать с истории Хлои и Ская, то перейдите к истории "Траур в семи цветах". Эти две истории можно читать в любой последовательности и даже параллельно, так как они происходят в одно и то же время. Какую бы сторону вы ни выбрали — в конце концов вы не только увидите историю целиком, но и станете её полноценной частью.
Счастливого траура и трагичного вам праздника!
Праздник в семи цветах: День 1. Часть 1
ПРАЗДНИК В СЕМИ ЦВЕТАХ
ИСТОРИЯ ЭСТЕР:
Чик-чирик
С ней ответа не жди, не ищи и не требуй.
Пусть чисты её замыслы, но сердце не знает
Почему кто-то вянет и всё тянется к небу,
Пока кто-то за ним свысока наблюдает.
ДЕНЬ 1
Пракси с Эстер поднялись по лестнице и оказались на небольшой площадке. Дверь в заведение была не как везде — на неё нужно было немного надавить, чтобы она прокрутилась по часовой, а посетитель оказался внутри. Никаких тебе ручек или чего-то похожего. И уже зайдя, на голову всякого, кто заглянул сюда впервые, словно выливалось ведро ледяной воды. Стоило окинуть взглядом помещение, как тело начинало покалывать, будто от мороза. Эстер не сомневалась, что холодно в этот момент было даже Пракси.
За столами и стойками сидели человекоподобные, но очень, очень непохожие на настоящих людей существа. Кардинально другие. Кто как большая деревянная фигурка, в которую вдохнули жизнь, кто как низкорослый джентльмен с цилиндром, покрывающим голову, и неестественно простым лицом на этом самом цилиндре.
На гостей не обратили внимания, потому они прошли чуть дальше. Не крутить головой и не осматривать всех этих существ — сейчас казалось сродни самоубийству. На сцене пел мужчина со смоляными волосами, собранными в хвост, и тёмными круглыми очками, где линзы были разного размера. Белыми перчатками он прикасался к микрофону, и наружу лились красивые слова. Он, в отличие от большинства, был из тех, кто полностью походил на человека, вообще без единого дефекта. Остальные посетители вызывали куда больше вопросов.
В углу, например, сидело вообще непонятно что, и от одного только вида этого существа пробирала тоска. Выглядело оно как человек-птенчик с клювом на затылке, чьё тело сделано из чего-то, похожего на мел. Низкий, с примитивными руками-веточками и шапокляком на голове. Глаза грустные, но непонятно отчего. Он наблюдал за сценой и даже не бросил взгляд на Эстер, пока та смотрела.
Песня оказалась веселящей и задорной, а громче неё было только, пожалуй, хихиканье какой-то барышни за столиком неподалёку. Такой протяжный смех без единого вдоха, будто лёгкие были просто-напросто бесконечными (а впрочем, ну какие там лёгкие?). У барышни были красивыми только лицо, ладони и ступни, абсолютно человеческие, к слову, но всё остальное тело — застывшая молния, что не могла ни стать ярче, ни исчезнуть вовсе. Получалось, что контур её тела — это просто блёклый электрический заряд, по крайней мере на первый взгляд.
— Эст, вы когда со Скаем и остальными ходите свою “невидальщину” посмотреть… Такое находите, да?
— Так… Не знаю, что тебе и сказать, — Эстер буквально прилипала взглядом к местным, но никому до неё не было дела. — Я в таком же замешательстве, как и ты. Не понимаю пока ничего. Совершенно.
— Это же не люди?
— Я не знаю.
— Я думаю, что здесь точно можно что-то найти. Но-о-о…
Пракси не на шутку завис. Он вертел головой, и, как и для самой Эстер, внешний вид каждого из сидящих был для него знаком вопроса, который с чудовищной скоростью увеличивался и вызывал всё больше недоумения. На некоторых только глянешь — сразу забудешь, что хотел сказать. И это в лучшем случае!
— Я знаю, что Эмирония полна чудес. — Он взял её за руку и отвёл ближе к выходу, где была барная стойка. — Но пока это слишком даже для меня. Пришли невесть куда, а что теперь?
Бармен что-то буркнул, а потом отвлёкся на одного из посетителей. Мистер за стойкой был хорош собой и многим походил на человека. Совершенно нормальный коренастый мужчина средних лет, если бы не два вопиющих “но” — усы над его верхней губой и точно так же выглядящие брови. Похоже ведь на усы, определённо. Пушистые усы? Да, безусловно. И если не присматриваться, то всё здорово, но Эстер коробило от того, что это были не роскошные усы, не густые брови, а две пушистых коричневых гусеницы. Они шевелились, медленно извивались, но трактирщику было хоть бы хны. Он преспокойно выполнял свою работу. Одним словом, просто блестящий, высочайший уровень обслуживания.
— Эстер, ау!
— Да-да! И что теперь? Искать ответы, да. Только где нам их искать?
Взгляд Эстер любопытно прыгал с посетителя на посетителя, с одного угла в другой.
И вот теперь важный момент. Сто́ит отвлечься. От само́й Эстер, от всех этих визгов, необычных посетителей и прочей мишуры. Появляется некто. На первый взгляд он так-сяк, но на второй — просто красавец. Правильно смотреть сразу вторым взглядом, но не стоит торопить события. Он спустится со сцены, глянет на двух новоприбывших, уважительно кивнёт и заговорит. Казалось бы, обычная череда действий, но вот вам и зашоренность первого взгляда. В таком случае нужно повернуть голову в сторону, моргнуть, а потом снова посмотреть на него. Красавец...
Незнакомец с чернющими волосами, собранными в хвост, и теми самыми очками, где линзы разного размера, шёл прямо к ним со стороны сцены. Мужчина подошёл и уважительно кивнул. Он был старше них, и парнем такого джентльмена никак не назвать: подобные костюмы попросту не сидят на юношах. Мало кто в этом месте был одет с иголочки, но на одёжку этого незнакомца точно ушёл элитный швейный набор. Перстни украшали разные фаланги пальцев поверх белых перчаток, а в левом ухе были три маленьких серебряных кольца — тот же цвет, что и редкие седые волоски на его голове. Эстер даже представить себе не могла, чтобы такой стиль сочетался с кем-то их возраста. Им однозначно нужно до него дорасти.
— Что же, вы его нашли. Вот и всё.
— Простите?
— Вы же ищите кого-то, с кем есть о чём поговорить?
— А ты кто такой вообще? — вмешался Пракси, но незнакомец был навеселе.
— На втором этаже. Все вопросы на втором этаже. Сейчас меня особенно тянет к луне, понимаете? Вы же тут, чтобы находить ответы на вопросы. А мне-то важно на них ответить, чтобы вы понимали! Так как, наверх?
Мужчина не дождался реакции, развернулся и медленно направился через зал. Наверно, и не видел, что Эстер с Пракси переглянулись, но не сорвались с места. Бросили друг другу пару слов, которые тот, совершенно точно, и не хотел слушать, а потом стали его хвостом. Они шли мимо сцены, на которой этот самый певец стоял совсем недавно. Теперь там была какая-то девушка в венке и что-то там себе пела на непонятном языке.
— Не вертите головами! — бросил тот, идя впереди. — Плюньте вы пока на деревяшек, плакс, уродов и щеглов! Не смотрите ни на красавиц, ни на посмешищ — им просто нечего сказать вам.
Все трое поднялись на второй этаж, где зал был побольше. Они стали у бочонков с чем-то, судя по всему, очень вкусным и популярным здесь.
— И? — нетерпеливо бросил парень, но мужчина сразу его остановил.
— Только “А” — не торопим события и “Б” — не теряем свой шанс, договорились? Славно!
Незнакомец говорил весело и бодро, будто ему поручили развлечь двух новых гостей. Он общался игриво, и, видело небо, был очень довольным.
— Будет сложно уловить, но вы старайтесь, мои sötnosar. Мы найдём с вами язык, потому что я знаю Йетрагге-янтэ. По правде, я знаю все существующие языки. Можете вы себе такое представить?
Эстер видела, что Пракси хочет задать прямой вопрос, может даже слишком прямой, поэтому аккуратно дёрнула его за рукав, мол, не нужно вспыльчивости.
— Так и кто ты такой?
— Я тот, кто Говорит, Видит и Прикасается.
Наступила холодная тишина, которую Эстер сразу попыталась разрушить.
— Можете, пожалуйста, немного уточнить?
— Вам это что, сейчас совершенно ни о чём не сказало?
— Так, ясно, — раздражительным тоном вмешался напарник. — Эстер, мы тратим время. Пошли.
— Ничего мы не тратим, Пракси! — занервничала та. — Дай мне несколько минут. Нельзя сейчас уходить.
— Как раз сейчас и нужно уйти.
— Нельзя! Ни в коем случае нельзя уходить. Извините его, пожалуйста, он сумасшедший. Не понимает, что говорит.
— Тогда поболтайте наедине. Я, наверно, ещё не так преисполнился, чтобы понимать чушь невесть от кого. Похожу-поброжу, — он бросил недружелюбный взгляд на незнакомца. — И, если что, я наблюдаю за ней, уважаемый. Это так, на секундочку. Будь аккуратнее, умник.
Тот удалился, и незнакомец пожал плечами, мол, это было очевидно. Назревал тот вид диалога, который не всем давался с желаемой лёгкостью. Эстер поблагодарила напарника и хотела понять, что же за человек перед ней и о чём он говорит.
— Правильный выбор. Ты кажешься куда доходчивее этого паренька.
— Я надеюсь, правда. Вы только учтите, я не местная. Сложно понимаю простые вещи. Хотя очень хочу.
— А я как хочу их объяснить, милая fröken! — неподдельно обрадовался мужчина. — Но где-то мы можем друг друга не понять. Слова-то я все знаю, а вот их суть… Понимаешь, да?
— Я… Ну да, понимаю!..
— Так, что ты хотела спросить? Хотела же?
— Да. “Говорит, видит и прикасается” — так вы сказали. Как это, а?
— Это просто. Ты же знаешь, есть те, кто расскажет тебе о чём угодно, даже чего сами не видели. Есть же? Красивую сказку, которую нигде не найти, например. Не только здесь, но и вообще везде. Тот, кто говорит. Понимаешь?
— Ага, ага.
— А есть тот, кто… — он начал жестикулировать и улыбаться, помогая собеседнице, — ви-и-идит. Ну? Умница! Но он тебе ничего не расскажет, потому что настоящая картинка у него в голове. Он не лез на рожон и не трогал историю, не-е-ет. Просто смотрел со стороны. Немой наблюдатель, назовём его так. С настоящим образом в голове, но тот образ ещё попробуй выуди!
— Та-а-ак.
— А есть тот, кто…
— Прикасается?
— Конечно! Ну конечно, да! Он будет молчать, но только он покажет тебе суть вещей, потому что сталкивался с ними напрямую. Такое глазами не увидишь, а язык и вовсе станет бесполезной безделушкой.
— Поняла.
— Вот я и представился. Говорит, Видит и Прикасается. Какие ещё могут быть вопросы?
— Вы нас привели сюда ведь не для того, чтобы представиться?
— Совершенно точно! — тот засмеялся в кулак. — Я хотел предупредить вас. Вы просто обращайте внимание на то, за что цепляется взгляд. А иногда сердце. А иногда рукав. Просто не пропускайте очевидно нужных вещей. И главное — веселитесь, моя красочная, веселитесь! Здесь это несложно.
Эстер была не из людей, которые раньше времени зададут вопрос: “И к чему это всё?” или “Ну так и на что вы намекаете?”. Нет-нет. Она знала, что все такие мелочи — это капельки океана, в который ей потом нужно будет нырнуть. Без деталей никуда.
— Вы… как бы это спросить? Вы обо всём говорите, всё видите и ко всему прикасаетесь?
— Да, но не так однозначно. Для всех я очень разный персонаж. Объясню. Вот тебе встречный вопрос. — Он протянул левую руку. — Если я играю партию, и у меня в рукаве одни сплошные козыри, то я шулер, счастливчик или стратег? Подумай хорошенько перед ответом.
Этот странный сэр был лишь поверхностно понятен. Он своеобразно улыбался: этакая широкая улыбка, по правде, коварная и, чего уж греха таить, обворожительная. Но глянуть в глаза и посмотреть, что же он в этой улыбке прячет, было нельзя из-за очков. Незнакомец и страха не вызывал, но и доверять вот так сразу было нельзя, хотя и хотелось. Эстер задумалась.
— Вы… кто? Я… не знаю.
— Я…
— Вы…
— Картёжник, в первую очередь. Это основополагающий факт в данном случае. Правильно?
— Да, — согласилась та, и правда поняв, о чём толковал незнакомец, — правильно!
— А что дальше? Я картёжник и… кто? Шулер? Счастливчик? Стратег?
Эстер задумалась. Она понимала хитрюгу интуитивно, да и только. Паутинки не складывались в одну логичную и цельную мысль, ответ в голове не был безукоризненным. Но игре задали тон, и она его прочувствовала.
— В первую очередь вы картёжник… А во вторую — победитель партии, раз уж у вас одни козыри.
— Хвалю, хвалю, elskan! — рассмеялся тот. — Вот теперь ты, может, не понимаешь, но примерно можешь догадаться. Я могу направлять, а могу врать кому-то, если мне очень нужно. И поверь, я умею и удивлять, и наводить ужасную скуку. Но что бы я ни делал, в первую очередь я тот, кто говорит… — он жестом попросил Эстер продолжить.
— …видит и прикасается.
— Совершенно точно!
— И всё равно, почему вы заговорили именно с нами?
— Вам здесь сложно. И мне здесь сложно, очень. И для всех будет лучше, если вы мне ни разу не зададите вопрос: “Откуда ты это знаешь?”. Он ни к чему не приведёт, а вы ведь здесь, чтобы что-то найти, да? Я думаю…
Джентльмен задумался. Пытался, наверно, подобрать нужные слова, а когда нашёл, то широко ухмыльнулся. Эстер заметила, что он всегда поправляет очки, когда обнажает свои белые зубы.
— Дело вот в чём. Вопросы. У кого-то они возникают, а кто-то на них отвечает. Если у вас они будут — вы знаете, кого искать. Только хорошенько подбирайте слова. Я же вам не расшифровщик, а?
— Думаю, что точно нет.
— Вот ваши друзья, например. Девчушка с розоватыми волосами, очень странная на мой вкус, и человек-бумажная-птица.
— Они что, зашли сюда?
— Да, — хитрюга демонстративно махнул рукой вниз. — Они прямо здесь, на первом этаже. А когда вы спуститесь на первый, они окажутся на втором. И на лестнице вы не пересечётесь. Дошло?
Эти его смешки, это цоканье языком точно придавали ему неповторимый окрас. Слово “хитрюга” тут же бесповоротно прилипло к нему. Говорил о простом, а выглядел так, будто душу продать просил. Голос его — что-то среднее между электричеством и мурлыканьем. Разговаривать с людьми он умел.
Эстер не знала, что спросить, и замялась, пытаясь найти нужный вопрос.
— Помогу. Просто потому, что ты ещё новичок. Но это последний раз, момиче. Последний раз. Я фору не люблю, — он поправил свои перчатки и наклонился поближе к собеседнице, чтобы не звучать громко. — Да, они в порядке. А вы снаружи этого самого порядка, но всё крутится вокруг него, сами понимаете. Ну а тот, в свою очередь, крутится вокруг хаоса. Думаю, это даже объяснять не нужно.
Он тряхнул очки, глянул на засмотревшегося в окно парня и бросил:
— Пракси, голубчик!
Эстер даже “спасибо” бросить не успела. Она перевела взгляд на друга, а тот почти так же быстро посмотрел в её сторону. От незнакомца и след простыл. Ни рядом, ни на этаже его не было.
— Голубчик? Ты с ума сошла?
— Я? Я при чём?
— Ты меня только что назвала голубчиком.
— Это он крикнул.
— Женским голосом, да?
— Я не слышала женского голоса.
Пракси слишком уж с сомнением посмотрел на Эстер, и ей стало неприятно (да чего там неприятно, откровенно, здесь позволительно было и обидеться). Она насупилась.
— Значит, у тебя с ушами проблемы. Раз я сказала, что ничего не кричала, значит так и есть. Почему ты не веришь?
— Я не горю разбираться. Поговорила с этим муфлоном?
— Не называй муфлонами тех, кого ты не знаешь. Пожалуйста.
— Поговорила с этим, — Пракси выдавил из себя самый любезный тон, что мог, — уважаемым, милым мужчиной средних лет?
— Поговорила.
— Что-то выяснила?
— Ну-у-у… Относительно, наверно? — она нервно засмеялась. — Это не так просто, всё описать. Но он может нам помочь, если будут вопросы. Я не всё поняла, но… Давай я тебе расскажу на улице? Здесь…
Да что же они все так шумят, ну есть же какие-то рамки приличия?! На втором этаже прямо вакханалия какая-то разверзлась. Здесь не били лица и не разбивали кружки о голову, но от вида хохочущих завсегдатаев мысли в порядок не приходили.
— Та-а-ак, у меня уже есть вопросы. Я хочу их задать. Кому-у-у? Ты не тот мужик в очках, — Пракси наигранно охнул от страха. — Ты ведь не он, Эстер?! Вы просто на одно лицо, если задуматься!
— Я не знаю, кому. Видишь его рядом со мной? Вот я тоже не вижу. Увидишь — задашь. И не дерзи мне.
— Ладно. Шутки у меня такие. Это я так шучу плохо. Вообще, я считаю, что отлично шучу на самом деле, но ты редко ценишь такое. Тогда, что, на улицу?
— Да. Я думаю, что для первого раза хватит.
Они спустились на первый этаж, но вышли не сразу. Нельзя было не окинуть взглядом это заведение ещё раз, хотя и местным не было до них дела. Хихикающая барышня что-то там себе хихикала, как и полагается, рыдающий меловой то ли птица-карлик, то ли большой ворон рыдал, деревяшка оставалась деревяшкой, а… Кошмар, всех и не перечислить. Каждый оставался собой и делал то, что должен, вот и всё. И хоть Эстер не знала, кто есть кто на самом деле, не знала, что они делали и на каком языке смеялись, она старалась присмотреться к самым запоминающимся.
Она понимала, почему Пракси приоткрыл рот и подошёл к барной стойке. И правда, там, пожалуй, был самый занимательный из всех гостей. За стойкой стоял некто с большой, стоит даже признаться, по-настоящему огромной треугольной мясной головой, которая ничего общего с головой не имела: ни рта, ни глаз — вообще ничего, что люди привыкли видеть выше шеи. Большой красный треугольник из плоти или только что распотрошённого арбуза, здесь уж остаётся гадать. Незнакомец немного повертел головой, а после плюхнулся ею прямо на стойку, словно не мог удержать. Пракси засмотрелся на эту картину и даже не стеснялся повертеться, чтобы постараться рассмотреть.
Эстер подошла ближе, и её почему-то развеселило то, что существо было живым. Бедолага полуразлёгся прямо возле бармена. Самый настоящий человек с руками и ногами, туловищем и шеей, перерастающей в такой странный красный сюрприз. Судя по телу, обычный паренёк, ничего примечательного. Он весело махал руками, кому-то хлопал, но, казалось, никак не мог оторвать голову от стойки, такой тяжёлой она была.
— Так, Эстер, — заворожённо сказал Пракси, когда та подошла к нему.
— Да?
— Для первого раза достаточно, так ты сказала?
Они поняли друг друга, вышли из заведения и остановились на небольшой площадке для тех, кто хотел просто проветриться. По ступеням они не спускались. Её спутник устало выдохнул:
— Я не представляю, как искать загадку немых людей в месте, где так шумно.
— Почему?
— А с кем здесь говорить? Это совершенно странное место и… необъяснимое, а? Не находишь?
— Так… Так… Может, тот мистер в очках…
— Нет, — сразу фыркнул Пракси. — Нет-нет-нет. Давай не будем зацикливаться на чудиках, том, как и когда сойдутся звёзды, том, в каком положении должно быть солнце и сколько песчинок в песочных часах, чтобы найти ответ. Он должен быть у человека, который знает. Не у этого муфлона в очках.
— А ты его даже не слушал. Он любопытный.
— Он сказал тебе что-то по делу? Конкретное, Эстер.
— Что он картёжник.
— М! — Пракси демонстративно захлопал. — Ну, тогда дело разгадано. Можно возвращаться.
— Ну хватит уже.
Ей никогда не была понятна эта странная и неуместная ирония. Они сделали лишь шаг, но сотня таких, и они схватят ответ за хвост, как бы высоко он ни порхал!
— Главное — не выкидывать из головы мелочи. Мелочи — это…
— Эстер! — бросил он с паникой в голосе.
— Вот ты ошибаешься, если думаешь, что они не нужны. По-разному ведь всё бывает. Я кучу раз…
— Эстер, где, мать его, Скай с Хлоей?!
Праздник в семи цветах: День 1. Часть 2
ИСТОРИЯ ПРАКСИ:
Сверхпроводник сверхнепроводимого
Невечный двигатель рокочет и рокочет.
Не завертеть, ведь сам — веретено.
Он смотрит вверх, но туч достать не хочет
Бухтит на небо. Погружается на дно.
Оба быстро спустились и подошли к лавочке. Осмотрелись. Как ни крути головой — никого.
— Хлоя, я знаю, что это только ты могла придумать! — раздражённо крикнул Пракси. — Не дай боги, вы прячетесь, я вас похороню! Это очень больно, на десять из десяти!
Эстер выглядела растерянной и даже слегка напуганной. Она сложила ладошки у губ и просто крутилась по сторонам, не зная, что делать. А потом её словно осенило не в ту сторону.
— Мне этот мужчина сказал. Говорил о них, Пракси!
— Что?!
— Они зашли в Чёрную Каракатицу. Мы разминёмся, он сказал. Будем на разных этажах. И что не сможем найти друг друга, ну, как будто на лестнице не встретимся. То есть не сможем встретиться. Клянусь, он мне это говорил!
— Бросай ты эту чушь, Эстер, — Пракси аж фыркнул от злости.
Парень взял подругу за руку, и они рванули обратно в помещение. Такая же дымная атмосфера, ничего не поменялось. Но они ворвались как ураган, поэтому и уютная дымка быстро рассеялась. Плевать было, смотрят там на них или нет — он внимательно прыгал взглядом по головам, надеясь разглядеть знакомую макушку. В таких ситуациях нельзя было отпускать Эстер, ведь она совсем паршиво с ними справлялась. Пракси в первую очередь держал в голове именно это.
Ничего, поэтому рванули по лестнице на второй этаж. Обошли вдоль и поперёк, но и удача оставила им только кукиш. Так же быстро по лестнице вниз и на выход. Они остановились на той же площадке.
— Я подумал, что они могли пойти в ночевальню.
— Без нас? Как они могли уйти без нас, даже не предупредив?
— Я не знаю, не знаю. Дай подумаю.
— А если он был прав? Если…
— Не ломайте вы голову.
Из Каракатицы к ним вышла девушка из дыма, одетая в какую-то странную робу. Точно одна из этих уродцев, здесь даже сомневаться не приходилось. Волосы покрывал платок, а черты лица из-за дыма нельзя было и различить. Было видно, что она улыбалась. Ни оскала тебе, ни кривой ухмылки, а так, будто ей только что рассказали очень смешную шутку, и эта страшила вышла сюда. Может, даже вот-вот расхохочется.
— Ты кто такая?
— Вы ищете свою подругу, да?
— Да! Вы её… — Эстер прямо выпалила свой ответ, на что Пракси жестом попросил утихомириться.
— Есть что сказать насчёт неё?
— Да, можете никого не искать. Её несколько минут назад здесь лисицы разорвали. Лисицы, что были голодные, как волки.
— Что?..
— Разорвали и растащили по кустам, клянусь вам. Я сама видела!
Незнакомая девушка расхохоталась жутко, будто сама того не хотела, но почему-то пришлось. Абсолютно ненатуральный и противный смех. Пракси обуяла ярость, а он редко когда мог сдержать её.
— Повтори. Давай, давай. Повторяй.
— Всё в порядке, вы зря перепугались, — девушка улыбнулась и взяла Пракси за рукав. — Я сказала что-то не то? У вас что, коленки дрожат? Так не переживайте…
Он не сдержался, перехватил чужую руку, что была вся в дыму, и заморозил её по локоть. Тут же из-за двери выскочил кто-то ещё. Гад точно стоял у дверей и ждал своего часа. Задрал кулак, увалень, но даже на ногах не научился стоять. Пракси двинул ногой, и тонкий диск изо льда нырнул под стопу. Дурачина наступил, поскользнулся и упал. Быстро появившийся ледяной пояс приковал его к паркету и не дал встать.
— Эстер, вниз.
— Если…
— Вниз! — в этот раз он приказал.
Паникёрша, наконец, спустилась по лестнице и молчала, прислонив ладони к губам. Пракси же схватил дымную нахалку за ворот.
— Если это угроза, страшила, то я не тот, кому сто́ит угрожать. А если кто-то отсюда всерьёз надумал сделать неприятно моим друзьям, я зайду и потушу ваш уютный огонёк. Тобой, въезжаешь?
Лёд начал разрастаться к плечу, но, скорее, демонстративно, нежели неся настоящую опасность. Он видел, что страшила в робе была испугана и понимала — демонстрация это не всё, далеко не всё, на что Пракси способен.
Дверь закрутилась, и лёд не разбирал, кто там вышел. Это был низкорослый ярко-серый джентльмен в колпаке, видимо, какой-то пижон. Его ноги приросли к земле, и он почти по пояс оказался приморожен.
— Яй воздухом хотел дышнуть.
— Отпустите, — взмолилась дымная. — Хватит. Хватит! Я вам пудрила мозги! Пудрила мозги и не краснела, но простите меня!
— Так что там с моими друзьями? — Пракси полностью проигнорировал пижона и смотрел в глаза напуганной страшиле.
— Я видела девушку, но никто никого не ел, никто не ел! И лисиц голодных, как волки, не бывает, вы же знаете!
— Она с парнем в синем флайо?
— Да, с ним, — тут же согласилась дымчатая. — И широкой дурацкой шляпой.
— И где они?
— Не знаю, не знаю! Я сама сюда недавно пришла. Отпустите меня, прошу вас.
— Пракси! — испуганно и в то же время умоляюще бросила Эстер. — Хватит уже!
Ледяной выждал пару секунд, кивнул и демонстративно отошёл. Верил в то, что та действительно решила их одурачить, но о Хлое со Скаем ничего не знала.
— Больше не вздумай даже приближаться к кому-то из нас четырёх. С дамами я себя так никогда не веду, только вот ты — никакая не дама. Самая настоящая страшила, аж фу. Проваливай.
Весь лёд начал быстро таять, как ему и полагается. Пракси спустился и, проходя мимо подруги, бросил:
— В ночевальню. И не плетёмся.
— Пракси, — Эстер ускорила шаг, чтобы нагнать, — она что… Сказала то же, что и тот мужчина, ведь так? Что Скай и Хлоя в порядке!
— Я не знаю, что сказал тот пень. Я этого не слышал. А вот эта боялась. И она мне не врала. Хотя она ведь и не человек, так что одни Вездесущие знают. Но глаза были по-настоящему напуганными.
— И мне кажется, что вот тот хитрюга в очках не соврал нам. Но я не могу судить по взгляду, потому что он в очках. И эта девушка тоже звучала правдоподобно. Так ведь не врут? Они понимают наш язык, значит, и психология, наверно, похожа. Как думаешь?
— Эстер.
— А?
— Я хочу молча пройтись и проветрить череп, — приходилось подбирать слова, чтобы не прозвучать чересчур резко. — Слишком много слов и мыслей за последние полчаса.
— Молчу. Прости. Давай просто вернёмся и отдохнём.
— Спасибо.
Пракси поправил полуслетевшую варежку и шарф. Странно, совершенно ему не свойственно, но телу было холодновато.
Когда хозяйка ночевальни сказала, что Скай и Хлоя пока не заявлялись, ни Эстер, ни Пракси не удивились. Это был чрезвычайно поздний ужин, но отказывать милой пожилой женщине не хотелось. Они перекусили, поблагодарили за действительно вкусное угощение и отправились готовиться ко сну.
— Слушай. Мне страшновато спать одной, поэтому ложись здесь, а? — попросила Эстер. — Там ведь практически на полу, а это не очень удобно.
— Ладно. Я вообще-то могу хоть на раскалённом металле заснуть, если очень устал. А я устал. Могу, конечно, но сама понимаешь — лучше одеяльце. Удобная кровать и тёплое одеяльце. Так что с удовольствием.
— Да. Я бы предложила раньше, но Хлоя бы не дала поменяться местами. С ней сложно…
— Спорить? Это да, согласен. Хотя муфлоном в итоге почему-то назвали меня.
— Я имела в виду, с ней в целом сложно. И спорить в том числе.
Они выключили свет, улеглись в кровать, но привычка Пракси быстро засыпа́ть работала только тогда, когда была тишина.
— Ну, куда ты отвернулся?
— Спать. У меня засыпательный бок — левый. Иначе я не усну.
Эстер устало выдохнула и смогла лишь недолго помолчать.
— Ты знаешь, я всё равно за них волнуюсь. А что, если они не встретили этого загадочного мистера? Или все эти человекоподобные существа были к ним не так дружелюбно настроены? Что тогда?
— Эст, вот ты сейчас сама на себя не похожа. Мы можем как-то повлиять на ситуацию?
— Да не то чтобы, — зевнула она.
— Ну вот в этом и суть. Нас разделило, от того и будем вертеться. Узнавать как, узнавать зачем, и всё другое узнавать. Делаем всё от нас зависящее, правильно?
— Совершенно точно.
— Ну и славно. Хлоя заболтает кого захочешь, а Скай не тот парень, что даст себя обидеть какому-то молокососу. Всему своё время, Эст. Они могут рассчитывать друг на друга, как и мы с тобой.
— Да. Молодец, что не раскис, как я, — на лице появилась улыбка и было жаль, что Пракси лежал на своём засыпательном боку и не увидел её.
— Эст, для тебя — что угодно.
— С чего бы это?
— Я только что пожал плечами. Это значит — не знаю. Просто ты довольно лёгкая личность, если отличницу не включаешь. Как пёрышко. А пёрышко — это птицы. А птиц я люблю, ещё как. Особенно с каким-то сочным гарниром и овощами.
— Не умеешь ты быть серьёзным, когда нужно. Просто не умеешь.
— Не в том дело. — Тот рассмеялся от своей посредственной шутки, а после цокнул языком. — Просто у тебя отсутствует ген по-настоящему хорошего юмора.
Вот эта пауза, которой Пракси наверняка обрадовался. Уже начал было засыпа́ть на своём боку (интуиция говорила, что правда начал!), но Эстер нырнула под одеяло, чтобы спрятаться от невидимого осуждающего взгляда, и продолжила говорить:
— Ну, тогда, раз уж для меня что угодно, можно просьбу? Только послушай меня внимательно. Послушай и не перебивай.
— О. Плохое предчувствие проснулось. Доброе утро, плохое предчувствие.
— Нет-нет, ничего такого, — она попыталась звучать как можно серьёзнее. — Просто понимаешь, я в своей жизни очень часто полагаюсь на внутреннее чутьё, и оно, ну вот правда, редко меня подводит. Когда я не знаю, стоит что-то делать или нет — я обращаюсь к нему. И то же самое касательно незнакомцев — я чувствую, можно ли…
— Я знал. Клянусь всеми Вездесущими, умноженными на два — я знал, Эст.
— Тогда поговори с ним нормально, Пракси, — поспешила Эстер, дабы не упустить момент. — Ну, пожалуйста. Этот мистер, что говорит, видит и прикасается, может, непривычный нам, но точно не плохой человек! Я это почувствовала и уверена, что с ним можно найти общий язык. Нет, ты меня, пожалуйста, не перебивай, раз уж обещал послушать до конца. Я договорю. Ты не понимаешь, как важно с ним найти общий язык, чтобы понять, что к чему. Я тебя очень прошу сделать это. На правах человека, к которому ты хорошо относишься. Сам же сказал.
Когда она закончила, в ответ раздался притворный храп, такой мастерский, что невозможно было отличить от настоящего. Пракси как-то говорил ей, что гордится умением имитировать звуки не меньше, чем своими юморными историями и ароматом. А из всех притворных звуков храп был его оружием номер один. Но Эстер не воспринимала это всерьёз и считала просто пустой болтовнёй, которой её ледяной друг часто любил засорять мозги других.
— Я не шучу сейчас.
— Ну всё, всё. Поговорю я с этим пронырой. Именем себя самого заявляю — можешь спать спокойно.
— Да куда уж там, — ей не удалось скрыть усталость в голосе. — Спасибо тебе.
Эстер подвинулась поближе к другу. На удивление сон пришёл быстро. Странный, признаться, был сон. Эстер чётко запомнила, как пролетающие в небе огромные божьи коровки сбрасывали на землю маки. Их было очень много, но каждый при падении разлетался на огромное количество маленьких рубинов, которыми маленькая Эстер и украшала своё платьице. И украшала она его всю ночь, а значит, маки сыпались и сыпались с неба, а коровки всё летели и летели. И приснится же такое.
Праздник в семи цветах: День 2. Часть 1
ДЕНЬ 2
Ранним вечером следующего дня олицетворение стужи в тёплых варежках посетило Чёрную Каракатицу в одиночку. Это был их с Эстер план, и сейчас пришло время играть на всю. Поболтать по-мужски, раз уж подруга настаивала. Всяческие увёртки, если уметь, можно миновать, и сразу спросить хитрюгу по делу. Не было никаких сомнений в том, что у Пракси это получится минимум на восемь из десяти. Минимум.
“Так, хорошо, — подумал тот, оглядывая местных. — Зубастый. Деревяха. Нет-нет-нет. Не ты и не ты. Девчушка на сцене… И тот тошнотный, с треугольной башкой! Не то!”
Дойдя до лестницы, ведущей на второй этаж, Пракси ещё раз окинул взглядом помещение. Неподалёку, прямо рядом с окном, было точно какое-то место для изгоев — на расстоянии от всех, и даже звуки, казалось, туда не долетали. За единственным столиком находилась белая статуэтка в шляпе с каким-то то ли клювом, то ли рогом позади башки. Если в двух словах, “чудаковатое невесть что” — уже можно было назвать комплиментом для этого существа. На его столе было целое озеро воды, которая стекала в тазик у ног этой мелюзги — прямо водопад какой-то получался. Когда музыка стихала, оттуда доносились едва уловимые всхлипы и бульканья.
“Ожившая, что ли?” — спросил себя Пракси, но почти сразу выбросил мысль из головы.
Ему, ровным счётом, было глубоко плевать на эту полустатуэтку, получто-то-там-ещё. Та упёрлась лбом в стол, поэтому если она спала — то пусть спит дальше.
Нужный ему проныра вертелся перед стойкой на втором этаже. Одет был, как и в тот раз — удлинённый жакет в талию и тёмно-синие портки. Белые перчатки, дурацкие чёрные очки, все эти кольца в ухе и прочее — это уже позёрство чистой воды, тут даже гадать не нужно. Хотел бы выглядеть действительно хорошо, элементарно мог взять пример с Пракси и приобрести себе стильный шарф с варежками. Нужно ведь понимать, как выглядеть уместно на публике, а не вот это вот всё.
— О, это ты, хитрюга!
— О, это я, yn wir.
— Я думал, ты поёшь здесь. В тот раз пел, по крайней мере.
— Я и пою, так-то оно так. Но пока на сцене не я, как видишь. А значит, Говорит, Видит и Прикасается начинает ещё и отдыхать. En’tn’veq?
— Ага… — укоризненно покачал головой Пракси и сел на стойку. — Слушай, мне сложно даются твои все эти… Как тебя зовут-то на самом деле?
— Парень-парень, мы же это уже проходили, что ты на месте топчешься?
— Я пришёл поговорить с тобой. Но сам для себя не могу понять, хороший ты или плохой. Я даже имени твоего настоящего не знаю, а значит, что-то ты темнишь.
— Слушай, а мне обязательно быть плохим или хорошим? Может, выбрать между, например, обаятельным и мерзким? Тут я однозначно отвечу.
На лице того нарисовалась улыбка, которую Пракси видел всего-то второй раз, но уже хотел назвать фирменной. Она была широкой и обнажала зубы, от чего выражение лица становилось слегка насмешливым, и казалось, что только этот хитрый лис и знает, что у него там на уме. Подозрительный, в общем, видок, и это мягко выражаясь.
— Конечно, обязательно! Я с негодяями дел не веду.
— Эй, Словечко! Да-да, тебе! Что ты обо мне думаешь, Словечко? Только честно, тут один парень интересуется.
— О! — засиял один из посетителей недалеко от них и поднял руки вверх. — Да ты лучший джентльмен на всём белом свете! Лучший, я серьёзно!
— Что? Лучший?! — буквально взорвалась сидящая неподалёку стеклянная мисс. — Нет уж! Ты вульгарная сволочь! Чтоб тебе все зубы из твоей гадкой улыбочки выбили! Жаль, что я не могу сделать это собственноручно!
— Подожди, да чего ты? — вмешался третий, а за ним подтянулись и другие. — Ты слышала, как прекрасно он поёт?
— И никогда не угощает!
— Но у него отличные шутки!
— И мерзкие манеры!
Говорит, Видит и Прикасается начал дурашливо мотать головой и растерянно пожал плечами.
— Так что, может, по другим критериям? Или ты всерьёз считаешь, что всё делится на чёрное и белое? И кто-то злодей, а кто-то добряк?
— Ну, знаешь, в большинстве своём. Почти всегда это именно так. Просто оба цвета смешиваются, и никогда не бывает чистого цвета.
— Но в основном чёрное и белое, да?
— Да.
— А чего ж тогда ты сам ещё зелёный, как недозревший огурец?!
Он сказал это и что было мочи заржал, будто выдал самую отпадную из всех шуток. А Пракси разбирался в юморе, вот серьёзно. Он знал, что дело очень субъективное, но эта хохма была несмешной. Вообще.
— Van/Qat?
— Что?
— То есть capiche? Ой, это не те слова, да? Я просто спросил, понимаешь ли ты меня? — тот артистично отмахнулся. — Просто так вышло, что в одночасье я выучил все существующие языки. Я уже, кажется, говорил. Знать знаю, но свободно говорить и не путать слова пока даётся с трудом. Но в вашем-то я неплохо поднатаскался.
— Да ну? Вот прямо все?
— Все до одного.
— И сколько же их всего существует? Языков-то.
— Парень, это же знание. Никто не делится такими знаниями просто так, никто. НО! — он выдержал идеальную с точки зрения интриги паузу и поднял указательный палец в воздух. — Тебе я скажу. Мало кто знает, сколько всего языков существует, так что давай это будет наша тайна?
Он по-дружески подмигнул, но было видно, что пытается вызвать доверие, проныра. Конечно-конечно, якобы несмотря на странную обстановку, этот лис принимал собеседника за своего и просто находился в отличном настроении. Пракси и не таких раскалывал как орешек! Но слегка, может, совсем немного, всё же интерес торкал. Где-то там, очень внутри.
— Скажу один раз, поэтому ты запиши где-то. — Из-за стойки тот достал бумагу с карандашом.
— Валяй. А что мне с этим знанием делать, когда ты о нём расскажешь?
— Просто живи с ним. Иногда это куда сложнее, чем кажется.
— Пойдёт, — предвкушая, кивнул Пракси. — Говори.
— Всего существует dix-delapan-milijuna simts-kvindek-yksi-tusen mia-elli языков. Ровно! — собеседник хлопнул рукой по стойке и засмеялся так, будто выдал остроту даже острее предыдущей. Те, кто услышал, тоже захихикали.
Пракси не разобрал ни одного иностранного слова, хоть бери, глотай язык и сам пробуй произнести эту чушь. Однозначно не ридас[1], потому что общее звучание этого языка он знал: ребята оттуда иначе произносят, нет у них вот этих “мили”, “эли” и прочего. Звучала вся эта дребедень так же непонятно и странно, как то слово, которым Эйдан описывал тайное знание.
И Пракси вдруг объяла мысль, что ему хочется дать заслуженного подзатыльника. Не проныре в очках, не самому себе, а именно Эстер! О чём она думала, предлагая им просто нормально поговорить? Этот хмырь знать не знал таких понятий, о каких разговорах могла идти речь? Это её “попробуй” оказалось ужасной идеей, просто полным провалом — один и пять из десяти.
Разум резко передумал взрываться. Зачем? У него был ледяной норов, были такие же холодные нервы, и распыляться из-за таких шутников — это как драться с собственной тенью. Злиться на Эстер за то, что у бедолаги ветер в голове? Нет-нет, он же не неуправляемая бомба. Пракси, чтоб все понимали, — профессионал своего дела, а такие должны обезвреживать взрывчатки, а не становиться ими. В этот самый момент он дал себе обещание, что больше не поведётся на уловки. Ни на одну из них. Больше нет. Наивный взгляд на вещи и глупые вопросы — это прошлый Пракси. Сейчас он полностью раскусил хитреца и знал, что нужно спрашивать и где можно подловить.
— А, ясно, уважаемый. Тебе просто нравится паясничать.
— Да нет же. Мне нравится веселиться! Жить и смеяться. Ну и слегка попаясничать, положа руку на сердце, которого у меня нет, тоже нравится.
— Ну тогда, лис, мне тоже есть чем тебя удивить. Не меньше твоего, можешь быть уверен.
— Валяй, — щёлкнул пальцами тот, но Пракси не остановился и продолжил.
— Но я тоже не удивляю задарма и просто так. Поэтому мы с тобой договоримся.
— Ты так в этом уверен?
— Да. Мы уже договариваемся. Хочу поспорить с тобой. Ну и если я выиграю, дружище, то ты мне должен. А если ты, то наоборот.
— И что ты у меня попросишь, если выиграешь? — заинтересованно ухмыльнулся тот.
— Ответы на вопросы по поводу того, зачем нас сюда вообще занесло. Вопросы, которые для тебя элементарщина. Плёвое дело, ты сам это знаешь. Потому как, старина, я прекрасно понимаю, что информация чего-то да стоит. Только, боюсь, от моих денег тебе проку будет чуть больше, чем если бы я ставил на кон воздух.
— Твоя жёлтая голова умеет варить, пусть и пару минут в сутки, — тот разогнул три пальца, произнося слово за словом. — Абсолютно. Точное. Попадание.
— Замечательно. Стараюсь.
— И чем удивишь меня? В чём корень pari?
— О, корень есть, да ещё какой, — гордо начал Пракси, разминая шею. — Суть споров со мной в том, что я их никогда не проигрываю. И сейчас я не кичусь на пустом месте, а говорю как есть. Если нужно на кубике выкинуть определённое число — я это сделаю, но только один раз, в самый первый спор. Нужно приготовить еду лучше самого потрясного повара, которого ты знаешь? Дай мне час, и я сделаю как минимум на процент вкуснее, чем он. Вслепую вытащу нужную карту из колоды, не говоря уже об аверсах и реверсах на монете. Главное — без невозможной ерунды, которую все считают остроумной. Меня как-то на спор попросили стать огромной улиткой. Чушь полная, но я и с этим справился. Поэтому предлагаю поспорить на то, что я не проспорю тебе.
Наглец даже не спросил, как же Пракси стал этой самой улиткой. От этого можно было вертеть ситуацию в свою сторону, но вопрос не прозвучал. Вместо этого собеседник задумался, а Пракси старался не подавать виду, что слегка, но всё же волнуется. Хитрый жук барабанил пальцами, поправлял перчатки, очки и жакет, а в конце, когда пришёл к выводу, снова улыбнулся от уха до уха.
— Для меня справедливой наградой будет прервать твою череду побед. Если я, конечно, выиграю. Идёт?
Пракси кивнул, и тогда собеседник взял его за рукав, мотнул головой и повёл за собой на лестницу. Отсюда была видна часть первого этажа и часть второго. Они оба чуть пригнулись, и проныра показал пальцем на уголок, где в одиночестве спала та фигурка с клювом на затылке. Но внимание он заострил не на ней.
— Видишь там, за этим столиком, будто прорубь?
— Ну-у-у… А, да. Ага.
В углу первого этажа и правда находилась прорубь шириной примерно в размах рук самого Пракси, может, чуть меньше. Из-за практически полного отсутствия света она совсем не бросалась в глаза, но если замереть и прищуриться, то движение воды было заметно. Одного ответа Пракси было достаточно, чтобы хитрюга встал и очень, очень приободрился, будто спор уже был подписан кровью. Они спустились и сели за барную стойку уже первого этажа.
— Чудесно! Тогда повеселимся на славу. Я, знаешь, тоже споры люблю. Не столько из-за победы, сколько из-за.
— …из-за?
— Из-за.
— …из-за чего?
— Из-за, и всё. Это полностью законченная мысль.
— Брось ты эти свои приёмчики. Ты не представляешь, как это раздражает.
— Сколько? — внезапно слишком уж серьёзным голосом спросил собеседник. — Сколько ответов на свои вопросы ты хочешь за победу?
— Как разогнался! Ты мне сначала дай задание, а потом я уже отвечу тебе, на сколько вопросов это потянет. Пальцем в небо тыкать я не буду.
— Не тыкай пальцем в небо. Я как-то тыкнул, и меня ударила молния, — крякнул черноволосый. — Я-то выжил, но тебе вряд ли удастся. Молния вот после меня не выжила.
— Ты меня услышал?
— Да, но это так не работает. Ты знаешь о кодексе?
— Кодексе чего?
— Заключения споров. Он универсальный и работает везде. Там пишется, что сначала ставка, парень, а потом всё остальное. Обиды, возмущения, споры, драки и в том числе задание. Но справедливости ради, задание должно быть равнозначным. Такие правила, — пожал плечами тот, — и не я их придумывал.
— Тогда давай без них, а? Без этих правил?
— Ха-ха, ну даёшь! А ещё что тебе дать? — насмешливо прыснул тот. — Может тебе ещё дать ключ от квартиры?
— Какой ещё квартиры?
— Знаешь шутку про ключ от квартиры и деньги? Ну? Тю-ю-ю, — разочарованно махнул рукой тот. — Значит, ты не поймёшь. Она, кстати, смешная. Мне бы штиблеты апельсинового цвета и белую фуражку, так я бы рассказал. А так…
Пракси этой шутки не знал. Он прикрыл лицо руками, успокоил маленькую бурю внутри себя и начал с чистого листа.
— Пять. Пять ответов на любой вопрос.
— Четыре. Четыре или ничего.
— Хорошо, четыре тоже отлично.
Собеседник задумался, и меньше всего Пракси хотел, чтобы тот сболтнул ещё какую чушь. Пусть лучше пораскинет мозгами и выдаст здравую мысль. Только бы здравую, пожалуйста.
— Умеешь танцевать?
— Танцевать?
— Умеешь?
— Да я… Слушай, ну если нужно, могу и станцевать.
— Подходит. Леко! — он показал бармену какой-то жест, и уже через миг-другой перед Пракси стояла колба.
— Нужно выпить и станцевать, когда будет решающий момент. Все остальные правила я скажу после того, как выпьешь.
— Вот эту дрянь?
— Не дрянь, а очень ценный напиток.
— Что за напиток?
— Номинально — слёзы. Но вот по факту — скорость света.
— Слёзы? Это мне кто-то наплакал в колбу?
— С какой-то стороны, puer. С какой-то стороны.
— И кто? Кто нарыдал то, что я теперь должен выпить?
— Плакса, — прыснул собеседник. — Кто же ещё может плакать?
Пракси изучил содержимое, да так тщательно, что даже компасу Инхи он уделил меньше внимания. Прозрачный напиток в прозрачной колбочке, как ни посмотри. Без запаха.
— Нет, ну правда, хитрюга, что это?
— Скорость света, говорю же.
— Так, скорость, ага… И какой шанс помереть после того, как я это выпью?
— Ты со стопроцентной вероятностью утонешь. Но тебе понравится.
— О, сразу бы мне сказал, я бы не думал так долго. Хорошо, я пью и слушаю правила игры, понял?
— Ну естественно.
Мужчина поправил очки и посильнее натянул перчатки. Пракси залпом выпил жидкость, и, признаться, она не была такой ужасной на вкус, как он думал. Не была, потому что он вообще не почувствовал вкуса. Никаких дальнейших объяснений, правил или чего ещё — его провели, хотя отчасти и сказали правду. Пракси действительно утонул.
Его тело было погружено в воду, и спиной он летел вниз. Никакая это была не Чёрная Каракатица, это уж точно. Из воды не разберёшь, куда его занесло, ведь единственное, что он видел, — большая прорубь, что становилась дальше и дальше. Вода не была холодной, не была даже водой.
Он совершенно ясно соображал. Никаких мутных образов, никакого полубреда. Вот оно, тело, оно в воде и постепенно погружается вниз. Дышать получалось, это Пракси уяснил. Двигаться так-сяк, по крайней мере, не так привычно, как там, на поверхности. Но прорубь постепенно становилась дальше, дальше и дальше…
Пока не раздалась музыка, и он не упал на дно. О, чего оно в себе только не таило. Чёрная Каракатица, но подводная версия. Пракси крутил головой и пытался понять, что происходит. Ничего из ряда вон выходящего: кучка странных антропоморфных существ собрались вместе и что было мочи плясали. Здесь была самая настоящая вечеринка, и каждый дрыгал своим телом, абсолютно нелепо, но как мог. Тут были “гости” самого разного пошива: девушка с прозрачной грудной клеткой и довольно милым змеиным лицом, и тот маленький уродец в шляпе да клювом на затылке, и многоголовые, и безголовые вовсе. Всего около пятнадцати, и большинство из них — это такая отталкивающе-притягательная смесь. Нет, правда, не красавцы. Здесь была даже парящая голова какого-то монстра, и сама мысль, что это существо танцует без рук и ног вместе с другими, вызывала вопросы чисто логического характера. Настоящая пляшущая кочерыжка с милой пышной гривой. И в то же время было в них что-то обаятельное, но не хватало времени разобраться, что же именно.
Толпа собралась вокруг уродца с клювом на обратной стороне головы. Все взялись за руки, а если их не было, то уже по ситуации. Пракси не выделялся и тоже стал частью хоровода. Малыш Пун, так звали эту белую малявку с клювом, стоял, пока все остальные выкрикивали строчки прямо в ритм музыки.
И небо, и воздух, и свет, и луну,
Не терпи, убегай сквозь воды пелену!
Коли болен, устал или просто влюблён, Здесь с тобой потанцуют и киты, и планктон!
Таратом, Таратом! Так рождается твист!
Пубуду, пубуду! Так рождается песня!
Ты — хозяин и лорд, я — чудак-трубочист,
Но сегодня с тобой под водою вместе.
Так и ты нам, красавчик, громко-громко скажи.
Коли ты, малыш Пун, увядаешь в рутине!
Что же делать, коль сердце от страха дрожит?
Выход есть — это танцы в бездонной пучине!
Малыш Пун крикнул последнюю строчку так смело, что Пракси самого гордость взяла. Мелюзга явно знал, зачем он здесь, и только все задали вопрос — он сразу на него ответил. Что-что, а этот мелкий был хорош! Он начал дрыгаться, как и остальные. Всем явно стало весело. Страшненький, ну совсем неказистый, но танцевал так, что было ясно — вот он, король танцпола. Пракси похлопал и начал притопывать в ритм музыки. Несмотря на теоретически большое давление на такой глубине, атмосфера здесь была очень лёгкой.
И только малыш Пун отжёг, а он действительно отжёг, как земля под ногами провалилась. Полная темнота и чувство падения через слой воды со скоростью звука, не меньше. Пара водяных секунд страха, а затем картина изменилась. Здесь было чуть темнее, а сам Пракси был уже в другой стороне круга. Малыш Пун стоял рядом и радостно-радостно смотрел на него, будто вопрошая: “Парень, нет, ну ты видел, как я выдал, а?!”.
В центре уже стояло другое существо. Странная метафора, спору нет, но Пракси окрестил эту леди как Милашка-змея. Плюс-минус похожая на змееподобную девушку, но без холодных и неприятных черт лица. Волосы как маленькие аспиды, личико миловидное, фигура женская, а грудная клетка просвечивается насквозь. Но милашка была явно напугана и стояла в центре далеко не так уверенно, как малыш Пун. Толпу это не остановило. Зазвучала музыка, и все, кроме неё, начали плясать. В ходе танца существа разделились на два лагеря — слева от красотки и справа от неё.
Мы все красавцы и уродцы!
Мы здесь страшилы и плуты!
И лишь когда вода согнётся,
Позашиваем себе рты!
Наша милая Ке́льхи, не сгорай со стыда!
О твоих страшных тайнах, о любви и вражде
Не сболтнём никому! Не сболтнём никогда!
Ведь что было в воде — остаётся в воде!
А затем одна сторона, где были Пракси и малыш Пун, произносила первую строчку, а другая сторона пропевала ответ. Пракси пел лишь то, что успевал петь.
Водица с каждым из танцующих нежна!
Да ты не стой!
Где можно надышаться радостью сполна?
Ответ простой!
Вы не пугайтесь, как достигнете дна!
Вот наш герой!
Но как же быть, если жизнь оказалась скучна? А?
И наступило молчание. Милашка-змея с испугом посмотрела на одних, затем на других. Обе стороны тянули свои “А”, явно ожидая получить ответ. И потом до неё дошло! До её выс-с-с-сочества наконец дошло, что нужно сказать!
А-а-а-а?
А-а-а-а?
Как же быть если жизнь…
оказалась скучна?
Мой ответ на вопрос — глубина!
Началась пляска, и было видно, что девушка теперь в порядке. Она стала двигаться, как ей хотелось и её салатовое лицо озарила улыбка. Смешные глазки закрылись, и тело делало то, что следует. Кто дурачился, кто старался выглядеть стильно, а малыш Пун даже крутил свою шляпку на руке.
Вот уж! Пракси сам двигался, сгибая и разгибая колени, сжав кулаки и дав плечам полную свободу. И ещё немного покачивал головой. И совсем немного, вот прямо самую малость, видит дно океанское, напевал ритм мелодии самым простым “Пам-пам” или “пиу-пиу”. И всё бы ничего, однако дно снова провалилось ещё глубже и… Какое же это было, чтоб его, странное и непривычное ощущение.
В этот раз они оказались поглубже — света было ещё меньше. Не полная темень, но проруби теперь и видно не было. Всё те же мордашки: весёлая Милашка-змея, малыш Пун, летающая головешка, да и остальные. И Пракси. Пракси, но… Почему посреди толпы? Его руки и ноги хоть и очень скованно, но уже двигались. Парень стоял посередине и вовсе не понимал, как он здесь оказался. И прежде, чем он пришёл хоть к какому-то выводу, началась песня. Дно, как оказалось, никого не ждёт.
Прими веселье и смех,
Паду ба ба пам!
Не лезь к другим на рожон!
Пум! Пум!
Лишь пара правил для тех,
Пум! Пум!
Кто в глубину погружен.
Наш Пракси славный чудак,
Паду ба ба пам!
В ледышке есть огонёк.
Пум! Пум!
Пусть ты по жизни так-сяк,
Пум! Пум!
Но танцы — точно твоё!
Все танцоры и певцы стояли по обе стороны от него и выкрикивали строчки. А Пракси уже наперёд знал, что сделает. Чудаки они, конечно, те ещё, но никакой гадости в них не было. Пракси не сопротивлялся правилам воды, ведь сам состоял из неё на добрые шестьдесят пять процентов. Он не стеснялся, он не боялся, он знал, что решающий момент близко, что вот он!
Это танцы в пучине!
Для любой женщины, для любого мужчины!
Для чистюль и нерях, что не чистили спины!
Для детишек и тех, чей удел седина,
И для рода людского, и для всякой скотины!
Перестать танцевать не найдётся причины!
Коли жить стало страшно!
Что нам делать тогда?!
Выход есть — это танцы в бездонной пучине!
Мой ответ на вопрос — глубина!
Он прокричал так, чтобы услышали все. А затем принялся плясать, как и остальные, не обращая внимания ни на что, кроме ритма. А вода оказалась хорошей, было в ней что-то такое… освобождающее. Из-за этого внутри играла удивительная радость, общая для всех здесь. Дно таило в себе что-то немыслимо манящее, позволяющее танцевать здесь и сейчас. И только Пракси вошёл во вкус по-настоящему, что аж другие начали засматриваться, — пол под ногами опять провалился, но на этот раз окончательно. Темнота, падение и…
— Ква-а-акх!
— Держу, держу, не квакхай, лягушонок.
Проныра держал его за воротник флайо и отпусти он руку, Пракси бы тут же свалился с высокого стула. Ан нет, вместо этого хитрюга помог обрести равновесие и не шмякнуться на пол. Выглядел этот чёрный лис так, будто не видел ничего удивительного уже сотни лет — совершенно спокойное выражение лица.
