Преданные богам(и)
Предисловие
Каждый из нас предан. Кому-то или кем-то.
Ф. Достоевский
Около двух десятилетий назад
За окном ярилась гроза, чуждая в это время года. Стучалась в ставни, пытаясь пробраться в терем. Рычала громом, обезумевшая от опасности, что притаилась за закрытыми дверями. И не замечала, что и сама за клубами туч укрывала эту опасность, обманывая всех, кто поглядит на небеса.
На влажных простынях молча металась роженица, клыками раздирая лоскутное одеяло. Ни одни ее роды еще не были так тяжелы, но она не поддавалась слабости. Не позволяла себе ни крика, ни стона. Никто не должен знать, что произойдет сегодня.
Она даже не сразу поняла, что все кончилось, так была измотана. Детеныш ворочался в трясущихся руках повитухи, глядящей на него, как на чудище. А как еще смотреть на рожденного с проклятиями сразу двух богов: Многоликого и Безликого? Была б повитухина воля, свернула б ему шею на месте.
Но воля хозяйки, отдавшей команду[1], была сильнее. Поэтому повитуха молча омыла чудище и покорно передала его в руки кормилице. Та приняла его с любовью во взгляде, отчего немедля была заклеймена повитухой, как юродивая. А то и вовсе как волхвица упомянутых богов, упаси Луноликая!
[1]Команда – приказ сильного (или вышестоящего в клановой иерархии) оборотня слабому (нижестоящему). Команда подается феромонами, интонацией и определенным порядком слов. Команду вожака чужой стаи или своры нарушить сложно, но при наличии силы воли можно. Команду своего вожака нарушить невозможно (здесь и далее – прим. автора).
Как только за кормилицей закрылась неприметная дверь потайного хода, с ложа поднялась хозяйка. Усталая, растрепанная и окровавленная, она все одно выглядела величественно. И угрожающе. У повитухи внутренний зверь поджал хвост.
– Теперь ты вряд ли хочешь сидеть на поводке[2] у той, что породила проклятого, – хозяйка смерила ее вызывающим и оскорбленным взглядом сверху-вниз. Но в ее голосе за укором повитухе послышались извинения. – В благодарность за твою помощь сегодня я готова отпустить тебя.
[2]Поводок – вид иерархического взаимодействия у оборотней. Тот, кого сажают на поводок, приносит клятву служить хозяину верой и правдой. Хозяин в ответ клянется защищать слугу. Нарушение клятвы любой из сторон карается смертельным проклятием богов.
Повитуха была слишком перепугана произошедшим, чтобы распознать ловушку. Она закивала часто-часто, представляя, как умчит в самый темный уголок княжества, подальше от взрослеющего выродка. С облегчением почувствовала, как исчезает науз[3]-ошейник, да так и испустила дух, улыбаясь со свернутой шеей. А останься она на поводке, хозяйка не смогла бы причинить ей вред.
[3] Науз – в славянской традиции оберег в виде узла, завязанного определенным образом.
Роженица обессиленно покачнулась, но не позволила себе присесть. У нее забот невпроворот, не время бока отлеживать. Для начала надо омыться, избавиться от стойкого железного духа крови и сжечь простыни. Самой, ведь горничных на ближайшие два месяца придется отослать, чтоб не прознали о преждевременных родах хозяйки. Благо, придурью бабы на сносях можно объяснить и не такое.
Сразу после надо будет позаботиться о теле повитухи и соорудить обманную накладку на живот под сарафан. Муж неладное не заподозрит, ведь почивает уж полгода как в отдельных палатах.
Останется лишь припугнуть знахаря, чтоб держал язык за зубами, ведь от него на осмотрах правды не утаишь. А спустя два месяца забрать малыша у кормилицы, и все вернется на круги своя.
Ведь кто бы что ни думал, а она знает: он вырастет обычным оборотнем. Проклятие Многоликого заберет проклятие Безликого, и у малыша будет один звериный облик, как у всех.
Она глянула в окно. Гроза успокоилась, тучи рассеялись и наконец обнажили Вдругорядную Луну – редкое второе полнолуние за месяц – торжественно выступающую из плена затмения.
-1- Одинокий волхв
Первый весенний месяц, младая неделя[1]
Полярное княжество, Хладои́дольск
[1] Неделя – четверть лунного месяца, соответствующая фазам Луны: межевая (новолуние), младая (растущая), перекройная (полнолуние), ветхая (убывающая).
Богиня не отзывалась четыре недели кряду. И ежели на межевую ей положено было молчать, то на младую она не навестила идол у алтаря. На перекройную не снизошла на лунную дорожку в Охотовом море. На ветхую не явилась во сны.
Одоле́н взобрался на капищенский[2] холм, возвышающийся над Хладоидольском. Город за спиной манил теплым светом из окон и коптильным дымом. Но вьюга ретиво заметала дорогу к нему и цепочку глубоких следов в мерцающем покрывале снега. Ее вою вторил скрип елового бора к югу и рокот волн незамерзающего Охотова моря, разбивающегося о скалы под капищенским холмом.
[2] Капище – в славянской традиции языческий храм, святилище, где устанавливались идолы богов.
Одолен глядел перед собой, на выточенные во льду идолы троебожия. И шерсть на загривке его внутреннего зверя дыбилась, как от смутной опасности.
Слева идол стоял, обращенный ко всем сторонам света разом. Ибо имел четыре лика. Лисий, волчий, медвежий и кошачий. Хохочущий, плачущий, яростный и безмятежный. Ребячий, юный, зрелый и старческий.
Прежде Многоликому богу оставляли богатые жертвы. Славили за смену времен года, просили совета, когда сердце с разумом не в ладу. А ныне, после Скоморошьего бунта, лишь зажигают свечу, как на заупокойную службу, и молят не проклинать своим даром смены лиц детей, родившихся на Вдругорядную Луну.
Идол справа скрывался под платом, какие надевают невесты к алтарю. Прятал стыдливо свое уродство, ибо не имел ни глаз, ни носа, ни ушей, ни рта.
Его проклятие крало у человека внутреннего зверя, как тень от Земли скрадывала Луну в день затмения, в его день, праздник Безликого бога. Оттого его страшились и задабривали больше прочих испокон веков. У его идола всегда было вдосталь драгоценностей, одежд и лучших частей трапез.
Третий идол глядел в ответ на Одолена с заботой матери в глазах, отчего на душе теплело, и улыбкой полюбовницы на устах, от которой делалось жарко. Луноликую всегда изображали прекрасной седовласой девой. И лишь Одолен знал, что облик ее изменчив от недели к неделе. И не так прекрасен, как то положено богине.
Троебожие казалось извечным, незыблемым и неизменным.
Но чем дольше Одолен смотрел, тем сильнее ярился его ирбис.
Снежинки выплясывали замысловатые узоры, и оттого в неверном сверкании льда чудилось, что Многоликий скалится всеми четырьмя ртами. Что Безликий с торжеством глядит из-под платка отсутствующими глазами. Что по щеке вечно улыбчивой Луноликой стекает капля растаявшего в лютый мороз льда.
Ирбис взревел и выпустил когти в сжатые кулаки. Одолен выбранился по старой памяти прошлой жизни и спешно поднес к губам пробитые ладони, зализывая раны. Негоже оставлять кровь на алтаре без должной молитвы.
Когда он снова возвел взгляд на троебожие, наваждение прошло. Идолы вновь казались прежними ледяными истуканами.
Одолен запахнул плотнее кожух, натянул глубже меховой капюшон и покинул капище. Ноги проваливались в сугробы по колено, снег забивался в валенки, и онучи быстро вымокли. Как бы ни был обеспокоен Одолен безответностью богини, но, выйдя к городу, не мог думать ни о чем, окромя пламени очага и горячей настойки. Будучи арысем, он не терпел сырости.
Сторожевые псы на воротах частокола – стрельцы из белых волколаков – издали заприметили высокого мужчину, идущего сквозь метель по-кошачьи плавной, стелющейся походкой. Из-под капюшона его кожуха тускло светились рисунки трех тонких месяцев с «рогами» вверх и по сторонам, какие особой лунной краской наносили себе на лоб и щеки волхвы.
Стрельцы подняли выше факелы и, едва в круг света попали пепельные космы, неряшливо обрезанные ниже бровей, и куцая бородка клином, с кивками пропустили Одолена. Зрачки в его глазах сузились от света факелов, являя сизую радужку, и вновь расширились, стоило ему шагнуть во мрак ночных улиц.
Хладоидольск – город-крепость на границе Полярного и Сумере́чного княжеств – странным делом сочетал в себе чернеющие от морской соли лиственничные избы и крытые моржовыми и оленьими шкурами купольные яранги. Улицы петляли похлеще лесных троп, сбивая с толку чужаков, но складываясь в узор, ясный всем местным. На перекрестках горели факелы, стояли колодцы с подъемными журавлями, звонницы в человеческий рост. И изредка деревянные треуглуны[3] на столбах, указывающие на захоронения заложных покойников[4].
[3] Треуглун – символ троебожия, треугольник, сложенный из месяцев с «рогами» наружу: один сверху, два снизу по бокам.
[4] Заложные покойники – в славянской традиции люди, которые умерли насильственной смертью (убитые, замерзшие, сгоревшие, утонувшие), а также опойцы и самоубийцы. Название происходит от способа захоронения: тело в гробу укладывали лицом вниз, а яму закладывали ветками и камнями.
Одолен пересек торжище, пустующее в ночное время, и поднялся на крыльцо большой избы, из окон которой лился приглушенный красноватый свет тлеющих в очаге углей. На скрипящей на вьюжном ветру деревянной вывеске давно пора было заново выкрасить стершиеся буквы. Но Одолен корчму «У полного песца» нашел бы и без вывески, и даже с закрытыми глазами, по одним лишь запахам из печной трубы.
Он толкнул дверь с высоким порожком и низкой притолокой и, пригнувшись, шагнул в натопленное нутро избы. Дремлющий за стойкой толстый корчмарь из полярных яломишт, давший название заведению, приоткрыл веки. Искоса оглядел хмурого волхва, хитровато улыбнулся грядущему навару и проворно юркнул в кухню. Приметливому человеку сразу видно, что одним сытным ужином обледеневшему путнику не обойтись. Как пить-дать, раскошелится и на кружку горячительного, и на запас дров для очага в покойчике. Особливо этот путник.
Корчмарь Одолена знал. Тот был странствующим волхвом и сказителем. Ходил по городам и весям княжеств, волшбой и молитвами делал плодородной землю, останавливал паводки, лечил посевы и людские недуги. И изредка сочинял побасенки о временах падения Полозецкого царства и возвышении троебожия.
Он был снежным барсом из Полярного княжества, а в Хладоидольск захаживал раз в пару лет. Поговаривали, что в юности он был не то княжьим опричником, не то вовсе волкодавом, охотником на чудищ. И однажды то ли в опалу попал, то ли нечто жуткое узрел, и на этой почве умом тронулся. По слухам, ему аж сама Луноликая во плоти явилась. С тех пор он уверовал, и в волхвы ушел.
Но корчмарю было без разницы, кем были его постояльцы и все ли у них дома, покуда они не громят утварь и исправно платят. Одолен был тих в своей извечной хмурости, разве что болтал иногда сам с собой да зыркал недобро, а платил всегда с лихвой. Вот и сейчас, стоило на столе перед ним появиться копченой щуке, квашенному с клюквой окуню, оленьему жиру и крови, как он, не считая, оставил в ладони корчмаря с десяток медяков. Почти сребреник!
– Будь добр, хозяин, снеси еще брусничной настойки, да натопи в покойчике, – на корчмаря воззрились сизые глаза, распахнутые чуть шире нужного, как это подчас бывает у блаженных. На дне зрачков все еще тлели угольки присущей котам лукавости, но в каждой черточке округлого лица с тяжеловатой нижней челюстью сквозила жесткость.
Одолен не давал команду, но похожий на сказочного колобка корчмарь шустрее укатился исполнять поручения щедрого постояльца. Одолен скинул кожух и валенки на лавку, осенил еду треуглуном и с наслаждением впился клыками в рыбу. Взгляд против воли остановился на деревянном троебожии в углу за стойкой. Улыбка Луноликой казалась до того вымученной, что он не выдержал, шмякнув обглоданный рыбий хребет об стол.
– Да какого рожна тебе от меня надо?
Корчмарь, выносивший из кухни глиняный кувшин крепленой брусничной настойки, даже бровью не повел, памятуя о целом сребренике в кошеле. Только подумал про себя, что имя, данное в честь одолень-травы, то бишь корня валерианы, не шибко этому волхву подходит. Сизые глаза полубезумно уставились на него, клин бородки дернулся.
– До чего же сложные все эти бабы, хозяин!
– Истинно так, сударь! – угодливо закивал корчмарь, прибирая опустевшие блюда.
С блажными важно во всем соглашаться. Пусть сам корчмарь ни в жизнь не осмелился бы причислять богиню ко «всем этим бабам». И уж тем более не считал баб сложными. Сложно истинные доходы корчмы скрыть от княжьих мздоимцев, чтобы подати платить поменьше. А бабу достаточно раз в неделю поколачивать, чтоб проще пареной репы стала.
Когда колокол на центральной звоннице пробил полночь, корчмарь проводил волхва в его покойчик в соседней избе, приспособленной под гостевой дом. Тут уютно потрескивали поленья в маленькой печке и упоительно пахло смолой от лиственничных бревен. И, на счастье, не было идолов троебожия. Одолен глотнул прихваченной брусничной настойки, даже не поморщившись от крепости, опустился на скрипнувшую лежанку и уронил голову к свешенным между коленями кистям рук.
Чем он так раздосадовал богиню, что она лишила его милости своего присутствия? Разве не ходил он по миру, неприкаянный, все эти лета́, вымаливая прощения за содеянное? Разве не помогал людям на каждом клочке земли, где оказывался?
Опустевший кувшин выскользнул из ослабевших ладоней и закатился под лежанку. Зря он к горячительному пристрастился. Северяне непривычные к нему, неприспособленные. Дурнеют от него вскорости. Эдак он глазом моргнуть не успеет, как издохнет опойцем, и прикопают его, заложив камнями и ветками. Души заложных покойников на тот свет не попадают. А его там мать ждет…
Разбудил его настойчивый стук в дверь. Одолен тряхнул головой, прогоняя остатки сна, в который опять проскользнула Гуля, и прошлепал босыми ногами по гладким доскам пола. За дверью нетерпеливо скакал с ноги на ногу пухлый мальчонка с белоснежными волосами и хитроватой мордахой, сын корчмаря.
– Вам грамотка, сударь! – восторженно от важности порученного ему дела пискнул он.
Одолен, памятуя о себе в тех же летах, детскую самостоятельность уважал. Поэтому поклонился мальчишке поощрительно, как взрослому, и, забирая берестяную грамоту, отсыпал пару медяков. Тот, вне себя от счастья, умчался хвалиться отцу, только пятки засверкали.
В покойчике Одолен распахнул ставни, впуская стылый утренний воздух, зачерпнул с подоконника снега и растер лицо. Вьюга за ночь намела к сугробам аршин[5] высоты и успокоилась. А народ, вышедший с утра на улицы и увязший сразу за порогом, с бранью взялся за лопаты.
[5] Аршин ~ 70 сантиметров.
До слуха долетали звуки торжища: людской гам, звон монет, рев оленьих и лай собачьих упряжек, звяканье колокольцев на санях. Но окна гостевого дома выходили на проулок, где дети с хохотом лепили снежную бабу. Наделяя ее всеми положенными бабе признаками.
Из яранги напротив с визгом «охальники малолетние!» вылетела девка в распахнутом кожухе и, задрав юбку аж до колен, веником принялась разгонять ребятню. Напоследок прицельными затрещинами снесла снежному истукану бабские признаки с добрую дыню каждый.
Почуяв взгляд, обернулась к Одолену, хлестнув себе по ягодицам толстой косой. Белой, как волосы всех северян, обращающихся белыми медведями, волками, песцами и ирбисами. Беззастенчиво оценила его крепкий оголенный торс, знаки-месяцы на лбу и щеках и призывно повела плечом. Грудь почти такая же, какая только что была у снеговика, ходила ходуном под тонкой рубахой с развязавшимися тесемками.
Перед внутренним взором как назло явилась другая девка. Без груди, без задницы, плоская, что доска. Но жилистая и гибкая, как плеть. Кожа смуглая, а волосы золотисто-русые с пепельными и каштановыми прядями, складывающимися в цепной узор. В них дикарски вплетены перья и кости. Лицо резкое, треугольное, с широкими скулами и острым подбородком. А глаза не человечьи и не звериные. Карие, с золотыми прожилками и вертикальным зрачком. Без белка, но с третьим веком.
Ее зовут Багулкой, в честь болотной травы, что медоносит дурман-нектаром. И она всегда шипит, скаля ядовитые клыки и стреляя раздвоенным языком, когда он ласково обзывает ее «птичьей кличкой» Гулей.
Одолен выбранился и еще раз растер лицо снегом с подоконника. И угораздило же его с ужалкой спутаться! Она ведь гадина хладнокровная, вечный враг звериных оборотней…
Северянка, не дождавшись внимания, обиженно скрылась в яранге. Одолен моргнул, отгоняя воспоминания о Гуле, затворил ставни и развернул наконец берестяную грамоту.
Великие князья Чернобурские приглашали его отпраздновать с ними долгожданное рождение наследника престола. А взамен были не прочь принять дары волхвов, то бишь живую и мертвую воду.
Ирбис внутри протестующе зарычал при одной лишь мысли о том, кто еще будет на торжестве. Однако вместе с князем Серысем прибудет и вся его стая. Иного случая навестить сестрицу в ближайшее время Одолену может не представиться.
К тому же противиться команде вожака, вплетенной в вязь буквиц, чревато неприятностями. В опалу Одолен не попадет, Чернобурским хватит и той целебной воды, какой одарят их прочие приглашенные волхвы. Но вот ирбиса внутри еще долго будет мучить туманящий рассудок зуд поруганного приказа.
А Хладоидольск Одолену всяко придется вскорости покидать. Чутье подсказывало, что ему стоит посетить капище-на-озере. Может хоть там, у порога ее Чертогов, богиня снизойдет до него. А по пути будет незазорно сделать крюк до Тенёты, столицы Сумеречного княжества, и почтить Чернобурских своих присутствием.
И волки сыты, и овцы целы.
-2- Ноша
Первый весенний месяц, младая неделя
Полярное княжество, Хладоидольск
Сборы не отняли много времени. Одолен оделся, подхватил единственную котомку со спальной подстилкой да котелком и отправился в корчму.
– Неужто в путь-дорогу собрались? – разочарованный отъездом щедрого постояльца крякнул корчмарь. – По таким-то метелям?
Одолен молча кивнул и, облокотившись о стойку, оглядел корчму в поисках свободной лавки. Почти все столы за завтраком были заняты шумными купцами, мещанами из тех, что побогаче, и угрюмыми сторожевыми псами, вернувшимися с ночного дозора. Но вот одна лавка у стены была сплошь облеплена детьми. И все они, перешептываясь и похихикивая, таращились голубыми глазами на Одолена.
– По вашу душу собрались, сударь волхв-сказитель, – хитро прижмурился толстяк, как никогда став похожим на песца. – Вы уж уважьте ребятню. А то когда в следующий раз вы к нам заглянете, у них, почитай, ужо борода проклюнется.
Ирбис внутри недовольно дернул хвостом. Скопления детенышей его утомляли. Но ежели что в Одолене и осталось от его прошлой жизни, так это тяга к бахвальству. А слушателей благодарнее детей не сыскать.
– Так уж и быть, уважу. А ты, хозяин, покуда собери мне с собой оленины вяленой, строганины лососевой и ягод мороженых. Да жиру побольше.
Жрать его холодным то еще удовольствие, а вот от кожных обморожений в пути он здорово помогает.
Когда Одолен направился к ребятне, корчму огласил восторженный писк. Сторожевые псы проводили волхва предупредительными взглядами людей, уставших хранить мир и порядок. Волчьими взглядами, однозначно гласившими, что с нарушителями оных цацкаться стрельцы не станут. Одолен понятливо шикнул, присмиряя детвору.
Белобрысые детеныши полярных арысей, берендеев, волколаков и яломишт завозились, освобождая сказителю место у стены. Одолен неспешно опустился на лавку и облокотился о стол. Цепко оглядел юных слушателей, щекоткой по шкуре ощущая, как растет их нетерпение, и, разморенный этим вниманием, мурлыкнул:
– Измышляете узнать о победе над гадами чешуйчатыми?
Ответом ему были слаженные кивания болванчиками. Он усмехнулся про себя, внешне сохраняя невозмутимость, и глубоко вздохнул.
– Знайте же, что в стародавние времена на землях Подлунного мира царствовали гады: ужалки да жабалаки. Гнездились гады от Полярного до Барханного княжеств, от Охотова до Ленного моря и звались Полозецким царством по имени гнезда Полозов. Полозы те были не чета нынешним, ибо были волхвами бога Солнца Горына-Триглава, и волшбу творили с землей, ветром и огнем.
Слова «Преданий старины глубокой» накрепко засели в памяти, закрепленные розгами да горохом. Лета́ учебы в городе-на-костях, городе ученых мужей и родине наук Одолен всегда вспоминал нехотя. Кабы не Багулка, подох бы от логики, счета и землемерия.
– Арыси, берендеи, волколаки и яломишты в Полозецком царстве жили малыми стаями да служили гадам верой и правдой, как умеют только звери. И жили бы не тужили, да только дурак-царевич полозецкий взял себе в жены ворожею-жабалачку, зовущей себя ни много ни мало Царевной-лягушкой. Заворожила она всю царскую семью, заморочила, одурманила ядовитым караваем так, что им озера с лебедями посредь царских палат привиделись.
И пошел дурак-царевич по ее указке оброк с народа собирать, да такой, что и не волк, а взвоешь. А на тех, кто не мог его выплатить, царские волхвы силой Горына-Триглава принялись пожары да ураганы насылать.
Взмолились тогда наши предки, но не Солнцу-Горыну, что всегда к зверям глухо было, а Луне-матери нашей. И сжалилась богиня над детьми своими, поделилась силами. И восстали наши предки. Живой и мертвой водой свергли гадов. Забрали власть у Полозов и поровну меж собой разделили. А жабалаков богомерзких и вовсе под корень извели. Так-то!
Разумеется, не так. Хотя бы потому, что за победу стоит благодарить не столь Луноликую, сколь некого ворожея Костея, ныне всеми позабытого. Кабы не его обида на Царевну-лягушку за ее отказ стать его женкой, кабы не его жертва, не бывать в Подлунном мире живой и мертвой воде, ядовитой для гадов. Но знать о том никому, окромя волхвов, не положено.
На какое-то время за столом воцарилось молчание. Одолен благодарно кивнул корчмарю, что принес холодного клюквенного морса, и отхлебнул его, искоса наблюдая за ребятней. Те озадаченно переглядывались и перешептывались, но вопросами отчего-то не сыпали. Наконец один из них, что сидел напротив волхва, укоризненно протянул:
– Сказ-то нестрашный вышел, сударь.
– А вам пострашней подавай? – изумленно вскинул брови Одолен.
Экая балованная нынче молодежь. Видать, горя недостаточно хлебала, раз о таком просит.
По-хорошему, не следовало бы идти у детенышей на поводу. Не столь из-за опаски их вусмерть перепугать (иногда детям это бывает даже полезно), сколь из-за возможного внимания сторожевых псов. Стрельцы жуть как не любят, когда сказители распространяют среди народа панические настроения.
Но вот беда. Хорошим Одолен никогда не был. Да и уязвило его, как детеныши не оценили по заслугам его травлю баек. А раз так, сами напросились.
Он обвел цепким взглядом опустевшую корчму, по старой памяти прошлой жизни, в которой ему частенько приходилось делать ноги от сторожевых псов. Убедился в отсутствии оных, утер рукавом липкие от морса губы и скривился. Только глаза блеснули неуместным торжеством. Недобрым, болезненным, мстительным.
– Что вы знаете о язвеннике?
Ребятня оживилась, почуяв мрачный настрой зачина. Девчонка – яломишта, судя по лисьим, вытянутым к вискам уголкам глаз – плохо пряча возбуждение от обсуждения запретного, заговорщицки прошептала:
– Гнусная хвороба, похлеще холеры! Браток кликал ее «скотской», мол, скотина от земли заражается, а мы потом ее больное мясо жрем.
– Мамка сказывала, батяня мой от язвенника помер! – гордо выпятился увалень из берендеев, явно незнакомый с тем, про смерть кого так легко говорил. – Почернел весь, кожа струпами пошла, а струпы те кусками с костей отваливались.
Одолена замутило, но отступать от того, что начал из-за своего поганого характера, было поздно. Ничему его жизнь не учит.
– А насылают его, знамо дело, жабалаки! – будто копируя кого-то взрослого протянула девчонка-зазнайка с хищными чертами лица волколачки. – Где жабалак помочился, там жди холеру, чуму и язву.
В городе-на-костях Одолен узнал от знахарей, что болезни гадов зверям не страшны. А те же очаги язвы открываются всего лишь из-за небрежного захоронения больного скота. Но зачем об этом знать народу, ежели можно добавить ненависти к тем, кого нужно любой ценой извести?
– А я слыхал, прошлую язву какой-то скудоумный выпустил, – уронил Одолен.
Ребятня подобралась, притихнув. Сказитель сидел ссутулившись, и им никак не удавалось рассмотреть его глаза за неровно обрезанными пепельными космами. К счастью. Потому что негоже детям видеть то, что в них сейчас творилось.
– Говорят, то был купеческий сын. Баловень судьбы, холеный-лелеяный родителями. Да только непутевый. Семейное дело продолжать не желал, учиться ленился, а потому сбежал вслед за полюбовницей курганы разорять.
С Багулкой он встретился в Жальниках. Его приставили служкой к купеческому обозу, чтоб дело на практике постигал. Она тоже выучивалась в городе-на-костях, только на наузницу, а в Жальниках изучала плетения царских оберегов.
А после пары жарких ночей она обмолвилась, что под святилищем Горына-Триглава сокровища полозецкие схоронены. И что она знает туда лазейку. Богатства Одолен любил. А работать не любил. Вот и польстился на легкую деньгу. Так и стал разорителем курганов.
А добрые люди о нем слухи распускают, что в прошлом он был не то княжьим опричником, не то вовсе волкодавом, охотником на чудищ. Блажен, кто верует, да.
– А потом до него слухи дошли, что во время последней Свары его дом разрушили, отца загрызли, а мать в полон забрали.
Свары в княжествах были не редкостью. В полнолуния, когда зверь так и просится наружу, грех не опробовать силы на соседе. Воевали весями, городами, а то и целыми княжествами. Выясняли, кому перед кем до́лжно хвостом пол мести. Это законы стаи, и не Одолену идти против них.
Он и не пошел бы, кабы после не узнал, что его мать наложницей продали. А она сгибла родами. Тут-то у него пена ртом и пошла.
– Отомстить скудоумец решил тем, кто мать его обидел. Да не как положено, поединком, а по-шакальи, трусливо, подло. Отправился он в курганы-на-болотах, да и выкопал язвенник. А когда осознал, что натворил, уже поздно было.
Осознал он, когда услыхал, что у князя Серыся захворала дочь-байстрючка от наложницы. Осознал, что младенца грудного загубил. Посестру свою.
Тогда и взмолился впервые в жизни. Не ожидал он, что на зов его Луноликая явится. Но та явилась. И пообещала спасти сестру в обмен на службу Одолена верой и правдой по гроб жизни.
Так он стал волхвом. Не обучаясь у стариков, не соблюдая обеты и молитвы. Узнал у богини секрет живой и мертвой воды и отправился по ее указке исправлять то, что натворил. И каяться.
– А что с тем скудоумцем сталось-то? – шепотом осведомилась девчонка-яломишта, в ужасе распахнув раскосые глаза так, что они стали круглые как плошки.
Одолен провел ладонью по лицу, пытаясь стереть воспоминания шестнадцатилетней давности. Подумать только, сестрице уже столько же, сколько было ему тогда. Только бы она таких же страшных ошибок не совершила. А то ведь, поговаривают, Червика тоже той еще мстительной сукой выросла.
Одолен поднялся с лавки и забрал скарб.
– Говорят, он умом своим, и без того скудным, тронулся.
Уже на выходе из корчмы он услышал, как берендей с волколачкой лаются над вопросом, справедливо было б, кабы тот скудоумный тоже от язвы издох. Одолен чуть громче нужного хлопнул дверью и глубоко вдохнул стылый воздух, здесь, на севере, еще зимний, несмотря на календарную весну. Пахло копченым мясом, дымом и смолой. Благодать.
Он спустился с крыльца и вышел на торжище. Слегка ошалел от гвалта и мелодии погремушек, бубнов, гуслей, зубанок и оревунов. Мельком глянул на обжорные ряды и травные, ряды с утварью и скотиной, платьем и оружием, шикнул на облаявших его собак в упряжке и, не поддаваясь на похвальбы зазывал, прошел к городской конюшне. Серая в яблоках кобыла приветственно заржала.
– Застоялась, поди, Пеплица? – Одолен ласково похлопал кобылку по шее и перекинул через круп переметные сумы со скарбом и кормежкой.
Из соседнего стойла высунулась вихрастая голова конюшего, нездешнего, судя по темным волосам. Одолен отсыпал ему положенных медяков за постой, вывел Пеплицу из конюшни и запрыгнул в седло. Пора линять из города, покуда слухи о «скудоумном, выпустившем язвенник» не дошли до ушей сторожевых псов.
-3- Глас немоты
Первый весенний месяц, перекройная неделя
Сумере́чное княжество, Холмогоры
Черный снег хрустел под копытами кобылы. Вонь гари Одолен учуял три дня назад, стоило пересечь границу Сумеречного княжества, и с тех пор пытался найти пепелище, пробираясь сквозь метели, запутывающие следы.
Вокруг частоколом вздымались скрипучие голубые ели. Закатное солнце сквозь них пробивалось редкими тонкими лучами, пляшущими на слабом ветру. У корней стелились можжевельники и корявые кусты смородины и черники. В ветвях чирикали клесты и свиристели рябчики. Где-то слева, восточнее, журчал ручей, в таянии которого чуялось дыхание весны.
Сумере́чные таежные леса глухие, темные. Заблудишься – вовек не выберешься. Летом тут шастают медведи и росомахи, по осени и весне рыскают рыси и лисьи своры, а зимой кишат оголодавшие волчьи стаи. Всем известно, что один на один с диким зверем никакой оборотень не справится, ежели только на дворе не полнолуние.
Деревеньки, выросшие под сенью елей, пихт, лиственниц и сосен, такие же глухие, а народ такой же темный. Друг с другом встреч не ищут, дороги не наводят, чужаков не жалуют. И от псеглавцев – полулюдей полу-зверей – не избавляются.
Близость человеческого жилища Одолен определил по заросшим лишайником пням со следами топорного сруба. Над землей стелилась белесая дымка гари, через пару косых саженей[1] ставшая непроглядной. От ее вони уже резало глаза.
[1] Косая сажень ~ 2,5 метра.
Ели раздались в стороны, обнажая холм с опушкой в полверсты[2] и деревеньку на десяток дворов. Птиц здесь слышно не было. Одолен спешился и, оглядываясь, осторожно повел Пеплицу в поводу.
[2] Верста ~ 1,1 километра.
Деревня сгорела дотла. Дерновые крыши провалились внутрь домов и, быть может, похоронили под собой жителей. Под ними все еще что-то тлело. Обугленные остовы стен еще хранили очертания порогов, а вот окон уже было не различить. Все выше аршина от земли сгорело. Закатное солнце расцвечивало снег, припорошивший пепелище, отчего чудилось, что избы еще горят.
В паре домов двери были сорваны с петель и вынесены кем-то большим и тяжелым. На их внутренней стороне остались глубокие борозды, как от медвежьих когтей. Только вот на младую неделю, когда сгорела деревня, внутренний зверь делится лишь когтями, клыками и обостренными нюхом-слухом-зрением. Но не силой. На младую неделю пропороть дверь берендей не сумеет. Так что же тут произошло?
Одолен прошел мимо колодца с рухнувшим журавлем и мимо не пострадавшей каменной звонницы, отмечавшими главную площадь. Ногой разгреб исписанные обрывки бересты под колоколом, служившие вестями, но их покрыл такой слой пепла, что буквы было не разобрать.
Вышел на окраину. Тут начиналось подобие дороги – две разбитых колеи в снегу, уводящие в пролесок. По ним недавно спешили покинуть деревню на телегах, подстегивая ослов, судя по грязевым брызгам на обочинах. Одна телега лежала перевернутая поодаль. Окрест валялись ошметки осла.
Пеплица нервно заржала и задрала морду, вырывая повод. Одолен успокаивающе похлопал ее по шее и привязал к тонкому деревянному столбу с перекосившейся табличкой. На той едва различимо было накарябано «Холмогоры».
Ежели с холмами все очевидно, то горы в названии его озадачили. Хотя, быть может, в отсутствие гари и ясную погоду над лесом заметны пики Огнедышащих гор, что в двухстах верстах к востоку отсюда?
Оставив кобылу, приблизился к ошметкам осла. Точнее мула, судя по крупному скелету. Тот обледенел и оттого, по счастью, не смердел. Пожар должен был распугать диких животных, но на кусках мяса отпечатались следы медвежьих укусов. Укусов, а не кормежки. Словно мула задрали не от голода, а для развлечения.
Налетевший ветер взметнул пепел, заскрипел елями и донес тихий плач. Одолен запахнул плотнее кожух, осенил мула треуглуном и отправился по дороге в пролесок. Отыскал хоженую тропинку, протоптанный снег которой скрипел под валенками, и добрался до капища.
Закат, пробившийся сквозь пелену гари, рассыпал солнечных зайчиков, весело скачущих по залежам рубинов, которыми казался окровавленный снег. Посреди раскуроченного капища сидела старуха и, подвывая, баюкала на коленях морду бурого медведя. Заслышав шаги, она вскинула голову и, оскалившись, утробно заревела.
Одолен замер, готовый волшбой превратить снег вокруг нее в лед.
– Пшел вон, рогатый! – сиплым сорванным голосом рявкнула старуха.
Одолен злобно прищурился. «Рогатыми» волхвов Луноликой богини обзывали из-за отличительного треуглуна на лице, а точнее из-за месяца на лбу. Очень редко обзывали. Очень немногие.
– Что за напасть у вас, хозяйка? – неласково, но пока еще мирно полюбопытствовал он.
– Сучья мать тебе хозяйка! Я сказала пшел вон, рогатый! – окончательно вызверилась та, вскакивая на ноги. И кинулась было на Одолена, но рухнула обратно под хруст ломающихся в лодыжках костей. Лед крепко сковал ее ступни.
– Муж твой рогатый, – огрызнулся Одолен. – Что стряслось, спрашиваю?
– А я почем знаю?! – не прекращала лаяться старуха, поскуливая от боли. – Спроси своих, отчего ваша живая вода наших берсерков одичавшими посредь бела дня сделала?!
Одолен похолодел. Живая вода – благословение богини. Богини, которая не откликалась на зов даже своего самого преданного волхва уже месяц.
– Не бреши, старая, – протянул Одолен, за угрозой пытаясь спрятать страх. – От живой воды не дичают!
– Ты это моему сыну скажи! – передразнила та и сплюнула. – Потравить нас решили, окаянные?
Выплеснув злобу, она потеряла к волхву интерес, выпустила медвежий облик, оставшись лишь наполовину человеком, и освободилась ото льда. Оглядела осыпавшуюся тряпьем одежду, порвавшуюся от оборота, снова сплюнула и, хромая, на четырех ногах пошла в сторону пепелища.
Одолен присел на корточки перед тушей подранного бурого медведя, голову которого баюкала старуха, и принюхался. Дурманящая вонь из пасти, замерзшая на губах пена и красные глаза подтвердили, что перед ним берсерк. Только эти оборотни жрут черную белену и не дохнут от нее. А для выведения излишков ядовитого растения пьют живую воду, помогающую при любых отравлениях.
Что пошло не так на сей раз?
Переборщили с беленой? Вряд ли сразу все.
Пили поддельную живую воду? Не может такого быть. Торгуют ею только волхвы, а их легко отличить по треуглунам на лице. Краска для треуглунов особая, никто притвориться волхвом не может. А за попытки подделать живую и мертвую воду князья единодушно объявили наказанием смертную казнь, поэтому вряд ли найдутся смельчаки, готовые рискнуть жизнью ради пары сребреников.
К тому же, ни белена, ни живая вода все же не могут быть причинами одичания. А тут – Одолен еще раз оглядел огромного берендея, неотличимого от обычного зверя – именно оно. Ни один оборотень, находясь в человеческом сознании, не сможет обернуться полноценным зверем. Можно чуть изменить скелет, встать на четыре лапы, нарастить мышцы и покрыться шерстью, да и то лишь на перекройную неделю. Но полностью обернуться зверем можно лишь распрощавшись с рассудком.
Человеческого облика лишаются люди неудельные, опойцы… и людоеды.
Берсеркам не грозит потерять цель в жизни, ведь их цель – битвы, а уж их с постоянными Сварами всегда в достатке. И пьяницами им стать не грозит, тем более запойными, ведь что какая-то брага тем, чей организм переваривает белену и мухоморы. А вот людоедами…
Только сейчас Одолен заметил то, на что не обратил внимания, отвлеченный звериным обликом берсерка.
– Эй, хозяйка! – враз осипшим голосом окликнул он старуху. Та, уже почти добравшись до дороги, раздраженно оглянулась. – Отчего на твоем сыне нет намордника?
Намордники позволяют контролировать берсерков благодаря вплетенным в них наузам. И избавляют от их случайных укусов, ведь берсерки, находясь под действием белены, могут заразить бешеницей.
– Освободился он от него! – отмахнулась та. – Вашей порченной воды испил, медведем оборотился и сорвал намордник!
Значит, до одичания берсерк все время был в наморднике и не мог никого сожрать. Не был он людоедом. Так отчего ж тогда одичал-то?! Ну не от живой же воды?! Или…
Слова старухи, брошенные в сердцах, вдруг показались очень важными. «Вашей порченной воды испил».
Мог ли кто-то осквернить живую воду порчей? Ворожеи, умевшие морочить и глазить, были истреблены во время Чистовой переписи. Но вдруг в их курганах остались следы ворожбы, а какой-то скудоумец, вроде Одолена, выпустил их?
Одолен даже догадывался, как именно может быть связана порча на живой воде с одичанием. Ведь испившие живую воду и впрямь могут считаться людоедами. Только вот никто, окромя волхвов, о том не знает.
А значит, некогда кто-то предал богиню, раскрыв секрет создания живой воды ворожеям? Или это богиня сейчас предала своих верных слуг, так подло подставив волхвов?
Одолен поднял голову на раскуроченное капище. И снова ему почудилось, что идол Многоликого скалится всеми пастями разом. Идол Безликого был непривычно пуст, лишенный жертвенных одежд и украшений. Украли, видать, когда сбегали из деревни. А ведь горе тому, кто покусится на эти жертвы. Все они мечены особыми наузами, по коим Безликий отыщет вора и проклянет на семь колен своим даром. Или на то и был расчет? Ведь ни бешеница, ни одичание тебя не коснутся, коли ты лишен внутреннего зверя.
А идол Луноликой был разрублен надвое. Топором, с плеча. Так рубят только в агоническом припадке. В обиде, ярости, злобе. В ненависти. Ведь по поверью именно богиня наказывает грешников, лишая их человеческого сознания и превращая в зверей.
Ирбис внутри зашипел и в страхе выгнул спину. А Одолен вдруг со всей ясностью понял, как подсказал кто. В молчании богини был крик о помощи.
Одолен дернул себя за куцый клин бородки, предчувствуя трудную работу, и вернулся на пепелище. Отвязал от указательного столба свою кобылу и проводил тяжелым взглядом прошаркавшую мимо старуху. Она вернула человеческий облик и как была, в чем мать родила, принялась разгребать руины одной из изб.
– Где те, кого подрали ваши берсерки? – в бессильной злобе уточнил Одолен, хотя злился не на жителей Холмогоров. Селяне не могли предотвратить то, чему положили начало. Нет, Одолена брала злость на скудоумцев вроде него самого. Которых в Подлунном мире было, видать, удручающе много.
– Сбежали, – безучастно подтвердила старуха то, о чем волхв догадывался. – На запад. В города. У вас, рогатых, искать спасения от бешеницы.
Одолен выбранился сквозь зубы и взлетел в седло. Серая в яблоках кобыла заплясала под ним, чуя недовольство хозяина. Волхв натянул поводья, грубо присмиряя Пеплицу, и пришпорил ее, помчавшись в стольную Тенёту.
Нужно срочно доложить об опасности распространения заразы князьям. И нанять волкодавов. Только эти охотники на чудищ смогут разобраться и с дикими, и с бешеными, и с порчей, и с ворожеями, коли (не приведите боги!) оные и впрямь вновь появились на землях княжеств.
-4- Потешные войска
Первый весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
Метель впервые за неделю отступила, умчала на юг. Небо слепило прозрачной голубизной. Солнце подло отражалось в наметенных по обочинам дороги сугробах и палило в глаза, заставляя жмуриться. Мороз трещал в бревнах теремов и кусал за щеки, не сдаваясь подступающей весне.
Ганька мерз, как собака, но стоически не надевал шапку, прикрывая уши лишь волосами. У него звериного слуха нет, он в головном уборе ни словечка не услышит из разговоров посадского люда. А знать все новости стольного града – его работа.
Он шел по центральной улице Тенёты, вымощенной прочными досками, что вела от самих княжьих палат аж до Тракта. Улица петляла, аки пьяный заяц, и разветвлялась на множество узких проулков, аки река на ручьи.
Вдоль улицы друг к другу липли высокие боярские и мещанские терема, лавки готового платья, оружия и казенные кабаки, куда не пускали оборванцев. Чуть поодаль раскинулись стрелецкие и сокольничие слободки. По дороге на санях, упряженных тягловыми лошадьми, проезжали барины и барыни. Все в мехах и яхонтах, да как один с козьими мордами.
Ганька тут даже задерживаться не стал, не понаслышке зная, что эти дармоеды и лизоблюды о том, что творится у них под носом, знают меньше всех. А вот от купцов и ремесленников всегда можно узнать много новенького.
Вскоре терема стали ниже и проще и изредка перемежались добротными избами с яркими резными ставнями и стрехами крыш. Ганька в прыжке отколол с одной из них кончик сосульки и кинул под язык, утоляя жажду.
Здесь, в отличие от чистенького боярского посада, было куда как более духмяно. Несло дымом, жареным мясом из корчмы неподалеку, солеными крендельками и сладкими коржиками у лоточников и травяными настоями из лавок знахарей. Еще разило литым металлом из кузниц, известью из кожевенных мастерских, едкими уварами из красилен и конским навозом.
Но Ганька за детство среди нищих циркачей и не такого нанюхался, а потому сейчас даже не морщился. Да что там, вонь Тенёты ему казалась благоуханием, ведь она напоминала, что теперь он и сам мещанин. Да не какой-то там бродячий подзаборный пес, а настоящий дворовый, в своре Потешных войск самого княжича Цикуты Чернобурского!
Ганька приосанился и отправился в сторону купеческой и ямской слобод.
– Зима эта долгая, а овес сызнова в цене вырос! Пять медяков за пуд, когда ему три – красна цена! Как мне лошадей обозных прокормить?..
Ганька участливо хлюпнул носом в унисон сокрушающемуся купцу. К пиру, по случаю рождения у Чернобурских наследника, князья подняли подати. А следом скакнули и цены. Ганьке вот тоже пришлось туже «затянуть поясок».
– В Солончаки нынче не ехай, ни один пуд соли того не стоит. Тама разборки меж огнего́рцами и барха́нцами намечаются. На перекройную неделю жди лютой Свары в степях…
Ой-ей, а когда это в степях Свары не лютые? Земли там бескрайние, а городов раз-два и обчелся. Есть, где развернуться! На северо-востоке живут корсаки, на юго-западе каракалы. Народы они полудикие, кочевые и злобные, ненавидят друг друга и всех вокруг. Им только дай кому-нибудь в глотку вгрызться!
Вот огнегорцы с барханцами нет-нет, да и стравливают их друг с другом. Заодно расширяют границы своих княжеств, меж которыми поделена степь. Так что в Солончаках, почитай, каждое полнолуние мировые войны. Ежели под них подстраиваться, соли не наскребешь. А соль товар ходовой. Как говорится, волков бояться, в лес не ходить!
– Гарь чуешь? Кажись, деревня какая-то на востоке погорела…
Ганька не чуял. Обоняния звериного он тоже был лишен.
– Слыхал? У Чернобурских наконец сын родился, опосля стольких дочерей!
– Слыхал-слыхал. И слава богам, а то ж престол унаследовал бы младший брат Великого князя. Цикута этот, побери его ламя! Еще не хватало перед омежкой[1] хвостом пол мести!
[1] Омега – изгой клана, стаи или своры (вожак – альфа).
– Молчи, дурак! Не дай боги, услышит кто из его людей, головы не снесешь!
Ганька прошел мимо с придурковатой рожей слабоумного деревенского пастушка, которая удавалась ему лучше прочих. Побродил по ярмарочным рядам для вида… и вернулся к торгашу.
Оглядел приправы на продажу, узнал мяту, тимьян, крапиву, лебеду и зверобой. А рядом – глаза у него на лоб полезли – крошечными горсточками лежали пряности, которые Ганька сумел различить лишь по милости двух лет столования в княжьем тереме. Анис, корица, гвоздика, кориандр, имбирь, лавровый лист и кардамон. Дорогое удовольствие для заурядного купца-то! Уж не в обход ли таможенной заставы провезенное?
– А чего это у вас тут такое, сударь? Заморское что ль? – ткнув пальцем в пряности, Ганька с восторгом простачка вылупился на торгаша, запоминая каждую черточку по-волколачьи хищного лица.
Кряжистый, высокий, пепельно-русобородый. Матерый такой серый волчара. Породы Ганька хорошо научился различать.
Коли высокие, крепкие, скуластые, да со зверскими рожами – то волколаки.
Худосочные маломерки с утонченными ликами и вытянутыми к вискам хитроватыми глазами – яломишты.
Богатыри под три аршина ростом с грузными телесами и тяжелыми чертами лица – берендеи.
Ну, а схожие с волколаками телосложением и ростом, но движениями плавнее и ленивее, а мордами округлее и обманчиво-добродушнее – арыси.
Ах, да, имеются еще ужалки. Но они остались лишь малыми гнездами в Бездонных омутах, Солончаках и Барханном княжестве. А от хода Луны по небу их внутренний змий не зависит, вот и ходят они всегда с клыками, раздвоенными языками, да третьим веком на глазах без белка. Оттого их отличить проще простого.
Вот загадка, кем бы оказался Ганька, кабы не был безликим? Росток невеликий, хотя в свои четырнадцать он еще растет. Сам худосочный, но в чертах лица ни толики утонченности, как у яломишт. Зато хищность присутствует. А цвет волос и вовсе как у бурого медведя!
Тут Ганька вспомнил, что он вообще-то сейчас «на деле», и вопросы о его происхождении привычно отпали. Как пить-дать, не будь он безликим, его внутренний зверь оказался бы пасюком.
– Заморские-заморские, да не по твой карман! – гневно замахал на него руками торгаш, отгоняя от ценного товара. – Вон отсюда, шелудивый! Кыш!
Скорчив перепуганную рожу, Ганька шмыгнул прочь. Он свое дело сделал, осталось лишь доложить об изменнике-торгаше с подозрительным товаром стрельцам. А дальше уж пусть опричники его на чистую воду выводят. Запомнив место лавки с пряностями, Ганька отправился дальше.
Час спустя он прошел через крепостные ворота и оказался на выселках. Здесь же кончались городские улицы и начинался Тракт. То бишь раскисшая колея и слякоть. Ганька едва успел отскочить от телеги, подгоняемой возницей, иначе быть ему по уши в грязи. Лепота!
О крепких домах местным жителям приходилось только мечтать. Покосившиеся, наполовину вросшие в землю хижины, более заслуживающие звания хибар, с хлипкими тынами раскинулись вокруг без всякого порядка и хоть какой-либо логики. Половина изб и вовсе стояли входами не к Тракту, а к огородам.
На огородах кверху задами трудились бабы, потеющие в кожухах. Ганька плохо представлял, что можно копать в земле в первый весенний месяц, когда еще снег лежит. Семена на рассаду? Черенки для прививки? Но видимо это «что-то» было немаловажным, поскольку кверхузадых баб было не кот наплакал.
Вокруг них и вдоль Тракта прохаживались выпущенные из хлевов свиньи, козы, гуси и куры. Чей навоз и помет тоже чистоты выселкам не добавляли.
Из заснеженного елового бора, вздымающегося на горизонте, за полями, доносился стук топоров и визг пил. Древесина городу нужна в любое время года. Мужики в распахнутых тулупах и шапках набекрень везли на дровнях бревна и хворост. У кого побогаче, в упряжке бодро трусили кобылки. Кто победнее, запрягал волов и мулов.
Народ тут тоже отличался от козьемордых бояр и дерганных купцов. Насупленный, озабоченный неурожаем и последствиями Свар, но при этом угрожающе не обремененный печатью сложных дум на челе. Вписывающийся в общую разруху.
– У Пшёнки псеглавец, грят, уродился? – громким, отовсюду слышным противным шепотом осведомилась молодуха с красными от холода руками и корзиной выстиранного в снегу белья.
– Ой, не напоминай! Уши, нос с усами, даже хвост рысиный! – таким же «шепотом» ответила ей тетка с пойманным подмышку гусем. – Так она ж его у волкодавов отбила! Не отдам, орет, вам, извергам, на растерзание! Оставила, растит теперь чудище у нас под боком, тьфу! Мало того, что наблудила с одичавшими, так ей хватает наглости хвастается своим позором! Я б свою дочерь вусмерть запорола, кабы принесла мне в подоле такое!
Ох уж эта скорая на расправу простецкая решимость. Ганька неприязненно зыркнул на тетку исподлобья, но останавливаться не стал.
Откуда-то появилась сплетня, что псеглавцы – это плод грехопадения бабы с одичавшим оборотнем или мужика с одичавшей. Сплетня эта (даже ежели оные грехопадения и вовсе случаются, в чем Ганька, зная повадки одичавших, справедливо сомневался) есть вопиющая клевета и ложь. Но народу проще поверить в нее, чем смириться с дитем-чудищем.
Хотя на самом деле никакие псеглавцы не чудища. Бесплодные, как и все смески (те же мулы и лошаки, но они ведь чудищами не считаются!). Человеческим языком не владеют, да, но порой поумнее некоторых людей бывают. В этом Ганька на собственном опыте убедился, был у них в цирке один псеглавец, так он на языке жестов шпарил «Преданья старины глубокой» наизусть.
А то, что выглядят странно… ну так не страннее самих оборотней в полнолуние. Вот уж зрелище! Ночью узришь – до горшка не донесешь! А псеглавцы с черными влажными носами, пушистыми ушами и по-собачьи преданными глазами, по мнению Ганьки, даже умильные.
Правда, может Ганька к ним так миролюбив, потому как и сам обездоленный. Безликий же, тоже звериной ипостаси лишен, вот и чувствует с псеглавцами некое сродство.
Но на всякий случай стоит доложить, что один из них растет у Пшёнки. Все ж доселе в Тенёте их не жаловали. Мол, портят облик столицы. Вся эта показушная шелуха Ганьку не заботила, но зато она заботила Цикуту. А Цикута заботил Ганьку.
Младшего княжича Чернобурского в народе недолюбливали. Он был слаб здоровьем и отчего-то в стае альф получился омегой, с трудом сопротивляющимся чужим командам. Его за глаза так и звали «омежкой», созвучно с народным названием цикуты – омежником.
Но Ганька был истово предан княжичу, спасшему его жизнь. Пускай он его спас только потому, что тоже почувствовал то самое сродство с обездоленным. Пускай пожалел. Лучше жалость, чем губительное безразличие.
– У нас, кажись, меша завелся в сенях.
Ганька навострил уши, отвлекаясь от воспоминаний, и приблизился к мужикам, говорящим через тын.
– По ночам то воет, то хохочет, то под ноги в темноте кидается. Вот вроде и вреда-то от него нет, но пугает, зараза, до усрачки. Мы его уж и задобрить пытались, и выкурить, а ему как с гуся вода. Придется, видать, волкодава кликать.
– Черкануть для вас грамотку, сударь? – тут же вклинился Ганька, жестом фокусника вынимая из воздуха бересту. – За медяшку на главную доску вестей приколочу!
Мужики обернулись. Тот, что с мешей в сенях, пожевал губами:
– Ты чьих будешь, щенок?
– Так цирковых же! – Ганька обиженно захлопал глазами. – Неужто не признали меня? Я ж Ганька Коле́нца!
И для убедительности прошелся по обочине колесом.
– И впрямь! – развеселился второй мужик. – Я тебя знаю! Ух и горазд ты фокусничать! И лицедействуешь, и кувыркаешься, и огнем играешь! А покажи еще что-нить!
Ганька пожал плечами, мол, запросто, поставил на нос свиток бересты и встал на одну руку. В тулупе было тяжеловато, но равновесие он научился удерживать давным-давно.
– А еще!
– А для «еще» приходите на главную площадь в день Равноденствия отмечать с Великими князьями Чернобурскими рождение наследника престола, я там буду! – ловко свернул бесплатное представление Ганька, не упустив случая зазвать побольше народу на пир. В городской казне, из которой его жалованье платится, много монет не бывает.
– Кум, дай ему медяшку! – мужик через тын пихнул кулаком в плечо соседа, того, что с мешей. – Коленца один из столичных вестников. Будь уверен, после его грамотки волкодав пред тобой, как лист пред травой явится.
Это правда. Грамоты вестников помечались особыми наузами, указывающими на важность новости. А волкодавов к празднику в столице прибавится. Хоть кто да согласится на такое плевое дело, как изгнание меши.
Ганька накарябал на бересте послание, для порядка показал мужикам, хоть они ни буквицы не уразумели, оттиснул науз и повернул обратно, к центру. На сегодня план по крысятничеству он явно перевыполнил.
-5- Княжич и скоморох
Первый весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
На обратном пути Ганька не поленился-таки свернуть в стрелецкую слободу. Столь гордое наименование носил всего лишь здоровущий плац, окруженный казармами, оружейными мастерскими и конюшнями. На плацу, когда бы Ганька сюда не забрел, ратились полуголые бородатые мужи, будущие сторожевые псы, ищейки и гончие.
Ратились в рукопашную и оружными. Пешими и конными. Против набитых соломой чучел и друг против друга. На брусчатке и в грязевом пруду. От скрежета мечей ныли зубы, от смрада пота резало глаза.
Ганька сноровистее шмыгнул в терем Стрелецкого приказа, но вдруг был остановлен грубым тычком в грудь. Хватанув ртом воздух, аки рыба, выброшенная на берег, он покачнулся, но не позволил себе упасть. Тот случай два лета назад его многому научил. Перво-наперво крепко стоять на ногах.
– Куда лезешь, щенок? – над ним навис хитромордый сторожевой пес в отличительном алом кафтане. Безбородый, но с щеткой усов, нелепо топорщащейся во все стороны. Таких противных черно-бурых яломишт Ганька еще не встречал.
– К опричникам, – растерялся он внезапному допросу. Допрежь его пускали беспрепятственно. Выудив печать-науз, разжевал. – Я Ганька Коленца, вестник.
– И что за дело может быть у простого вестника к сударям опричникам? – скривился стрелец, словно лимон сожрал.
Ганька был «непростым» вестником, а состоящим в Потешной своре Цикуты, но знали об этом лишь верные княжичу опричники. И раскрывать, что Ганька и княжий скоморох Дерга́нец – одно и то же лицо, ни перед кем другим ему негоже. Коли этого стрельца не просветили, что Коленца до́лжно пропускать без вопросов, ясен-красен, были на то причины.
– И то верно, не может быть никаких дел, – пошел на попятную Ганька и развернулся было уйти, чтобы вернуться позже, когда сменится караул. Но был вдруг схвачен за шкирку, аки нашкодивший кутенок.
От такого обращения за два лета хождения в любимчиках у княжича он отвык. Потому неловко забарахтался в хватке стрельца, хотя всего-то надо было извернуться, куснуть его за руку и слинять. С Ганькиной гутаперчивостью и не такие коленца можно выделывать.
Но самая большая беда безликих – это отсутствие не силы и обостренных органов чувств. А животного инстинкта самосохранения. Посему Ганька то кидался, сломя голову, в самое пекло, подстегиваемый тягой совать нос, куда не просят. То, как сейчас, терялся, когда действовать надобно было решительно и быстро, не раздумывая.
– Больно ты подозрительный, щенок, – осклабился стрелец, не торопясь опускать циркача. На младую неделю внутренний зверь силой не делится, но оборотни и без того могучее безликих. – Трешься тут, к опричникам напрашиваешься. Вынюхиваешь что-то, а? Хотя… – он сам принюхался, и глаза его нехорошо заблестели. – Тебе и вынюхивать-то нечем, да, выродок?
– Сударь, пустите, ради богов! – взмолился Ганька, отчаянно смаргивая так невовремя выкатившиеся слезы. Мужики не плачут. А он мужик, самый всамделишный! Нельзя думать иначе. А не то все снова повторится, как два лета назад.
– А у нас тут один за вход, два за выход, как говорится, – продолжал лыбиться стрелец, коршуном вглядываясь в его лицо. – Смазливый ты, как девка…
Ганька не знал, что произошло бы дальше, но, судя по вмиг онемевшим от ощущения собственной беспомощности рукам и ногам, ничего хорошего. Оттого явление опричника в черном кафтане посчитал не иначе как божественным чудом.
– Что здесь происходит? – обманчиво-ласково полюбопытствовал он. Судя по тону и пепельно-русым волосам до плеч, из серых арысей.
Вознеся про себя молитву Луноликой, Ганька взял ноги в руки и наконец начал думать головой, а не бедовой задницей. Сделав кувырок в воздухе, выскользнул из ослабевшей хватки стрельца. Поклонился, тюкнув носом коленки и улыбнулся от уха до уха, так, что щеки затрещали.
– Сударь пожелал мои фокусы поглядеть! Уж простите, барин, меня-дурачка, не удержался, чтоб не похвастаться! Вы ж меня знаете, Ганьку Коленца, где я – там немедля балаган!
– Знаю, – мурлыкнул опричник, не сводя взгляда со стрельца с забегавшими глазками. – А также знаю, что тебе при появлении в Стрелецком приказе надлежит немедля явиться в Опричнину. Коли еще раз задержишься, шкуру спущу.
Сказано это было тоже не Ганьке. Повинуясь короткому кивку опричника, Ганька шмыгнул в соседние палаты. Следом вошел чернокафтанник, претворив дверь.
– Почто ублюдка выгораживаешь? – недовольно вопросил он.
«А почто вы ублюдков на государеву службу набираете?» – обиженно подумалось Ганьке, но скабрезничать и рубить правду-матку было не время и не место. Он сейчас не Дерганец-скоморох, а циркач Коленца. Что позволено княжьему шуту, другим непростительно.
– А чтоб поменьше оглядываться, – пожал плечами Ганька.