— Это… Кх… Кх… Это вообще… что?! — быстро дыша и будто проснувшись от кошмара, воскликнул парень.
— Скорость света. Ты славно танцевал, отдам должное. Зачтено.
— Я танцевал? И где я танцевал? Я, что, сидел здесь и танцевал? Я вообще сидел здесь? Я… что?!
— Ты сидел здесь. А танцевал там, — он указал в сторону небольшой проруби, что располагалась в углу первого этажа. — Повитал в облаках, так скажем. Хоть и витал ты в воде, чисто фактически. Замечательно плясал, молодчик.
— Ты видел, как я танцевал? Ты, что, тоже этой скорости выпил? Я тебя не выпил… тьфу! Не видел там.
— Я смотрел через лунку, сверху. Это, знаешь, как смотреть на содержимое колбы через стекло.
— И я был чем-то вроде чайного пакетика для тебя?
— Да-да, что-то вроде того. Ты плаваешь в водице, смотришь наверх и никого не замечаешь, но я-то держу тебя в своих руках и замечательно вижу через прозрачное стекло. О, иногда даже отхлёбываю через трубочку. Фигурально выражаясь, конечно. Не хочу, чтобы ты всерьёз воспринял себя чайным пакетиком и думал, что я тебя пью.
Он проскрипел, но Пракси уже успел привыкнуть к его смеху. К происходящему на дне, к округе, да и к мыслям в собственной голове ещё не совсем, но к смеху — только так.
— И что, хитрюга, всё взаправду? Это было по-настоящему?
— Да. Ты выиграл спор. Четыре вопроса твои, как и просил, — он сложил руки в замок, чуть наклонился к Пракси и заговорщически добавил: — Понравилось?
— Слушай, лис ты такой… Ну… У меня нет ответа. На такое нужно время, да побольше. Но что-то в этом точно есть.
— Я тоже в своё время отжигал. Слой за слоем, дно за дном, и я дотанцевал аж до ультраабиссали[2]. Вода на меня после этого немного обиделась, и мы стараемся не пересекаться.
— А-а-а. Замечательно, чудесно просто. А какой смысл этого всего? Почему они там? И кто они такие? И сразу говорю, дружище, эти вопросы не считаются. Они не касаются дела.
Тот кивнул, но выдохнул так неоднозначно, будто вопрос был из разряда: “Так в чём смысл жизни? Так зачем мы сюда пришли?”. Он, признаться, на момент растерялся и думал, что ответить.
— Выйдем? Сейчас петь начнут, и станет не то чтобы очень громко, но, я бы сказал очаровывающе.
Пракси кивнул, и через полминуты они уже стояли снаружи, на маленькой площадке. Всё ещё дух Чёрной Каракатицы, но уже будто один шаг отделяет тебя от то ли полной тишины, то ли праздника, к которому ты готовился всю свою жизнь. Отдалённый пульс реальности, что слышался через дверь. А тебе, может, закоренелому домоседу и прослывшему скептику, этого самого праздника и не хватало.
— Кто они такие, спрашиваешь? Парень, да такие же, как мы с тобой, но кардинально другие. Когда-то им не посчастливилось стать красавцами, но они стараются любить себя и быть хоть кому-то нужными. Нужными илу и воде. Да хоть друг другу. Мы же все тут ищем одно, парень. И ты, и я, хоть мы по разную сторону баррикад, но всё же на одном поле. И они тоже, эти ребята со странными формами и непривычными для вас пропорциями. Даже причина всей этой тишины проста — кто-то не нашёл то, что ищут все.
— И что же мы все ищем?
— Отклик.
— Отклик?
Он повторил это слово и почему-то был на сто процентов согласен. Пракси сразу же провёл свои параллели с самым близким другом. Эйдану нужен был отклик, в первую очередь, от самого Пракси. И наоборот. Так это работало между ними и так это работало с каждым в замке. А Орторус значил для него куда больше, чем просто “много”. Его можно было назвать местом, где каждый искал отклик. И значит здесь, да, может, и во всём мире, этот закон работал. Потому это слово, раньше не приходящее в его голову, показалось очень нужным и резонирующим с ним. Пракси подумал о том, что есть такие фразы или отдельные слова, которые пройдут с человеком через много, действительно много дней, этапов и историй. Когда тишина потеряется в прошлом, а от замка, может, ничего уже и не останется. Всё же будет
в голове самое значимое, что формирует его самого. Поэтому тот выгравировал в своей памяти слово, надеясь, что оно засядет там покрепче. Всего-навсего одно слово. Отклик.
И Пракси вдруг стал серьёзнее, он прямо почувствовал это. Да что там, он стал старше. Минимум на один шаг, если зрелость вообще в чём-то измерялась. Если в годах, то вот, он повзрослел на год. Чуть меньше ветра в голове и чуть больше рассудительности. Это оказалось… приятное чувство.
— Слушай. Необычно. Хорошо сказал.
— Необычно что?
— Не знаю. Ты меня как-то задел своими словами. В хорошем смысле. Даже как-то не хочется к тебе с подозрением относиться после этого. Ты вот сказал об отклике, и аж пробрало.
— Да, роль у меня такая — говорить. А ещё видеть и прикасаться, но это ты и так знаешь.
Это странно, совершенно несвойственно Пракси, но к нему в голову ни с того ни с сего пришёл странный образ. Он почувствовал себя кем-то вроде Ская или Эстер — обычно именно они мыслили такими категориями и красками. Пракси ощутил порыв ветра и почему-то подумал, что от такого ветра какой-то человек мог запросто разлететься, будто цветок какой. И это было бы красиво, может, даже волшебно. Этот порыв воздуха коснулся куда большего, чем просто кожи. Он подарил мимолётное необычное ощущение, но забрал из головы целую горсть повседневных мыслей.
И ведь не догонишь его. Ладно бы птица какая, хитрец с ехидной ухмылкой или хоть что-то, что можно схватить. Нет же. Оттого ветру и всё дозволено. Ворует себе лепестки, мысли и, может, целых людей, пока никто не видит. Так и улетучивается бесследно, ведь никто ему ничего не сделает.
— Слушай-ка, ну раз ты говоришь, что причина тишины проста, значит мы её и скоро разгадать сможем? Мы же не тупицы какие-то, да?
— А что причина? Причина была, ты уже с ней ничего не сделаешь. Вам нужно искать решение, а это куда сложнее. Но думается мне, что вы найдёте. Только совет, парень. Бесплатный. Выслушаешь?
— Выслушаю. Давай.
Краем глаза Пракси заметил, что в руках собеседника появился бокал, из которого он отпил синий напиток. И всё, второго глотка не последовало. Он вылил стекло на землю, а остаток напитка отбросил в сторону. Тот с треском разбился, а стекло разлилось по земле.
— Ты такой парень, из взрывных, я вижу. Это определённо хорошая черта. Но знаешь, есть такое понятие, как “Закон момента”. Если с чего-то и начинать понимать важные вещи, то начни с него. Суть элементарная. Думаю, ты и сам понимаешь, насколько большую роль может сыграть мгновение, если дать ему шанс. Удержать чью-то руку, когда думаешь, что сил уже нет. Подождать ещё пару секунд, когда стоило бы уйти и закрыть дверь. Как ещё один незапланированный вдох при искусственном дыхании, понимаешь? Или если кому-то понадобится просто твоё присутствие… Ну, ты сам понимаешь, как важно не сорваться раньше положенного.
— Мораль в чём? В том, чтобы держаться до конца?
— Не совсем. Морали нет. Просто не спеши и, если есть возможность, дай ситуации ещё один миг. В твоём случае мгновение может подарить что угодно. Закон момента — это когда всё, что можешь, плюс один.
— Ну, хорошо. С этим законом мне легче будет решить загадку?
— Нет. Это вообще не связано с этой историей, вот никак. Просто на будущее. Может быть, даже слишком далёкое, чтобы ты запомнил совет незнакомца. Но если вдруг ты вспомнишь, то знай, что есть такое правило момента, где нужно его просто-напросто дождаться. Не шутки ради говорю. Не шутки ради. Ну а раз забудешь, то, наверно, даже и не вспомнишь о нём. Тоже сойдёт.
— Ладно. — Пракси помахал головой, потому что чувствовал, что мысли запутываются в какой-то мыслительный непонятный клубок. — Куда лучше, когда ты говоришь без шуток. Но главное, что спор я выиграл. Четыре вопроса мои, так ведь? Вот кто-кто, а они помогут.
— Так, — простодушно пожал плечами собеседник. — Только подготовься, дабы не опозориться.
— Пфа-а-а. Позориться я, мало того, что отказываюсь, так попросту не умею. Жди, пройдоха, я скоро вернусь, — пообещал он и затарабанил по ступенькам вниз.
---------------------------------------------------------------------
[1] Ри́дас — язык, на котором общаются на северном материке, Дамон-Тарре. Один из двух основных языков людей на этой планете, Виоландо. В Эмиронии далеко не многие знают даже его основы.
[2] Ультраабиссаль — часть океана, имеющая глубину более шести тысяч метров.
Праздник в семи цветах: День 2. Часть 2
Ещё по дороге в Каракатицу Эстер хотела привлекать к себе как можно меньше внимания. Зайти, осмотреться, как и полагается, а затем поговорить с мистером Говорит, Видит и Прикасается. В Эмиронии принято писать имена с большой буквы, поэтому мысль о письме этому обаятельному господину ввела её в ступор. Не содержимое, нет, а строка с получателем. Как бы она, думается, выкручивалась? Получатель — Говорит, Видит и Прикасается? Это ведь имя, с чего бы тогда “и” быть маленькой? Говорит, Видит И Прикасается? Так получается какой-то гигантизм. Можно облегчить, тот же вариант “г-н говорит, видит и прикасается” выглядит уместно на официальном уровне, но может ранить самого получателя отсутствием заглавных, а значит, точно нет. И если это только имя, даже без фамилии, значит, ещё одно слово точно не влезет в строку. Придётся сокращать имя, что недопустимо ни при каких обстоятельствах (всё же бумага очень чутка к вопросам манер и эстетики), либо... либо переносить. Писать под полосочкой, которая всем своим видом говорит: “Писать только надо мной!” Переносить такое интересное имя — это как плюнуть на собеседника, толком не отправив письмо, как косвенно намекнуть, что тебя мало волнует собеседник как таковой, поэтому об этикете говорить не приходится. Хуже, пожалуй, могло быть только “Гов., Вид. и Пр.”. О нет. Нет-нет-нет, она бы так никогда и ни за что не написала.
Эстер почувствовала себя отвратительным человеком. Адресат воспринял бы эти сокращения неверно, например, как письмо “говядине, видению и прочим”. Кому или чему угодно, но точно не ему. Пусть будет большими буквами, всё. Гигантизм — это ведь не так уж плохо, наверно.
— О-о-о! Я пылаю в небе, да! С температурой в двести градусов!
— Ну хватит…
— Вот почему все называют меня Мистером Фаренгейтом…
— Прекрати, пожалуйста. Мне буквально физически от этого больно.
Парень замолк так и не допев.
— Спасибо.
Пракси не умел петь. Эстер была человеком, который поддерживал любые начинания близких людей, который знал, что ничего не получается сразу, и не стоит верить тем, кто говорит, что ты чего-то не умеешь. Даже если едва-едва выходит, Эстер будет той, кто окажется рядом и поможет попробовать ещё раз, пока не станет лучше. Ей нравились творческие люди. И вот, учитывая всё это, она без угрызений совести считала, что Пракси не умеет петь. Тот случай, когда нужно остановиться прежде, чем изо рта вылетит первое спетое слово.
— Вперёд?
— Да. Четыре ответа, Эстер. Четыре!
Друг гордо поднял руку в варежке и, скорее всего, показал четыре пальца, только этого не было видно.
— С выключенным светом не так опасно, да? — Подруга не поняла, а он решил не объяснять — лишь спиной налёг на вращающуюся дверь. — Ну, вот и мы, развлекайте нас!
Парень оставался навеселе по пути, навеселе и зашёл в Каракатицу. В вихре мыслей Эстер забыла попросить о том, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Порой Пракси забывал о правильном поведении в общественных местах, но сейчас Эстер была уверена, что они на одной волне.
— Я здесь, хитрый лис! А ну тащи свою тушу сюда!
Сразу, значит, вопрос в голове — ну зачем же так орать? Совершенно зря и очень даже некультурно. Их новый друг потому, наверно, и не подошёл. Вместо этого один из местных показал в сторону лестницы, мол, нужно подняться на второй этаж. Поздно вести себя потише. Эстер была уверена, что крик был слышен повсюду, потому ей стало стыдно. Стоило только подняться, чтобы оказаться за одним столом с тем, кого они искали. Мужчина не был оскорблён, наоборот, явно навеселе. Всё так же хитро улыбался, крутил какую-то карту в руке и попивал напиток гранатового цвета.
— Ох, мои новые draugai здесь, приветствую! Что, ледышка, вопросы свои задавать пришёл?
— Ну конечно. Мы хорошенько подумали. Я всю дорогу сюда своими мозговыми шестерёнками крутил.
— Давайте. Четыре любых вопроса, на которые я честно отвечу. Tenvqui.
У них с Пракси был уговор. Он выиграл эти вопросы, поэтому попросил, чтобы и задавал их тоже он. Эстер была той колыбельной, которая нужна будет его пылу, если что-то пойдёт совсем наперекосяк. Поэтому пока она просто слушала.
— Ну что, давай. Будем раскрывать все карты. — Пракси с прищуром посмотрел на мужчину. — Готов?
— Я не бываю к чему-то не готов.
— Куда делись голоса жителей деревни?
— Первый вопрос, — задорно помахал указательным пальцем отвечающий. — Они попали к тому, кому они очень нужны.
— Ну а кому эти голоса нужны?
— Вопрос второй. Тому, кто может при необходимости их украсть.
— Что за чушь, ты, аферюга! Так мы разве договаривались?
— А что я, прости, не так сказал?
— Да ты ничего не сказал! По существу говори, по существу!
— Да? А ты-то сам кто? Только по существу.
— Что?
— Вот кто ты такой есть, по существу?
— Это чушь.
—Давай. Ответишь — дам задать плюс один вопрос.
— Я Пракси. Пр…
— Это твоё имя, а не ответ на то, кто ты.
— Хорошо. Парень, и мне двадц…
— Половая принадлежность, а второе — возраст.
— Я из…
— Место жительства.
— Л…
— Аромат.
Пракси насупился, и было видно, что будь он невоспитанным хамом, врезал бы. Но он сдержался, а для него это дорогого стоит. Для того Эстер и была рядом.
— Так… — с трудом держа себя в руках, продолжил парень. — Ну, хорошо. Ты любитель поизвиваться, прямо как тот дождевой червь.
—Мои любимые животные, кстати.
— Имя! Имя-то хоть у этого “кто-то” какое?
— Третий вопрос, — собеседник насмешливо улыбнулся. — Любое. Совершенно любое слово может быть именем.
— Да иди-ка т…
— Попрошу! — вовремя вмешалась Эстер и на всякий случай повторила. — Не выражаться так, Пракси. Мы — гости.
Тот поутих, но смотрел на мистера исподлобья. Бедолага сидел с видом, будто ему на голову свалилась мусорная куча, от которой уже слишком поздно было уворачиваться. Он только раздражительно сжал зубы и прикрыл глаза.
— Ну-ну, лис… Ну-ну… Чтоб тебе всю ночь икалось. Последний вопрос твой, Эстер. Я пас.
Говорит, Видит и Прикасается и бровью не повёл, а сразу улыбчиво посмотрел на Эстер.
— Давай, liebling, я в тебя ох как верю.
А улыбался так, будто вот-вот ждал её позора. В голове Эстер не крутились логические шестерёнки, нет. Время работало на то, чтобы внутреннее чувство отбросило все лишние и посредственные вещи.
Пракси ставил поверхностные вопросы, и она это понимала всем своим нутром. Ей такие вопросы задавать было нельзя.
— Не спеши, jeune fille.
— Мистер, я готова.
— Слушаю.
— Думаю, голоса украл не обычный человек, а кто-то вроде вас. Я бы даже сказала, что вы, скорее всего, можете знать этого вора. И по какой-то причине не говорите, кто это сделал напрямую, но правдами и неправдами хотите помочь ещё с нашей предыдущей встречи. Помочь чего-то добиться или к чему-то прийти. Например, к тому, как же вернуть голоса обратно, если я правильно поняла. И, думаю, ваше дело намекнуть, а наше — решить загадку, если так можно выразиться. Поэтому просто прошу вас ответить на четвёртый вопрос — моё предположение верно?
— Твою бы голову, да всем пустоголовым… — собеседник затарабанил пальцами по столу и отпил ещё глоток своего напитка. — Умница, девочка. Твоё предположение верно, и ты мне нравишься. Ты мне тоже нравишься, белобрысый, но слишком много бурчишь и не думаешь головой, — собеседник учтиво трижды мягко похлопал. — Нет, правда, впечатлён.
— Спасибо вам.
Его похвала весила по-настоящему много. Будто какой-то учитель, в голове которого было много, очень много ответов, признал, что ты делаешь успехи. Самооценка буквально летала на крылышках.
— А у наших друзей? У них та же ситуация?
— Абсолютно. Просто способов решить происходящее очень много. У каждого свой, так скажем. У них дела восточные, а у вас западные, после чего встречаетесь на нулевом меридиане. Так, элементарная аналогия.
— Тогда нам нужно что-то сделать и надеяться, что Скай с Хлоей тоже справятся.
— О, несомненно стоит, несомненно. Rennaige, если хочешь, спроси ещё что-то, я с удовольствием отвечу. Только быстро, очень прошу.
Эстер покосилась на Пракси и увидела ожидаемую бурю эмоций: негодование жестокой несправедливостью, разрушение правил, по которым лис играл прямо на его глазах, и простое человеческое возмущение. Он показал на неё ладонями, мол, “Да что же это такое?!”, но Эстер задала вопрос раньше, чем тот нашёл слова:
— Где именно мне найти мой ответ?
— О, за лесом, что позади Чёрной Каракатицы. Если идти в сторону луны, то наткнёшься на утёс. Там не растут деревья. На максимальной высоте ты и найдёшь свой ответ.
— Так… Так… И что там будет?
— Где?
— Ну, на утёсе.
— О! Аленький цветок, например.
Он сказал это так, будто раскрыл какой-то страшный секрет, даже по сторонам осмотрелся. Казалось, даже ему не стоило такое произносить, но он из тех, кто обводил и правила вокруг пальца, и уж тем более тех, кто их писал.
— Что за цветок такой?
— Как?! Вы, что, ни разу не слышали? Czerwony kwiatuszek? Grimizni cvijet, в конце концов! Nei?
Эстер с Пракси переглянулись и пожали плечами.
— Нет.
— Деревенщина. Ну тогда сходите и проверьте сами. Вы только учтите, что лес — очень опасное место для таких, как вы. Там живут тени, даже тени теней, а они почти никогда не говорят. Нападают? О да. Ищут компромиссы? Nei!
— Таким даже при большом желании не напугаешь, — буркнул её напарник.
— Раз не страшно, значит, и докучать прекращайте, малышня. Утомили меня уже, один бокал уже полвечера пью. Брысь!
Говорит, Видит и Прикасается произнёс это специально с наигранной брезгливостью. Было видно, что он не настроен враждебно, а просто своеобразно намекает. А намёки принято понимать.
* * *
— Нет, ты, конечно, прости, — выйдя за порог Каракатицы, начал бухтеть Пракси, — ты молодец и всё такое… Но как так можно, Эст? Как? Что значит твой ответ? А спросить про наши ответы ты не подумала? Мне теперь где шляться, чтобы найти мой ответ?
— Не нужно шл…
— Восвояси пойти? Колесить просторы леса?
Пракси переключился на волну с самим собой и даже не давал ей сказать.
— Если это был решающий фактор? А если… Если это была точка невозврата, а?
— …
— Вот если я не узнал ответ, и всё, на этом точка. Да ну? Быть не может. Не может же такого быть?
— Я думала ты понимаешь, — воспользовавшись тишиной, обидчиво произнесла она.
— Понимаю что?
— Что спроси я слишком много, и он бы схитрил.
— Да какой схитрил, какой схитрил? Он если бы захотел, и на этот вопрос не ответил бы.
— Как он хитрил со всеми вопросами, которые ты задавал. Если бы я спросила “Где именно нам искать наши ответы?”, он бы ответил что-то вроде: ”В разных местах, однозначно”. В этом вся его логика. Поэтому прекрати меня обвинять.
Она сама не контролировала, что её тембр голоса даёт трещины и становится будто слабее. Эстер не продолжала, потому что почувствовала, что следующие слова могут прозвучать пусть и чуть-чуть, но уязвимее. А она этого хотела сейчас ещё меньше, чем идти через какой-то лес невесть знает куда.
Наступила неприятная пауза. Они оказались позади Каракатицы и всматривались в большой тёмный валежник[1], который неправильно было бы назвать лесом. Пока что самая настоящая опушка, не более того. Здесь начинали расти деревья, но сваленные силуэты стволов прямо-таки будто шептали ей на ухо, будто опасность таилась не так уж далеко, как могло показаться. Позади приятные огоньки, дорога на ярмарку и какая-то живая энергия, а впереди… Да кто вообще может знать, что там?
— Ладно, — произнёс Пракси так внезапно, что Эстер дрогнула. — Согласен, меня иногда заносит. Теряю равновесие на собственном льду. Эст…
— Нормально.
— Да ну, нормально. Мне вот, кажется, на тебе лица нет ещё с Орторуса. Ты что, видишь призрака, который вечно летает у меня за спиной? А? Где?
Он шутливо обернулся, будто искал это самое привидение. Неуместная, признаться, шутка, но Эстер почему-то стало чуть приятнее от того, что он так сделал.
— Нет. Ты ему не интересен, наверное. Брось, я же не размазня какая-то. Сказала хорошо, значит, хорошо.
— О! — он довольно хлопнул её по плечу и слегка не рассчитал силы. — Чудно, вот такой настрой мне нравится. Так что, рванём за цветочком?
— Вот я думаю, а может, завтра утром?
— Если страшно, то можно и подождать.
— Страшно? Да ничуть, — она произнесла это мгновенно и настолько нейтрально, насколько вообще могла. — Просто чуть устала. И Вездесущие знают, что там в лесу.
— Да ну, шутишь? Только десять вечера. Как там? Вошли и вышли — приключение на двадцать минут. Типа того, да?
— Наверно, да… Ну, раз на двадцать минут… — она тяжело вздохнула и сделала шаг вперёд. — Давай. Быстро справимся, надеюсь.
* * *
Лес, а в особенности лес, где минимум треть деревьев мёртвым грузом лежали на почве и друг к дружке — это самый что ни на есть другой мир. Можно было провести очень жирную и заметную черту между “там”, где находились люди, деревня и спокойствие, и “здесь”, где ничего этого не было. Над головой расплылось тёмно-синее молоко с двумя ориентирами — луной и радугой.
Это зрелище показалось Эстер удивительным. Во-первых, луна была почти полной, а во-вторых, радуга была такой сочной, что аж не верилось. Ей казалось, что такая красота должна исчезать с приближением сумерек, но она и не думала стираться с небесной глади. Хотелось смотреть и смотреть, но за несколько минут Эстер уже дважды споткнулась о пеньки, поэтому опустила голову.
— Смотри, Эст. — Ледяной наступил на искрящийся след какого-то животного и вдалеке послышалась мелодия. — Музло!
— Тише, — прошептала она в ответ. — Да. Не отвлекайся, нам нужно идти в сторону луны.
— Да-да, я помню. Просто интересная штуковина.
Птицы нагоняли какую-то очень уж мрачную и недружелюбную атмосферу. Звуки, которые они издавали, были жуткими, аж мурашки пробегали. Здесь не умели щебетать. Силуэты прячущихся между веток пернатых начали течь, и фантазия заиграла против Эстер. Будто на ветках сидели чудища, гадкие-гадкие птицы, такие чужие и поедающие падаль (а может, даже друг друга!).
Эстер не хотелось, чтобы Пракси видел, как ей страшно, поэтому ускорила шаг и сжала кулаки. Так они прошли ещё с несколько минут: она поскорее, а он плетясь сзади.
— Кстати, я слышал, что здесь люди пропадают.
— …
— И я слышал, что ни одного не нашли. Бесследно пропали, и всё тут.
— Пракси, вот вообще не лучшее время для твоих идиотских страшных историй. Не нужно меня пугать.
— Я не пугаю. Просто страшно это, да? Остаться лежать в лесу разгрызенным, вдали от тех, кто может быть тебе дорог. Как думаешь?
Эстер пора было чётко дать понять, что с такими разговорами следует завязывать. Не то что завязывать, а о таком даже начинать говорить не нужно. Но не успела девушка повернуться, как что-то потянуло её вбок, сбило с ног и повалило на землю.
Всего за мгновение ока она уже лежала на животе с заведёнными за спину руками. И их, и ноги будто обвили корни деревьев, и порвать такое ей было просто не под силу.
— Слушай, ты ведь понимаешь, что, случись с тобой что, то и никто никогда не найдёт тебя?
— Прекрати немедленно. Идиот! — крикнула она. — Идиот, мне такие шутки не нравятся!
У неё от страха похолодели конечности. Эстер была прижата к земле, руками было не пошевелить, и даже повернуться не получалось. Оставалось только болтать ногами и стараться пнуть Пракси как можно сильнее.
— Боишься пропасть бесследно? — раздался его голос куда ближе, почти у самого уха. — А может, ты этого заслуживаешь? Может, это лучшая участь для тебя?
Эстер закрыла глаза и применила аромат. Корни перестали быть проблемой. Совершив самый сильный рывок, который только могла, Эстер перевернулась на бок и увидела тёмный полужидкий силуэт.
— Паскудина такая! — разлетелось по лесу, и из темноты вылетел Пракси, что со всей силы налетел ногами на непонятную тень, нависшую над Эстер. Она была осязаемой, но после того, как получила удар, растворилась. Парень поднялся с земли и тут же метнулся к подруге.
— Эст, Эст! Зачем ты туда пошла?
— Куда? — в панике спросила она. — А куда я пошла?
— В другую сторону. Плелась как улитка и побрела в другую от меня сторону!
— Я…
Пракси помог ей встать. Сама она только успела глянуть наверх и увидеть на толстой ветке сплошной ужас. Что-то напоминающее волка, но рябящее, не имеющее точного контура. Они пересеклись взглядами с существом уже тогда, когда бежать было поздно. И будто поняли друг друга, хотя без доли сомнения, совершенно точно говорили на разных языках. Стало ещё страшнее.
— “Неужели я не успею? Неужели я жертва?” — дрогнуло сердце.
“Ты не успеешь, — читалось во взгляде этой дикости. —Ты жертва”.
Тень животного, которого не существовало как минимум в этом мире, прыгнула на неё с дерева. Раздался рычащий звук, и уже через миг нога Пракси с такой скоростью зарядила существу по морде, что то превратилось в чёрный дымок и окончательно потеряло форму.
— Что стоишь столбом?! — заорал парень, переключившись на другого хищника.
О Вездесущие, она попросту не заметила, что был ещё кто-то. Что их здесь таких не один, не два, не три, а… О Вездесущие, далеко, далеко не три!
Над головой Эстер пролетел ледяной шип — видимо, Пракси сделал большую ставку на то, что подруга не станет шевелиться. В животе всё закрутило от страха, и она не знала, как может помочь. Пока стояла, её друг прекрасно выбирал момент. Держал руки в карманах флайо и сражался с помощью ног, как и обычно. Не лез вперёд, а хорошенько огревал льдом тех тварей, что решали приблизиться слишком близко. Огревал, протыкал ледяными штырями, превращал в маленький айсберг, примораживал к земле и просто бил по морде ногами. Тени и правда вели себя как волки — оцепили их, издавали звуки, от которых кровь стынет, но пока не прыгали все вместе.
— Помогай, дурилка!
— Я… Я…
А что она могла сделать? Он гений ледяных дел, а она кто? Сейчас можно было подстроиться под ситуацию как угодно, вот только что создавать? Тоже лёд? Это будет позор на фоне его истинной сущности. Огонь? Она слишком волнуется, а огонь — стихия дикая и не для таких, как она. Может быть, какие-то валуны, но она не сможет их метнуть быстро, и волки, скорее всего, запросто увернутся.
В голову не лезло ничего! Кислота? Упаси Вездесущие. Оружие? Она не умеет с ним обращаться. Защитный барьер? А если это помешает Пракси? О небо, о чём они думают? Что они вообще здесь делают?
— Нужно бежать! Пожалуйста! — дрожащим голосом попросила Эстер.
— Зачем? Уродцы — ноль, Пракси — девять. Девять и… Десять, паскуда! Да!
Он был азартным в битвах даже тогда, когда это было не нужно. Любил соревноваться, особенно с теми, кто сражается вовсю. Эстер была не из таких и вообще не любила конфликты в любом из видов — хоть в виде ссоры, хоть в виде потасовки, где есть шанс серьёзно пострадать.
— Пракси, я тебя прошу, прекрати сражаться. Нам нужно бежать, хоть куда-нибудь!
От волнения Эстер расплакалась и почувствовала, что ноги подкашиваются. Страх сильно ударил в голову, и девушка резко ощутила, что нужно сесть на землю, чтобы перестать дрожать. Существа были совершенно непонятными, и она даже не понимала, что будет, если те вопьются в неё зубами. Есть ли у них вообще зубы, или они способны нанести куда больший вред, чем попросту съесть живьём? Катастрофически не хотелось сталкиваться ни с одним из этих вариантов. Пугали голоса, что жужжали в голове. Она слышала родной Йетрагге-янтэ, на котором будто говорил кто-то из совершенно другого меридиана реальности, кто-то, кого лучше не видеть и не слышать.
— Эст… Эст!
Он потряс её за плечи и попытался привести в чувство. Когда нужен был перерыв, он всегда создавал купол изо льда — частая практика для Пракси. Сам её придумал, сам её отточил и довёл до совершенства. Вот поэтому, может, её и не съели.
— Ты этих вот теней испугалась, Эст? Эст, всё хорошо. На меня посмотри, пожалуйста. Ну? Ну вот! Мы всё, того. Валим.
Он протянул руку и Эстер нашла в себе силы встать. Только она стала позади и обняла Пракси за талию, её ноги почти до уровня колен съел лёд. Холодное плато под ними быстро закружило по спирали, и ледяной купол растаял. Они рванули вперёд.
Нужно быть до мозга костей любителем экстрима, чтобы наслаждаться этими ледяными поездками. Эстер была сорвиголовой в минус второй степени, поэтому просто вжалась в друга что было сил, закрыла глаза и помолилась каждому из Вездесущих. Он так мчался, что в животе появилось сразу два урагана, вместо одного, как это бывает.
— “Только бы не врезаться в деревья, — повторяла она про себя, параллельно придумывая себе эпитафию, просто на всякий пожарный. — Ещё бы прекрасно не потерять равновесие. Не тормозить так, что все кости переломаются. И не наткнуться на одну из низко растущих веток. Но для начала хотя бы просто выжить, ну пожалуйста. Пожалуйста!”
Вопреки всему этому мешочку из груды разных страхов и опасений, Эстер почувствовала, что становится легче. Свежий холодный ветер подействовал прямо-таки целебно, и мандраж сменился простой усталостью. Меньше всего хотелось осматриваться и проверять, насколько близко были эти теневые твари.
И только когда они выбрались из леса, от сердца, наконец, слегка отлегло. Здесь уже не росли деревья, и начинался луг, что уходил вверх, плавно переходя в утёс. Пракси же решил довести дело до самого конца и создал огромный, по-настоящему огромный ледяной барьер, что не оставил бы тварям и шанса. Чудища с деревьями остались по ту сторону. И даже так, даже несмотря на всё это, у него были силы стоять, чего не скажешь о ней.
Эстер понадобилось не меньше десяти минут чтобы привести себя в чувства, чтобы стоять на земле не дрожащими ногами и успокоить, наконец, свои слёзы. Пракси дал ей на это время. Такие моменты он чувствовал хорошо.
— Кошмар, — Эстер запустила руки в волосы. — Это самый… Самый страшный момент в моей жизни!
— А как же день, когда Кейтлин сбросила тебя с крыши замка?
— Но это ведь был сон.
— А когда мы встретили стрекозу с копытами и гривой?
— Меня не было. И если что, я до сих пор не верю в эту историю.
— Ну а когда тебе под платье заполз таратсумский паук? А когда ты нашла отрезанный палец в кексе? А помнишь, как тот сумасшедший из трактира “Жевать — не пережевать” на спор съел щепотку ногтей, а?
— Нет-нет, это даже близко не стоит. Гадко, противно и… ужасно, я бы сказала, аж фу до глубины души, но не так страшно.
— Ну, хоть когда я рассказывал историю о сортире, тебе страшно-то было? Коленки-то дрожали, точно тебе говорю.
— Честно говоря, тебе показалось. Мне она не показалась страшной. Скорее, непонятной, — серьёзно объяснила Эстер.
— Странно. Большинство людей, которым я её рассказывал, теряли сознание уже на середине.
— Как это? — она аж изумилась. — Это и правда странно. Разве возможно потерять сознание от какой бы то ни было истории?
— Я терял, — гордо заметил Пракси, покрепче завязывая шарф. — И не раз, даже когда сам её рассказывал! Поэтому ты из тех счастливиц, кому удалось дослушать до конца. Тот случай, когда я держался что есть мочи. Дошло? Дошло, а?
— Вот как… Тогда, может, страшная.
— А, ладно. Пустое. Не понимаешь, — раздосадовано махнул рукой Пракси, и тема исчерпала себя. — Ты как, в норме?
— Да. Спасибо тебе. Стена, конечно, огромной вышла. Примерно с десяток меня в высоту…
— Я очень целеустремлённый молодой человек.
Ледяной кивнул и присел на корточки. Они промолчали ещё с две-три минуты, но затягивать не хотел никто.
— Что же… Так… Туда, думаю.
Она показала пальцем на пик утёса. Тут больше некуда было идти, только крутой склон, который будто ждал, чтобы его кто-то покорил. Не гора, конечно, но ногами придётся поработать.
— А?
— Руку, руку.
— Ага, и… Ой! Эстер дала руку, и Пракси смело подтянул её к себе. Их ноги снова крепко стояли на льду. Маленькая голубая дорожка неспешно заскользила вперёд, тем самым облегчая дорогу. Пракси придерживал подругу за руки и был повёрнут спиной к вершине.
— Не нужно опять тратить аромат.
— Это какое-то новое правило? Ты их на ходу придумываешь?
— Нет, я переживаю. Ты и так очень много сделал, тебе будет плохо.
— Не-е-е, — крякнул парень, — мне, по-моему, хуже, когда я не использую аромат. От истощения амарантина мне очень редко не по себе. Да и негоже тащиться по склону, когда можно прокатиться.
— Спасибо, — досадно согласилась она. — Ещё немного, держись.
— Не уверен… Я вот-вот планировал драматично терять сознание от усталости.
Они прочли эмоции друг друга и определённо поняли, о чём речь. Эстер улыбнулась от того, что не восприняла эту фразу буквально, а Пракси потому, что любил давить дурацкую улыбку, когда надо и когда не надо.
— Это ты не всерьёз. Я знаю.
— Прогресс. Давай, спрыгивай. Хоп. А вот и...
— Уа-аах… Ух ты!
Застучала интуиция, внимание! На вершине склона, на этом крохотном плоском участке, рос цветок. Это целый герой, целая жизнь и слово-стихия, у которой была история. Как и у многих цветов, впрочем. Когда-то она началась, а вот сказать закончилась, или ещё нет, сложно даже всезнающим. В глазах Эстер отражалась загадка и жизнь, интуиция прямо кричала ей об этом. Если бы ей рассказали о начале, о настоящем имени алого цветка, о лунном свете, что его грел и ночных ветрах, что его испытывали, она бы узнала, какая стихия у этой маленькой красоты. Но не все чудеса позволено знать. Поэтому перед ней, высоко над океаном и в полном одиночестве, рос алый цветок. Только и всего.
— Я… Разреши? — попросила она друга, протягивая руку.
Тот кивнул. Эстер и не думала его срывать. Просто коснуться, и, казалось, уже могло произойти чудо. Пальцы дотронулись нежно — не каждый способен так контактировать с вещью. Просто Эстер умела правильно прикасаться. И только она это сделала, как цветок зашатался и растаял, будто лопнувший шарик. Вода впиталась в землю, и всё — перед ними не осталось совершенно ничего.
— О, кошмар какой… Как же? Как же так? Ты это видел?
— Ага.
— Почему? — Эстер чувствовала себя так, будто задушила маленькое безобидное существо. — Что я наделала?
— Не переживай. Я почему-то уверен, что так должно было произойти. Это, наверно, та подсказка, о которой говорил хитрюга.
Эстер тяжело вздохнула и осмотрелась по сторонам.
— Это же чушь собачья, а не подсказка. Я не понимаю.
— Я тоже. Но он такой тип, что если бы что-то могло пойти не так, он бы нас сюда не позвал.
— И что нам теперь делать?
— Давай думать. Как дельная мысль всплывёт — сразу делимся.
Бесполезно. Пракси вырыл ямку в месте, где исчез цветок, походил взад-вперёд, похмыкал и выдал пару сомнительных теорий. У Эстер ничего не шло в голову. Она лежала и смотрела на радугу, игра цветов которой была видна так же чётко, как и все дни до этого. Красивая. Пожалуй, единственное, что позволяло отвлечься от неудачи. Эстер считала очень чарующим то, что они лежали точно под одним из краёв этой радуги. Он был высоко, очень высоко, но не уходил в никуда и не растворялся на свету. Вот оно, начало дороги, ведущее через домишки и поля к другому концу, который отсюда, признаться, можно было разглядеть.
Радуга будто делилась объятиями, хоть и не могла помочь. Ни одной стоящей мысли не появилось с тех пор, как они сюда забрались. Если бы она только как-то указывала на то, куда пропал цветок. Если бы в её цветах был спрятан ответ. Но никакого ответа там не было. По правде, эта радуга даже не знала, что растаявший цветок существует.
Они пересекались когда-то давно, но друг друга не помнили. Поэтому и никакой подсказки о цветке здесь быть не могло.
Обратно добираться было легче. Светлый ум с минусовой температурой предложил проколесить не по лесу, а прямиком над ним. С такой высоты был виден дымок из Чёрной Каракатицы, поэтому оставалось добраться от одной точки к другой, вот и всё. Это путешествие было куда быстрее, но сердце трепетало от другого. Ледяной мост тянулся от самого утёса и становился всё длиннее, длиннее и длиннее. Будто маленькая белая радуга под своим прародителем, который повыше, поярче и поцветастее.
Эстер понимала, что идея Пракси — это совершенно другой уровень затрат аромата. Здесь мало просто создать и двигаться. Этому ледяному хвосту, что оставался за ними, важно было не дать разломиться, иначе бы они просто полетели вниз. И сколько Эстер не просила перестать, Пракси настаивал на своём и не останавливался.
Первая остановка была на трети пути, и, видимо, натяжение стало слишком огромным. Тогда Пракси создал под их ногами ледяной столб, который позволял им оставаться высоко над землёй, а мост за собой разрушил. Так они немного отдохнули и двинулись дальше. В самом конце пути Эстер видела, что от тела её друга исходит сильный пар.
Она собственными глазами увидела кипение амарантина[2] и даже на момент забыла о перекати-поле грустных чувств в своей внутренней пустыне. Далеко не каждый носитель умел дойти до этого состояния и уж тем более преодолеть его. На её памяти из всех носителей, кого она когда-либо встречала, было около пяти человек, чьё кипение она видела. Сама Эстер, естественно, ни к какому кипению амарантина даже близко никогда не приближалась. Из-за этого, видать, стало немного, совсем немного грустнее.
Когда они добрались до Каракатицы, завязался спор. Дурней вроде Пракси сложно в чём-то убедить, сколько аргументов ни приводи. Эстер вовсю просила вернуться в ночевальню и отдохнуть от тяжёлого вечера, а все разговоры в Каракатице оставить на следующий день. Чего уж там просила, даже пару раз “умоляю” произнесла (совершенно
искренне, раз уж на то пошло). Но есть непрошибаемые люди, воля которых очень редко даёт трещину. Хлою вот тоже редко переубедишь, но только потому, что в её голове уже всё устаканено, взаимосвязано, продумано и даже решено, пусть и немного наперёд. Есть такие, как Скай, которые рады услышать весомые аргументы, но остановят тебя, если начнёшь нести несусветицу.
Пракси просто лёг на скамейку перед Каракатицей и приморозил себя к ней. Сказал, что никуда не уйдёт, нет времени ждать, нужно ловить момент жизни, и чувствует он себя ещё лучше, чем до этого. Когда Эстер разозлилась и легонько щёлкнула парня по лбу, он притворился что сломал ногу. Эти шуточки могли показаться Эстер смешными, если бы вопрос действительно не касался здоровья. “Кипение аромата” — вещь довольно непредсказуемая и, судя по опыту, опасная. Но её спутник добрых двадцать минут отнекивался, не шёл ни на какие уступки и, в конце концов, убедил её. Они оба вошли в Чёрную Каракатицу. Ей ли не знать — этот парень умел морозить так, что аж позавидовать можно.
___________________________________________________________________________
[1] Валежник — это скопление сухих ветвей, листьев, поваленных деревьев и других растительных остатков в лесу.
[2] Кипение амарантина — когда носитель тратит слишком большое количество амарантина за короткий промежуток времени, тот начинает вырабатываться быстрее и быстрее с целью восстановить свой изначальный запас. Этот короткий период, когда выработка энергии многократно увеличена, но носитель не даёт ей вернуться к изначальным показателям, и называется кипением амарантина. Потенциал аромата становится многократно выше обычного, но такие манипуляции почти всегда сказываются на последующем состоянии носителя. Если обычно это острое чувство тошноты и усталость, то после кипения амарантина побочными эффектами могут стать ожоги, судороги, кровохарканье и травмы внутренних органов. У Пракси же, по его собственным наблюдениям, после кипения никогда не наступает слишком тяжёлых последствий.
Праздник в семи цветах: День 2. Часть 3
На втором этаже сейчас было не так шумно, но только они поднялись, Эстер тут же исправила ситуацию.
— Какой кошмар! Вы же меня просто надули, мистер!
Пракси всегда забавляло, как Эстер сердится: она прикладывает руки к бокам или скрещивает их на груди. Когда он это видит, всегда хочется подойти, потрепать за щёки и немного поёрничать:
— Кто у нас такая злая, аж не могу?! Кто у нас гроза всех гроз и буря всех бурь?
Желательно как с маленьким ребёнком, но Пракси все эти нежности не любил. А вот у той же Хлои замечательно выходило выбивать последний кирпич терпения из-под ног бедолаги. У Эстер был мягкий характер и оставался он таким даже в тех случаях, когда сам бы Пракси уже давно вспылил. Рык её походил на урчание, колкости — на плюшевые иголки, а угрозы вызывали смех, с таким невинным лицом она их произносила. Таким и белку не обидишь, что уж говорить о хитроусом пройдохе с бархатным голосом.
— Да, мистер! Обманули, потому что цветок просто-напросто растаял, вот и всё! Вы понимаете, что мы жизнями рисковали? И мы были в настоящей, самой настоящей, — она прямо подчеркнула эти слова жестом, — опасности!
— Ой, девчушка, я ничего не знаю, ничего не видел. Кто вам сказал, куда нужно идти?
Пракси с трудом сдерживал смех. Музыканты разыгрывались, а этот пройдоха в разных, чтоб его, очках, сидел, но чуть пританцовывал. Он будто боялся утратить ритм песни, что играла со сцены, либо тоже сразу понял, что Эстер в гневе — это как кефир, что грозится кого-то опьянить. Скорее всего, и то, и другое. Хитрый лис задавал вопрос и указывал пальцами на себя, при этом кивая то ли в такт, то ли в подтверждение своим словам. Пракси отвернулся откашляться и позволил на несколько секунд проступить глупой улыбке.
— А кто вас предупреждал об опасности? Не отвечай, я знаю ответ, fräulein! Это я!
— Извините, конечно, но что за чушь такая? Цветок распался практически сразу.
— Сразу после… чего?
— После того… — запнулась Эстер. — Ну, после того, как я его тронула.
— А зачем?
— А вы мне, что, что-то говорили об этом?
— Но ты не просила подсказок, чудо! Ограничения были только в вопросах, а подсказок я был горазд дать сколько хочешь. Не знаю почему вы подумали, что это не так.
— Отлично, тогда дайте подсказку. Пожалуйста.
— Подсказку?
— Да.
— Ладно. Идите через лес в сторону луны на вершину утёса.
— Не ту же самую. Другую!
— Например?
— Что мне нужно делать с этим цветком?
— Ай-ай, — погрозил пальцем певец, — это уже вопрос. Вопросы кончились.
— Тогда просто, — злобно процедила Эстер, — подсказку о цветке.
— А-а-а, т-ю-ю. Иди к нему.
— Я пришла, а он испарился.
— Значит, иди опять.
— И потом?
— Опять ты меня своими вопросами забрасываешь?
Пракси показалось это всё настолько комично-печальным, что он всё же прыснул. Что-то Эстер растеряла своё понимание, и в этот раз хитрюга решил поводить за нос именно её. Она бросила ещё пару фраз и замолчала.
— Слушай, дружище, — перетянул на себя одеяло разговора Пракси, — а ты на вопросы не по делу отвечаешь?
— Ха! Да, хотя куда чаще я их задаю, — гордо заявил тот и поправил белые перчатки на руках.
— А научи меня вот так классно молоть языком. Это же дар, серьёзно. Научи.
Эстер недолго их слушала. Пракси только успел бросить, что скоро подойдёт, чтобы она не шла домой одна. Бедняге нужно было отдохнуть и перестать дуться по пустякам. Если ей для этого нужно побыть наедине — пусть. Главное, что она пообещала не плестись в ночевальню одна. А Каракатица… Что же, если хорошенько призадуматься, не такое уж плохое место, как казалось на первый взгляд.
Эстер спустилась на первый этаж, и на душе действительно было паршиво. Уже пропало желание копаться в этих символах, значениях и потаённом смысле подсказок. Просто хотелось посидеть в стороне от всех. Может, даже в стороне от себя самой, но разве такое провернёшь?
Она села за самый дальний от входа столик с кем-то, кто тихонько спал, и задумалась. Стол был мокрым, и жидкость стекала на пол, превращаясь в небольшую лужу. И пусть, ей одного только стула хватит с головой. Здесь не так много освещения, поэтому лишние взгляды будут проскальзывать мимо. Рядом, в шагах трёх-четырёх, была какая-то странная дырка прямо в полу. Присмотревшись, Эстер увидела, что дырка не полая, а наполненная водой. Наверно, что-то вроде экзотического места для рыбалки. Сама Эстер таким не интересовалась: ей всегда было искренне жаль выловленных рыбок, поэтому додумывать она не стала.
Прислушалась к пению. Милая девушка в венке пела так душевно, что аж тепло становилось. Такое медовое, вязкое и очаровательное пение, что его обязательно нужно прописывать при хандре и посредственном настроении. Эстер эта песня окунала в осень, хотя до неё было далеко. Что-то такое взрослое… Такое, что после песни хочется тяжело выдохнуть и протянуть одно единственное слово: “Да”. А настроение при этом может быть любым: хоть крохотная меланхолия, хоть невероятных масштабов восторг.
Эстер отвлёк всхлип. Рядом с ней, оказывается, не спал, а тихонько плакал бедный белый шарик с миловидным клювом на затылке. Он не подымал головы и просто рыдал, тем самым делая лужу на столе ещё больше. Бедолага так плакал, так плакал, что его прозвище само по себе пришло в голову.
— И у вас день не задался, Слезовик?
— Бр-ль-ль-ль-бр-ль…
— Ой, ну конечно, что же это я…
Девушка стащила с соседнего столика большую пачку салфеток. Стоило хотя бы немного прибраться. Пальцы уже успели вытащить несколько штук, как маленькое существо остановило её, всё так же говоря в лужу.
— Не нумжно! Мы же в-в-все пвввём этобр-ль-льль.
Горестный звук разлетелся по округе ещё раз, и собеседник поднял голову. Заплаканные глаза, и грустное, такое грустное лицо… Приподнятые вверх бровки и опущенные уголки губ, будто у котов. Почему-то Эстер стало ещё грустнее от его вида.
Бедолага уставился на стол. Несчастный походил на большой зефир продолговатой формы с круглой головой, на которую натянут шапокляк. Глаза — чёрные аккуратные кружочки в белом обрамлении, точно как у какаду. Руки и ноги такие же белые, как и тело. Слёзы скатывались на гостя, но тот не намокал (разве зефир можно намочить?).
— Да. Не задался.
— С вами приключилась грустная история?
— Трагичная.
— Ох… И… Вам не больно держать её в себе?
— Если бы, дорогая… Если бы я мог облегчить боль одними только словами… Я бы никогда не перестал говорить.
— А я вот не нахожу слов, когда очень грустно. Сижу и… даже когда хочу поделиться, то будто слова теряю, честное слово. Я больше люблю слушать.
— Всем нравится, когда я плачу. Я и сам люблю забыться в своих слезах, — признался тот, пожав плечами. — Поэтому я всё прихожу и никак не могу перестать плакать. Так легче вытерпеть это… Дун-дун. Не берите в голову. Можете отсесть, я не обижусь.
— Нет-нет. Всё в порядке. Знаете, плакать — это не так страшно, как многим кажется.
— Тоже любите плакать, да?
— Ну… — Эстер подвинулась чуть ближе, чтобы не приходилось говорить на повышенных тонах и мешать другим. — Знаете, когда на душе уже даже кошкам скрести нечего, то бывает. Не сказать, что люблю, но иногда иначе не выходит.
Слезовик кивнул и раздосадованно уставился на собеседницу. Такой молящий и беззащитный вид, что сама Эстер увела взгляд, чтобы сердце кровью не обливалось.
— Знаете, не подумайте, что я навязываюсь, но… хотели бы услышать мою историю?
— Да. Да, знаете, с огромным удовольствием.
— Хорошо… Хорошо, — попытался собраться тот, но голос задрожал.
— Не спешите. Говорите то, что хочется сказать, только и всего.
— Так… Так, дун-дун. Вот скажите мне, был у вас когда-то кто-то, кто… растапливал вас? Персона высоких температур, понимаете? У меня — да. Вы поймите, когда вы — кочерыжка льда, а кто-то рядом с вами — само солнце, то это много значит. Вы таете. Вы греетесь.
Слезовику было сложно и больно говорить, но он выдавливал из себя слова, которые, кажется, всё равно не описывали всей глубины.
— Когда я смотрел за горизонт, её взгляд смотрел за безоблачные границы. И когда я был важной птицей, то рядом была такая же. А когда я чудил, была та, кто эти чудаковатости лелеяла. Я ведь вулкан, в том и дело. Я в бурю — она само молчание. Я краснеть от злости — она как снежок. Покой. Мировое равновесие. Но прежде всего моё. Моё равновесие, благодаря которому я становился не такой уж ледяной кочерыжкой, а маленьким язычком пламени. Чего уж там, иногда и целой молнией. Понимаете такие чувства?
— Я их очень хорошо представляю.
— Да. И в её глазах, знаете… В её глазах и сердце никогда не помещалось отчаяние. Или горе. Никогда. А это дорогого стоит. И на какое-то время я даже сам забыл, что такое печаль. Я просто забыл, вот и всё. И хотел научить её видеть все существующие цвета, каждый из почти семнадцати миллионов. Я-то видел каждый. А она ими так интересовалась, ах… При всём желании не смогу описать. Но пламя кончилось. Теперь, кажется, навсегда.
— Прошла нужда в ней?
— Что? А разве она может пройти, когда между вами — такое?
— А что же тогда случилось? Вы её потеряли?
— Да вы понимаете… Просто… Да просто…
Слезовик старался, но слёз в этот раз не удержал. Хотел рыдать, было видно. Это слова и надрыва, и бесповоротного отчаяния. Поэтому, чтобы не заканчивать на полуслове, он не кричал и не падал в слёзы. Это был какой-то невероятно болючий шёпот.
— Просто она… она ведь кукла из папье-маше. А я — просто уродливый ластик. И ничего тёплого между нами быть больше не может. Никогда.
Бедняга закрыл лицо руками и больше не мог говорить. Признаться, Эстер история была не совсем понятна, но, с другой стороны, почему-то аж сердце кололо от боли. Неправильно это было — просто оставлять его, но и помочь она не могла никак (похлопать по спине не в счёт, здесь не тот случай, когда такое спасёт). Ему нужно было время прийти в себя от произнесённых слов. Фантастически тяжёлая ноша, в этом Эстер не сомневалась. Но хотелось понять, почему же… почему такие простые вещи, как кукла и ластик, не могут быть вместе?
— Всё, дун-дун. Я так больше не могу.
Слезовик неожиданно для неё отхлебнул из лужи на столе и почти сразу отключился. Он будто заснул крепким-крепким сном. Прекратил плакать, но не факт, что перестал страдать. Тогда Эстер оставила его и вышла наружу, ожидая Пракси.
Слезливая история не казалась глупой. Запутанной или трагичной — да, но ни в коем случае не чушью. Всё время, пока ждала, она думала об услышанном несчастье и хотела бы выкинуть грусть из головы, да не с её характером это делать. Хотелось поделиться этим с кем-то ещё, но Пракси на эту роль совершенно не подходил. Запросто можно было предсказать, как он отреагирует. Постигающий, даже то, как цокнет и закатит глаза. Искренними вещами с хладнокровными людьми не делятся, а значит, история останется с ней. И пусть, что нерешённой и с грустным концом. Такие встречи Эстер ценила, даже если после них сердце кровоточило у обоих собеседников.
Обратно они шли по той же длинной дороге, что и всегда. Проходя под длинным коридором из касающихся земли ивовых листьев, она даже с таким паршивым настроением не могла не прикоснуться к этой красоте. Будто через касание грустный человек делился искренностью с грустными деревьями.
— Эст, ну ты чего? — совершенно серьёзным тоном спросил Пракси. — На тебе и лица нет, как не ищи.
— Устала.
— Брось. Устала, да. Что это за усталость такая?
— Когда ты говоришь таким холодным голосом, мне кажется, что тебе уже перевалило за пятьдесят.
— Пятьдесят так пятьдесят. Не сказать, что очень много.
— А мне кажется, много. Для меня это большой возраст.
— Ну, пройдёт, — пожал плечами напарник. — В пятьдесят лет так точно пройдёт. Но вряд ли тебя беспокоит этот неизбежный юбилей. Из-за цветка всё, угадал?
— Угадал, — грустно сказала Эстер и тут же покачала головой (Цветок-то она уже успела выбросить из головы!). — Хотя нет. Я не хочу врать. Не думаю, что из-за цветка. Нет, не из-за него.
— Тц-ц! Я знаю, ты не любишь делиться. Хотя не так, скорее, тебе сложно это даётся. И это ничего, поверь. Но можешь хоть попробовать, пока мы идём по этому фиолетовому коридору. А как деревья закончатся — можешь снова молчать. Что думаешь?
Вот всегда он прятал руки в эти свои глубокие карманы флайо. А Эстер, будь она на месте того, кто поддерживает, взяла бы за руку, ведь так человек куда сильнее ощущает присутствие кого-то важного. И это на самом деле так. Может быть, есть маленькая вероятность, что это сугубо её предпочтение, и всё работает иначе. Может быть, но очень вряд ли. Кто бы отказался взяться за руку с близким человеком в тяжёлый момент? Безрукий человек, но кто ещё? Вот Пракси бы отказался. Глупо, как же глупо.
— Я хочу тебя попросить.
— Весь внимание.
— Не нужно подвергать Мию таким трудностям, которые ты устраиваешь ей на тренировках. Это катастрофически опасно. И я вкладываю в неё кучу сил, знаний и теорий не для того, чтобы ей на голову в один день упал кусок льда и пришиб её.
— А-а-а, вот в чём дело.
— Да. Частично.
— Эст, тут, понимаешь, есть и другая сторона.
— Я думаю, эта самая сторона не переплюнет тот факт, что она может пострадать. Или ты считаешь, что всё это безопасно?
— Нет. Конечно, она может. И я могу.
— Поэтому я и прошу остановиться с этим. Просто тренируй её нормально, а не так, как было в последний раз. Хорошо?
— Нет, не хорошо.
Он сказал это так прямолинейно и спокойно, будто она ему конфету предлагала, а не просила о чём-то. Не хватало только вальяжно пожать плечами, и то, может, он так и сделал — Эстер не оборачивалась.