Больше вопросов опричник не задавал.
Ганька оттарабанил все, что вызнал за сегодня: про недовольство возросшими ценами, боязнь ехать в Солончаки, гарь в воздухе, псеглавца, мешу и, напоследок, про невоздержанного в словах торговца пряностями. Опричник задумчиво потер подбородок и взмахом руки отпустил вестника. Ганька снова откланялся, утер варежкой потекшие от тепла сопли и шмыгнул прочь.
До центральной звонницы он добрался бегом без происшествий. Прибил на доску вестей заказ на мешу, похихикал над заголовками «Прадам казу» и «Остерегайтесь! В городе объявилась барышня, зело охочая до барских кошелей!», и отправился в княжий терем.
Тот стоял посредь главной площади, аки девица на выданье. Изукрашенный резьбой и черно-красно-золотыми узорами. К крыльцу вела лестница ажно на тридцать три ступени. Вход караулила четверка стрельцов в алых кафтанах. Но на сторожевых псов Ганька сегодня налюбовался с лихвой, а потому по парадной красной дорожке не пошел. Вместо этого юркнул в черный ход для прислуги, а оттуда в неприметный тайный лаз.
Добравшись до своего покойчика, куда щедрее обставленного, чем у прочей прислуги, скинул тулуп и варежки на лавку. Выпутался из нищенской одежки, обтерся влажной тряпицей и сполоснул свои короткие вихры в тазу.
Утянул тканью сверху то, что выпирать не должно. Нацепил снизу накладку, чтоб выпирало там, где должно. И натянул скомороший наряд. Безразмерные красные штанины в желтый горох, желтую рубаху в красный горох, в которых он утонул. И раздвоенный красно-желтый колпак с бубенцами на концах.
У зеркала размалевал лицо так, что и родная мать не узнает. Хотя она его и так не узнает, не видала же ни разу в жизни. Скорчил отражению рожу, обернулся к троебожию в углу, осенил себя треуглуном и вприпрыжку покинул свои «палаты».
Внутри княжьего терема было мрачновато. Сложен он из сосновых бревен, а из окон-бойниц света шиш. Ну, с маслом. Это оборотням раздолье, они почти все в темноте видят, арыси так и вовсе как днем. А Ганьке остается, как говорится, глядеть в оба, да не разбить лоба.
Барханские ковры скрадывали шаги, а гобелены на стенах – все прочие звуки. Что одни, что вторые вышивались лучшими наузницами княжеств особыми узлами, а потому являли собой еще и обереги. На защиту, на здоровье, на удачу, на богатство…
Сколько стоил один такой вытканный ковер или гобелен, Ганька не мог даже представить, но подозревал, что до таких цифирей он вовсе считать не умеет. Оттого каждый раз, проходя по ним и мимо них, весь покрывался мурашками от благоговения.
Хотя иногда его все же одолевала тоска по лесным чащобам, бескрайним степям, пронзающим небо пикам гор и необъятным морям, которые он пересекал с бродячим цирком. Но зато под боком у княжича было тепло и сытно.
Народу тут, мимо горниц, ложниц, светлиц и гридниц, сновала тьма-тьмущая. Чернавки и мальчики на побегушках, стрельцы и опричники, обласканные княжьей милостью наузницы и знахари, ведуны и волхвы, купцы и думские бояре. Последних и вовсе, как собак нерезанных.
Ганька с удовольствием корчил смешные рожи всем встречным и поперечным, направо и налево отвешивал двусмысленные похвальбы и, не упуская случая размяться, ходил то на руках, то колесом. Бояре корчили рожи в ответ, но куда как менее красочные и разнообразные. Служивые делали вид, что его не замечают. Зато прислужники ему улыбались, кто-то ласково, кто-то жалостливо, но по-доброму.
Ганьке удалось создать образ простодушного, безобидного дурачка, не утомляющего своим присутствием, что немаловажно. К нему относились, как к кому-то сродни питомца: щенка или котенка. А потому чернавки втихую приходили к нему плакаться. А дворовые парни нередко зазывали на попойки, во время которых у них обязательно развязывался язык. Кладезь постыдных тайн их хозяев!
Добравшись до покоев княжича, Ганька с воплем «ой ты гой еси, добрый молодец!» распахнул дверь и кувырнулся через голову в воздухе, ловко приземлившись на одно колено.
Княжич, не отрываясь от свитков с донесениями от его Потешной своры, похлопал себя по ноге. Ганька с готовностью прискакал к нему и послушно плюхнулся на пол у его ног, умостив голову у него на коленях. Левая рука Цикуты опустилась на скомороший колпак. И было столько заботы и участия в этом бесхитростном жесте, что Ганьку запоздало затрясло.
Лишь с Цикутой он… она могла позволить себе быть самой собой. Слабой, беззащитной девкой. Которой так не повезло родиться без звериного облика в мире оборотней и безнаказанно сильных мужчин.
– Он тебя обидел? – кажется, княжич заставлял себя не отрываться от грамот, чтобы не вызвериться ненароком.
Он чересчур трепетно относился к каждому в его своре. Хотя Ганьке нравилось думать, что к ней особливо трепетно.
– Близка врагу граница, да перейти боится, – отшутилась она, уже не чеша репу, как младший княжич Чернобурский ухитряется вызнать первым обо всем, что происходит в городе.
Потянулась, касаясь руками пола, и распрямила ноги, вставая на мостик. Перекинула ноги над собой, сгибаясь, снова потянулась… так, за пару мостиков пересекла палаты. У княжича, видать, отлегло от сердца, ибо взгляд перестал метать громы и молнии. Он знал, коли было что серьезное, она бы непременно поделилась. Он ей доверял, даже не сажая при этом на поводок.
Ганька раздулась от гордости за оказанное доверие, аки первостатейная жабалачка. И, принявшись жонглировать парой стащенных с княжеского письменного стола безделушек, украдкой покосилась на княжича.
Он был молод, всего на пяток лет ее постарше, и являл собой истинно породистого чернобурого лиса. Поджарый, черноволосый с серо-голубым подпалом. С высокими скулами, раскосыми желтыми глазами с приподнятыми к вискам уголками и вертикальным зрачком. Чуть вздернутым носом и узким подбородком.
У него не росла борода, и болезненная бледность кожи была особо заметна. Облик портили тени под глазами и синие лунки ногтей, при виде которых у Ганьки каждый раз сжималось сердце. Но даже при всем при этом он был не по-божески красив.
Тем страннее, что во снах ей еженощно являлся кто-то другой.
– Оклемался? – Цикута, наконец, отложил грамоты и встал из-за стола.
Меховой соболий кафтан, изукрашенный золотым наузным шитьем, потянулся за ним по ковру хвостом. Ганька, как завороженная, проследила за ним и кивнула, цепляя привычную мальчишечью маску. Думать о себе в мужском лице при этом было не обязательно, но так было проще следить за речью и жестами.
Обмануть всех вокруг нелегко. Но не тяжелее, чем самого себя. А Ганька был очень хорошим лжецом. И лучше всех он врал самому себе.
– Тогда у меня к тебе просьба.
Ганька вытянулся по струнке, ради своего княжича готовый на что угодно.
– На перекройной неделе к нам прибудет Га́рмала Гуара́. Ты наймешься к нему прислужником.
Прозвучало это вот ни капельки не просьбой!
Запал Ганьки сдулся, аки бычий пузырь, который пнули особо ретиво.
Гармала Гуара по прозвищу Могильник был волкодавом, охотником на чудищ. Но особливо он прославился своей охотой на ворожеев, многоликих и безликих, за что и получил свое прозвище Могильник. Ядовитую траву гармалу так еще в народе называют.
Ну, а Гуарой его кличут в честь его зверя, гривистого волка, чтоб подчеркнуть его чуждость. Ведь тварюги эти с длиннющими лапами и горбатым хребтом обитают лишь на Заморских островах.
Еще Гармала Гуара был могучим ведуном и, поговаривают, обладал самым острым слухом среди ныне живущих. Мол, ложь он определяет по биению сердца. Брешут, небось.
Ах, да, еще он слеп, как крот. Но при всем вышеозначенном это не сильно упрощает Ганьке задачу.
– Не слышу отклика, – наигранно вздернув брови, приструнил его Цикута.
– Ох, благодарствую, сударь-барин! – Ганька крамольно поклонился, тюкнув носом коленки. – Такому поручению грех не возрадоваться! Бью челом, княже!
И для наглядности постучался лбом об столешницу. Трижды.
Цикута усмехнулся и подошел к другому столу, на котором громоздились разной степени корявости стеклянные тары, были разложены горсти засушенных трав и прочая знахарская мерзопакость вроде жаб, змей, летучих мышей и жучил. Из ящика выудил баночку со знакомой желтоватой мазью и протянул Ганьке.
– Нюх у Гуары вроде слабее слуха, но лучше будь начеку и мажься феромонами не реже раза в три дня.
Мазь, сготовленная Цикутой, непостижимым Ганьке образом скрывала бабский дух. Какая-то ворожба, ей-богу!
– В чем думаешь уличить-то его, княже? – Ганька прищурился, уже прикидывая, кем будет сподручней притвориться.
Вопросов, отчего именно его княжич посылает следить за волкодавом, у Ганьки не возникало. Оттого, что Ганька в своем деле лучший, и Цикута доверяет ему больше прочих, не сомневаясь в его преданности, ясен пень!
Княжич Чернобурский покосился на свитки доносов и ответил не по-лисьему тяжелым взглядом:
– В ворожбе.
-6- Червивая ягода
Первый весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, к западу от Тенёты
Сквозь мрак Норов шел плавно, словно летел над землей, и, чудилось, за шаг покрывает версту. Но и этого было мало. Черва нагайкой подстегнула вороного жеребца, тот гневно заржал, высказывая свое мнение о хозяйке, и припустил быстрее ветра.
Дикий конь, необремененный седоком, но подгоняемый примотанным к спине соломенным чучелом, что мчал чуть впереди, теперь отстал.
Черва перекинула ногу через круп Норова, садясь спиной вперед. Вскинула лук, натянула тетиву, прищурилась одним глазом, выдохнула облачко пара и выпустила стрелу. Поправку на ветер, на бег своего и дикого коня, как и на разность высот с чучелом, она уже сделала безотчетно, не раздумывая. Стрела попала точно в пририсованный чучелу глаз. Рысь внутри фыркнула, недовольная, что охота велась на тюк соломы.
Черва безразлично проследила, как мимо нее проскакали служки, ловить дикого коня, дабы снять с него чучело, да отпустить на волю. Села ровно и закинула лук за спину. Давая выход досаде от занятия нелюбимым делом, грубо натянула поводья, поднимая Норова на дыбы. Тот замолотил пудовыми копытами по воздуху и развернулся. Послушный приказам хозяйки, поданным коленями, мягкой рысью пошел к опричникам, теряющимся в вечерней темени из-за черных кафтанов.
Но несмотря на досаду, ставшую вечным спутником ее жизни, сердце Червы глодала робкая запретная надежда. Уж после такового свершения, батюшка непременно ее признает.
За спиной нависала громада елового бора, ощерившегося голубыми иглами, окружающего крохотный уездный городок Сертень. Прежде он звался Серотень, но жителям до того приглянулось менять в названии первую букву, что пришлось спешно город переименовывать.
Сертень был всего в дне конного пути к западу от стольной Тенёты, но это не спасло его от участи глухомани. Коей являлись все города Сумеречного княжества, опричь столицы. Про веси и говорить нечего.
Под копытами Норова похрустывал снег, сверкающий яхонтами в свете тонкого нарождающегося месяца. Снег укрывал под собой луг, знакомый Черве до последней кочки, ямки и травинки, ибо здесь она проводила больше времени, чем в княжеском тереме.
В детстве тут играла с братьями в снежки, лапту, салки и опричники-разбойники. А поелику братьев у нее было шесть, и все, как один, здоровые лоси, бегать приходилось быстро, дабы не набить шишек от снежков и бычьих пузырей. Так и стала гончей, хоть и арысь.
После, когда подалась в стрельцы, тут училась стрельбе и метанию. Сверх учений, что проводились в казармах. По ночам, ибо днем времени после всех построений и постижений премудростей воинского дела не оставалось.
После пары десятков позорно проигранных рукопашных и ближних боев, но обнаружения редкостной меткости, высокоблагородиями было принято единогласное решение о назначении Червы в конные войска. Так у нее появился Норов. И на этом же лугу началась объездка.
Вообще-то, едва узрев могучего иссиня-черного жеребца с густой длинной гривой и метущим землю хвостом, она с гордостью нарекла его Вороном. Но после того, как он в очередной раз скинул ее на полном ходу, едва не растоптав вдобавок в лепешку, кличку этой дурноезжей скотине пришлось перевернуть.
Братья, стыдно сказать, ржали, как кони, наблюдая за потугами Червы приструнить черногривое чудище. Причину потехи они умалчивали, сколько бы она ни пыталась ее прояснить. Только мычали сквозь гогот нечто невразумительное о парных сапогах.
Сама Черва милостиво закрывала глаза на скверный характер вороного и всем сердцем им дорожила. Ибо это был единственный подарок ее батюшки, князя Реве́ня Серыся.
Наконец, сейчас, на памятном лугу она доказала, что достойна места в рядах опричнины. Намоленное место получилось. Впору капище ставить.
Норов сошел на дорогу, межующую луг от горбатых полей. За ними светились во мраке оконца избушек, маня в тепло, как блуждающие огоньки в трясину. Черва горестно вздохнула, тоскуя по перине да горячему сбитню. Но отлеживай она бока да предавайся девичьим отдушинам, батюшка ни в жизнь ее не признает.
А ничего важнее батюшкиного признания для нее в жизни нет.
Посему она горделиво выпрямила спину, задрала кверху нос и приблизилась к опричникам. Те глядели волком. Не ждали они, что дочь княжеская, коей стыдно что-либо тяжелее пяльцев в руках держать, докажет свою готовность опричником заделаться. А доказала.
Быстрота да зоркий глаз у ей похлеще, чем у некоторых воинских высокоблагородий. Ни одна стрела, ни один нож-засапожник мимо цели не промазал. А наконечники и лезвия еще и ядами смазаны, что княжна сама варганит. А на чудище своем норовистом как ловко держится – любо-дорого поглядеть!
Косищи черные, как сама ночь, толщиной ажно в руку каждая да длиной по два аршина, кнутами по воздуху полощутся. А груди-то как шкодно прыгают! Как… ну ровно как набитые бычьи пузыри, какими ребятня тешится, во!
И какого рожна такой пригожей девке в опричники идти втемяшилось? Ее ведь даже в дозор не отправишь, лиходейство мигом разгуляется. Всякая шелупонь будет только рада, ежели эдакая опричница их скрутит.
А она, как назло, еще и будет напрашиваться в погоню за самыми отъявленными мерзавцами. Точно будет, это уже по ее хождению в стрельцах известно. Она ж все пытается батеньке свою полезность явить. А он (есть же изверг!) только потакает ей в этом.
А покуда они выясняют, кто кого упрямее (хуже баранов, ей-богу!), служивые кумекают, как углядеть, чтоб с княжеской дочки волос не упал, не то не сносить им головы. Не попросишь же ее быть поскромней в выборе противников, обидится же еще, гордячка. Вот и глядели оттого опричники волком.
И невдомек им было, что Черве и самой вся эта мужицкая жизнь претила. Душа у нее лежала к сарафанам да кокошникам. И красным сафьяновым сапожкам на каблучке, которые у нее пылились на самом дне сундука, чтоб видом своим не травили душу.
По сердцу ей было прясть, ткать, шить и вышивать. Гобелены из-под ее руки выходили – загляденье! Она наузницей готовилась стать, собиралась ехать выучиваться в город-на-костях.
Но у батюшки такое лицо сделалось, когда она робко попыталась ему о том сказать… до сих пор припоминать страшно. Тогда она отложила (словно от сердца оторвала!) пяльцы и взялась за лук и ножи.
Оттого и о задачке, кою подкинула служивым: как угодить и ей, и князю, Черва не догадывалась. Она глядела на их кислые лица и видела лишь то, что привыкла всегда видеть в чужих глазах. Осуждение. За то, что была девкой.
В детстве она того не разумела. Только дулась и ревела, когда батюшка при виде ее поджимал губы и отворачивался. Это ей потом братья разъяснили, что от подаренной ему за победу в Сваре наложницы из Полярного княжества, арыси-ирбиса, князь Серысь мечтал иметь сына. Снежного барса.
А выродилась девка. Паче того рысь. Да не серая, а черная, что сажа. И мать при родах собой сгубила. Вот князь и взъярился.
Иной раз Черве сдавалось, что кабы не матушка, батюшка от нее избавился бы. Сиречь, мачеха, но Черва просто не могла себе позволить так неуважительно отзываться о княгине Нивя́нике Серысь. Та, украдкой мечтающая о дочери, приняла Черву, как родную.
Так чудно́. Ее не любил родной отец и любила неродная мать.
– Добрый выстрел, Ваша милость, – вырывая ее из воспоминаний, поклонился в седле один из опричников.
Льстил, вестимо. Взаправду никто ее ни во что не ставит. Рысь внутри, привычная защищаться, прижала уши и, зашипев, выпустила когти.
– Поезжайте домой, Ваша милость. Приказ о вашем причислении к опричнине сегодня же будет на столе у Его светлости.
– Через удар колокола и не часом позже! – высокомерно приказала Черва и, гикнув, галопом направила Норова к городу.
Заснеженные поля сменились выселками с крепкими избушками, дымящими печными трубами. Выселки – крепостной стеной и теремами. Терема – княжескими палатами. Зрачки у Червы от света факелов на перекрестках расширились, и мир перестал быть серым.
Княжна спрыгнула на вымощенную досками мостовую и отвела вороного жеребца на конюшню. Кликнула своего конюха, наказала Норова добросовестно вычистить, вычесать, напоить и накормить и удалилась. Уверенная, что ее команду исполнят, ибо на конюха она нацепила поводок еще три лета назад, когда только у нее появился жеребец.
Еще она присвоила себе горничную и одну из кухарок. За что на нее немедля обозлилась вся дворовая свора. А все потому, что доселе они считали ее ближе к себе, к омегам, ведь она незаконнорожденная.
Черва тоже некогда так считала и оттого к прислуге была добра и человечна, не в пример батюшке, подчас грубого и жестокого. Предпочитала просить, а не приказывать. До тех пор, покуда чуть не почила, отравленная.
Горько было разочаровываться в тех, кого так опрометчиво посчитала приятелями. Зато поучительно. Оказалось, что милосердие подчас путают со слабостью. А за человеческое отношение благодарны отнюдь не все.
Тогда Черва, на первом в своей жизни поединке до смерти, разодрала глотку отравителя и доказала, что не слаба. А поелику черни так милее, общаться с ними стала единственно командами. И за проступки прощать перестала, воздавая отныне каждому по справедливости.
Дворовые ее после такового за глаза прозвали мстительной сукой. Ну да и пес с этими шавками. Отныне ей были безразличны суждения всех, опричь батюшки. Что заслужили, то и получили. По справедливости.
Черва сложила лук, колчан и засапожники в оружейной, огладила вылетевшую ей навстречу громадную лесную кошку – их домашнего таласыма. И, не здороваясь с почтительно склонившимися при ее появлении караульными, отправилась в свои покои. Горничная, прибираясь, обернулась на звук открываемой двери и спешно поклонилась.
– Вам портной новый кафтан снес, сударыня! – она снова поклонилась, указав на разложенное на лавке черное платье опричника.
Ей было не по себе. Это было заметно по втянутой в плечи голове и сцепленным рукам. А еще по приятным мурашкам на шкуре рыси Червы.
Ей было неуютно под цепким высокомерным взглядом желто-зеленых глаз княжны. Таким, словно она подозревает бедную-несчастную горничную во всех смертных грехах. Той было неприятно чувствовать себя виноватой ни за что, ни про что. И оттого она неосознанно пыталась княжну задобрить.
Черва это знала. И умело этим пользовалась.
– Помоги омыться, – приказала она, скидывая сапоги и красный стрелецкий кафтан.
Горничная снова поклонилась и споро натаскала горячей воды в бадью.
Пока ждала, Черва оглядывала опочивальню. Просторную, ничуть не меньше, чем у братьев. Матушкина заслуга. С низким потолком и большими полатями у дальней стены, устланными пуховой периной и лоскутным одеялом. Его Черва сама шила.
У правой стены, под продухом-оконцем стоял резной столик с овальным зеркалом в богатой оправе и шкатулкой с драгоценностями. Рядом громоздились сундуки с платьем: рубахами, поневами, сарафанами, штанами, кушаками, душегрейками и кафтанами. В том, что с черевичками, башмаками и сапогами прятались и красные сафьяновые сапожки.
У двери стояли лавки и висели полки со всякой девичей, как батюшка говаривал, «дребеденью»: душистыми настоями для тела, красками для лица, букетами сухостоя и детскими куклами.
Левая стена была занята гобеленами, вытканными Червой. Здесь была Царевна-лягушка, отвергающая Костея. Крылатый Горын-Триглав против троебожия. Гонения ворожеев с выкаленными глазами и отрезанными языками во время Чистовой переписи. Подавление Скоморошьего бунта, во время которого многоликие, тогда еще служившие у князей скоморохами, попытались князей свергнуть. И костры сожженных жертв последнего язвенника.
Страдания ей удавалось изображать лучше прочего. Словно так она зашивала, запирала свою боль в лицах на гобелене.
Под гобеленами покоился длинный стол, за которым вечерами она готовила яды и противотравы. Батюшка полагал это придурью, но она не желала вновь переживать ту беспомощность, кою почувствовала, когда ее отравили.
Черва оглядывала свои покои и сердце ее отчего-то сжималось тоскливо, как перед долгой разлукой. Рысь внутри тоже не находила себе места.
Черва задумчиво поджала губы, не догадываясь, как в этот момент становится похожа на отца, скрутила косы над головой и опустилась в бадью. Вода ласкала уставшее после верховой езды тело и тонко пахла душицей и ландышем. Хотелось бы понежиться в ней подольше, но требовалось отправляться на поклон к князю.
Посему, едва горничная натерла ее мочалкой до скрипа, Черва сполоснулась и решительно выбралась из еще горячей бадьи. С помощью горничной облачилась в новый черный бархатный кафтан с золотыми петлицами. Не удержавшись, капнула на себя цветочным настоем. Отперев шкатулку с драгоценностями, надела на лоб узкий золотой обруч с семилучевыми височными кольцами. Горько вздохнула, покосившись на серьги, бусы, браслеты и кольца, и с тоской заперла шкатулку. Наказала горничной прибраться и отправилась на поклон к батюшке.
Князь Ревень Серысь нашелся по шуму из гридницы, распивающим с сыновьями и парой берсерков хмельной мед. Черва, войдя, поклонилась и осталась стоять, ожидая, покуда ее заметят. Присесть без княжеского дозволения есть проявление неуважения.
В светцах чадили лучинки, заставляя тени кочевряжиться на расписных бревнах стен. Когда пятая часть лучинок прогорела, круглолицый мужчина с пепельно-русыми волосами до плеч, перехваченными обручем, и короткой бородой поднял взгляд серо-желтых глаз.
– А вот и наша богатырша! – лукаво заулыбался батюшка, а Черва напряглась. Батюшка в добром расположении духа подчас оказывался опасней, чем в гневе. – Проходи, Червика, устраивайся!
– Давай, Червячок, заползай к нам! – порядком захмелевшие братья сдвинулись и похлопали по освободившемуся месту посередке между ними.
Снова поклонившись, Черва опустилась на краешек лавки, привычно пропустив прозвище мимо ушей. Имя свое Червика люто ненавидела. Как у какой-то червивой ягоды! Тем паче, что братья непременно дразнились, обзывая ее то Червоточиной, то Червяком. Краткое имя, сдается ей, тоже ничего хорошего не значит. Но все лучше, чем Червяк!
– Что пирует Ваша светлость? – озабоченно приподняла она брови, украдкой заискивающе покосившись на батюшку – не приметил ли ее новое облачение?
Походя закрыла ладонью чарку от ретивого подавальщика с медовухой и дала ему знак принести простого сбитня. Стол ломился от яств. Студень из говяжьих ног, жареный гусь, копченая осетрина, икра, кулебяки, ватрушки, шаньги, ягоды и изюм. В сердце Червы зародилась робкая надежда…
– У Великого князя Чернобурского сынишка родился!
Надежда почила в судорогах. Батюшка не может радоваться ничему иному, коли в Подлунном мире народился еще один муж. Черва широко улыбнулась, прокричала со всеми здравницу и подняла чарку.
Весть была доброй, ибо означала, что Цикуте престол не достанется. С младшим княжичем Чернобурским Черва была знакома с детства. Он был злобив из-за своей слабости и любил жестокие шутки. Оттого, вестимо, и собрал Потешную свору. И отчего-то у ее рыси рядом с этим болезным яломиштом всегда шерсть становилась дыбом.
– А у меня есть для них лучший подарок! – утерев рукавом липкую бороду, князь Серысь лукаво прижмурился. – Не так ли, моя ненаглядная?
Черва озадаченно захлопала глазами, переваривая услышанное. Ее дарят Чернобурским? Сиречь замуж выдают?
Поначалу в сердце цветком распустилась предательская радость. Чужая семья означала свободу от батюшкиных недостижимых ожиданий, которым Черва, как послушная дочь, обязывала себя соответствовать.
Но следом припомнилось, что среди Чернобурских имеется лишь один неудельный муж. Как был, так им и остается. От догадки рысь внутри взвыла и выпустила когти в тщетной попытке защититься от несправедливости. Черва едва успела спрятать руки под стол, когда когти позорно пробили ладони. Струйки крови замарали новый, с таким трудом доставшийся, кафтан. И так вдруг жалко стало этот черный бархат…
Черва всхлипнула. От радости. Большой.
Батюшка наконец признал ее полезность. И мимоходом воплотил свою мечту от нее избавиться.
-7- Бешеница
Первый весенний месяц, ветхая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
Ночь полнилась светом кострищ, гуслярскими песнопениями и хмельным смехом. В Тенёту съехались князья со сворами бояр и дворян со всей округи. Да не только из Сумеречного княжества, но и из Зареволесского и Огнегорного.
На улицах сколотились балаганы. Расписные кибитки скоморохов, разноцветные шатры фокусников и шарлатанов-ведунов, шаткие помосты жонглеров и акробатов.
На площадях раскинулись посадские ярмарки и развернулись чужестранные базары. Купцы и ремесленники торговали не по обыкновению до заката, а до остатнего покупателя. Мещане и селяне толпились у лоточников, скупая соленые крендели и сладкие коржики, разевали рты на гуттаперчевых и гоготали над частушками карлуш.
Великие князья Чернобурские третий день кряду праздновали приход в Подлунный мир долгожданного наследника престола.
После сказывали, оттого и случился тот злой рок с бешеницей. Дескать, прогневали Луноликую Чернобурские своим пренебрежением к дочерям и мольбами лишь о мальчике. Ведь негоже делить детей на желанных и нежеланных.
Но это после. А доселе самым страшным роком казались разгорячившиеся под медовухой гуляки. Усмирять которых поручено было княжеским опричникам.
Черва стянула меховые рукавицы, закатала рукава черного бархатного кафтана и, давая волю зверю внутри, брезгливо макнула особо ретивого дебошира лицом в корыто. А водица в нем студеная, чуть подернутая ледком, и не смотри что конец первого весеннего месяца.
Дебошир завопил, мигом трезвея. Забарахтался, вывалился из корыта, судорожно хватая ртом воздух, и слепо замахал руками:
– Не губи, барин!
Черва высокомерно фыркнула. Она не уважала неумеренность в удовольствиях. И не терпела, ежели портили облик ее княжества в глазах чужестранцев.
– Иди проспись! – отмахнулась она, надевая рукавицы на окоченевшие руки.
Вплетенная в приказ команда придала дебоширу резвости. Но на перекрестке он все же обернулся, выпучился на ее косы до земли и грудь, распирающую кафтан, да так и застыл с разинутым ртом.
– Да ты баба! – возмущенно поделился он впечатляющими думами, ткнув в Черву пальцем.
По коему немедля полоснула нагайка. Дебошир взвыл и собрался было кинуться на возомнившую о себе лишнего бабенку, но та его опередила. Вмиг оказалась рядом, схватила за грудки одной левой, да встряхнула так, что у него аж зубы клацнули.
– Ты на кого лапу поднимаешь, полоумный? – на него уставились не по-бабски жесткие желто-зеленые глаза, от властного взгляда которых его внутренний зверь тотчас поджал хвост. – Я княжеский опричник и для тебя не иначе как «Ваше благородие»!
– Как прикажете, Ваше благородие! – послушно тявкнул недавний дебошир.
– То-то же, – похвалила его Черва и милостиво отпустила.
Улепетывал он так, что пятки сверкали. Черва проводила его холодным взглядом и горько вздохнула. А ведь ей не пришлось бы скалить зубы, кабы он не полез на рожон. Но всем вокруг так и неймется указать ее место. Черва горделиво фыркнула, задрала нос и оправила кафтан, который по пути в Тенёту выткала золотыми наузами по подолу.
– Экая вы неласковая, барышня, – раздался тихий голос за ее спиной.
Она резко обернулась, застигнутая врасплох, и уперлась в грудь незнакомого мужчины. Отойдя на шаг, прищурилась.
Он был неказисто высок и худ. Слишком высок и слишком худ. С посохом, оканчивающимся шипастым круглым навершием. В мшисто-зеленом кафтане и черном дорожном плаще, растекающимся по мостовой за ним, как земляное масло. На кафтане был выткан волкобой – цветок аконита, смертельно ядовитый для звериных оборотней. Знак волкодавов.
Волосы у него были чудны́е, не по-мужски распущенные и длинные аж до пояса. Рыжие, что огонь, с черными корнями на затылке и белые на концах, как у яломишт. Но, судя по хищному лицу с тяжелым упрямым подбородком, на котором не росла борода, он был волколаком.
А глаза у него были так затянуты бельмами, что не различить ни зрачок, ни радужку. По бельмам-то Черва его и признала.
Гармала Гуара по прозвищу Могильник. Волкодав и ведун с Заморских островов. И этот безродный пес дерзнул осудить княжну?
– Перед вами не барышня, а княжеский опричник, сударь, – заносчиво осадила его Черва.
– Экая досада, – с неподдельной печалью отозвался волкодав.
Досада. Не то слово. Он повторил ее собственные мысли, но от этого сделалось тошно. Не хватало ей только жалости от бродячей шавки!
Доселе ее не трогали ничьи суждения, опричь батюшкиных. Но грядущая помолвка с княжичем Цикутой до того ее угнетала, что она подспудно кидалась на всех, от кого чуяла угрозу, порой мнимую. На мужика этого несчастного, разгромившего ларек со снедью, вызверилась. Волкодаву напрасно нагрубила. Как бешеная.
А бешеных отстреливают.
Пора взять себя в руки, припомнить, что она княжна, и соответствовать. Породистой не по чину брехаться с дворнягами.
Прошедшее полнолуние все еще не отпускало, и мысли оставались полузвериными, как подчас бывает на ветхую неделю.
– Ну, а я не сударь, – развел руками волкодав. – Позвольте представиться, Гармала Гуара, волкодав.
– Честь имею, – раздраженно откланялась Черва, пусть он того и не увидел. Но у него не иначе как язык чесался.
– Прошу, Ваше благородие, не сочтите за труд, – он дернул ушами и безошибочно шагнул следом за ней. След-в-след, будто зрячий. – Не припомните ли вы случаев пропажи жителей окрест?
Черва нечаянно погладила нагайку на поясе и милостиво снизошла до ответа.
– Я в Тенёту прибыла третьего дня по личному приглашению Великого князя Чернобурского, А сама родом из Сертени. И у нас сами собой пропадают единственно не в меру болтливые.
Волкодав оперся двумя руками о посох и склонил голову. Как почудилось Черве, пряча этим усмешку. Он смеет потешаться над ней?
– Коли так, прощения просим за покушение на драгоценное время Вашего благородия. Истину глаголят в народе об опричниках. С вами шутки плохи.
– С кем шутки плохи, с тем и остальное так себе! – раздался рядом звонкий голосок и с крыши соседнего терема вдруг кубарем свалился скоморох.
Разрисованный так, что черт лица не угадать, он поправил колпак, скрывающий волосы и дважды откланялся. На редкость глумливо. Утер сопливый нос свисающим до земли рукавом кафтана, сшитого из заплаток, и широко улыбнулся.
– Не-барышня и не-сударь, как славно, что удалось вас отыскать! – затараторил он, а Черве сдалось, что он их уже давно отыскал, судя по обращению. – Я покуда на крышах выступал, неясную суету на выселках заприметил. Каких стрельцов по пути встретил, тем сообщил. Но им же хоть кол на голове теши, ума палаты! Ответствовали, мол, гуляки бузят. Может и так, мне-то что, мое дело маленькое – предупредить. Да только кабы пожар не начался. Вы бы поглядели, что да как, да что к чему, а, милсдари?
У Червы к концу его речи затрещала голова. Словоблудов и пустобрехов она тоже не уважала. Но с опасениями циркача была согласная, проверить следовало.
Гармала дернул ухом и вскинул рыжие брови:
– Я тебя знаю?
Скоморох надулся, показал слепому волкодаву язык и, кривляясь, кренделями упер руки в боки.
– А кто ж меня не знает? Я ж Коленца, циркач и столичный вестник!
Это он? Черва изумленно приподняла брови. Знаменитый даже в их глухомани лицедей, акробат, жонглер, факир и фокусник представлялся ей… не таким сопливым. Тот перевел нетерпеливый взгляд завораживающих золотисто-карих глаз, опушенных густыми темными ресницами, с опричницы на волкодава, погруженных каждый в свои мысли. Запрыгал с ноги на ногу и вопросил невинно:
– Ждем морковкиного заговенья?
Черва поджала губы, вскинула подбородок и снисходительно кивнула:
– Веди!
Но волкодав вдруг дернулся, обернулся, взметнув полы черного плаща, угрожающе выставил посох с шипами и глухо зарычал, поднимая верхнюю губу.
Черва с Ганькой тревожно переглянулись и, не сговариваясь вооружились. Сами они опасности не чуяли, но, ясное дело, волкодав не стал бы дергаться по пустякам.
Черва стянула рукавицы, достала из-за спины лук, проверила пояс с метательными ножами, засапожники, пузырьки с ядом, пересчитала стрелы и покосилась на скомороха.
Ганька скинул кафтан, оставшись в портах да рубахе. Мороз пробрал до костей, но сдавалось ему, вскоре станет жарко. Из мешка за спиной со скарбом для выступлений вытащил кистени и бутыль самогона. Присосался к ней, набрал сивухи в рот (глотнув чуток для смелости) и плюнул на шипастые гири, пристегнутые к рукоятям цепями. Ловко махнул оружием над головой, собирая сивушными гирями пламя с ближайшего факела на перекрестке и раскрутил их сплошными огненными кольцами.
Черва не могла не признать его мастерство владения непростым оружием. Убедившись, что мальчишка сможет за себя постоять, прыгнула на бочку, подтянулась на стрехе и забралась на крышу, заняв удобную позицию для стрельбы. Прищурилась, вглядываясь вдаль рысьими глазами, и прислушалась.
Шерсть на загривке рыси вдруг встала дыбом, а уши и хвост поджались. Звериное чутье нашептывало о грядущей опасности, но Черва никак не могла определить, откуда та придет.
А потом сквозь музыку и смех с главной площади донесся медвежий рев. А следом крики и вой. По позвоночнику у Червы поползли ледяные мурашки, вороша волосы на темени, когда в распахнутые ворота крепостной стены с выселок вломилась обезумевшая толпа. Снося все на своем пути, как горная лавина.
– Бей в колокол, циркач! – во всю мощь легких завопила Черва, вскакивая в стойку и вскидывая лук. – Бей в колокол!
Ганька метнулся к звоннице на перекрестке, как ошпаренный. Он не понял, с чего опричница вдруг так страшно заорала, но в глазах у нее плескался такой животный ужас, что он нечаянно и сам заскулил. Воздух пронзил надрывный вопль колокола.
– Пожар! – возопил Ганька первое, что пришло в голову, с остервенением дергая за веревку. – Бейте в колокола, люди добрые, бейте в колокола! Пожар!
Музыка с визгом оборвалась. Одной звоннице вторила другая, третья и над столицей взвился тревожный бой колоколов. Смех стих. И стали слышны крики.
– Прочь с дороги, Могильник! – рявкнула Черва. – Убирайся! Идет толпа!
Геройствовать волкодав не стал и одним прыжком присоединился к Черве.
– От чего они бегут?! – вытаращился на людской вал Ганька, невесть как успевший тоже забраться на крышу.
– От бешеных! – Гармала ощерил клыки, прядая ушами и слепо озираясь по сторонам. – Я слышу, как у них в глотке клокочет пена!
Какие, побери их ламя, бешеные?! Смертельное звериное бешенство облегчается усыпляющей мертвой водой. А бешеница, разносимая берсерками, бесследно лечится живой водой. Времена, когда от укусов бешеных гибли целые города, остались в прошлом еще со Свержением Полозов!
В Тенёту вдруг влетел всадник. Серая в яблоках кобыла нещадно топтала всех на своем пути. На лице всадника сияли в ночи серебряные месяцы.
– Закрывайте ворота, драть вашу мать! – донесся до слуха Червы его сорванный голос. – И командуйте ими, прикажите остановиться!
В толпе вдруг образовалась проплешина, которую люди огибали, как вода камни. Спиной вперед в город пятился огнегорец, отличимый по косам цвета спекшейся крови. Перед собой он размахивал, словно пушинкой, огромным изогнутым бердышом, отгоняя четырех окружающих его бурых медведей.
Решетка на воротах нежданно упала, как ежели б кто попросту перерубил удерживающий ее трос. Черва скорчилась, будто это ее продырявило кольями толщиной в кулак. Невозможно, но ей почудился хруст ломающихся хребтов, ребер и размозженных черепов.
Но среди павших на беду оказался один из медведей. Решетка не закрылась до конца. И люди продолжали просачиваться, проползая под шильями, раздирая себя в клочья. Но благо уже не валили.
Толпа рассосалась среди улиц Тенёты. До слуха то тут, то там долетали окрики стрельцов и опричников, командующих отступление толпы. Воздух пропитал острый запах пота, крови и феромонов. Последних было так много, что под их общим приказом и Черве хотелось немедля замереть истуканом.
Но она заставила себя сдвинуться с места и помчаться по крышам вслед за Гармалой и Ганькой. Куда лез последний, ей было решительно невдомек. Вестимо, из-за безликости сказывалось отсутствие животного чутья на опасность.
До горца Черва добралась первая, недаром гончая. Отравленная чемерицей стрела просвистела в пяди[1] от его щеки, воткнувшись медведю перед ним в плечо. Горец обернулся, но вместо опричницы на крыше заметил бегущего к нему на подмогу могучего… скомороха от горшка два вершка.
[1] Пядь ~ 18 сантиметров.
Ганька обогнал прислушивающегося к схватке осторожного Гармалу, на бегу закрутился волчком и вмазал подожженные шипастые гири в морду крайнему медведине. Хотел выколоть глаз, но лишь разодрал ухо. Тот взревел яростно и махнул лапой с когтями-кинжалами.
Ганька отпрыгнул кульбитом и снова раскрутился, рисуя кистенями вокруг себя огненные узоры, аки факир на представлении. Особого урона зверю они не нанесут, но хоть отпугнут. В этом блаженном заблуждении Ганька пробыл недолго.
Пугаться эта мохнатая туша не пожелала. Медведь взревел, являя клычищи в полпяди, поднялся на задние лапы, став вдвое выше Ганьки, и с грохотом вновь опустился на землю. Сшиб факелы с цирковых кибиток по краям улицы на доски мостовой. И одним ударом с нежданной ловкостью зацепил когтем цепь кистеня. А Ганька не успел вовремя ослабить хватку. Ладони обожгло, когда рукоятки выдернуло из рук.
Время потянулось патокой. Ганька падал вслед за своим оружием под ноги зверю прямиком в занимающийся на мостовой пожар. Медведина вставал на дыбы, норовя одним движением размозжить ему голову. Ганька уже мысленно распрощался с получившейся какой-то до обидного бестолковой жизнью, как вдруг его с силой дернуло за шкирку прочь.
Выпущенным из катапульты снарядом он пролетел мимо спасшего его Гармалы. На то место, где была его голова и остался скомороший колпак, с таким усердием приземлилась лапища, что пробила доски. Следом опустился бердыш горца, блеснув дамасской сталью.
Медведь взревел, рухнув на отрубленную конечность, но тут в морду ему впечаталась палица, начисто снося челюсть. Ганька, разинув рот, проследил за шипастой гирей, вылетевшей на цепи из навершия посоха Гармалы. И вдруг ногой горца был грубо отпихнут прочь от схватки.
– Оборзел? Рви когти отсюда!
Вот это силища! Ганьке завсегда звериные феромоны были побоку, но сейчас команда была эдакой мощи, что проняла даже его. У него ажно пальцы зачесались, будто несуществующие когти пытались прорезаться. Чтоб было что рвать.
– Накоси выкуси, барин! – Ганька глумливо скорчился, опьянев от дерзости. И впрямь оборзел.
– Безликий? – сплюнул горец. Его зверская рожа притом могла бы потягаться с медвежьей.
– Безмозглый! – скабрезно огрызнулся Ганька, выхватил из пожара кистени и накинулся на последнего медведя.
Кувырнулся, уходя из-под когтистых лап, и замолотил огненными шипастыми гирями по морде, пока вдруг не был перехвачен крепкой рукой горца.
– Охолонись, вояка, он нам живой нужен.
Ганька согнал с глаз красную пелену горячки боя и со стоном уронил оружие в раскисший снег под ногами. Кажись, плечо вывихнул.
Над столицей продолжали надрывно звонить колокола и расцветало зарево нарождающегося пожара. Вокруг лежали подранные медведями тела и упокоенные стрельцами да опричниками безумцы, непослушные командам.
Над третьим, утыканным стрелами, аки еж иглами, зверем, стояла Черва, зажимая ладонями рот. Она попятилась, оторвала взгляд от его красных век и пены на черных губах и в ужасе от содеянного простонала:
– Это не медведи! Это одичавшие берсерки! Мы людей умертвили!
-8- Опоздание – не успение
Первый весенний месяц, ветхая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
Одолен едва не загнал Пеплицу, но все же не успел. Бешеные добрались до столицы раньше. Точно к началу праздника Весеннего Равноденствия. Точно к концу периода укрепления заразы в телах.
Одолен видел, что началось на выселках Тенёты. Больные с вытянутыми вперед руками бежали судорожно, дергано, как вертепные куклы на ниточках. Судороги у бешеных начинаются на третий день из-за раздражения от света, звуков и прикосновений.
Зараженных было всего с полдюжины, но пуще для мора и не нужно, коли лекарства нет. Они кинулись на толпу нечаянно, попросту испугавшись факелов и музыки. И принялись рвать всех без разбору. Толпа, обезумев, метнулась в город.
Откуда-то появились медведи. Быть может, тоже одичавшие берсерки. Из Холмогоров или другие, также принявшие в полнолуние для Свары белену, а потом испившие живой воды. Они плеснули масла в пожар людского ужаса, но им наперерез вышел горец с бердышом наперевес.
Одолен не стал останавливаться. Поздно. Ему отныне оставалось лишь попытаться спасти княжеские своры. В час беды народу нельзя лишаться вождей.
Он влетел в Тенёту, оседлав людской вал. Пеплица хрипела, топча ноги, руки, спины и головы, ляпая серую шкуру брызгами крови. Но Одолен беспощадно гнал ее вперед, лишь молясь Луноликой, чтоб верная кобыла не пала.
– Стоять! – скомандовали стрельцы, выстроившись в два ряда перед княжьим теремом с луками наизготовку.
– Прочь! – рявкнул Одолен так, что строй стрельцов распался надвое.
Богиня дорожит своими слугами и не дозволяет ими помыкать никому. Волхвы и княжьи команды нарушить могут, коли на то есть нужда, что им приказы сторожевых псов.
Пеплица перемахнула через ошалевших от команды волхва стрельцов и встала на дыбы у лестницы. Одолен спрыгнул на крыльцо, пролетел сени и застыл на пороге трапезной.
Столы и лавки были перевернуты. Блюда с яствами сверкали серебром и жиром на полу. Мед стекал по стенам смолой. Огонь в очаге кашлял искрами, потрескивали факелы, вынуждая тени корчиться в пляске. Рассыпавшиеся со столов свечи затухли в разлившемся воске, чудом не затеяв пожар.
Из дверей напротив доносились звуки боя.
Одолен пересек трапезную, готовясь волшбить. В сенях, ведущих в светлицу, на последнем издыхании чадили факелы, и зрачок у него расширился, делая мир четче и серее. В глаза сразу бросились кажущиеся черными пятна с железным духом крови, марающие неописуемой красы ковры и гобелены. В окна-бойницы затрезвонили колокола с улицы. Крики, медвежий рев и звон оружия стали громче, подстегивая, и Одолен ворвался в просторную светлицу.
Успеть ему дозволила лишь кошачья быстрота реакции, трижды скорее, чем у псовых. Медведь с занесенной для удара лапой дернулся и медленно повалился на бок с замороженным сердцем.
Зазорная волшба болью отозвалась во всем теле. Отныне придется неделями истязать себя обетами, очищаясь от греха смертоубийства. Волхвы призваны лечить, а не калечить.
Яломишта в богато изукрашенном сарафане, видать, Великая княгиня Чернобурская, закрывавшая собой дочерей от когтей одичавшего берсерка, кулем осела на пол. К мужу, с окровавленным мечом в руках лежащему в окружении тел медведей и обращенных берсерков, здоровущих, покрытых бурой шерстью и с полузвериными лапами. Над Великим князем, пачкая кафтан в лужах крови, склонился его младший брат, Цикута, трясущимися руками пытаясь откупорить пузырек… живой воды.
– Нет! – Одолен, похолодев, еле успел вышибить его из рук княжича. Пузырек упал и разбился, растекаясь лужицей с едва заметным лунным сиянием.
Княжич осоловело, словно плохо улавливал происходящее, проследил за ним. Моргнул, тряхнул головой… и в глотке его заклокотал рык. Он поднялся, покачиваясь от слабости и снизу-вверх вперился злыми желтыми глазами с вертикальным зрачком в Одолена.
– Ты на кого тявкаешь, рогатый?!
Но Одолен на него даже не глядел. Он смотрел на рваные раны Великого князя и молился, чтобы хватило сил, истощенных зазорной волшбой, исцелить их. Дернул себя за бороду, набираясь решимости, чтоб не посрамить богиню, и опустился на колени. Но был тотчас схвачен за ворот кожуха.
– Отчего не дал мне брата спасти, а? Живая вода вмиг бы раны затянула! – рявкнул княжич, встряхивая его. В шею его укололи лисьи когти.
– Пусти его, Цикута! – взмолилась княгиня, вцепившись в полы кафтана княжича. – Он же волхв! Коли не дал испить мужу моему воды целебной, стало быть, такова воля богини!
Одолен отрешился от творящегося в светлице. Не обращая внимания на удушающую хватку Цикуты, простер руки над ранами князя и про себя принялся читать молитву на затворение крови.
Говорят, кровь не водица. Брешут, видать. Ибо со слугами своими Луноликая делится силами повелевать водой. А ежели волхвы и крови приказывать могут, значит, и воды в ней немало.
Раны князя вскорости затянулись. Он застонал, но в себя покуда не пришел. Одолен, задумчиво прикрыв ладонью рот, буравил тяжелым взглядом оставшийся воспаленным шрам. От медвежьей челюсти.
– Надобно мертвой водой сбрызнуть! – со слезами в голосе воскликнула княгиня.
Мертвая вода очищала раны от заразы и воспаления. Ею чаще не поили, а окропляли. Но Одолен вспомнил свои подозрения о порче на живой воде. И о том, как вообще можно осквернить воду, что сама изгоняла любую порчу.
Ежели его догадки верны, то осквернена и мертвая вода. Ведь настояны они на одной основе. Это были лишь догадки, и их следовало проверить, но не на князьях же. Да и…
– Мертвая вода от бешеницы не поможет.
– Что же тогда поможет, коли не целебные воды? – из глаз княгини потекли-таки слезы.
– То же, что и при заурядном отравлении беленой. Щелок снимет жар и притупит раздражение от света, звуков и прикосновений. Посему разводите золу, Ваша светлость, – Одолен провел рукой по лицу, гадая, как еще извернуться. – Но это не вылечит заразу. Лишь облегчит ее ход. Надобно измыслить, как не дать бешеным ее разносить.
В светлице повисло молчание, нарушаемое тихими всхлипами княгини и юных княжон.
– Также, как и берсеркам, – промолвил Цикута.
Одолен проследил за его взглядом и уставился на кожаные намордники, оплетающие наузами нижнюю челюсть могучих воинов. Намордники, вынуждающие их слушаться любого приказа своего хозяина.
– Окстись, Цикута! – княгиня, всхлипывая, суеверно осенила себя треуглуном. – Никак не можно одевать князя в намордник! Ты запрешь в нем альфу, вожака, вождя! Кто же станет командовать княжеством?
– Ты, – жестко отрубил Цикута. – В лихие времена и с бабой на троне смирялись.
Прозвучало это непозволительно грубо, но чего еще ждать от человека, ради спасения брата бросающего на растерзание зверя женщину и детей. Впрочем, Цикута был логичен, ведь княжеству нужнее князь. Но до чего же жестока его логичность. Хотя не Одолену его судить.
– Я? – растерялась княгиня.
– Не я же, прозванный в народе «омежкой-омежником», – огрызнулся на ее недогадливость Цикута.
Но вопросы престолонаследия могли и подождать. Одолен поднялся, скинул ненужный кожух, отер со лба пот и оглядел разгромленную светлицу.
– Что здесь произошло?
– Берсерки одичали при смене караула, – помедлив, ответил ему Цикута. – Сорвали намордники и кинулись на пришедших их сменить.
Ясно. Те, что стояли в карауле первыми, окончив смену, наглотались живой воды, оборотились зверьми и кинулись на только заступивших в караул. Беда. Сколько еще берсерков в княжествах сегодня приняли белену, охраняя народ от дебоширов, разгулявшихся в праздник Равноденствия? Не зная, что отныне сами стали самой страшной опасностью.
В светлицу ввалились заляпанные сажей и кровью стрельцы.
– Пожар! Ваша светло… – лица у них вытянулись лошадиными мордами.
Да, беда пришла, откуда не ждали. Защищая княжий терем от прущих с выселок бешеных и обезумевшей толпы, стрельцы проморгали опасность изнутри.
Княгиня беспомощно обернулась к Цикуте. Видно, что ничего толкового ждать от нее не следовало. Цикута выбранился, куда грязнее, чем позволял себе Одолен, и исподлобья уставился на стрельцов. Уже зная, как воспримут служивые приказы омеги. Точнее, не воспримут.
– Трубите тревогу! Выстройте цепочку передачи воды из Сумере́чки. И, коли требуется, подвозите воду на дровнях. Коней можете взять из княжеской конюшни, дозволяю! Перво-наперво тушите дома. Мостовые заснежены, не сгорят, даром что истлеют.
– Э-э, – стрелец неуверенно покосился на не подающего признаков жизни Великого князя.
– Выполняй! – скомандовал Одолен. Стрельца как ветром сдуло.
Цикута так скривился, что Одолен сразу понял – должную благодарность за помощь он не дождется. Княжич перевел взгляд на второго стрельца.
– Что еще?
– На нас напали, Ваша милость. С выселок. Бешеные. Мы закрыли ворота в город, а с крепостной стены расстреляли зараженных.
Одолен прикрыл глаза. Бешеных было всего с полдюжины. Выцепить их в толпе не легче, чем иголку в стоге сена. Страшно подумать, сколько безвинных там сейчас полегло от шальной стрелы.
– В пределах городских стен толпу угомонили судари опричники. Но теперича у нас полстолицы покусанных, то бишь с бешеницей. И все, как один, ломятся к волхвам, живую воду спрашивают. Того и гляди, до воровства и разорения докатятся! Что прикажете, Ваша милость?
Цикута сокрушенно уронил голову и потер кистями глаза.
– Казна не потянет такой долг перед волхвами, но делать нечего. Извести волхвов, пусть раздают живую воду за так. Им потом казна возместит…
– Нет! – снова рявкнул Одолен, холодея. – Нельзя! Никому не давайте ни живой, ни мертвой воды! Она отравлена! От нее отныне дичают!
Снова повисло молчание. Стрелец с ужасом от осознания произошедшего вытаращился на туши медведей, усеивающих светлицу. Княгиня прижала к себе княжон и тихо заплакала. Цикута на каблуках развернулся к Одолену, недобро прищурившись.
– Что вы сотворили с целебными водами, рогатые? – с обманчивой лаской поинтересовался княжич, играя желваками. Но не дал Одолену оправдаться, махнув рукой, приказывая молчать. И снова развернулся к стрельцу. – Разгоните народ. Велите им промываться золой. У волхвов выставите караул. И немедля разошлите соколов во все концы света! С черной вестью, что отныне целебные воды отравлены и вызывают одичание. А по миру идет бешеница. И отыщите наших гостей! Коли они еще живы, дай-то бог. Созываем вече.
-9- Вече
Первый весенний месяц, ветхая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
Над столицей одиноко бил вечевой колокол. Протяжный, тоскливый звук.
Колокола на звонницах смолкли. То тут, то там раздавался чей-то плач. По улицам татями бродили люди, в телах на мостовых пытаясь отыскать, и мечтая при этом не найти, родичей.
Мимо вышагивали полки стрельцов. Опричники отлавливали пострадавших и раздевали, выискивая укусы.
Зараженных под конвоем препровождали в нарочно оборудованный для них странноприимный дом. То бишь богадельню, где волхвы и знахари заживляли их раны и промывали желудки раствором золы.
В купеческой слободе дымились избы и лавки. Те, пожар в которых удалось остановить. В воздухе повисла удушающая вонь гари и спекшейся крови, как неделю назад в Холмогорах.
Ночь кончилась, и на востоке розовеющей кромкой неба заявляла о себе заря. Над выселками, по сей час отрезанными решеткой ворот, кружило воронье, оглашая округу хриплым граем. О судьбе местных жителей оставалось лишь гадать. Разведку туда покуда не пускали. Боялись.
Одолен глядел на полуразрушенный город через оконце-продух, пока в горнице собирались пережившие эту ночь князья со сворами бояр и дворян, созванные на вече. Откуда-то приволокли уцелевший стол, за которым столпились вожаки стай.
Во главе стола – Великая княгиня Чернобурская и Цикута. Оба не успевшие (или нарочно не пожелавшие) переменить платья, изгвазданные чужой кровью.
Подле них (отчего у ирбиса Одолена чесались клыки), князь Ревень Серысь. Почерневший от горя. Трое из шести его сыновей, да с первенцем в придачу, были укушены берсерками-медведями, испили живой воды и одичали. Одного в горячке боя зарубили свои же. Двое пропали в переполохе. На их поиски отправили ищеек из опричников.
Напротив Серыся о стол опирался пудовыми кулаками князь Бурый. Косматый, по глаза заросший бородой берендей выглядел, как лиходей с Тракта. Но куксился, как нашкодившее дитя. Его угнетала мнимая вина за произошедшее, хотя, разумеется, к одичанию берсерков он имел самое последнее отношение.
Следом расположились гости с юга, из Зареволесского княжества. Боярин от рыжих арысей, княгиня Рыжелисиц и Великий князь Сероволк, у которого тоже кого-то из родичей прибрала бешеница.
Напротив них – гости с востока, с Огнедышащих гор. Князь Барибал от черных берендеев и тот краснокосый воин с бердышом, что вышел сражаться против одичавших на выселках. По имени Бронец, из красных волколаков. Оказавшийся мало того, что волкодавом – охотником на чудищ, так еще и думским боярином.
Его прожигала уничижительным взглядом стоящая навытяжку у стены Червика. При виде живой-здоровой сестрицы у Одолена отлегло от сердца. Он не вынес бы, кабы она снова пострадала из-за него, из-за того, что на сей раз он не успел предупредить князей о болезни вовремя.
И что между ней и горцем могло произойти? Они с еще одним волкодавом, Гармалой Гуарой, притащили в палаты покоцанного, но живого одичавшего берсерка. С ним сейчас мучались волхвы, ведуны, знахари, наузники и охотники на чудищ. Пытались вернуть человеческий облик. Как сдавалось Одолену, тщетно.
– Что значит целебные воды запаршивели? – рыкнул Великий князь Сероволк.
Цикута махнул рукой на Одолена, предлагая ему высказаться.
– У меня нет подтверждений насчет мертвой воды, – откликнулся Одолен, отходя от окна к столу. – Но живая вода отныне вызывает одичание.
– Зверьми нас делает наша мать-Луна! – звенящим от напряжения голосом напомнила княгиня Рыжелисиц, с растрепавшимися под кокошником огненными косами. – Неужто ты, ее слуга, обвиняешь ее в постигшем нас несчастье? Чем же мы так прогневали Луноликую, ежели она насылает на нас такую кару?
В горнице поднялся шум, и Одолен поспешно выкрикнул:
– Наша богиня не лишала нас своей милости! – дождавшись, когда взгляды присутствующих вновь оборотятся к нему, продолжил тише и весомее. – Целебные воды испорчены.
Теперь повисло молчание, и стали слышны потрескивания лучин в светцах.
– Сиречь в Подлунный мир вернулись ворожеи? – прохрипел Ревень Серысь, не поднимая взгляда от стола. – И кто ж из них? Коли Жабалаков извели еще со Свержением Полозов, а Тилацинов[1] да Варрахов[2] при Чистовой переписи?
[1] Тилацины – истребленный клан волколаков-ворожеев. [В реальности тилацин – сумчатый тасманийский волк, истребленный человеком в 1930-х годах].
[2] Варрахи – истребленный клан яломишт-ворожеев. [В реальности варрах – фолклендская лисица (иногда неверно именуемая фолклендским волком), истребленная человеком к концу XIX века].
– На это у меня ответа нет, – Одолен со вздохом покосился на слепого волкодава, опирающегося на посох с шипастым навершием подле Червики. – Что думаете, сударь Гармала? Вы, по слухам, встречали на пути своем порчи.
– То слухи, сударь Одолен, – качнул головой Гармала и скупо улыбнулся, уловив изумление волхва. – О, не удивляйтесь, откуда я знаю вас. Я слушал как-то ваши сказки, а память на голоса, истинно глаголю, у меня отменная. Так вот, сударь Одолен, на своем пути встречал я лишь сглазы да мороки, оставшиеся с прошлых веков. И слава богам, – он осенил себя треуглуном. – Ведь они гораздо слабее порчи. А порча, хоть и самая могучая ворожба, но и самая скоротечная. Ибо погибает вместе со смертью ворожея, наложившего ее.
– Но это не опровержение того, что ныне мог явиться новый ворожей, а не оставшийся «с прошлых веков», – заметил Одолен.
– Нисколько, – согласился с ним Гармала. – Однако, посмею отметить, что в эдаком случае мне было бы о том известно. Ведь я слышу ложь и тайны.
– Не многовато ли вы на себя взваливаете? – недобро оскалился Одолен.