— А я бы согласилась, если бы ты попросил.
— Но имеем что имеем.
— Уверен, что не передумаешь?
— На все сто.
— Поняла, — она старалась звучать так же холодно, как и Пракси, но понимала — куда ей с ним тягаться? — Я думала, ты не… ну, не то чтобы более чуткий, а скорее, менее принципиальный.
— Дело не в чуткости или принципах, Эст. Я мог бы попробовать объяснить, думаю…
— Мог бы, — аккуратно перебила она и показала наверх. — Но ивы уже закончились.
Она ещё на секунду замешкалась и сделала то, что терпеть не могла получать в свой адрес — натянуто улыбнулась. Эстер стало неприятно от своего поведения, от вида со стороны, и чтобы развеять огромную неприятную дымку, просто пошла дальше. И стыд, и отвращение, и что только не нахлынуло на неё в этот момент.
Они с Пракси не сказать, что много говорили тем вечером и по дороге в ночевальню, и в самой комнате. Это была не злопамятность или горькая обида, нет. Просто Эстер нужно было побыть наедине с собой, а Пракси, к счастью, не мешал этого делать. Уже когда она засыпа́ла, от идеи, что взбрела в голову, подскочило настроение. Просто приступ “ура”, что озарил её чуть ли не случайно. И завтра эту мысль нужно было реализовать, главное — не забыть.
А вот и не забудет. Эстер встала, под сопение своего друга нащупала карандаш с крошечным листиком и не глядя записала себе напоминание. Ни на что другое сил не осталось.
Потом она заснула. И как же, хочется сказать, красиво блестела шубка лисицы, что вместо мыши или зайца ни с того ни с сего ела облепиху. А наевшись вдоволь, милое животное с испачканной мордочкой уснуло на лепестках бархатцев и в них же растворилось. Эстер оставалось только наблюдать, но почему-то не было грустно за лисичку. Казалось, что она там, где ей и положено быть.
Праздник в семи цветах: День 3. Часть 1
За прошлые два дня у Пракси напрочь из головы вылетел тот привычный мир, в котором он, между прочим, привык жить. Вчера он до обеда спал, потом дневной сон по расписанию, а он приходит вне зависимости от того, спал ли он до полудня или проснулся пораньше. Провалявшись до часу дня, силёнок отключиться с двух до четырёх у него бы точно хватило. Поэтому относительно свежим вчера выдался только вечер. Сейчас же он встал рано, просто неприлично рано, если на то пошло.
Эстер была в хорошем настроении, и когда он полноценно проснулся, его достопочтенная подруга была уже вовсю готова выходить.
— Ненормально.
— Ненормально что?
— Мы поздно с тобой заснули. Во сколько ты встала?
— В половину шестого. О, я выспалась. Мы с хозяйкой так-то уже и завтрак приготовили.
— Взыпь а-а-а… — Пракси подавился зевком и прильнул головой к кровати, решив не продолжать мысль.
— Вот, выпей стакан воды с лимоном — это очень важно, особенно по утрам. Потом покушай, а потом знаешь, что?
— М-м-м?
— Я тебе очень удивлю, в хорошем смысле, конечно! — восторженно прощебетала ранняя пташка.
— Я по утрам не ем.
— Что? Как же? Я, думаешь, за пять лет не знаю, ешь ты по утрам или нет?
— Дома — да. Тут — нет. У нас в Стеоксе лучше готовят. В менталитете, что ли, дело? Не знаю.
— Не шутишь? — Эстер испугалась, будто он проклял всех Вездесущих вслух. — Тебе вчерашние вертуты не понравились?
— Вишнёвая дрянь. Нет, Эст, бабуля сама по себе отличный человек, я не сомневаюсь, но за её кулинарные навыки ручаться бы не рискнул.
— И-и-их! — вдохнула та. — Имей уважение, нельзя же так. В этот раз я помогала. Будет вкуснее, поэтому иди ешь.
Пракси промычал и надеялся, что расшифруют. В этот раз на барабане удачи выпал суп — он был так-сяк, но не хуже вчерашнего ужина. Весь завтрак он провёл с совершенно уныло-постным лицом, и уже было решил попрощаться со старушкой, как заметил, что она пьёт из флакончика что-то до боли знакомое.
— Эй, извините-ка. А что это вы такое пьёте?
— Ой, я утром ходила на рыночную площадь, совсем недалеко от нас, — проговорила старушка.
— Дубль-Бубль? — ухмыльнулся Пракси.
— Это Бубль-Дубль. Дубль-Бубль — это ментоловый, а этот — чесночный. Помогает в старости, знаешь, не спать целый день.
— Я сразу извиняюсь за хамство, — Пракси покосился в сторону их комнаты и знал, что, если выйдет Эстер, будет посложнее, — а у вас есть ещё один такой Дубль? Слышал, что та ещё вкуснота. Я заплачу — не проблема.
— Это Бубль.
— Бубль, да. Естественно, это Бубль. Я его как-то пил, и очень освежает, так что понимаю вас. Вот, держите.
— Бросьте, молодой человек, — старушка махнула рукой и улыбнулась. — Если для вас Бубль-Дубль показался вкусным, то вы для меня в доску свой. Хоть десяток берите, я ни монетки не попрошу.
* * *
Уже через полчаса они шли по улочкам деревни, в которой Пракси начинал постепенно ориентироваться. Это была северная часть городка, а оплот Постигающего находился в восточной. Божественная ярмарка — в западной, а заведение, где он пил, — в южной. Вот и всё, что уложилось в голове. От энергии хотелось взорваться, но удавалось сдерживать себя в руках. Каких же усилий стоило не запеть.
— Я готов хоть на край света двигать. Так, а что за место, а? Запад? Восток? Хоть до Чароита можем идти, всё осилю. И ты уж прости за бабулю, Эстер. Зря я на неё вот бурчал, зря.
Он невольно забывал держать расстояние. Их разделяло минимум два шага, и только Пракси приближался к Эстер, как она тут же отступала в сторону.
— Соблюдаем дистанцию.
— Да брось. Вот так всё плохо, да? — Пракси дыхнул в ладонь, попутно глянул на лоток с овощами и обратился к хозяйке: — О, это у
вас мята, да? Прекрасно. Мне две вот эти ветки. Держите. Спасибо, не стоит!
Пракси принялся отрывать по листочку от пучка и тщательно жевать их.
— Если бы она здесь помогла…
— Драматизируешь, Эст. Лучше валяй давай, что там у тебя на уме.
— Да взбрела одна интересная идея, только и всего. Хоть наш прекрасный друг из Чёрной Каракатицы чуть не отправил нас на смерть, он всё же дал подсказку о моём ответе. Осталось её разгадать.
— О, мы её разгадывать идём? Как?
— Да нет, послушай. Дело вот в чём: мне-то дал, а тебе — нет. Я считаю, что если мы будем пытаться выклянчить её у него, то это будет долго, и не факт, что приведёт к результатам. Хотя, знаешь, если ничего другого не останется, то придётся. Но пока я думала о способах, если не найти твой ответ, то хоть намёк какой-то получить. А здесь, видишь, все вроде знают понемногу, но в то же время не знают ничего по существу.
— О, я польщён, что решила мне помочь, — искренне признался Пракси. — Приятно до ледяной корочки. Так, а куда мы идём?
— Вот это ты сам увидишь. Всему своё время.
Эстер помахала пальцем, мол, ответ пока не должен прозвучать.
— Ты хоть намекни, что ли.
— Скажем так… Туда меня ведёт интуиция, а значит что-то в этом есть. Жуй мяту быстрее, пожалуйста. Я хочу, чтобы она хоть немного помогла.
Они брели мимо окраины городка. Здесь всё было ухоженным, без броских цветов, но с приятным глазу стилем. Это касалось вывесок, самих зданий и даже заборов. Видно сразу, что далеко не мегаполис и даже не крупный город, о котором, тем не менее, очень заботятся. Местным архитекторам явно нравились треугольные формы, и даже улицы расходились под резким углом. Городок, в общем, ещё с самого первого дня очень даже пришёлся Пракси по нраву.
Через пятнадцать минут они оказались в самом, пожалуй, шумном месте во всём городе. Ярмарка всё так же пестрила цветами, смехом разных возрастов и хорошим настроением. Пракси молча следовал за подругой. Некоторые места он запомнил с первого раза. И когда они завернули за угол и направились по не такой уж незнакомой тропинке, до него вдруг дошло. Он сделал последний шаг и вдруг остановился как вкопанный. Коварная и подлая тактика, но ведь и он не тупица какой-то, чтобы не понять.
— Нет-нет-нет, — опасливо сказал ледяной и прищурился. — Ага, значит. Я тебе верил, а ты вот так?
— Брось ты, Пракси. — Здесь Эстер решила, что дружелюбно улыбнуться в ответ — лучшая стратегия.
— Не-не, никого и ничего я бросать не буду. Эстер, только не эта чушь. Можешь меня в котёл закинуть, я и то смогу вытерпеть.
— Ты правда можешь во что-то не верить после всего, что увидел сам?
— Ха! — Сделал тот шаг назад. — В бабушек в отвратительных шалях, что талдычат и якобы предсказывают будущее.
— Это мадам Жеж, а никакая не бабушка. Очень даже статная дама. И она не предсказывает, а просто даёт хорошие советы. У тебя, что, умник, так много идей, где искать свой ответ? Ты ведь ругался, что в Каракатице я спросила только за себя, так ведь? Ну а сейчас я спрошу за тебя. Ну, в целом за тебя, но…
— Знаешь, — перебил Пракси, и очень даже правильно сделал, — ты послушай вот что. Я в годы своей молодости бурно увлекался хиромантией. Мадам Жеж разбирается в хиромантии?
— Ну… — Эстер насторожилась, но вслушивалась. — Да, ещё как.
— Я могу сказать, как это делается. Могу даже погадать, в том числе и себе. Если бы это могло помочь…
— Ага, да. Завязывай, пожалуйста.
— Я серьёзно. Хлоя знает, Мон-Мон знает, просто не люблю об этом, ну понимаешь… болтать без причины. Дело это я бросил, но голова-то помнит.
— Ну конечно. И чего же бросил?
Эстер всем видом показывала, что относится с максимальным подозрением, но Пракси говорил так серьёзно, что было видно — сейчас точно не до шуток.
— Приоритеты сменились. — Он подошёл и взял ладонь Эстер, со всем своим любопытством уставившись на неё. — Дай мне пару секунд… Так.
— Так?
— Именно. Что тут у нас? Основные линии выражены, в принципе, как и у всех, ничего такого. Но тут вот что интересно… — Пракси нахмурился и коснулся сначала линии под средним пальцем, потом медленно перешёл на линию под большим, а затем на три почти одинаковые линии под мизинцем.
— Их!..
— Понимаешь, о чём, я, да?
— Кошмар какой, ты что?..
— Да.
— Поверить не могу. Я до последнего думала, ты обманываешь меня. Любопытно выходит.
— О нет. — Пракси максимально постарался побледнеть и закрыл глаза. — Это не любопытно. Это плохо, Эстер.
— Что? Что там? Ты что-то увидел?
— Дай мне пару секунд. Так… Так… Кошмар какой. Линия денег. Она стремительно уменьшается. Хуже. Я вижу, как монетки вылетают из твоего кармана в карман злой коварной старухи, что заманивает в своё логово наивных глупых девочек. И — о ужас! — уже здесь Эстер разозлилась, высвободила руку, но Пракси решил закончить: — Она колдует, и начинается ливень из лапши, что падает на твои уши, Эстер. Прячься! Уклоняйся!
— Ты, мой дорогой Пракси, такая редкостная гадость, что аж злость берёт. Я тебе больше в жизни не поверю, даже когда всерьёз будешь говорить.
Пракси всё ещё стоял с закрытыми глазами и уклонялся от невидимой беды.
— Эстер больше нет с нами. Её завалило лапшой, ведь она отдала последнюю монетку злой ведьме-гадалке. Занавес. Слёзы. И лапша.
Пракси понимал, что действовать нужно было по ситуации. Дабы беды избежать — не зли. А коль злишь — срочно ищи компромисс, дурила.
— Прости, я не смог удержаться, это всё драма внутри меня. Но к тётушке я схожу и выслушаю всё, что нужно. Это мой знак примирения.
— Поклянись жизнью, — неохотно бросила Эстер.
— Что? Ещё чего, я… Ладно-ладно, не смотри на меня так, — от взгляда подруги стало не по себе. — Клянусь всем, чем хочешь. И жизнью тоже.
— Смотри мне. Иначе я стану твоим кошмаром.
Вулкан хоть и не сразу, но успокоился. Желанное было сделано, потому Пракси с абсолютным спокойствием зашёл в шатёр вслед за подругой.
— Мадам Жеж! Здравствуйте, помните меня? Моё имя Эстер, я была у вас не так давно.
— Помню, милая. Конечно, помню. Добро пожаловать.
Уже сразу захотелось расхохотаться только от того, что после слов бабули Эстер глянула на него так, будто говорила: “Видишь? Она меня помнит, поэтому мы здесь — элита”.
— Мы к вам пришли касательно одного вопроса. Знаете, немного судьбоносного характера. Один кое-кто сказал моему другу, что ему предстоит кое-что разгадать. Мне-то он худо-бедно помог, а вот Пракси не рассказал, ни что разгадывать, ни как, — Эстер смущалась и тщательно, но не очень удачно подбирала слова — обычная её практика при разговоре со взрослыми людьми. — Немного сумбурно звучит, но…
— Не продолжай, — остановила дама и тут же обратилась к нему самому. — Ты знаешь своё созвездие?
— Нет.
— А свою цифровую диаграмму?
— Нет.
— Тогда плохо, но не смертельно.
— А вы не можете посмотреть моё созвездие и диаграмму? Вы же… гадалка, нет? — Пракси прямо на себе ощутил этот каменящий взгляд. — Ну, вы поняли.
— Могу. Всяко легче, чем вывести этот кошмарный запах чеснока.
— Мадам, это мои витамины. Здоровье прежде всего.
— Он не специально, простите.
Женщина махнула рукой и достала какие-то флажки размером с ладонь.
— Тогда сделаем так. Вытягивай два любых, парниша.
Разные рисунки разных цветов, но в целом есть что-то общее, будто один художник рисовал. На флажках не было слов, только какие-то очень странные каракули.
Эстер наблюдала за этим с искрящимися глазами и прижатыми к груди руками. Она будто пыталась хоть одну десятую опыта впитать, просто наблюдая за этим чудачеством. А Пракси вытянул два флажка, как и просили. На первом была изображена огромная псина с маленькой башкой — тупая и злая зверина, да ещё и страшная, как полувековое пугало. Это вообще супер — определённо его выбор. Вторым должен был стать его потенциальный конкурент, поэтому Пракси сразу искал что-то одушевлённое. Идеальным кандидатом стал модный комар. Это было большое насекомое с тонким хоботком и почему-то одетое в человеческую обувь. Пракси прикинул, что очки, мрачный флайо и широкополая шляпа тоже смотрелись бы замечательно. Модный комар должен был стать злейшим врагом тупой зверюги.
— Так…
Мадам протянула, а потом отложила эти два флажка в сторону, и Пракси так понял, что они выбыли из игры. Получается, всё это он придумывал напрасно. В итоге спустя несколько вытягиваний у него в руках остался один флаг с изображением башни, и второй — с какой-то странной шляпой, которую никто бы в здравом уме носить не стал.
— Парниша, ты ведь прекрасно знаешь, в чём дело?
— Я знаю? Да что вы?
— Да. Ты у нас наблюдатель, оказывается.
— А что делают наблюдатели?
— Видят. Сидят и видят. Рассматривают.
— Прошу вас, продолжайте, иначе избыток загадок и метафор за последние дни просто вытечет через мои глаза в виде слёз. Как сказал, а?
— Тебе кто-то приглянулся. Кто-то, на кого ты засмотрелся, но сам не понял. Ты, понимаешь, не из тех, кто смотрит на кого-то понапрасну. Она, эта персона, на которую ты долго смотрел, может помочь. Так говорят мне флаги.
— А на кого я смотрел дольше всех?
— А на это я не вижу ответ. Совершенно личная вещь. Флаги не лезут в такое.
— И вот опять, — ехидно прищурился парень. — Только кажется, что есть искра чего-то стоящего, а тут бац, и всегда что-то мешает. Что ж вам одни ответы даются, а другие нет, а-а-а?!
— Пракси.
Мадам жестом попросила Эстер не встревать и наклонилась в его сторону.
— Ещё бы я тебе по буковкам твою судьбу расписывала, малый. Кого тебе и стоит стеречься, так это тех, кто говорит, что знает всё, и без запинки рассказывает тебе о будущем. Я вижу твои следы, парниша, и говорю, куда тебе идти. А какого цвета домик, к которому они ведут, меня совершенно не интересует. Усёк?
Он не счёл нужным ответить. Мадам Жеж была куда более харизматичной женщиной, нежели могло показаться поначалу. О да, таких людей, которые за словом в карман не лезут, Пракси очень любил. Но, с другой стороны, она оставалась гадалкой. Кошмар. Это как есть сухарик с ярко выраженным вкусом марципана. Вкусно, но объективная реальность, зараза, всё равно не даёт покоя.
— Вижу, что усёк. Вот и то-то же.
— А ещё я хотела вас спросить, мадам Жеж. По поводу моих сновидений, — взбудораженно начала Эстер. — О, и, кажется, восточные ветра моей долины стали совсем другими. И я вчера смотрела на небо, а моя звёздная вуаль, она… Ну… Эм… Пракси, а ты не мог бы, пожалуйста, оставить нас наедине?
— У меня тоже со звёздной вуалью проблемы. Я очень хочу послушать.
— Нет, — нахмурилась та. — Ты врёшь, потому что у мужчин не бывает звёздной вуали!
— Да? А вот да. Ладно, пускай. Попытаться стоило, — весело развёл руками он. — Никаких проблем. Спасибо за помощь, уважаемая.
Пракси пожал плечами, зевнул и, сунув руки в карманы, вышел из шатра.
Снаружи дышалось лучше. На ярмарке продавались всякие вкусные приблуды, на которые не жалко было потратить пару кровных. Пока Эстер болтала со своей мадам Жеж, он успел перекусить и хорошенько осмотреться.
Были, вот были здесь милые и симпатичные девушки. Чего уж там, были даже откровенно красивые, поэтому сказать, что слухи врали, попросту не поворачивался язык. И в то же время хоть убей, а он чувствовал себя обманутым.
Такие миловидные барышни были и в Стеоксе, хоть даже по внешности можно было определить, что они сейчас не на юге. А Пракси думал, что здесь, в Чароите, какая-то особенная красота, какая-то совершенно неповторимая. И дело не в шелковистых волосах, дело вообще не разберёшь в чём. Все были одна интереснее другой, но вот эта надуманная неповторимость… Хотелось её, а её не было. Но эти взгляды чароитских девушек, когда волевые и горящие, когда очаровательные и тихие — хоть стой и любуйся до полуночи.
* * *
Это был перерыв на обед — весьма и весьма долгожданная часть дня. Они шли по дорожкам и выискивали место, которое привлекло бы сначала визуально. Хорошенько там поесть, а потом уже думать, как действовать дальше.
— И что? — Эстер прямо сияла от восторга и шла, чуть ли не пританцовывая. — Что думаешь? Было та-а-ак круто, скажи?
— Феноменально. Аж бабочки в животе.
— Ого, серьёзно?
Пракси коснулся указательным пальцем лба и обратил на это внимание своей подруги.
— Смотри, когда буду вот так давить на лоб, это будет знаком сарказма. У меня аж бабочки в животе.
И он многократно сильно начал тыкать себя пальцем в лоб, чтобы наверняка.
— Пфф. Можешь тогда вообще не отрывать его ото лба, — весело буркнула напарница. — А мне очень понравилось! И я тебе советую прислушаться к словам мадам Жеж, да-да. Будет время, то вспомни, от кого ты оторвать взгляд не мог. Но я думаю, что это Инхи. Ты же там что-то про местных девушек говорил?
— Да. Девушек, не детей.
— Не знаю, мне она показалась очень взрослой девочкой. В чём-то даже взрослее тебя.
Эстер по-дружески стукнула друга по лбу и улыбнулась.
— А ты-то? Про жениха спрашивала, небось?
— Что? Нет! Нет-нет, а с чего ты вообще взял?
— Я просто предположил. Мне кажется, что будь у тебя три вопроса, ты бы спросила о суженом, свадьбе и своих родителях. Это было бы похоже на тебя, — пожал плечами Пракси. — Но вдруг я ошибаюсь? Вдруг я не так уж хорошо тебя знаю?
— Это… А вот именно, что не так хорошо. Вообще-то ты не угадал. И, будь добр, не делай пустых предположений и вот это вот всё, что пальцем в небо.
— Идёт. Никаких больше пальцев в небо, Эст.
— То-то же. И что, ни одна из тех, кого ты видел, не показалась особенной?
— Да я понятия не имею. Это же не молния на голову, чтобы я сразу понял.
— А если встретишь её, что тогда?
— Послушай, это, скорее, дело любопытства. Интерес, а не настоящие планы на что-то серьёзное. Ты представляешь сколько мы будем ездить друг к другу? Это же с ума сойти можно. Да и сложно сказать, что будет, если я её действительно встречу.
Пракси продолжал и упустил момент, когда его перестали слушать. Понял только, что не зря Эстер остановилась и задрала голову вверх.
— Кошмар какой… Какое же всё-таки красивое явление — радуга. Никогда не обращала внимания и даже не засматривалась вот так.
— Да, завораживает, — искренне согласился он. — Действительно завораживает.
— А когда шёл дождь последний раз?
— Дождь?
— Ну да, радуга ведь после дождя появляется, нет?
— Кажется… Я не помню, чтобы он вообще шёл.
— Вот и я, — задумчиво произнесла она, не опуская головы. — Вот и я не помню. Но красота немыслимая.
Праздник в семи цветах: День 3. Часть 2
Стрелка по циферблату вращалась так же быстро, как солнышко катилось по небу. Эстер была уверена, что именно на Инхи Пракси и засмотрелся. Она была той ещё очаровашкой и характер её был сильным несмотря на возраст. Прекрасный пример чароитских девиц, если на то пошло. Решение пришло быстро: Эстер собиралась наведаться в Каракатицу, а Пракси — в город, искать ту самую, кто мог бы ему дать подсказку.
В груди у Эстер взыграло сладкое волнение. Ведь некоторые секреты раскрываются только один на один. Он спросит, Инхи робко ответит, слово за слово, и вот — она его путеводный свет. Ему придётся уходить, но ни ей, ни ему этого в конце концов не захочется. Может быть, они прикоснутся друг к другу, и сердца дрогнут в унисон.
Эстер поняла, что нужно остановиться с потоком мыслей, когда прикоснулась холодными пальцами к горячим щекам. Негоже думать о чём-то настолько личном! Её дело — разведать обстановку в Чёрной Каракатице, только и всего.
Пракси не сразу согласился вот так взять и разделиться. Это место было куда менее опасным, чем ему казалось, но его упрямство ещё попробуй сломать пополам. В конце концов, вышло, чем Эстер кошмарно гордилась. Хорошенько перекусив на отшибе городка, они разделились.
По пути она вспомнила о Хлое со Скаем и поняла, что очень скучает. Тоска разная, но всячески приходилось отгонять мысль, что с близкими ей людьми случилось неладное. Окажись она со Скаем, тот снова бы назвал её Огоньком. Своими словами он мог окрылить так, что Эстер бы пропарила над лесом, коснувшись земли лишь на краю утёса с цветком. Не хватало касаний человека, которому как-то удаётся ускорить её пульс. Они со Скаем понимали друг друга ещё лучше, чем это делали Хлоя с Пракси (те бы точно сказали, что это не так, но тут хоть на крови клясться можно было). Окажись Огонёк и человек-птица вместе, раздели их Каракатица иначе… Всё было бы так просто. Эстер бы взмыла за ним в небо. Он бы согрелся о ту, кого звал Огоньком. Но всё сложилось так, что Огоньку достался в напарники лёд, а человеку-птице — та, кто всю Каракатицу способна перевернуть лишь забавы ради.
* * *
— Здравствуйте, Слезовик, — робко поздоровалась Эстер.
— Привет, девочка.
— Вы… как, лучше?
— Я боюсь смириться. Если я перестану горевать по ней, то и любовь закончится. А я так не могу.
— Понимаю… Но, знаете, настоящая любовь просто так не проходит. А вы так любите, что не похожи на кого-то, кто мог бы просто смириться.
— Я тоже так думал, когда только получил это тело. Думал, что всё изменится. Но смириться всё же пришлось.
— А вас, простите, кто-то заколдовал?
— В это посмешище? О, я сам! Я сам это натворил!
Эстер не считала себя слишком терпеливым человеком, хоть остальные это часто и подчёркивали. Это правда — она часами могла сидеть рядом и говорить с кем-то. Если нужно выплакаться, то, пожалуйста, она будет рядом до конца. Пракси, например, и получаса нытья не мог выдержать. Молчание ещё куда не шло, но такие, как Слезовик… Что же, возможно этот джентльмен действительно был не лучшим собеседником для большинства близких ей людей.
— Скажите, вы пробовали говорить? Объяснить всё, как есть, ведь вижу, что у вас искренние намерения. Она не хочет сюда приходить?
— Это я. Я не иду к ней. Если она меня увидит таким… Дун-дун, да ни за что. Ни за что и никогда.
— Поделитесь, если можете. Пожалуйста.
— Понимаешь… — Он шмыгнул носом. — Ладно бы кто-то обозлился на меня и отнял счастье — это одно, дун-дун! А я сам мог выбрать себе тело, сам! Знаешь, каким я хотел быть? Повыше, красивее, с тростью, как настоящий джентльмен, и с отпадными усами. И чтобы кожа, как папье-маше, как у неё. Но не этот мерзкий кусок дешёвой резинки!
Слёзный взрыв. Самый настоящий слёзный взрыв. Только сорвавшись и какое-то время поплакав, он смог говорить дальше.
— Когда мы с ней встретились, то поняли, что оба любим бумагу, понимаешь, девочка? Но она давным-давно стала куклой из папье-маше, а у меня такого тела не было. И я решил сделать ей сюрприз. Втайне нашёл очень мудрую сороконожку в лесу, которая отдала мне свою лапку. Подарила целое желание, никаких шуток. Я его загадал: тоже стать куклой из папье-маше. И всё, что мне оставалось, — заснуть с этой мыслью, чтобы проснуться в новом теле. Но когда пришло время раз и навсегда обрести физическое тело, прямо перед сном мои мысли выскочили из головы.
К ним аккуратно подошёл трактирщик, забрал заполненный слезами таз под ногами и поставил новый. Собеседник даже внимания не обратил, потому и Эстер не стала зацикливаться.
— Перед самым сном я подумал: что будет, если я стану бумажным и меня кто-то испачкает? Если кто-то меня разрисует, пока я сплю, то что тогда? Мне, что, ждать дождя, чтобы он это смыл? А вдруг я расклеюсь? И тогда прямо перед тем, как заснуть, я вспомнил о средстве, что люди используют. Я о нём слышал. Ластик. Если разрисуют, то воспользуюсь им. Такая маленькая вещица, как белый сыр. Очень похожа на сыр, наверно, даже вороны путают, подумал я. Задумался о вороне, которая несёт огромный ластик в клюве и… Заснул. Я просто сбился с мысли в самый катастрофически недопустимый, кардинально важный и абсолютно решающий момент! Какой я урод, какой урод!
Снова навзрыд. Эстер тут же погладила его (но если б это только могло помочь!).
— Вы не урод. Может быть, вы не выглядите, как хотите, но вы точно не урод.
— Тогда трус. Я сбежал сюда, дун-дун. С тех пор мы не виделись с той, кого я люблю. И если мне не хватает смелости даже в зеркало посмотреть ещё раз, то как же я перед ней покажусь? А она всё ждёт… ждёт…
— Вы не можете найти ту же сороконожку и попросить ещё одну лапку?
— Что? Нет. В этот раз она мне откусит голову. Так и сказала.
— Ох… И вы уверены, что ни за что не вернётесь к любимой в таком…
— Нет! Ты что, девочка?! Я сам себя принять не смогу, а ты говоришь о любимой. Дун-дун вообще?!
— Да, но… а если нет другого выхода? Что, проплакать всю свою жизнь?
— Уж лучше плакать от собственной никчёмности, чем от того, что тебя отвергла твоя единственная.
В этот раз Слезовик не зарыдал, а просто ударился лбом об стол. За несколько минут он так и не поднял головы.
— Не поможешь тут. Дурней не сеют, они сами родятся. А я дурень. Полный дун-дун. Только и всего. Спасибо тебе, девочка. Такое солнышко. Я наплакался. Хочу танцевать. Так хочу танцевать, чтобы не волноваться ни о чём.
Эстер долго думала, стоило ли ломать этот барьер между забвением во сне и очередным плачем. Если бы она его растормошила, чувства бы наверняка прошибли его вновь. Пусть и хотелось сказать так много не действенных, но ободряющих слов, Эстер всё же не стала будить Слезовика. Сидела рядом и смотрела, не проронив ни слова. А он мирно себе спал, не проронив ни слезы. Не такой уж печальный и, по правде, совсем, совсем не уродливый.
Гадкое время, вечно оно тянулось как слизняк в своей ракушке, пересекающий дорогу. Пракси уже столько всего перепробовал, даже купил себе на рынке чудные накладные усы, но никакого намёка так и не нашёл.
Эстер советовала пойти сразу к Инхи. Советовала так искренне и пламенно, что просто не повернулся язык отрицательно махнуть головой. Он согласился лишь на словах, но про себя точно знал, что на кого на кого, а на Инхи почти не смотрел. Не смотрел из-за того, что вычислял, какой ноготь на руках у него самый длинный. Тогда он оценивал обстановку ушами, понимал, что Хлоя всё делает правильно, не пропускал ни слова из истории, но смотреть — нет уж, не довелось. Поэтому Пракси даже не ступил на первую из тех сотен ступенек огромной лестницы.
Бабуля из ночевальни тоже отпала: как-то не сказать, что между ними был особый длительный визуальный контакт. Было решено навестить всякого, кто мог быть подходящим претендентом. Но судьбе вечно плевать на планы и решения, так уж заведено. В этот раз ей вообще было всё равно, кого он там искал и что он там хотел.
— Вот он, наш чесночный император! — кричали на рынке, пока Пракси держал над собой пустую колбочку.
Перед небольшой толпой он выпил убийственно греночно-чесночную настойку. Не такое серьёзное испытание, как в первый раз, но ему всё равно аплодировали. Пракси начал с маленьких пиалок, но закончил, как заканчивают короли, запахом изо рта которых можно сжигать поселения.
Потом он снова брёл в сторону ярмарки и уже даже не знал, к кому бы ещё наведаться. Как-то время слишком тянулось, а веселье пропало. Шёл себе и шёл, только и всего. Мимо тихих домишек, мимо шумной площади, выйдя на ту единственную дорогу, что вела к Каракатице. Накладные усы перестали его радовать, потому что, дабы посмотреть на себя, приходилось применять аромат. Время шло, а сил слегка поубавилось.
Но хорошая идея, оказалось, может разбить всю ненужную меланхолию вдребезги. О да, это так. В разгаре ничегонеделания Пракси вспомнил, как обещал помочь чудаку в хибаре. Тому, который рассказал им, где искать Каракатицу. Сейчас он впервые за всё время вспомнил, что дал слово рассказать о носителях аромата, да вот из-за сочности последних дней это обещание просто выскочило из головы.
Даже возникла мыслишка, что именно на этого старика Пракси сидел и подолгу пялился. Но нет. Как и в случае с Инхи, он не смотрел на собеседника, а в этот раз рассматривал милый девичий портрет на стене. Пракси даже сейчас помнил, что девчушка лет восьми-девяти со светлыми локонами-завитушками и красивой улыбкой была похожа на его сестру в детстве. А ещё это ощущение, которое могла передать работа только в чёрно-белом цвете, будто делала тебя знакомым с этим человеком. И хоть старику из хижины та девочка была дочкой или внучкой, Пракси будто уже виделся с ней. Та категория детей, которые казались искренними и настоящими, а не избалованными забияками, коих он не очень-то любил. Если, конечно, это вообще не совершенно незнакомая старику девчушка, портрет которой тот купил просто для украшения. Парень сам себе похихикал и совершенно не спеша направился к хижине старика.
Спокойно было ровно до тех пор, пока он не пришёл куда нужно. Вежливо постучал в дверь первый раз, затем второй. А когда он немного подождал и постучал в третий, костяшки его пальцев, что соприкоснулись с дверью, стали вдруг невероятно тяжёлыми. Такими, что Пракси попросту не смог удержать руку на весу и упал на колени.
В этот момент кто-то что мочи шандарахнул задней дверью и рванул прочь. Из-за бед с рукой не получилось среагировать так быстро, как хотелось. Пришлось закатать её в слой льда и регулировать положение в пространстве с помощью аромата. Вышла этакая перебинтованная льдом рука, что не падала исключительно из-за амарантина. Пракси рванул следом. Был уверен, что происходит что-то нечистое, пусть и понятия не имел, что именно. Расстояние между ним и целью было приличное, потому ледяная комета оказалась куда лучшим решением, чем бег.
Фигура в балахоне бежала в сторону тошнотного леса — того самого, через который они с Эстер вчера пробирались. Сейчас с каждым десятком секунд становилось понятнее, что на узкую тропинку будет выйти всё сложнее и сложнее. Та же атмосфера, что и в тот раз. Пракси ещё не определился, хочет ли он заорать чтобы предупредить убегающего или же потребовать его остановиться, но хорошенько набрал воздух в лёгкие. И не успел он гаркнуть, как ему в подбородок попало что-то, что швырнул убегающий. Он почувствовал, как нижняя челюсть опускается и тоже становится тяжёлой. Догоняющий прикоснулся здоровой рукой к губам — язык тоже вывалился наружу, как он и думал.
Пракси поддал скорости. Уже ближе к убегающему, но всё дальше в лес. Грозное мычание не остановило убегающего, и тот как мог вилял между деревьев. В лоб чуть не врезалась ещё одна приблуда, но Пракси уклонился.
От первой. Вторая попала ему в коленку, и тогда управлять кометой стало практически невозможно. Парень поставил всё на один-единственный комок льда, что выпустил из здоровой ноги, а затем потерял равновесие. Комок попал бегуну в ноги, и тот свалился плашмя.
Не важно, что болело, не важно, насколько желеподобным казалось собственное тело — нужно было спешить. Пракси встал, вытер испачканный язык о ворот флайо и медленно заковылял к скованной льдом жертве. Та брыкалась, кряхтела, но, когда он подошёл поближе, оставила попытки выбраться.
— Льбб-в-в-бль! — чётко произнёс парень.
На спине лежал тот самый сумасшедший старик, которому невесть что взбрело в голову. Тот обернулся и тут же поменялся в лице.
— Аг-г-г-х, так ты не паразит? Я думал, паразит, а ты вообще не он! Кхя-т-т-т!
Он сунул руку в карман, достал какой-то флакончик и брызнул содержимым на Пракси. Ощущение половины лица, коленки и кисти начало приходить в норму. Причём очень быстро, будто наркоз наоборот, что сработал за несколько секунд. Парень размялся, растопил ледышку на ногах убегающего и помог ему встать.
Старика, которого он видел раньше, теперь было практически не узнать. Всё те же волосы, всё та же пластина на зубах, да и лицо всё то же, но даже так Пракси от удивления аж рот открыл. Тело чудака покрывали разного рода звериные уши. Везде: на кистях, на шее, на макушке, на лбу и щеках, даже на спине и животе. Здесь они были длинными, похожими на кроличьи, поэтому виднелись через полураспахнутый флайо. В других местах они были разного размера и совершенно различных зверюг: и лисьи уши здесь были, и кого-то из кошачьих, и коровьи, и даже одно на шее, что было очень пушистым и приплюснутым.
Они росли непарно, не рядом друг с другом, поэтому получалась настоящая мешанина. Но если брать главное ухо старика, то это даже не кроличьи на животе, не его собственные, а одно большое торчащее ухо почти на самой макушке. Оно было бархатным на вид, серо-голубого окраса и дьявол знает какому животному такое ухо могло принадлежать.
— Извини, парень. Принял тебя за другого. У меня, знаешь, тоже есть свои неприятели, потому и дал дёру. А ты не паразит, оказывается. Совсем.
Старик трепыхнулся и глянул на Пракси, будто тот из сортирной ямы вылез.
— А посмотреть, головой повертеть нет, не судьба? Конечно, я не паразит! Просто Пракси. Пракси, понял? А ты ничего себе бегаешь, аж позавидовать можно.
— Ага. Я помню тебя, паренёк. И, что, ничего так и не вышло? До сих пор не нашли Каракатицу?
— Нашли, уважаемый, ещё как нашли. В тот же вечер, между прочим.
— А, так теперь, значица, думаете, как вернуть людям в Чароите речь, да? Я тоже искал способ. Да вот тяжелее, это чем кажется, — пожал плечами тот.
— Послушай, ты, конечно, не принимай близко к сердцу, но не староват ли ты для работы по найму? Ладно я, но ты-то…
— Что? Чушь, какая ещё работа по найму?
— Всё нормально, — поднял руки Пракси показывая, что безобиден. — Шифруешься, это правильно. Но я, получается, твой коллега. Пожди-пожди! Или конкурент? А, так мы с тобой соперники, уважаемый! Тогда понятно, почему шифруешься.
Старик приподнял бровь и, кажется, только кажется, подумал что-то не очень лестное о своём собеседнике.
— А ты звёзд с неба не хватаешь, я вижу?
— Что? Какие звёзды?
— Зенки разуй, а? Я староста Восточного Чароита, а не какой-то там наёмник. Инхи должна была отправить вам письмо.
— А! — парень ткнул пальцем в старика. — А ты прав, да! Она и отправила. Ты — Хами Кубиданох!
— Хами-Хами Кубиданох.
— Да-да, вот он. Ты — это он! Как тебя угораздило, старик? Та девчонка, Инхи, сказала, что тебя кто-то похитил.
Старик хрустнул шеей и размял костяшки, вовсе не удивлённый словами парня.
— Да все так думают. Старосте не положено рыскать по лесам и подвергать свою жизнь опасностям. Ритуалы только проводить нужно, но в таком виде я вернуться в свой дом не могу. Так что я, скажем, отлучился. Явись я в таком виде, жители, они… Могут странно отреагировать. Сам понимаешь.
Он стыдливо пожал плечами и осмотрел свои руки и торс. Была, признаться, пара вопросов к его внешнему виду.
— И я знаю, о чём ты думаешь, парень. Моё поведение тогда, когда вы пришли ко мне домой… Ну такая стыдоба, что до сих пор не по себе. Я объясню, ведь…
— Да нет.
— Да-да! Да-да. Не перебивай. Когда старшие говорят, касатики слушают! — сурово буркнул он, погрозил пальцем и продолжил: — У меня, как видишь, проблема с ушами. Но я, если ты не знал, колдун, а колдуны никогда не бывают слюнтяями. По крайней мере, это точно не обо мне. Я повозился немного и сварил себе пойло, которое эти уши прячет, но увы, оказалось, что я становлюсь… чуть придурковатым. Покамест не знаю, как это исправить.
Хами погрузился в свою историю и рассказывал её с закрытыми глазами довольно драматичным для него тоном. То ли такая манера выговориться, то ли что, но он во что бы то ни было планировал закончить.
— А я уже говорил, что ну до жути интересуюсь ароматчанчиками? Говорил. И когда мне друзья-тени сказали, что ко мне вот-вот придут аж четыре человека с ароматом, я запаниковал. Ты представляешь, какое это событие в моей жизни? “Не с ушами же нараспашку вас встречать?” — подумал я. И выпил аж две колбы бадяги. — Хами пару раз шлёпнул себя по лбу. — Дурья башка. А потом — кошмар наяву. Я отошёл лишь через день, как вы ушли. И получае-ца я либо без ушей и без мозгов, либо наоборот.
— Старик, ты всё?
— Нужно найти, как избежать этой побочной реакции, а то все мозги высохнут. Половинка колбы не помогает, а от одной меня уже несёт!
— Уважаемый, я понял. Ты извини, но я вообще не о том хотел спросить.
— Не о том, — перекривлял тот. — Как не о том? А о чём же, если не об этом?
— Откуда у тебя эти уши? Не всегда же были, правильно?
— О, это всё огромная сороконожка.
— Какая такая?
— О-о-о, просто огромная.
— Это я понял. Но что за сороконожка?
Тот охнул, закрыл глаза и помотал головой.
— Как тебя там?
— Пракси.
— Пракси, касатик, ну, я вижу, что ты мне не враг, так? Вот давай мы придём ко мне в хижину, а потом я всё расскажу. Заварим чай, приготовим бутербродов, не таких помойных, как были в тот раз, и поговорим. Видать, нам есть что обсудить.
— Конечно. Как раз мой изначальный план, — согласился тот, но решил нужным добавить: — Вот только бутерброды были очень даже ничего. Не понимаю, чего ты взъелся на них.
* * *
От леса прочь — именно в таком направлении они и шли. Дедуля был в хорошей форме и даже не думал горбиться, медленно ковылять или устать за всю дорогу. Отличный себе спутник, выносливости которого может позавидовать большинство молодёжи. В руке старик нёс палку, которую язык не поворачивался назвать тростью, а дорогу он искал своим выпученным правым глазом. Левый был прищурен, но правый так широко смотрел на вещи, что точно видел в этой темноте каждого муравья. Такой глазище, казалось, мог и прожечь насквозь, и разглядеть все косточки скелетов сквозь самый плотный шкаф.
— А я был в этом лесу. И здесь не так безопасно, как ты думаешь, хочу сказать.
— Кляксы, а?
— Что кляксы?
— На тебя напали такие мерзавцы, что похожи на тени, а?
— Да-а-а, — Пракси впечатлило это попадание.
— Это кляксы. Примитивщина, что живёт инстинктами. Разума там… Ну, не знаю, с пару рисинок.
— Ух ты. А кто они такие?
— В Каракатицу точно ходил?
— Точно. И не один раз.
— Наверно, возникли вопросы?! — хрипло рассмеялся Хами.
— Есть немного. Но я, знаешь, если чего не понимаю, то просто обхожу это стороной.
— О, касатик, это не всегда работает. Мне они все уши прожужжали, а тебе ни слова не сказали? Да не поверю. Умоляй меня на коленях, а я не поверю.
— Старик, так исправляй ситуацию. Не томи.
— Все эти существа называются анва́льтами, раз тебе интересно. Анвальты. Ан-валь-ты. Они мне сами так сказали. Не знаю, правда это или нет.
— Анвальты, так.
— Ну да. Они очень даже разумные. С ними и поговорить, и выпить можно, да что угодно! Славные малые, почти все, кого знаю. Но если анвальт зачахнет, то его потянет к лесу, и он станет кляксой, так я думаю.
— Да? А от чего нынче чахнут анвальты?
— Понятия не имею, — пожал плечами старик. — Мне все дают разные ответы. Но я знаю, что кляксы едят острые эмоции. Сначала их вызывают, а потом сжирают. А какую эмоцию легче вызвать в заблудившемся человеке?
— Страх?
— Ну естественно! — аж прыснул Хами. — Вот тебе и ответ, касатик! На нас кляксы не нападают, потому что знают, что получат по башке. Я
их уже давно не боюсь и могу дать отпор. Так что покамест ты со мной, пусть у тебя хоть коленки как у пятилетнего трясутся, всё будет хорошо.
— Это у кого тут коленки трясутся, уважаемый?!
Пракси тут же вспылил, но злость быстро пропала. Из кустов с огромной скоростью вылетела тень, от которой Хами довольно проворно уклонился и шандарахнул её своей палкой. Удивительно, но это и правда работало. Местные тени явно не питали удовольствия даже к таким ударам, поэтому клякса ойкнула что-то на своём теневом и улетела прочь.
— Но иногда есть наглые, которые действуют сами по себе и идут на риск. Тут же получают по башке.
Пракси бы тоже уклонился, всё же вопрос реакции никогда не был для него проблемным. Но не каждый бы успел, вот объективно. Эстер бы в этот самый момент поскользнулась, а Скай бы точно пропустил первый удар. В полном выигрыше была бы только Хлоя, потому что совершенно точно ни при каких обстоятельствах и шагу бы в этот дрянной лес не сделала.
— А ты, что, какой-то там, не знаю… Какой-то знаток этих существ?
— В какой-то мере. Они, понимаешь, появились в наших краях с начала года. И меня просто потянуло узнать, кто они и чего им нужно. Всё же если они опасны для людей Чароита, то я как староста должен это знать. Оказалось, что нет, не опасные. С ними сложно выйти на контакт, и они часто прячутся. Это я про анвальтов сейчас, ты же понял?
— Да. Это они украли голоса у людей?
— Не знаю, касатик, пока я не нашёл ответ. Ни зачем, ни кто именно я так и не выяснил, — грустно произнёс старик. — Я не так близко с ними общался, чтобы понять, откуда они пришли, чего хотят и всё вот это. Только с сиамскими тенями подружиться успел, но они про немоту ни сном, ни духом.
— Забавно так, — Пракси почесал затылок и уже заметил, что они вышли из чащи тошнотного леса. — Я же с юга, а там такого точно нет. Зато есть люди с ароматом. Ты вот интересуешься носителями, но, что, у вас нет ни одного человека, который бы владел ароматом?
— Я не встречал. И я не из тех, кто скажет немедленно явиться в мои покои тем, у кого аромат есть. Я колдун и староста, а не хозяин и лежебока. Поэтому я исследую и ищу. Вот вас нашёл же в конечном счёте? Уже не зря, значит.
— Уважаемый, это мы к тебе пришли.
— Да. Вы пришли ко мне.
— Тоже справедливо, — радостно крякнул Пракси, и Хами его поддержал. — Мне нравится, что ты в разговоре виляешь как слизняк. Но я за этим и пришёл к тебе, кстати. За тем, чтобы рассказать об ароматах всё то, что обещал.
— Ого. Ишь, даже не забыл.
—Сначала, по правде, совсем забыл. Но потом случайно вспомнил.
— Давай-давай! — Старикан зашагал ещё быстрее к своему дому.
— Эй? Эй! Куда так быстро?
— Мы чем быстрее придём, тем быстрее ты мне расскажешь. А то сейчас мне думается, что каждую секунду ты можешь пропасть, раствориться, стать мякишем, выветриться и всё то, чего я очень не хочу.
— Никаких мякишей, честное слово. Хотя старик, знаешь, без обид, но когда я разгадывал твою дурацкую загадку, то мои мысли в какой-то момент стали этим самым мякишем. Задачку ты нам подкинул просто на сотню из десяти.
— Хо-о-о… Только это не задачка, а шифр. И что, справились же, нашли меня?
— Конечно я справился. Разгадать разгадали, но не поняли, зачем столько сложностей. “То ли братцы, толь сестрицы, про птиц всякое” — ладно, допустим и пропустим. Бессмыслица полная, но даже это терпимо. Зачем ты сперва ушел сам, а только потом сказал отправлять письмо, объяснишь?
— А, да элементарно тут всё, говорю же. Я оставил шифр и записку, прежде чем начать расследовать случай с голосами. Думал, что из кожи вон лезть не буду, потому сказал Инхи, что если через сутки не вернусь — пусть бьёт тревогу и отправляет письмо вам. Если бы у меня получилось, так я бы вернулся в оплот и просто порвал письмо.
— Ага. Но не получилось, увы.
— Да, увы. Но о неудаче я тоже подумал. Единственные, кто знал, где я нахожусь, — это мои товарищи, те самые сиамские тени. Они должны были рассказать дорогу ко мне. Если бы я помер, то в моём доме вы нашли бы всё то, что я успел узнать. Но помирать не собираюсь, как видишь.
— Но шифр-то, шифр зачем? Можно было просто на бумаге написать, мы бы…
— Шифр, — рыкнул старик, — чтобы Инхи не вздумала сама меня искать. Только ты не смей на эту тему с ней говорить! Она такая — оставь очевидную подсказку, и Инхи обязательно будет распутывать этот узелок сама. Пока не столкнётся лицом к лицу с чем-то опасным. А я не хочу, чтобы она рисковала, поэтому сделал так, чтобы малышка вообще ничего не знала. Всеми правдами и неправдами обратился к вам за помощью. Вот только не знал, что вы ещё и ароматчанчики, поэтому безбожно наклюкался, надеясь на лучшее. — Старик толкнул Пракси в плечо. — О, а вот она уже, моя хижинка. Милости прошу!
Праздник в семи цветах: День 3. Часть 3
Хитрюга запел со сцены что-то на максимально иностранном, и захлопал только один гость. Вероятно, потому что он был единственным зрителем, кто понимал странный язык. Остальные, в том числе и Эстер, знать не знали, о чём песня. Но кто, кто в Каракатице вообще слушает слова?
В том-то и дело, что здесь больше их произносят. Шумят, шумят своими ртами, скрипят стульями, шмыгают носами, напевают заевшие мотивы и совершенно мешают сконцентрироваться.
О цветке Эстер не разузнала, потому как, что, подходить к незнакомцам и сразу рубить сплеча своими вопросами? Она здесь практически никого не знала. С некоторыми опасалась заговорить, с некоторыми стеснялась. А когда диалог завязывался — не болтовнёй о цветах его портить, ну, в самом деле.
Стало куда шумнее, чем ранним вечером. Когда Эстер вышла проветриться, то завидела существо, что стояло у лавочки напротив. Так удивительно было видеть его снаружи, да ещё и на расстоянии нескольких добрых шагов. Почему-то думалось, что все местные после посиделок разбредаются или в лес, или забираются на какой-то невидимый чердак, чтобы поспать там.
А тут перед ней стояло невысокое человекоподобное существо, которое своими маленькими ножками и тростью пыталось сломать лавочку.
— Эй, вы чего, что с вами? — она подбежала.
— Ага, шваль! Шваль!
У существа был немного скрипучий голосок, будто кто-то проскользил иголочкой по стеклу. Тот ругался, но Эстер прикоснулась к нему, чтобы успокоить.
— Перестаньте. Что с вами случилось, я могу помочь?
Тот запыхался, поднял упавший колпак с пола и надел его обратно. Странный колпак на резиночке смотрелся настолько неуместно, что, не увидь Эстер воочию, вообще бы сомневалась, что такие существуют. Существо казалось весьма и весьма состоятельным, наверно, из-за красивой трости и роскошного жабо, но головной убор сильно разрушал целостность образа.
— Ты что пришла, провести меня решила?
— Нет, мне показалось, что у вас проблемы.
— Есть проблемы. Тебе нужны мои проблемы?!
— Можно попробовать рассказать о них, — всерьёз сказала девушка. — Чтобы решить их. Я вижу тут у всех жизнь не сахар, да?
— Не знаю. Я просто убиваю лавочку.
— Лавочку? Зачем?
— Я представляю, что это тот человек, что обыграл меня! И я бью лавочку, тем самым издеваясь над ним. Это должно работать так.
— Нет-нет, вы что? Так не годится. Садитесь, что вы? Вот так. Как вас, скажите, зовут?
— Словечко, — тихо буркнул тот.
— Я — Эстер. Овечка, вас, что, обманул кто-то?
— Нет, человек обыграл меня в игре, где я был настоящим мастером! Ты же тоже полностью человек?
— Да, конечно.
— Понял. Тогда ты не поймёшь всё так сразу.
— Но сделаю, что в моих силах, хорошо?
Господину нужно было время успокоиться, и ему удавалось это куда быстрее, чем Слезовику. Он вдохнул, выдохнул, уделил всего несколько секунд, чтобы откинуть злобу. Этого хватило.
— Попробуй. Я, понимаешь, ведь пока живу здесь, в Чёрной Каракатице, как и все. Ну, или почти все. Только у каждого своя манера жить. Уверен, у вас, людей, тоже есть такая особенность. Я вот живу в трёх телах. Я, Я и Я. Но всё это один-единственный Я, понимаешь?
— Постепенно.
— Но мне надоело сидеть, потому хотелось куда-то к людям махнуть, чтобы научиться жить. Я уже полностью освоился, уже почти готов был! Только вот если Я ищу с людьми дружбу, то они пока нет. Лишь некоторые дети со мной играют и разговаривают. Но ты слышишь мой голос? Ты это слышишь? Как с таким голосом к людям ехать? Вот Я и искал кого-то, чей голос мне бы понравился.
— Нашли, я так понимаю?
— О, да. Невероятной красоты голос, сразу в него влюбился. Влюбился и попытался выиграть в одну игру, в которую играю просто отлично. Если Я в чём-то и хорош, то это в словах и азартных играх. Я у нас разбираюсь в цветах, а Я — в цифрах. Так Япотихоньку и щупаю этот мир. И так мне хотелось этот голос, так хотелось, что пришлось принять ставку — два из трёх моих тел. Она диктовала условия, а мне почему-то показалось умной мыслью принять их. Взамен бы она навсегда отдала свой голос. Но уже всё. Я проиграл. Куда теперь мне одному ехать?
— Так-так… Возьмите реванш. Вы не думали отыграться?
— Без шансов. Она так играет, что Я ей далеко не ровня. Только себя третьего проиграю.
— Ух ты. Мастер своего дела, видать.
— Да, Юлой зовут.
— Никогда не слышала о такой. Послушайте, а во что она одета была?
— Во флайо. Но я не знаю, какого цвета, если вы об этом. Я же не разбираюсь в цветах.
У Эстер на секунду перехватило дыхание, но странное чувство тут же прошло. Вряд ли. В этот раз интуиция, скорее всего, просто играет с ней.
— Простите, накручиваю всякое. Не берите в голову. Ну, вы можете попробовать объяснить ей ситуацию. Что это для вас не просто ставка, и вы поступили глупо. Не все хорошие игроки — чёрствые люди, разве нет? Поэтому поговорите как взрослые, может, она войдёт в ваше положение.
— Т-а-а…. — махнула рукой Овечка. — Когда попросил понять меня и быть другом, она сказала, что никакие мы не друзья и отдавать она ничего не будет. Не работает.
— Тогда выменяйте. Не в игре, а за что-то ценное. Например, вот, — Эстер сняла то немногое, что можно было подарить кому. — Это кулон с символом нашего божества, Предвечной. Если вы говорите, что это человек, то, значит, скорее всего, он верит в неё. У нас многие верят в божеств. Попробуйте! Вдруг удача, вдруг получится?
Овечка посмотрел на амулет.
— Пламенный язычок? Красивый символ у этой божественной девочки.
— О, это не девочка. Она чуть постарше, — улыбнулась Эстер и ткнула существо в плечо, стараясь его развеселить. — Но уверена, что она слышит, и ей приятно. А насчёт остальных вас — не переживайте. Если с амулетом не выйдет, то придумаем что-то ещё.
— Эстер, — скрипнул тот. — Ну почему все люди не такие добрые, как вы? Они даже не улыбаются так. И никто бы в деревне мне не помог.
— Почему же? Может быть, вам нужно просто найти своих людей. Вы, Овечка, не гонитесь за тем, чтобы подружиться с каждым.
— Не гнаться? Но тогда меня будет любить только мало людей.
— Конечно. Но по-настоящему. Вы поверьте, ваш голос — это последнее, что их будет пугать.
— Но… Как же? — непонимающе помотал головой собеседник. — У нас не так. Мы пытаемся любить вообще всё. По крайней мере, так было раньше. А сейчас не знаю как. Никто не знает, как сейчас. А где мне искать людей, которые мне нужны? Я просто хочу поскорее, понимаете?
Эстер рассмеялась и положила руку Овечке на плечо.
— Знаете певца из Каракатицы, у которого волосы собраны в хвост? Он ещё в очках всегда ходит.
— Да, слушал его песни.
— Он интересный. Я ему, вот не поверите, задавала такие же вопросы. Он не нашёл что сказать, и теперь я понимаю, почему. Раз он со своими знаниями не смог, то, поверьте, я и подавно не смогу. Не на все вещи можно просто взять и указать пальцем. Поэтому ищите. Ищите и всё. Как ищете способ вернуть два своих я, а не сбежать от них.
Эстер ещё недолго посидела рядом с Овечкой, после чего провела его до лестницы. Самая короткая совместная прогулка, если задуматься. А потом она шла по красивой ночной дороге и думала о двух разных видах жизни, которые столкнулись и пока не понимают друг друга. Но поймут. Без сомнений поймут, только нужно время. И такие вот многогранные Я станут ближе к обычному Я, которое использует каждый человек. Наверняка, ведь иначе по пути домой она не наткнулась бы на сирень с пятью лепестками. Каким дураком нужно быть, чтобы не поверить в настолько очевидное знамение?