– Нисколько, – со скупой улыбкой повторил Гармала.
– Кончайте гавкаться, – со свойственным горцам невежеством влез в склоку Бронец, волкодав с бердышом, стоящий за столом по правую руку от Одолена.
В зычном, ровном голосе было столько нежданной для заурядного думского боярина мощи, что посыл прозвучал почти командой. Эдак ему прямая дорога в князья!
Одолен цепко оглядел Бронца. Нечто в этом горце его смущало. Он был великоват для волколака, но до берендея не дотягивал. Чуть выше Одолена и шире в плечах, он стоял, расставив ноги и сложив на груди руки. Обманчиво-расслабленная, устойчивая поза.
Он был в куяке – пластинчатом доспехе из вываренной кожи. Один такой, прибывший на праздник доспешным. Должно быть, вера в лучшее – не его конек.
Волосы у него, как и у князя Барибала, были убраны на горский манер. Выбритые на висках и затылке, они спускались до лопаток десятком сложных тонких кос. А на лице его, словно топором рубленном, посверкивали еле заметные, но явно золотые, кольца. Одно в брови, две в носу, по три в ушах и еще одно в нижней губе.
Есть же варвары!
– Я подмешал живую воду в «Злонедрем», снадобье наше, волкодавское. Никаких следов ворожбы на ней нет. Ты уж не обессудь, сударь Одолен, – склонился он, положа руку на сердце.
– Значит, порча лежит на основе, на коей целебные воды настаивают! – Одолен не собирался сдаваться.
– То бишь на той, о коей единственно волхвам известно? – прищурился Цикута.
Клыки у Одолена вылезли вмиг, в горле заклокотало. На плечо ему легла широкая ладонь.
– Охолонись, – упредил Бронец и поднял неприветливый взгляд на Цикуту. – А ты, княжич, уж будь поразборчивей в словах, душевно прошу. Али не знаешь, что треуглуны на лицах волхвов – те же ошейники, не дающие своевольничать? Не могут волхвы обеты свои нарушить и предать свою богиню. Они от зазорной волшбы своей едва не издыхают. А уж отравить целебные воды, чтоб народ зверьми сделать, у них и вовсе рука б не поднялась.
– А коли есть в том сомнения, пусть сударь Гармала их развеет! – злобно процедил Одолен. – Скомандуйте ему говорить вам правду о том, что услышит. И пусть послушает мое сердце на наличие лжи в моих словах о том, что волхвы такое злодеяние свершить не могли.
– Убедительно, – нехотя, но с уважением протянул Сероволк. И веско продолжил. – Но ежели воды запаршивели не из-за вашего племени, а, боже упаси, из-за ворожеев, то отчего вызывается одичание? Правильно сударыня Рыжелисиц сказала, зверьми нас делает наша мать-Луна. От нашей неудельности, пьянства и людоедства. Что же, по-вашему, ворожеи сивухи в живую воду плеснули? – неловкая шутка вызвала невеселые смешки. – Али живая вода на ворожейских костях настояна, и оттого богиня на нас и прогневалась?
Все снова заусмехались, а у Одолена язык прилип к небу, вынуждая молчать. Правде, сказанной в шутку, никто не поверит.
– Чудно́ это, – прогудел молчавший доселе князь Бурый. – Якобы нас ополчают супротив наших опор: Луноликой, волхвов… берсерков.
– Полозецкие, небось, происки! – сплюнул князь Барибал. – Сызнова своего Горына-Триглава возвеличить пытаются! Стало быть, средь них ворожеев искать и надобно!
– Не о том думаем, государи, – тихо промолвила Великая княгиня Чернобурская. Все, нахмурившись обернулись к убитой горем женщине. – Весть об отравленных водах купно с командой о запрете на ее распивание уже разнеслась на сокольих крыльях по городам и весям наших земель. Дичать вскоре перестанут. А порчи и иже с ними – дела волкодавов и не нам в них влезать. Нам же с вами перво-наперво потребно измыслить, как бешеницу в узде сдержать, да народ в уме-разуме сберечь.
– И то верно, – Сероволк утер вспотевший лоб. – Есть у кого какие мысли по сему поводу?
Мыслей было много. Даром что все, как одна, зело кровожадные. Когда стало ясно, что ничего толковей «изведения всех заразных» выдумано не будет, Цикута дал знак служке. Дверь открылась и в горницу на кресле внесли Великого князя Чернобурского.
В кожаном наузе-наморднике, оплетающем нижнюю челюсть.
Вой поднялся, как на псарне.
– А ну, ша! – гаркнул Чернобурский, манерами не отличаясь от его младшего брата. – Раскудахтались, мочи нет! А заместо гавканья лучше б возблагодарили брата моего! Он в отличие от вас, узколобых, годящий способ выдумал, как бешеным отныне жить безвредно!
– Это ты так считаешь, аль надоумил кто? – рявкнул Сероволк. – Кто тебе теперь команды отдает, а? Кто твоими устами говорит? Братец твой, омежка-выродок? Трон решил к рукам прибрать, да, плюгавец?
Цикуту затрясло.
– Оставьте его, изверги! – вскрикнула княгиня Чернобурская. – Я намордник на Его светлость надела, я! Да только не приказывала ничего, окромя чтоб на людей не кидался! Клянусь!
– Истину глаголит! – повысил голос Гармала.
– Стервятины! – оскалился Сероволк. – Весь народ цепными псами удумали сделать?
– Не ярись, родимый, – княгиня Рыжелисиц осторожно накрыла его руку своей. – Воистину недурственный ведь способ. И заразу застопорим, и народ в рассудке сохраним. А засим волкодавы и с целебными водами разберутся. Верно я говорю, милсдари? – она с отчаянной надеждой воззрилась на охотников на чудищ.
– Я поищу следы ворожбы, – склонил голову Гармала. – Может и люди окрест пропадают неспроста.
– А я погощу у Полозов, в Барханном княжестве, – ответствовал Бронец. – Выясню, не готовятся ли они свергнуть наше троебожие. Заодно и Жальники навещу, вдруг да оттуда они какую свою гадскую ворожбу выпустили.
Одолен тоже не собирался сидеть, сложа руки. Он не позволит наводить поклеп и клевету на богиню. Найдет свидетельства ворожбы. Зацепок у него покуда нет, но начать можно и с истоков.
Силу свою ворожеи издавна от предков получали. Проходили обряд раскрытия сил на могилах почивших родичей. А, значит, прямая дорога Одолену в курганы. В Бездонные омуты и Солончаки.
Чудно́ было решать что-то самому, без указки богини.
– Темные времена настали, – слово вдруг взял Ревень Серысь, отрывая Одолена от размышлений. – Как никогда нам сплоченность надобна. А что может быть плотнее кровных скреп да родственных уз? Так позволь же предложить тебе укрепить наши стаи, светлейший!
Краем глаза Одолен уловил, как Червика нечаянно дернулась.
-10- Пропащие
Первый весенний месяц, межевая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
Ганьке снова снился он. Мужчина, чье лицо при пробуждении она, как ни силилась, не могла припомнить, протягивал ей руку. И ежели от чужих загребущих конечностей она завсегда шарахалась, то к этой руке (стыд и позор!) еженощно ластилась.
Она (чуть не помирая от смущения) уговаривала себя, что это Цикута. Но сердцем чуяла – не он. Просто ужасно похож. Да и волосы длиннее, светлее, а на концах и вовсе белые. У Ганьки почти такие, только без белого.
После этих снов она просыпалась в поту и сладкой истоме. И тотчас кидалась плескаться в кадке, смывая грешные дремы. Чрезмерно похожие на предвестников явления Истинной пары.
Какого рожна ей снится подобное?! Истинные, то бишь предназначенные друг другу судьбой по благословению богов, пары бывают только среди полноценных, здоровых оборотней. А она выродок-безликая, да к тому же переодетая мальчуганом. Какой развратник на нее польстился? Тьфу, срам!
Ганька опрокинула на себя ушат студеной воды, приходя в чувство. Вылез из кадки, растираясь для сугреву, и споро оделся в платье служки.
В окошко заглядывали утренние сизые сумерки. В небе кружили вороны, которых за неделю с кровавого праздника Равноденствия прибавилось, и пушистые хлопья снега, словно голубиные перья. Завораживающая черно-белая кутерьма.
Ни свет, ни заря Ганька встал, готовясь караулить Гармалу. Он и допрежь-то бока не отлеживал, вскакивал на рассвете. Кто рано встает, тому бог подает! Но сударь волкодав изволил подниматься еще раньше. Может он вообще не спит? Как в народе говорится, зло не дремлет!
Однако насчет «зла» Ганька все же был не уверен. За неделю в услужении он выяснил, что волкодав был двойственным. Слепым, но цепким, молчаливым, но в беседах занудным, отстраненным, но участливым, осторожным, но жертвенным. Чудны́м. Но страшно рядом с ним не было.
Но Ганька по собственному примеру знал, сколь обманчива бывает внешность. И не доверял своим ощущениям, ведь из-за отсутствия зверя внутри, опасность он мог попросту не почуять. И не забывал, за что этот «участливый и жертвенный» человек получил прозвище Могильник. И держал в уме донесения Потешной своры о пропадающих в округе людях. Как подозревал Цикута, из-за ворожбы.
Ганька поначалу в ворожбу не верил. Но потом случились бешеные, дикие и вече, которое он подслушивал и подглядывал через тайный лаз. И вмиг уверовал.
Сперва Ганька не разумел, отчего Цикута именно Гармалу в ворожбе подозревает. А потом понял: лучше всего скрыть свою ворожбу сможет только охотник на ворожеев! На него ж никто не подумает!
А о пропадающих людях Гармала как узнал? Они ж пропадать начали вот только-только. Считай, как он прибыл, так и начали. О том даже Ганьке известно не было, кладезю новостей. А вот так и узнал, потому как сам пропажу и подстроил. А сообщил Гармала об этом нарочно, чтоб подозрения-то от себя и отвести!
Однако, покуда все это было пустыми домыслами. А Ганька по себе знал, как они опасны. Из-за беспочвенных обвинений на кострах пожгли больше невинных, чем здоровых в разгул язвенника. Посему с выводами он не спешил.
Как по его, так на ворожею гораздо похожее Червика, невесть как уродившаяся черной арысью. Вот у той, что язык гадкий, что взгляд злобный. А недаром ворожеям языки да глаза вырывали да выкалывали. В них вся их поганая сила морочить и сглазить.
И вовсе тут ни при чем помолвка Червики с Цикутой!
За пространными думами Ганька добрел до покоев Гармалы. Руки-ноги чесались повыделывать кренделя, но сейчас он изображал заурядного мальчика на побегушках. От эдакого вынужденного застоя Ганька изнывал и чах.
Хотя быть может причина грусти-печали в регулах. Они вынуждали мазаться мужицким зельем чаще и гуще, чтоб отбить кровяной дух. Чудо еще, что идут они на новолуния, когда у оборотней звериное чутье напрочь отбивает. Но все равно приходилось затыкаться тряпьем и ходить враскорячку. Тяжко быть девкой, никому не пожелаешь!
Княжий терем опустел и стал еще мрачнее. Гости разъехались по своим княжествам, закрывать границы, города и веси, чтоб не дать пробраться бешеным. Остались лишь Серыси, готовить свадебку.
Простого люда тоже поубавилось. Кого загрызли, кто в домах заперся, боясь нос на улицу казать. А среди оставшихся каждый пятый был в наузе-наморднике. Жуть какое угнетающее зрелище.
Как-то незаметно факелы в сенях сменились лучинками, а окрики – шепотками. Зараженные хоть и промывались щелоком, а все одно от яркого света и громких звуков раздражались. Вот и перестраивался привычный уклад.
Ганьке тут и допрежь было душно, но нынче и вовсе невмоготу. И с каждым днем он все сильней скучал по просторам бродячей жизни. Посему, как только Гармала вплотную занялся поисками пропавших людей, Ганька с готовностью напросился к нему в помощники. Так и из терема сбегал, и за волкодавом следил.
Не успел Ганька постучать, а из-за двери донеслось дозволение войти. Слух у Гармалы был и впрямь отменный. Ганька его застал собирающимся и споро подлетел на подмогу, подавая плащ, посох и сумку.
Ганька уже знал, что Гармала и сам ловко в быту справляется. Как тот пояснял, попросту для каждой вещи свое место отводит и его запоминает. Оттого в покоях его завсегда был порядок.
– Вызнал я вчера, что вы просили, – похвастался Ганька, еле удержавшись от привычного вежливого обращения.
Гармала строго-настрого запрещал кликать его «сударем», «барином» и «хозяином». Чудной.
– Шустро, – скупо похвалил волкодав, вытряхивая из-под плаща волосы. Длинные. Рыжие. Белые на концах.
А сон не в руку ли был, случаем? Ганька задумчиво вытянул губы трубочкой и поделился:
– Окрест трактира искать надо. Ну, который «Брехливый хмелевар», что у каждого города на Тракте. Там пары заезжих недосчитались. Теперь-то видите какой я дюже полезный? Возьмете меня с собой?
– Не вижу, – Гармала печально обернулся.
– Ой! – Ганька поперхнулся, бухнулся на колени, осеняя себя треуглунами, и крамольно заголосил. – Ой, не вели казнить, вели миловать!
На скудном на эмоции лице волкодава расцвела скупая улыбка. Ему нравилось подлавливать людей на таких вот оговорках. Подленькая потеха, но веселая. Ганька скоморохом тоже к словам цеплялся, хихикая над попытками его жертв выкрутиться из его смысловых ловушек.
Наконец Гармала вздохнул и нехотя мотнул головой, позволяя-таки сопроводить его. Вышел, стуча посохом, сунул руку в поясную суму и задумчиво принялся крутить в тонких пальцах три кубика игральных костей.
– Чего советуют? – полюбопытствовал Ганька.
Ведунам он не верил. Насмотрелся в цирке на этих шарлатанов, что через линии на ладонях, стеклянные шары, колоды карт или, вот, игральные кости, будущее предсказывали. Но про Могильника судачили, что он и впрямь слепыми глазами в будущее зрит.
– Советуют не распахивать душу перед незнакомцами, – с полуулыбкой откликнулся Гармала, а Ганька поежился.
А вдруг он всамделишный пророк? И знает, что Ганьку подослали следить за ним? Потому так легко и согласился его с собой взять, чтоб прикопать под каким-нибудь кустом!
– А в Равноденствие что предсказывали? – невинно хлопнул глазами Ганька, дрожь в голосе выдавая за благоговение.
– Исполнение желаний, – пробормотал Гармала.
«Чьих?!» – так и просилось на язык, но Ганька сдержался. И на всякий случай отстал на пару шагов. Чтоб посохом было не дотянуться. Хотя опасности от волкодава по-прежнему не чуял. Напротив, рядом с ним было чудо как спокойно.
Они вышли в город. Следы побоища еще были заметны, но в глаза уже не бросались. Погоревшую купеческую слободу потихоньку отстраивали. Мостовую переложили. Тела убрали.
Но с городом произошло то же, что и княжьим теремом. Звуки стали глуше. Свет в окнах вечерами не горел, а еле тлел. Пахло кровью и травами. Болезнью. И треуглунов на перекрестках, помечающих захоронения заложных покойников, прибавилось.
Люди ходили татями, испуганно озираясь. Боялись встретить бешеных. Боялись встретить опричников. Боялись собственной тени.
Но беда не приходит одна. На капищах, что стояли по всей столице в каждой слободе, стрельцы разнимали свары. Кто-то пытался осквернить идол Луноликой. Им наперерез кидались безумцы, собирающиеся принести богине кровавые жертвы. В народе явно назревал раскол на почве веры.
В паре изб двери и окна были заляпаны красной краской. Знак, что здесь живут берсерки или волхвы. Им, после вести о запаршивевших целебных водах, резко стали не рады.
Опоры мира рушились, грозя вскорости подломиться и похоронить под собой привычный уклад. Грозя войной.
На воротах Гармала откинул полы плаща, являя стрельцам цветок аконита, вышитый на зеленом кафтане. Сторожевые псы распахнули калитку, и следом за волкодавом шмыгнул Ганька, еле удержавшийся, чтоб не соскабрезничать «пришла беда, открывай ворота». Смеяться сейчас было бы кощунством.
Ибо от выселок мало что осталось. Тут новость о запрете живой воды пришла слишком поздно. Среди бедняков она мало у кого водилась. Но ее много и не надо.
За одичавшими в погоню выслали полк стрельцов из ищеек и гончих, и всех волкодавов, что были на празднике, опричь Гармалы и Бронца. То бишь пятерых.
С бешеными, оставшимися в человеческом обличье, было сложнее. Намордников на эдакую ораву попросту не хватало. Плетут-то их только княжьи наузники, не дашь же каждому встречному-поперечному секрет узлов, подавляющих чужую волю. А имеющиеся раздавали перво-наперво боярам да дворянам. Хотя вот уж кому проредить свои ряды от больных (на голову, ага) не помешало бы!
Посему с бешеными жители выселок разбирались своими силами. Кто-то по-простому, избавляя от страданий раз и навсегда. Кто-то надеялся на чудо, ждал, пока живая вода станет прежней, а до тех пор запирал зараженного в подполе. Без лечения от бешеницы гибнут так же, как и от обычного бешенства, дней за десять. По подсчетам Ганьки, у половины таких «чудотворцев» в подполах уже лежали бездыханные тела.
Ну, а кто-то пытался лечить. Как советовали княжьи знахари, раствором золы. Только вот у бешеных боязнь воды жуткая. Как света и звуков, только сильнее. Челюсти сводит – не разжать. От сухости и жажды слюна через пару дней в пену и превращается. И не прикажешь им сказать «а!», намордников-то нет, не послушаются.
Вот и изгаляются эти «лекари», кто во что горазд. Кто силой челюсти бешеному разжимает, и дай-то бог, ежели сам при этом о клыки не оцарапается. Кто какие приспособления… приспосабливает. Те же намордники. Собачьи.
Голь на выдумку хитра. Упаси боже.
Ганька приметил одного такого, пристегнутого цепью к будке. Он бился в судорогах, натягивая ошейник, стирая кожу на шее до крови, и капал желтоватой пеной с губ.
Гармала постоял немного, бесстрастно вслушиваясь в хрипы и визги, дернул ухом и отправился дальше. Ганька за ним, но тут из покосившихся дверей избы вылетела баба. Босая, в одной рубахе до пят, видать, только глаза продрала.
– Сударь волкодав! Помилуйте-поможите! – слезно заголосила она. – Знамо, волкодавам плата за услуги потребна, но я все отдам, что осталось, токмо не пройдите мимо! Не дайте грех на душу взять, мужа родненького погубить! Умертвите это чудище треклятое!
И, бухнувшись в снег, на коленях поползла к Гармале. Целовать сапоги. Но не успела. Только протянула руки к изношенной выделанной коже, заляпанной раскисшей грязью, как по ним хлестко стукнул посох. Она заскулила от боли, а Гармала хлестнул ее еще и по ногам и резко велел:
– Плата вперед! Неси!
Баба запричитала что-то хвалебное и кинулась в дом. А Гармала широким шагом направился к бешеному.
– Подсобляй, коли вызвался, помощничек, – уже привычно ровно наказал он, и Ганька послушно метнулся к нему. – Придержи его голову. За ремень намордника, чтоб не куснул ненароком.
Ганька примерился, гадая, как незрячий волкодав узнал, что на бешеном намордник, и ловко ухватил голову зараженного, прижимая к себе, чтоб не дергался. Гармала коротко размахнулся и ударил посохом по его шее. Безошибочно перебив яремную вену. Бешеный захрипел, дернулся и затих.
Из дома, путаясь в подоле, спотыкаясь в великоватых, наверняка мужниных, валенках, вышла баба, держа руки перед собой «лодочкой». Увидела тело… и улыбнулась. Светло, широко. Как юродивая.
– Благодарствую, барин! – заголосила она и снова бухнулась на колени. – По гроб жизни теперича должна вам буду! Вот, берите все, что есть! Чем богаты, как говорится! Берите!
В руках у нее были медяшки, деревянные кольца с серьгами и соломенная кукла. Но Гармала того не видел. Он накрыл руки юродивой своими, сжимая в кулаки, чтоб она ни медяшки не растеряла, и жестко велел:
– Схорони мужа по-человечески.
Развернулся и широким шагом пошел прочь. Ганька поспешил следом, а, обернувшись, заметил, как баба осеняет спину удаляющегося волкодава треуглуном. Все-таки в людях за лета бродячей жизни Ганька неплохо научился разбираться. Не подвели его наблюдения. Жуткий охотник на выродков по прозвищу Могильник, несмотря на осторожность и отстраненность, оставался участливым и жертвенным. Чудной. А на ворожея, из которых злоба с рождения прет, не тянет.
Они прошли мимо избы, где две недели назад завелся меша. Дверь в ней протяжно скрипела на ветру, держась на одной петле. Изба была пустой, аки скорлупа от выеденного яйца. Ежели мешу не успели изгнать до Равноденствия, то он перебрался в жилище полюднее.
Выселки кончились, и потянулись заснеженные поля с сидящими на страже громадными таласымами: борзыми псами и степными котами. Ганьке с тревогой подумалось, что с нынешними огрызками былого населения выселок, не хватит человек на посевную. Эдак столицу к осени ждет голод.
Вдали темнела громада голубого елового бора. Небо затягивали сизые облака. Из них, аки перья из перины, сыпались большие, редкие, неторопливые снежинки. Солнце висело бледное и холодное. Весна в этом году канителилась.
На горизонте вдруг появилось черное клубящееся облако.
– Чего это там? – Ганька приложил ладони козырьком к глазам.
– Где? – встрепенулся Гармала.
Ганька махнул было рукой, но вовремя спохватился. Опять он свои шуточки травит! Волкодав развеселился, довольный, что ему снова удалось подловить помощника. Показав ему язык, Ганька описал странное облако. Гармала дернул ухом.
– Это воронье, – отмахнулся он.
Ганька завистливо вздохнул. Хриплый грай, напоминающий (глаза нечаянно скосились на волкодава) о могильниках, он услыхал лишь через версту.
– Шумно там, – протянул вдруг Гармала, как бы невзначай поудобней перехватывая шипастый посох.
Ганька опять ничего не услышал, но прикинул расстояние и поежился:
– Там капище. Заброшенное. Древнее, еще навроде из идола Горына-Триглава переделанное в троебожие.
Гармала кивнул, принимая к сведению, и безмятежно поинтересовался:
– Кистени при тебе?
Так его растак! Догадался-таки, что помощничек его, это Коленца, с которым они медведин колошматили! Не то, чтоб это было секретом, бумаги Цикута на всякий случай подтасовал, и теперь Коленца взаправду приписан к княжьему терему служкой.
Но все же Ганька полагал себя лицедеем получше. Так скоро его еще никто раскусить не мог. А ведь он даже голос менял, когда Коленца изображал, делал его выше и тоньше. Обидно!
Вместо ответа от подпрыгнул, и под тулупом задорно забренчало.
Еще через версту, наконец, показалось капище. Народу вокруг и впрямь толпилось многовато. Пара дюжин. Гомон голосов перемежался размеренным стуком.
Поравнявшись с толпой, Ганька, благоразумно не сбавляя шага, вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее за широкими спинами селян. Разглядел. Замер, булькнув завтраком. Поймал мрачный, возбужденный взгляд тетки с окровавленным молотком, которую две недели назад видел с гусем подмышкой. Сглотнул завтрак. Отвернулся и ломано, как вертепная кукла на ниточках, пошел дальше.
Походя уцепил волкодава, положив ему ладонь на руку, сжимающую посох. Гармала зарычал, когда ощутил на своих пальцах безумное сердцебиение Ганьки. А Ганька запоздало вспомнил, что забыл надеть варежки. Все руки теперь в цыпках от холода будут.
– Что они делают? – в глотке Гармалы клокотало, но шага он тоже не сбавлял. Выступить против двух дюжин чудищ даже для волкодава самоубийство.
– Приносят в жертву псеглавца, – проскрипел Ганька несмазанной дверной петлей.
Перед глазами промелькнуло оторванное пушистое рысье ушко младенчика Пшёнки и завтрак остался-таки на обочине. Отплевавшись, Ганька хлюпнул заложенным носом, утер замерзающие коркой на щеках слезы и потопал дальше.
Искать пропавших людей среди пропащих.
Поневоле верится, что Луноликой было за что насылать кару на оборотней.
Тракт убегал в лес, петляя меж извилистых корней, толстых черных стволов и колючих еловых лап. Деревья сверкали изморозью, и оттого чудились нарисованными голубыми чернилами, что с медным купоросом.
Доселе тут было оживленно. Скакали гонцы, тянулись купеческие обозы, с окрестных деревень на телегах съезжалась молодежь на ярмарки. Ныне дорога вымерла. Колея давно не обновлялась и замерзла грязевыми ямами и кочками. Ходить по ним было скользко, и Гармала с Ганькой переместились на обочину.
Трактир «Брехливый хмелевар», добротный трехэтажный сруб, стоящий на опушке, манил уютным светом из окон и благоухал дымком жарко́го из печной трубы.
– Мы не зайдем о пропавших расспросить? – Ганька затормозил напротив трактира, озадаченно глядя в спину свернувшему в лес волкодаву.
– Чтоб спугнуть чудище? – Гармала печально обернулся, почуяв Ганькины изумление и страх. – Не догадываешься? В трактирах народу всегда много разного, пропажу нескольких не сразу заметят. Место выбрано с умом, значит, люди пропадают по вине кого-то разумного. О лиходеях или жертвенных культах было бы известно, они любят о себе заявлять. А коли все происходит по-тихому, да бесследно, да прибавить сюда возможность лютующего в княжестве ворожея, получаем…
– Выворотня, – волосы у Ганьки от догадки встали дыбом.
-11- Опальная княжна
Первый весенний месяц, межевая неделя
Сумеречное княжество, Тенёта
На гобелене щерился клыками-шильями огромный бурый медведь, загоняемый опричницей, двумя волкодавами и скоморохом. Черва загляделась на вытканный последний день своей свободы, и челнок станка не преминул больно ударить ее по пальцам.
Черва зашипела, отдернув руку. Так ей и надо! Негоже девице накануне свадьбы о вольной жизни да о других мужчинах раздумывать. Но на беду всю последнюю неделю только тем она и занималась.
Из головы никак не шел треклятый горец. Тот, с косами цвета спекшейся крови и именем, как у ядовитого волчьего лыка. Бронец, кажется.
Поцапались они в тот день с ним знатно. Как кошка с собакой, вестимо.
Бронец после боя поволок недобитого берсерка в княжеские палаты. Черва опешила от такой наглости и поспешила просветить варвара, что по закону пленных в Сумеречье конвоировать в праве единственно подданные княжества. Сиречь, она. Просвещала она, особо не церемонясь, ведь выглядел он в потрепанном куяке жалким наемником. Кто ж знал, что он волкодав и тем паче думский боярин!
Бронец тогда (вспоминать стыдно, побери ламя этого варвара!), поправ всевозможные рамки приличий, склонился к ней, шумно втягивая ее запах за ухом. Сплюнул и присоветовал «мурке» вернуться (ну кто бы сомневался!) на свое место. Сиречь у печи варить щи. Тоже не подбирая выражений.
Стряпня была делом чернавок, а не барышень. Оттого посыл оскорбил Черву вдвойне. Ну, и понеслось. Слово за слово и как там дальше в присказке. А ведь в любое другое время она бы и не снизошла до него. Но в тот день из-за поганого настроения кидалась на всех.
Ну да и пес с ним! Все равно отбыл уже из столицы. Аж в Барханное княжество. Черва туда в незапамятные времена мечтала на выучку отправиться. Но сейчас ей дела до того нет!
Лгунья из нее была дурная.
От горестных раздумий ее отвлекла распахивающаяся дверь. Она вскочила, опешив от бесцеремонности. Кто посмел вламываться к княжне без стука?
Оказалось, княжич. Рысь внутри выгнулась и зашипела. Манерами Цикута никогда не отличался, но даже бытие хозяином в этом доме не дозволяет ему нарушать правила гостеприимства!
Слабый здоровьем, он всегда мерз, оттого расхаживал в мехах. Соболь ему шел, но бледность узкого безбородого лица, обрамленного черно-сизыми волосами, проступала сильнее.
Невысокий, лишь чуть выше Червы, он при этом ухитрялся задирать нос выше ее. В детстве они даже соревновались как-то, помнится. У него от натуги носом пошла юшка, посему она его «сделала всухую», как тогда улюлюкали ее братья. Но победил, вестимо, он. Ибо, в отличие от нее, был законнорожденным.
Младший княжич Чернобурский захлопнул дверь и, заложив большие пальцы за пояс кафтана, с прищуром оглядел невесту. Богато изукрашенный смарагдами кокошник поддерживал толстенные черные косы до пола. Зеленый сарафан, вручную вытканный золотыми наузами, облеплял ладную фигуру. Из-под него выглядывали мыски красных сапожек.
Он глядел так, как никто другой. Черва привыкла к безразличию, осуждению, разочарованию, ненависти и зависти. Но лишь Цикута позволял себе ее презирать.
– Налюбовались, Ваша милость? – заносчиво огрызнулась Черва, не вынеся взгляда холодных, как осколки желтой яшмы, глаз с трещиной зрачка.
Братья высказывались иначе, хотя тоже связывали лед и желтый цвет. Каждый в меру своей испорченности, как говорится.
Сердце кольнула тоска по былым беззаботным временам. Когда братьев у нее еще было шестеро, а не трое. Двух, обернувшихся рысями, так и не нашли. Черва молилась, чтоб они просто сбежали в леса. А сама украдкой завидовала их одичанию и свободе. И тотчас рвала на себе волосы за такое кощунство.