Пракси закидывал закуски в рот целиком. Мышление и речь Хами изменились, но вот его простые, казалось бы, кулинарные навыки, к счастью, остались на месте. Может только показаться, что всё просто, но кто так подумает — ошибётся.
Хлеб снова был чёрствым, и отлично. Он всегда любил краешки, а не мякоть, которая похожа на кашицу. Колбасы старик не жалел, и замечательно. Никаких тоненьких ломтиков, шириной в волосок, как многие любили нарезать. Добротная ложка мёда поверх — за это отдельное спасибо. Пракси обожал сочетание сладкого и мясного, но такие эксперименты мало кому были близки из замка. В трапезной никакой игры вкуса, всегда всё по стандартам. Но когда сначала захлёстывает вкус мяса, а затем смешивается чем-то приятным и сладким… Хами знал, знал этот секрет. Недаром его выбрали старостой, ох, недаром.
— Зенки разуй, ты капнул на пол!
— Самые тошнотные бутерброды в моей жизни. Вкуснотища. Божественно.
— Да. Ты бы ещё попробовал с грибной пастилой. Вот грибная — самое оно, но, дрянцо, закончилась.
— Ты пока говори. — Пракси устроился поудобнее на пуфике, прижал к себе доску с вкусностями. — Я слушаю.
— Да-да, моя история. История же! Дело вот в чём. Я в Чёрную Каракатицу тоже пару раз заходил, только ни одного прямого ответа там не нашёл. Мне только один из местных рассказал, где найти ответ на любой вопрос.
— Вот уж на любой?
Хами мрачно посмотрел на парня и насупился.
— Извини. Ну правда, прямо на любой?
— Я уверен, что да. Слушай. Мне сказали, что в сердце леса есть большая сколопендра, которая всё знает. Я забегу вперёд и скажу, что я видел её. Она по-настоящему огромная, вот уж поверь мне на слово. — Старик отпил чайку и продолжил: — Ну и я пошёл её искать. А как мне ещё узнать о немоте, ну здрасьте? Искал. Нашёл. И вот помнишь, что я тебе говорил об анвальтах и кляксах? Существа, что либо цивилизованные, либо совершенно дикие. Так вот я тоже думал, что сколопендра — это анвальт. А она оказалась чем-то другим.
Хами не выдержал и встал, чтобы жестами получше описать картину.
— Это штуковина в лесу. Но не существо, не-е-ет, а целая сущность. Не просто кто-то странной формы, а воплощение чего-то очень большого. Я бы сказал, что эта сущность такая же древняя, как и этот лес, но она старше. Она точно старше, парняга. И знаешь, кого оно пожирает пачками?
— Везунчиков, что не в то время не в том месте?
— Нет. Ценность. Жрёт то, что человек ценит, только так, а взамен даёт то, что он просит. Этакий обмен. Но ты думаешь, мне об этом сказали в Чёрной Каракатице? Ты правда так думаешь, наивный? Ничего мне не сказали, гады!
— Да уж. — Гость почесал затылок и, недолго думая, взял ещё один бутерброд. — Там мало чего толкового можно разузнать. Ну-ну?
— Да, я её нашёл. Завалился к ней и отдал самое ценное, что у меня было, — семейную реликвию, которой, между прочим, двести четыре года недавно стукнуло. Вот здесь, прямо на шее у меня была. Пришлось выкручиваться на месте, а не то она бы меня сожрала, можешь быть уверен. Отдал и получил ну такой размытый, такой неясный ответ, будто мне мозги хотели запудрить. Ну, знаешь, никакой конкретики. Меня это, конечно, взбесило, да ещё как. Говорю: “А ну давай по существу, а то что это я отдал ценное и взамен получил незнама что!”. Сказать сказал, но она, мягко говоря, со мной не согласилась.
Старик показательно тыкнул на себя, демонстрируя уши разных зверюг на своём теле. Затем залпом выпил чай и по-пиратски, будто всю жизнь в океан ходил, сплюнул в уже пустой стакан.
— И после этого я ищу способ хоть себя расколдовать, — грустно сказал он. — Что уж там говорить о целой деревне.
— Хами, брось ты. Наличие лишних пар ушей не делает тебя страшилой, ты чего? Даже не так! Делает самым классным страшилой из всех, кого только можно встретить. Ну а по немоте, так я это дельце до конца доведу, вот так. — Пракси щёлкнул пальцами. — Ты начал, а я закончу. Только брось вешать свой нос. Но ты мне должен помочь, как можешь, и делать свои вкусные бутерброды в дорогу.
— Да, — брякнул тот. — Болтун какой — кошмар просто. Ну, справедливости ради, касатик, надеюсь, что у двоих нас шансов побольше. Скажу то, что мне удалось выведать у этой страшнющей щипалки в лесу. Может, тебя это подтолкнёт как, а может, нет. Но что знанию зря пропадать?
Он потёр ладошки и досконально попытался вспомнить то, что видел в глубине леса. Тон стал помягче и слова звучали не быстро, учитывая обычную речь этого человека.
— Я спросил, как можно вернуть людям голос, всё просто. А ответила она мне, значица, следующее:
“О лечении немоты, о секретах молчания и безмолвных обещаниях знают только те, у кого нет ни рта, ни языка. Ничего они тебе не расскажут, а ответ дадут. Но тот, кто всерьёз болен, кто потерял свою суть и окончательно заблудился, на тебя даже не посмотрит. Он в шаге от того, чтобы разучиться быть и утратить настоящего себя”.
Хами прокашлялся и вернулся к своему обычному тону.
— Ну как тебе, удивлён?
— А правда, как ты, собственно, эту чушь запомнил?
— А я не знаю. Я даже своё зелье памяти тогда не пил. Речь просто засела в моей голове, прямо слово в слово. Уже сколько дней прошло, а всё не выветривается.
— Любопытновато, конечно. Ещё раз давай.
Старик повторил с такой же интонацией, и Пракси прямо гордился тем, что внимательно слушал и шевелил мозгами, как мог. Представлял себя мини-Хлоей, что вот-вот хлоп, и всё решит. Сейчас до него дойдёт, обязательно. Никаких сомнений здесь и быть не может.
— Ну что, дошло?
— Вообще нет. Я бы тоже на твоём месте возмутился. Тупая сороконожка. Вообще, где такое видано, что ты отд…
Старик вскочил так, будто его укусила оса.
— А до меня да, — староста приоткрыл рот и вцепился Пракси в руку. — Только сейчас дошло, кажется. Мысль появилась.
— Какая мысль?
— Да действовать в лоб, как говорится. Насекомое сказало про того, кто мне ничего не расскажет, так? Так поди и попробуй найти анвальта, что не заговорит с тобой. Вот чтоб как вкопанный молчал. Их там десятки, но, может, будет, за что зацепиться. Что думаешь, а?
— Зацеплюсь, а что дальше?
— Дальше? А пошли покажу, касатик.
Старик, не дожидаясь, нырнул в коридор и за угол. Когда подошёл и Пракси, он открыл самую дальнюю от входа дверь с настолько торжественным “та-дам”, что первый миг подсознание ожидало чего-то воистину грандиозного.
Но увиденное не сказать что разочаровало. Комната была забита по-настоящему впечатляющим количеством книг. Без стеллажей, куда уж там. Везло, если они просто лежали стопкой друг на друге, но в целом это были груды, между которыми простирались маленькие дорожки, чтобы можно было хотя бы ходить.
— Вот, парнишка, на любой вкус, цвет и на любом языке. Прости за беспорядок, просто мне так правда удобно.
— А что это, сказки какие?
— Да нет, зенки разуй! Тут легенды, бестиарии, мифы, ритуалы, сказания и трактаты разных народов и цивилизаций. Пара сказок тоже, конечно, есть, но дело не в том. Нам нужно зацепиться за что-то ещё и найти ответ. Любая кроха информации, даже самая нелепая зацепка, и мало ли что-то щёлкнет в голове. Потому что сейчас я в настоящем тупике. А я всё это читал, поверь.
— И как много из этого ты помнишь?
— О, много. Говорю же, помогает моё собственное зелье памяти, — гордо пролепетал Хами. — Умею готовить, чтоб ещё и вкусным было.
— Неплохо, старик. Я бы сказал, что ты — настоящий книжный червь. А как ты находишь нужную книгу?
— Я примерно помню, куда какую клал. Сказать откуда я это помню?
— Твоё собственное зелье памяти.
Старик расхохотался и от радости зарядил кулаком по двери.
— Именно так!
— Хорошо, Хами. — Тот сразу насупился после этих слов. — Не думал найти что-то о сороконожке? Или чего лучше, той же немоте? Может ответ на одной из страничек?
— Искал. Ничего толкового на этом этапе.
— Тогда схожу в Каракатицу и посмотрю, что могу сделать.
— Славно. А ты не дурной малый. Вот не дурной, и всё тут. Так что порог моей хижинки всегда открыт для тебя.
— Мы не прощаемся, старик. Я помнишь, что тебе обещал? Аромат, носители, всё такое.
— Бросай уже! — тому впервые за всё время стало неловко. — Я думаю, у нас есть дела и поважнее.
— Дела-то да, есть. А ручка с листом как, имеются?
— Найдутся, конечно.
— Заваривай ещё чай, дедуль. Посидим и поболтаем о чём-то не таком тяжёлом.
У старика было такое выражение лица, будто тот получил первый за всю свою жизнь подарок. Он улыбнулся без всякого глума и не из-за какой-то колкой шутки. Простая радость, которую так непривычно было видеть на сморщенном лице.
Пракси разрешили закинуть ноги на подоконник, громко сёрбать чай и говорить с набитым бутербродами ртом, а значит, он чувствовал себя как дома. Старик начал уплетать какие-то крекеры и одной рукой держать ручку.
— Значит, давай, спрашивай меня, о чём хочешь, и успевай записывать. Я готов хоть до утра сидеть и жужжать насчёт того, как люблю лёд.
Пракси действительно хотел досидеть до утра, но дожужжался лишь до трёх ночи. Потом он стал полусонной мухой и заснул на том самом кресле. На пару минут после старейшины Кубиданоха, между прочим. Последнюю историю парня тот уже почти наверняка не слушал и уж тем более не записывал. А ушёл Пракси, как только проснулся, в самое скучное время для этих краёв — когда солнце в зените.
После разговора с Овечкой Эстер ещё немного посидела на лавочке и направилась в ночевальню. Хватало на сегодня Чёрной Каракатицы с её шумом. Только наступила полночь, а значит, сейчас там играли самые громкие песни, пилось больше всего странных напитков, и были заняты все до единого столики.
Снаружи было иначе. Особенно стоило отойти, как становилось понятно: природа тоже не спит, потому что ей вечно не до того. Насекомые и ночные птицы будут звучать даже из самых отдалённых уголков, образуя свой ритм.
Уже отойдя на приличное от заведения расстояние, Эстер услышала, что кто-то бежит позади. Не подкрадывается, не мчится к ней на четвереньках с безумной скоростью, а просто пытается догнать её, даже не скрывая этого. Оттого и не было хоть сколько-то страшно.
Это была та самая девушка, что изрядно испугала их с Пракси словами о том, что Хлою съели лисицы. Она, впрочем, отдалённо была похожа на человека, ведь в её теле было много дымки. На животе дымка, на шее дымка, да и вообще какая-то дымчатая аура, что мешала чётко разглядеть её. Будто есть женское лицо, но оно расплывается так, что не различишь даже цвета глаз. Одежда у неё была странная — не флайо, не платье, а что-то невесомое и кучное, как тучка.
— Я так извиняюсь перед вами. Так извиняюсь… — прокашлялась преследовательница. — Простите!
— Простите?
— Вот честно, я вас искала, чтобы попросить прощение за то, что ужасно напугала вас и вашего друга. Места себе не нахожу, но вчера меня здесь не было, вот честно, но мне стало так не по себе и… как хорошо, что сегодня вы сюда пришли.
— Ай, не переживайте, — учтиво махнула рукой Эстер и продолжила идти дальше. — Мне очень приятно, что вы это сказали. Ваши слова тогда и правда звучали жутко.
— Да это совсем, совсем не в моём духе, вы бы только знали!
— Может, у вас просто очень необычное чувство юмора. Но это, скорее, черта, чем порок.
— Нет-нет, — не отставала уже слегка успокоившаяся собеседница. — Мне посоветовали это сказать, вот честно. Сказать, а потом рассмеяться. Но у меня очень плохо вышло. Вообще я смеюсь не так… страшно. Правда.
— Что это у вас за советчик такой паршивый, что любит людей пугать?
— Высокий такой джентльмен, вы, должно быть, его видели. На вид тот ещё стреляный воробей. Он носит очки и часто поёт в Каракатице. И песни его, признаться, хороши! Но не советы. Уж точно не они.
Эстер почувствовала, как за пару предложений они вдруг стали сёстрами по несчастью. Она настолько понимала бедолагу, что здесь, какие слова ни подбирай, они лишними будут.
— О-хо-хо! Тогда тебе тем более не должно быть стыдно. На его уловки попасться — раз плюнуть. Интересный собеседник, но тот ещё прохиндей. А ты что с ним, мало знакома?
— Я с ним совсем незнакома. Я и в Чёрную Каракатицу прихожу не так часто и не так давно. И, вот честно, мало кого знаю. С ним пару раз всего говорила, а решила обратиться за советом, и он меня просто за нос водил.
— Да. Я тоже ещё не так хорошо его знаю. Извини, может, немного не моё дело, но что же за совет тебе нужен был, раз ты решила именно к нему обратиться?
— А, многие говорят, что он хорошо знает людей! А я просто спросила, как заставить человека испытать водоворот эмоций, вот честно! Я запомнила эту фразу, и мне она невероятно нравится, правда-правда. Думала, может, поможет.
— Ну, мы и правда испытали, — сдержанно рассмеялась Эстер. — Только вот таких водоворотов лучше избегать. Далеко не все водовороты вызывают хорошие эмоции.
— Этого мне не сказали… — протянула дымчатая девица.
Потешная, в лучшем смысле этого слова. Она была в меру сдержанной, а Эстер эта черта нравилась в людях. Девушка общалась любезно и было видно, что без какой-то неприязни или двуличия. Сложно было определить на вид возраст, но что-то подсказывало, что не стоило о таком спрашивать напрямую (ни в коем случае, ни за что!).
— А ты как человек… что скажешь?
— Скажу по поводу чего?
— Как вызвать водоворот? Приятный, конечно. Не такой глупый, как с вами получился, чтоб ему икалось.
— Ну… Это сложно, честно скажу тебе. Люди ведь разные.
— Но почти все плохие, да?
— Что? Конечно нет! Почему ты так думаешь? Люди очень хорошие в большинстве своём. Они интересные. Кто-то может тебя чему-то научить, кто-то рассмешить, кто-то подбодрить когда не по себе. Понимаешь?
— Да. Понимаю, правда. А так все умеют?
— Нет. Иногда мне хочется верить, что все, но нет. Не все. А ты что, кому-то собралась хороший водоворот делать?
— Ну… — нерешительно протянула Дымка. — Нет. Не то чтобы водоворот. Я встретилась с одним человеком, что живёт аж в деревне, вот честно! Ночью я на цыпочках навещаю его, пока улицы пустые. И он меня ничуть не боится, хотя сразу как-то понял, что я не совсем человек. Только никому не рассказывай, очень тебя прошу.
— Разве я могу? Это ведь твой секрет.
— Да. Вот именно, секрет. И вот как-то так сложилось, что ты мне сказала: кто-то может научить, кто-то рассмешить, а кто-то подбодрить. А он делает это всё один, представляешь? Учит меня рисовать, знает очень много историй и разрешает грустить у него дома.
— Это же прекрасно, что у тебя есть такой человек. И что среди всех жителей ты встретила именно его.
— Да. Но я для людей как белая ворона, поэтому мы можем видеться только ночью. Днём к нему приходит семья, и он говорит, что дочка может испугаться. Я понимаю, почему. Я тоже боюсь маленьких людей. И когда они кричат на меня со слезами.
— Так… Стой. Послушай. Дети обычно не так категоричны. Ты можешь ей и понравиться. Просто не исключай этот вариант.
— Я надеюсь. Надеюсь, что когда-то. А сейчас я хочу подарить что-то этому человеку, который вызывает водоворот во мне. Мы ведь благодаря этим водоворотам и живём. А вы нет. Это удивительно. Можете просто безэмоционально существовать всю свою жизнь и даже не почувствовать боли. Невероятно, какие же вы счастливые.
— Ну-ну, ты не спеши с выводами, — рассмеялась Эстер. — Проживи ты так хоть пару месяцев, тебе бы стало не по себе.
— Не по себе? Почему же? Ты правда так думаешь?
— Да. Уж лучше быть горячей-горячей искоркой, чем огромным давным-давно потухшим костром, не находишь?
— Я… Я пока не выучила это выражение.
— Прости-прости. Не бери в голову, — махнула рукой она. — Я о том, что не всё так просто.
— Я спрошу об этом моего друга. Интересно, что он скажет о костре и искорке. Послушай, а ты… тоже очень любишь магнитные камушки? У вас вообще всё за них покупается?
— Что? Нет... Конечно нет. Вот что за глупые люди тебе это сказали? Деньги, они важны, но за них далеко, далеко не всё купишь.
— А если я попрошу тебя помочь мне, нужно будет ими платить?
Эстер было всё интереснее и приятнее болтать с этой загадочной мисс. Сегодня, видать, выдался день, когда Эстер — магнит для просьб и грустных историй. Непонятно почему, но существа будто тянулись к ней, несмотря на то, что она была совершенно для них чужая. Есть такие, с кем очень быстро переходишь с “вы” на “ты” и просто говоришь, не спрашивая ни имени, ни разрешения задать вопрос. Просто совпадение двух личностей, причём крайне удачное. Этот случай можно было назвать таковым.
— Попросишь помочь вызвать водоворот у близкого человека?
— Да. Сделать тому человеку приятно. От чего бы ты была на седьмом небе? Вот ты, а?
Эстер осмотрелась. Глянула сначала вверх, на красивую радугу, а потом по сторонам. Приятно, когда ответ цветёт прямо рядом с тобой.
— Так… Так… Ну смотри, в нашем распоряжении целое поле.
— И что?
— И тысячи разных цветов. Люди любят, когда у них дома приятно пахнет. Я думаю, это замечательная идея.
— Правда, да?
— Да! Смотри. — Эстер попыталась тронуть собеседницу за плечо, но рука прошла сквозь. — Вот этот цветок называется “цикорий”. У него много лепестков, и смотри, какой он синий. Очень мягкий и приятный цвет. А ещё считается, что он отпугивает опасность. И она один раз пролетает мимо того, кто несёт с собой цикорий.
— Это вот это синий, да?
— Ну… Это светло-синий, скорее. А ты пока плохо разбираешься в цветах, да?
— Пока что да. — Дымка сперва крутила в руках оторванный цветок, а затем повеселела прямо на глазах. — Мне он очень нравится, вот правда! Давай собирать.
На пути попадался не только цикорий и цветы далеко не одного лишь синего цвета. Эстер объясняла каждый новый цвет, рассказывала про цветок, а Дымка, было видно, запоминала каждое слово. Иногда переспрашивала, и на второй раз уж точно понимала сказанное. Так им удалось выучить основные цвета, немного цифр и, главное, запахи. Если цвета и количество лепестков могли повторяться, то ароматы — это то, что делало каждый цветок неповторимым и запоминающимся.
Дымке нравились все без исключения запахи, но по-разному. Она говорила, что один аромат ей нравится “по-первому”, другой — “по-второму”, третий — “по-третьему” и так далее. И несмотря на то, что у неё были явные проблемы с даже самыми основными цветами, речь у неё была подвешена. Эстер считала, что это не тот случай, когда нужно стесняться почём зря.
— Послушай. Я заметила, что у некоторых из вас есть проблемы с цифрами и цветами, но при этом вы все так свободно говорите на нашем языке, что я прямо поражаюсь.
— О… У нас полная катастрофа — не только с цифрами и цветами проблемы. Мы не знаем ваших животных, растений, еду и… многого! Я знала слово “цикорий”, но даже не представляла, как он выглядит, пока ты мне не показала. А ещё со странными выражениями проблема. Но я их запомнила много, потому что мой друг мне объяснил. И теперь я как рыба в воде, понимаешь? Это значит, что я очень хорошо разбираюсь!
— Понимаю. Но как же так? Как вы выучили наш язык так быстро?
— А-а-а, да это всё красавица с медовым голосом. Ты встречала её в Каракатице?
— Девушка, что поёт на сцене, да?
— Да-да, именно! Когда я ещё не умела говорить на вашем языке, мы поняли, что… — Дымка застопорилась, стараясь подобрать слова. — Как взаимопульсация. Вы должны войти в контакт — сердце начинает дрожать, даже если его раньше не было. И когда мы остались с ней наедине, она дотронулась до моего лба.
— И что тогда?
— И я сразу выучила ваш язык. Ой, а вот подсолнух. Что это ты застыла, ну?
— Я поверить не могу. Всё так странно, просто слов не найти.
— Ага, так вот где собака зарыта! Обычно так говорят, — расхохоталась Дымка.
— Ты можешь о ней рассказать что-то ещё?
— Ой, а я с ней больше и не пульсировала. Только слушала, как поёт. Очень нравится голос.
— И, что, совсем ничего о ней не знаешь?
— У неё венок на голове и милое платье, будто это чья-то душа вокруг неё летает.
— Это я тоже знаю. Ладно, — усмехнулась Эстер. — Не бери в голову. Спасибо.
— Послушай, а тебе очень нравятся цветы, ты их прямо любишь, так, что ли?
— Ну, если так можно сказать. Я живу далеко отсюда, но у моего дома есть небольшой сад, за которым я ухаживаю. Ещё с детства тянет к ним. Цветы, они просто все такие разные, но такие уязвимые, что хочется о них заботиться.
— Красивое чувство.
— Да. А мне, представляешь, сказал один умный человек, что я ничего общего с цветами не имею. Мол, некоторые люди делятся на птиц и цветы, вот и всё. А я, оказывается, птица.
— О, ну о птицах я знаю точно не больше твоего. Но птицы — это красиво и романтично, разве нет?
— Да что романтичного в птичках?
— Птица может унести свой цветок куда угодно, ведь так? А цветок, он красивый, он прорастающий, но… Ты видишь? Он же закован в землю навсегда.
— Закован? — Эстер зачарованно посмотрела на ещё не сорванную ромашку.
— Да. Мне кажется, что у цветов обычно грустная, но важная история. Они будто хотят убежать, но не могут это сделать сами, поэтому всю жизнь ищут птицу, которая сможет их спасти.
— И я, получается, спасу кого-то? Так, что ли?
— Однажды, думаю. Но я смотрю на тебя, и хоть знаю недавно, а не вижу грусти. Ни сейчас, ни вообще. Вы ведь умеете смотреть только на прошлое, настоящее и будущее, да?
— Да, — удивлённо почесала голову Эстер. — Скорее, даже только на прошлое и настоящее.
— Вот, я это заметила. А мы, анвальты, можем ещё просто смотреть на вещь. В целом. И у тебя в целом нет м… истории какого-то цветка, понимаешь?
— Ух ты… Я, получается, кому-то принесу большую радость.
— Не совсем. Это не так просто описать. — Дымка замялась и покачала головой. — Чтобы всё было хорошо, птице нужно долететь до цветка, а цветку вырасти и распуститься, чтобы клюв дотянулся. Так мне кажется. Взаимность.
— Видишь, ты говоришь не разбираешься, а у меня в голове, между прочим, всё сходится! А какой я птицей тебе вижусь?
— Пернатой. И это всё, что я могу тебе сказать, потому что больше не знаю.
— Хоть не ощипанная курица — это уже хорошо. Надеюсь, мне суждено быть милой птицей, например, чибисом. Да, чибис — то, что надо. Главное, чтобы не страшилой, как козодой. Ты вообще, видела какие они ужасные, эти козодои? — Эстер отвлеклась и покрутила в руке пахнущий подарок. — Ого, что же, я думаю, он уже очень большой. Смотри, какая красота.
Эстер сняла ленту с волос и обмотала ей все стебельки. Вышел довольно красивый букет — все цветы даже не выглядели увядающими и будто тянулись, прося, чтобы поскорее вдохнули их аромат.
— Это настоящий водоворот. Близкий человек будет рад!
— Ещё как.
Внутри Эстер было чувство, будто этот букет подарили ей самой. Настолько приятно была то, как искренне улыбалась Дымка, что прямо-таки волшебный вечер получался. Они вышли из поля, прошли ещё немного и остановились над коридором из ивы.
— Ты невероятно хороший и добрый человек. Но сейчас я хочу побежать к нему, пока ещё темно! Я уже как на иголках!
— Тогда пошли скорее, мне через ярмарку и в центр.
— Нет. Нельзя под ивой проходить.
— Почему?
— Я не знаю, — пожало плечами существо. — Бывает у тебя, что ты просто знаешь ответ, который даже проверять не нужно? Что нельзя разрезать небо пополам, например. Бывает же?
— О, поверь, ещё как бывает, — кивнула Эстер. — Поняла тебя. И мне под ивами идти нельзя?
— Тебе только под ними и можно. А я просто обойду, но давай попрощаемся сейчас.
— Разрешишь последнюю просьбу напоследок?
— Для тебя — бессчётное их количество!
— Просто послушай меня, пожалуйста. Сама понимаешь, букет через несколько дней завянет, это же цветы. Самое важное — это не водовороты внутри, даже не их сила, а тот, кто их у тебя вызывает. Так что даже с пустыми руками — ты приходи к нему. Приходи, а иначе вместе с цветами может завять и он, и ты сама. Хорошо?
— Я обещаю. Я знаю короткий путь, по которому никто не ходит. Даже птицы там не летают, вот честно! Я приду, а под утро фф-ть, и меня как ветром сдуло.
— Замечательно. Тогда дерзай. И счастливых вам водоворотов.
Интересно, как это выглядело со стороны. Кто-то входит в коридор из ивы, кто-то нет, и, в конце концов, они не пересекаются. Стоишь себе в темноте и уже вместо чьего-то голоса слышишь одних лишь насекомых. А здесь такая местность, что хоть посреди дороги усни, тебя никто кроме букашек, может, и не найдёт. Приятное место. Убаюкивающее. Красивое ночное поле, с которого не веет ничем опасным.
Наверно, из-за подсолнухов, которых здесь было куда больше, чем любых других цветов. Они грели жёлто-полуночным цветом. Эти маяки для других цветов утром засветятся опять. И здесь, среди них, природа умела играть на своём инструменте, которым не овладеть ни одному виртуозу во всём мире.
Праздник в семи цветах: День 4. Часть 1
ДЕНЬ 4
Понимание того, когда можно было зайти в Чёрную Каракатицу возникало на каком-то подсознательном уровне. Утром и днём Пракси понимал, что ему бы туда заглянуть, но даже мысли не было о том, чтобы сделать это поскорее. Нет, пусть природный свет чуть приглушится, а дневная суета поубавится. И тогда можно будет вернуться туда, где правят бал полуночники.
Днём шёл дождь. Пракси шатался по заведениям городка и время от времени повторял фразу сороконожки, чтобы та не выветрилась из головы. Этот день, кажется, как раз и был создан для того, чтобы сидеть бок о бок с важной мыслью, пить чесночные настойки и любоваться тем, что происходит за окном. Когда распогодилось, люди повыползали из заведений. Ярмарка снова наполнилась красками, но за пределы городка жители выходили неохотно. Шагая по длинной-длинной тропинке, что вела в сторону Каракатицы, можно было рассмотреть лишь красивые деревья поодаль, тюки сена и поле с левой стороны от идущего.
Наведался Пракси в Каракатицу к семи вечера. Всё тот же антураж, всё то же настроение внутри. День посеял семена в голове касательно россказней старика, теперь оставалось пожать плоды. Парень сунул руки в карманы и направился к первому встречному.
— Ну, дружище, ничего мне сказать не хочешь?
— А в-в-в-ы-ы-ы к-к-к-т-т-т-о-о-о? — будто электрическим голосом, произнёс один из гостей.
— А и правда, кто я вообще такой?
Этого короткого вопроса хватило с лихвой, нечего сейчас вступать в длинные диалоги. Здесь было достаточно гостей, и пары вразумительных слов хватало, чтобы вычеркнуть собеседника из списка. Пракси же хотел найти того, кто мог бы подойти под описание сороконожки. То ли ему нужен был кто-то несчастный, то ли больной, а может, просто без языка — он не знал. Но у этого скаточеловека был рот, и из него вполне себе свободно вылетали электрические слова. А значит — не то.
— О, ребятки! — Пракси обратился так, будто знал их не первый десяток лет, и сболтнул первое, что пришло в голову. — Слушайте, а кто такой Джон Голт?
Три похожих друг на друга пижона невысокого роста в растерянности покосились друг на друга.
— Мы не…
— Не Джон.
— Не Голт.
— И не знаем…
— Кто он такой.
— Наверно…
— Что-то очень вкусное?
— Или бело-голубое?
— Или без углов и вмятин?
— Или твёрже платины, но мягче огня?
— Или абсолют абсолютный?
Пижоны задумались, глянули друг на друга и уверенно в одночасье кивнули и произнесли в унисон:
— Но точно что-то нездешнее!
— Вот это, уважаемые, я и хотел услышать. — Пракси похлопал чудика в колпаке по плечу и пошёл дальше.
Затем уселся напротив человека-бруска. Тот точно не имел рта как такового, поэтому и показался любопытным. То ли деревяный человек сидел перед Пракси, то ли человекоподобная деревяшка — не разберёшь.
— Не болеешь часом?
Квадратная голова существа закрутилась, и на каждой из граней была написана буква.
Н.Е.Т.
— Может, где-то терялся в последнее время?
Н.Е.Т.
— Ладно, а может какие другие…
Н.Е.Т.
Знак восклицания, знак восклицания, знак восклицания.
— Как знаешь, старина.
Пракси любезно оставил деревяшку — тот не показался тем, кто был нужен. Как и не показалась девушка с микрофоном, что пела на сцене. И вся её группа, и зубастый чудила, и множество других — всё не то. Они мало того, что имели рот, так ещё и без труда произносили слова. Все, кроме зубастого. Пракси даже встретил ту дымную страшилу, что в первую встречу не на шутку разозлила его. Сейчас они перекинулись парой слов, и этого было достаточно. Чего уж там, даже бармен, что вовсе не выглядел больным, ответил ему.
У лестницы он встретил чудика, которого тут же узнал. Это был тот страшила, с клювом на затылке, будто из творога сделанный. Малыш Пун, чтоб его! Он лежал лицом в своих слезах и крепко спал. Хотя кто-кто, а Пракси знал, чем он там занимается. Небось, вовсю плясал в той злосчастной воде, пел песенки да дрыгался, как током облитый.
Ледяной аккуратно хлопнул его по плечу.
— Эй-эй, Пун. Пун!
Оттуда, где он плясал, так просто не достанешь. Тогда парень присмотрелся: рот у малявки вроде был, по крайней мере, клюв, слова он произносил, по крайней мере, если не здесь, так на дне. Значит, Пун слегка выпадал из списка подозреваемых немых. По крайней мере, на ближайшее время.
За столом на втором этаже сидел тот мясноголовый, которого Пракси в первый раз видел за барной стойкой. Его треугольная голова лежала на столе, но не ребром, а углом. Казалось немыслимым, как такая массивная штука удерживает равновесие и не сваливается набок. Парень уселся напротив. Первый раз ему было неловко просто потому, что он не знал, куда говорить. Ни ушей, ни глаз, ни носа. И справедливости ради, рта тоже не было. Только он, стол и чаша с чем-то вроде густой-густой алой краски рядом.
— Хэй, красавчик, ты меня слышишь?
Такой головой, очевидно, не то чтоб можно покивать. Без рта не то чтоб можно что-то ответить, и без, как говорил старик Хами, зенок, сложно даже подмигнуть. Единственным связующим звеном были руки обычного паренька. Красавчик трижды легонько хлопнул по столу, и в целом это было доказательством того, что он каким-то чудесным образом понимает.
Пракси только потом обратил внимание на руки и шею бедолаги — кожа на них была сухая и покрытая какими-то шероховатыми пятнами.
— Что ты тут один сидишь? Тебе не очень хорошо, красавчик?
Существо подвинуло пиалу с краской к Пракси.
— Пить? Нет-нет, пить я это не буду.
Тогда собеседник окунул два длинных пальца в краску и в самом низу своего “лица”, назовём это так, нарисовал символ.
А
— Т-а-а-ак, это… Что?
Только Пракси задал этот вопрос, как красавчик упал лицом прямо на стол, будто сознание потерял. Едва не перевернул пиалу, но обошлось. Руки обмякли, как и шея, и выглядел он так, будто это не лучший день в его треугольноголовой жизни.
Пракси несколько раз попытался растормошить уставшего гостя, но тот не поднял головы. А когда парень рассказал об этом бармену, тот сказал, что такое часто бывает, и ничего страшного в этом нет.
— Подумаешь, — так и сказал, — переутомился, что такого-то?
Что-то такое в этом точно было, и Пракси не то чтобы очень это волновало. Не то чтобы очень интересно, но и совсем не всё равно. Всёравновато с нотками любопытства, скорее, так. Уже достаточно, чтобы не взять и махнуть на это рукой.
* * *
— Треугольная и мясная?
— Да-да, мясная и треугольная. Стояла на углу, а не лежала, представляешь? Будто балансировала. И ничего не отвечала мне. Головешка как головешка, но что-то насторожил меня этот красавчик. Он ни слова мне не сказал. А что там говорилось, помнишь? Без языка, вот это вот, без рта?.. Повтори-ка.
Старик сфокусировался на книжной груде поодаль от входа. Он задумался, пробежался глазами по корешкам книг. Так и не достал ни одной; и, будто интонация играла огромную роль, произнёс:
“О лечении немоты, о секретах молчания и безмолвных обещаниях знают только те, у кого нет ни рта, ни языка. Ничего они тебе не расскажут, а ответ дадут. Но тот, кто всерьёз болен, кто потерял свою суть и окончательно заблудился, на тебя даже не посмотрит. Он в шаге от того, чтобы разучиться быть и утратить настоящего себя”.
— Вот-вот. Я не знаю, заблудился он там, потерял себя или нет, но заболел точно. Нездоровым выглядел.
— Как ты это определил, по огромной мясной голове? Парнишка, здесь каждая деталь важна, поэтому не стесняйся, — по тону Хами было слышно, что сейчас все шуточки нужно отложить на самую дальнюю полку.
— У него что-то с кожей. То ли сыпь какая-то, то ли что ещё… Руки-то у него человеческие, как и шея. Как я понял, это только голова у него вышла так-сяк. И ещё он выглядел кошмар каким уставшим. Предложил мне, значит… Так, а бумажка какая есть?
Пракси осмотрелся по сторонам и, вопрошая, глянул на стопку чистых листов и карандаш, что лежали рядом. Хами вовсю был сосредоточен на книгах. Открывал одну, пролистывал какое-то количество страниц и клал обратно. Так он метался от книги к книге, от кучи к куче.
— Была у него, значит, чернильница с красной краской. И он нарисовал вот такую приблуду внизу своего лица.
Ледяной протянул лист, и Хами соизволил на пару секунд отвлечься. Старик прищурился, а потом неоднозначно хмыкнул.
А
— Ну, это однозначно какой-то символ. Не Йетрагге-янтэ, и, скажу тебе, не ридас.
— Ты знаешь ридас?
— Я знаю их слоги. Это не слог, а что-то совершенно другое. Но покамест не готов сказать тебе, что именно.
— Он, значит, нарисовал этот символ у себя на лице и плюхнулся спать. Как мертвец, но дышал. А перед этим предложил мне выпить краску, представляешь?
Хами уже вовсю погрузился в книги, и последние фразы Пракси он, если и расслышал, то никак на них не отреагировал. Начал бормотать и суетливо перелистывать страницы.
— Касатик, — заворожённо буркнул он, — это не незнакомый мне символ. Но нужно время. Дай мне время.
— Не спеши, Хами. Я пока поошиваюсь здесь и найду, чего пожевать.
— Да ты меня уже достал! — раздражённо буркнул старейшина, перейдя на суровый тон. — Следи за языком, юноша. Я тебе как представлялся, а? Меня зовут Хами-Хами Кубиданох, запомни! Никаких “Хами”. Хами — сугубо женское имя, от которого так и разит всякими нежностями. А я не сказать, что весь такой из себя нежный. Поэтому либо Хами-Хами, либо вообще никак.
— А разве твоё имя не… Ну, ты понял, да? — Пракси старался мягко намекнуть. — Слушай, сейчас может быть немного больно, но ведь это женское имя, что просто повторяется.
Старика будто бабушкой назвали. Это был тот редкий случай, когда Пракси пожалел о том, что ляпнул. Шутки в глазах этого старикана не было. О, да так смотрят перед тем, как собираются дать по морде. Хами-Хами бы точно не гнушался врезать разок, скажи Пракси ещё чего лишнего.
— Я тебя, щенок, шандарахну книгой по башке или кину что. Это не шутки.
— А. Хами-Хами, усёк. Проще простого же.
— Точно усёк?
— Сто процентов. Сто из ста.
— Раз усёк, то славно, — успокоился тот. — Теперь избавь меня от своего присутствия и дай покопаться в книгах. Я позову.
Пракси аккуратно прикрыл дверь и оставил старика наедине с собой. Коронные бутерброды с мёдом так и манили.
* * *
Портрет той девочки, что была похожа на сестру Пракси, висел в гостиной. Парень вальяжно лежал на кресле и всматривался. Причёска в форме шапочки всегда ассоциировалась у него с детьми. Было в этом что-то милое, совершенно не идущее, на его скромный взгляд, взрослым людям. Малышке на портрете она подходила и делала её милее обычных детей. Уши были закрыты волосами, которые у самых плеч начинали виться. Девочка на портрете скромно улыбалась и в то же время чуть заметно нахмурилась. От внезапного громкого звука Пракси чуть не потерял равновесие.
— Да-да-да! — Дедуля на взводе залетел в комнату. — Сошлось, у меня всё сошлось! Смотри, малец! Только ради Постигающего, помалкивай и не перебивай.
Ледяной за считаные секунды уселся ровно. Дело того стоило.
Хами принялся быстро рисовать равнобедренный треугольник, направленный углом вниз.
— Мы, значица, не до конца его поняли, этого молчуна. Вот этот символ — только начало. — Старик нарисовал А внизу головы, как и описывал Пракси. — Ты нашёл правильное существо, а вот этот символ — начало магического слова у древних народов. Я так понимаю парень болеет, может быть, серьёзно, может, нет — не суть. Суть в том, что он не может себя вылечить и попросил помощи у тебя.
Он несколько раз сильно ткнул грифелем в треугольник.
— Просил тебя написать продолжение, а не пить краску, касатик. Сам он по каким-то причинам либо забыл, либо просто не может это сделать. Может, не умеет, может, ещё что. Но нам нужно вылечить этого красавчика.
— О, это я его так назвал, — подчеркнул собеседник. — Красавчиком.
— Из-за того, что это слово встречается только в старинных книгах, я не знаю, как оно читается, но знаю, как оно пишется. Полностью.
— Это слово может вылечить сыпь?
— По поверьям, это заклинание может вылечить всё.
— Как всё?
— Любую болезнь.
— Ну не-е-ет, — голос перелился из солидарного в осуждающий. — Даже звучит странно. Сороконожка знает всё на свете, магическое слово лечит что угодно — ну как это? Не нужно всё возводить в этот вот… абсолют! Иначе можно ходить и кричать это слово всем больным.
— Ан нет, не тут-то было. Это слово, понимаешь ли, из тех, которые сами выбирают — появляться ли человеку, вылетать из его пустой головы или нет. Ну, и всё в таком духе. На этом же и строится природа заклинаний.
— На лечении?
— На игре с носителем! — ворчливо гаркнул старик, отгоняя надоедливую муху, что кружила около него. — Ты можешь его ни с того ни с сего забыть, потерять книгу, где оно есть, не заметить, как выпадает из кармана листок, где оно было записано. Настоящие заклинания, знаешь ли, помогают до поры до времени. И ни о каком бессмертии речь не идёт. Они просто не дадут тебе сделать это и вокруг пальца обведут только так, если захотят.
— Ещё и захотят? То есть они вроде как… — Пракси уже прекрасно понимал, что ответит старик, и меньше всего хотел слышать то, что вот-вот должен был услышать. — А-ля живые?
— Совершенно точно.
— Ну, тогда всё, увольте.
— Почему же?
— Слишком много живых вещей вокруг. Люди живые, зверушки вот эти кляксовные в лесу живые, все эти анвальты в Каракатице живые, да и знания, как мне рассказал один друг, тоже могут быть живыми. Теперь ещё и слова.
— Но всё так, касатик! Живого вокруг куда больше, чем тебе кажется, и ничего ты с этим не сделаешь.
— А ещё моя подруга… — Пракси прогнал муху, что села на него. — Я с ней, кстати, приходил сюда. Она была в зелёном флайо, чуть пониже меня, если помнишь. Не суть. Так вот, она думает, что аромат — это тоже живая форма чего-то там внутри человека.
— Всё может быть, — пожал плечами тот.
— И линии на руках — она считает, что они могут предопределять судьбу. И что звёзды складываются в картины в разные времена года и предсказывают будущее каждого человека.
Хами-Хами посмотрел на Пракси ровно так же, как и тот на старика. Это было ровно три секунды, но они друг друга прекрасно поняли.
— Перебор.
— Да.
— Это уже слишком.
— Однозначно.
Они многократно кивнули друг другу, будто соглашаясь, что у всего есть свой предел.
— Хотя ты знаешь, если подумать, то это она…
— Цыц парень, не забалтывай меня. У тебя есть задача — проверить, прав я или нет. Поэтому ближе к делу.
— Я слушаю.
— Когда Красавчик даст тебе краску — вот что тебе нужно будет написать на его лице. Точно в такой последовательности. Запоминай.
Старик медленно выводил каждый символ, и Пракси запоминал каждую палочку, каждый наклон. Над первым символом А рисовался точно такой, а рядом ещё один. И к каждой строчке выше прибавлялся один знак, пока, наконец, не образовалось то, так называемое “заклинание”, о котором говорил Хами-Хами. Ничего сложного, ведь многие символы повторялись.
— Заметь, касатик, не знаю, кто дал Красавчику треугольную голову, может, он сам так накудесил…
— Да. Я вижу. Будь у него голова другой формы…
— Ничего бы не вышло, совершенно точно. У этого заклинания есть чёткая форма. Треугольная, как ты понял.
— Рано говорить. Вот получится, тогда посмотрим.
— Нет-нет, ты не понял. Если бы не треугольная голова, можно было не пытаться. Есть вещи, которым положено быть на своих местах, и это одна из них. А теперь иди, парень. Возьми лист, где я записал, и держи в руках до самой Каракатицы. Ни за что не отпускай.
Пракси кивнул, помахал рукой, чтобы прогнать муху, и вчитался в листик. Пытался запомнить на всякий случай, если вдруг что произойдёт. Он уже верил и в удар молнии, и в то, что эта молния тоже будет живой, и что у радуги над головой тоже бьётся сердце, и что… линии на руках могут предугадывать судьбу. Нет, ну это перебор даже
для такого места, как Чёрная Каракатица. Лучше уж остановиться на радуге с сердцем.
— Хорошо-хорошо. А ты со мной не пойдёшь? Просто для подстраховки.
— Нет-нет, вот хоть в пропасть бегом, но в эту дыру мне вход воспрещён.
— Да твои уши там никто и не заметит. Или просто боязно, старик?
Хами-Хами не отвечал дерзостью и в его глазах действительно блеснули нотки испуга.
— Боязно, касатик. А знаешь, от чего мне боязно?
— От… — промямлил Пракси, но так и не додумался ни до чего более дельного. — От?..
— От тамошнего бармена. Меня уж когда эта щипалка гадкая прокляла, так я с концами отчаялся. И вышло так, что я немножко своровал бочку одной вкуснятины, чтоб забыться.
— Случайно не “скоростью света” называется?
— Ой, да я б знал, как она называется — легче жить не стало бы. Прозрачная такая, почти невидимая. Слышал от анвальтов, мол, прийти в себя поможет. И настроение поднимет. Я как-то один раз глоточек сделал, просто попробовать.
— И что, плавал, танцевал?
— В тот раз да, совсем немного.
— Значит, точно скорость света. А с этим разом что не так?
— Не донёс. Тамошний наливайщик как завидел это, так превратился в зверечеловека и рванул по моим следам. Я ж почему от тебя сначала убегал? Думал, это он унюхал, и всё, своё я отжил. Такие просто так не прощают. Бегает он быстро да на четвереньках, потому далеко с бочищей убежать не получилось. Должен был разодрать меня, да разодрал бочку. Я брызнул на него зельем, а потом дал дёру такого, что… А, гляди, я понял, чего скоростью света называется. Я и правда бежал как ужаленный во всевозможные места. Видит Постигающий, возвращаться я не буду, даже если сам немым стану.
— Это что получается? — рассмеялся Пракси. — Мало того, что какое-то неведомое варево создаёшь и в одиночку по дикому лесу ходишь, так ещё и бочки воруешь?
— Конечно, я же настоящий колдун, а не голубь общипанный. Я должен уметь вертеться и, главное, вертеть другими.
— Нет, ну вот… и правда колдун? Тот, кто колдует, правильно?
— Он самый.
— Я-то, пустая башка, думал, что представители Вездесущих совсем немного… другие. Ну, знаешь, просвещённая личность, образец морали и человек-солнышко. Колдун — это как-то…
— А что ты против колдунов имеешь?
— Они разве не… — Он старался подбирать слова дабы снова старик не начал ворчать. — Довольно жуткие и злобные ребята? Всякие привороты, проклятия, всё такое. Нет, я просто спрашиваю. Недаром же про вас всякие гадости говорят, а? Мол, то истреплет тело, то опустошит, ведь колдуну нет дела до чужой души. Неспроста взялось, я уверен.
— Не знаю, кто так говорит.
— Да все поголовно!
— Ты это сам себе напридумывал, парень. Я своими зельями лечу болезни. Иногда колдую и даю человеку нужные ему чувства, если от этого никто не пострадает. А ещё знаю очень сложные ритуалы, умею подбирать подходящие моменты для общения с Постигающим и разбираюсь в атрибутике. Этого хватает. Потому-то я и стал старостой. Ну и характер у меня… — Он замахнулся ладошкой и хорошенько втащил по жирной-жирной мухе, что уже порядком успела надоесть. — Прорывной, дрянцо ты такое!
Муха буквально взорвалась от силы удара. Хами-Хами вытер ошмётки о флайо и одобрительно посмотрел на не совсем чистую руку.
— Ты не отвлекайся. Перечитай ещё раз. Запомни. Возьми лист с собой. Но сделай всё правильно, очень тебя прошу.
— Сделаю, — зевнул парень. — Ой как сделаю, чесслово.
Эстер зачем-то постучала в дверь, прежде чем войти в Чёрную Каракатицу. Внутри её сразу встретил тот, за кем она и пришла. Больше встречать было практически некому.
— Здравствуй! Ты садись, садись, — махнул рукой Говорит, Видит и Прикасается, после чего тут же всучил ей в руки зонтик. — Садись, veon’laq.
— А где все? — машинально подняв зонт, спросила Эстер.
Она осмотрелась по сторонам — посетителей почти не было, по крайней мере, на первом этаже. Здесь сидел только тот, кого она искала, деревянная кукла и заснувший парень-мясная-голова. Будто внеплановый выходной случился.
— Да так, внеплановый выходной случился.
Он произнёс это, раскрыл свой зонт, и через секунду-другую раздался звук капающего дождя. Капля попала на палец.
— Ничего себе. Дождь пошёл сквозь крышу? Как это так?
— Случается. Когда это место строили, то строили и крышу, логично же?
— Ну конечно.
— Ну, так вот. С визуальным эффектом, так сказать, справились, а про тактильный забыли. Вот и протекает. По правде, не знаю, может ли на вашем языке протекать то, чего в принципе нет. Вода протекает из треснутой колбы, если нет никакой треснутой колбы, но ты её упорно видишь?
— Я думаю… Мистер, я ведь всё равно вас не переговорю. Поэтому не знаю.
— Ты прости, девочка! — извиняясь, воскликнул собеседник. — Я не хотел запутать. Просто все попрятались, пока дождь не кончится. Тут, знаешь ли, некоторые очень быстро сыреют под водой, некоторые плавятся, а некоторые просто не любят, когда волосы мокрые. Я вот его жуть как люблю, но подумал, что тебе тоже может не понравиться. Поэтому и поделился зонтиком, но на всех не запасёшься. А ведь даже, представь себе, не спросил, как ты к нему относишься. Как, в самом деле?
— К дождю? Очень положительно, даже если он холодный. Хотя я больше люблю осенний дождь, чуть холоднее этого. Но, в любом случае, у него есть свой неповторимый запах и чары.
— Это действительно так. — Тот слушал внимательно да с таким серьёзным лицом, что не верилось. — Я просто часто встречаю людей, которые думают, что дождь — очень избитый спутник. Чуть какая драма — дождь. Важный момент? Дождь. Признание? Дождь! Мол, он всем надоел и уже не удивляет. Думал, что ты тоже так считаешь. Признаться, это бы меня слегка расстроило.
— Странные вам люди попадались. Дождь — он всегда разный.
— Да! — загорелся собеседник. — Их столько, ох… столько, что люди не представляют. Дождь для полей, дождь-надрыв, дождь-эйфория и дождь-романтика, дождь-печаль…
— Дождь-трагедия, наверно.
— О, да, и такой есть! Дождь-начало и дождь-окончание, дождь-потоп и щекотка, дождь-просто-дождь, дождь-что-там-ещё?.. Не важно. Суть в чём — его так много, и он такой разный, что каждое его проявление — это соединение с кое-чем очень важным, в том числе и для человека. Сотни разных видов, а уже не первый человек мне говорит: “Дождь — это просто дождь. Вода капает с неба, и всё тут”. Но нет, Lenqu’ Ameq’. Это не так.
— Да уж. Я бы на его месте, знаете, сорвалась. И перестала лить, тогда бы посмотрели, кто соскучится быстрее.
— Я знаю пару пустынь как раз из-за таких выходок. Дожди просто отказались там лить. Но это было далеко отсюда. Не знаю как здесь. Тебе спасибо, что выслушала. И знаешь, обрадовала меня ответом.
Он улыбнулся так, как улыбается только тот, кто говорит, видит и прикасается, а потом чуть отклонил зонт назад.
— Так что же ты, пришла поболтать? Задать вопросы? Выпить?
— Скорее всего, второе. Знаете, у меня чувство что мне ещё далеко, чтобы говорить с вами на равных, а уж тем более пить. То ли дело спрашивать и доставать — это я умею.
— Доставай-доставай. Сегодня не то чтобы хотелось кому-то пудрить голову.
— У вас это спонтанное? Сегодня никого не мучаете, но завтра отыграетесь на ком-то другом сполна?
— Именно так! Знаешь, а мне вот нравятся твои эти маленькие наблюдения. Очень часто в важных вещах метишь в точку.
— Раз уж у вас хорошее настроение, может, и где мне свой ответ искать, подскажете?
— Конечно, — гордо ответил тот. — На вершине утёса.
— А других вариантов нет?
— Конечно есть. У вас, ребята, целая уйма способов найти правильный ответ. А у тебя других вопросов нет?
— Есть.
— Тогда давай к ним. Touche.
— Так… Хорошо-хорошо. Но это, знаете, немного неприличные вопросы. Я могу представить, насколько это личным может оказаться и… Вы не принимайте на свой счёт, очень вас прошу. Они кошмарно банальные, по крайней мере, для вас. — Эстер чуть наклонила зонт, чтобы не смотреть глаза в глаза. — Вы мне скажите, вы же не совсем?..
— “Не совсем”?..
— Ну… Сами понимаете.
— Вовсе нет.
— Не совсем человек? — Эстер почему-то даже перед ним хотелось сгореть со стыда.
— Ах вот оно что! — голос собеседника зазвучал ещё бодрее. — Что я тут могу тебе сказать, маленькая fröken? Как и в тебе, внутри меня целый ворох органов, которые сжимаются и что-то там делают. Но всё дело в понимании. Его я найти пока не могу. Неплохо говорю на всех существующих языках, это я тебе уже говорил. Вот только этого оказалось слишком мало, чтобы достичь понимания с человеком. Буквально, маленькая miss. Речь о чём — я знаю все слова, но совершенно не понимаю, о чём говорит большинство людей. А хочу, знала бы ты, как сильно хочу! Так что, если единственное моё сходство с тобой — это комок органов и разговор на понятном тебе языке, какой же я тогда человек?
— Но мы же друг друга более или менее понимаем? С натяжкой, но общаемся ведь.
— Это потому, что я даже не начинаю разговор с теми, кто меня не поймёт. Твой друг-ледышка тоже смекает, ему просто нужно было время. Вы стараетесь, и поэтому стараюсь я. А знала бы ты со ско́льким количеством людей я пытался завязать разговор… — Мистер досадно хохотнул. — Если бы ты только знала.
— Знаете, мне эти слова приятны. Хоть вы и наверняка считаете, что здесь нет никаких комплиментов, а одни лишь сухие факты. Разрешите задать вам ещё один элементарный вопрос — кто же вы? Даже нет, извините. Не так. Говорит, Видит и Прикасается — это кто?
— Это я. А я — это тот, кто Говорит, Видит и Прикасается. Такой вот у меня ответ. Но назови меня сущностью из далёкой земли, если тебе будет легче. В целом, такое утверждение имеет право на существование.
— И все эти существа — они тоже сущности?
— Совершенно так.
— Но вы ведь не всегда были таким, как сейчас? Это ваш способ быть похожим на нас. И все эти существа — у них ведь не всегда были эти тела?
Мужчина отодвинул зонт и вопросительно, с каким-то даже подозрением посмотрел на неё.
— Я это спрашиваю не просто так, вы не подумайте. Просто хочется знать, есть ли возможность вам изменить тело. Потому что мне кажется, что многие здесь хотели бы быть более похожими на людей, чем… сейчас.
— О, так уж бывает. Некоторые из нас хорошо всё продумали и стали похожими на людей хоть внешне. А кто-то нет. Кому-то не повезло. Кто-то жертва обстоятельств. Кто-то сбросил мысль с обрыва в самый неподходящий момент.
— Я понимаю. Но есть же шанс исправить ошибку? Вы-то должны знать. Если нет, то так и скажите, я вам поверю. Но если вдруг…
— Есть. Ну конечно есть, просто они не могут. Они все трусы, эти существа здесь. В большинстве своём, конечно. Знаешь, физическая форма для нас всех была большим испытанием, каждый представлял себя немыслимым красавцем и человечнее самого человека. А в конце концов топят себя в слезах в самом настоящем смысле этого слова. Надломлены до неузнаваемости. Тебе кого-то из них стало жаль, сердобольная моя?
— Что-то вроде того… — с грустью призналась Эстер. — Знаете то существо, что плачет за столиком?
— А, ха! Только и делает, что рыдает и воет о своей пассии. Бросай ты, cariño, это не то, чем стоит забивать голову.
— Вот вы не правы, знаете ли! — настойчиво начала Эстер, а потом спокойнее продолжила: — Извините. Просто я его прекрасно понимаю. Знаете, может, это вы нас не можете понять, но не потому, что плохой, а просто у вас в голове совсем другой мир. И вас нельзя за это винить.
— Тебе бы с собой разобраться.
— Обязательно. Обещаю, обязательно разберусь. Но позже. Так что, поможете мне?
Лицо собеседника стало таким хитро-задумчивым, что Эстер гадала: он уже знает ответ и тянет время или правда есть что-то, на что он может ответить: “Я не знаю”? Он будто думал, думал, а потом принял решение явно в пользу Эстер.
— Давай скажу то, что вообще говорить не м-м-м… Не этично. Не положено, так скажем.
— Давайте, конечно. Я никому не скажу.
— Ладно, тогда на пальцах и с начала, милая. Когда все эти ребята выбирали себе тело, это было похоже на что-то вроде разумного солнечного зайчика, которому дали одно желание. Да, считаю это идеальным примером. Солнечный зайчик выбирает себе ту форму, которую представит. Но что мы видим? Большинство местных немного не сходятся с вашими представлениями о виде человека, да?
Он задорно рассмеялся и даже отодвинул зонтик в сторону, из-за чего несколько капель попали на него.
— Здесь было важно сформировать желание. А когда знаний об этом мире — дырка от бублика, то и сам становишься нолём без палочки. Но ведь всем им поскорее да поскорее.
— А вы настолько хорошо знали, что представлять? Вы же полностью точь-в-точь человек.
— Дорогая, я немного другой случай. Я был собой, собой и остаюсь поныне. Никаких других “но” здесь нет.
—Поняла, тогда не будем о вас. Кто им дал это желание? Это же надо, да? Дать каждому по желанию, чтобы создать физическое тело.
— Slečna. — Он всем видом дал понять, что она задаёт не те вопросы. — Давай всё же насчёт твоего друга.
— Слушаю.
— Попробуй молнию.
— Молнию?
— Да. — Тот неожиданно достал две непонятно откуда взявшиеся карты и положил на стол.
Одна была пустая, другая с рисунком человеческого глаза. И когда собеседник провёл белой перчаткой по рисунку, тот будто прилип к указательному пальцу. Затем хитрюга тронул вторую, изначально пустую карту, и рисунок глаза лёг идеально, словно масло намазали на хлеб.
— Вот так она делает. Молния. Но тебе понадобятся две карты, понимаешь, о чём я?
— Вездесущие, — охнула Эстер. — Понимаю. Я правда вас понимаю!
Говорит, Видит и Прикасается подмигнул ей, затем щёлкнул пальцами, и дождь прекратился.
— Рад был помочь, милая. Прячь зонт.
— Спасибо. — Момент, и барабанящий звук прекратился. — А как это вы… остановили дождь? Это же ваших рук дело, да?
— Отчасти. По секрету говоря, иногда мне нужен разгрузочный день, без гула, шума и песен. Но не прогонять же мне всех их из дома, в конце концов? Старина дождь — лучшее решение. Почему-то многих он пугает.
— Выходит, вы ещё и погодой управляете?
— Нет, ни в коем случае. Выручаем друг друга по старой дружбе, только и всего. Но погода не подчиняется мне, а я не подчиняюсь ей. Как вы с твоим бурчащим другом. Думаю, тебе сложно в это поверить, но правда останется правдой.
— Почему же? У меня есть близкий человек, и он тоже может вызывать дождь, если захочет. Она однажды мне показала это.
— Прямо-таки обычный человек? — лукаво протянул тот.
— Да, точно вам говорю, — Эстер начала с восторгом, но буквально за пару секунд приуныла. — Знаете, мне вот в последнее время кажется, что будь она на моём месте, давно бы уже всё разгадала. У неё хорошо получается находить нужные вещи и общаться с погодой. Замечательная, вы бы только видели. Она бы и молнию осилила, поверьте мне.
— Любопытная личность. Про людей, которым настолько близка природа, я не слышал.
— Да. Вообще она должна была сюда поехать, но у неё не получилось. Представляете, как бы это быстро решилось, если бы всё пошло так, как должно было пойти?
— Смутно. У людей кто-то диктует, как должно пойти, милая? Ты мне только скажи, я с ним потолкую и расскажу о естественном ходе вещей.
Эстер задумалась и не ответила, а только цокнула языком. Говорит, Видит и Прикасается успокаивающе погладил её по предплечью, и эта его улыбка уже не казалась такой уж коварной.
— Иногда смотри на вещи без задних мыслей, я тебя прошу. Ты будь собой, верь в то, во что веришь, но не давай цифрам, линиям и созвездиям играть с твоим будущим. А то выходит так, что они ведут тебя за собой. А ты ведёшься, чудо этакое.
— Да, — смутилась Эстер. — Только иногда.
— Делай всё так, чтобы в итоге можно было сказать: “Miskuzi, я делала что могла, но и жить не забывала”. — Он пожал плечами. — Так что не зацикливайся на цветке, девочка. И на своей близкой подруге, и на плаксе-ластике тоже особо не зацикливайся. Цветок не вечен, твоя подруга осталась дома, а из уродца ну какой красавец может выйти?
— А знаете что?! У меня ведь… — Эстер резко подскочила. — Я… Я… Мне уже нужно бежать! Извините, что так грубо и резко.
— Ладно-ладно, я не хотел так называть твоего друга. Он не урод. Лишь слегка безобразный, так подойдёт?
— Да нет, всё не так. Вы сказали о цветке, и мне пришла в голову мысль. Но всё скоро закроется, поэтому нужно спешить.
— Пожалуйста.
— А вы — замечательный, — задвигая стул протараторила Эстер. — Спасибо огромное за приятные слова. Я бы хотела как-то с вами вот так просто посидеть и поговорить, без вопросов и ответов, а просто как обычный человек с тем, кто Говорит, Видит и Прикасается. Вы, конечно, кошмарно приятный собеседник.
— Sui Generis, — благодарно кивнул собеседник, но удостоился лишь полного непонимания в ответ. — Я хотел сказать ná. То есть athof! Э… oeí? Ай-й-й, опять не тот язык! Конечно, конечно, говорю, посидим. Куда же мы денемся?
Праздник в семи цветах: День 4. Часть 2
Пракси чуть ли не залетел внутрь Каракатицы. Настрой этого места напрочь отличался от того, что кипел в нём обычно. Он спешил, бежал так, что спотыкался, и хотел обогнать каждую секунду. В Каракатице сейчас было плавным буквально всё, даже звуки. Парень только первые пару секунд мчался к лестнице, но потом осмотрелся.
Она пела так, что не разберёшь, правда. Наверно никто, даже самые несуразно выглядящие завсегдатаи этого места не могли понять, о чём эта песня. Но почему-то же они стояли и смотрели на сцену? Пракси, как и их, уносил за собой ветерок, что проникал даже в самые горячие головы. Поэтому парень остановился — не до Красавчика было. Не до его головы и, признаться, не до его здоровья.
Возникло ощущение, что когда эта девушка в разноцветном платьице поёт, сам Пракси чувствует себя старше и, что ли, сильнее. Для этого и были эти песни. Чтобы избитый и заплёванный судьбой бродяга хоть на минуту зашёл сюда. С кровоточащими ступнями, глубокими порезами или вовсе без них. Приполз из этой рычащей наружности и сел на стул отдохнуть. На эти неописуемо приятные несколько минут. Там дальше, за стенами, которые рано или поздно придётся покинуть, целый мир. Для кого-то крайне враждебный, для кого-то непонятный, а для кого-то попросту очень большой. Но всего пары таких песен хватает каждому. Хватает, чтобы были силы снова ступить за порог.
И Пракси не то чтобы был любителем волшебства, но в это его проявление нырнул с головой. Словно в полусвете самые далёкие друг от друга существа держатся за одни звуки. А когда света прибавилось, атмосфера начала рассеиваться. Так быстро, всего за несколько секунд. Шум вернулся, и вот она — старая добрая Чёрная Каракатица, к которой Пракси привык. И никак даже сам себе не докажешь, что только что было совсем иначе.
Прежде чем подняться, парень засмотрелся на бармена. Ну точно обыкновенный человек, если не считать, что усы и брови медленно шевелились. Вспомнилось, что говорил о нём старик Хами-Хами. Пракси в жизни бы не догадался, что в этом флегматике прячется что-то ещё. Стои́т себе, хмурится, чуть суетится, но разливает напитки — ничего такого, что напоминало бы в нём монстра. Настоящий динамит в фантике из-под конфеты. Рядом сидел деревяшка с вертящейся головой и трое тех странных пижонов в колпаках. Не интересно.
На втором этаже помимо отдыхающего Красавчика ещё и спала милашка-змея Кельхи, имя которой Пракси почему-то запомнил. Она обняла себя руками и упёрлась головой о стенку, выпрямив ноги. Не дрожала, но казалось, что ей даже во сне холодно.
Красавчик со своей огромной головищей сидел, подперев, если так можно выразиться, щёку. То ли засмотрелся куда-то без глаз, то ли ещё что, но вид у него был скучающий. На грязном столе находились пиала с краской, надкусанный бутерброд и перевёрнутый чайник. Пракси уселся прямо перед собеседником и поздоровался.
— Не зашёл тебе бутерброд, да?
Красавчик отрицательно помотал головой.
— Не представляешь, насколько я вкусные ел. Как-нибудь принесу. На. Сделай то, что делал и в тот раз. Я понял, что это не нужно пить.
Парень придвинул пиалу и треугольноголовый вяло мокнул свои пальцы, а затем написал внизу своего лица.
А
Пракси продолжил, стараясь не подглядывать и даже не вынимать бумажку из кармана. Он мокнул свои пальцы в краску и аккуратно, но очень медленно выводил символы. Вот прилипла к нему мысль, что если он подсмотрит, то вся потенциальная магия, если от неё вообще хоть что-то было, пропадёт. И пусть Хами-Хами об этом даже не обмолвился, Пракси не хотел рисковать. Рисовал А, потом B, R и так все символы, вплоть до последнего. Теперь треугольное лицо было исписано ярко-красными буквами от самого подбородка и до верхушки лба.
A B R A C A D A B R A
A B R A C A D A B R
A B R A C A D A B
A B R A C A D A
A B R A C A D
A B R A C A
A B R A C
A B R A
A B R
A B
А
Только Пракси дописал последнюю букву, как услышал резкий вздох Красавчика. Такой жадный, будто он часами здесь сидел и не мог набрать воздух. Сыпь на его теле начала не пропадать, а стекать на пол, словно была очень правдоподобно нарисована чернилами. Бедолага держал руки перед своим странным лицом и, кажется, видел, что они здоровы. Сам Пракси не нашёл что сказать — даже простейшая фразочка не лезла в голову. Он просто наблюдал.
А потом прозвучал такой же громкий выдох, и Красавчик начал трясти головой. Быстрее и быстрее, пока её силуэт не размылся, и она не начала стекать на пол, в ту же лужу, куда стекла сыпь.
— С этого момента я верю вообще во всё, — сам себя заверил парень. — Во всё. Эй, ты в порядке, уважаемый?
Люди с таким лицом никак, даже теоретически не могли быть в порядке. Что раньше, что сейчас — одно другого не лучше. Мясная треугольная голова стекла вниз, и теперь у Красавчика была тяжёлая каменная голова квадратной формы. Правда тяжёлая, потому что она грохнулась на стол, и бедолага, видать, даже поднять её не мог. Всё, на что его хватило, — показать кулак и отогнуть большой палец в сторону, показывая, что всё отлично.
— Ты меня слышишь, дружище?
Тот на ощупь мокнул пальцы в краску и нарисовал на столе плюс.
— Ты можешь говорить?
Минус.
— Что мне с тобой дальше делать? У меня чувство, что мне что-то подсыпали в бутерброды. Как я могу помочь, уважаемый?
Тот нарисовал знак вопроса и стрелочку, указывающую на его каменную голову.
— Вот же, вот твоя голова.
Минус в ответ. Тогда он нарисовал некрасивый квадрат и в центре поставил знак вопроса.
— Так… Я тебе сделал хуже?
В ответ рисунок с минусом и знаком восклицания, а потом простейшая мордашка, что улыбалась.
— Тогда, дружище, я вернусь. Вернусь как можно быстрее, потому что я тебя не понимаю. Но мы что-то придумаем. Только без обид! — уже с лестницы крикнул Пракси. — Ты, главное, никуда не уходи!
В несколько прыжков оказался уже на первом этаже, а затем вернулся. Буквально на секунду. Снял с себя флайо и накрыл Кельхи, что явно заблудилась в снежных холодных снах. Должно было хоть немного помочь. Обратно до лестницы он дошёл тихо, чтобы не разбудить.
И затем вылетел из Каракатицы так же быстро, как залетел сюда. Он создал комету, чтобы не бежать на своих двоих, а мчаться на ледяной стихии. Но не к старику. Это бы затянулось, Пракси это понимал. Из хижины в Чёрную Каракатицу, а потом наоборот. Сейчас он волновался о кое-ком ещё даже больше, чем о Красавчике.
Тёплая вода с лимоном помогала ей настроиться на нужную волну. Особенно хорошо она действует на голодный желудок, между прочим. Поэтому Эстер выпила целых две колбы, чтобы настроиться с двойной силой и стать вдвойне здоровее.
Не зря ведь она полвечера провела на рынке в поисках нужной подсказки. И теперь, когда водица выпита, руки согреты, а сон может немного подождать — самое время. Главное — сосредоточиться.
— Ты! Ах ты, Эст… — с порога сказал запыханный Пракси. — Ты здесь! Хорошо! Просто сокровище какое-то!
— Я? — она была всё ещё ошарашена резким появлением своего друга. — Или какое сокровище?
— Ты, конечно, ты! Я пришёл проверить что ты в порядке. И сказать, чтобы ты не переживала, что я где-то там ошиваюсь. Я расследую одну срочную штуку.
— Спасибо. Я знаю, что ты себя в обиду не дашь, но так мне ещё спокойнее.
— Я тх-х-х… само собой. Тебя-то никто не обижал?
— Нет. Да и не так-то просто это сделать.
— А ты, что, — Пракси посмотрел за плечо на расстеленную кровать, — целый день валяешься и бездельничаешь, гляжу?
— Ой, да куда там? — она устало вздохнула. — Тоже свои приключения.
— У меня всё завертелось точно так, как ты и советовала. Насчёт нашего хитрюги, помнишь? А ещё ярмарка, да! Вот с ярмаркой ты вообще умница. Не зря, ой не зря.
— Но это ведь мадам Жеж тебе предсказала, ты забыл?
— Нет-нет-нет, — замотал головой тот. — Повёл меня к ней кто? То-то же. Твоё шестое чувство — это клад какой-то. Самый настоящий, говорю тебе.
— Интуиция передаёт тебе спасибо. А ты вчера ночевал у… Ну… — Эстер была уверена, что начинает краснеть, потому чуть опустила голову. — Ты нашёл девушку здесь, которая тебе нравится, правильно?
— Да! — расхохотался Пракси. — Знала бы ты, как быстро я привык к её слипшимся седым волосам и тошнотной еде. А как она сочно плюёт на землю, эх, Эстер. Вот есть дамы, которые сразу проникают в сердце.
А в голове, если честно, вырисовывалась не самая воспитанная и симпатичная леди (хотя это сугубо личное дело, разумеется). Нет, и ведь дело даже не в красоте и манерах. Но ведь Пракси не из таких, чтоб его сердце завоёвывала какая-то… Не сказать что простачка, но какая уважающая себя девушка будет так себя вести?
— Ладно, да, у тебя с этим туго, я забыл. На самом деле это тот старик, который сделал нам бутерброды и указал дорогу к Каракатице, представляешь?
— О, мне он показался чудаковатым.
— Есть такое. Но это сам Хами-Хами Кубиданох.
— Староста?!
— Он-он.
— Нашёлся! Так нужно Инхи рассказать, нужно…
— Нет-нет-нет, притормози. — Друг положил ей руки на плечи. — Здесь доверься мне, я тебя очень прошу. Всё сделаю сам, а ты молчи. Не нужно ходить к Инхи, и вообще ничего не нужно, что связано со стариком, ладно? Пообещай.
— Хорошо. Я тебе доверяю.
— Спасибо. Мы с Хами-Хами сразу нашли общий язык. Долгая история, в общем, но я очень хочу тебе рассказать, как побольше времени будет. Пока мы разгадываем одну загадку.
— Успешно?
Пракси почему-то не сразу ответил. Он схватился за голову — очень редкий способ выразить эмоции для него. И, в конце концов, будто вместо целого потока образов и слов он худо-бедно смог ограничиться всего одним:
— Да.
— Тогда это замечательно.
— Столько всего странного происходит. Я вроде ничего не понимал, но в один момент как въехал.
— Въехал — в смысле до тебя дошло или ты в кого-то врезался?
— Въехал — в смысле я догнал.
— Кого?
— В смысле выкупил.
— Выкупил откуда?
— В смысле врубился.
— Как свет?
— Нет. В смысле усёк. Эстер, ты совсем?..
— Да шутки это всё! — она гордилась тем, что у неё получилось запутать его. — Конечно, я сразу поняла.
— И мы пока постоянно сидим и разгадываем загадки. Странные, признаться. Рад, что ты в порядке. А! Еда и всё такое есть?
— Конечно. Мне же не двенадцать, если нужно будет, и приготовить могу. Я часто хозяйке помогаю что-то состряпать.
— А тебе, что, уже правда не двенадцать? Ну и летит же время. У тебя как успехи?
— Вполне сносно, — она взволнованно сглотнула.
— Разгадала секрет цветка?
— Я когда разгадаю, то скажу.
Эстер почему-то стало невероятно стыдно, и она даже взгляд опустила. Оставалось надеяться, что не покраснела, как божья коровка, и не выдала своей неловкости. Разгадка пока была на приличном расстоянии, как, собственно, и вчера, и за день до этого. Но этой ночью всё могло измениться.
— Да, не сомневаюсь, — ухмыльнулся Пракси. — Не сомневаюсь. Тогда я побежал к старику — будем разгадывать идиотские загадки, которые невесть кто невесть зачем придумал. Снов под покровом тебе[1].
— Спасибо большое. И тебе.
Пракси хоть категорически не любил все эти нежности, но перед прощанием обнял Эстер. Её голова разрывалась от вопроса, понял ли он, что на самом деле всё не так хорошо. И было ли его “не сомневаюсь” взаправду, или очередная ирония, которую он с Хлоей приплетает с поводом и без? Не спрашивать же о таком напрямую, в конце концов.
С другой стороны, ей было приятно от объятий. Она была человеком очень тактильным и почему-то всегда считала это совершенно положительной чертой, нежели просто нейтральным бесцветным фактом. При простом касании чуть больше вещей становятся на свои места, а при искреннем объятии близкого человека так и вовсе на сердце становится проще, какую бы катастрофу ни сулил следующий день.
И уже когда Пракси умчался, Эстер осталась один на один с книгой, которая могла приблизить к разгадке уже её саму. Сразу после разговора с хитрюгой в Каракатице, Эстер рванула к мадам Жеж, но на этот раз та не смогла помочь. Сколько флажков она не тянула, как долго её ладони не рассматривали и не смотрели на звёздную вуаль, это не помогло. Мадам Жеж просто не знала, что это за цветок, потому Эстер решила обратиться к более приземлённому способу и приобрела по-настоящему толстенную книгу, в которой можно было найти всё. То есть вообще всё, что связано с цветами, в прямом смысле этого слова. Здесь рассказывалось и о выращивании, и о символике, и о целебных свойствах.
Это был вызов самой себе, когда нужно было выложиться как следует. Эстер села за стол и начала перебирать страницы, внимательно осматривая изображения и рисунки. Лишнее, например, правила полива и ухода, она пропускала, концентрируясь на одном — найти тот же цветок, что рос там, наверху утёса, и узнать его название.
На каждого представителя того или иного семейства уходило по двадцать секунд, не больше, но уже спустя полчаса возникло ощущение, что она должна была уже пролистать все существующие цветы. На страницах с теми, что были очень уж красивыми, Эстер останавливалась чуть подольше и пыталась запомнить название. Красные, жёлтые, синие, нежно-розовые, даже прозрачные: их здесь было катастрофически много.
Она хорошо помнила, как выглядел цветок, который был ей нужен. Уже за половину книги, пролистано столько страниц, увидено столько всевозможных лепестков разных форм, но всё не то. Эстер стало смешно, что она нервничала из-за такой маленькой по факту, но в её голове катастрофически важной вещи. Пальцы, листающие страницы, начали подрагивать, а чем меньше оставалось до конца, тем сильнее был водоворот внутри.
Чудо, которого нужно было просто дождаться. Вот же он, за пару страниц до самого конца, делится своей красотой и раскрывает загадку красного цвета. А она переживала, ну что за глупышка? Вот он, вот ответ, наконец!
Эстер прокручивала эти мысли в своей голове, ожидая, что с секунды на секунду наткнётся на то, что нужно. Вот сейчас, на следующей странице! Осталось всего три разворота, но вероятность точно высока!
В книге его не было. Каждая страничка пролистывалась абсолютно осознанно, и Эстер не пропустила ни одной, в этом она была уверена. Не было цветка, и всё тут.
— Что же ты… — грустно произнесла она тому, кто её точно не слышал. — Будто растёшь втайне от всего мира.
Эстер положила книгу на полку и словила себя на мысли, что устала так, будто вспахала поле, а не просто переворачивала страницы. Её окутала лёгкая меланхолия, с которой она часто умела справиться. Вот нет ответа и нет. Гадать остаётся, может ли она сделать что-то ещё, может ли ей подсказать мистер Говорит, Видит и Прикасается и хочет ли он это сделать. Попытки заснуть по итогу привели к той самой мыслительной петле, что наутро кажется странной или вовсе забывается.
Лежала она с час, не меньше. Думала о Хлое со Скаем, о Пракси, о своём доме и родителях, которых хотела навестить. О странных существах, среди которых были и певцы, и весельчаки, и хитрецы, и…
И те, чьё сердце было растерзано обстоятельствами. Кто потерял куда больше, чем подсказки, дорогу или везение. Стоило только подумать о Слезовике, как её пронзила самая настоящая грусть. О нём Эстер не могла забыть уже третий день подряд, а сам-то он… сколько он сидит в Чёрной Каракатице и роняет свои слёзы? Каждый раз, как она заходила в кабак, было ощущение, что на Слезовика всем ровным счётом плевать. Будто ни слёз, ни всхлипов, ни болючей атмосферы вокруг него — всего этого нет.
Эстер отбросила одеяло, а энергия и уверенность прямо-таки пробрали её насквозь. Она решила действовать сейчас. Пусть не по чёткому плану, но провались она на месте, если всё, на что она способна, это просто молча сочувствовать.
Решено окончательно — нужно создать новое тело для бедняги. Совершенно нормальное бумажное тело, которым тот мог бы обзавестись, хотя бы в теории. С тростью, как Слезовик и описывал, а ещё с отпадными усами. И чтобы кожа как папье-маше, а не дешёвый ластик.
Эстер не имела привычки ходить взад-вперёд, когда всерьёз о чём-то думала, но обладала другой, чуть менее раздражающей других. Она повторяла слово “так” в огромных количествах, будто каждое из них было признаком того, что размышление идёт, и она не отлынивает от дела. Но наедине с собой можно и не сдерживаться.
Тут приходилось выбирать самую правильную стратегию. Эстер прекрасно знала о папье-маше и в детстве часто увлекалась разного рода поделками. Но сейчас было не до медитативного разрезания бумаги, монотонного процесса наслаивания и трёхдневного высыхания.
— Так… хорошо, так… А я всё равно из тебя извлеку выгоду.
Пальцы хорошенько надавили на форзац, и с помощью аромата Эстер создала острое лезвие, которым отрезала все имеющиеся страницы. Вышла целая куча материала: где-то с картинками цветов, где-то без.
А дальше по обстоятельству: что можно было сделать руками, делалось руками, но что нет — возникало и пропадало с помощью аромата. В расход шло всё ненужное, что только можно было расщепить, даже обложка и ляссе книги. В результате с помощью аромата возникла липкая, похожая на клей жидкость, а затем и пластмассовая фигура, на которую лепилась бумага. Точной формы тела в голове у Эстер не было, но она импровизировала как могла. Где могла, подправляла ароматом, где выходило — ножницами.
Измазанные в самодельном клее руки двигались уже в каком-то порыве, накладывая слой за слоем, листок за листком. Так появилась сырая форма, которую Эстер доводила до идеала со всем своим щепетильным подходом к таким делам. И когда общий вид был готов, она начала поглощать влагу. Впитывать и растворять что-то всегда было в разы легче, чем создавать. Поэтому с клеем и мокрой фигурой почти человека возиться долго не пришлось. Уже потом, когда перед ней стояла будто застывшая статуя, она начала придавать ей цвета и особенности.
И вот перед ней, почти уже под утро, был солидный джентльмен, который своим видом способен очаровать любую даму из папье-маше. Туфли его были будто лакированные, а кальсоны и шорты навевали мысль, что он из знатного бумажного рода, если такие вообще где-то водятся. Камзол и роскошная сорочка — это квинтэссенция всей его красоты. Когда Эстер наклеивала слои, то прямо посередине груди оказался листок с каким-то жёлтым цветком, название которого она не знала. Ей понравился этот вид, и теперь этот цветок красовался на его белой сорочке, придавая интересный, как ей казалось, вид. Выше — красивый воротник с вышивкой, а на голове — изысканный красно-жёлтый шапокляк (прекрасное же довершение!).
Эстер сразу вычеркнула вариант привычной эмиронской моды. Слезовик был другим, а значит, и одежду хотелось для него подобрать совершенно другую, непривычную этим местным, но способную приятно удивить и очаровать. Поэтому память сама подчеркнула всё понемногу и создала такой странный экспериментальный образ.
Лицо, конечно, не точь-в-точь человек, а лишь приблизительно. Не считая Говорит, Видит и Прикасается, той девушки на сцене и бармена, новое тело Слезовика наиболее походило на местного, который просто ещё немного не освоился. Ничего из ряда вон — ну, подумаешь, что лицо и одежда оказались чуть помяты… Любить и уважать нужно не за качество бумаги, это же очевидная очевидность.
Вот разве что рост был не таким высоким. Эстер он был по плечи, а юноши и мужчины редко имели такой рост. Редко, но имели, и именно этот симпатяга был одним из них.
Только фигурка начала обретать цвета, как Эстер окончательно поняла, что ей нравится то, что она создала. Естественно, не без изъянов, как и все-все на этой планете. Она смыла клей, избавилась от лишнего мусора, которого было не так много, легла на кровать и смотрела на новую надежду. Пусть и крохотный, но всё же шанс для бедолаги Слезовика. То ли из-за рассвета, то ли почему ещё, но даже силуэт, казалось бы, незнакомца, не пугал её. Эстер создала что-то хорошее, чем гордилась. В голову врезалась мысль, что с её-то графиком скоро положено просыпаться.
Она решила подремать, чтобы хоть немного набраться сил. В этот раз сон напугал. Перед лицом оказался цветок, который не мог нормально сформироваться. Эстер стояла на коленях, а вокруг только потресканная, высушенная земля. Ещё нераскрывшийся, он пытался не сгореть на солнце и показать оттенок своих лепестков. У него ничего не получалось. Только зелёный стебель и такого же цвета закрытые бутоны. Изнутри доносился звук, словно кто-то громко стучал в дверь. Затем дверь будто начали выламывать и громко при этом кричать. Всё это за пеленой почки, и если бы она распустилась, то Эстер бы услышала, о чём кричат. Но бутон не раскрылся, и вскоре зелёный цвет сгорел под солнцем.
______________________________________________________________________
[1] Пожелание собеседнику доброго и крепкого сна. Имеется в виду сон под покровом Вездесущих, которые бы оберегали от кошмаров и бессонницы.
Праздник в семи цветах: день 5. Часть 1
ДЕНЬ 5
— Именем себя самого нарекаю тебя умнейшим стариканом, которого я когда-либо встречал! — с порога прокричал Пракси, вваливаясь в хижину посреди ночи.
— Значит, сработало!
— Сработало? Старик, сразу большими буквами. СРАБОТАЛО.
— Молодчик. Рассказывай давай, что там было?
— Его голова… Она стекла на пол. Сейчас расскажу, как именно. Где мои тошнотики? Голодный, как чудовище какое-то.
Парень не упускал подробностей. Он любил отвлекаться и, рассказывая о Красавчике, позволял себе переключиться на рассказ о милой девушке, что спала в Каракатице. Ненадолго, просто чтобы Хами-Хами был в курсе. О не дожёванном Красавчиком бутерброде, о скрипе одной ступеньки, о бармене, который совсем не выглядел подозрительно. Много, в общем, рассказывал. Уже в самом конце речь зашла о Красавчике, но на историю о нём ушло не больше пяти минут.
* * *
— Потому что можем, — заключил старик, дослушав рассказ. — Я настоящий колдун, а ты ароматчанчик, ну разве может быть дуэт сильнее?
— Куда уж там сильнее? Как думаешь, полдела хоть сделано?
— Сложно отвечать на такие вопросы, Пракси. Ты с ним общаешься, потому тебе и виднее, — староста выглядел озадаченно. — Хочется… верить, что да.
— Ты чего засмотрелся?
— Думаю, что дальше. У меня было лекарство, и мы вылечили бедняжку. А дальше что?
Хами-Хами сел на табурет и что-то приуныл. Пракси просто задумался, и какое-то время они провели в тишине.
— Напомни, как там?
— “Тот, кто всерьёз болен, кто потерял свою суть и окончательно заблудился, на тебя даже не посмотрит”.
— Ну да. Если вылечить можно кого угодно, то помочь найти себя… В книгах может быть ответ?
— Я, понимаешь, покамест смутно представляю, что искать. Чтобы оседлать лошадь, нужна лошадь и знания. Знания-то у меня есть, только вот…
— Я понимаю. Нам нужно знать, кто именно потерял себя самого. Иначе не получится вернуть.
— Вроде того. Только я не представляю, как тебе вынюхать эту информацию.
— Ой, старина, — парень приободрился. — Умоляю тебя, это уже моё дело. Я таким не первый год занимаюсь, и пока всё было хорошо. Ты мне дал задачу? Вот и всё. У меня свои способы и источники.
— Да? Ну, попробуем так. Ты вынюхай, кто наш странноголовый друг, а я уже буду шерудить книги, чтобы узнать, как мы можем ему помочь. Идёт?
Они хлопнули друг друга по рукам, и Пракси первым вышел из комнаты. Указательные пальцы были в мёде, и грех было их не облизать. Опять он засмотрелся на картину белокурой девочки на стене. Возникла мысль, что лицо-то и не такое уж незнакомое. Он ведь мог видеть эту малышку, но уже годы, годы спустя!
Кубиданох подошёл сзади и шмыгнул носом. Тоже уставился на картину и начал давить ухмылочку.
— Слушай, а это не Инхи?
— Не-а. Я.
— Ты, старик?
— Да. Я так-то не кудрявый, но именно в тот день мне сделали завитушки, — Хами-Хами заразил Пракси, и тот тоже начал сдержанно улыбаться. — Погоди-погоди. Мама тогда пообещала сводить меня к огромному термитнику, если я посижу спокойно, покамест пишут картину. При этом она хотела, чтобы я был красивым. Эстетичным.
— У тебя ничего себе длинные волосы были. Кто угодно позавидовать может.
— Да! Касатик, я помню, как сидел в красивом таком костюме, очень хорошо пах, ну настоящая аристократия — родители любили такое. Теперь смотри на портрет, смотри!
Хами расхохотался, и Пракси за ним. Не из-за сказанного, просто дурной смех, он ведь нападает на всех вокруг.
— Детское лицо, прям пушинка. Волосы мне крутили всё утро. Костюм купили за десяток дней. Но я немного хмурюсь, видишь? Потому что очень волновался. Прямо в этот момент у меня в кармане, чтоб ты понимал, ну просто пачка дождевых червей. Я их наловил, пока ждали художника, и спрятал в карман. Думал, быстрое это дело, портрет нарисовать. — Хами приобнял хохочущего товарища и проговорил ему в самое ухо: — Я засунул руку, а там половина раздавлена, половина шевелится, а на дне кармана — жижка. Свежевыжатая, прямо пальчики оближешь. А потом…
— Прекращай, Хами-Хами! Я могу себе представить.
— Да! Когда всё закончилось, я спрятался за домом и таки облизал их!
Чёрная Каракатица тоже должна была отдыхать и спать, в этом Эстер ни на секунду не сомневалась. А ежели каждый вечер с ночью проходили под градом веселья, звуков и улюлюканий, то спала Каракатица где-то с пяти утра до пяти вечера. Та ещё засоня, но ты выдержи в себе столько шумных гостей.
Эстер не тянуло появляться в самый разгар, поэтому она приходила пораньше, до всей этой кутерьмы, но аккуратно и учтиво: подымалась по ступенькам тихонько, мягко толкала дверь и старалась не кричать, чтобы не нарушать атмосферу.
Этот раз стал исключением. С красивой оболочкой в обнимку Эстер оттарабанила каблучками по ступеням и заскочила внутрь. Не сонное царство, как во время вчерашнего дождя, но до аншлага очень далеко.
— Слезовик, вот ты где! Просыпайся, про-сы-пай-ся давай!
— А-а-а? А-а-а! Дун-дун, привет!
— Ты идёшь со мной. Вот, знакомься.
— Кто это?
— Сначала скажи, что ты о нём думаешь.
— А он… Сэр, мы меня слышите, дун-дун? — Слезовик помахал рукой перед куклой.
— Нет, он тебя не слышит.
— Он красавец, конечно. Мне нравится его трость и статность. Он уверенный в себе молодой человек.
— Тогда мы сейчас с тобой идём и перебрасываем тебя в это тело.
— В это тело?
Эстер крутила головой по сторонам, но зря. Нигде его не было!
— Послушай, я вообще сторонница того, чтобы любили за то, что внутри. Но раз ты жить не можешь без мысли, что своей суженой не нужен, не будучи красавцем, то пусть так. Значит мы тебя закинем в более подходящее тело.
— А как? Как ты хочешь это провернуть?
— Есть один способ, но… — Эстер снова закрутила головой, но вновь ожидания не оправдались. — Так, а ты пока подожди здесь, хорошо?
Не дожидаясь ответа, она рванула наверх; бедолага остался стоять наедине с собой в самом буквальным смысле этого слова.
А на втором этаже ничего. Посетители-то ошивались, но того, кого нужно, чтоб его, не было! Эстер спустилась и в неимоверной спешке трижды окинула взглядом помещение.
Кошмар. Не хватало ещё перестать видеть его. Ни девушки в венке, теперь ещё Говорит, Видит и Прикасается пропал. На сцене никого, даже помощников. Да они, небось, все друг за другом пропадают!
Эстер от волнения сжала пальцы на руках и ногах. А если она упустила возможность, и они больше не пересекутся? Так она ни то, что себе, но даже Слезовику помочь не сможет. Из странных друзей, кто бы мог помочь, у неё только хитрый лис и был. Зато страшила с огромной головой здесь сидит едва ли не каждый раз, что она приходит. Ну почему, почему, например, он не пропал?
Она метнулась на второй этаж ещё раз. Глянула в открытое окно, за которым начинался лес, но там даже силуэта не было. Тогда Эстер спустилась обратно и подошла к трактирщику.
— Простите, не видели, где мистер, который на сцене поёт?
— А ты что, — заворчал тот, — думаешь, он тут днями-ночами находится?
— По правде… Я на это очень надеялась.
— Может, и так, мне-то откуда знать? Думаешь я тут за кем-то слежу, а?
— Нет, что вы… — досадно ответила она и вернулась к Слезовику.
— Дун-дун?
— Дун-дун… Полный, если честно. Но можно попробовать найти одного старика, который рассказал нам об этом месте. Может, он…
Эстер цокнула языком и кивнула, мол, пора на выход. Слезовик взял своё тело и понёс его прямо на вытянутых над головой ластиковых ручках.
— Тебе, может…
— Я сам! Главное — руки не сгибать. Но они у меня почти не сгибаются, так что всё хорошо.
— Оу…
Только они вышли из заведения, Эстер тут же приободрилась.
— Ох, вот и вы! Куда же вы пропали? Мы вас повсюду искали, — радостно протараторила девушка. — Можете немного помочь с погодой?
— И куда же вы намылились?
Хитрюга стоял на самой нижней ступеньке, облокотившись на поручень. Выглядел так, будто знал какой-то секрет, который расскажет только за очень, очень высокую цену. Монетка очень проворно крутилась меж его пальцев: она будто стекала с костяшек к мизинцу и возвращалась на самый верх. Тот даже не смотрел на них, но начало казаться, что этот его тон — чистейшей воды осуждение. Будто поймал их за чем-то непозволительным и очень уж позорным.
— В лес.
— В Ле-е-ес? — его вопрос звучал как ток. — Ну-ну…
— А что, почему вы спрашиваете таким тоном? Какая-то… проблема с этим?
— Ах, юная miss, юная miss… Ну вы-то должны помнить, что в лесу небезопасно, куда вам одной? Вы ведь пришли сюда находить шансы, а не терять их? Тогда зачем же? Помочь какому-то низкорослому уроду?
— Что? — возмутился Слезовик. — Ты слышала? Он назвал меня низкорослым уродом!
— Да, назвал, — обратился к нему мужчина.
— Это оскорбление, так нельзя.
— Но ты низкорослый, Пун, и ты урод. Это факты.
— Прекратите! — Эстер не скрывала того, что эти слова обидны и ей самой. — Мне нужна ваша помощь. Ответьте мне, да или нет?
— Могу ли я влиять на погоду сейчас? Это тебе интересно?
— Да.
— А разве можно такому разучиться? И зачем оно тебе, милая? Разве ты не ради другого здесь?
— Отвечайте мне! Да или нет?
Разговор на секунду треснул, но от этого Говорит, Видит и Прикасается только потёр ладошки — его такие вещи не пугали, а вот Эстер…
— Я тебя не узнаю, señorita. Рычишь на меня, значит?
— Нет. Нет-нет, не рычу, извините. Я…
От волнения и спешки она даже дышала с трудом. Будто целый день бегала через лес и обратно, хоть всё самое сложное было впереди. Ей стало невыносимо сложно подбирать слова и стыдно за хамское отношение к тому, кого она уважает. Признаться, захотелось просто расплакаться от усталости и страха.
— Я хочу помочь Слезовику. Не могу иначе, вот такая я. Он мой друг, как же вы понять не можете? Он ведь заслуживает не меньше, чем мы с вами. И вы тоже мой друг и… и… Я не умею вызывать эти идиотские молнии, понятно? А они мне сейчас как глоток воздуха нужны. Поэтому и прошу помочь вас как друга, что в этом сложного?!
Мужчина показал свои зубы и ещё плотнее натянул перчатки.
— Допустим. Что от меня нужно?
— Нам нужна гроза, — выдохнула Эстер.
— Сильная?
— Вот максимальная, которую вы можете сделать.
— О… Попрошу. МАКСИМАЛЬНАЯ гроза?
— Ну… Нет, не максимальная-максимальная. Просто хорошая сильная гроза в центре леса.
— Тогда ждите. И не обижайтесь, если молнией ненароком шибанёт. Чистой грозы случайность.
Говорит, Видит и Прикасается кивнул. Кивнул, а потом отложил свои игры в сторону. Закрыл рот, убрал монетку и стёр весёлую гримасу.
— Fräulein, только один совет. Можно?
— Конечно. Конечно, можно.
— Я тебе, конечно, помогу как смогу. Но там — Хищный Лес, поэтому следи за ходом времени. До самой последней минуты, я тебя очень прошу. Есть такая вещь, как “закон момента”. Запоминаешь?
— Да. Закон момента.
— Сама знаешь, как это бывает — вопрос может быть всего в одном миге. И одного момента хватит, чтобы тебя разорвали голодные сущности. Чтобы утонула под водой. Чтобы сгорела в лесном пожаре. Момента будет достаточно, чтобы не добежать всего ничего или попасть под валун, например. Потерять близкого человека. Потерять саму себя. Или упустить самую сокровенную загадку, чисто гипотетически, разумеется. Вариантов не счесть. Мгновение может отнять больше, чем ты думаешь. В частности, всё. Поэтому если будет выбор спешить или нет — спеши. Лови это мгновение, хорошо?
— Да, как только смогу. Только уточните, пожалуйста, это применимо ко всем жизненным ситуациям?
— О, нет, что ты. Только касательно этой неразберихи с голосами. Кто я такой, чтобы давать общие жизненные советы?
— Скромничаете. Ваши советы странные, как и всегда, но этот я постараюсь запомнить.
— Умница. Мгновение — это на самом деле очень даже судьбоносная штука. Поспешишь, и всё изменится. В лучшую для тебя сторону, разумеется.
Это был чистосердечный совет. Мистер по-доброму хмыкнул, и Эстер была уверена на все сто, что он ещё и подмигнул. Определённо добрый знак. Так подмигивают только мудрые друзья, которые, дай им хоть тысячу причин, всё же не откажут тебе в помощи.
— Момент, говорите?
Она взяла его за перчатку и благодарно потрясла руку.
— Вы, мистер Говорит, Видит и Прикасается, просто невиданного мне поля ягода. В самом лучшем смысле этого слова.
Мужчина задумчиво поджал губы и это был тот случай, когда сложно было прочесть, что там за его темнющими очками разного размера. Весь ответ лежал в глазах, но Эстер не торопилась его находить.
— Спасибо вам ещё раз, мистер. Теперь нам нужно бежать. Невероятно спешим.
Пришлось ждать с час, пока маэстро спустится со сцены и возьмёт перерыв. Он закинул ногу на ногу и глушил содержимое колбочек, одну за одной. Пракси увязался следом и вот уже пару минут пытался разговорить его.
— Ну, скажи мне. Просто ответь и всё. Ты ведь с ним знаком? Знаком же, ну признавайся.
— Первый раз слышу.
— Да ну? Башковитый такой. Был с арбузной головой, а теперь с каменной сидит.
— Оу… — наморщился хитрюга. — Арбузная голова? Это даже для нас слишком, мне кажется.
— Может, мясная, может…
— А, ну так ты, пожалуйста, так и говори. А то слышу арбузная голова, и такой ужас представляется, что начинает подташнивать.
— Мясная, прошу прощения. Я там разбираюсь, какая у него голова. Так знаешь?
— Вообще нет.
— Ладно. — Пракси не сдержался чтобы не закатить глаза. — Суть-то в чём. Мне бы с ним как-то поболтать. Узнать хоть имя, потому что это очень важно.
— У него спрашивал?
— Да. Я с карандашом вокруг него с час прыгал. Напиши, говорю, имя, да хоть прямо у меня на флайо. Хоть прямо на руке пиши! А тот держит карандаш, наклоняет свою голову и ничего не делает.
— Ну ты тоже, — взъелся собеседник. — Не знает бедолага твоего языка, что ты пристал? Ты вон тоже лишь семь пядей во лбу, а это не так много. И что с того?
— Может, конечно, и не знает. Может, но тогда это плохо.
— Чего же?
— Потому что мне нужно его имя. Представляешь?
— Helca, ну если он не знает Йетрагге, то это не делает его амёбой, не находишь? А если он знает язык, но не может написать? Или даже может, но боится? Или не боится, но не умеет писать карандашом? Или у него аллергия на грифель, ты не думал? Или любой его ответ тебе будет попросту непонятен, ведь это ты его не понимаешь, а?
Лис подкидывал идею за идеей и был явно доволен собой. Но Пракси понимал, под каким углом тот смотрит на этот вопрос. Гибко, очень гибко, и даже было жаль, что это делает ситуацию ещё сложнее.
— Интересное у тебя мышление, — прищурился Пракси и продолжил цепочку. — Или что-то его стопорит, Красавчика этого.
— Как вариант, — согласился собеседник.
— И ему, может быть, нужна помощь того, кому он доверяет.
— Может.
— А сдружиться иногда можно и без слов.
— Однозначно.
О, они были на одной волне, и Пракси это очень нравилось. Говорит, Видит и Прикасается ясно давал понять своей мимикой, что всё идёт в нужном русле.
— За партией в какую-то игру, чисто теоретически. Но я мало игр знаю. А значит, может подойти и совместное прослушивание красивой песни, но с каменной головой даже на первый этаж не спустишься.
— О, это точно.
— И даже в окно не выглянешь.
— Не выглянешь.
— Чего уж говорить о совместном приключении.
— О, страх, да и только.
— А значит…
Они понимающе улыбнулись друг другу, и непонятно чья ухмылка была шире. Чёрные очки блеснули светом в самый подходящий момент. До Пракси дошло. Пусть единожды, но его разум стал таким же гибким, а это уже повод для гордости.
— Осваиваюсь постепенно. Видишь?
— Да. А ещё говорю и прикасаюсь.
— Что правда, то правда. Только вот угостишь? А то мне нечем платить.
— О, ты не знаешь? Пока что все напитки бесплатны для всех желающих.
— С чего бы такие новшества?
— Каждый день новые непредсказуемые правила. Так что, глядишь, завтра введут налог на прослушивание моих песен с открытым ртом. Garçon! — с задором крикнул тот. — Две скорости света!
* * *
Выпить скорость света с Красавчиком оказалось не плёвым делом. Пракси чувствовал себя внуком, что пытается подать колбу незрячему дедуле с трясущимися руками. Не сосчитать, сколько раз он придерживал колбу, чтобы та не упала и брал худую руку Красавчика, помогая её нащупать. Смотря на каменную плиту вместо головы, немного, признаться, зарождались сомнения по поводу того, как Красавчик будет пить. Но будь это чем-то нереализуемым, вряд ли хитрюга Говорит бы поддержал его идею. Тот, насколько мог судить Пракси, вообще не был из тех, кто тыкает пальцем в небо.
— Смотри, дружище, не знаю, понимаешь ли ты меня до сих пор, но вот это нужно пить. Понимаю, что с такой репой тебе кивнуть не очень просто. Пить, понял? Эт…
Пракси не успел договорить, потому что Красавчик слишком внезапно закинул колбу себе в лицо. Напиток пропал за твёрдостью, и тот почти мгновенно уснул — огромная каменная плита плюхнулась о стол.
— Эй, я за разбитую колбу платить вместо тебя не буду. Куда полетел? А ну, стой!
Пракси глотнул свою порцию и продержался немногим дольше.
Дно, милое родное дно. В этот раз здесь было гостей с тридцать, и Пракси всё никак понять не мог — почему подавляющее большинство из них он ни разу не встречал в Чёрной Каракатице? Они же все где-то есть, когда просыпаются, так ведь должно быть? Подумалось, что есть много мест, которые ведут на одно общее дно в одном общем океане.
Красавчик был не так далеко — через пятерых присутствующих от него. Его голова казалась не такой тяжёлой, и он, наконец, мог нормально стоять. Вода помогала. Тем временем толпа опять разделилась надвое. Слева стояла маленькая кучка, справа же почти все остальные. Две группы начали перекрикиваться друг с другом.
— И что стоим? Чего ворон считаем?
— Ворон здесь нет. На дне их не сыскать!
— Смеётесь, да? Мы всё прекрасно знаем.
Просто начните, дорогие, танцевать.
— У нас энергии, простите, ни пылинки.
— Так возвращайтесь, ежели устали!
— Спасибо! — И в разгаре вечеринки
Они из круга в одночасие пропали.
Среди тех, кто уговаривал отдохнуть, был и Пракси. Слова без труда лезли в голову. Конечно, полные стихи выкрикивать не получалось, но некоторые строчки, которых он заранее не знал, будто сами вылетали изо рта вместо пузырьков.
Ледяной уже чувствовал, что он здесь свой в доску парень. Танцевал так, что громыхало дно, но немного переживал. Он-то, когда дошла очередь, справился на ура, но всё думал о Красавчике, который, если судить по скованности движений, был тем ещё профаном. Ну как же так? Просто танцуешь и рушишь дно, только и всего. Вот так нужно двигать руками. Вот так ритмично нужно сгибать коленки и махать головой.
— Головешка, — сказал ледышка, когда тот, наконец, оказался через одного танцора от него. — Ты, главное, не нервничай. Всё должно получиться само собой, поверь. Здесь тебя не обидят.
С таким-то собеседником особо не разговоришься, тем более под водой. Всё происходило ровно как должно, и иначе случиться просто не могло. Сам Пракси в эти разы не оказался в центре, потому что до него, видать, очередь не дошла. Сколько раз это дно ещё будет ломаться прежде, чем наступит полная темнота? А когда наступит, то что за ней?
Вопросы вопросами, но он был здесь ради другого. Теперь, когда в центре оказался Красавчик, интересно было глянуть как он справится. Зазвучали голоса, что рождали собой новые строчки.
Мы знаем Пракси и его подружку.
И трёх пижонов, и ту куклу без лица!
И бармена, что снова оттирает кружку,
И разрушителя мы знаем, и творца.
Покрытого ушами старикашку,
Он раз, бывало, в гости заходил.
И тех, чьё сердце нараспашку,
И заперших его что было сил.
Шутницу Дымку и Пуна малыша.
Увы-и-аха, что верит всему слепо!
Видали всяких, но бедная душа,
Кто же сей парень, что выглядит нелепо?
И Красавчик вдруг зазвучал практически сразу, будто его за живое задели. Он только пару секунд подумал, а потом просто-напросто сорвался. Звук раздался с его стороны, но куда уж там говорить о движении губ или чём-то таком?! Ни рта, ни губ, ни страха. Ничего, что ему было не нужно.
Такой вот парень — ни рыба и ни мясо.
Я лучший друг для целых “никого”.
Без ярких слов, манер или окраса,
С умом, поверьте, тоже нелегко.
Ведь если раньше почву я лелеял,
Давал ей семя, посевы орошал,
То всё прошло — колёса я посеял.
Утратил их, а после сам пропал.
Переболел, теперь ищу дорогу.
И сколько ни брожу — колёс всё не видать.
Но я-то их найду. Я справлюсь понемногу.
А вы придайте сил — начните танцевать.
И наверху меня пусть хоть повесят,
Хоть сотни гадостей в лицо произнесут.
Мне б раствориться в самой дикой песне
И отплясать хотя бы несколько минут.
И да, я выгляжу весьма нелепо,
Видать, проблемы небольшие с головой.
Такой вот я — зовут меня Арэ́по,
И я станцую под игривою водой!
И разверзлось такое громкое “Ура”, что вода начала дрожать. Это было их личное маленькое землетрясение счастья, вызванное десятками разных весёлых ног, в том числе и вполне себе обычными ногами Красавчика. Он уловил суть воды, а она была только рада этому. Центральные фигуры менялись, но этот дух, эта атмосфера никуда не пропадала, даже когда стало слишком темно.
Всё это могло показаться странным и пугающим только тому, кто оказался настоящим трусишкой и совершенно не умел улавливать игру на ходу. Но его бы обязательно пригласили, по-дружески похлопали по плечу те, у кого были руки, и улыбнулись бы те, кто чисто физически мог бы это сделать. Тогда бы он влился. Здесь не было ничего дикого, нет. Самобытность чистой воды.
В этот раз Пракси доплясал ещё ниже, чем в прошлый. Свет уже почти ничего не значил, разве что позволял по силуэту определить, кто танцует рядом с тобой. После слоя десятого Пракси очнулся там же, где и сидел. Красавчик же просыпаться не спешил. Парень просидел с полчаса рядом с ним, но ни тряска, ни похлопывания очнуться не помогали. Уже потом, когда Пракси придремал на соседнем стуле, квадратноголовый чуть поднял голову и снова стукнулся ей о стол.
Важнее всего было понимать, что тот пришёл в себя. Внешне мало что изменилось: Красавчик всё так же лежал, будто целуя стол.
— О, дружище, ну наконец. Я вот что скажу тебе. Слушай. Ты слушаешь ведь, да? Я узнал, что мне нужно, поэтому сейчас сбегаю к одному умному старику, и он поможет мне тебя вытащить. Так что, если ты там заперт или что-то ещё, погоди ещё совсем немного. Ты хоть вид подай, что слышишь, ну чесслово!
Тот вяло поднял кулак вверх и отогнул большой палец. Вряд ли ему было так супер, как он показывал. По виду так на нём вообще лица не было, вот правда.
Праздник в семи цветах: День 5. Часть 2
Хищный Лес был интересным местом — плевать ему на то, что там в Чёрной Каракатице происходит, на то, насколько яркое, солнце и на то, за чем ты сюда пришёл. Здесь всегда неестественно темно из-за высоких деревьев с неестественно широкими ветками. Совершенно недружелюбно и очень тревожно. Эстер остановилась на том рубеже, где ещё виден дневной яркий свет за спиной. Но сделай ты каких-то десять-двадцать шагов, и всё — лес начинает на тебя охоту.
— Так… — неуверенно начала Эстер, чувствуя, как её прошибает холодный пот. — Ты что-то знаешь про этот лес?
— Конечно. Вчера я даже гулял здесь.
— И что, тебя никто не съел?
— Ну я вообще-то просто по пенькам прыгал, так что никого не встретил. Может быть, просто повезло. Сам я неприметный, вряд ли зверьё вообще посмотрит в мою сторону. Да и на людей, слышал, они куда более падкие, дун-дун. Поэтому для тебя этот наш поход опаснее.
— А что случается с теми, кого эти сущности… ну, того?
— Того?
— Ловят.
— О, эти люди становятся похожи на веточки ивы! Они вешают себя на верёвочки и не двигаются. Крутятся по оси и почти достают до земли. Я сам видел. Это такая маскировка, но пора бы их уже снять.
— Нет. Они погибли, Слезовик.
— Умерли? — грустным голосом переспросило существо. — Я не знал, что вы так умираете. Извини. Я думал, умирали только те, кто лежали калачиком с откусанными лицами.
— Они… Постигающий, они тоже погибли. Кошмар какой!
— А ты тоже боишься умереть?
— Ну, конечно, боюсь! — нервозно отозвалась Эстер. — Зачем такое спрашивать?
Существо пожало плечами. Ему, кажется, ни в какую не было понятно, как можно бояться таких вещей. Интуиция подсказывала, что вряд ли у других посетителей Каракатицы отсутствовал страх смерти. Может, это Слезовик такой особенный, только и всего.
— Мы можем туда не…
— Нет. — Ей понравилось, насколько однозначно и строго это прозвучало. — Мы пойдём. Я знаю, куда.
— И, думаешь, получится?
— Мы здесь, чтобы проверить и сделать вывод.
Слезовик уверенно кивнул, Эстер сжала кулаки, и действо началось. Пока напарник держал бумажного себя, она расщепила поваленное дерево. На это и была ставка. Лучшая мысль, что посетила её за прошлую ночь — убивать уже убитое, чтобы стать сильнее. Поэтому пары огромных стволов вполне хватило, чтобы с помощью них создать средство передвижения. Эстер и близко не умела наделять неживые статичные вещи способностью быстро двигаться, как это делал Пракси со своим льдом, поэтому заранее придумала то, что может передвигаться само по себе. Это был большой, прямо-таки огромный чёрный жук с вогнутым хитином и двумя отростками на спинке, за которые можно держаться. Естественно, он не был живым, скорее, просто оболочка с лапками и спиной-повозкой, чтобы они не выпали.
Жук казался ей прочным, лапки крепкими, отростки надёжными, поэтому такое вот чудище в голове и сформировалось само собой. Эстер “повела” его вперёд и надеялась, что аромат не кончится до того, как они покинут лес. Чёрные шипастые лапки переползали через поваленные деревья и несли их навстречу утёсу.
Начали появляться звуки и шёпот. Отдалённые голоса, эхо и неестественное дуновение ветра. Что-то пугающее и враждебное. Злые совы, как предвестники лесного кошмара. Всё это раздаётся уже тогда, когда человек не убежит на своих двоих, даже если сразу почует неладное.
— Это они пугают! — предупредил Слезовик. — Они едят эмоции, ты же знаешь? Хотят, чтобы ты боялась. Просто не слушай их, дун-дун!
Сердце Эстер билось куда быстрее обычного, но она не оборачивалась и не отвлекалась на тенистых провокаторов.
— Они физические, как мы с тобой?
— Они образные! Чтобы контактировать должны принять форму! — ему приходилось кричать, чтобы заглушить рыки и охи. — И тогда, даже если они похожи на тень, их можно коснуться.
— Когда я была здесь в прошлый раз, то они были как волки!
— А могут быть любыми, но стоит их ударить, как большинство развалятся в дым! У них нет тела как у нас с тобой, и…
Что-то легонько врезалось в жука со стороны. Тот лишь слегка потерял равновесие, но скорости не сбавил. А вот Эстер прекрасно почувствовала, как паника в ней из тучки стала целым ливневым облаком. После в хитин жука вцепилось зубастое существо без лап. Уже точно не волк. О Вездесущие, просто не нужно смотреть на этот кошмар, иначе она потеряет контроль над собой, и жук рассеется.
Выход нашёл Слезовик. Он хорошенько замахнулся бумажным собой и что было силы ударил им по морде существа. Не сильный удар, но такого, кажется, и не требовалось. Зубастая тварь стала дымкой и осталась позади. Несмотря на свой маленький размер, этот джентльмен из ластика явно умел заступаться за девушек.
— Ты просто чудо!
— Дун-дун!
Очень резко закапал дождь и оживился ветер. Последний сразу заявил о себе, а не начинался с мягких порывов. Они мчались вперёд, а вместе с деревьями позади оставались и страшные тени. Передвигалась Эстер не так быстро, как в прошлый раз с Пракси, но сейчас и смелости было чуть больше. Кто настигал огромного жука, тут же получал по себе фигуркой из папье-маше. Слезовик не щадил никого. Эстер хоть не видела этого, но была уверена, что сейчас у него нахмуренные брови, и он — судья и палач этого леса.
Уже через несколько минут погода стала куда более серьёзным соперником, нежели какие-то там обитатели леса. Буйный нрав природы будто становился тем сильнее, чем ближе они были к утёсу. А когда меж деревьев уже был виден луг, ветер не побрезговал стать ураганом. А мысль всё крутилась в голове: быстрее, быстрее, быстрее. Один миг может всё изменить! Быстрее!