– Было бы на что у твоей милости любоваться, – скривился Цикута, отвернувшись, и мазнул взглядом по незавершенному гобелену.
Черва поджала губы, но не стала лаяться, опускаясь до уровня шавки.
– Зная твои истинные чувства ко мне, я тешил себя надеждой, что ты и сама со всем разберешься. Ты же только и делаешь, что дерзишь да бунтуешь, – выплюнул он, приближаясь. – Жаль, но невеста у меня оказалась на редкость недогадливая.
Черва подобралась и гордо вскинула подбородок, когда ее окутал тошнотворный запах трав, преследующий Цикуту из-за увлечения знахарством. О чем же она должна была догадаться?
– Рви помолвку, Червика, – процедил он, останавливаясь вплотную. И с обманчивой лаской оскалился. – Не желаю видеть рядом с собой ублюдка.
Черва дернулась, как от пощечины. Ах, вот оно что. Великий князь, согласившись на эту помолвку, даже будучи в наморднике, подавляющем волю вожака, ухитрился указать слабому звену стаи его место.
– Жена-ублюдок в самый раз для мужа-омеги, не так ли? – злобно огрызнулась Черва и покачнулась уже от настоящей пощечины.
Она даже не сразу осознала, что произошло. Никто никогда не позволял себе поднимать на нее руку. Даже братья, ревнующие ее к матушке. Даже батюшка, ненавидящий ее всей душой. Никто. Никогда.
Черва не успела осознать. А вот рысь успела. И тотчас кинулась защищаться. Как привыкла это делать всю свою жизнь.
Ее сбило на пол. Удар был уже даже не пощечиной, а затрещиной. Кожа на скуле лопнула, зацепленная перстнем. Черва, ошалев, захохотала и смахнула слезы с глаз, пока их соленые дорожки не протянулись к ране.
– Вот почему от вас всю неделю ни слуху, ни духу не было! Ваша милость дожидалась новолуния! Опасаясь, кабы невестушка вас не поколотила за ваши замыслы!
– Это называется смекалка, – Цикута даже не попытался оправдаться, дохнув на перстень и протерев о мех кафтана. – Вдругорядь повторять не стану. Скажись юродивой, сбеги, да хоть на косах удавись. Но помолвку порви.
Сам Цикута отказаться от нее не может. Силенок не хватит пойти против воли брата. От этой догадки Черву накрыло злорадным, мстительным удовлетворением.
– Я не навлеку такой позор на свою стаю! Не посрамлю батюшку!
– Как пожелаешь, – Цикута безразлично пожал плечами и взялся за ручку двери. – Ты же альфа. Ты вольна сама выбирать, что тебе милее: быть позором стаи или не пережить первую и последнюю брачную ночь.
Дверь притворилась, сквозняком задув лучину. Черва посидела на полу, глядя вослед жениху. Чресла вскоре заиндевели, и она поднялась, отряхиваясь. Коротко покосилась в зеркало, горестно вздохнула, узрев распухшее лицо, и решительно направилась к матушке за советом. Боле ей обратиться не к кому. А с догадливостью у нее и впрямь не лады.
Матушка нашлась в покоях, молясь на коленях перед идолами троебожия в углу. Как и всю последнюю неделю. Каждый божий день. Услыхав шорох, Нивяника Серысь обернулась и кинулась к падчерице.
Очнулась Черва, рыдающей в подол княгини. Та бездумно глядела на троебожие, гладила косы падчерицы и тихо напевала бессловесную колыбельную.
– Матушка, – простонала Черва, трогая вздувшуюся рану. – Что мне делать? Он же изведет меня!
– Пустое это все, доченька, – напевно откликнулась княгиня. – Княжич хороший человек. Нашел способ, как несчастным больным средь нас жить безопасно. О брате своем хлопочет, не пытается оказией воспользоваться, да власть присвоить. В богадельнях трудится наравне с заурядными знахарями, подранков латает. Свалилось на него много, вот он и сорвался.
– На девке? – Черва не поверила своим ушам. – Да сие непростительно!
– Мужчинам многое простительно, доченька, – пальцы княгини запутались в косах цвета воронова крыла и нечаянно вырвали пару волосков. – Юна ты еще, не разумеешь.
– И разуметь не хочу! – в ужасе воскликнула Черва. – Не отдайте меня этому «благодетелю» на растерзание, матушка! Уговорите батюшку переменить решение, молю вас! Я за кого угодно пойду, лишь бы не за Цикуту!
– Куда уж мне, да поперек воли Его светлости, – прерывисто вздохнула Нивяника Серысь, пошевелив дыханием волосы на затылке Червы, и повторила. – Пустые опасения. Породниться с Великими князьями большая честь. А ты попросту девочка своевольная, вот и страшишься брачных уз.
– Вы… – Черва поперхнулась комом в горле и вскочила. – Вы мне не верите, матушка? Вы же знаете, я все для вас с батюшкой делаю! Я гобелены наузами выткала, которыми вы всех столбовых дворян подкупили! Я в ядах сведуща сделалась и весь наш двор от отравителей по вашему велению очистила! Я опричницей стала, и вам клан дев-воительниц из Полярного княжества дары прислал, предлагая побрататься! И после всего этого вы обвиняете меня в самодурстве, будто я только и делаю, что пекусь о себе, а не о стае?
– А что еще прикажешь думать, когда заставляешь усомниться в твоей благодарности за то, что мы с Его светлостью приняли тебя, как родную? – на лицо княгини набежала тень недовольства. – Будь послушной девочкой, Червика, и не перечь старшим. Иди спать, утро вечера мудренее.
Черве почудилось, что в груди у нее что-то хрупнуло и рассыпалось осколками.
«Мужчинам многое простительно. Куда уж мне, да поперек воли Его светлости. Заставляешь усомниться в твоей благодарности за то, что приняли тебя, как родную…». А любила ли ее когда-нибудь матушка по-настоящему? Или ей скомандовали любить?
«Скажись юродивой, сбеги, да хоть на косах удавись…». Бежать. Надо бежать. Куда глаза глядят и покуда ноги несут. Прочь от этих чудищ. Но как?
Черва брела, старалась избегать освещенных сеней, дабы не попасться униженной никому на глаза, но, вестимо, богине недоставало ее страданий. Потому как навстречу ей вдруг вышел волхв.
– Одолен? – вспомнила она его имя, разглядев неровно остриженные пепельные космы и куцую бородку клином, как у снежного барса.
Ей про него в детстве часто кормилица рассказывала. Это он, будучи тогда еще юнцом, спас ее от язвенника в младенчестве. У нее на память о том остался лишь темный рубец на левой руке, иногда ноющий в непогоду.
– Я, княжна, не пугайся, – кивнул он и подошел ближе, сияя месяцами на лице. – Слышал я о твоей беде. Позволь помочь, милейшая.
Его мурлыкающий, убаюкивающий голос хотелось слушать вечно.
– Как же? – вскинула брови Черва.
Душу понемногу начинало глодать безразличие. И лень.
– Я тотчас отбываю из Тенёты, – он прищурился на рубец и приложил к нему ладонь. Удивительно, но Черва даже не дернулась. Рысь не чуяла от него угрозы. – Уходи со мной, княжна. Я скомандую сторожевым псам на воротах пропустить тебя и молчать о том.
Неужто его взаправду богиня ведет? Иначе как объяснить, что молитвы Червы в кои-то веки были услышаны и исполнены?
Щеку перестало дергать. Отек спал, и рубец затянулся до едва пощипывающей царапинки. Черва осторожно потрогала кожу, и приняла решение. Маяться долгими раздумьями гончая была не приучена.
– Ждите меня на конюшне к удару колокола, сударь волхв, – коротко приказала она и помчалась в покои.
Переоделась в черный бархатный кафтан опричника, путаясь в петлицах без горничной. Заметалась, собирая необходимое. Пару сменных рубах, порты, передник, платок. Зубной порошок из березового угля и листьев мяты, мыльный корень с душицей и костяной гребень.
Пересыпала в суму все драгоценности, что привезла с собой из дома. Бережно переложила пузырьки с вытяжками из корневищ, листьев и плодов ядовитых трав: чемерицы, клещевины, паслена, крушины, пятнистого болиголова, красавки, вороньего глаза и волчьего лыка. Отдельно – мышьяк и змеиный яд. Собрала собственноручно приготовленные противотравы: настои из льняного семени, сахара, поваренной соли, уксуса и угля, безоары – желчные камни жвачных скотин и териаки – лекарства на основе валерианы, дягиля, касатика и горечавки.
Напоследок бросила в суму иголку с нитками и пару заготовок для наузов. Сняла со стены лук и колчан со стрелами, сунула в голенища сапог метательные ножи, накинула дубленку и выскользнула из покоев.
Одолен ждал ее, как и договаривались, у конюшни, на серой в яблоках кобыле. В небе порхал иней, мелкий и частый, и в свете факелов чудилось, будто сам воздух искрится. Черва выдохнула облако пара и оседлала Норова.
– Отчего помогаете мне, сударь Одолен? – недоверчиво вопросила она, следуя за волхвом по улицам Тенёты. А сама для себя уже решила: коли ответ ей придется не по вкусу, тотчас за воротами пришпорит вороного, и будет такова.
Одолен огладил бородку и повел головой, словно ворот кожуха его удушил.
– Посули никому не проговориться, – скосил он на нее лукаво прижмуренные сизые глаза с вертикальным зрачком. Что это он с ней, как с дитем?
– Клянусь, – милостиво откликнулась Черва, осенив себя треуглуном.
Одолен вздохнул, нахмурился и устремил вперед потяжелевший взгляд.
– Сестра ты мне. По матери.
Черва невольно подобралась и стиснула поводья.
– Говорят, это я мать собой сгубила.
– Говорят… – эхом повторил Одолен.
А у Червы, от переизбытка переживаний, вестимо, голосом скомороха Коленца додумалось «говорят, что кур доят». Сколько ей еще оправдываться? Разве младенец виноват в смерти матери?
– Зла на тебя не держу, – пробормотал Одолен, подумал и кашлянул. – Уже. И не мог пройти мимо беды твоей. А ну как и впрямь на косах удавишься.
В ответ на это Черва лишь высокомерно фыркнула. Жалость ей не нужна!
Разумеется, не удавится, и Одолен это знал. Не та порода. Она недостаточно слаба, чтоб с жизнью из-за неудач прощаться. Но при этом недостаточно сильна, чтоб спокойно двигаться дальше, оставив дурное позади. В этом-то и крылась причина, по коей Одолен увозил сестрицу прочь от предателей. Боялся, что повторит его ошибки и решит отомстить обидчикам.
На воротах после повелительного окрика волхва их пропустили без задержек.
– Куда податься, знаешь? – обернулся к ней… брат. Уставился в недобро зыркающие исподлобья глаза, что были красноречивее любых слов, и озадаченно дернул себя за бородку. – Со мной нельзя, опасно на болотах. Зараза всякая схоронена, козьи тропы с пути сбивают, йелени в топь заманивают, чмухи воду отравляют, да псеглавцы с таласымами рыскают, сучьи потрохи.
Черва поджала губы, но не стала признаваться, что и без того плескаться в болота Бездонных омутов не пошла бы. Ибо не пристало то княжне.
– Отправляйся-ка лучше вслед за волкодавом. Ну, за Бронцом этим, что к барханцам собрался. Заодно поможешь ему выяснить, не готовят ли Полозы переворот. Тебя же, как положено барышне, обучали полозецкому – змеиному языку?
Обучали, причем весьма успешно. Пошипеть Черва всегда была рада. Не в том беда. А в треклятом горце! Он же не имеющий понятия о приличиях варвар!
Но зато имеющий понятия о чести, как и все горцы. Их мужчины девок не обижают, в отличие от сумереченцев и зареволесцев. К тому же волкодавы созданы, дабы народ от чудищ защищать. Черве он вреда не причинит. А она сейчас не в том положении, чтоб нос воротить.
На том и порешили. Одолен посоветовал заглянуть в трактир, запастись кормежкой в дорогу, да расспросить о Бронце. И галопом поскакал на юго-запад. Черва же рысью направила Норова на юго-восток, гадая, отчего в сердце нет тоски.
Оттого, что не знала она толком Одолена? Али из-за издевок братьев само слово «брат» перестало для нее значить родню? Али из-за предательства матушки у нее теперь и сердца нет? Черва горестно вздохнула.
До «Брехливого хмелевара» добралась к полуночному удару колокола. Когда Серыси останавливались тут на пути в столицу к празднику, в трактире было многолюдно и шумно. Доселе и в полночный час тут оставались гуляки, но теперь трактир пустовал. И откуда-то несло тухлятиной. На лавке у входа сопел бугай, встрепенувшийся со скрипом двери. Отметил кафтан опричника и снова задремал.
Черва впервые оказалась одна за пределами города, но военная служба сделала свое дело, приучив выживать и в одиночку. Она не растерялась и постучала о стойку. Из каморки под лестницей выползла заспанная подавальщица.
– Я Хмеля, к вашим услугам, сударыня, – поклонилась она, а Черва поморщилась. Из-под ногтей подавальщицы слегка тянуло сгнившим мясом. Так теперь часто пахло от тех, кто трупы помогал убирать. – Хозяин почивает, но я вас обслужу, будьте покойны. Чего изволите?
Черва приказала собрать в дорогу пирогов, готовой птицы, яиц, сыра, чеснока с луком, горшочек меда и краюху хлеба. Готовить она не приучена, но уж настрогать лук и сыр на хлеб сумеет. И мимоходом расспросила про Бронца.
– Помню-помню, был тут эдакой! – закивала Хмеля, затягивая узел на котомке с пожитками. – Вся морда золотыми кольцами истыкана! Отбыл намедни.
Не беда. На Норове Черва кого хочешь догонит. Не даром ведь гончая.
Черва решительно сбежала с крыльца трактира, закинула на вороного сумки, запрыгнула в седло и, гикнув, помчала навстречу свободе. Еще не догадываясь, в какую ловушку могут завести мечты о свободе. Она вообще была не догадлива.
-12- Дурман
Первый весенний месяц, межевая неделя
Бездонные омуты
Под копытами Пеплицы смачно чавкнуло. Одолен выбранился и спешился. Сапоги по щиколотку погрузились в раскисшую грязь.
– Как в старые-добрые, да? – недобро усмехнулся он, потрепав кобылу по холке.
Та всхрапнула, и Одолен припомнил, что, когда он здесь был в прошлый раз, выкапывая язвенник, Пеплицы с ним еще не было. Он покачал головой, сетуя на дырявую память, и с завистью вздохнул:
– Повезло тебе меня позже встретить.
Поведя ее в поводу и осторожно пробуя ногой ненадежную почву, прежде, чем наступить, Одолен пробрался к деревне.
Вокруг, насколько хватало глаз, простирались болота. С кряхтением гнулись к земле кряжистые, голые еще плакучие ивы. На ветру колыхались и шелестели жухлые после снега стебли камыша, осоки и душистого вереска, обрамляя топкие бочаги. Под руки лезли и кололись чахлые кусты клюквы, голубики и брусники. Под ногами стелился торфяной мох, листья морошки и плотоядной росянки, пожирающей гнус.
В воздухе стояла белесая мгла. Весна наконец заявила о себе, разогрела солнцем землю, растопила снег и оттого подняла в воздух клубы туманных испарений. И разбудила птиц. Вдали гукала выпь, слышалась кряква, скрипел коростель и свиристели чирки.
Здесь редко селились. Стаи камышовых котов-арысей малочисленны, а гнезда ужалок и того меньше. Посему наткнуться на поселение средь безлюдных верст было большой удачей. Но в эту безымянную деревеньку Одолен забрел не наобум. Не впервой.
В ее центре стояло древнее капище с деревянным идолом трехголового крылатого змея, бога Солнца-огня, земли и ветра Горына. Вокруг полумесяцем выстроился десяток хлипких досочных хижин на высоких сваях, напоминающих курьи ноги. К той, что на отшибе, Одолен привязал Пеплицу, по веревочной лестнице поднялся на крыльцо и постучал в крепкую дверь. Кабы только Багулка уже проснулась.
Оглядевшись, заметил на другом конце деревни рыбака. Тот сидел с удочкой, свесив ноги, прямо на пороге своей хижины и пристально наблюдал за чужаком. Изображать дружелюбие и махать рукой Одолен не стал. Расшаркивания у ужалок не в чести.
Покуда ждал, подумал о сестрице. Поди, добралась уже до Бронца, с ее-то упрямством. К волкодаву Одолен отослал ее не случайно. Горец и в обиду не даст, и от глупостей убережет. Он альфа посильней Червики будет.
Дверь наконец бесшумно отворилась, явив высокую, мосластую женщину с хищным, треугольным, смуглым лицом. В сарафане из небеленого льна и безрукавной душегрейке до полу, скрадывающей плоское тело. Густые, неприлично распущенные русые волосы до пояса перемежались пепельными и каштановыми прядями, дикарски вплетенными перьями и крысиными черепами. Она моргнула третьим веком, прикрывшим на миг каре-золотые глаза без белка со щелью зрачка. Зашипела, оскалив шилья клыков, стрельнула раздвоенным языком и с треском захлопнула дверь перед носом Одолена.
Что же, этого стоило ожидать. Цацкаться, уговаривая его впустить, и покорно ждать у порога, как верный пес, Одолен не стал. Ни псом, ни верным он никогда не был.
Толкнув незапертую дверь, шагнул в хижину, привычно уклонившись от летящей в голову тарелки. По старой памяти их с Багулкой жития бок о бок. Тарелка звонко разбилась о стену, разлетевшись по полу глиняными осколками. Багулка следом метнула вторую, с прытью, нежданной для едва вышедшей из зимней спячки ужалки. Посуду она никогда не щадила. Это глиняное добро на болотах не кончалось.
– Так и с-снала, что припреш-шься! – когда злилась, она всегда смягчала и растягивала шипящие.
Осознание, что Одолен не забыл ни толики, ни черточки ее образа, стиснуло сердце сомнением в правильности тогдашнего своего решения оттолкнуть ее. Что он получил, окромя тоскливых снов да полжизни скитаний бирюком? Но от ее слов в душе заворочалось самодовольство. Или то был взбудоражившийся ирбис.
– Ждала меня, значит? – лукаво прижмурился он.
Багулка снова зашипела, резко отвернулась, скользнула к кипящему котлу и принялась помешивать кашу, с чувством грохоча поварешкой по стенкам. Но движения ее постепенно замедлялись, делаясь сонными, как до́лжно в начале весны или в конце осени. Одолен втянул носом благоухание его любимой молочной овсянки и совсем сомлел. Недели очищения водой и хлебом от зазорной ворожбы давали о себе знать.
– И впрямь, что ль, ждала? – растерялся он. – Никак, ведуньей заделалась?
– Все ведуны сплошь шарлатаны, – презрительно прошипела она, накладывая три половника в уцелевшую тарелку и ставя на стол вместе с кувшином брусничной настойки. – Выдумают неясные предсказания, а потом убеждают других, что они сбылись, замечая лишь предсказанные знаки и закрывая глаза на остальное. Мне ли тебе рассказывать, как ими пользуются князья для надобных настроений среди народа!
Одолен хмыкнул, но убеждать Багулку в редко встречающемся таланте прорицания не стал. Эдак каша остынет.
– Как же ты о моем скором приходе узнала?
– Сорока на хвосте весть принесла, – вяло, но ядовито огрызнулась она.
Одолен снова хмыкнул, прикладываясь к настойке. Злится. Дальше можно не расспрашивать, все одно не дознаешься. Вместо этого он принялся украдкой оглядывать убранство жилища.
Оно мало изменилось. Одна просторная клеть без сеней. От законопаченных паклей досочных стен тянуло стылой влагой, кою Одолен и в былые времена не выносил, отчего гостил на болотах единственно летом.
Посреди клети был большой стол. У правой от входа стены оборудован очаг с котлом. Над ним висел здоровый, зело рогатый и клыкастый череп йеленя. Рядом стояла широкая лавка с ворохом покрывал, похожая на разворошенное гнездо.
По стене напротив входа были развешаны берестяные коробы и туески, лыковые хлебницы, лукошки и лапти, да ивовые корзины и шляпы из прутьев. Все сплетенные наузами, они долго не изнашивались, и их нельзя было украсть.
В углу притулилась прялка и стоял сундук с вязанными (разумеется, наузными узлами) шерстяными носками, поясами, шалями и рукавичками. В них не грозило окоченеть даже в лютый мороз.
На Багулкины поделки спрос был и у сумереченцев, и у зареволесцев. В отличие от Одолена, непутевого, она в городе-на-костях не зазря выучивалась. Ее злотыми осыпали, как белошвеек и вышивальщиц.
Она и в разорители курганов подалась, чтоб древние полозецкие наузы раскопать. Все грезила найти тот науз на здоровье, благодаря коему ворожей Костей стал Бессмертным. Но заместо того ей попались наузы на отвод глаз.
На шапках-невидимках она могла б состояние сколотить, в городе обосноваться, да жить не тужить, нужды не зная. А не стала. Не влекли ее богатства, как некогда того же Одолена. Ей милей всего родная, богами забытая деревушка посреди болота.
Багулка, попирая приличия, сидя на лавке, подтянула колени к подбородку, втянула голову в плечи и обвилась руками, свернувшись, как змея кольцами. Вяло моргнула третьим веком и сонно прошипела:
– Зачем явился?
Одолен насилу оторвался от любования мосластой задницей, обтянутой сарафаном. Тягуче поднялся, потянувшись, отнес тарелку сполоснуть в кадке студеной воды и вздохнул, готовясь к заслуженной головомойке.
– Знаешь о разгуле бешеницы?
Ленясь отвечать, Багулка снова моргнула, а Одолен про себя удивился. На болотах слухи обычно стопорятся, будто тоже в трясину затягиваются, и доходят до местных лишь через пару месяцев.
– А об оскверненных ворожбой целебных водах?
Она стрельнула языком, пробуя загустевший, потяжелевший воздух на вкус.
– Пос-своль угадать, – не мигая, она распрямилась, чуть покачиваясь, как кобра под звуки барханской дудочки. – Ваши князьки сызнова обвинили наших венценосных Полозов в попытке возвернуть Царство. А ты первым делом прискакал на болота, выяснять, не полезли ли из тутошних курганов жабалаки.
Так, да не так. Бездонные омуты с курганами жабалаков были попросту ближе, чем Солончаки с курганами варрахов. А пробраться в курганы без Багулки он вряд ли сможет. Ведь идти придется козьими тропами.
Хотя в то, что виноваты жабалаки, ему слабо верилось. Костей живую и мертвую воду нарочно сделал ядовитой для них, во имя мести Царевне-лягушке. Чтоб ворожбу их разрушать. Значит, и испортить эти воды жабалаки не в силах.
Но то домыслы. Никто ничего наверняка сказать не может о тех временах.
– Послушай, Гуля… – начал было Одолен, примирительно вскинув руки, но она одним броском вдруг оказалась рядом, на глазах покрываясь серо-коричневой чешуей гюрзы. Ведь ужалки обернуться вольны, когда пожелают, не завися от хода небесных тел.
– Не с-смей меня с-свать этой птичьей кличкой! – она перехватила его запястья, стискивая куда больнее, чем мог вынести Одолен на новолуние, и с силой распластала его по стене. – Шестнадцать лет назад ты растлил меня, отобрал мое сердце, а потом швырнул его обратно, растоптанное, когда предпочел мне свою «бледноликую»! Ты оставил меня со словами, что у нас ничего, окромя лами, не получится! Полтора десятка лет от тебя не было ни слуху, ни духу! А потом ты заявляешься единственно для того, чтоб щедро предложить стать твоей проводницей в курганы и помочь тебе обличить мой народ? Неужто правду судачат, и ты совсем умом своим скудным тронулся?
Он такое сказал? Что единственное, что у них получится – это дитя-чудище с туловом змеи и собачьей головой? Одолен прикрыл глаза, скрипнув зубами. И впрямь скудоумец.
– Права ты во всем, – Одолен уронил голову, не пытаясь вырваться. Хватка Багулки была… приятна. – Я не имею права просить о таком. И не прошу. Напротив, предлагаю утвердиться в мысли, что не твой народ виноват в наших бедах. Ежели позволишь.
Багулка замерла. Втянула носом воздух, по-змеиному чуя им тепло Одолена. И обмякла. Вот только была тугой, что пружина, а теперь привалилась к груди волхва, мягкая и податливая. Сладостно сонная.
– А я гадала, как меня угораздило эдакой скотиной увлечься. Словоблудием дурманишь, хлеще ворожея. Коли и допрежь таким был, пустобрехством меня, дуру, и заморочил.
Одолен, глядя поверх ее головы, осторожно запустил руки в густую русую гриву волос, привлекая Багулку к себе. Про себя думая, что истинный дурман тут только она, прозванная в честь ядовитого болотного багульника. От жилистого, прохладного тела в руках мутилось в уме. Или то от горячительного? Зря Одолен к нему пристрастился…
Ее душегрейка слетела на пол вслед за его кожухом. Сарафан – за рубахой.
Одолен глядел на нагое тело с брачным полозецким наузом от пупка до груди, и едва сдерживал ирбиса, рвущегося когтями содрать этот невыносимый золотой узор вместе со смуглой кожей.
– Дак ты замужняя, – зло улыбнулся он. Обиженный, что она не ждала его вечность.
– Просватанная, – с ядовитым торжеством прошипела она, обвивая его руками и ногами. Удушая, как змея кольцами.
– За кого? – рыкнул Одолен, не понимая, зачем ему это знать. Что он может сделать? Он волхв. Не положено ему ни семьи, ни жены, ни детей.
– За величайшего в мире мужа, – оскалилась она, с жадным злорадством наблюдая ненависть на его лице. – Да за того, кто не мешает мне блудить, в отличие от твоей «бледноликой».
И она повалила его в гнездо покрывал на лавке.
А утром отправилась с ним. Натянула под сарафан и рубаху порты, собрала нехитрый скарб, прихватила шапку-невидимку, шест на аршин ее длинней и суму наузов на все случаи жизни. Снаружи обнаружила Пеплицу, бессовестно заглянула ей под брюхо и ревниво зашипела.
– Извечно окрест тебя одни бабы!
Накинула на кобылу хомутом науз супротив ворья и подвела ее к кормушке.
– Воротишься и заберешь! – зашипела она на возмутившегося было Одолена. – Ежели эдакая туша в топь оступится, поминай, как звали!
Пеплица протестующе заржала, но Одолен успокаивающе похлопал ее по шее. Багулка права, негоже доброй кобылой так рисковать. Хоть пешком путь до курганов и растянется на несколько дней. На несколько дней с Багулкой.
В путь они отправились в молчании. Одолен полагал, что не вправе выспрашивать о ее жизни, коей не поинтересовался ни разу за полтора десятка лет. Багулка любопытства тоже не проявляла. Может, из мести. А, может, и без того все о нем знала. Брусничная настойка, к коей он лишь пару лет назад пристрастился, поди, тоже неспроста на столе вчера появилась. Сороки на хвостах все о нем донесли?
Что-то в Багулке изменилось. Одолен шел вслед за ней, пробующей дорогу впереди шестом. Глядел на перья и черепа в русых волосах, вспоминал ночь и невольно сравнивал ее с давнишними, проведенными в городе-на-костях и Жальниках.
Багулка и тогда не была кроткой и смиренной. У ужалок иные понятия о добродетелях. Но отныне в ней чуялась такая духовная сила, что ирбис Одолена поневоле ластился к ней, пьянея, как кот от валерьяны.
Для волхва, доселе благоговеющего единственно перед Луноликой, это было чудно́. И наводило на мысли о силах, с какими могла якшаться старая знакомка. Ведь она в курганах ворожеев нередко копается. Одолен прищурился.
Под ногами пружинило и хлюпало. С ясного неба пекло солнце, пробиваясь сквозь туман испарений косыми лучами. Где-то булькало, шлепало и квакало что-то размером с собаку. Небось, жаба-чмух гадит, воду отравляя.
Полдня спустя, когда солнце начало клониться к закату, а вокруг все чаще стали попадаться растущие из воды стволы черной ольхи, грозящие перерасти в чащу, Одолен затребовал привал. Он уже не юнец, чтоб две дюжины верст без передышки покрывать.
Багулка кивнула, но шага не сбавила. Одолену подумалось, что, может, и зря он столь опрометчиво попросил помощи у брошенной женщины. Не станется ли с этой гюрзы завести его в трясину, да так и бросить?
Дорога кончилась. Впереди серела пристань с парой проломленных досок и привязанной к свае веревкой, утопающей в мутной, вязкой жиже. По неподвижной глади бегали солнечные зайчики. На противоположном берегу у такой же пристани качалась утлая лодочка, едва различимая за уплотнившимся туманом.
Багулка стрельнула раздвоенным языком, прощупывая им воздух, как змея. И напружинилась, отведя шест за спину, как копье.
– Там кто-то есть, – прошипела она, буравя немигающим взглядом другой берег.
Одолен напрягся. На новолуние звериное чутье притуплялось, посему разобрать, что там, на другом берегу, ему никак не удавалось. Но вдруг налетевший порыв ветра донес запах тухлых яиц и срывающийся голос:
– Матушка! Кто-нибудь! Помогите!
У Одолена замерло сердце. Кричала Червика.
-13- В тихом омуте
Первый весенний месяц, межевая неделя
Бездонные омуты
– Княжна! – Одолен бросился к веревке, подтягивая к себе лодку.
– Кто это? – Багулка непрерывно стреляла языком и поводила носом, пытаясь найти источник тепла, но помогать не торопилась.
– Сестра моя, – процедил Одолен, про себя костеря дурную девку. – За мной, видать, отправилась. Дура!
– Помо… ги! – на том берегу булькнуло, словно захлебываясь.
– На болотах помощи не просят, – напомнила Багулка, наблюдая, как Одолен спрыгивает в лодку.