— Ау-ааа!
Эстер отреагировала достаточно быстро и схватила Слезовика за руку. Тот не без труда держался за отросток. Было страшно за то, что либо его, либо же другого его ветер возьмёт и просто унесёт. Жук уже с трудом плёлся, поэтому было решено дать ему почить и добраться до луга на своих двоих. Эстер обняла одной рукой Слезовика, второй его бумажную копию и начала подыматься на утёс — благо размеры у них были такие, что даже она могла справиться. Чтобы бумагу не сплющило, не помяло или, чего хуже, разорвало, приходилось идти вперёд то боком, то спиной, закрывая собой уязвимое тельце.
Когда они вышли на луг, ветер и дождь будто совсем потеряли контроль. Хмурое небо словно сдерживалось что было мочи, чтобы не огреть какое-то высокое дерево молнией. Осталось лишь пройти сто с чем-то шагов, но зато каких! (Мистер Говорит, Видит и Прикасается перестарался со своей помощью, нужно будет ему обязательно об этом сказать.)
— Послушай! — крикнул Слезовик уже даже не на повышенных тонах. — А почему ты создала именно огромного жука-навозника?
— Это никакой не навозник! — ей эта претензия показалась очень несвоевременной. — Это скарабей!
— Ты хоть знаешь, чем занимаются эти жуки, дун-дун?! Они катают навоз!
— Я знаю, но это скарабей! — настаивала она, перекрикивая ветер.
— А сейчас мы катались на нём! То есть он катал нас! Это так иронично, но, позволь, я переспрошу! Значит ли это, что чисто символично мы ассоци-а-а-а…
Слова Слезовика заглушил ветер: всё же не такой громкий голосок был у этого существа, чтобы ураган перекричать. Ещё с минуту они прошли молча, оба уже насквозь промокшие и вымотанные. А потом природа будто утихомирилась и задержала дыхание. То ли перед очередным мощным потоком ветра и ливня, то ли нет, но внутреннее чувство Эстер говорило, что это ни в коем случае не повод для отдыха. Нужно спешить и спешить как можно скорее! Поэтому она хоть и была на грани, но побежала наверх с двумя (или одним?) оболтусами в руках.
И первое, что Эстер проверила, поднявшись на самый верх утёса, — алый цветок. Он снова был здесь, не склонившийся ни перед ливнем, ни перед ветром. Сама другая реальность, на которую сейчас, к сожалению, не хватало времени. Всё не вылетали из головы слова мистера Говорит, Видит и Прикасается о законе момента. Если они где-то и могли быть актуальными, то здесь, где поджидала опасность. Эстер даже спросить своего товарища не успела о цветке, а лишь неохотно увела взгляд.
— Вот тебе ты! Держи. Тебе нужно просто стоять!
— Да! Ты решила вернуть мне тело при помощи молнии, я слышал о таком! — существо обняло самого себя и стало прямо посреди небольшой равнины на самом верху.
Эстер быстро коснулась земли и расщепила пласт почвы. И настолько же быстро, насколько могла, создала длинную металлическую конструкцию, этакий самодельный молниеприёмник.
— Держи это вверх. Я буду внизу. Удачи, Слезовик.
— Удачи. И спасибо, что бы ни было!
Она чуть ли не кубарем побежала вниз и остановилась у самого подъёма. Ничего отсюда видно не было, поэтому оставалось ждать. Глянула себе под ноги, на всякий случай создала невысокую опору из дерева вроде пенька и стала на него.
И только подумала о том, чтобы присесть на этот самодельный пенёк, как молния ударила с такой невероятной силой, которой она никогда не видела. Гром так ошарашил, что показалось, эта самая молния ударила именно в неё. Из-за вспышки сложно было сообразить, куда именно шандарахнуло, но Эстер увидела, как с вершины утёса что-то движется в её сторону. Это походило на живую волну, что на миг-другой окрашивала траву в жёлтый и спустя секунду возвращала природный зелёный цвет.
Она на все сто была уверена, что это не простая молния, а что-то, что работает по законам этого места. Жёлтая волна пронеслась так быстро, что даже не хватило времени сделать пенёк повыше (мало ли что у той молнии в голове или где-то там ещё).
Волна миновала её так, будто Эстер была не интереснее обычного ствола дерева, и умчалась дальше, в лес. В голову тут же пришла мысль, что закон момента сработал, ведь задержись она у цветка, разболтайся со Слезовиком, это жёлтое чудо могло цапнуть и её. Но она поспешила, и это сыграло на руку. И только молния-волна устремилась в дебри леса, шторм полностью кончился. Резко, так же, как и начался.
“Главное — не стать параноиком. И не думать об этом законе каждый день”, — подумала девушка, несясь обратно на вершину утёса. — Слезовик! Слезовик, ты живой?
Она домчалась до самого верха. Сразу было видно, что да, молния, дескать, ударила именно сюда. А Слезовик стоял на коленях и держал своё тело. Именно так! Да, этот галантный бумажный джентльмен с человеческой фигурой, красивым лицом, да ещё и в модной одежде держал в своих руках маленькое белое обездвиженное тело с клювом на затылке. Держал и что было мочи рыдал от радости.
— Получилось, моя дорогая Эстер.
— Получилось! Посмотри на себя!
— Я — это я! — радостно крикнул тот.
— Каков красавец!
Она подбежала и обняла своего бумажного друга. Сердце выпрыгивало из груди оттого, что всё у них сработало. И больше не пугала обратная дорога в Каракатицу, не пугали ни молнии с ливнями, ни страх, что свою загадку она так и не разгадает. Сейчас, в эту секунду, в этот самый миг, в этот момент, она была вне себя от счастья.
— Спасибо тебе за новое тело. Когда очередной день начался, я и подумать не мог. А сейчас…
— Перестань. Всё уже хорошо.
Такие чувства напрямую ассоциировались у Эстер с детством. Даже этот вид счастья она бы назвала каким-то инфантильным и наивным. В ней это было и с самого юного возраста: счастье от сказок было для неё куда более ярким, чем благополучно закончившаяся повседневная история. Слезовик был её другом, а эйфория друга зажигала саму Эстер ярче некуда. В эти секунды она подумала, что, может, так и осталась ребёнком, который расцветает от созерцания звездопадов и радости близких людей. Хроническое, но какое же приятное ощущение.
— Прости. Прости меня, пожалуйста, дорогой мой Слезовик. Могу я у тебя кое-что спросить? — чуть позже обратилась она. — Этот цветок, посмотри. Ты что-то знаешь о нём? Только не трогай, пожалуйста!
— Симпатичный. — Её друг не на шутку засмотрелся. — А что я должен о нём знать?
— Мне один человек… Хотя даже не человек, а кое-кто сказал, что здесь, на вершине утёса, находится мой ответ. И вот здесь растёт этот странный цветок, но когда я в прошлый раз коснулась его — он исчез.
— Это аленький цветочек.
— А как он называется?
— Он так и называется. Другого названия у него нет.
— Аленький цветочек? Я не знаю такого. И вообще, я перерыла огромный справочник, а там…
— Он из другой книги, Эстер.
— Как же? Мне сказали, что он приведёт меня к ответу.
— Может быть, может быть. Знаешь, цветы ведь таят в себе секреты.
— Какие?
— Разные, Эстер. Каждый такой цветок — это целая скрытая история, которая мало кому известна. Очень, очень мало кому. Может, цветы — это не твоё?
— В последнее время я всё чаще это слышу. Грустно, если так. Я уже не первый раз слышу, что у цветов какой-то важный смысл. Мне говорили, что есть цветы, а есть птицы. Ты что-то об этом слышал?
— Конечно. А вы об этом совсем, совсем ничего не знаете? — удивлённо помотал головой Слезовик.
— Так мало, что даже стыдно.
— Тогда расскажу, что известно самому. Понимаешь, цветок и птица всегда нужны друг другу. Это как тот, кто протягивает руку, и тот, кому её протягивают. Суть цветов трагична, но с помощью своей птицы каждый из них может раскрыться. Раскрыться и разукрасить безжизненное поле. Так же и наоборот — суть птицы только кажется простой, кажется, что её ничего не волнует, и она беспечно летает в небе. Но ей нужно найти из тысячи цветков свой и отнести туда, где тот сможет прорасти.
— А откуда взялось мнение, что эта взаимосвязь вообще есть?
— Понимаешь, дун-дун, это не мнение. Мы считаем, что всем нужен свой спутник, какую бы роль он ни играл. И нам, анвальтам, и вам, людям. Называй хоть деревьями и насекомыми, хоть цветами и птицами — это ведь очень разные слова, но одинаковый смысл, правильно я говорю?
— Думаю, да.
— Вот. Они должны быть вместе. Но есть цветы и птицы, которые одиночки. Либо кто-то кого-то не нашёл. Либо цветок завял раньше времени, либо что-то случилось с птицей в небе. В общем, одно существо почему-то не пришло к другому.
— Или их встреча плохо закончилась… Так же может быть?
— Или так, да. — Слезовик присел на колени. — Вот мне кажется, что к этому цветку никогда не прилетит его птица. Я не знаю, почему. Но он мне кажется таким одиноким здесь… Только не касайся его, иначе он рассыпется.
— Да. — У Эстер внутри аж завертелось торнадо от его слов. — Да, он у меня в руках рассыпался, только я коснулась.
— Просто ждёт. Но не какого-то чужого, а свою птицу. Ждёт и боится.
— И я никак не могу разузнать историю этого цветка? Расспросить кого-то, может, чтобы помочь найти эту птицу?
— Нет. Это странный цветок. Думается мне, его вообще здесь быть не должно. Не на утёсе, а в целом. В самом широком смысле. С ним произошло что-то страшное, но я не знаю, что.
— Очень жаль.
— Нет-нет, почему же? Я, честно, не думаю, что твоя задача лежит в том, чтобы узнать историю этого малыша. Может быть, вы совершенно не нужны друг другу.
— Ох-х-х, — досадно выдохнула девушка. — Тогда совсем не понимаю. Зачем же мне сказали, что ответ на вершине утёса?
— Не знаю, — признался её друг. — Этого я правда не знаю, прости. Но если бы твоей сутью тоже был цветок, ты бы хоть чуть-чуть поняла его. Значит, ты не цветок.
— Значит, не он. — Эстер почувствовала, что не на шутку устала. — Ничего, как-то да справлюсь. А тебе предстоит… Ты ведь сам понимаешь, что, да?
— Да. Возможно, самый волнительный момент в моей жизни.
— Самый красивый.
— И самый страшный.
— Страшный, но тёплый.
— Дун-дун, что правда, то правда. Но, знаешь, после удара молнии что бы там ни произошло — дело за малым.
Если уж у само́й Эстер от предстоящего был ураган в животе, то в бумажном панцире Слезовика сейчас, наверно, была катастрофа непостижимых масштабов. Но искренние любовные вопросы, они ведь всегда такие — уносят тебя с головой.
В хибарку Хами-Хами нужно стучать кувалдой, если та закрыта на крючок. Иначе старик не слышит. Непонятно, от кого он закрывается. Вряд ли усача-оборотня сдержит проржавевший крючок на двери, если всё же тот унюхает след.
В результате один поворчал на другого, другой побурчал на одного, и после зашёл разговор о важном.
— Арэпо, вот как зовут нашего Красавчика. А-рэ-по. Теперь я прошу, давай ты пошерудишь в своих книжечках и найдёшь что-то интересное. Надеюсь, выяснять имя его любимой бабули, длину ногтей или высчитывать площадь его огромной головешки не понадобится.
— Фь-ь-ть! — с облегчением присвистнул Хами-Хами. — А что ради него в книгах шерудить? Арэпо я прекрасно знаю.
— Что? Откуда бы это?
— Он один в своём роде. Уникальное существо, понимаешь? Это если в бестиарий лезть, то голова кругом идёт. И такие тебе чудища, и сякие, и имена некоторых с первого раза даже не выговоришь. Разной степени уродства, грации и величия, но все они повторяются. Много их может быть, а у нас здесь другой случай. Мононим — может, слышал такое слово?
— Конечно.
— Врёшь, не слышал ничего.
— Ну да, я не слышал.
— Гляди. Есть такие, знаешь, как Постигающий. Вот он один-единственный такой, и похожих на него нет.
— А-а-а, вот оно что. А наши имена — мононимы?
— Нет-нет. Мы не так популярны, нас бы даже на последнюю строчку книги не пустили. А Арэпо, если не изменяет память, это мифология Древней Латинарии. Или что-то из той области.
— И что? Что о нём можешь сказать?
— Это сеятель, что следит за почвой очень, очень давно. Вспахивает землю, сажает семена, ждёт дождей. Да как все сеятели, ничего такого.
— И что, это просто… Просто паренёк, что сеет землю?
— Как же землю? Семена. За много тысячелетий этот “паренёк” так и не умер. Ты представь, сколько всего за свою долгую жизнь он посадил! Да и это не человек, а существо. Ты с ним общался?
— Нет. Скорее, он прочёл мне стих собственного сочинения пока мы были на дне.
— И что в том стихе, было что-то, за что можно зацепиться?
— Говорил, что странно выглядит. Точнее, нелепо.
— Это очевидно, — фыркнул старик. — Не думаю, что проблема в этом. Ясное дело, что у него того… проблемы с головой сейчас.
— Что хочет танцевать.
— Там все хотят танцевать.
— Что у него нет друзей, как я понял. Опять не то? Да что же… — Пракси в домыслах почесал голову. — Сказал, как его зовут. Сказал, что посеял колёса. И что наверху пусть его…
— Стоп! — старик аж остановился. — Вот это интересно. Сеятель посеял свои колёса? Он так говорил?
— Ага.
— Он точно так говорил?
— Конечно. У меня же память не в дырочку. Он точно так говорил.
— Ну, так значит, он их потерял! Свои колёса, ты представляешь? Ну и дрянцо!
— Смутно. Пока смутно.
— Я понимаю, Пракси, ты прости. Просто я, наконец, въехал. Ну, ты представь — есть древнее существо, что из года в год, из столетия в столетие делает свою работу. Кто-то, предположим, берёт косу и забирает у людей жизни. Кто-то каждую ночь трясёт светильником, и на небе появляются звёзды. Вдыхает полной грудью и дует, чтобы были ураганы.
— Это разве так работает?
— Касатик, я же говорю — допустим.
— Да-да-да. Допустим. Но это не так.
— А он, этот Арэпо, следит за землёй. Ходит с семенами и плугом, делает её плодородной. А тут ты говоришь, что колёса его плуга потерялись. Да это ж как у тебя лёд отобрать, как… Я не знаю, это как корова без вымени, понимаешь? Ну в голове не укладывается. А щипалка из леса, помнишь, что говорила?
— Конечно. — Он был больше чем уверен, что каждое слово плотно затесалось в его голове. — Тот, у кого болячки и не может понять себя, да ещё к тому же заплутал, тот на меня даже не глянет. Ведь он вот-вот пропадёт. Так же?
— Нет. Тот, кто всерьёз болен, кто потерял свою суть и окончательно заблудился, на тебя даже не посмотрит. Он в шаге от того, чтобы разучиться быть и утратить настоящего себя.
— Ага. Наш Красавчик, значит, немного свою суть потерял. А суть его в том, чтобы следить за землёй.
— Правильно. Я не знаю, почему так, может, его проклял кто, может, ещё что. Но это существо немного другого мира, Пракси. Такое же полноценное, как мы с тобой, куда более долговечное, но совершенно другое. И нам сейчас не нужно разбираться, как его угораздило сюда попасть. Нам нужно найти его колёса. Исцелить-то мы его уже исцелили.
— И где мне его колёса искать? Мне же хоть какая-то конкретика нужна.
— Нужна. Мне тоже нужна, ещё и как. Я знаю о самом Арэпо, только и всего. Но спросить меня, где колёса его плуга, всё равно, что спросить о количестве волосков на моей бороде. Ни малейшего понятия.
* * *
С полчаса Пракси готовил тошнотики. С полчаса ел их, запивая отпадным чаем. Ему нужно было немного куража, только и всего. Не идеи, не подсказки, раз уж их нет, а матёрое колдунское рукопожатие. Хами-Хами положил на стол мятую бумажку с не менее странными символами, нежели в прошлый раз. Знаки в совокупности образовывали форму квадрата.
— Я здесь должен что-то увидеть?
— Смысл. Я откопал смысл Арэпо. Вот в этом символах он и запечатан, согласно книгам. Но без колёс всё равно ничего не получится.
— Не вешаем нос, Хами-Хами. Не вешаем нос.
— Я ничего не вешаю. Просто ты напомнишь сеятелю, кто он такой, а самой важной для него вещи не будет. Это может плохо закончиться. Поэтому дерзай, — раздосадовался тот. — Но, говорю тебе, просто с листком идти не вариант. Ты сделаешь ему очень плохо. Поэтому сначала найди эти дрянные колёса.
— Старик, а я найду. Ноль проблем. Но мне нужно, чтобы мы поспорили с тобой.
— Что мне с тобой спорить? Мне самому это нужно.
— Нет-нет, ты просто поспорь. Тогда это меня замотивирует.
— Касатик, не дави на голову, — отмахнулся Хами-Хами. — Я не в настроении. Не буду я с тобой ни о чём спорить.
— Но это самый действенный способ. Иначе может не получиться. Давай руку. Вот так.
— Ну, пусть. Спорим, дрянцо такое. Если это поможет твоей странной голове, то спорим.
Хами-Хами и Пракси одновременно сжали кулаки. Казалось, чем сильнее сожмёшь, тем весомее будет договорённость.
Радуга на удивление стала ночью ещё ярче. Вместе с ней за двумя существами посреди озера наблюдал ещё и один человек. Он сидел на толстой ветке и смотрел на то, как искрится вода, пока двое влюблённых танцевали на глади. Нельзя было увидеть ничего, кроме силуэтов танцующих, но для настоящей романтики даже это — очень много.
Бумажные ноги ступали по воде аккуратно. Как же приятно было представлять тот трепет, с которым этот статный и красивый джентльмен в очаровательном костюме прикасался к нежным дамским пальцам. Нет, всё это не давалось само собой, ведь наверняка даже его бумажные руки дрожали от волнения.
В такие моменты не страшно, даже если все нитки этого мира оборвутся, и он тотчас рухнет. Эстер этот исход не казался страшным. Может, потому что смотря на всех этих существ со своими проблемами, на их странности и даже то, как по-разному они вертят головой, попросту не хотелось думать о том, что всё это закончится. Суть была внутри, словно смотришь на мир как на книгу и понимаешь, что знаешь её вдоль и поперёк. Каждый уголок, каждый перелив цвета, как ни крути и с какой стороны ни глянь. А её, оказывается, нужно было просто открыть, ведь суть в буквах.
И становилось жаль людей, которые не хотят открывать её, искать смысл, а иногда и вовсе не верят в наличие книги перед ними. Ведь как же: вот один бумажный человек танцует с другим прямо под созвездием Сцинка, укутанные радугой. Разве на такое закроешь глаза?
Было хорошо, будто самый лучший день из всех последних. Сама Эстер, признаться, тоже чувствовала влюблённость, но, поди разбери, к чему именно. Сейчас ей просто нравилась реальность, которая была чарующе тёплых оттенков. Таких, которые непременно хотелось показать другим, чтобы те тоже согрелись.
И когда глаза Эстер закрывались, пара уже закончила танцевать. Бумажные существа держались за руки и просто стояли в обнимку посреди озера. Она-то ей и приснилась — голубая вода, из которой росли незабудки, и ничего больше. Сплошная однотонная чистота, над которой парило такое же необъятное волшебство. Но другое. С птицами вместо рыб, с высотой вместо глубины и смерчами вместо водоворотов. А Эстер во сне могла быть точкой на этих полотнах. Облаком или незабудкой, падающим пёрышком или поднимающимся пузырьком. И ей везде, везде было бы хорошо. Какое-то чувство отрешённости от всего в мире, кроме него самого. И этот сон был самым чистым из тех, что она вообще помнила.
Праздник в семи Цветах: День 6. Часть 1
ДЕНЬ 6
Пракси вышел из домишки Хами-Хами пораньше, часов в пять утра. План на день был большой, но до сумерек он твёрдо решил найти то, не знает что. Колёса можно было найти в деревушке, а можно было снять с разбитого омнибуса, если такой попадётся. Если попадётся азартный извозчик, то с ним можно поспорить на четыре колеса. Можно даже на одно, если найдётся четыре азартных извозчика. Нутром чуялось, что нужно в деревню — там многие уже наверняка проснулись, а значит, можно действовать.
— Нет-нет, ты что это, намылился в деревушку? Лучше айда со мной.
Он шёл рядом. Так близко, что отставал всего на полшага. Шёл незаметно и совершенно беззвучно. И появился он так же, потому что ни малейшего шума Пракси не слышал. От неожиданного голоса парень аж отпрыгнул.
— Хитрюга! Ты что это, прогулку по лесу решил устроить?
— Ну да. — Он держал в руках длинный мундштук, но дыма от папиросы не было. — Я по утрам всегда гуляю. Физическая форма и всё такое.
— Ого. Ранняя пташка? Я тоже. Что-то вроде того.
— Никакая я не пташка тебе. Просто рассвет встречал, как бы мне ни хотелось обратного.
— Зачем же его встречать если не хочется?
— Ну сам подумай, должен же кто-то это делать. Только представь — он приходит, а никого нет. Слушай, пошли со мной, родной. Давай, не представляешь, насколько уныло разминать ноги одному. Гадко и sıkıcı.
— Куда?
— К Каракатице, конечно! У меня смена скоро, нужно подготовиться.
— Туда и обратно разве что. Короткая прогулка и ничего больше. — Пракси присоединился к уходящему собеседнику.
— Да ты вообще не туда идёшь. Я тебе всё скажу. Только позже. А ты чего не танцуешь больше? Ты на дне прослыл очень весёлым малым. Меня за тебя спрашивают.
— Акция на бесплатные напитки закончилась, я спрашивал у усатого. Каждый день новые правила, как ты и говорил.
— Ну да. Верно, верно. Тогда можешь ко мне в любой момент подойти — я угощу. Или даже просто заказать и попросить записать на мой счёт. Сам понимаешь, мне хочется, чтобы всем было весело. Так, я не понял, почему такая высокая облачность? Я за что плачу деньги?
Говорит повертел головой, остановил взгляд на кучке облаков и словноприслонил свой кончик мундштука к ним. Он последовательно затянулся, и облачки заметно поредели. После этого папироса разгорелась, и из неё повалил белый густой дым. Уносило его в противоположную от Пракси сторону, а это немаловажно.
— Вообще забавно, что ты с этим дядькой бородатым сдружился. Ну, что в хижине живёт. Он не раз к нам заходил. Комедия и драма в одном лице, я тебе говорю.
— Ты не представляешь, как он мне помогает. И раз уж о нём — ты не знаешь, как с него можно убрать эти уши? Если не хочешь — не отвечай, но вдруг ты ушных дел мастер?
— Нет, почему не хочу? — Пракси почувствовал, что запах дыма не табачный, а какой-то больно уж сладкий. — Это к лесу. Мы немного отделяем себя от него. И знаешь… То, что там, — это одно. То, что здесь, — это другое.
— А что лес? При чём тут лес?
— Ну, его же “сороконожка” зачаровала?
— Всё. Всё, дошло. Кажется.
— Вот это к ней. К ней и только к ней.
— Лишь бы выйти оттуда целёхоньким.
— Тю-ю-ю. Не так страшен лес, как его рисуют, поверь.
— А ты сам умеешь такие проклятия насылать?
— Нет-нет. Не моё. У нас уже вон один зачарователь дозачаровывался. Теперь на нём лица нет, так сказать.
— Что? — Пракси стал перед пронырой и начал идти спиной вперёд. — Так ты его знаешь?
— Конечно. Уже много лет.
— И что это получается? Арэпо что, колдун? Он кто-то плохой? Мне не стоит ему помогать?
— Ничего такого. Он просто зазнался разок. Умел накладывать чары и сделал это тогда, когда не стоило. Ну, и были те, кому это не понравилось. Поэтому сейчас он сидит и страдает от своих ошибок. Да как и все мы всегда делаем. Ошибаемся же?
— Но не будет ничего страшного, если я ему помогу?
— Этот вопрос — закос под твою подругу. Тебе не идёт, прекращай.
Парень с ним был согласен. Это не тот вопрос, который бы произнёс настоящий Пракси, но тот, от которого не смогла бы удержаться Эстер. Он щёлкнул пальцем, чтобы показать, что понял собеседника.
— А щас подожди, родной, я наведу уборку. Заходи, когда будет подходящий момент.
Говорит, Видит и Прикасается зашёл в Чёрную Каракатицу, а Пракси остался снаружи. Он не спрашивал о том, когда наступит тот самыймомент, потому что знал, что поймёт его. Парень остался на площадке и ждал не меньше пяти минут. Ему казалось, что скоро уже можно будет входить, но, повернувшись, увидел выцарапанную надпись на двери: “Подходящий момент”.
Пракси зашёл в Каракатицу. Всего около полшестого утра, поэтому Пракси был уверен, что сердечко Чёрной Каракатицы бьётся с минимальной скоростью. Сонно, совсем не так, как происходит каждый вечер.
Шестое чувство не подвело. Она работала, но только парень зашёл внутрь, как понял — это не совсем то, что он ожидал увидеть. Каракатица была наполнена белым дымом, и впервые за всё время пропало буквально всё. Дым был таким густым, что спрятал в себе столики со стульями, сцену, посетителей и стены. Даже звуки куда-то делись. Оставалось задрать голову и ориентироваться по потолку. Вскоре гость понял, что шагать нужно с вытянутыми вперёд руками, иначе можно врезаться в застывших посетителей или столы, что поглотил дым. На пару минут он почувствовал себя слепым.
Пришлось пройти добрый десяток широких шагов, чтобы увидеть машущего рукой проныру.
— Это уборка помещения, — сказал Говорит, закинув руки за голову. — Рано утром здесь всегда так. А ты присоединяйся.
Тот лежал на одном из двух топчанов прямо вот так, в своей привычной одежде. Пракси лёг рядом, и тут же в шагах двадцати от них возникла сцена. Звуки были глухими.
— Так вот. Видишь ту милашку на сцене? Вот, это она. Она забрала все голоса, что вы ищете. И, казалось бы, подойди да разберись, хоть сейчас. Но только что ей говорить? И что спрашивать?
— Она кажется необычной. Может быть, даже где-то внутри я догадывался, что всё приведёт к ней.
— Знаю. Я бы никогда не сказал, кто это, если бы у тебя даже мысли об этом не было. Осталось только понять, зачем к ней подходить. Я из говорливых, сам знаешь, но не всегда нахожу что сказать. С такими, как она, понимаешь, всегда так.
— У тебя, и нет ответа? Да в жизни не поверю.
— Ответы у меня есть. А вот вопросов — нет. Я только три глагола из сотен, это же трагично мало. Но вот старина Арэпо тебе и правда может помочь. Болтуном его не назовёшь, но он понимает её куда лучше. Хотя пока ему не до этого, понятное дело, — лис скрипнул своим смехом. — Ну, вся эта забавная ситуация с его лицом, сам понимаешь. Но ему есть что тебе рассказать, если уж тебе так неймётся вернуть эти злосчастные голоса. Хотя было бы из-за чего брыкаться.
Хитрюга сложил губы трубочкой и глубоко затянулся. Окружающий дым втянулся в его лёгкие, а когда он выдохнул, запахло мандаринами.
— Будешь?
— А что это?
— Просто туман. Но не каноничный. Без чудовищ в себе, если что.
— Не папиросы, сигары и всякая дрянь?
— Нет.
— Тогда давай. Можно его сделать чесночным?
Говорит, Видит и Прикасается угукнул, и Пракси затянулся. Дымка обволакивала теперь уже и его лёгкие.
— Кстати, насчёт нашего башковитого. Я уверен, что ты вот-вот готов был ринуться на поиски этих самых колёс, которые старина Арэпо потерял.
— Что значит “был”? Я уже их ищу.
— Нет-нет, ты что. Бросай эту чушь. Не так буквально, дружище. У тебя с собой листок с заклинанием? Доставай.
Собеседник пару раз резко дёрнул рукой и выпрямил смятую бумажку. Всего двадцать пять символов, по пять букв в каждом ряду. Говорит сразу показал пальцем на символы “О”, которых было всего четыре.
— Вот, все его четыре колеса. В этих пяти строчках вся его суть, в том числе и колёса. Нужно просто, чтобы он увидел их в зеркало. Это, знаешь, как очки, надетые на твою голову, которые ты ищешь по всему дому. Тут что-то вроде того, — Говорит, Видит и Прикасается чуть закашлялся. — Иногда теряется то, что под носом. У Арэпо так же.
— Да-а-а уж, — рассмеялся Пракси. — Как я должен был отгадать это сам?
— Не знаю. Но сам ты не отгадал, поэтому что гадать?
— Ещё вчера бы я удивился этим странностям, — проныра только было решил что-то ответить, но Пракси его опередил. — Но ещё вчера ты бы мне не подсказал.
Друг улыбнулся и, затягиваясь, одобрительно покачал головой.
— Молодчина. Да.
— А мы, что, выкуриваем этот самый туман?
Закрывший всё дым уже стал не таким уж густым. Проявлялись очертания ближайших столиков, за которыми сидели неподвижные посетители, виднелись картины на стенах и опорные балки.
— Ага. Мне скоро работать, но пока болтаем. Если хочешь, то задавай столько вопросов, сколько успеешь.
— А, — Пракси махнул рукой, затягиваясь. — Не хочу вопросы. Расскажи мне лучше историю. В твоей головешке наверняка всё найдётся.
— Любую историю?
— Расскажи, как так вышло, что и ты, и она, — он показал на поющую на сцене девушку, — красавцы, а все остальные — постольку-поскольку.
— А-а-а, — рассмеялся собеседник. — Помню. Когда у нас ещё не было физических тел, мы нашли место, где каждые сутки в одно и то же время бьёт молния. А молния, чтобы ты понимал, — это один из способов для бестелесных одеться в тело, которое они себе могут представить. Только так, и не наоборот. Ну а что дальше? Я очень давно и хорошо знаком со всеми на свете, в том числе и с людьми. Так что мы с ней просто знали, о чём думать, прежде чем ударила молния. Единственное — я хотел себе очки чистого цвета копоти, а вышел какой-то торфяной.
Дым рассасывался всё сильнее. Быстро, действительно как-то слишком быстро, а ведь Пракси не так уж часто вдыхал. Это всё проныра пыхтел как паровоз.
— А некоторые так хотели выйти на контакт с людьми, что поспешили. Думали, что молния в любой момент может прекратить бить, и не догадывались, дурачки, что это невозможно. Некоторые из них только в теории знали как выглядят люди. Кто-то ориентировался на рисунки, а некоторые и того лучше — представляли ваш вид по одним только описаниям и россказням. Так и становились под молнию, с дырой в мыслях или очень размытыми образами. Поэтому все эти страшилы просто сглупили. Вот и имеем что имеем. А ведь без тела мы все одинаковы. Ну, практически.
— Да… — протянул парень так, будто он сам был виноват в сложившейся ситуации. — Не позавидуешь им. Но, надеюсь, они всему научатся.
— Однозначно. Мы, парень, ведь много всего пережили, сам понимаешь. Оседлавшие бурю, я бы сказал. Оседлавшие бурю. И мы рождены в этом доме. Мы заброшены в этот мир, о да. Как собака без косточки. Оседлавшие бурю, только и всего. Оседлавшие бурю, и совершенно чуждые людям.
— Ну, начнём с того, что люди чужие тогда, когда ты для них просто прохожий. Даже их лица кажутся безобразными, когда ты сам по себе. Знаем, проходили. — Пракси раздражённо осмотрелся. — Да что же такое, почему дым так быстро исчез? Ты специально, хитрюга?
Слишком уж быстро дымка рассосалась. Чёрная Каракатица была видна, но пока не двигалась и не звучала. Только девушка в венке пела, а мир вокруг неё замер. Она была далеко, но тоже живой. До Пракси дошло, что дело не в количестве дымки, а в длине песни. Это та нежная песня, во время которой не хочется дышать и двигаться. Только слушать и восхищаться, вот и всё. Потому-то огоньки не двигались, никто не шумел, и время остановилось. Все слушали красоту. Но они с пронырой в этот раз были немного вне картины, потому что звук практически не долетал.
— Мы на другой стороне песни. Да, я ведь прав? Я въехал!
— Кошмарная формулировка, но я тебя понял. Да, что-то вроде того.
Говорит, Видит и Прикасается сложил свой шезлонг и жестом попросил Пракси подняться. А затем два шезлонга друг за дружкой утонули в проруби, на дне которой проходили безумные танцы.
— Знаешь, я всякое повидал, но вы с этой девушкой прямо полны секретов. И дело не в том, что вы полностью похожи на людей. Мне кажется, что сейчас реальность разделилась на два. Она смогла сделать свою, а ты — свою. И спасибо, что пригласил. Вы… Дружище, наверно тебе часто такое говорят, но вы очень особенные.
— Да. Но я особенный сам по себе и сам для себя. А она — для всех.
Собеседник поправил костюм, натянул перчатки и прокашлялся.
— Для кого всех? Для нас с тобой?
— Вообще для всех. Мы с ней абсолютно, абсолютно равные, но даже для меня она что-то большее. Вот и вся разница. И спасибо за компанию. Спасибо, и прошу меня простить.
Пракси считал, что похлопать по плечу можно по-разному. Похлопать с насмешкой, как слабака, или даже с презрением. Будто ты щеночек, а он поводырь. Но хитрюга похлопал его именно дружелюбно. В чём-чём, а в хлопках по плечу Пракси разбирался на профессиональном уровне. После третьего касания в голову ударил шум, более яркие цвета, запахи, споры и эта вечерняя жизнь. Ударила старая добрая, но ещё не проснувшаяся Чёрная Каракатица. И что самое важное, ударили последние волшебные звуки. Растворяющийся голос и бесследно улетающие ноты.
Пракси мысленно словил их, а дальше фон. И всё, они только у него в голове, эти последние слова, что произносила девушка в венке. Но они выветрятся. Здесь такая атмосфера, что как не храни в мыслях эту красоту, ничего от неё не останется. И ты по ней соскучишься, это вне всяких сомнений.
— Следующую песню я особенно люблю. Посвящаю её всем, кто находится здесь! — очаровательно произнёс черноволосый певец, обхватив микрофон и начав притопывать ногой. — О птицах и цветах!
* * *
Он слушал лёгкое дыхание Каракатицы не меньше часа. Наслаждался песнями, пока хитрюга куда-то не ушёл, проверял второй этаж, рассматривал детали. А потом завязался разговор с Кельхи, которая пришла и уселась в уголке. Ничего такого, на чём стоило бы… стоило бы как-то акцентировать внимание, вот. У неё замёрзли руки, и он их согрел своими, вот и всё. Потом они пару часов болтали. Он смотрел на неё, пока та рассказывала о себе, и с её позволения погладил Кельхи по голове. И больше… ничего такого. Болтовня и всё!
Арэпо, да. Арэпо из тех парней, которые просто появляются, когда сочтут нужным. Небо его знает, как он отсюда уходит с такой-то больной головой и как он притаскивает себя обратно. Поэтому Арэпо либо сидит в Каракатице, либо нет — третьего не дано. В какой-то момент он появился на втором этаже за самым дальним столиком. Каменным лицом вниз, как и полагается.
— Давай подымайся, уважаемый. Ау-ау! Знаешь, сколько я тебя ждал? Уже утро, вставай.
Пракси слегка потягал его, но тот спал слишком крепко. Тогда он аккуратно поднял голову с помощью льда и поставил так, чтобы квадратное лицо смотрело прямо на него.
— Слышишь меня? Я же говорил, что вернусь, помнишь? Ты слышишь или нет?
Тот махнул руками, давая знак. Пракси макнул палец в краску и по ошибке, подумав, что это мёд от тошнотиков, лизнул. Макнул ещё раз.
— Сейчас не двигайся особо. Будем магичить.
Пракси развернул листок и не без труда выводил закорючки красным цветом на сером лице. Было сложнее, чем в первый раз. Полностью круглые буквы, что по факту и являлись колёсами, он наводил сильнее других. К вопросу Пракси подошёл щепетильно, поэтому закончил за пять минут, не меньше. На квадрате красовалось заклинание.
S A T O R A R E P O T E N E T O P E R A
R O T A S
— Это не всё. Сиди.
Парень наароматил лёд и постарался сделать его таким чистым, как только мог. Получилась прямоугольная пластина, в которой получилось разглядеть себя. Пластину он поставил прямо напротив Арэпо. Так-сяк поставил, но если действовать быстро, то не упадёт.
— Смотри. Вот-вот сюда. Это твой секрет, видишь? Ты — сеятель. А вот эти символы — твои…
Арэпо повернулся в сторону Пракси, что стоял у его плеча и тыкал пальцем в лёд. Повернулся, а его голова осталась на месте. По крайней мере та голова, что была каменной и квадратной. В воздухе осталась витать глыба, совсем недавно прикреплённая к его голове.
— Красавчик, ты… опять скинул голову? Как змея линяешь что ли?
Новая голова была круглой. Наиболее похожа на человеческую, если не считать абсолютно пустого белого лица, что походило на бумажное. Затылок затылком, волосы волосами, но лицо — точно мембрана барабана.
Арэпо махнул рукой, и каменная голова разлетелась, будто пыль сдули. Но самое важное то, что он вышел на диалог. Впервые за всё время Пракси понял, что там, в его голове. Арэпо выразил себя не словами, а просто коснувшись. Передал эмоцию благодарности и облегчения. Сеятель вспомнил себя и нашёл что-то очень важное — это теперь знали оба собеседника. Пракси не должен был терять лёд, а Арэпо больше не должен был терять колёса своего плуга. Очевидные вещи, ясные, как белый день, но они должны были быть выражены.
Лёд ему не ответил. Парень со всей силы подумал о немых людях и девушке на сцене. Арэпо кивнул, и это означало, что он, видать, знает самые глубокие секреты. Пракси мысленно попросил рассказать, на что сеятель покачал головой. Он пока не умел давать ценную мысль, а Пракси пока не мог её принимать. Нужно было скидывать головы и дальше.
— Хорошо, — уже вслух произнёс тот.
“Я заблудился, — донёс свою мысль сидящий. —Я не знаю, куда идти. И я не могу тебя провести. Пока — нет”.
Умение молча попросить тоже давалось не без труда. До Арэпо донеслись маленькие мурашки того, что Пракси хотел сказать. Сеятель переспрашивал и переспрашивал.
— Ай, ладно, лучше потом выражу словами. Я приду к тебе. Если ты заблудился, я помогу найти дорогу. Как-то, но пока не знаю, как. Но один старик поможет. Ты будешь здесь?
Сомолчанник кивнул.
— Жди, Красавчик. Я тебя начинаю понимать. Просто подожди немного.
Ноги сами понесли его вниз. Уже было предвкушение чувства, что можно будет превратиться в летающую комету, но, ещё даже не спустившись со второго этажа, ледяной остановился.
Эстер пришла греться. В какой-то момент, может, даже этой ночью, она поняла, что в Каракатицу её тянет сильнее, нежели в ночевальню. Откуда-то была уверенность, что именно она окажется первой, кто зайдёт внутрь. Ан нет! Это заведение, кажется, никогда не закрывалось: первые посетители уже заявились, некоторые столики были заняты, а музыка тихонько себе играла, но пока без главных солистов. Мистера Говорит и девушки с нежным голосом здесь не было.
Она попросила плед, и бармен молча выдал ей меховое одеяло (это же не могли быть пушистые гусеницы, точно как его усы и брови?!). Эстер задумалась над дальнейшими действиями. Старалась что было сил, но вечно что-то отвлекало: то сильный удар по барабану, то случайно разбитая колба, то топот чьих-то ног.
Пракси заметил её первый, кажется, ещё с лестницы. Когда она увидела своего друга, тот уже мчался к ней с такой скоростью, что чуть не врезался в стол.
— Эст! Привет! Чего в такую рань? Не ожидал, не ожидал.
— Рада тебя видеть, — улыбнулась она. — Я спала у озера, наблюдая за очень красивой картиной. Пришла согреться и подумать о важном. А твои успехи как?
— О, мои? Мои прекрасно. Как по маслу. Вот буквально только закончил.
— Подожди-подожди! В каком смысле, что закончил? Ты уже всё, нашёл конечный ответ?
— Скажешь тоже. Нет, конечно. Разгадал одну из загадок. Но впереди та ещё дребедень.
— Так! — засуетилась Эстер. — И в чём же загадка? Я, если честно, нашла слишком мало зацепок. Катастрофа, насколько мало, Пракси. — Тот в ответ лишь крякнул. — Что такое, чего ты смеёшься?
— Если честно, я знаю, в чём дело, но тебе мало чем могу помочь.
— Почему это?
— У каждого свой способ и свой ответ. Они не могут пересекаться.
— Ну вот как друг скажи мне. Без путаницы, хорошо? Правда, что есть кто-то, кто отнял голоса у людей, или мы всё не так поняли?
— Есть. Та девушка в венке, что иногда поёт здесь. Каждому из нас нужно просто поговорить с ней, только и всего.
— Так, а у тебя получилось?
Пракси постепенно рассмеялся так, будто вспомнил забавную историю. Не до хохота, конечно, скорее, просто обычный смех, который Эстер сейчас понять не могла.
— Пока нет. Но надеюсь, что вот-вот.
— Так, — паниковала та. — Ну, ты же на пять шагов впереди. Неужели нечего сказать?
— Нет, Эстер. Твой ответ на вершине утёса, хитрюга же говорил.
— Нет его там, я всё уже перерыла! — Она и не скрывала лёгкого отчаяния. — Я описывала его всем цветочницам в деревне, я огромную книгу перелистала, что угодно. Даже у анвальтов спрашивала, и ничего, пусто.
— Значит, этого недостаточно.
— Но наш хитрюга сказал, что у меня элементарная задача. М-м-м! — злобно простонала она. — Так, мне нужно просто поговорить с этой певицей. И всё. Я поговорю с ней напрямую и спрошу, зачем ей этот глупый цветок. Идти в лес ещё раз и рисковать жизнью я не собираюсь.
— Она, кстати, пела тут пару часов назад.
— Значит, нужно её дождаться. Я никуда не спешу.
— Да? Ты будешь просто сидеть?
— Не просто сидеть. Сидеть и ждать.
— Тоже вариант, наверно.
— Так, стоп. Не уходи пока, пожалуйста. А в чём твоя задача?
— Лечу того, со странной головой. Помнишь?
— Помню. С ним всё хорошо?
— Лучше, чем было. У него была такая каменная головища, ты просто не представляешь. Но ещё есть над чем работать.
— И что? Ты думаешь, он тебе как-то поможет с той девушкой? — Эстер казалось, что она берёт интервью и готова была даже записать любой ценный совет. Но ценных советов не последовало.
— Думаю, поможет. Я просто делаю, тут правда нет никакого секрета. Я понял, что он поможет мне понять, улавливаешь?
— Понял, что он поможет понять… — повторила Эстер, ища в этом глубокий смысл. — Угу. Я подумаю над этим. Спасибо. Ты же не считаешь меня глупой из-за того, что я очень медленно продвигаюсь?
Пракси посмотрел на неё с вопросом в глазах и стукнул указательным пальцем по виску.
— На всякий случай я должна была это спросить. Ты сейчас в ночевальню отсыпаться?
— Нет. К Хами-Хами. Расскажу ему. Мы вместе, так сказать, старались, чтобы помочь Красавчику.
— А может, он мне подскажет?! — вдруг осенило Эстер, но Пракси тут же успокоил её.
— Он знает много, Эст, но цветы — немного не по его части. Я очень сомневаюсь, правда.
— Хорошо. Извини, извини. Я вся на иголках. Всё. Просто поговорю и всё. Правда, не знаю, что у этой девушки спрашивать, но, пока буду сидеть, придумаю. Спасибо, Пракси. Ты замечательный.
— Выпьем за неизбежную победу? Давай, и я побегу.
— Нет. Тут не принимают нашу валюту.
— Так закажем на счёт хитрюги. Он разрешил.
— С чего бы? — изумилась она.
— Не знаю. Но если можно пить на шару, то я пью на шару.
— Я вижу, вы очень уж сдружились, — с подозрением сказала Эстер, а потом куда веселее добавила: — Но раз можно, то можно. Я буду воду с лимоном, ты не против? Как раз поможет нам прийти в себя. Как ты там делаешь иногда?
— Я имел в виду не…
Она прокашлялась и крикнула:
— Пойла хотим! Несите воду с долькой лимона! Две порции!
У Эстер поднялось настроение, и она нарочито сильно, насколько могла, хлопнула кулаком по столу. Бармен посмотрел на неё как на юродивую, ведь в Чёрной Каракатице напитки заказывали только за барной стойкой.
Они выпили, а потом Пракси убежал, на минутку замешкавшись у барной стойки.
Было далековато и довольно тихо, чтобы кричать и что-то у него спрашивать. Такое совсем не в её духе. Парень что-то незаметно взял, сунул в карман и, ещё раз махнув на прощание, вышел из Каракатицы.
* * *
Самый вкусный напиток был выпит давным-давно. Сейчас было уже около полудня, а Эстер сюда пришла рано утром, сразу после недолгого сна у озера. После разговора с Пракси прошло уже добрых пять часов, и, чтобы ничего не пропустить, Эстер позволила себе уснуть на четверть часа, да и то, очень чутким сном. Что утром, что к полудню, в Каракатице было не так много посетителей. Сейчас вместе с ней во всей Каракатице осталось пятеро. Трактирщик за стойкой мыл посуду, две дамы вяло беседовали друг с другом, а последний посетитель упёрся лицом в стол и просто лежал. Ни Слезовика, ни Дымки, ни хитрюги здесь не было. В общем, никого, с кем бы можно перекинуться парой фраз. То ли принцип, то ли настойчивость взяли своё, и в ночевальню она не пошла — вместо этого пообещала себе находиться здесь и не пропустить ничего важного.
— Простите, — сонно спросила Эстер у трактирщика, — а когда будут петь?
— А вы сюда не сильно часто ходите, чтобы спрашивать это?
— Ну… Да, но меня интересует девушка, которая здесь поёт. Не знаете, когда она придёт?
— Я похож на того, кто знает? Или, может, я похож на того, кто связан с напитками, как думаете?
— На второго.
— Так а чего вы спрашиваете о первом?
— Ну… Ладно, — даже не было сил огорчаться. — Простите.
— Та что ж вы извиняетесь?
— Мистер, вам не угодишь.
— Разве я себе характер выбирал?
— Вы… Вы, что, только вопросами общаться умеете?
— А что, если и так?
— Нет-нет, не берите в голову. Просто первый раз такое вижу. Знали бы, сколько всего здесь я вижу в первый раз. Но ваш странный стиль речи…
— Вы слышите его, так? Как же речь можно видеть?
— Слышу, да. И всё равно, он странный.
— А вдруг это спор? Или договор? Вы ведь не знаете, что я всегда держу своё слово, а? Не знаете?
— Не знаю, вы правы. Может мне и не нужно это знать.
Эстер легла щекой на стойку и засмотрелась в окошко. Так светло. Здесь было приятно, как ни крути. Хоть и спать хотелось просто невыносимо. Лёгкое утреннее подташнивание передавало привет всё сильнее.
— А вам зачем та девушка нужна?
— Мне-то?.. Да так… Сама пока не знаю. За всем сразу, наверно.
Когда хочется спать, то и время течёт иначе. Эстер закрыла глаза, и стало так приятно-приятно. Оставалось надеяться, что ближайшие пару часов ничего важного не произойдёт.
— Могу у вас поспать тут, пожалуйста? А то за столом совсем невыносимо.
Бармен хотел было придумать очередной вопрос, но ему, кажется, они уже совсем осточертели. Он просто одобрительно промычал и это разрешение было как бальзам на всё, что только можно.
— У него каменная голова в воздухе рассосалась. Исчезла в общем, — у Пракси заплетался язык. — Это значит, мы его, мало того, что вылечили, так ещё помогли ему обрести себя самого.
Хами-Хами не ответил, только сжал кулаки и закрыл глаза.
— Это не всё. Я его понял. По-настоящему, но не до конца. Сейчас всё расскажу.
Диалог вышел коротким и конструктивным. В этот раз вообще без подшучиваний, пререканий и пустых слов. Лишней информации было мало, а лишних вопросов от старейшины ещё меньше.
Оставалось узнать, как указать дорогу тому, кто заблудился. Пракси считал этот ответ самым сложным чисто на интуитивном уровне, что совсем ему не свойственно. Внутренний голос обычно был тише воды, но сейчас, пока Хами-Хами перелистывал страницы в поисках ответа, он начал общаться с ним. Получился полноценный недодиалог с самим собой. Время кончалось, и это знали все трое. Только сэр Кубиданох так увяз в своих книгах, что и не заметил движения часовой стрелки.
* * *
— Ничего. Дрянцо какое, ничего не нашёл за столько часов!
— Старик. Не кипятись.
— Ты понимаешь, — лихорадочно переворачивал странички тот, — у меня здесь много заклинаний. Я же колдун как-никак. Но ни одного круглого. Первое легло на треугольник, второе на квадрат…
— Старик, остынь.
— А ты чего такой весёлый? Непомерно как-то. Я бы такую улыбку тянул уже опосля, а не сейчас.
— Тошнотиков твоих поел. На этот раз с пастой вместо мёда, как ты и советовал. Поел, и сразу так тепло внутри стало. Разве после такого можно грустить? — Парень расхохотался и хлопнул Хами-Хами по плечу.
— Мы приблизились так близко, а ты свои бутерброды жуёшь. Пошелести вон ту стопку, может, зацепишься за что.
— Нет. Я к сколопендре пойду. Мне только дорога туда нужна.
— Ага. Сачок для бабочек не забудь на прогулку.
Хами-Хами принялся листать дальше, но Пракси закрыл книгу у него в руках.
— Как туда идти? Нет, правда.
— Правда что? Правда сумасшедший? Или правда с чувством юмора не ладится?
— Правда пойду к многоножке.
— Ну дурной, а? Зачем?
— Потому что, старик, она-то знает ответы на все вопросы, в отличие от нас. А у Арэпо заклятие не из простых, и всё внутри меня кричит, что ну нет у нас времени здесь днями сидеть и искать ответы.
— Она тебя сожрёт. Просто сожрёт, касатик. Точно как ты жрёшь мои бутерброды без спросу. Дай мне время, от этого не убудет.
— Не убудет, — рассмеялся Пракси. — У меня вообще-то для тебя подарок. Давай так, компромисс. До завтрашнего утра не найдёшь ответ — расскажешь дорогу к ней. Не тебя же посылаю.
— Я найду.
— Надеюсь, что нет. Мне бы к ней и правда нужно.
— Найду, я сказал.
— Посмотрим. Но давай решим это после того, как примешь подарок, а?
Не ожидая одобрения, Пракси достал из кармана флайо два закрытых флакончика. Он улыбнулся шире некуда и был феноменально горд этой улыбкой. Старик был из сообразительных. Он знал, что там внутри.
— Мне птички нашептали, что на дне намечается Большая Игра. Тряхнём стариной разок? Или танцор из тебя так себе?
Хами-Хами встал, отставил книгу и демонстративно размялся.
— От того, как я станцую, вскипит вода, малявка. А ну давай сюда.
После сна у Эстер проснулось её “во что бы то ни стало”. Она начала расспрашивать всех, кого знала, собирая информацию по крупицам.
Ассистенты-инструменталисты, что играли красивую музыку, не знали, где находится певица когда не поёт. За столиками она никогда не сидела, ни с кем из местных не общалась и напитков за стойкой не пила. Музыканты не знали, но рассказали о том, кто мог знать. Деревянная куколка знала, но не умела говорить и писать. Она не умела практически ничего, разве что показать пальцем на другого.
Другим был неизвестный ей анвальт, который сразу заверил что певица рассказывала ему о том, где она гуляет, когда не поёт. Он собирался было поделиться, но забыл, что именно она говорила. Ему и его другу — их тогда было двое.
Зубастый друг сразу закивал головой, когда Эстер задала вопрос, но не издал ни слова, не считая своего имени. Жестами он объяснил, что проспорил и не может говорить, а писать он не умел. Они начали играть в “да” и “нет”, но Эстер не добилась ничего толкового. Певица отдыхала и в Чёрной Каракатице, и вне её — так заверял зубастик. А вот кто мог рассказать больше, он не знал. Только повторял своё имя и пожимал плечами.
— Так она сегодня будет петь, — девушка с салатовой кожей и прозрачной грудной клеткой вмешалась в разговор. — Вот в это время.
Собеседница нарисовала циферблат: вместо цифр точечки, неровные стрелки и мордашка в самом центре. По рисунку было понятно, что это без десяти минут двенадцать.
— Спасибо вам! А откуда вы знаете? Она всегда в это время поёт?
— Нет, всегда по-разному. Я была на дне и разузнала это. Ну, думаю, вы понимаете, о чём я. Там много всего интересного.
— Конечно. Без десяти минут полночь значит, да? Так, хорошо. Вы с ней когда-то говорили? С этой девушкой.
— Нет, у меня другие увлечения. Её песенки мне не интересны.
— И даже сегодня не послушаете?
— Да, совершенно другие планы. На дне произойдёт Большая Игра. Вы, кстати, хоть раз пробовали опуститься на дно?
— А? На дно? Да-да, когда-то… однажды. — Эстер улетела в свои мысли. — Спасибо, что помогли. И вам тоже, мистер Уыиа! Извините меня, но я побегу.
Эстер быстрым шагом вышла из Каракатицы. Сейчас она точно не могла ошибиться. Это был один из непонятных намёков анвальтов, но вот в этом случае ответ сразу пришёл в голову, а значит, это оно.
Ей доводилось ходить и по деревушке, и по длинным дорогам, и даже забредать в лес. Водоёмов здесь было не так много, если говорить об округе. Один, всего один очевидный источник воды, который тут же пришёл в голову.
Ноги сами привели её к озеру, на котором недавно танцевал Слезовик. Эстер проложила себе дорогу к центру озера, а потом в бой пошла фантазия. Она и всматривалась, и прислушивалась, и измеряла глубину, и зачерпывала воду в руки, даже пила её. Что-то нужно было сделать с этой водой, чтобы она дала ответы. Девушка с острыми клыками так и сказала: “На дне произойдёт Большая Игра”.
А дно было глубоко. Это же не маленькое озерцо, куда можно смело нырнуть. Скай бы пустил свою бумажную птичку и наблюдал бы её глазами. Хлоя бы точно отыскала здесь лодочника и уговорила рассказать, что же там прячется. Пракси бы нырнул, если б знал о секрете. Оставалось подумать, что сделала бы Эстер. Что-то, до чего не догадался бы никто другой.
Это было то чувство, когда сидишь и ждёшь от своей головы чуда, а оно всё не происходит и не происходит. Эстер потратила не меньше двух часов, только вот никакой дельной мысли, никакого чуда.
Праздник в семи цветах: День 6. Часть 2. БОЛЬШАЯ ИГРА
ИНТЕРЛЮДИЯ
БОЛЬШАЯ ИГРА
Действующие лица:
Мать-Водица — место действа и судья в одном лице
Пракси — уверенный в себе ледяной танцор
Хами-Хами — уверенный в себе танцующий колдун
Говорит, Видит и Прикасается (ГВиП) — сама уверенность
Кельхи — самая милая девушка зелёных оттенков
Мистер и Миссис Пун — празднуют медовый месяц под водой
Увы-и-ах — танцует ещё хуже, чем играет
Позорище позорное — у него есть имя, но кому оно надо?
Другие — другие, но всё те же, что и были
P.S. Не читайте имена, что выделены жирным. Они написаны для понимания того, кто говорит.
ЭТАП ПЕРВЫЙ:
ЖРЕБИЙ БРОШЕН! (И УТОПЛЕН)
Не стану говорить я первым делом
О чувствах при полёте на морское дно.
Разнится степень яркости, но в целом,
Одно и то же, то же и одно.
Тут спор простой. Не светит простакам
Стать чемпионом. Ни шуткам, ни везенью,
Здесь места нет. Играть пришла пора
И зрелому, и молодому поколенью.
Метать слова иль шевелить ногами?
С чего начнётся бой — никто не знал;
Светлоголовый думал над стихами,
Седой свои костяшки разминал.
Других участников знаете вы лично:
Бумажный малыш Пун, с бумажною мадам
Кружили в танце. И я, пусть неприлично,
Смотрел, как губы прикасаются к губам!
Здесь и зубастый, что грешил согласными,
И Кельхи, наша лапочка-змея.
Рыбёшки-зрители с чешуйками цветастыми
И куча куч различного зверья.
Толпа горит, ей хочется начала.
Пожарче фраз и танцев посмелей.
“Давайте, каждый за себя!“ — всем прокричала
Трибуна раков, щук и лебедей.
Судья одна. Её-то все и ждали.
Но два участника, не выдержав, увы,
Сперва о смелости и мужестве кричали,
А после спрятались и были таковы.
Хами-Хами. “Готов, касатик? Страшно вдруг не стало?
Не убежишь от сказанных тобою слов?”
Пракси. “Я выиграю. И всё равно мне будет мало.
Готов, старик, конечно же, готов”.
Забулькало. Но все ведь понимали —
Вода шептала правила игры.
Мать-Водица. "Хочу, чтоб в парах вы потанцевали
Без фальши, страха, прочей мишуры.
Один лишь шанс. К сопернику поближе!
Танцуйте так, чтоб с пяток лил дымок.
Тогда решу, кто упадёт пониже,
А кто всплывёт наверх, как поплавок”.
Все разошлись. А тело плыло строго
К противнику, что выбрала вода.
Наш парень вовсе не был недотрогой.
Расслабил мышцы — вела, да и вела.
Вместо того, чтоб встретить виртуоза,
Пред ним стоял понурый мелюзга.
В нём Пракси не увидел ни угрозы,
Ни друга, ни танцора, ни врага.
Мешок мешком. И это будет просто
Не потому, что Пракси разогрет.
Не из-за того, что маленького роста
Достался льду неопытный поэт.
ТАНЕЦ РЫЦАРЯ И ПОЗОРИЩА ПОЗОРНОГО
Зазвенела вода, все, кто был, заплясали.
Парень был сам собой до конца.
Вряд ли он задрожит, ноги дрогнут едва ли,
И улыбка исчезнет с лица.
Это ступни в огонь, это ритм в голове
И секрет, что вас не касается.
Когда чувствуешь волны, что аж дрожь по спине,
Так само по себе получается.
Пракси двигался в такт, не пытался чудить;
Наблюдал, как рыбёшки плывут.
Позорище. “Вяло пляшешь, танцор”, — попытался сострить
Низкорослый гороховый шут.
Что плясал и плясал, прыгал выше себя,
Будто жаждал пробить потолок.
И по илу гремел, каблуками стуча,
Танцевал, танцевал, да не смог.
Звуки стали скорей — он всё кружится в трансе.
Стали мягче — он пляшет, аж обувь искрит.
В двух словах этот танец — декаданс в декадансе,
Отвернитесь, ей богу, не то точно стошнит.
АРИЯ РЫЦАРЯ И ПОЗОРИЩА ПОЗОРНОГО
Мать-Водица. “Теперь стихи!” — водица приказала.
Позорище. “Куда ж стихи? Мне б малость отдохнуть!
Светловолосый, вон, не выдохся ничуть.
Стихи прочту, но только он сначала”.
Вот здесь ремарка — дайте поясню:
Поэзия — орёл свободной формы.
Без строгих правил, без особой нормы.
Коль есть свой стиль, то милости прошу!
Не так играет роль обилье строчек.
Здесь важно, как проронишь слово, и о чём.
И с тонной рифм не станешь королём,
Коль сам — трусливый съёженный комочек.
Язык парнишка за зубами не держал.
Спросил без зла, без умысла дурного:
Пракси. “Послушай”, — говорит, — “первое слово,
Скорее честь, чем неуспех, не замечал?
У первого есть шанс нащупать страхи
И слабости, и болевые точки, и
Чтобы от ужаса по коже муравьи
Забегали у молчаливой черепахи.
Что слушает, ведь первой быть не хочет.
Дрожащий зверь быть смелым не привык.
И в панцирь прячется, глотая свой язык,
Пока над ним все зрители гогочут.
В моём шкафу есть не один скелет.
Куда тебе? Ты как опарыш копошишься.
И если ты стихов до дрожи так боишься,
Какой ты после этого поэт?
Позорище. “Я т-т-тоже”, — тот аж заикался,
“Без с-с-с-страха, я тебе в глаза взгляну.
Небось подумал дам я с-с-с-лабину?”
Он шмыгнул носом. — “Значит обознался!”
Вода не ждёт. Не льстит и не жалеет.
Малец рванул наверх, аж спали башмаки.
Так улетит любой, кто здесь мычит и блеет:
Хоть просто тру́сы, хоть мамины сынки.
НАБЛЮДЕНИЕ
Тем временем парнишка с жёлтым ша́рфом
Смотрел как там дела у остальных:
Хоть кто-то выдохся, а кто-то же притих,
Были и те, кто переполнены азартом.
Ох, как уверен, смел, раскрепощён
Малютка Пун. Теперь без рожи кислой
Он с дамой сердца прыгал по земле илистой,
Но рядом с ними был кое-кто ещё.
Кто молча пел и лепетал стихами.
Таких, как он, ничто не удивит.
Он видит, прикасается и говорит.
Вы, впрочем, его знаете и сами.
И если только выпадет возможность
Схлестнуться с ним, не с кем-нибудь другим,
Узнают все, кто здесь непобедим.
Долой бесстрастие, покой и осторожность.
Увы-и-аха лучше бы не слушать.
Ни рифм, ни фраз. Я дико извиняюсь,
Но эта его речь, культурно выражаясь,
Большой плевок в распахнутую душу.
Увы-и-ах. “Да мне жа жубы хоч давай нагжаду.
Жа шо меня наерх шейчаш, ну уот жа шо?!
Штихи не очень, но ш танцем — хорошо!” —
И он задрыгался, надеясь на пощаду.
На удивленье за пляс Увы-и-аха
Вода оставила на той же глубине.
Лишь до поры. Теперь с врагом наедине
Осталась Кельхи, продрогшая от страха.
Лёд видел, как она переживает,
Как взгляд рябит от страха проиграть.
И если рифму девушка не знает,
Ей можно невзначай и подсказать.
Он помахал, тайком привлёк внимание.
Милашка провела рукой по волосам.
Кельхи. “И если от меня ты жаждешь сострадания...",
— Она прочесть пыталась по губам.
Кельхи. “То шиш тебе! И это... Пасторали?
Стирали? Что?" — подумала она.
И чуть ответ ей вслух не прокричали,
Подсказку Пракси Кельхи поняла.
Кельхи. “И если жаждешь от меня ты состраданья.
То шиш тебе, ведь я не уступлю.
Оставь свои молитвы и старанья.
Твоя дорога вверх, моя — на глубину”.
Внезапно для двоих так и случилось:
Соперник обыграть её уже не смог.
Теченье унесло разнывшийся буёк,
А от улыбки девушки аж сердце засветилось.
Она ни слова вслух не проронила,
Но видно, что лучилась добротой.
Обмен улыбками. Теперь пора бы было
Забить все мысли следующей игрой.
Лишь восвояси проигравшие уплыли,
А победители остались на ногах,
Земля пропала. Все охали и выли,
Летя на дно практически впотьмах.
На глубине, куда не достают киты,
Где камбалы запрятались в песке.
Единственный, кто защищал от тьмы, —
Удильщик с фонарём на голове.
ЭТАП ВТОРОЙ:
ДНО ХОЧЕТ КУШАТЬ ШОУ!
Водице-матушке, признаюсь, надоело,
Что строфы в головешках игроков —
Это четыре строчки. Вечно то и дело
Все мыслят категорией заезженных стихов.
Этап второй! Для тех, кто воду вдохнёт смело.
Кто сочинять поэзию готов,
Останется! А мы ради забавы
Придержимся строения октавы.
Второй этап — не для кого попало,
Ведь дуракам здесь нечего искать.
И никогда сюда пускать не подобало
Зевак, что не умеют рифмовать.
Пока не строго, ведь это лишь начало.
А что есть строгость — уж воде решать.
Вернёмся же к моментам игровым:
У Пракси выпал жребий быть вторым!
Лёд думал долго. Решил не торопиться.
Слова придут, здесь главное — начать.
Вода ведь на подсказки не скупится,
Коль веришь в то, что хочется сказать.
Из кома мыслей Матушка-Водица,
Находит те, что кажутся под стать.
Покуда оппонент бросался ядом,
Наш Пракси думал. Большего не надо.
А оппонент на вид, чтоб не слукавить,
В одном лице и земноводное, и рыба.
Не заикается, не мямлит, не картавит,
На первый взгляд — поэт не робкого пошива.
Практически квадрат. Не взять и не добавить
Ни новой линии, ни лишнего изгиба.
Но ноги — два стручка. Едва видать.
Так как он думает, простите, танцевать?
Он грязно выражался, не подбирая слов.
Сплошная желчь. Но резко, как гора на плечи,
Переменился: в обилии стихов
Теперь ни ругани, ни ядовитой речи,
В конце концов, лже-образ был готов,
Он, скинув шкуру волка, надел шелка овечьи.
Важна развязка, я сам это прекрасно знаю,
Но дайте рассказать о том, что презираю.
Бедняжки те, чья сила — вкрадчивая лесть,
Кто гадким слово вымогает уважения.
Водице это может быстро надоесть,
Она полна загадок, вовсе не терпения.
”Ах, это дно, красот его не счесть!
Воды прекрасней нет, какие тут сомнения?
Я, милая, тебя всю жизнь свою искал!”
Позор полнейший, да. Но так он и сказал.
А Пракси просто рассказал о своём доме:
Далёком месте, где можно быть собой.
Там много зелени, но нет водицы, кроме
Озёр и рек, засыпанных листвой.
По ним влюблённые кружа́тся на пароме,
Туда животные идут на водопой.
Пракси. “И это место тянет как магнит”,
Водице честно Пракси говорит.
И всё решилось до начала танца.
Лишь только кончился второй куплет,
Опять соперник начал повторяться,
Опять нёс лестный лизоблюдский бред.
На дне не сто́ит так позорно ошибаться —
Умчался вверх квадратный силуэт.
Приятно, пусть Пракси справился б и сам.
Теперь хоть можно посмотреть по сторонам.
Малышка Кельхи вроде бы справлялась.
Красавица. Засела в голове.
Он вспомнил то, как пальцы прикасались,
К её робеющей, но женственной руке.
Как от смущения румянцем покрывалась,
Когда вдвоём стояли в уголке.
Да он часами бы за нею наблюдал,
Если бы то́тчас народ не заорал.
ЗВЕЗДА С ДЛИННОЙ БОРОДОЙ
А там старик такое отчебучил!
Крутился по песку на голове
И звуки издавал змеи гремучей,
И в танце сам подобен был змее.
Увы-и-ах стоял мрачнее тучи.
Непризнанный. Разбитый. В меньшинстве.
Потом поэзия. Ты говори хоть восьмистрочными стихами,
Не выиграешь, коль твой соперник — старый Хами-Хами.
Одним идёт талант, другим красивый слог,
Но тут — свой стиль с харизмой вперемешку.
Кубиданох ведь и с бывалыми тягаться мог,
А новичков и вовсе щёлкал как орешки.
Увы-и-ах вспотел аж с головы до ног.
В бой шли и колкости, и юмор, и насмешки.
Затем старик, без жажды упрекнуть,
Вдруг выдал стих, в котором сама суть.
“Опала листва в ночь,
Как осень нам приснилась.
Цветы увяли”.
Толпа в восторге. Давайте объясню причину.
Такое мнение бытует неспроста:
Излишек слов не нужен, чтобы описать картину,
Момент и словострастие — друг другу не чета.
Но коль роман в стихах — то слов нужна лавина.
В строфа́х — история, в моменте — красота.
И далеко не каждый пустослов
К такой поэзии окажется готов.
Кубиданох изрядно постарался.
Явил момент, не ругани поток.
Увы-и-ах продул и облажался,
От головы до пят, и вдоль, и поперёк.
Вода, увы и ах, не оставляла шанса,
И выгнала его — тот всплыл как поплавок.
Этап закончился. Вот-вот другой начнётся.
В сухом остатке вот что остаётся:
Восемь участников, что упадут пониже:
Малышка Кельхи, старик Кубиданох,
Хитрюга, что с ухмылкою бесстыжей,
И Желтобрюхий, и проказник скоморох.
Горбун и Пракси. Обоим не терпелось
Узнать, какая ожидает глубина.
И Миссис Пун, что вдоволь наревелась.
И до сих пор ревёт, как будто не в себя.
Вода свела её с возлюбленным в дуэли.
И сколько не проси, и сколько слёз не лей,
Останется один. И Пун на самом деле
Отдал победу суженой своей.
А дальше всё по той же старой схеме:
Земля трещит, с-под ног уходит дно.
Лихих участников со зрителями всеми
Несёт туда, где всё темным-темно.
ЭТАП ТРЕТИЙ:
КРОМЕШНАЯ ТЬМА, НО ТОЛЬКО ТЕМНЕЕ
Дальше только на слух разбирать что к чему
И гадать, где же он очутился.
Вдруг знакомый смешок. Этот всю кутерьму,
Понимал. Оттого и гордился.
“Что за место, хитрюга? — паренёк вопрошал.
Темень жуть, прямо режет глаза”.
Шепчет лис: "Расскажу, чтобы меньше скучал.
Я бывал здесь. Не раз и не два”.
Кельхи стала за Пракси, чтобы слушать рассказ,
Из-за холода к нему прислонилась.
ГВиП. “Выше — ясли одни, это дно нам как раз,
Хоть здесь живность, что вам и не снилась.
Ни медуз, ни химер, ни чертей с фонарями
Не ищите — вы их не найдёте.
Все они наверху, с голубыми китами
Тоже греют под солнцем животик.
Так глубоко́ ни камбалы, ни эти ваши скаты,
Что электричеством бедняг-рыбёшек бьют,
Ни рыбы-капли, что рожей страшноваты,
При всём желании вовеки не нырнут.
Здесь саблезубы есть с длиннющими клыками
Хаулиоды, с лицом как у змеи...
Кельхи. “Какая жуть!” — кричит, глаза прикрыв руками.
Пракси. “Страшилы, да?”
Кельхи. “Ага, не говори!”
И тут трубит тревогу Хами-Хами:
“А как же свет? Не быть же темноте?
ГВиП. “Не быть. Вы это знаете и сами.
Позвольте передать слова воде”.
Вдруг каждый пузырёк в округе загремел.
Не просто гул, а грохот настоящий.
Мать-Водица. “Услышьте все, кто и поныне цел.
Пусть внемлет каждый, на песке стоящий!
Этап три — только стих. Танцевать ни к чему.
Коль лишь в танцах хорош — шансов нет.
Не везучим плутам, а шальному уму
Повезёт не увидеть свет.
За куплетом куплет. Подбирайте слова!
Это правило номер один.
Начинайте свой стих, враг закончит едва.
Это правило номер два.
Коль запнёшься, покуда идёт твой черёд —
Проиграешь победу в пари.
Ты в любую секунду передать можешь ход —
Это правило номер три.
А четвёртое правило ничуть не сложней:
Каждый шанс и секунду цените.
Коль достался вам ход, говорите смелей!
И подолгу, прошу, не молчите.
И без брани. Я желаю сей дуэли канву
В романтичных стихах записать.
А тому, кто ругнётся, я язык оторву.
Это правило номер пять.
И скажу напоследок, если вам невдомёк,
Но не правило, а просто совет.
Мне важна ваша смелость, не количество строк.
Лишь она — здесь единственный свет.
Темноты вы не бойтесь, ей слепить не всегда.
Да прибудет с вами цунами!”
Грохот резко пропал — замолчала вода.
И столкнула соперников лбами.
АРИЯ ИСКРЕННОСТИ
Соперник Пракси — бесхитростный Горбун,
История его — без злобы и обид.
В ней искренность, и скорбь, и стыд.
Почти что плачет, но всё же говорит.
Не скромный, но и близко не хвастун.
Горбун твердит: “Меня все засмеют!
Подвёл людей, что верили в меня.
Вот как назло! Я посредине дня,
Облитый потом и тягостно пыхтя,
Глотнул из колбочки и оказался тут!
А шёл не просто так я, что бы вы знали!
И нёс на праздник пугало с собой,
Чтоб люди в свой законный выходной,
Сожгли его на ярмарке толпой.
И беды прошлых дней от нас отстали!
Но я дойти до ярмарки не смог,
Заснул ну прямо посреди дороги.
Теперь я тут, плету слова и слоги.
Пока все ждут меня. Но что в итоге?
Не стану всё пускать на самотёк.
И буду лучшим, так и запишите.
Простой горбун, что смог всех обыграть,
Попросит воду, и время щёлкнет вспять.
Могу в поэзию, могу потанцевать.
На всё пойду, но только помогите!
И коль противно — можете побить.
Но я хотел бы, чтобы каждый победил.
О чём мечтает, то и получил.
Я искренен, но сам я что есть сил
Сражаться буду, дабы счастье подарить.
“Беда бедой, товарищ”, — Пракси обрывает
И видит то, что сам назвал бы чудесами.
Как поступить и что сказать не знает,
А потому всего лишь хлопает глазами.
Вся искренность рассказчика предстала светом,
Клубочек яркий засветился в животе.
На глубине, где даже солнце под запретом,
Поблёкший лучик бросил вызов темноте.
А Пракси, откровенно вам признаться,
Ну не назвать ценителем чудес и красоты.
Но в этот раз — никак не оторваться,
Застыл как пугало: от ног до головы.
И рифмы потихоньку начали теряться,
И под водой, представьте, высохло во рту.
Горбун и вправду был, а не хотел казаться.
Не стал ханжой, не уподобился шуту.
И вроде время! Горбун уже закончил,
А Пракси так и не придумал стих.
Мы непременно к этим двум ещё вернёмся,
Тем временем проведав остальных.
AH… MI SCUSI, MADAME…
Дуэт смешной, послушайте же сами:
Миссис Пун. “Хочу победы! Отдайте мне медаль!”
ГВиП. “Oh, missis Пун, вы дерзкая местами,
Что ни на есть, сплошная Femme Fatale.”
Она ему: — “Вы рифмами шумите!”
ГВиП. “Простите, я?”
Миссис Пун. “Да дайте же сказать!”
ГВиП. “Прошу вас, дорогая, говорите.
Я весь внимание. Зачем же так кричать?
Миссис Пун. “Такой как вы…”
ГВиП. “Ах да!” — перебивает,
—“Ещё нюанс! Сказали, что я шут.
Так вот, шутов в таких костюмах не бывает.
И не меня, pardon, сегодня засмеют.
На этом всё. Прошу вас, начинайте”.
Миссис Пун. “Ах не бывает? Сейчас вас проучу.
Скажу о важном, а вы мне не мешайте”.
ГВиП. “Молчу, родная, конечно же молчу”.
И дальше, честно, строки обо всём:
Любви и злобе, обидах и прощении,
И о врагах, и о возлюбленном своём —
Позвольте сразу перепрыгнем к завершению.
Миссис Пун. “Так вот, подачек ваших мне не надо.
Да, я без рифмы говорю.
И что с того? Ведь дело в чувствах.
Так я свободна от всего.
Неужто я без фраз потешных,
Без схожих в строках окончаний
Не заслужу свою победу,
И пулей к небу полечу?
Вы, уважаемый, нелепой
И страшной куклой меня верно назовёте.
Ваш гонор вовсе не страшит.
Игра закончена, и это
Для вас, нахал, лишь поражение.
Плевать, что улыбаетесь всегда.
Моя услада. Хотите или нет.
А дно меня обнимет с теплотой”.
Одна строфа на то, чтобы отвлечься.
Вдохните вы, и Миссис Пун вдохнёт.
Он рад бы хоть запнуться, хоть осечься,
Но что ни раунд — то новый анекдот.
Молчание. Поэт давно раскрепощён.
Он видит, прикасается и… что-то там ещё.
ГВиП.
“Гадёныш, хам с улыбкой на лице —
Одно из частых заблуждений обо мне.
Всегда, мол, ёрничаю, ругаюсь и брюзжу.
Откуда взялись сплетни — ума не приложу.
Резон быть здесь — не дать Вам оступиться.
И выдать факт, понятный и ежу:
Того, кто выиграет, вовеки поглотит Водица!
Вы mi scusi, я здесь не за победой в споре.
Играю ради чувств. Не чтобы оскорбить.
Других молву не стоит слушать a priori.
Ищите сердцем — нау́читесь любить.
Тут лишь одно решение. Его не воротишь.
И не схитришь, и не откажешься, capiche?
Привычный мир с любимым вместе или
Расти волной, как те, кто победили?
И так, и так — останемся в живых.
Коль вы — поэт, в отличие от других.
Азарт весь в том, что рифмы упустили.
Смотрю vers libre ближе остальных.
А мне куда милее акростих.
Есть много разных мнений обо мне.
Тут суть моя вся в стро́ках ключевых:
Смеюсь по солнцу. Плачу по луне.
Я ложь и правда. Точка. Enchanté”.
А ЧТО В СУХОМ ОСТАТКЕ?
(А ЗДЕСЬ ВООБЩЕ ЕСТЬ СУХОЙ ОСТАТОК?)
Он засиял, но тут вопрос в другом:
Мисс Пун продолжить так и не решилась.
Снаружи — штиль. Внутри всё колотилось,
И даже дно подкинуло вверх дном.
Зачем та жизнь, когда пропал любимый?
Пусть он балбес, пусть много натворил.
Одна она не ступит. И он бы не ступил.
Ей Пун дороже. Живой и невредимый.
Вот тот момент, где нужно либо — либо.
Миссис Пун. “Я остаюсь. Мне без него никак.
А вы… Хоть тот ещё пронырливый дурак,
Но знаете, вообще-то… Вам спасибо…”
Они расстались на весьма хорошей ноте,
Мисс Пун позволили остаться до финала.
Всех победителей в итоге увидала
И вмиг растаяла в шальном водовороте.
Малышка Кельхи тоже выиграла в дуэли,
Сияла как затопленный маяк.
И всю решимость собрала в кулак,
Когда нервишки оказались на пределе.
Шут брал другим: напор и эпатаж.
Порою даже слово вставить не давал.
То в слёзы и навзрыд, то нервно хохотал,
Не самый, в общем, скучный персонаж.
Они вдвоём держались наравне,
Из кожи лезли что есть силы вон.
И проиграла Кельхи, если б не
Всё мужество поставила на кон.
Вот Желтобрюхого втоптали прямо в пыль.
Кубиданох его расстреливал словами,
Не замолкал, ходил вокруг кругами.
Такого живчика попробуй-ка осиль.
Рассказ из детства, как с дерева упал,
Момент, когда увлёкся колдовством.
Как воровал соседа яблоки тайком,
Вот всё, что мог, наш Хами-Хами рассказал.
Сплошной поток, ни капли колдовства.
Соперник в речь, но Хами звучал громче.
К тому моменту, как россказни окончил,
У Желтобрюхого трещала голова.
Он за таблетками отправился на сушу,
Когда мигрень, то к чёрту приз и славу.
Пред тем признал: “Ты выиграл по праву.
Так много слов, но в них вложил ты душу”.
А дальше кто? Вы, верно, догадались?
Наш Пракси чудом ещё вверх не улетел:
Дрожали руки, язык вон онемел.
Вы б на его месте точно разрыдались.
Он был единственным, кто вовсе не светился
Ни ярким заревом, не мутным огоньком.
Да и мораль не позволяла двигать напролом,
Когда Горбун ему так искренне открылся.
“За что давить того, кто настоящий?
Кто для других вернуть стремится волшебство?”
Решительность исчезла, пропало озорство.
“Я — не поэт. Я — мимо проходящий”.
Он вспоминал, как думать головой:
Закрыл глаза, как лучик засветил.
Что выжег страх и тело всё пронзил,
Приятной согревающей волной.
Девица Кельхи стала с парнем рядом.
Коснулась Пракси. Взяла его ладонь.
Забрав смятение и подарив огонь,
Дав сил сражаться вопреки преградам.
Ни слова Кельхи в этот миг не проронила,
Он тоже не спешил разбрасывать слова.
Неспешно выдохнул, засучил рукава.
И был готов. Лишь бы она не уходила.
Когда в болоте вы и грязи полон рот,
Когда перед толпой забыли свою речь.
Цените тех, кто рядом сможет лечь,
Даже в грязнейшее из виданных болот.
Кто не похвалится о том, как ярко светит
Пока вы прозябаете в морской пучине.
Ведь хвастунов полно, и чёрт бы с ними,
Когда погаснут, так никто и не заметит.
Когда сияете, так рядом всегда спутник,
Как станет худо — так солнце под рукой.
Порой не разглядеть, кто мёртвый, кто живой,
Кто верный друг, кто переменчивый паскудник.
Одно доверие — зачахший рудимент.
Слова потом, а действия сначала.
Змея своим поступком показала:
Лёд — не соперник ей, не враг, не оппонент.
Оно само пришло: и смелость, и все строчки,
Что плавали шеренгой в голове.
И чувство, что пока рука в руке,
Над всеми i расставлены все точки.
А настроение как раз для болтовни:
Пракси. “Ты тёмная, я погляжу, лошадка.
Нет, понимаю, тебе пришлось несладко,
Но ты меня, товарищ, извини.
Я верю, что ты, в общем-то, герой.
Что хочешь улыбнуть мужей и женщин,
Но и во мне желания, пойми, не меньше,
Закрасить праздником сидящих под водой.
Как там на суше, я малость забываю.
Не всё равно, но в целом наплевать.
Проблемы сухопутных не понять,
Пока на дне, а не на суше обитаю!
Да и вообще, возьму пошире слог,
А то всё в мыслях режу на четыре строчки.
И рифмы вид я переделаю чуток.
С “А.Б.Б.А.”[1] — сплошные заморочки.
[1]А.Б.Б.А. — схема рифмовки, где первая строка рифмуется с четвертой, а вторая с третьей.А.Б.Б.А. — схема рифмовки, где первая строка рифмуется с четвертой, а вторая с третьей.
Суть в чём: да, сухопутным можно верить:
Про праздник с пугалом, про радость для толпы.
Но весь твой пыл слегка бы поумерить,
Им радость отнесёшь, а как же мы?
Коль время вспять нарочно отмотаешь,
Зачем читать стихи, зачем плясать?
Зачем стараться, если ты мечтаешь
Шагнуть назад и всё это забрать?
Всем на поверхности я грусти не желаю,
И злые чувства здесь, поверь мне, ни при чём.
Услышь меня, ведь я же понимаю:
Мы здесь сражаемся, а значит, мы растём.
Признаюсь, победить хочу немало.
Пришёл чтобы уделать старика.
И если стану победителем финала,
То воля моя будет такова:
Чтоб не забыли о подводном мире
Те, кто участвовал, и те, кто наблюдал.
Про глубину и воду чтобы не забыли,
А кто не знает — чтобы узнавал.
Всё для того, чтоб в веренице дней,
Когда от нервов сердце просится наружу,
Нырнули глубже мы туда, где потемней,
Забыв про всё, что прожигает душу.
И как бы сильно будни не были плохи́,
Хочу, чтобы на дне мы собирались.
Тревожным мыслям чтобы предпочли стихи,
Чтоб падали на дно, но после — подымались.
Так что не нужно этих ваших “время вспять”,
Мы здесь ошибок-то успели начудить.
И как прикажешь их не повторять,
Коль время против правил закрутить?
А проиграю — так и быть. Я всё сказал.
Удачи всем! Сражайтесь за желание.
Но ты, старик, чтоб тоже проиграл!
Чтоб как чихнул, так потерял сознание!”
Тот замолчал. Горбун не отпирался.
Вода явилась дабы огласить решение.
Судить двоих по яркости свечения —
Кто ярче, тот неистовей сражался.
Горбун светил едва не дольше всех,
Сейчас, однако, яркость поубавил.
Его изрядно нервничать заставил
Посыл тирады, что возымел успех.
У Пракси было всё наоборот:
Молчал как рыба, застыл как крокодил.
Ни люмена за бой не проронил,
Доколе бабочки не хлынули в живот.
А опосля — давай светить что мочи,
Любить свой слог, и всё, что под водой.
Такое от соприкасания с рукой,
Не провернуть кому попало, между прочим.
И тот, и тот достойны, несомненно,
Нырнуть поглубже абсолютной глубины.
Уже не ах, но всё ещё увы,
Не вам со мной судить их, совершенно.
Вода гремит: “Итак, исход такой:
На дно пойдёт: болтающий старик,
Мой давний друг, что скалиться привык,
Змея, и вместе с нею… ледяной”.
ЭТАП ЧЕТВЁРТЫЙ:
ГОРЯЧИЕ СЕРДЦА
В полуфинале света всем хватало.
Поверхность солнца — чем вам не танцпол?
Глаза не резало, танцоров не сжигало,
И даже флайо не испортился подол.
Сплошной аншлаг, где зрителей под тыщу.
Сидят себе на солнечных лучах,
Разинув рот и распахнув глазища,
О всех оставшихся судачат игроках.
Вообще вопросам логики и правил
Не место здесь. Пусть подождут во вне.
Лишь ежели привычное оставил,
Увидишь солнце на огромной глубине.
Четвёртый раунд! Вода не говорила.
Тут каждый понимал и что, и как.
Она участников на пары поделила.
Дуэтный танец. Казалось бы, пустяк!
Колдун с певцом подолгу не болтали,
Им выпал жребий — время начинать.
Все разом выпрямились, резко замолчали,
Едва мелодия лишь начала звучать.
Поставьте чай. Немного отвлекитесь.
Спокойно дайте танец завершить.
По строкам вниз скользить не торопитесь.
Не нужно за танцорами следить.
На пять минут, ну разве это много?
Протрите пыль. Любимых поцелуйте.
Договорились, да? Долой мою тревогу.
Но только честно, ладно? Только не мухлюйте!
ГОРЯЩИЕ СЕРДЦА
Старик и лис своё оттанцевали.
Подробностей не будет, потому
Что в вашем мире, где б вы не витали,
Такой вид танца неизвестен никому.
Синхронность действий вызвала фурор.
Сложнейший номер, чего уж там таить!
И даже самый подготовленный танцор
Его физически не смог бы повторить.
Это жизненный ритм. Здесь на всё наплевать:
Не до званий, заслуг или статусов.
Лишь представьте кураж, что помог станцевать
На поверхности в шесть тысяч градусов!
Тройное сальто — развязка выступления.
Фанаты хлопают, восторженно орут.
Потратили в порывах восхищения,
На всё про всё не меньше десяти минут.
Утихла музыка, растаяли все звуки,
Пора змее с парнишкой танцевать
Обычный вальс. Они взяли́сь за руки,
Столбом как стали, так и давай стоять.
Нет-нет, не думайте, что стало страшно:
Здесь не до страхов — уже не тот этап.
Но что-то не давало двигаться вальяжно,
Поскольку не давало двигаться никак.
Пракси. “Нам бы начать…” — ей шепчет ломкий голос.
Кельхи. “Ага… Я знаю... Секунду так постой”.
И как бы разум с эйфорией ни боролись:
Ни спрятать взгляд, ни двинуть головой.
Для тех людей, кто Пракси знать не знает,
В его глазах читалась острота.
А быть порезанным — уж мало чем прельщает:
Такой вот взгляд, такие вот глаза.
Но Кельхи в них нырнула, да поглубже.
И дно не близко — ей нужно плыть и плыть.
За ледниками, морозами и стужей
Лежало нечто, что не станет холодить.
За те секунды, пока толпа молчала,
Пока застыла с предвкушением в глазах,
Он вслушивался как напарница дышала,
И сам пытался удержаться на ногах.
Её зрачки расширились аж до предела.
Для Кельхи это было в первый раз,
Когда с открытыми глазами потемнело,
И и́скры вдруг посыпались из глаз.
Он двигался неспешными шагами:
Одной рукой едва дотронулся щеки.
И робко, даже нерешительно местами,
Понурил взгляд и глянул на клыки.
Оттуда вниз, по шелковистой коже,
Взор таял как расплавленная свечка.
А там, внизу, на диамант похоже,
Стучало девичье полупрозрачное сердечко.
Качало кровь, такую же, без цвета,
И Пракси видел солнце сквозь змею.
Как будто не было ни лёгких, ни скелета,
Одно лишь сердце, что подобно соловью.
Кельхи. “Не сомневайся в чувствах”, — милашка говорит.
— И не считай меня, пожалуйста, бесстыжей”.
А фраза как возьмёт, да с языка слетит:
Пракси. “Не сомневаюсь я, ведь на́сквозь тебя вижу”.
А между тем, совсем не комильфо
Понурить взгляд и пялить на грудную клетку.
Пущай прозрачна, ну и что с того?
Не правило, а так, мужчинам на заметку.
И Кельхи засмущалась, но взгляд не увела,
Не треснула его, мол, парень, не балуй.
Ответом искренним на все его слова
Стал неизбежный и протяжный поцелуй.
Вот так на дне порой и происходит,
Когда запреты сводятся на нет.
Соприкасаются салатово-зелёный
И светло-синий леденящий цвет.
Понять их можно — какое состязанье,
Когда от запаха лишь кру́гом голова?
Когда от трепета нарушилось дыханье,
И ноги — даже те справляются едва.
Им бы туда, где тихо, где не галдит народ.
Где чуть прохладнее, и волны не шумят.
Тем, кто надеется на положительный исход,
Признаюсь честно — они не победят.
Правдивый слух напели ему пташки.
Мол, всё найдёшь, если упорно ищешь.
В Чароите и правда водятся милашки,
Чью женственность словами не опишешь!
Красавицу, бывает, ищешь средь прохожих,
А обретаешь чувства к ней средь бела дна,
Их очень много друг на друга непохожих.
Не скажешь, сколько точно, но минимум одна!
А что случится в следующей игре…
Кому есть дело? Кому не наплевать?
Ну будут двое уже в солнечном ядре
Опять читать стихи и танцевать.
И солнце будет щуриться уже от них,
Как и всегда — здесь каждая строка метафорична.
Уловки лиса против штучек колдовских.
И кто-то проиграет, кто-то выиграет. Логично?
22
Наш Пракси с Кельхи вместе улетели
В объятьях искренних, тараня глубину.
Я горд за них, а вы-то? Неужели
Могли подумать, что я их упрекну?
Он шёл сюда с мечтой о золотой медали,
Она боялась струсить, как и прежде.
Ни Пракси, ни змея надежд не оправдали.
Вот так, бывает, рушатся надежды.
Но если думаете, что оба облажались,
Что это можно неудачей обозвать —
Вы никогда так глубоко не заблуждались,
Не знали моря и не осмелились понять.
Ведь тот мандраж в строка́х не передать,
Когда не солнце, а чужие руки грели.
Весь этот ком эмоций нужно испытать
И лишь потом судить об окончании дуэли.
Я спорить с общей истиной не стану,
Мол, каждому — своё, как люди говорят.
Что важно праведнику — чуждо шарлатану.
Одни поверят мне, другие возразят.
Мой мир просторней, чем буквы и листы.
Мне птицы ближе прочего зверья,
Из всех растений выберу цветы,
Из чисел предпочёл бы двадцать два.
И мне что Радугу, что Матушку-Водицу,
Да хоть проказника с тузами в рукаве,
Который суть свою расскажет за страницу,
Под силу уместить в единственной строфе.
Финальный приз блестит и опьяняет.
Лишь только схватите — окажетесь со мной.
Его возьмёт герой, кто чувства подавляет,
Ведомый волнами, что сам станет волной.
Но если с вами всё похожее случится,
Меж чувствами с победой вам придётся выбирать,
То я всем сердцем, пока оно стучится,
Желаю каждому безбожно проиграть.
Праздник в семи цветах: День 6. Часть 3
Уже был поздний-поздний вечер. Задорная музыка началась ещё с шести, но всё время играл либо просто приятный фон, либо пел Говорит, Видит и Прикасается. Он был на работе и не мог общаться со сцены, потому просто игнорировал её жесты и вопросы.
А зрителей становилось больше и больше. Будто кто-то организовал хорошенькое застолье, которое глупо было бы пропустить. Эстер общалась с разными анвальтами, но уже не о певице. Нужен был отдых, и держать в себе целый день одну и ту же мысль было невыносимо. Поэтому ожидание полуночи не облачалось в слова.
Эстер говорила потому, что наедине с собой слишком переживала. Что сказать девушке в венке? Как она на это отреагирует и вообще взглянет ли на неё со сцены? Захочет ли дать прямой ответ или тоже расскажет о непонятном цветке на утёсе, что распадается от одного лишь касания? И умеет ли она говорить на Йетрагге-янтэ? В конце концов, она поёт на чьём угодно, но не на знакомом Эстер языке.
Если она такой же анвальт, как и другие в Каракатице, то должна уметь. Здесь не было того, кто не знал язык. Были немые, гнусавые, картавые и безротые, но вот на языковой барьер Эстер ещё не натыкалась.
— Вообще лучше бы тебе поесть, вот честно, — сказала Дымка. — Ты не очень хорошо выглядишь. А для вас ведь очень важно есть. Кто голоден — тот и холоден, ага!
— Я днём ходила на ярмарку и подкрепилась. А сейчас мне нельзя прозевать момент. М-м-м…
Эстер глянула на часы, что принесла с ночевальни, и осмотрелась по сторонам. Времени хватало. Звуки заглушали, и сложно было говорить на важные темы, когда так шумно. Время поболтать ещё было.
— Давай выйдем? Хочу кое-что спросить.
Та не возражала. Девочки устроились на лавочке напротив Каракатицы. Эстер взяла руку собеседницы, и её глаза загорелись.
— Получилось? С тем человеком, которому ты принесла букет. У вас всё хорошо?
— Ему цветы очень понравились. Они до сих пор в его комнате. И знаешь, знаешь, он показал эти цветы дочери. А потом…
— Ух ты!
— А потом показал и меня!
— Вы общались? Какая она?
— Это просто божий одуванчик. Она сразу начала трогать мои руки и смеяться. Знала бы ты, как он боялся и… Ох, а как я боялась! В момент, когда малышка начала смеяться, я почувствовала, как гора спадает с плеч. Да что там, целая гора гор!
— Значит, всё хорошо, это замечательно. Люди, они такие, особенно дети. Они чувствуют простые хорошие вещи. А у тебя доброе сердце. Она не могла не почувствовать.
— Да. И… и знаешь, что ещё? Мы начали говорить с ним, моим близким человеком. В этот раз не о красивых, а важных вещах. И… знаешь, знаешь, я, наверно, сюда больше не приду.
— Ты будешь жить там? С ними?
— Думаю, да! — хихикнула Дымка. — Я хочу понять людей лучше, вот честно. И, знаешь, перестать пугать и начать дружить. Потому что раньше я пугала и ела их… м-м-м… Как бы объяснить?
— Я понимаю, правда. Их тяжёлые чувства. Страх, например.
— Да. А когда малышка засмеялась, я поняла, что совершенно сыта и ещё что-то большее. Я хочу вот это что-то большее. Как-то… получать и делиться. Получать я поняла, как, а как делиться?
— Спросишь тоже! — резкий вопрос ошарашил её, но отреагировала Эстер с улыбкой. — Это нужно долго понимать друг друга. Мне кажется, что лучше важный человек тебе это объяснит. Думаю, ты уже “отдаёшь”, но важно замечать такие моменты.
— Уже, да? Это благодаря цветам, вот правда. Когда…
— А-А-А-В-А-ВВВ-А-А!
Разговор прервал громкий повторяющийся крик. Эстер и Дымка переглянулись и рванули туда, откуда доносился звук. Они оббежали Чёрную Каракатицу и остановились. Из-за деревьев выбежал грифельный человечек, который не переставал кричать. Он суматошно махал руками и смотрел назад через плечо, потому бежал вслепую.
— Ай-й-йааа!
В Каракатице погасло веселье. За джентльменом гнались тени, что обитали в лесу. В форме не ясно каких хищников с дикими глазами. Эстер мимолётом пробил страх. Эти существа здесь не должны находиться. По всем законам логики, всем правилам Каракатицы и даже внутреннему чувству, сюда, к Каракатице, они не должны были приближаться!
Стая притормозила, один только медведеподобный рванул на них, не желая отпускать глупую кричащую жертву. Деревья остались позади, маленькое существо почти было попало в его лапы, но перед тенью возник невысокий стеклянный барьер. Руки и мысли будто сами отреагировали на ситуацию.
Странное чувство — Эстер управляла ароматом и испытывала удовольствие от звуков и голоса, что доносились из Каракатицы. Не мыслями отдалась ситуации, не считала, сколько теней перед ней и не увеличивала созданный ею барьер, нет. Милая девушка с венком на голове начала петь, а окошко было вот прямо здесь, на расстоянии пары вытянутых рук. Стоило только обойти здание, подняться по лестнице и надавить на дверь. И Вездесущие знают, почему она начала петь именно сейчас, потому что до полуночи оставалось чуть меньше часа.
— Они бегают, бегают сюда! Делай астарожну! — захныкало существо.
Хорошо. Эти слова она услышала и прикусила внутреннюю сторону губы, чтобы прийти в себя. Эстер удержала одну тень, но за медведем таких было полчище, и это полчище не стеснялось приближаться. Грифельный аристократ вжался в Дымку, и та его обняла.
Из десятков спонтанных образов Эстер выбрала кору дерева. Посмотрела на поваленный неподалёку столб, потому именно кора пришла в голову. Стекло — нет. Оно требует от носителя идеального взаимодействия, а значит, в руках Эстер треснет, лопнет и точно расколется в самый неподходящий момент. Потому стеклянная преграда раскрошилась и впиталась в землю, уступив другой стихии.
Кора была проще. Она должна была быть стеной, очень крепкой и желательно высокой. Постигающий его знает, как высоко эти твари прыгают. Эстер представила себя Сандером, что создал барьер, просто на этот раз видимый и орехового цвета. Существа разбежались и врезались в стену из коры. Оказалось, Сандером быть совершенно непросто. Из-за паники в голову ничего не лезло, но одно Эстер знала точно — ни в коем случае нельзя менять материал. Барьер из коры исчезнет, и тогда тени покусают их. В лучшем случае покусают.
— Что ты стоишь, маленький? Беги внутрь! Пожалуйста!
— Нет, мы будем делать драку! Мы теперь друзья!
Топот маленьких ножек был всё громче, и со стороны Каракатицы прибежали двое. Тот маленький Овечка с колпаком на голове и его второе я, судя по виду.
— Не трогайте меня! — крикнул тот и скакнул так высоко, что перепрыгнул стену из коры.
Эстер тут же её убрала и увидела, как невысокого роста существо хлещет тени своими маленькими ладошками по мордам. Они по какой-то причине даже не пытались всерьёз напасть на него. Его второе Я достало из-под колпака свисток и сильно-сильно подуло в него. Тени испугались, и трое из них мигом рванули в сторону леса. Остальные, которым зарядили по морде, завывая, уплыли туда же в виде чёрной-чёрной тучки.
— Что они здесь делают? — Овечка звучал очень даже грозно. — Вообще бесстрашные!
— Нули без палочек.
— Разнаглелись, — буркнул напуганный грифель. — А вам, девки, спасибай.
— Я что говорил? — ещё сильнее разозлился анвальт в колпаке. — Это некрасиво и неправильно. А как правильно?
— Спасибо.
— Умница, — гордо кивнул Овечка.
— Спасибо вам, девки.
— Пожалуйста. Я так понимаю, к лесу вообще лучше не подходить.
— С ума сойти, вот честно! С ума сойти! — вторила Дымка. — Хорошо, что все в порядке. А как вы…
— Кошмар! Нужно бежать, простите-простите! — Эстер откланялась настолько тактично, насколько вообще могла. — Мы с вами ещё поговорим!
Она поднялась по лесенке, толкнула дверь и прямо ощутила, как последняя нежная нота улетела буквально пару секунд назад. Казалось, её голос ещё не успел выветриться, но всё, эта неповторимая атмосфера уже просочилась через доски и пропала. Эстер ринулась к сцене — там были музыканты, но сама девушка в венке ушла. Она осмотрелась и даже поднялась на второй этаж — ничего.
— Где певица?! — вопрос предназначался самому близсидящему гостю, которым оказался зубастик Уыиа.
— Я же гоуоил, никто не жнает, куда она ухожит пошле пешни. Она такая жагадка.
— Спасибо. Извините, вы знаете, куда ушла девушка, которая только что пела? — вопрос предназначался уже другому. — О, простите. Дымка, эй!
Эстер подбежала к своей подруге, которая зашла внутрь одна.
— Ты не знаешь, куда ушла девушка, которая только что пела? Это очень важно.
— О-о, — насупилась та, если дымное лицо вообще может насупиться. — Если честно, то я ни сном, ни духом. Говорила же, я её почти не знаю. Только её песни слушаю, чтобы эти… ну, мурашки, знаешь?
— Знаю-знаю. Как же… А когда она будет петь в следующий раз?
— Я не знаю, — Дымка посерьёзнела ещё сильнее, а к ним в разговор вклинился один из посетителей.
— Какой такой следующий раз? Это был последний концерт. Больше она петь не будет.
— Что? Как последний? Вы уверены?
— Конечно, я всю песню от корки до корки слушал. Она об этом пела.
— Подождите. Нет. С чего бы последний?
— Пошледний-пошледний, — поддакнул зубастый, а потом ещё один посетитель рядом с ним.
— Мы поэтому сюда и пришли. Каракатица же скоро закрывается!
В голове не было ни одной идеи, что делать дальше. Разговор с певицей стоило вычеркнуть из планов. Никакой альтернативы, никакой запасной идеи. Признаться самой себе, даже первая идея сейчас казалась на двойку с жирным минусом.
— Я стольких людей подвела, стольких…
— Что, ударила в грязь лицом, да? — взгрустнула Дымка.
— Да-а, не то слово. Наверно, даже не только лицом. И во что-то похуже, чем грязь.
— Вот это да. По правде, мне сложно понять тебя в полной мере. Я, понимаешь, вся из дыма, наверно, мне такое не грозит.
И вот сейчас внутренний голос точно не шутил. Боги с ними, со всеми теми прошлыми разами, когда он пытался что-то донести. Этот раз точно был переломным, и ничего хорошего он не предвещал. Дело касалось не каких-то там птичек или не-птичек, нет. От Эстер ускользнула настоящая загадка, не оставив глупой девочке ни шанса. Да и созвездие Спокойствия сейчас не было видно на небе. А каждый дурак знает, что это ой как не к добру.
Бармен был не против, чтобы Эстер осталась ночевать в Каракатице, лишь бы не шумела. Зачем васильки снятся тем, кто о них ничего не знает? Синие лепестки начинают рябить, если они — это не твоё. Девушка попала в сон. На её родине василёк — это символ взаимопонимания, и это очень иронично. Флористы понимают цветы и никогда не вертятся в поле по сторонам. Они знают символику цветов и видят смысл сквозь лепестки. Таких очень мало, как и орнитологов. Внимательнее с противоположностями, когда разговор становится серьёзным. Не зря про них сочиняют песни, пишутся книги и снятся сны. Лепестки и пёрышки — отражение натуры.
Эстер была на поле. Остаётся надеяться, что никто всерьёз не подумал, что она знает язык цветов. О чём может идти речь, если, оказавшись посреди василькового поля, единственный вопрос, который она задала, звучал так:
— Ну и куда же разлетелись все синички?
Праздник в семи цветах: День 7. Часть 1
ДЕНЬ 7
Парень шёл по лесу, куда и сказал Хами-Хами. Кляксы не лезли, но наблюдали. Под ногами хрустела листва, но это только поначалу. Потом хрустела сама земля, и это были совершенно не те звуки, когда наступаешь на почву.
Что-то действительно похожее на дорогу появилось потом, когда хруст остался позади. В воздухе, чуть выше колен, застыло чёрное перо. Большое, длиной с широкий шаг, потому оставалось лишь гадать, что же это за птица обронила такое необычное перо. Ветер не мог его подхватить, не мог даже пошевелить ни пушок, ни опахало. Пракси обратил внимание, но прошёл мимо.
Дальше перьев стало больше. Высота у них была разная, но размер совершенно одинаковый. Целая куча хрупких на вид ступенек. Пракси стал на одно из них и проверил его на прочность — оно выдержало. Тогда он зашагал вверх. Под каждую ногу по перу, главное — из кучи найти те, что выстраивались в дорогу. Он ступал по этим ступенькам, аккуратно распределяя вес и не боясь упасть. Из-за их кучности можно было перешагивать, а не прыгать с одного на другое.
В конце концов, хаотическая груда выстроилась в чёткую дорогу, которая вела то вверх, то вниз, то в сторону. Он забрёл в ту часть леса, где, казалось, жили практически все птицы. Послышалось гарканье, щебетание и удары клюва по дереву. Словно в лесу у всего было своё место, и гнездо птиц было именно тут. А там, ближе к цивилизации, сидели только смелые совы, что ухали и нагоняли жути. Им и только им это было дозволено, и больше никто из пернатых к окраинам леса не приближался.
Обитатели ареола летали с дерева на дерево, не замечая забрёдшего человека. Пракси не знал, нападают ли птицы друг на друга, но тут их было столько, сколько пчёл водится в улье.
Перья резко повели вверх. Ступенек малость поменьше, чем на священной лестнице, по которой отказалась подниматься Хлоя. Явно не одна птица была общипана для того, чтобы появился этот путь.
Он поднялся выше некуда. Последние перья висели над верхушками самых старых деревьев. А дальше — только смелость. Шаг вниз. В огромную дыру, что была конечной точкой. Прыгнешь и не промахнёшься, настолько велика была эта нора. Посмотришь сверху и сразу понимаешь — в таких только сколопендры и обитают. Пракси не задумываясь прыгнул.
Посетила мысль сходить к старику, что жил на краю леса. Пракси он помог, может, и ей бы что подсказал. Она была из тех людей, кто всем сердцем верил в этот хитрый и игривый фатум. Ежели не судьба, и всё вокруг кричит остановиться — так и не лезь, глупая! Это так. Эстер и правда считала, что в такие моменты нужно прекратить.
Когда дело касалось её самой. Но ведь тут жители деревни, а это уже совсем другое. Ещё недавно говорящие, но уже совершенно немые. Акварель воображения в голове рисовала картинки с грустными людьми, которые больше не услышат важные им голоса и слова. Такая меланхолия — это куда печальнее, чем неправильно расположенная карта неба и три линии на руке. Здесь уже не суеверие, а уязвимая эмпатия, с которой ничего не поделаешь.
Вот секрет — Эстер было важно, чтобы другие любили жизнь. Она разгоняла тучи над опущенными головами и могла захандрить похлеще того, кому она пытается помочь. В случае если ничего не выйдет, и тучи окажутся слишком густыми, разумеется. Она расцветёт, если близкий человек скажет, что его окутало счастье. Но спроси её, любит ли она жизнь, и она бы ребячески пожала плечами. Потому что солнце над её головой было не настолько важно, насколько момент, когда в это солнце превращается кто-то другой. Потому неудача с цветком её подкашивала, но счастье Слезовика, водовороты Дымки и спасённая жизнь уголька помогали держаться на ногах.
Эстер умела не просто опустить руки, но закопать их под землю и пустить корни. Одной ей ни за что не выбраться, но одно объятие от нужного существа делало из неё само стремление. Ровно до тех пор, пока Эстер снова снежком не упадёт на землю.
Сейчас Эстер ощущала, что самое важное пропущено. А её интуиция — это не шутки, она всегда ей доверяла. Ежели все шансы остались позади, то откуда же появиться новым? Потому она шла к Хами-Хами Кубиданоху, скорее, ради разговора по душам, нежели с искренней верой в подсказку.
В ней было это “а вдруг?”, от которого она ожидала настоящего чуда. Всё маловероятное не становилось от этого невозможным. Она может понять Хами-Хами с одного только полуслова, и, казалось, упущенный ответ придёт в голову!
Но она стучала и стучала по двери. Не пару минут, нет. Стучала долго. Никто не сказал ей, что Хами-Хами ушёл и невесть когда вернётся. Дверь никто так и не открыл.
Ледяной защитил себя сам. Лёд аккуратно доставил его к воде, в которую полагалось упасть с большой высоты. А там, за тонкослойной лужей, был другой мир. Этакий купол, что по ощущениям находился так же глубоко, как и ядро земли. Лес, солнце и небо остались далеко позади.
По обе стороны два белых озера, но одно из них почти обмелело. На противоположной стороне сгоревший островок, такой же странный, как и тот, на котором стоял сам Пракси. Чудные ветки, растущие из земли, не самый приятный запах и атмосфера, где ты неизбежно чувствуешь себя чужим.
Сколопендра была настоящей. От вершины купола вилась спираль, что шевелила ногами, и была она невероятной длины. Тело сороконожки было скелетом этого места, и спади она со стен, всё бы напрочь рухнуло. Светло-коричневое макрочленистоногое постоянно шевелилось. Оно рвануло к гостю, почти не прикасаясь к нему, окутало в хитиновое одеяло, и уставилось своими глазами.
— За ответами пришёл? — послышалось Пракси.
— Да. Мне нужно, чтобы ты помогла, — каким-то образом он ответил так же.
— Я не помогаю никогда. Вы уже должны были выучить. Я произвожу обмен.
— Знания на знания.
— У тебя их нет. Нет знаний, которыми я не обладаю. Поэтому я принимаю все настоящие ценности, кроме этой. Если их нет — уходи, мусорноголовый.
Она не дождалась ответа Пракси и нырнула в белое огромное озеро. Голова и невесть сколько сегментов её тела исчезли за мутной пеленой. Ножки на стенах задвигались и сменили положение.
Из-за старика Хами-Хами у Пракси в голове сидело всё больше букв и фразочек, с которыми язык никак не мог справиться. Наподобие песни, которую ты знаешь, казалось, наизусть, но тут же опозоришься, если начнёшь подпевать. Самым простым из них было ABRACADABRA и всё то, что оно с собой несло, но и его бы Пракси не выговорил. Не из-за длины букв, нет. Просто оно бы, как и другие подобные знания, убежало бы, только губы перестанут касаться друг друга.
Некоторые он помнил хуже, но были и те, которые сами по себе звучат в голове в эту самую секунду. И каждая их буква слышится отчётливее некуда.
— У меня есть γνώσις, — смысл этого слова передался именно так, каким заложил его Эйдан. — И я готов тебе его отдать.
Не подействовало. Поначалу. Хозяйка этого места вынырнула из другого конца озера и хищно приблизилась.
— Говоришь,γνώσις? Откуда ты знаешь о γνώσις?
— Я здесь за тем, чтобы обменять одно знание на другое.
— О чём твой γνώσις? Я не всеядна.
— Я тебе его отдам, и ты увидишь. Сама решишь, заслужил ли я равный ответ. Большего я не жду.
— Отдавай, — усики потянулись к Пракси и аккуратно обвили шею. — Отдавай мне γνώσις. Но приведи голову в порядок. Скажешь, как будешь готов.
— Уже готов.
Мысли мгновенно будто вывернуло наизнанку. Это очень медленный процесс. Невесомый и неспешный, будто в невесомости сокрыто всё самое сокровенное. На какой-то момент в голове лопнули и исчезли знания о своём доме, имени, об этой норе и даже о том, существует ли он на самом деле. И даже голова лопнула, потому что не нужна была.
Осталось только то, что Эйдан недавно описал так: γνώσις. Это череда пониманий, только и всего. Не определённые образы, не ощущение запахов и не правильный выбор. Становится просто понятно, что в этом знании нет ни фальши, ни лжи, ни вероятности, что видение обойдёт стороной.
Пракси видел стихию, что проглотит Виоландо. Ощущал момент, когда целая планета, жить которой осталось куда меньше, чем она прожила, скукожится в одну большую крошку. И божества, что должны защищать цивилизации и природу, в объективной реальности погибнут первыми. Ещё раньше, чем высохнет первый человек. Раньше, потому что они, Вездесущие, обитают в земле, из-под которой катастрофа и придёт. И начнётся она с одной-единственной нефтяной капли.
Капли, что сначала пропитает почву, а после начнёт сочиться через растения. Листья всех цветов и деревьев почернеют, и тогда нефть потянется к воде. Чтобы мировой океан стал кляксой. А дальше — небо. Его она тоже съест. И потом съест их. Самого Пракси и Сороконожку, что кажется неуязвимой и существующей издавна. Как высоко ни заберись, куда ни спрячься — капли дотянутся. И в последние дни ни один из живущих не сможет вспомнить как пахнут цветы, а птицы начнут барахтаться в чёрных лужах. И всё начнётся по новой, но уже на другой почве. Когда чёрная капля просочится через страницу книги,
а читатель случайно запачкает пальцы в чернилах, которые не сможет отмыть. Когда расплывутся буквы, не дав ему дочитать до конца. Пусть поначалу она будет засохшей, но пройдёт время, и нефть оживёт прямо на странице. И тогда стоит читателю только порезать руку — потечёт тот же цвет, что имеют слова в книгах. Нефть вытечет через страницы. Вот наследство, которое ему передал Эйдан.