– И кто об этом знает, окромя местных? – огрызнулся он и потянул лодку вперед, оставив ужалку на берегу.
На болотах нельзя звать на помощь. Потому как чаще всего так заманивают жертв йелени. Но разве будешь о том думать, когда неотвратимо погружаешься в вонючую, черную жижу, которая вот-вот полезет в глотку?
Одного вопящего паренька Одолен спас, когда еще гостил тут в юности у Багулки. Она тогда тоже помогать не спешила. Когда Одолен вылез с мальцом подмышкой с видом, дескать, «я же говорил, что это человек», она сложила на груди руки и обозвала его тщеславным болваном. А мальца встряхнула так, что у того чуть голова не отвалилась. И, брызгая ядом с клыков, внушила, чтоб тот не смел отныне кричать на болотах «спасите-помогите».
Доля разумности в ее словах была. И, быть может, раньше Одолен бы к ним прислушался. Но не сейчас. Теперь он ни за что не пройдет мимо зова о помощи. Он просто не вправе быть глухим к чужим мольбам после всего, что натворил.
Посему он и сбежал от нее полтора десятка лет назад. Она не винила его за язвенник. И не считала, что он отныне должен всему миру. А ему нельзя было получать прощение. Иначе кто знает, как далеко завела бы его злопамятная, мстительная, поганая натура.
Рядом с Багулкой он становился самим собой. Мелочным, с низменными страстями… животным. Тем, кого теперь в себе Одолен очень боялся.
– Я здесь! – снова завопила Червика.
Багулка нежданно разбежалась и прыгнула к Одолену. Который уже отплыл на добрых пять косых саженей. Но она каким-то непостижимым образом, словно ее сам ветер толкал, допрыгнула. Перехватила веревку и потянула лодку обратно в дважды быстрее.
– Я вспомнила, – раздраженно прошипела она прежде, чем он успел вызвериться. – Твоя сестрица – эта та, из-за которой ты язвенник выпустил? Девка уже лет семнадцати? А я слышу десятилетнюю пигалицу! Ты лезешь в пасть йеленю!
На том берегу что-то с плеском ухнуло в топь. Обернувшись, Одолен успел заметить рябь от чего-то громадного, немыслимо быстро плывущего под стоячей водой. А в следующее мгновение лодка с треском на него напоролась.
Выбранились они одновременно и одними словами. Но умиляться тому, что у них, оказывается, еще осталось что-то общее, времени не было. Днище и без того утлой лодки треснуло и дало течь, в которую с отвратным бульканьем стала просачиваться зелено-коричневая жижа. В нос шибанул смрад тухлых яиц, и из-под толщи омута выплыла уродливая морда йеленя.
Выглядел он, как олень. Даром что раза в три больше, с когтистыми лапами вместо копыт, с клыками вместо резцов и с рогами куда как ветвистее. Рога эти, выделяющие ядовитую слизь, похожи на колючие кусты. А бурая, свалявшаяся шерсть чудилась холмом надежной земли посреди ненадежного омута, так и манящей передохнуть на ней.
Йелень раззявил смердящую болотными газами пасть и, словно издеваясь, голосом Червики проблеял:
– Помо-гите!
Промеж глаз ему врезалось древко шеста. Судя по треску, проломив череп. Одолен отстраненно изумился крепости древесины и через силу, продираясь через сопротивление нечистой воды, сжал кулаки, замораживая трясину вокруг чудища. Сетуя на его дурную кровь, отличную от обычной звериной, отчего заморозить его сердце никак не удавалось.
Багулка, пользуясь обездвиженностью йеленя, одним змеиным броском прыгнула ему на выпирающую холку. На ходу покрываясь чешуей гюрзы, которой яды не страшны, схватила его за основания рогов, каждый в два аршина размахом, и со смачным хрустом их выломала.
Чудище взревело «спасите!» десятком человеческих голосов. От жути, наведенной этим мороком, ирбис в ужасе заметался, разрушая сосредоточенность. Одолен потерял власть над волшбой и лед тотчас растаял. Йелень с хлюпаньем выпростал лапу из омута, замахиваясь, и быть Одолену располосованным ядовитыми когтями, кабы не Багулка.
Она выудила из туеска на поясе шнур-науз, лихо затянула его на горле чудища и шикнула на полозецком языке. Йелень присмирел, и Одолен, оставив вопросы (коих возникало все больше) на потом, запрыгнул на него, присоединяясь к Багулке. Лодка с бульканьем канула в трясину.
Багулка натянула науз, как поводья, направив оседланное чудище к противоположному берегу. Йелень послушно, как пес, доплыл до пристани. Багулка дождалась, покуда Одолен выберется на берег, и, зашипев от натуги, затянула шнур удушающим узлом. Йелень забрыкался, но вскоре обмяк, закатив глаза и вывалив язык. Багулка спрыгнула на берег, удостоверилась, что труп чудища ушел на дно, и медленно обернулась к Одолену.
Долго они буравили друг друга немигающими взглядами. Но первым не выдержал все-таки Одолен, моргнув и опустив глаза.
– Как был болваном, так им и осталс-ся, – в бессильной ярости прошипела Багулка.
– А кабы там взаправду была Червика? – досадливо огрызнулся Одолен, тут же мысленно обругав себя за это. Гавкаться с ужалкой о заповедях болот бессмысленно.
– Значит, с-сгинула бы! И так ей и надо было бы, ежели такая же дурная, как ее брат, и в одиночку полезла в Бездонные омуты! – прошипела она именно то, что он и ожидал.
– Какого рожна ты тогда меня спасать полезла?
Она моргнула третьим веком. Глубоко вздохнула… и, наглотавшись холодного воздуха, медленно выдохнула, вновь делаясь сонной.
– Как есть болван, – разочарованно шикнула она и, отыскав относительно чистый ручей, принялась отмывать руки от ядовитой слизи.
Наплескавшись, скинула чешую, подхватила шест и отправилась дальше по дороге, ведущей к курганам. Одолен следом, слегка сомлевший от скрытых в ее грубых словах теплых чувств, однако, не забывший о царапающих его сомнениях.
– А ты отныне чудищами повелевать могучая? – вскинул он брови, дернув клин бородки.
– Куда уж там, – вяло откликнулась Багулка, не глядя протянув Одолену еще один шнур. – Науз этот короткого действа, да окромя того разовый. А плести его – замаешься. Материалы особые нужны: древесина заморская, порошки самоцветные. А настой, в коем опосля вымачивать узлы требуется, и вовсе месяц изготавливается.
Багулка забрала науз обратно, а Одолен прищурился. Чудилось, что этот узор он уже видел. Но когда? И где?
Второй весенний месяц, младая неделя
Бездонные омуты
Болота ему обрыдли.
Унылые силуэты сгорбленных деревьев и чахлых кустов за пеленой тумана. Топкие бочаги, из которых Одолен с Багулкой с изматывающей частотой друг друга вытаскивали. Торфяная корка на одежде. Вонь газов. Стылые ночевки под непрерывные плески, уханья и кваканья.
Благодушия не добавляло и осознание, что теперь Одолен не успеет в капище на Лунном озере к полнолунию. А общаться со сварливой каргой, в кою обращалась богиня на ветхой неделе, то еще удовольствие.
Хотя с чего Одолен вообще решил, что богиня, до сих пор хранящая молчание, почтит его своим присутствием, он не знал. Просто чуял, как подсказал кто.
Но, видать, придется смириться с опозданием, ибо на верховые болота, где были курганы, они с Багулкой вышли лишь спустя несколько дней, к началу младой недели второго весеннего месяца.
Пружинистая земля здесь была устлана жухлой ржаво-рыжей травой. На ней не росло ничего, окромя карликовых сосен. Меж ними, крадучись, охотились на лягушек и ужей серые цапли.
Небо впервые за последние дни сверкало чистой лазурью. Солнце стало прогревать воздух, и от тепла очнулся гнус. И Багулка.
Движения ее стали порывистей, а язык острей. И дня теперь не проходило, чтоб она Одолена не обласкала гадостно. Вчера, вот, заявила, что с эдакой куцей бородкой он похож не на снежного барса, а на козла.
Он зверел, но пока еще держал себя в руках. Точнее, в когтях, что раз за разом пропарывали ладони из-за чрезмерно сжимающихся кулаков.
Она и в юности-то была той еще хладнокровной гадиной, а с возрастом и вовсе превратилась в натуральную гадюку подколодную. И какого рожна что-то в ней его так цепляет, что не выкорчевать? Долго терпеть ее рядом было решительно невозможно, а порознь жить невыносимо! С ней чересчур остро. Без нее пресно.
Беда, конечно.
На пути стали попадаться одинокие хижины. Добротные, но по виду заброшенные. Деревень тут не было.
Очнувшееся с растущим месяцем звериное чутье Одолена пару раз ошпаривало чужим интересом, а в мутных окнах хижин мелькали тени. Должно быть, псеглавцы, брошенные камышовыми котами. А, может, меши. Или вовсе таласымы, хранители домов, кладов и полей – замурованные заживо под порогом и переродившиеся бессмертными оборотни, превращающиеся в домашних кошек или собак.
Ни Одолен, ни Багулка не торопились проверять хозяев заброшенных жилищ. На болотах любопытство не в чести.
Наконец, пустошь кончилась и впереди замаячили холмы. Громадные, в три человеческих роста и по пять косых саженей в поперечнике. Заросшие корявыми соснами, они укрывали топь насколько хватало глаз.
То и были курганы. Без входов, без выходов. Замурованный могильник жабалаков, попасть в который можно было только козьими тропами. Найти которые способны лишь ищейки, волкодавы да ужалки. Для этого-то Одолену и нужна была Багулка.
Она может носом тепло чуять, и по его потокам найти червоточину в пространстве, ведущую хоть на иной конец света. А по ней уже выйти туда, куда надо.
Сам Одолен на козью тропу мог наткнуться только по чистой случайности. И дай-то бог, чтоб на нужную. А не то перенесет его куда-нибудь на Заморские острова и поминай, как звали. Многие заблудшие в курганах попросту шли не теми козьими тропами.
Багулка стрельнула раздвоенным языком и втянула носом воздух. Походила по округе и махнула Одолену. Он ухватил ее за плечо и пошел за ней, строго след-в-след.
Они шли к одному из курганов. Но достичь его никак не могли, дорога словно растягивалась. Мир вдруг смазался, и их окружила темнота. Они оказались внутри могильника.
Одолен моргнул, меняя глаза на кошачьи, зрачок в которых тотчас расширился. Сразу стали заметны тускло светящиеся гнилушки, позволяющие различить очертания внутреннего убранства кургана.
Деревянные балки поддерживали земляной свод. От утрамбованного пола тянуло сыростью и потусторонним холодом. В стены были вмурованы идолы Горына-Триглава. Впереди темнели арочные проходы в другие курганы.
Одолена скрутило болезненным узнаванием. Он уже был здесь. Шестнадцать лет назад. Коли пройти под левой аркой и пересечь цепь холмов, в тупиковом кургане будет то злосчастное скотское захоронение. На счастье, сейчас им в другую сторону, на кладбище жабалаков.
Дыхание спирало. Воздух поступал сюда из все тех же козьих троп и редких нор, прокопанных зверьем. Но его все одно было мало. От духоты и еле заметного, но навязчивого запаха плесени кружилась голова.
Тихо то свистел, то завывал ветер. В темноте, куда не дотягивался свет гнилушек, кто-то непрестанно копошился. То ли крысы, то ли меши. Эти черные поганцы, похожие на помесь кошки, поросенка и обезьяны, нагоняли страху, тонко хихикая, как дети или старики.
Иногда слышались вполне себе человеческие голоса. Таких холмов Одолен с Багулкой избегали, не горя желанием встречаться с другими разорителями курганов. Поди им докажи, что ты тут не для того, чтоб отнять их добычу.
В подземельях чередовались древние капища со следами жертвоприношений, залы славы, давно разграбленные, забытые склады со стухшими запасами рыбы и ягод, разгромленные клети для знахарских опытов и, конечно, погосты.
На каждом из них Одолен останавливался, опускался на колени и читал молитвы троебожию. После осенял землю треуглуном. Наконец, выпускал толику волшбы, какой лечил запаршивевшие поля. Багулка чертила наузные рисунки, откликающиеся на ворожейские ритуалы. Но ничего не происходило. Никаких следов ворожбы, по крайней мере, недавней, тут не было.
Изредка им попадались останки несчастных, заблудших во мраке лабиринта. Скелеты, мумии и несколько недавних тел, с прогрызенными крысами потрохами и лицами. Часть из них были псеглавцами с мохнатыми ушами, звериными носами и полосатыми хвостами камышовых котов. Видать, жильцы тех окрестных хижин.
Время тут определять было затруднительно, посему привалы они делали, попросту, когда уставали. Но судя по тому, что засыпали они дважды, плутали тут они уже третий день кряду. Потом, когда оба признали, что обряда посвящения здесь не проходил ни один ворожей уже пару столетий, блуждали еще целый день в поисках выхода. Та козья тропка, через которую они вошли, уже исчезла, вот ужалка и вынюхивала новую.
А когда сошли с нее, оказались посреди ивовой рощи. Над головой сияло россыпью самоцветов звездное небо, ухмыляясь крупным половинчатым месяцем. Полной грудью они вздохнули единодушно. Липкий туман пах как никогда сладко.
– Где мы? – огляделся Одолен.
Багулка постреляла в стороны раздвоенным языком, зачем-то растерла меж пальцев землю и прислушалась… словно бы к ветру. Одолена вновь кольнуло неясное подозрение, но догадка ускользнула из памяти, когда Багулка довольно оскалила клыки:
– В паре верст от дома.
Он мечтал о бане, каше и крепленой настойке, покуда они не перешагнули порог хижины. Багулка развела огонь в очаге, и всего на миг, но Одолен был уверен, что ему не померещилось, пламя лизнуло ее ладонь, не оставив на нем ожога.
В памяти вихрем пронеслись воспоминания.
Вести она получала от «сорок на хвосте». Она просватана за «величайшего в мире мужа». Она прыгнула к Одолену в лодку, перемахнув пять косых саженей, словно поддерживаемая ветром. Она растерла меж пальцев землю, словно впитывая от нее знание о верстах до родной деревни. Она ласкала пламя, словно питомца.
И тот шнур-науз, дающий краткосрочную власть над чудищами. Одолен вспомнил, где и когда его уже видел. В Жальниках, в гробнице Царей-полозов, волхвов Горына-Триглава, когда только с Багулкой познакомился.
Сейчас в ней чуялась такая сила, что пронимала даже волхва Луноликой богини. Потому что она взаправду была сильней его. Сильней всех волхвов троебожия.
Ибо была волхвицей бога Солнца Горына-Триглава, повелевающей огнем, землей и ветром. Первой со времен Свержения Полозов. Первой за последние полтысячелетия.
-14- Поучения и наставления
Второй весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, окрестности Тенёты
По лесу Ганька с Гармалой шатались, почитай, неделю кряду. Выискивали логово выворотня – зверя, что проклятием в человека обращен. Всю Тенёту трижды кругом обошли, раз за разом уходя все дальше в чащу. А в попадающихся по пути деревушках выспрашивали о странностях.
Ясен пень, первым делом все сообщали о замедленно, но все же расползающейся бешенице. Следом об одичавших. Наконец, хвалились, как подняли на вилы «рогатого», то бишь волхва, который, «сучий потрох», собирался под видом лекаря их еще чем-нибудь заразить.
Ганьке от этой простецкой, скорой на расправу решимости делалось не по себе. Эдак никаких хворей не понадобится, люди сами друг друга порешат. Взаправду, что ль, полозецкие происки? Сгубить врага его же руками – мысля вполне в духе хладнокровных гадов.
– Волков в округе развелось многовато, – озадаченно почесал репу староста очередной деревни. – Но мы на них облавы покуда не устраиваем. Авось то наши волколаки одичавшие? Жалко как-то, своих-то.
– Нападают? – Гармала подался вперед как хищник, почуявший добычу.
– Не, воют токмо, – отмахнулся староста, но тотчас задумался. – Хотя гончара нашего третий день не видать, он с какой-то девкой все в леса миловаться бегал. Может, и впрямь нападают?
Ганька перевел страдальческий взгляд на слепого волкодава, ожидая, когда тот начнет нудеть. И точно, Гармала жестом велел следовать за ним и на ходу принялся давать непрошенные пояснения:
– Не ведаю, волки то, али дикие волколаки. Но что одни, что другие нападали бы, будь они в обычной стае. Покуда снег не сойдет, у них самый голод. А раз не нападают, значит, слушаются кого-то разумного, с подавленными животными инстинктами. Кого-то, навроде человека. Только вот ни звери, ни одичавшие оборотни к человечьим приказам, даже поданным альфами, уже невосприимчивы.
– Ежели голодные стаи не нападают на всех подряд, как положено, значится, они покорны зверю с человеческими повадками. То бишь выворотню! – поспешно явил свою смекалку Ганька.
А то Гармала, покуда ему не докажешь, что понимаешь, о чем он занудствует, нудеть не прекратит. При этом во всем, что не касается волкодавского ремесла, ни одного лишнего словечка из него не вытянешь! Молчит, аки рыба об лед, так его растак! И как Ганьке его в ворожбе уличать, коли он ни одного неосторожного слова в простоте не говорит?
Отныне в деревнях они расспрашивали перво-наперво о волчьей стае. Да, отвечали им, взаправду бегают переярки по округе, воют ночами. Нет, не лютуют, даже скотину не дерут. Даром что кузнец (токарь, скорняк, шорник, мельник, пастух, пасечник и иже с ними, но непременно мужик) «пропал надысь».
Объединяло жертв одно. Все они уходили миловаться с какой-то чужачкой. Тут непременно следовала мудрость веков о том, что «от баб одни беды».
– Выворотень… девка? – уточнил Ганька, так и не сумев выдавить из себя совсем уж звериное определение «самка».
– Истину глаголишь, – задумчиво протянул Гармала.
Ганька в очередной раз задумался, в каком дремучем букваре волкодав выискал эдакое потешное выражение. В княжествах «говорили», а не «глаголили» уже при царях. Хотя «не сударь» Гуара мог того и не знать, чужестранец как-никак, с Заморских островов ведь. Но все равно чудно́.
Они сидели в деревенской корчме, наворачивая мясо, тушеное в подливе с вареной картошкой. Вкусно – пальчики оближешь! Ганьке эдакая нехитрая кормежка нравилась куда больше изысков на столах в княжьих трапезных.
Ему вообще эта неделя прочесывания лесов с волкодавом нежданно стала милей двух лет службы в княжьих палатах. Соскучился он все-таки по просторам, по бездонному небу над головой, по трелям вернувшихся в родные края перелетных птиц и по журчанию оттаявших ручьев. По ночевкам в первых попавшихся корчмах за скоморошье выступление и общению с простым людом.
Даром что волкодав со своими назиданиями опостылел, хуже горькой редьки! А все потому, что однажды Гармала поинтересовался-таки, отчего Ганька к нему банным листом прилип, да в самое пекло лезет? А Ганька со страху, что его сейчас раскроют, не придумал ничего лучше, чем заявить, что он-де уже давно мечтает (ага, ночей не спит, глаз не смыкает) волкодавом заделаться.
У него закралось подозрение, что Гармала ему не поверил, просто виду не подал. Хотя по его невыразительной роже и не разберешь ничего. Но допытываться Гармала не стал. Заместо того взаправду принялся учить Ганьку волкодавским премудростям.
Как по косвенным признакам чудищ отличать. К кому какой подход надобен. Как к врагу незаметно подкрадываться. Куда правильно бить. Как ловушки ставить с простейшими наузами. Какие травы для волкодавских снадобий нужны. И прочую чепуху.
Упрекнуть Гармалу в пренебрежении Ганькой не получилось бы при всем желании, учил он на совесть. Но, помилуйте боги, как же скучно! Будто бы нарочно добивался, чтоб надоедливый скоморох сам отстал. Накось-выкуси! Ганька делал вид, что намеков не разумеет, и упорно постигал премудрости охотников на чудищ.
Хотя, знамо дело, ни одного безликого ни в жизнь в волкодавы не примут.
– Как выманивать выворотня-то будем? – полюбопытствовал Ганька, собирая хлебом остатки подливы со стенок горшочка. – У нее, видать, ума палата, раз со стаей ни на одном месте надолго не задерживается. Может все-таки поспрашиваем в «Брехливом хмелеваре»?
– Ежели узнает, что на нее охотятся, либо попросту почует волкодава, то сразу сбежит, – качнул головой Гармала, катая посох в ладонях. – Ищи потом ветра в поле по всем княжествам.
Он сидел, опершись локтями о колени. Рыжие волосы, черные на затылке и белые на концах, занавешивали бледное лицо с бельмами глаз. Худой, длинный и нескладный, он смахивал на паука, караулящего добычу, затаившись в паутине. И кто знает, что за паутину он плетет?
Не слишком ли медлит он с поимкой выворотня? Не оттого ли тянет время, что сам это чудище создал? Как говорится, в любом расследовании главное не выйти на самого себя! Или Ганька сызнова выдумывает небылицы, не зная всех тонкостей волкодавского ремесла?
В корчме вдруг стало шумно. Основательно набравшиеся самогона селяне, коим повезло избежать заражения, обступили тех, что в намордниках. Ганька, за эту неделю уже налюбовавшийся на десяток подобных случаев, подергал Гармалу за рукав зеленого кафтана.
Тот прислушался, печально вздохнул, кинул на стол плату за ужин, и они засобирались на выход. За их спинами селяне принялись доказывать соседям, послушным из-за наузов-намордников, кто тут вожак. Унизительное зрелище.
Свежий, ночной воздух, благоухающий талым снегом и мокрой землей, остудил, прогоняя негодование. Бессмысленно злиться на народ за его дремучесть.
– Стало быть, придется ловить на живца, – все также печально отозвался Гармала, опершись на посох. – Не хотел я никем жертвовать, но, видать, не получится иначе.
– Зачем жертвовать? – Ганька недоуменно захлопал глазами. – А я тебе на кой ляд? Отправь меня приманкой! Я сражаться умею!
Щелбан по лбу Гармала отвесил ему безошибочно, словно зрячий.
– Что за напасть с твоим самосохранением! Запомни, коли волкодавом однажды заделаться грезишь: мы не жертвуем собой. Ибо один мертвый волкодав, это несть числа мертвых простых людей, которых он уже не сможет спасти.
Ганька надулся, обиженный, что его героический порыв не оценили по достоинству, да еще и отчитали, аки несмышленыша.
– А нужен ты мне для дел стократ важнее, – развеселившись, покачал головой Гармала, направляясь к дому старосты, где им предложили ночлег. – Кто меня будет в дороге развлекать, да кренделями своими плату за постой сбивать? – вдоволь наслушавшись обиженного сопения Ганьки, улыбнулся, но как-то печально. – Да и местные с циркачом общаются охотнее, чем со слепцом по прозвищу Могильник.
За свои обидки Ганьке тотчас стало стыдно. Волкодав-то его взаправду ценит, а он тут расходный материал из себя изображает!
– К тому же, – Гармала толкнул дверь в натопленные сени, подождал, пока Ганька шмыгнет внутрь, и улыбнулся еще печальней. – Выворотень на тебя вряд ли клюнет.
– Оттого, что я безликий? – вскинулся Ганька. Что же он, хуже падали, коли без зверя внутри родился?
– Не оттого, – коротко отозвался волкодав, укладываясь на лавке лицом к стене и укрываясь своим черным плащом.
Ганька замер. Первой мыслью было тотчас дать деру, но вдали вовремя завыли волки, заставляя одуматься.
– Давно догадался? – нахохлился он, невольно выбирая самую близкую к выходу лавку. Самую далекую от волкодава, видать, взаправду чующего любую ложь.
– С первого дня, как тебя ко мне служкой приставили, – без бахвальства ответил Гармала и со вздохом пояснил. – Ты, когда пьешь, глотаешь слишком тихо для мальчишки. А сердцебиение и дыхание у тебя, наоборот, чаще.
Ишь, какой ушастый выискался! Ганька тоже улегся, раздумывая, стоит ли докладывать Цикуте об этом. Хотя это же к делу не относится? Признаваться в том, что Ганька не такой хороший лицедей, каким себя мнил, не больно-то хотелось. А Гармала, коли не тронул его за эти три недели, вряд ли станет приставать сейчас.
В отличие от того, кто приходит к Ганьке во снах. Запомнить бы его лицо, да начистить кистенями при встрече за эдакую срамоту!
Разбудил его перестук игральных костей. Гармала, как всегда проснувшийся ни свет, ни заря, стоял у окна, стылая мгла за которым словно отражала бельма его глаз.
– Волчья стая где-то к северо-востоку от нас, – сообщил он, едва услыхал, как завозился Ганька. – Сколько деревень окрест стаи?
Ганька поглядел на его длинные, черно-рыже-белые волосы, в очередной раз припомнив сон, и мысленно покрутил перед глазами карту.
– Дюжина, – посчитал он. – С учетом той, в коей мы сейчас обретаемся.
– Вычти те, где мы уже знаем, что пропало мужичье.
Ганька наморщил лоб и, высунув от усердия язык, растопырил пальцы для наглядности.
– Остается девять!
– Пронумеруй их, – попросил волкодав. – Как вздумается.
Ганька, не мудрствуя лукаво, присвоил им цифири посолонь. Гармала потряс кости в кулаке и мягко кинул их на подоконник. Провел по граням подушечками пальцев, считая значения, и глухо зарычал, скаля верхние клыки.
– Идем в шестую. Там следующая жертва будет.
– А ежели б десять выпало? – ехидно поинтересовался Ганька, все еще не до конца веря в ведунство.
– Не выпало б, – ничтоже сумняшеся откликнулся Гармала, собираясь.
Вот это самомнение! Хотел бы и Ганька однажды стать таким же уверенным в своих силах.
До деревни добрались к вечеру. Поселения, слушаясь приказа Великих князей, закрыли ворота, чтоб не впустить бешеных. Дороги меж деревнями без подновления замело и приходилось пробираться через сугробы с осевшим из-за оттепели, уплотнившимся снегом, ломая жесткую корку наста. Голубые ели вокруг тревожно перешептывались, словно подгоняя.
Ганька и сам торопился, чуя, как время утекает, аки песок сквозь пальцы. Гармала, занудно наставлявший его всю дорогу, остался под сенью колючих лап, не желая нечаянно спугнуть выворотня. А слух о волкодаве по деревушке разнесется вмиг. Поэтому Ганька пошел один.
– Веди себя, как волкодав, и с тобой ничего не случится, – напутствовал Гармала, обвешивая его оберегами да наузами.
Лишь бы не как в той поговорке: послушал козла баран, да и сам в беду попал.
-15- Выворотень
Второй весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, окрестности Тенёты
Ганька постучался в ворота, сунул под нос сторожевым псам грамоту княжьего вестника и сообщил, что он-де тут по архиважному и зело секретному государевому поручению. Прошел проверку на бешенство (зряшную, ведь всем и так известно, что безликих бешеные не кусают, ибо не чуют в них опасности), с шутками-прибаутками вызнал, где тут обирает главная деревенская сплетница, и со всех ног дунул к ней.
Сплетницей оказалась одинокая седая старуха в наморднике, оплетающем нижнюю челюсть. Она вышла на порог, помешивая в ступке воду с золой, и долго вчитывалась в грамоту, подслеповато щурясь, но буквы явно разумея. Узнав в Ганьке столичного циркача Коленца аж зарделась вся и охотно поделилась, что знает она о том, кто среди их «кобелей» загулял надысь. Кузнец, «паскуда», а ведь у него жена на сносях и детишек семеро по лавкам!
Ганька в унисон со старухой поохал, отсыпал ей медяшек, покупая ее молчание, и отправился к дому кузнеца. Можно было обойтись и без сплетен, но тогда Гармале, чтоб услышать выворотня, пришлось бы приблизиться к деревне. А чем ближе волкодав, тем вероятнее, что выворотень его заметит и сбежит.
Сумерки сгущались. На улицах не было ни души, но так теперь после заката было в каждом поселении. С неба скалился ущербный месяц. В избах подмигивал свет лучинок, из труб тянулся сизый дымок.
Ганька, схоронившись за свинарником, помня наказ Гармалы, спешно переодевался. Все, что было, вплоть до исподней рубахи, он надевал шиворот-навыворот. Напоследок поменял левый и правый валенки и натянул (чудо-чудное, да диво-дивное) шапку-невидимку. Баснословная редкость, а волкодав ее на простого скомороха не пожалел. Участливый и жертвенный, да.
Кузнец (как есть паскуда!), тихо притворив дверь, покинул дом ближе к полуночи. Ганька прекратил выделывать коленца, чтоб согреться, и крысой шмыгнул следом.
Кузнец – косая сажень в плечах – сдвинул выломанное бревно в частоколе и был таков. Ганька глянул на верхушки елей и прикинул, сколько мужику идти до леса. Подождал, примерился к бревну, насилу его сдвинул (вот потеха была бы, кабы ему силенок не хватило) и выскользнул из деревни.
Развернувшись к частоколу лицом, сжал в кулаке комок дурман-травы и пошел задом наперед. Рядом вилась цепочка следов кузнеца. Главное теперь не оборачиваться. Иначе выворотень его вмиг учует. А пока одежда наизнанку давала отвод глаз чудища.
Тишина, как назло, стояла оглушительная. Вдали слышался скрип валенок кузнеца. Ганька старался не издавать не звука, чтобы не разрушить наузный отвод глаз на шапке-невидимке, а потому полз, аки тихоходка. Шаги кузнеца удалялись, но Ганька успокаивал себя народной мудростью: «тише едешь – дальше будешь».