Сколопендра убрала свои усики и разорвала расстояние. Ценное знание улетучилось из головы.
— Кто тебе об этом рассказал? Откуда такое знает человек?
— Моя просьба! — проигнорировал Пракси. — О лечении немоты, о секретах молчания и безмолвных обещаниях нам рассказал тот, у кого нет ни рта, ни языка. Он был болен всерьёз, но мы его вылечили, он потерял свою суть, но мы и с этим помогли. Пока он не окончательно заблудился, скажи, как ему показать нужную дорогу?
— Ты дал мне редкий γνώσις. Я не буду взамен отдавать неравнозначное знание. Поэтому могу сразу рассказать, как понять… её. Это знание ценнее.
— Спасибо. — Пракси думал о том, насколько она агрессивная, как долго можно стоять на своём, прежде чем она набросится. Кажется, эту мысль она услышала. — Но я откажусь.
— Почему же?
— Я хочу кое-кому помочь. Хочу, чтобы именно он дал мне нужный ответ. Если нужно выбирать одно знание, то я прошу ответить, как вылечить это существо.
— Не пустое желание. Я уважу твою просьбу.
— И ещё кое-что! — Пракси отпрыгнул назад, только усики потянулись к нему. — Чтобы наш обмен был равнозначным. И сороконожка отдала столько же, сколько ей отдал человек. Это даже не знание, но подвластно тебе, поэтому я не прошу больше дозволенного. Разрешишь?
Сороконожка не проронила ни слова, но кивнула.
В конце концов, ноги сами привели обратно в Каракатицу. Она хотела увидеться с другом, но и это у неё не получилось.
— То есть куда? Он же всегда был здесь.
— Медовый месяц, что непонятного? — Усач отмывал гору колбочек. — А вы, что, не так празднуете начало любви?
— Нет. Не знаю я ни о каких медовых месяцах. А он вернётся?
— Почём мне знать? Я что, свечку над ним держал?
— Не знаю, что вам и ответить, — разочарованно произнесла Эстер и села за свободный столик.
Упёрлась лицом в рукава и попыталась уснуть. В одиночестве она просидела недолго.
— Привет. Грустишь?
— Привет. Не то чтобы.
— Я пришла сказать, что ухожу. Хочу с тобой попрощаться. Не знаю, увидимся ли мы ещё, вот честно.
— Куда вы все намылились? Это же ваш дом. Я не понимаю, почему вы из него бежите?
— Ну, не совсем дом. — Подруга уселась рядом. — Скорее, безопасное место для приятного времяпровождения. А дом наш остался давно позади.
— Где?
— Ой, да очень далеко отсюда. Это грустная история, а я не хочу говорить о грустном сегодня, вот честно. Только не обижайся, пожалуйста. Обижать тебя я тоже не хотела.
— Не накручивай. Иногда просто удивляюсь, насколько быстро всё меняется.
— Да. Я сама того не ожидала. Но спасибо, что помогла на поворотах.
Дымка стала плотнее, и её можно было ощутить. Она обняла Эстер, и та ответила взаимностью. Руки трогали что-то сыпучее, что не стоит сильно сжимать, иначе форма тела потеряется. Спина, голова и шея — всё это ощущалось, но требовало очень аккуратного обращения. В мыслях — благодарность за доверие, а в сердце — грусть от происходящего.
— Я буду скучать. Это положа руку на сердце тебе говорю.
— И я буду. Береги себя. Сильно люби важных людей. Я надеюсь, всё у вас будет хорошо.
— Да. У меня для тебя подарок есть. Смотри, чему он меня научил. — Руки нырнули за слой дыма и достали бумагу с нарисованной на ней зелёно-красной птицей. — Это тебе. Я сейчас учусь рисовать и выбрала нарисовать вот… её.
Эстер аккуратно взяла бумажку и не отрывала взгляда от рисунка.
— Красиво как… Я сохраню. Обещаю.
— Хорошо. — Дымка обрела привычную форму и её черты опять размылись. — Ловлю на слове.
Пракси нёсся из норы с бомбой в голове. Он уже не помнил, что ему там сказал Эйдан, но забытый γνώσις ощутимо отличался от того знания, что сейчас кипело в голове. Хотелось побыстрее избавиться от знака, в котором была ясна каждая чёрточка, каждая деталь. Этот секрет был сложнее, куда сложнее, чем слова, которые он рисовал в прошлые разы на лице Красавчика.
Пракси залетел в Чёрную Каракатицу и, не оборачиваясь по сторонам, поскакал на второй этаж. Перепрыгивал сразу по четыре ступеньки за шаг, чтоб не мелочиться.
—П-ш-ш, п-ш-ш! — бросил он сидящим с Красавчиком за одним столом. — Потом поболтаете, давайте проваливайте, вот так.
Он махал и подгонял жестами, пока за столом не остался сидеть Арэпо со своей круглой белой головой. Окунуть пальцы в краску оказалось сложнее, чем в прошлые разы. Краска бурлила из-за высокой температуры. С десять секунд Пракси всматривался в тайну, но потом опустил в пиалку два пальца. Начало печь, да так, что пришлось сжать зубы.
Он терпел и выводил то, что называлось Vegvisir. Рисовал так, будто с детства тренировался выводить этот символ по нескольку десятков раз. И сделал бы это быстрее, если бы пальцы не жгло.
“Иди по своей дороге, — молча заклинал Пракси. — Твой путь открыт”.
Из восьми направлений на рисунке, последним нарисовалось то, что было направлено на юг. Символ стал полноценным и идеально вписался в круг. Голова зашипела, и Арэпо схватил Пракси за красные пальцы.
Прошло. Боль растаяла. Боль и что-то ещё. Наверно, непонимание. Непонимание почему у сеятеля были проблемы с головой и что он забыл в этой вашей Чёрной Каракатице. Пракси посмотрел на настоящее лицо Арэпо и запомнил его. Знак исчез, и Пракси в жизни бы не смог нарисовать его снова.
Здесь есть клуб по интересам. Клуб тех, кто видит суть, а не просто смотрит на форму. Немногочисленный, поэтому мало кто на них обращает внимание. Танцоры смотрят на них как на умалишённых, заставляют говорить и петь в воде. А ведь это не их совсем — слова́. Они наблюдают со стороны. Романтики с губами-ниточками и расширенными зрачками, через которые они постигают мир. В каракатице много кто ходит и странно косится, много кто заявляет, что знает всё, много кто болтает без умолку, но стоит приглядеться. У них на глазах повязки. Зачем же они притворяются зрячими?
Освобождённый от оков Арэпо объяснил Пракси как не просто смотреть на кого-то, но видеть чью-то суть. Быть может, кто-то подберёт нужные слова, кто-то даже прикоснётся к Чёрной Каракатице, но это будут совсем другие истории. Пракси же оставалось увидеть Каракатицу такой, какой она есть на самом деле. Так он и поступил — обернулся и разгляделеё настоящую, которая ещё как умела быть собой, пусть и не перед всеми.
Признаться, в клубе тех, кто видит суть, было всего четверо участников — это ведь и клубом толком не назовёшь. Но теперь, когда Пракси научился зрить ещё глубже корня, участников стало на одного больше — а это уже все пальцы на руке. Это уже что-то. Об этом можно даже поговорить.
То ли день выдался не самый лучший, то ли что-то произошло с ярмаркой. Будто выцвели шатры, а местные начали обходить это место стороной из-за надоевшего шума. Пропали люди, с ними пропал и дух веселья. Яркая ярмарка превратилась в невесть какую шарашку. А может, это с самой Эстер беда, и здесь всё так же, как было раньше. Уже, толком, и не разберёшь.
Она шла к мадам Жеж и думала, какой бы совет попросить на этот раз. “Научите меня всему, что умеете,” — хотелось сказать. Вкрай обнаглеть, но хоть чему-то научиться. Она понуро зашла в шатёр.
— Здравствуйте… Ой, а вы не знаете, где мадам Жеж?
— Добренько! А она уволилась, — бросила незнакомая молодая девчонка.
— Как уволилась? Я её пару дней назад видела.
— Пару дней назад не увольнялась, а вот сейчас уволилась. Так что, будем гадать?
— Нет-нет. — Эстер подошла и села напротив, пытаясь узнать побольше. — Подождите. И что, она здесь больше не появится? Или это вроде отдыха?
— Я не знаю, в глаза её не видела. Меня просто наняли, чтобы я гадала посетителям. Так что, если не собираетесь узнавать вашу судьбу, прошу не создавать очередь.
Даже поворачиваться не нужно было, чтобы понять — ближайший человек здесь — торговец из соседнего шатра. Не нравилась Эстер дерзость этой девчонки, будто она шипучим холодом отвечала на гладкое тепло.
— Ну, давайте. Давайте-ка погадаем.
Рука легла на стол. Интересно было, сильно ли изменилась картина жизни за несколько дней. Обычно так часто нет необходимости проверять линии, но мало ли, может три линии замужества стали ещё длиннее?
— Ага… Интересно. Линия жизни и благополучия. Здесь всё хорошо. А вот эта интересная. — Молодая гадалка коснулась линии интуиции. — Отображает твою любовь. Ты встретишь прекрасного юношу. Не совсем скоро, но и не через многие годы. А вот это… — Коснулась та линии брака. — Это сколько у вас будет прекрасных детей.
Эстер недоверчиво посмотрела на ладонь, а затем на сомнительную персону напротив.
— Извините, конечно, но никакой линии благополучия на ладонях нет.
— Ну, везде называют по-разному, это зависит от культуры. Вот как она называется у вас?
— Это линия сердца.
— Ах, точно! Да, её так называют тоже, просто мы на востоке называем её линией благословения.
— Благополучия.
— Да-да, благополучия.
— А в звёздных вуалях разбираетесь?
— Спрашиваете ещё? Конечно, разбираюсь.
Гадалка достала большую книгу, судя по всему, сборник шаблонов на каждый из вариантов. Она не понимала, что каждый случай индивидуальный. И не знала, что картина постоянно меняется. Нельзя вот так брать и описывать звёздную вуаль девушки в паре предложений, которые навсегда остаются статичными. Не так это делается, и мадам Жеж это знала.
— Какая там у тебя?
— Знаете, я и не помню уже.
— Да? Ну, бывает. Не ваш день, скажем так.
Ну уж нет, не всё бывает. Такого не может быть никогда. Если девушка знает свою звёздную вуаль, она её ни за что уже не забудет. Это так не работает.
— Знаете, вам бы сменить работу.
— Это да. Не высыпаюсь совсем.
Эстер встала и направилась к выходу.
— Один триптих, пожалуйста. Девушка, ау!
В пальцах появилась небольшая круглая деревяшка. Вышло почти не ароматозатратно. Кругляшок полетел в руки гадалки, и та словила его.
— Это что такое?
— Кусок дерева, просто мы на юге называем это триптихом.
— Не годится, — насупилась та, — я принимаю только настоящие деньги.
— Да? Ну, бывает. Тогда не ваш день, скажем так.
Эстер вышла, и, если бы она могла агрессивно хлопнуть дверью, то сделала бы это с огромным удовольствием.
Он шёл по тайным следам, которые прятали ото всех. Вообще всех, кто не из клуба. Пракси повезло. Цветовая палитра — чудо, если умеешь видеть все существующие оттенки. Идёшь так, будто глаза закрыты. Не разделяешь мир на привычные понятия.
Пракси пришёл и сел рядом. Она с тоской смотрела вниз, легонько болтая ногами. Невероятно любила платья и венки. Ещё любое из времён года и неподвижность растений. Ей самой нравилось оставаться неподвижной и не нравилось, когда дули ветра перемен. У неё был свой цвет глаз, цвет волос и особый оттенок кожи, который непередаваем одним прилагательным. Можно попробовать описать, однако это что-то настолько хрупкое и личное, что неправильно было бы её смущать.
Но если интересно — она была меланхоликом, и её пение — просто увлечение, не более того. Все песни придумала сама, ведь не любила, когда кто-то ворует строчки у других. Ни разу не погружалась глубоко на дно, потому что никто не понимал её слов. Слишком медленная для глубоководной жизни. Всегда надеялась на лучшее, но лучшее всегда ускользало. Когда-то они поссорились, и лучшее ушло навсегда. С тех пор они не общаются.
А Пракси рассказал всё о себе. Даже о том, зачем носит варежки с шарфом. Только о любви к чесноку умолчал, иначе бы точно испортил момент.
Они взялись за руки, и её голова легла на его плечо. Кидали камушки по пушистым облачкам под собой. Оба очень хотели вернуться домой, но кому-то было далеко, а кому-то некуда.
Под цветастой дугой прятались те, кто боялся темноты. Прилетели из полудня в полночь и побоялись сделать шаг на ощупь. Их можно понять. Радуга — она вечно где-то посередине между “очень светло” и “совершенно ничего не видно”. Вот так и бывает: любуешься дугой, а она завораживает так, что и шаг не хочется делать.
Но они обязательно сделают. Все, кто прилетел с солнечной стороны, что уже погасла. Недолго простоишь под красотой, которая вот-вот исчезнет.
Это был тот “отклик”, о котором когда-то рассказал хитрюга. Он, как полноценный член клуба, знал, о чём говорил. Это и правда был отклик, пусть и такой недолгий. Пракси оказался тем, кто видит её такой, какой не видели другие.
Пальцем он написал на её руке: “Радуга”. Она улыбнулась и тоже решила попробовать. На его руке появилась надпись: “Лёд”. Это их общий праздник, о сути которого они ни слова не проронят. Так они и сидели — не как Сепия и Пракси, а как Радуга и Лёд.
Праздник в семи цветах: День 7. Часть 2
Всё переросло в шутку, которая совсем не казалась смешной. Ещё поднимаясь по ступенькам ко входу, Эстер послышалось, что выступает девушка в венке, но стоило зайти внутрь — разочарование. У микрофона был Говорит, Видит и Прикасается, просто пел не так громко, как обычно. На работе он недосягаем. Нет такой причины, по которой можно было бы оторвать музыканта от своего дела прямо в разгар выступления. А у него разгар был постоянно. Вот что ни секунда, то разгар. Даже когда заканчивал одну песню, сразу же объявлял о другой и приступал к ней. Рисовал атмосферой, не отрывая руки, и не дай боги прервать эти движения кистью хоть на долю секунды.
Эстер пошла наверх. Соль никто не рассыпал, но вся она была именно в тринадцатой ступеньке. Становишься на неё и понимаешь, что солонее этого места нет. Оказалось, что на этой ступеньке уже не видно происходящего на сцене первого этажа, как ни наклоняйся. До этого ещё хоть как, а на тринадцатой — нет, это ведь почти на втором этаже. Никакой сцены даже для самых гибких. Эстер стояла именно на ней, когда начала петь девушка в венке.
Немыслимо, но за ближайшим столом на втором этаже сидел Говорит, Видит и Прикасается. Он завидел её и помахал рукой. Эстер тут же сбежала на три ступеньки вниз и пригнулась, чтобы увидеть сцену меж поручней.
Ох, как он теперь плясал. Микрофон в его руках делал других мягкими, как плавленый сырок. Хитрюга умел хорошо двигаться, пока куплеты разогревали посетителей. Он жил сценой!
Он пил на втором этаже, не иначе. Достаточно встать на тринадцатую ступеньку, чтобы увидеть его голову и колбу у губ. Под столь жидкий женский вокал снизу так и хочется чего-то тёмно-красного из прозрачной посуды. Пить и пить, пить и пить, пока к нему не подойдут. Или не спустятся чуть ниже.
Чтобы он опять дал жару. Чтобы показал, что лучше него просто нет, а коль сомневаешься — возьми микрофон и докажи обратное! Не сможешь. Потому что ты щёлкаешь пальцами в такт, и от трения разлетаются искры. Потому что ты уже танцуешь.
Эстер поднялась полностью на второй этаж, и вот он, вокал, который хочется поцеловать самым аккуратным из всех поцелуев.
— Вы меня хотите свести с ума, да? — раздражённо произнесла Эстер подойдя к отдыхающему проныре. — Издеваться вздумали?
— Чудо моё, ты таки решила подойти! Кто издевается, с какого ума и кто тебя сводит?
— Вы! Вы, чтоб вас, сводите! Почему я не могу пересечься с ней, что бы ни делала? Будто это какая-то шутка, — злилась она всё сильнее. — Фарс! Это же сейчас был настоящий фарс. Я, знаете, что? Думала, вы будете мне помогать, а не вот эта чушь.
— Помогать в чём?
— Что, значит, в чём? — тот спокойно отпил, пока Эстер аж сжимала кулаки от эмоций. — Что, значит, в чём? Хотя бы увидеться с ней! Я ведь не прошу подсказать нужные слова. Просто… Просто увидеться!
— Знаешь, если честно, я не могу тебе дать подсказку.
— Почему? Это какой-то секрет, который мне нельзя знать?
— Потому что я тебе уже дал ответ. Зачем тебе подсказка, если уже есть ответ? Это non-sens, дорогая.
— А другого ответа нет?
Тот вопросительно посмотрел на свою колбу, отхлебнул, но так и не заговорил.
— Пракси вы ведь помогли? И, поверьте, мне это нужно не меньше.
— Мы закрываемся, ты же знаешь. Не бурчи мне на ухо, дай послушать песни.
— Я не бурчу, — Эстер села напротив. — Вы даже представить себе не можете, сколько мыслей у меня в голове.
— Не могу, думаешь?
— Уверена. Ведь всё приходится искать самой. Если б вы хоть что-то сказали мне о цветке на утёсе или если б…
— Милая, ты в шаге от искомого взяла, да засмотрелась на умирающее растение. По сути, даже убила его!
— Не убила. Я возвращалась, и всё с ним в порядке, с этим вашим цветком.
— Но ведь это в твоих руках он растаял первый раз, я правильно понимаю?
— В моих… — девушка озадаченно вздохнула. — И что, это играет какую-то роль?
— Важнейшую.
— Какую?
— А ты, кстати, ищешь нашу певицу или цветок?
— Певицу. Я же вам с самого начала об этом сказала!
— Чего же тогда о цветке спрашиваешь?
Эстер демонстративно выдохнула и выдержала паузу. Собеседник молчал и выглядел так, будто ему совсем дела не было. Она сбавила обороты и надеялась, что тот это заметил.
— Послушайте, я никуда не спешу. Но из-за всей этой суматохи полгорода разучилось говорить. А это кошмар, понимаете? И коль уж вы говорили, что мы должны прийти к ответу все вместе, то я уверена, что дело за мной. Мои друзья уже, а я даже… Вы меня слушаете?
— Конечно.
— Вот. И я бы не обращалась к вам, будь ситуация не такой серьёзной.
— Серьёзная или нет, а я не знаю, как ещё помочь.
— Дать прямой ответ. Сказать: “Сделай это и это, чтобы встретить ту девушку”.
— Вам же нужно её понять, разве нет? — довольно холодно ответил тот. — Смысл тебе с ней встречаться, если ты её не понимаешь? Будешь хлопать глазами, как камбала, — зачем ей такая встреча?
— А сказать, как её понять, вы не можете?
— Нет. Исключено.
— И что вы мне предлагаете?! Тогда я ничего не найду. Я не могу прыгнуть выше невозможного.
Очкастый развёл руками и покачал головой. Он продолжил пить свой напиток, а Эстер быстрым шагом направилась к выходу. Вышла из этой клятой хибары и шла по тропинке, что вела на ярмарку. Из-за бури внутри у неё даже поднялась температура, как ей показалось. Кромешный стыд. Это гадкое чувство, точно болото по самую шею, и ни веточки, ни лозы, ничего, чтобы зацепиться.
Она остановилась. На безлюдной тропинке стоял мужчина, и, будь он ей незнакомым, Эстер бы подумала, что сейчас будет заключён контракт с нечистыми силами. И если так и было, то он, несомненно, одним только внешним видом представлял нечисть с лучшей её стороны.
— Хочется ещё поморочить мне голову?
Тот подозвал жестом к себе, и Эстер, ведомая чем-то большим, чем обида и стыд, подошла. Она прошла деревья и вышла на лунно-радужный свет. Он говорил строго и напрочь выбросил издёвки, фарс и шуточки.
— Эстер.
— Да?
— Почему ты не задумываешься о важных вещах?
— Каких, например?
— Почему ты веришь в чудеса, а не в нонсенсы, как я? Давай допустим, что ты единственная, кому не нужен проводник. Если из всех людей здесь ты сама по себе — мост, что тогда? Это же как ещё повезти должно, чтобы быть человеком, который может создать чудо без чужих подсказок. Создавать, а не искать, глупая девочка. Не укладывается в голове, а?
— Я… — та нервничала. — Нет, не укладывается. Я и создавать-то не очень умею.
Тот неодобрительно покивал, мол, совсем не в ту степь мыслит.
— А как тогда? Ответ мне не пришёл, и что-то выдумать и на ровном месте создать невесть что я тоже не могу. Я столько вре…
— Никогда в жизни ответ не придёт сам по себе. Нет-нет. Никогда, Эстер. Я просто хочу, чтобы ты помнила, что, прежде всего, мы с тобой знаем о красивом алом цветке на утёсе. Но использовала это “прежде всего” в самую последнюю очередь. В этом и есть чудо, если понимаешь, о чём я.
— Я…
— Не спеши. Суть не в цветке, а в том, что сделало себя само, вопреки всему миру и законам. Поэтому мы с тобой обращаем внимание на особенных. Как алый цветок. Он особенный, да, но ведь и он куда-то тянется.
Руки в белых перчатках легли девушке на плечи. Она неуверенно кивнула.
— Мы все тут строим себя, понимаешь? Ты, я, девушка с венком. Бредём, собираем косточки для своего скелета и находим разного рода любопытные вещицы, — мистер привычно оскалился и погрозил пальцем. — В том числе и загадки!
— Вы слишком романтизируете и упрощаете. Что, например, не может быть так, что загадки сильнее нас? Да что угодно: загадки, проблемы, трудности. Хотите сказать, что нет таких, которые априори невозможно решить? Полностью мой случай.
Мужчина задумался, и казалось, начал щуриться сквозь свои тёмные очки.
— Я могу ответить. Но есть два варианта ответа. Первый — это вселенская правда, в которой я сомневаюсь. Второй — это мой вариант. Без увиливаний. От чистого сердца и на человеческом языке. Но мир со мной не согласится.
— Ваш вариант, — однозначно попросила Эстер.
И он почти сразу открыл рот. Девушка глянула сначала на зубы, а потом заметила, что во рту не было языка. Она перевела взгляд на лицо, и очки джентльмена упали на землю. Глаза были аккуратно залеплены то ли наростами из кожи, то ли воском телесного цвета.
— Познакомимся ещё раз.
Хитрюга стянул зубами перчатки, под которыми росли щупальца. Может, рука перерастала в них где-то у рукава, а может быть, и вообще у самого плеча. Эстер вспомнила, что раньше он точно двигал при ней всеми пятью пальцами, барабанил по столу и посвистывал.
— Вопреки всему, я тот, кто Говорит, Видит и Прикасается. Теперь уже не единственный на свете, но тем не менее.
Мужчина оценил испуганный и одновременно восторженный взгляд девушки, натянул перчатки обратно и, в конце концов, подобрал упавшие очки.
— Нет таких барьеров, маленькая Эстер. Просто иногда мы сами хотим себе их построить. Я не говорю о глупых целях, например, спрыгнуть с крыши и долететь до ядра земли. Я про вопросы, в которые ты веришь сама и которые граничат с чудом. Например, заговорить…
— …не имея языка?
— Прикоснуться пальцами к правде…
— …не используя рук?
— И рассмотреть настоящую картину…
— …без помощи глаз! Да! — Эстер от волнения схватилась за щёки.
Говорит, Видит и Прикасается тоже присвистнул, скорее всего, от радости.
— Ну наконец-то! Ты снова меня понимаешь!
После незабываемого рандеву сильно жгло губы, и это он ещё не произносил слова. Пракси показалось, что он мастерски научился вылавливать важный момент. В череде событий и порядке действий найти то, что особенное. Он спокойным шагом ступал по листьям, чтобы рассказать эту историю тому, кто заслуживал её услышать от начала до конца.
Холод по телу и ноги уже изрядно устали. Через пару минут он сделает себе два тошнотных бутерброда и приляжет отдохнуть. Такое чувство радости, что хоть стой и плачь. Конечно, он будет жестикулировать и не проронит ни слова — рано, слишком рано, чтобы безвозвратно возвращаться к речевым оборотам. Будет играть в игру, которую старику нужно будет понять. Суть не в том, поймёт ли он всё правильно — всё равно результат не останется в памяти надолго. Они не станут засиживаться, потому что после рандеву редко, когда всё остаётся на своих местах для живущих под радугой. И уж тем более для неё самой — никаких шансов на прежнюю жизнь.
Момент наступил, только Пракси перешагнул порог хибарки. Они со стариком посмотрели друг на друга.
“Ты мне ни за что не поверишь!” — бросили бы они друг другу при иных обстоятельствах.
Но только показали друг на друга пальцем. Старик удивлённо, а Пракси с улыбкой на лице. Замерли, точно как фотография вживую. Первый разинул рот, а второй и не думал, что одна лишь пара обычных человеческих ушей может смотреться на ком-то столь непривычно. Вот в этом и была красота момента, хоть картину пиши.
— Эст!
Шумный лёд докричался аж до середины островка. Большая кувшинка плавала по воде. Не сотрясала воздух. Не пугала рыб. Само молчание.
А лёд нет. Лёд идёт напролом. Прямо по воде, делая её твёрдой. Яркий след, который нельзя не заметить. Пракси дошёл прямо к ней и устроился в рядом на той же кувшинке.
— Плаваешь?
— Плаваю.
— Интересно ты придумала. Очень круто плавать на этой штуке посреди озера. Я бы никогда не догадался, — здесь он выдержал паузу, после которой суть и интонация слов изменились. — Тоже голова кругом?
— Тоже. Всё получилось? Ты же смог её понять?
Она спросила это не равнодушно. Как пятилетняя девочка спрашивает у взрослого, которому удалось увидеть единорога. Она думает, что намного старше, и пытается не подавать виду. В таких случаях самое заметное — это подрагивающий голос.
— Да.
— Какая она?
— Невероятная. Неописуемая.
— Вы говорили?
— Нет. Увидели друг друга. И всё.
— Поняла. Я почему-то невероятной её и представляла.
Эстер погладила растение под своими коленями. Ей хвастаться было нечем.
— Эст.
— Что?
— Что самое важное? Самое важное из того, что у тебя сейчас в голове?
— Там много всего.
— Ну да, знаю. Знаю, там постоянно много всего, и считаю это твоей уникальной чертой. Поэтому я и спросил про самое важное. Ты можешь сказать только об этом.
Самым важным была радость за других. Это правда. Эстер была честна перед собой.
— Самое важное то, что у тебя получилось увидеть её красоту. Ты сказал “увидели друг друга”. Вот эта деталь мне кажется важной. Думаю, каждый увидит её по-своему. Так что я могу представить, насколько это удивительный опыт.
— Да. У меня было чувство, что, с какой стороны к ней ни подойди, всё пойдёт по своему неповторимому сценарию.
— А я сидела и думала о нас. У меня даже не было сомнений, что у тебя получится. Думала только, кто и как это сделает. Скай и Хлоя тоже справились, я уверена. Скай из таких, что смог подойти ближе всех и не спугнуть её. Подойти и, не знаю… обнять её за талию. Не удивлюсь если прямо на сцене. Представляешь, какие тёплые чувства это может вызвать? А Хлоя… — она задумчиво улыбнулась. — Хлоя, наверно, справилась быстрее всех. Для неё это вот так.
Эстер щёлкнула пальцами.
— Эст, ну ты же…
— Дай я закончу. Дай выражу мысль, пожалуйста. Извини.
— Конечно. Вырази.
— Мне они кажутся взрослыми, но по-разному. И тебя я тоже хочу назвать взрослым. Очень опытным и взрослым, несмотря на твои повседневные глупости. Но не такими взрослыми, как Фрида, например. Просто Скай, он, понимаешь… Скай никогда не упадёт со своего Йерни. А Хлоя никогда не оговорится во время важного разговора. Как и ты никогда не поскользнёшься на своём льду. Потому вы мне кажетесь взрослыми, а я кажусь себе ребёнком. Это не плохо, но это очень разное. Понимаешь?
— Понимаю. И даже так, слишком взрослым я себя не считаю.
— А вот иногда не важно, как ты считаешь. Представляешь, я с детства, если не с самого рождения, тянулась к цветам и ассоциировала себя с ними. С азалией. Или с кувшинкой, не знаю. А я, оказывается, птица, представляешь?
Она следила, чтобы это звучало не злобно и не ядовито. Пусть немного подавленно, но чтобы Пракси слышал, что его не режут и не плавят. Просто делятся.
— У меня нет доказательств, но мне говорили это те, кому я точно верю. Те, кто не обманул бы, потому что попросту не умеют этого делать. Будь я цветком, я бы сразу разгадала тайну на утёсе. Цветы очень хорошо понимают друг друга. И мой внутренний голос тоже только недавно мне сказал, что я, оказывается, птица. Вот только у меня даже нет мысли, какая. Так что я… — Она рассмеялась. — Пока я не знаю, как быть птицей. Но буду учиться.
Лёд обнял беспородную птицу. Он бы сделал это, даже если бы она и не была птицей вовсе.
— Тебе хреново.
— Нет. Нет, почему мне хреново? Я просто хочу уже поехать домой.
— Вам нужно познакомиться.
— Нет, — кротко. — Мне достаточно было о ней услышать. Хватит и этого.
Пракси раскинулся на цветке. Лёг, благо размер кувшинки позволял.
— Ты слишком аккуратничаешь. Аккуратничаешь, потому ты и правда ребёнок. И поэтому не можешь найти ту певицу. Скай не аккуратничал, я уверен. И Хлоя, может, на кон поставила больше, чем ты думаешь, чтобы разгадать загадку. Они из таких.
— Ну а ты?
— А я вернул то, что кое-кто поставил на кон и проиграл. Это тоже считается, как оказалось. Я серьёзно.
Разговор был закончен, так показалось. Эстер тоже легла, но не свободно, не раскинув руки, а на бок, подложив ладошки под щёку и смотря на тёмные очертания Пракси. Не видно, что у него там на лице.
— Вечно повторяется одна и та же картина. Я днями напролёт придумываю, как Мие правильнее преподнести её аромат, как развивать его плавно и безопасно. Написала две идиотские, никому не нужные книжечки, которые даже она не читает. Одно вычёркивала, другое добавляла, смотрела на результаты и искала самый эффективный способ. А вы с ней просто устраиваете невесть что. Хаотичное, абсолютно опасное и… совершенно дурость какая-то выходит. Но после каждого этого дурдома Мия растёт, и я это вижу. Она взрослеет прямо на глазах. Мне радостно. И… мне, Пракси, страшно, что я не могу научить важного мне человека даже элементарным вещам, как бы я ни хотела. Хоть из кожи вон лезь. И здесь так же. Все всё уже нашли, одна я осталась. Я не думаю, что без меня она погибнет или случится какая другая трагедия.
— Случится.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что мы нужны ей, Эстер. Даже не представляешь, как.
Она решила было замолчать, но Пракси легонько ткнул её в плечо.
— Лихача спрашивала?
— Он со мной уже общается как с недалёкой. Мне кажется, хитрюга уже мордой меня в ответ тычет, но всей картины я хоть убей не вижу. До недавних пор у меня даже теорий не было, а сейчас она жуть какая аморфная. И от этого так… так…
Спасибо Пракси за то, что он переждал и сдержался, чтобы попросить не хныкать. Это было бы полностью в его духе. Он горазд бросить чего не подумав, чтобы приободрить, но хвала Вездесущим, что он тактично промолчал.
— Я делаю Мию чуть смелее, вот и всё, — начал Пракси. — И ей эта смелость нужна, поэтому я сразу отказался прекращать наши с ней тренировки. Но без твоих уроков она бы отхватила через две секунды матча, Эст. Я вот никакой теории не знаю, прям совершенно. Понятия не имею, что там за терминология и всё испытываю исключительно опытным путём. Напролом, так сказать. А ты совершенно другая. Ты — наблюдатель. Поэтому смотри за идиотами вроде меня, готовыми сыграть в ящик ради эффектного трюка, и тем временем вычёркивай строчки из своих книжечек. Вычёркивай, да побольше. И добавляй новые, даже если их будет троекратно меньше, чем вычеркнутых. Аромат — это пока настолько неизведанная штука, что не каждый решается даже на пару записей на обрывке листа. А ты преврати книжечки в справочники. Справочники в руководство. А руководство — в эталон. Преврати свои никому не нужные книжечки в эталон, который будут покупать по всему Виоландо. Чтобы десять из десяти, а потом все сто из одного! Вот и всё. Ниже даже не меть.
— Вот и всё, — согласилась Эстер. — Только цель эта сложнее, чем звучит. Намного сложнее.
— Пфа-а-а! А цена ей, если ты за флатию-другую[1] справишься?
Эстер легла расслабленнее. Не так свободно, как её друг, конечно. До такой простоты ещё далеко.
— Я обожаю, как ты обращаешься со льдом. Если честно, ты для меня — эталон. И я восхищаюсь тобой. Но мне стыдно признавать кое-что ещё.
— Зависть?
— Наверно, — во рту стало горько. — Я не знаю. Надеюсь, нет. Просто смотря на то, что для тебя лёд, я спрашиваю, на что способна я сама. И мне даже не приходит в голову то, что я могу создать вот так сразу. Вроде всё сразу, но вроде и толком ничего.
— Да ну?!
Пракси вскочил. Он буквально подпрыгнул и сел на корточки. Очертания его лица стали виднее.
— Эст, я выбрал элементарный аромат, но максимально близкий мне. Только лёд и ничего больше. Я знал, как он работает, но тренируясь с ним, до сих пор не перестаю открывать всё больше и больше вещей. А ты — это огонь, взрыв, холод, лезвия, гранит, стекло, да что угодно, разрази меня гром! Что угодно, даже гром. Хоть косточка от печенья. Такого нет? А ты — единственная, кто может стукнуть кулаком по колену и сказать: “Как это нет? А ну смотрите!”. Взять и создать первую в своём роде. И только одна проблема, помнишь?
— Какая?
— Говорю же, ты слишком аккуратничаешь. Лекции лекциями, не проблема. Но почитай себе лекции год, а потом прыгни с крыши и спаси себя с помощью аромата. Вот так, да. У меня всего один учитель. Знаешь, кто?
— Жизнь?
— Нет, какая жизнь? Кто вообще придумал эту пафосную и глупую фразу?
— Не знаю. Мне казалось, что обычно так и отвечают на этот вопрос. Кто же тогда?
— Абсолютный ноль.
— Ноль?
— Абсолютный. Понимаешь, о чём я?
— Наверно, пока так же плохо, как и всё остальное.
— Не страшно. — Пракси уселся напротив так, чтобы свет падал точно на его лицо. — Я объясню, Эст. Абсолютный ноль — это такая недостижимая отметка, которая возможна только гипотетически. Это давно доказано и пока не опровергнуто. Ниже нет ничего, вот совсем. Но, полностью поняв лёд, я всё равно хочу покорить и минусовую температуру, чтобы однажды достичь настолько низкой отметки, насколько я могу. И в самый-самый важный момент, вот запомни это. Запомнишь? Запоминай. В самый-самый важный момент я сделаю настолько холодно, что это никто никогда не повторит. Даже если это будет всего на один градус выше этого абсолютного нуля. Это ведь уже не недостижимая величина, улавливаешь? Я, чтоб его, буду самым холодным человеком в истории, вот увидишь. Как тебе идейка?
Эстер закивала. Горький вкус во рту пропал, а значит (будет странно, если это не взаимосвязано), пример Пракси ей понравился. Ей даже показалось что она, может, только слегка… улыбнулась.
— Вот бы хитрюга так внятно объяснял мне.
— А, брось ты, у него своё видение мира. На таких ребят не нужно ворчать, ладно?
— Пракси, — Эстер вдруг испугалась, что перед её другом сидит не то, кем она себя ощущает, а старая ноющая карга, — я же не ассоциируюсь у тебя с вечно ворчливой и всё в этом духе девушкой? Ну, которая брюзжит постоянно, редко улыбается и всех отчитывает за непотребства?
— Не ассоциируешься, — сразу сказал парень и добавил: — Только это не значит, что смело можно начинать всё это делать.
Ей стало до одури тепло. Настроение подскочило, а фраза Пракси очень позабавила, но это всё детали, детали, детали. Как и появившийся огонёк энергии внутри, вытекшая сквозь листья кувшинки тоска (ну, не вся, конечно, но точно большая часть!) и приятный пейзаж вокруг них. Всё это приятно, но вторично. А вот насчёт важности тепла, интуиция, пусть она хоть тысячу раз до этого была не права, сейчас точно не ошибалась.
— Ты меня вдохновляешь. Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, Эст. Я тебя тоже. И я понимаю, что это совершенно не твоё, но попробуй иногда не аккуратничать. А я постараюсь впитать побольше теории, потому что истина, она же посередине, но ближе ко мне всё-таки. Вот даже ситуация с нашей милой незнакомкой. Что именно тебе наш лихач сказал?
— Он дал мне ещё одну идею. Уже сотую по счёту, поэтому я и не знаю, что думать. Мысль интересная, но в таких случаях нужно знать наверняка, а не перебирать десятки невесть каких вариантов. Я знаешь сколько таких идей проверила? И ничего!
— А что говорит твоя интуиция насчёт этой?
— Не знаю, — помотала головой та. — Она тоже запуталась. Говорит, нужно идти в лес, а мне там не по себе. Совсем не по себе, если признаться.
Пракси помог ей подняться. Надоело лежать, так чего оставаться на месте, да ещё и с таким человеком?
— Расскажи об этой новой мысли, а? Я помогу и объясню всё на практике. Но не вздумай сдавать назад. Хорошо?
— Ты что, узнал? Узнал, как мне её понять?
— Нет, в душе не… Эй, аккуратнее на льду! — Пракси помог удержать равновесие. — Вот так. Я ничего не узнавал. Это твоя задача. А моя — напугать тебя до заикания. Так что пошли быстрее.
________________________________________________________
[1] Фла́тия — единица измерения времени, равная восьми дням.
Пракси вытянул руку и прикоснулся пальцами к её шее. Интуитивно Эстер сделала то же самое и почувствовала пульсацию под кожей.
— Нам не нужно было сюда приходить.
— Смотри мне в глаза. И не отвлекайся.
На фоне всей той темноты, что их окружала, его радужки казались единственным источником света. Рядом с Пракси было спокойно, но преследовало чувство, что в спину вот-вот кто-то вонзит свои зубы. Хотелось обернуться. Хотелось спрятаться. Хотелось убежать.
— Им нужно только твоё сердце, Эстер. Они могут перепрыгнуть мой лёд. Но всё равно сломают клыки. Если укусят стальное сердце. Свой страх ты можешь умертвить только сама. Только сама. Поэтому думай, кем ты станешь в этот раз.
— Пракси, они вокруг нас. Я не могу здесь думать. Вот что это был за звук, а?
Ему было наплевать на слова Эстер. Он их не слышал. Тело дрожало не меньше листьев, которых ветер хочет согнать с родных веток.
— Я уже говорил, что выбрал лёд. Раз и навсегда. И когда я счастлив, и я когда я при смерти, лёд будет тем, что покажет настоящего меня. Несмотря на свою простую природу, Эстер, лёд — единственное волшебство, в которое я по-настоящему верю. Но ты другая. Каждый день — это новая история для тебя. Новый образ твоего аромата. Сейчас выбери один. Один, Эстер.
Пракси шагнул влево, а она в противоположную сторону. Постепенно они начали медленно кружиться, держась за шеи друг друга и не обрывая обоюдного взгляда.
— Образ, с которым ты доберёшься до конца. С которым готова умереть. Один-единственный, которому ты дашь клятву, пока не выйдешь из этого леса. Ты его знаешь?
— Да.
— Ты не сможешь думать о чём-то другом кроме него.
— Я не буду.
— Что это?
— Перья.
— Перья, — холодно повторил он. — До самого конца перья — это ты. И всё, что ты расщепишь, превратится в перья. Обоюдоострые или невероятно мягкие — сама решай. Но каждый твой шаг, каждая твоя искра — это перо.
— Да.
Эстер кивнула и на секунду посмотрела другу за спину. Там, за деревом, сидело существо с глазами, которые горели настоящим огнём. Будто подожжённые. И она бы разглядела даже размер зверя, если бы Пракси не взял её за подбородок и не заслонил обзор. Он заставил снова смотреть на себя.
— А теперь то, о чём мы говорили. Мы так играем с Мией не для того, чтобы просто повеселиться. Сейчас ты поймёшь.
Пракси показал, как на его руке кристаллизуется шарик ярко-голубого цвета.
— Здесь линии на твоей руке, Эстер. Звёзды, по которым ты гадаешь, твоя семья и твой дом. Твоя интуиция, которая запуталась. Всё то, что делает тебя собой. Кроме твоих перьев. Но и их можно забрать, будь уверена.
Он отпрыгнул назад, и почва под его ногами начала покрываться льдом. Стихия была покорна ему, как и всегда.
— Не этот лес твой враг. Он напугает тебя, но не вырвет каждое твоё пёрышко. А вот я мог бы. Поэтому попробуй мне помешать.
Тот метнулся в сторону, и Эстер сразу за ним.
— Минутку, я думала, мы будем прикрывать друг друга. Стой, послушай меня! Стой! Да не беги же!
Эстер следовала за голубым следом, и только возникла мысль, что её нагло игнорируют, как ноги наткнулись на скользкий участок земли, и она упала. Из-за широкого ствола дерева показался Пракси, рядом с которым было несколько самых разных тёмных существ. Он гладил тень, похожую на варана, и та не сопротивлялась.
— Как ты их зачаровал? Пракси, это уже не шутки, они ведь опасны!
Тень огромной обезьяны ринулась на неё, и Эстер тут же среагировала. Из амарантина, что у неё уже был, она создала перья и запустила их в примата, словно дротики. Каждое из них врезалось очином во внезапно появившуюся пластину льда, что защитила тень и полетела прямо в саму Эстер.
Получилось увернуться от неё, но не от кучи хрупких ледяных шариков, которые довольно болюче разбивались о тело. Один, что ударил в затылок, даже чуть не свалил с ног. Стоило только обернуться и увидеть тень обезьяны, уже замахнуться для удара, как тень проткнуло несколько ледяных шипов, и она растеклась. Тело аж покоробило от злости.
— Либо не обращай на них внимания, либо не позорься! Помни у кого твой глупый шарик.
Пракси рванул дальше, и Эстер тут же за ним. Бегом не успевала, поэтому расщепила гнилой ствол дерева, чтобы создать кучу перьев под ногами. Они плыли вперёд сами по себе, нужно было только сохранять равновесие. Это оказалось просто. Далеко не так надёжно, как комета Пракси, но куда лучше, чем на своих двоих. А если наклониться вперёд, то маневрировать между деревьев становилось даже легче. Сейчас хотелось одного — догнать провокатора и влепить ему пощёчину.
Ведь внутри была обида. За болючие шарики, что не раз в неё попали, и за тень примата, которую тот украл прямо из-под носа. Будто самая настоящая насмешка над ней. И, в конце концов, этот наглый тон разговора — за это тоже хотелось врезать с особой силой.
Но когда Эстер летела вниз по небольшому склону, её внимание переключилось. Дело было в природе. Это был не тот тёплый ветер Стеокса, к которому Эстер привыкла за всю свою жизнь. Даже не осенний. Это был чужой ей ветер, который продувал между сухожилий и костей. Он морозил пальцы и вызывал ту дрожь, которую, казалось, может вызвать лишь страх. Этот ветер выдувал изнутри что-то до боли привычное и вселял совершенно новое. Нечто чужое и дикое, может, даже хладнокровное. Ощущение, когда челюсть сжимается на ещё пульсирующей шее, а губы окрашены в алый. И зубы вот-вот лопнут от давления, но ты понимаешь, что охота — она всегда такая.
Тени позади бежали, не чтобы догнать или напасть, а просто чтобы Эстер понимала — они здесь. Большая тёмная туча ползёт позади и дышит в затылок, как бы быстро ты ни летел. Им нужно было не вцепиться в шею, а заставлять постоянно оборачиваться. Быть слева, когда смотришь вправо, и прятаться за спиной, когда ты задираешь голову. Чтобы, когда они пересекутся взглядами, ты упал. Как Эстер хотелось упасть на землю и накрыть себя одеялом из земли, через которое никто не проберётся.
Раздражала эта трусливость. Даже нет, сейчас она презирала, она ненавидела её. Эта ярость протекла по телу, а листья по обе стороны от неё подлетали вверх и расщеплялись. Опавшие и мёртвые, сейчас они были нужны как никогда. Эти листья стали амарантином, а тот воплотился в виде перьев. С лезвиями вместо опахала и иглами вместо очина. Эстер остановилась, развернулась и метнула десяток таких перьев. Попасть удалось всего в две кляксы. И только она остановилась, как ощущение, что за ней отовсюду наблюдают, многократно усилилось.
Глаза следили за тем, что впереди, а уши за тем, что по сторонам и за спиной. Не двигалась, пока те не нападут. Тени выжидали, словно знали, что она рано или поздно сломается. Эстер вдыхала холод, что был близок им обоим. В таком холоде лёд может свободно жить. В таком холоде птицы носятся по небу. Это тот самый холод, что леденит пальцы человека, но не страшен птицам из-за оперения.
Первым ударил Пракси, но в этот раз хватило реакции отразить эти мерзкие болючие пули. Одна из тварей тем часом рыкнула, но Эстер провокационно шагнула в сторону звука. Никто не высунулся.
— Догоняй, недотрога.
Это был тон не привычного Пракси, а абсолютного нуля в нём. Который она до этого если и слышала, то огибала стороной. Тон, когда всё, что хочется знать в эту самую секунду, это то, где находится цель и будет ли с тобой кто-то рядом. И эта пара слов так затянула нужный узел внутри Эстер, что она без слов рванула с места. Чтобы температура её тела опять опустилась пониже. Как можно ниже, ближе к нулю. И так быстро, чтобы ветер практически стёр её.
Они неслись меж деревьев и слышали мрачный, но невероятно ритмичный гимн леса. Когда стволы стали барабанами, а шорох листьев — лейтмотивом. Когда твоё сердце стучит так, что попадает в ритм, когда холодно даже думать о том, чтобы сделать полный вдох, но ты его делаешь. Когда филины своим оханьем больше не пугают, ведь всё это время они пели в унисон природе, которую не удавалось услышать. А ты несёшься вперёд и забываешь, что на тебе есть одежда, что твоё тело покрывает кожа, под которой недавно плясал зубодробительный страх. И закрой глаза — ты не врежешься в дерево, не оступишься, не потеряешь равновесие. И даже не коснёшься земли, потому что ты — пёрышко, подхваченное собственным ветром.
Эстер изрешетила возникшую на пути тень, и та распалась. Лёд рядом тоже не щадил никого. Он защищал, протыкал и господствовал. Стоило ему разбушеваться, и этот лес стал бы его хрустальным дворцом.
Пракси остановился на крохотной поляне, но держался на расстоянии. Эстер путалась в происходящем. В руках материализовалась шипастая веточка акации. Пальцы обхватили её, и шипы прокололи кожу. Кровь окропила почву, а Эстер сжала зубы. Хотела вцепиться ими во что-то твёрдое, но держалась. Она начала двигаться плавными движениями, не упуская из виду тварей. Это не была схватка, скорее, танец, где нельзя ошибаться. Вальс без партнёра и с опущенными руками.
Когда одна клякса выбилась из толпы и прыгнула, перья разодрали её. Их вылетело так много, что это можно было назвать шквалом. Тень мигом улетучилась, а Эстер в который раз глубоко вздохнула. Так, как не дышат в обычной жизни, ведь не на шутку начинает кружиться голова. От чистого воздуха, а не кучи теней со светящимися глазами.
По спине ударил лёд. Он умел быть гордым и наглым. Иногда слишком самоуверенным, потому что знал, что победит. Это было больнее, чем в предыдущие разы. От таких ударов остаются синяки. Второй шарик она словила и сжала пальцы так сильно, как никогда, никогда их в жизни не сжимала. Она и подумать не могла, что ярость даёт такую силу, недосягаемую в обыденности. При помощи аромата шарик растворился и стал частью амарантина Эстер. За её спиной стоял не соперник или враг, а наставник.
Кляксы окружили. Больше они ничего не могли. Не с ней. Не с Пракси. Только у филина хватило смелости напасть сзади — он сорвался с места и понёсся прямо на человека. Рука инстинктивно схватила его за шею не слабее снежка Пракси и не дала ему уйти. Тень пыталась сбежать, но аромат обрёл свою дикость. Стал клеткой, откуда кляксы не вытекали. И Эстер расщепила филина. Он пропал, став частью её силы.
А потом лёд ударил Эстер ещё раз. Стоял прямо перед ней и уже не увиливал. Она ответила перьями. И в лесу осталось только двое изголодавшихся, остальным же оставалось смотреть. Её тело покрывалось синяками, а его — порезами. Ни шагу в сторону, назад или навстречу друг другу. Заструился едва заметный пар. Сперва из рук, затем изо рта, а потом из всего её тела.
Не важно, смотрел ли на неё Пракси. Плевать, видели тени или нет. Она видела. Эстер видела, как тело превозмогает все писаные правила, и с ним происходит что-то феноменальное. Как она превращается в чудо впервые за всю жизнь. Этот факт сводил с ума. Отсюда и родилась дикость: из убитого филина, из азарта и боли от ударов льда. От проколов на руке и воздуха, что продувал лёгкие. Ног-пушинок и чудовищно сильной хватки. От вкуса крови во рту. От того, что это был лес, от вальса вместо пряток. От того, что лёд для неё недостижим лишь пока. От того, что он так ей близок.
Эстер рванула к Пракси и налетела на него, сбив с ног. Оба лежали на земле, но шарик был уже в её руках. Колени упирались в его грудь, а руки сжимали одежду и старались не разорвать. Они с Пракси смотрели друг на друга, и стало дурно от того, как же хорошо. Не вертели головой и буквально тонули друг в друге. От запаха слюна выделялась сильнее, чем от выжатого на язык лимона.
Они ещё немного подождали, не отрывая взгляда. Первым поднялась она, с расширенными зрачками. Пальцы сжали шарик в руках, и он лопнул. Оба понеслись дальше.
С чудовищным голодом и переполняющей энергией. С чувством, будто удар может расколоть камень, а тело выдержит всё что угодно. Вместо страшных звуков была всё та же музыка, которую не сыграть на инструментах. Она бежала и вовсю кричала, иначе бы эта дикость съела её целиком. Крик был проявлением первородного и мостом к человечности.
— Я рядом. Помогу. — Лёд обогнал её.
Теперь это был ещё и друг. За него она бы отдала жизнь и сильно изменилась, не стань его. Он играл одну из важнейших ролей в её тропе, и пока всё происходящее вокруг — это его колыбель. Лёд знает, что за зверь в ней сидит. Он ничего не боится. Эта стихия, что никогда не была взращена в тишине и четырёх стенах. Он не слушает правила, а просто покрывает собой целые равнины и озёра. Целые леса и моря. Целые планеты. И так сложно устоять, чтобы в решающий момент не упасть ниже нуля.
К дьяволам эти одинаковые деревья. Они с тенями остались позади, и две искорки уже неслись вверх по утёсу. Всё зависело от самой Эстер. Не сбавить скорость, где любое замешательство — смерть. Не остановиться за шаг до. Не вспоминать ни о каких лепестках. Не бояться. И спешить, спешить, спешить! Закон момента работал даже в самые дикие минуты.
Её нога наступила рядом с алым цветком, и Эстер прыгнула. Настолько высоко, насколько вообще могла прыгнуть, после чего отдала свою сущность птицам. Всё начиналось с малого. Она не стала полноценной птицей, но стала пёрышком, что неслось вверх, как дротик. И такое пёрышко не каждый ураган собьёт с пути, ведь оно такое быстрое, что вот-вот сгорит в атмосфере.
Страшно сказать, насколько это было высоко. А ещё страшнее было смотреть вниз. В самом конце Эстер снова стала собой и ясно ощутила это чувство невесомости. Когда максимально возможная высота достигнута, а падение ещё не началось. Это не больше секунды, но такие моменты запоминаются на всю жизнь. Интуиция подсказывала, что это воспоминание с ней до последних секунд.
И за миг до того, как тело понеслось вниз, Эстер вытянула руку и прикоснулась к самому краю радуги. Твёрдому и видимому. Цвета были выстроены в ряд, но она помнила тот, по которому провела пальцами. Это был зелёный. Она дотронулась и сразу поняла, что история этого существа кончается. Куда быстрее, чем Эстер предполагала. Радуга собиралась исчезнуть, но слегка задержалась, быть может, именно из-за этого момента. Чтобы та, кто прикасается, всё же пришла.
Она почувствовала себя от рождения слепым ребёнком, который открыл конверт и, нащупав маленькие дырочки на бумаге, прочёл: “Я очень тебя люблю”. Это тот случай, когда любые детали, например размер дырочек или качество бумаги, были совершенно ни при чём.
— Я тоже тебя люблю! — крикнула Эстер и полетела вниз.
Уставшая. Настолько, что в полёте даже посмотрела на свои руки, дабы убедиться, что они есть. Куда там сжимать зубы или кулаки. Она не могла ни крикнуть, ни реализовать аромат. Единственное что осталось от пёрышка, — лёгкость. Хотелось заснуть от приятного резко потеплевшего ветра.
Мчалась сквозь воздух она до тех пор, пока телу резко не стало холодно. Её подушкой стала башня мелко-мелко колотого льда, скорее, даже стружки, в которую она провалилась на порядочную глубину. Только Пракси убедился, что всё в порядке, и лёд растаял. Эстер оказалась на земле и не нашла в себе сил встать. Пракси тоже лёг рядом.
Зарадужило. Целая жизнь потекла с неба вниз, и это был один особенный дождь-не-дождь-а-радуга, о которых они с хитрюгой точно знали. Прикосновение капель подарило ей чувство волшебства и утраты одновременно. Эстер не сомневалась, что на это явление смотрел весь Чароит: и постоянно бодрствующие, и вечно сонные, и дети, и старики. Даже звери отвлеклись от своих привычных дел, чтобы поднять голову и увидеть — это не очередная клыкастая ночь. Сегодня вечером никто не спит, никто не охотится и не прячется. Сегодня весь Чароит смотрит, и даже слепым этим вечером дано различать цвета.
Этой ночью всех связал единый праздник. Феноменальной красоты явление пропадало навсегда, но лишь для того, чтобы нести чудо другим. Она появится, блеклая или яркая, средь бела дня или в самый разгар ночи. Появится, чтобы принести с собой праздник в самый трагичный из уголков планеты. Тот, который сейчас поселился в сердце у Эстер, тот который можно выразить при помощи всего семи цветов. Только пусть люди хоть иногда смотрят наверх, а не себе под ноги. Пусть видят чудеса, ведь те, порой, совсем не хотят от них прятаться. И если хоть один запутанный, грустный или сломанный прохожий случайно поднимет голову и улыбнётся от обилия радужных цветов, значит, праздник удался.
Фиолетовая краска капнула Эстер прямо на щёку. Финальный штрих. В этом оттенке не было ничего цветочного. Эстер могла бы присниться сирень, но цветы перестали ей сниться. Краски всё падали с неба. Сперва будто какое-то недоразумение, но потом как ливень, пёстрый и красивый.
Нужно, чтобы ночь стрекотала по барабанным перепонкам, чтобы птички пели, а не охали, чтобы играла музыка, чтобы все кружились вокруг костра и не боялись обжечь ноги. Нужно не думать о том, что ночь кончится, а наслаждаться ей. Нужно не прятаться за зонт, а открывать рот, не спать дома, а плести венок прямо под луной. И тогда тот, кто тонет в повседневности, почувствует волшебный дождь, а тот, кто не видит ничего, кроме звёзд, заметит радугу. Она ведь может затечь за шиворот кому угодно, да так, что он и не узнает.
Птиц с фиолетовым окрасом не бывает только для тех, кто в них не разбирается. Когда ливень закончился, а Эстер промокла до нитки, на её живот сел квезаль, такой же, как и она сама. И хоть все эти птицы были красно-зелёного окраса, именно этот птенец оказался полностью фиолетовым. Но после такого-то торжества, разве цвет так важен для того, кто научился летать? Пусть каждый, кто знает ответ, дважды чирикнет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