Он не будет торопиться. Волкодавы не торопятся. Так учил Гармала. Остается надеяться, что тот не решил эдак избавиться от прилипчивого помощничка. Ну, ежели чего, кистени у Ганьки всегда при себе.
Нежданный женский хохот заставил замереть истуканом, обливаясь холодным потом. Ганька и не заметил, что так близко подобрался. До сладкой парочки «паскуды с выворотнем» было всего с четверть версты.
Девка-выворотень что-то защебетала, а Ганька с удивлением признал, что голос ему знаком. Где же он его уже слышал? «Я тебя обслужу… Чего изволишь…».
В трактире! Подавальщица их новая! Хмеля, кажется. Ганька еще, помнится, подумал, что с таким имечком ей только в «Брехливом хмелеваре» и работать. А она себе это имя взяла попросту потому, что фантазия у выворотней скудная.
«Паскуда с выворотнем», воркуя, аки голубки, отправились глубже в чащу. Ганька, помедлив, за ними. Замирая каждый раз, когда спина натыкалась на кусты или еловые лапы, которые приходилось осторожно обходить, на ощупь, не оборачиваясь.
Перед глазами вздымались ели-великаны, вдаль убегали две цепочки следов. Идет ли по ним Гармала, держа безопасное расстояние в версту, Ганьке не удавалось разглядеть. Изредка он ощущал свою ущербность из-за лишения внутреннего зверя.
За спиной послышалась возня. Ганька продолжил пятиться, опасно сближаясь, и, чтобы отвлечься от страха, прокручивал в голове назидания Гармалы. Потом раздалось рычание и тоненький, совсем не мужской визг. Ганька, вознеся молитвы всем известным богам, обернулся, на ходу одной рукой выдергивая кистени из-под кожуха, а другой замахиваясь дурман-травой.
Не добросил.
Он часто ощущал свою ущербность из-за лишения внутреннего зверя.
Здоровенная, под три аршина в холке серая волчица, с длиннющими передними лапами, и коротковатыми задними, согнутыми по-человечьи в коленях, повернула оскаленную башку к Ганьке. С частокола клыков на снег медленно капнула слюна.
Завопил Ганька инстинктивно. Так громко и так высоко, как мог. В надежде, что вопль и Гармалу привлечет, и выворотня отпугнет.
Гармала в версте от них. Он будет здесь через полдюжины минут. Почему-то, когда они это обсуждали по пути в деревню, полдюжины минут не казались вечностью.
Выворотень взревел, лапой отбросил комок дурман-травы и прыгнул на Ганьку. Неделя скучной учебы с волкодавом не прошла даром. На ловкость скоморох и допрежь не жаловался, с кистенями его научил обращаться факир в бродячем цирке, а Гармала показал, как правильно уклоняться. Так что Ганька прыгнул выворотню под брюхо, замахиваясь шипастыми гирями.
Попал. Но слишком слабо, только шкуру чутка пропорол.
Он всегда очень остро ощущал свою ущербность из-за лишения внутреннего зверя.
Бросил один из кистеней полуголому кузнецу, снова кувырнулся, уходя из-под удара, и крикнул:
– Бей ее по лапам! Не дай ей уйти! Только не убей ее!
Ежели убить выворотня, то его проклятие попросту перейдет на другого зверя. Поэтому надо во что бы то ни стало разрушить проклятие на этой волчице.
Вообще-то, выворотни разумны и даже в зверином обличье понимают человечью речь. Да что там понимают, и говорить могут! Побасенки про говорящего Серого Волка и иже с ним животин, вопящих «не убивай меня, я тебе еще пригожусь!» на самом деле истории о выворотнях.
Это Ганька вспомнил слишком поздно. Но то ли помогли его молитвы. То ли Хмеля была слишком голодна. То ли она решила, что один безликий и один оборотень, лишенный полных сил из-за растущей Луны, не угроза для нее (они и впрямь не были угрозой). То ли попросту решила избавиться от свидетелей ее существования. Как бы то ни было, но она после Ганькиных неосторожных слов не сбежала, а ринулась в бой.
Круговерть прыжков, ударов, уклонений и ранений Ганька плохо запомнил. Кузнецу удалось снести выворотню заднюю лапу и переломать переднюю. Когда Хмеля собралась было завыть, Ганька впечатал ей кистень в горло. Недостаточно сильно, чтоб разорвать его, но достаточно, чтоб повредить связки. Не хватало им тут только волчьей стаи!
Вдруг из леса в нос выворотню прилетел еще один комок дурман-травы. Сухо треснул и взорвался, разлетаясь зеленым облаком. Волчица вдохнула его, чихнула, снова взревела, замахиваясь из последних сил, но на спину ей тотчас опустилась палица, ломая хребет.
Ганька обессилено упал в снег. Вмиг потеплевший и покрасневший.
– Ранен? – Гармала подлетел к нему, с развевающимся за спиной черным плащом похожий на летучую мышь.
– Царапина! – отмахнулся Ганька, когда чуткие, длинные персты полезли ощупывать его живот. Неожиданные, непривычные ощущения. – Снимай лучше проклятие с выворотня поскорей! А то кабы не получилось, что я тут кровь зазря проливаю! Приложил ты ее знатно, не дай бог окочурится!
Шутливые попытки огрызаться отвлекали от боли. Казалось, в живот Ганьке напихали горящих угольев и от души поворошили кочергой. В поле зрения попал лежащий ничком бездыханный кузнец. И когда только успел?
Гармала забормотал какой-то волкодавский наговор. Ганьке сначала показалось заморский, чужестранный, уж больно чудно́ слова в нем звучали. А потом понял, что Гармала его просто читает задом наперед. Да лихо так шпарит! У Ганьки б язык узлом завернулся…
Последнее, что он увидел, было чудище, превращающееся в обычную волчицу. С перебитыми лапами и хребтом. Опустившаяся ей на голову палица была милосердием…
Очнулся Ганька уже утром. Над головой плыла небесная лазурь, полускрытая пушистыми еловыми лапами. С них срывались капли тающего снега. Одна попала Ганьке на нос, и он хлюпнул, подбирая текущие сопли. Небо тотчас перестало плыть, а в поле зрения замаячило бледное лицо с бельмами глаз.
– Как ты? – скупо вопросил Гармала, вновь принимаясь ощупывать его ребра.
– Твоими молитвами! – Ганька вяло забрыкался, отпихивая волкодава, и даже смог сесть.
Оказалось, он лежал на самодельных дровнях, тянул которые, по-видимому, Гармала. Меж стволов елей проглядывали знакомые бревенчатые стены «Брехливого хмелевара». Далеко они от той деревни! Это сколько же он без сознания валялся?
– Две ночи и один день, – просветил Гармала, вновь впрягаясь в дровни, аки первостатейная тягловая лошадь. И судя по той легкости, с которой ему это удавалось, близилось полнолуние.
– Спасибо, что подлатал, – насилу выдавил из себя Ганька. Осознание, что повязки на его ребрах новые, миролюбия не добавляло, но не поблагодарить волкодава за спасение было бы скотством.
– Это я должен быть благодарным тебе за помощь, – хмыкнул Гармала. – Без тебя я ловил бы выворотня, как ты говоришь, до морковкиного заговенья. Не передумал еще в волкодавы соваться?
– Нет! – неожиданно даже для себя решительно отозвался Ганька. – Хочу стать сильнее, быстрее и умнее! Чтоб не трястись боле перед чудищами, как осиновый лист на ветру!
Пусть чудища в его жизни и не те, на которых обычно охотятся волкодавы.
Гармала снова тихо хмыкнул. Как почудилось Ганьке, одобрительно.
– Что с кузнецом? – поинтересовался осторожно.
– Мертв, – просто ответил Гармала. – Я отнес его в деревню и отправил сокола в Тенёту, сообщил о волчьей стае. Стрельцы должны с ними вскоре разобраться. Негоже оголодавшим зверюгам без вожака на свободе разгуливать.
– А выворотень? Ты выяснил, кто ее проклял?
– Ворожей, – твердо заключил Гармала, останавливаясь у трактира. – Не волхв и не наузник. Сударь Одолен на вече был прав, в Подлунном мире вновь объявилась ворожба.
Ганька задумался. Свидетелей снятия проклятия с выворотня нет. Сам Ганька тогда валялся без чувств. Гармале ничего не стоило заявить, что выворотень был проклят наузником или волхвом. То, что он подтвердил появление ворожея, не снимает ли с него подозрения в ворожбе?
– На кой ляд его вообще создавать? – Ганька недоуменно хлюпнул носом.
– Вот и я гадаю, – Гармала помог ему встать с повозки. – Ворожей навел порчу на живую и мертвую воду и затаился. О нем ни слуху, ни духу, одни голые догадки. Ежели он хотел, чтоб о нем узнали, создал бы стаю выворотней. А коли он не желал, чтоб о его существовании стало известно, зачем создал одного из них? Зачем подставился?
– А что кости говорят? – Ганька озадаченно почесал макушку.
– Что меня пытались отвлечь, – вздохнул волкодав. – Получилось, вестимо.
В трактире было тепло и безлюдно. Трактирщик, судя по телосложению, из бурых берендеев, уныло протирал стойку.
– Здрав будьте, судари, – грустно кивнул он.
– Я не сударь, – привычно отмахнулся Гармала.
– Я тоже, – собезьянничал Ганька, тотчас получив щелбан по носу.
– Что не весел, сударь? – пропустив мимо ушей обиженное сопение, вопросил Гармала у трактирщика.
Тот заворчал про отсутствующую подавальщицу, которой теперь поди еще найди замену. Говорят, волки на днях лютовали. Может, и Хмелю задрали?
Сеять панические настроения средь населения и делиться сказом про выворотня волкодав не стал. Поахал, участливо покачал головой и спросил про странности. Не было ли кого чудно́го в последнее время?
– Да опосля Равноденствия иных и не бывает! – трактирщик в сердцах шмякнул рушником об стойку. – То мы бешеных выгоняли, то селян в собачьих намордниках! Потом горец заявился, из красных волколаков, весь золотом истыканный! А намедни, Хмеля сказывала, и вовсе опричница нагрянула, в коей сбежавшую княжну Червику запоздало опознали!
Червика сбежала? Неужто помолвку расторгла? Цикуту опозорила? Что эта байстрючка о себе возомнила? Ганька немедля проникся к ней еще большей неприязнью.
– Хотя погодите-ка, – трактирщик заговорщицки облокотился о стойку. – Был, был тут один чудак, припоминаю. Чужестранец, видать. Может быть даже с Заморских островов, уж больно окрасом странный. Что лицом, что телом посередке меж волколаком и яломиштом. А волосы длинные, до пояса, не то гнедой, не то каурой масти. Токмо на концах белые. Он к нам Хмелю-то и привел!
Ганьке вмиг как-то поплохело. Трактирщик описал мужчину, что еженощно изводил Ганьку истомой во снах.
– Еще раз заявится, срочно отправляйте сокола за ищейками, гончими и волкодавами! – скомандовал вдруг Гармала и, схватив Ганьку за шиворот, потащил прочь.
В глотке у него клокотало, верхняя губа дергалась, обнажая вылезшие волчьи клыки. Ганька сглотнул и осторожно спросил, что это за зверь такой объявился.
– Варрах! – рыкнул Гармала. – Яломишт, внешне и впрямь похожий на волколака. Он и есть ворожей! – он дернул ухом и вдруг перевел незрячий, всевидящий взгляд на Ганьку. – А ты-то… чего трясешься?
Спросил охотник на ворожеев и безликих, за свою безжалостность прозванный Могильником, у безликой девки, Истинной парой которой является ворожей.
-16- Поводок
Второй весенний месяц, младая неделя
Сумеречное княжество, Тракт на Стрежень
Черва нагнала Бронца за пару дней. И теперь шла за ним, пустив Норова плавной рысью за его жеребцом игреневой масти, приглядываясь к волкодаву внимательней. Долгие раздумья Черве были чужды, да и терпеливостью она не отличалась, но на сей раз она предпочла повременить с тесным знакомством.
Будь он простолюдином или беспородным псом, как Гармала, она бы с ним не церемонилась. Приказала бы сопроводить ее в Барханное княжество, и вся недолга. Но Бронец был думским боярином, а это обязывало к расшаркиваниям.
Мести хвостом перед ним пол Черва не намеревалась. Отныне, после предательства батюшки с матушкой, вообще ни перед кем не намеревалась. Но размолвка с Цикутой доказала, что прогнуть каждого на своем пути ей не удастся. Это огорчало и злило.
На Тракте она держала почтительное расстояние, подчас теряя Бронца из виду, но не беспокоясь о том. Она догадывалась, куда он направляется. В Стрежень, на переплетение козьих троп. Она успеет перехватить его раньше, недаром ведь гончая. А лицезреть этого варвара каждый божий день, то еще удовольствие.
В деревнях, где он останавливался, она заселялась в корчму следом за ним. Черный кафтан опричника затыкал все вопросы, и сторожевые псы на воротах пропускали ее беспрепятственно. Бронец ее подмечал, кивал приветственно (а не кланялся, как положено!), но с расспросами не лез. Должно быть, считал, что опричницу попросту отослали с поручением. О помолвке он не знал, отбыл из Тенёты раньше ее объявления.
Он вообще был из тех, кто не лезет в чужие дела. Покуда эти дела не касаются его. Когда в корчмах начинались разборки между здоровыми и зараженными бешеницей в намордниках, он невозмутимо продолжал трапезу. Тогда как иные либо убирались прочь, либо лезли разнимать народ.
Черва была из первых. Кликала подавальщицу, требовала снести заказ в свою комнату, и сверху наблюдала за разгулом черни, как за петушиными боями. Занимательно.
Горец, боле похожий на берендея, нежели на волколака, прогибаться под обстановку был явно неприучен. Он размеренно хлебал щи и гуляши, вприкуску с кулебяками и расстегаями, покуда стол его не начинал трястись от чересчур уж разошедшейся драки. Тогда он гаркал «кончайте гавкаться!» и вновь возвращался к трапезе. Силы альфы в нем было немеряно, посему народ тотчас присмирял, хотя Бронец даже не давал команду.
Его сторонились, чуя его отчужденность, но мирились с его присутствием. Он в свою очередь, несмотря на возложенную миссию по дознанию о подготовке Полозами переворота, не пренебрегал ни одной просьбой селян. Проверить соседа на многоликость, изгнать мешу из сеней или чмуха из колодца, проредить сбивающихся в стаи одичавших…
– Арыси доконали, окаянные! – заскулил староста очередной нищей деревни, а у Червы екнуло сердце.
– Разберусь, – кивнул Бронец, утирая с губ горькую анисовую настойку. И как только рукавом за кольцо не цепляется? – Злотый задатка, засим еще четыре, после выполнения.
– Ох, сударь волкодав, и кусачие у вас расценки, – заломил руки староста в дырявой телогрейке. – Уступите пару злотых, будьте любезны!
– А за жратву мне потом платить тоже любезностью? – веско, без тени насмешки проронил Бронец и укоризненно глянул исподлобья. – Не жабись, хозяин, душевно прошу. Покумекай, все шкуры ведь после моей охоты вашей деревне достанутся. Недурственный уговор.
Староста запричитал, но злотый отдал. Черва проводила его взглядом, подхватила свою тарелку и неохотно пересела к Бронцу. Она не горела желанием присоединяться к нему раньше нужного, но и упускать такую возможность не могла.
– Я присоединяюсь к охоте, сударь, – осчастливила она его.
Чудно́ было учтиво расшаркиваться перед тем, кому две недели назад в лицо высказала, что думает о его манерах, умственных способностях, да и вообще варварских горцах в целом.
Он смерил ее тяжелым взглядом голубых глаз из-под красно-бурых бровей.
– Цацки кончились?
Черва вскинула брови. Он успел заметить, как она разменивает украшения на монеты? А она и не почуяла его слежки. Неужто он ищейка?
– Мне вознаграждение без надобности, ни на злотый из обещанных вам глаз не положу, – заносчиво открестилась Черва и милостиво пояснила. – Братьев ищу одичавших.
Она ожидала набившего оскомину посыла к печи, но Бронец лишь вновь смерил ее оценивающим взглядом и с пониманием кивнул.
– Под руку мне не тявкай и не лезь. Коли сдюжишь с этим уговором, милости просим, барышня.
Черва в ответ лишь фыркнула.
Выдвинулись наутро. Бронец впереди, в куяке, с небрежно закинутым на плечо бердышом. Черва чуть поодаль, в распахнутой дубленке, с луком наизготовку. Снег осел и уплотнился, покрывшись толстой коркой наста. Там, где Бронцу сугробы еле доходили до середины голени, Черва проваливалась по колено.
Ели вокруг стали перемежаться с пушистыми черными соснами и кедрами. Пахло сырой землей и влажной корой. Солнце припекало макушку, журчали ручьи в проталинах, чирикали воробьи и снегири, трещал дятел.
Черва с тоской подумала, как славно было бы сейчас сидеть у окна в светлице и ткать новый сарафан. Кто бы только знал, как претила ей эта кочевая мужицкая жизнь! Лес вокруг до того наскучил, что Черва не выдержала и первая снизошла до беседы.
– В Барханное княжество направляетесь, сударь Бронец?
– Полозов на чистую воду выводить, – кивнул он, присаживаясь и разглядывая цепочку рысьих следов на снегу. Тряхнул кроваво-красными косами и нахмурился. – Хотя и не верится мне, что запаршивевшие целебные воды их вина.
– Отчего так? – изумилась Черва. В ее представления об ужалках такие методы вполне вписывались.
– У этих хладнокровных гадин власть зиждется на жонглировании выгодами и уступками, – Бронец задумчиво повел плечами, блеснув кожей куяка. – То бишь, на том, кто кому ловчее голову задурит. Право сильного и раболепное подчинение – не их кривая дорожка. А к чему привела зараза бешеницы, возникшая из-за странностей с живой и мертвой водой?
– К намордникам, подчиняющим народ целыми городами и весями, – недобро прищурилась Черва и встрепенулась. – Что же вы тогда путь продолжаете?
– Неспроста, – многозначительно отрубил Бронец.
Это недоверие Черву задело. Неужто он полагает, что она может пособничать тем, кто повинен в одичании трех ее братьев? Одного из которых в горячке боя сгубили свои же!
– И я путь держу туда же, – заносчиво фыркнула Черва, прикасаясь пальцами к стволу дерева со следами рысьих когтей. – Поначалу думала, что мастак по-полозецки изъясняться вам не помешает, а теперь вижу, что в попутчиках вы не нуждаетесь.
– Помню я, какая из тебя попутчица! – беззлобно хохотнул Бронец, запанибратски хлопая ее по плечу.
Черва отшатнулась. Что он все то нюхает ее, то лапает? Варвар!
– Ух, и накрутила ты мне хвост в Равноденствие! – грубое, словно топором вырубленное лицо горца вдруг прорезал восторженный оскал. Будто ему по душе пришлось, как его своими командами чуть не прогнула девка. Брехня! – Силища у тебя, барышня, богатырская! – а в тот день он ее, помнится, иными словами «обласкал». – Но мне, ты уж не серчай, нужна свора, а не поводырь.
Найтись с достойным ответом этому брехливому псу Черва не успела. Рысь внутри напряглась и бросила тело прочь. А на то место, где только что стояла Черва, бесшумно приземлилась другая рысь, спрыгнув с сосны. Чуть больше, нежели обычная. Значит, одичавший оборотень. На усах у нее пенилась слюна.
– Она бешеная! Не дайте себя ранить! – выкрикнула Черва Бронцу, белкой взлетая на ближайшее дерево и занимая удобную позицию для стрельбы.
Не замечая, что снова нехотя подала команду. Да что же это? Неужто она, подспудно защищаясь от желающих указать ей ее место, взаправду разучилась по-человечески разговаривать? Обходится со всеми, как с собаками, ей-богу!
Звериное чутье обожгло надвигающейся опасностью. Убедившись, что с первым напавшим зверем волкодав и сам справляется, развернулась на юг, куда подсказывала рысь внутри. И тотчас выпустила дюжину стрел с чемеричным ядом на наконечниках. Стая одичавших арысей пыталась их окружить. Не вышло.
Черва, благодаря годам муштры, умела действовать стремительно, не раздумывая. А кошачье зрение, лучше улавливающее движущиеся цели, позволяло стрелять без промаха.
В каждого нового зверя она вглядывалась с замиранием сердца. В охотничью стаю сбились и серые рыси Сумеречья и рыжие Зареволесья. Но ее братьев среди них не было.
Хотя посмотреть все равно было на что. На пресловутого варвара, чтоб его ламя побрало! Что-то в его движениях Черву смущало. То, как лихо он махал бердышом. Как ловко делал подсечки и уклонялся. Как легко раскручивался смертоносным смерчем и отбивал пасти одним ударом кулака.
Он был очень быстр и очень силен. Пожалуй, даже чересчур, для оборотня на растущий месяц. Что с ним не так?
Вдвоем они управились споро. И на удивление слаженно. Впрочем, Черве и на Равноденствие он не мешался, как и она ему. Даже странно, учитывая, какие они оба неуступчивые да непримиримые.
А у ворот деревни их ждали. Но не староста. Дорогу им преградили полдюжины бугаев под три аршина ростом с косматыми бурыми бородами. В коих Черва с замиранием сердца узнала батюшкиных берсерков.
Цикута погоню бы за ней не высылал. Ему «ублюдок рядом» без надобности. Ей думалось, что и батюшка будет только рад от нее избавиться. Ошиблась, вестимо. Позабыла, что гордыня у них семейная черта.
– За-блудились, Ваша милость? – сально осклабился вожак, нарочно сделав заминку в слове.
Бронец на пятках развернулся к ней, взглянув по-новому. Точно, она же ему не представилась. Он и не знает, что она не заурядная опричница, а княжна. Но волновало ее сейчас не это. Ее ошпарило краской, залившей лицо до корней волос. Этот вахлак смеет обвинять княжескую дочь в блуде?
– Знай свое место! – скомандовала Черва, сдергивая с пояса нагайку.
Берсерк покачнулся и отступил на шаг. Но куда девке супротив гридня.
– Я-то свое знаю, – хохотнул он. – А вот ты свое, видать, подзабыла, байстрючка, раз посмела стаю свою опозорить, помолвку с княжичем Чернобурским порвав. А то и не только помолвку, да? – он подмигнул, а остальные сально загоготали. – Ягодка-то, небось, червивенькая уже, да, сударыня Червика?
Оскорбляет. Дурной знак. Значит, уверен в своих силах и, что хуже, в своем праве.
– Так ты от помолвки улепетываешь к барханцам? – в голосе Бронца просквозило осуждение, разозлившее, хлеще отвратительно-грязных намеков берсерка.
Эти баловни судьбы не имеют права судить ее, не зная, что ей пришлось вынести!
– А надо было подставить вторую щеку или как там в побасенках говорится? – огрызнулась Черва, отбросив косы за спину, обнажая шрам на скуле.
Взгляд голубых глаз Бронца потемнел и потяжелел, как небо, набухающее тучами перед грозой.
– Кончай взбрыкивать, чай, не кобыла, – с ложным участием присоветовал берсерк. – И отправляйся с нами к Его светлости подобру-поздорову.
– Коли Его светлость так желает возвернуть меня в свое змеиное гнездо, пускай не посылает за мной, а приходит сам! – окончательно вызверилась Черва, щелкнув нагайкой и напружиниваясь для удара. Терять ей уже нечего. – Да не порожним, а с извинениями и подарками! Тогда я, так уж и быть, подумаю над его предложением сгубить себя во имя родного гадючника!
– Ты на меня не шипи, княжна, – снова осклабился берсерк. – А не то не удержусь, да и преподам тебе урок, как девке мужиков уважать до́лжно. А учитель из меня нетерпеливый, да с тяжелой рукой. Отца твоего рядом нет, охолонуть меня ежели чего некому.
– Есть кому, – вдруг веско заметил Бронец и многозначительно повел плечами. – «Ежели чего».
Берсерк перевел на него наигранно недоуменный взгляд, будто только что его заметил.
– А ты кто такой будешь, чтоб поругивать приказы Его светлости князя Ревеня Серыся, отданные его дочери?
Вот, значит, когда батюшка вспомнил, что Черва его дочь, а не недоделанный сын! Такая вдруг злость взяла, такая ненависть лютая к семейке гадской, что непременно захотелось выкинуть напоследок что-нибудь эдакое, мстительное, унизительное.
Мысль, пришедшая нежданно в голову, как подсказал кто, была проста и мерзка. Батюшка с матушкой желали, дабы она их стаю покинула, да судьбу свою во власть мужа отдала? Она исполнит их желание! Она, как-никак, послушная дочь.
– Я тот, кто «ежели чего» может «не удержаться», да и научить, как мужику девок уважать до́лжно, – просто ответил Бронец.
Сказал тот, кто отправлял ее щи варить! Черва фыркнула, за заносчивостью скрывая, как по душе пришлись ей эти слова, и отмахнулась:
– Хозяин он мне.
Когда все, как по команде, в ужасе вытаращились на нее, рысь внутри аж замурлыкала от удовольствия. Такого внимания она никогда не получала. Такого внимания всегда добивалась. Оказывается, для этого не надо было пытаться угодить всем вокруг. Достаточно попросту послать всех псу под хвост.
– Я же отныне у вас на поводке, верно, сударь Бронец? – вскинула она брови, оборачиваясь к опешившему паче прочих горцу. И не удержалась, вернула злопамятно обиду. – Вам ведь нужна свора, а не поводырь.
И, не дожидаясь, покуда он отомрет, с мстительным оскалом забормотала:
– Три веревки сплетаю, себя тебе подчиняю, науз налагаю. Волю свою завязываю, к тебе себя привязываю. Не на день, не на два, а на вечные времена. Как на узде пса держали, уйти не давали, Так я в петлю обряжаюсь, пред тобой на колени опускаюсь. Язык мой – ключ, глаза – замок, чтоб меня никто не превозмог!
– Остановите их! – рявкнул берсерк своей своре, но Бронец не подвел.
– Я тебе друг, коль ты мне не враг. Да будет так, – завершил он обряд, с досадой и чем-то непонятным, по-звериному темным глядя на Черву.
На правом запястье у него возникал узор-науз, проявляющийся на ее шее.
Мечты о свободе привели ее на поводок к варвару. Смешно. До слез.
-17- Беовульф
Второй весенний месяц, перекройная неделя
Зареволесское княжество, Стрежень
Весна наконец взяла бразды правления в свои руки. Линяли, меняя шубки, зайцы с белками, птицы свиристели, не смолкая. Ноздреватый снег истаивал на глазах, ручьи текли реками, капель звенела вовсю. Но для Червы вся эта «благодать» значила лишь одно: ежели они не успеют добраться до Стрежни затемно, останавливаться на ночлег будет мокро.
Солнце припекало, и Черва, запарившись, скинула дубленку на круп Норова, оставшись в одном черном кафтане. Взгляд Бронца, едущего чуть позади на своем игреневом Лиходее, почуялся чесоткой меж лопатками. Спустя две дюжины минут, Черва не выдержала-таки и, не оборачиваясь, напомнила варвару о приличиях.
– Кафтан мне прожжете, сударь!
Взгляды голубых глаз волкодава и впрямь все чаще стали обжигать. Черве под ними делалось неуютно, но не так, как от сального, липкого, пачкающего внимания простолюдинов. Бронец повел плечами, словно в пластинчатом куяке ему вдруг сделалось тесно, и устремил потяжелевший взгляд за горизонт.
– Косы у тебя, княжна, для глаз услада, – проронил он.
Кто о чем, а горец о косах! Черва покосилась на его сложно увязанные пряди цвета спекшейся крови и фыркнула, пряча смущение. От незамысловатой похвалы на сердце невольно потеплело.
Косы – длинные, толстые, шелковистые как барханские ткани – были ее гордостью. Но все в стае князя Серыся нарочно их обходили вниманием и доброго слова ни разу о них не говорили. Ведь они были черные, что сажа. А рысям таких иметь не положено.
Но с чего это он нежданно решил удостоить ее беседой? Слова эти были первыми, что Бронец сказал за последние пару дней, а до них как воды в рот набрал. Дрессировал он ее эдак. Чтоб, вестимо, осознала свою ошибку и прощения за нанесенное ему умозрительное оскорбление попросила.
Но тут он просчитался (а умеют ли варвары вообще считать?). Во-первых, Черва не в зверином цирке Укротителя, чтоб ее дрессировать. Во-вторых, молчание – не та острастка, чтоб ее запугивать. Бронец, может, допрежь и водился единственно с болтушками, а Черва словоблудия и пустобрехства не уважала. И, наконец, она искренне недоумевала, в чем она не права.
Она отдалась во власть Бронца, освободившись тем самым от власти батюшки. Отныне команды князя Ревеня Серыся (да и вообще кого бы то ни было, опричь Бронца) ею не воспринимались вовсе. Но стоило ей отослать княжеских берсерков обратно к батюшке несолоно хлебавши, как Бронец решительно заявил, что готов немедля снять с нее науз-ошейник. Поелику привередливая кисейная барышня, воротящая морду от княжичей, на поводке ему даром не сдалась. Только силы отнимает, надобные для укрощения ее строптивого нрава.
Она тогда вежливо (насколько это было возможно после сравнения ее лица с мордой) поблагодарила его за спасение. И просветила, что отныне он втянул себя в княжеские склоки, а выпутаться из них запросто не удастся. Князь Серысь не простит варвару присвоения столь удобной разменной монеты. Сиречь Червы.
Черва крайней в ответе за это оказаться не желала (ее дело сторона, обряд Бронец сам завершил!), посему предложение снять ошейник решительно отклонила. Со словами, что лучше уж пострадает ее гордость, чем сызнова лицо. Ведь покуда она на поводке у Бронца, она под его защитой. В том числе от него самого.
Он тогда как-то страшно потемнел лицом. Вестимо, решил, что она им воспользовалась. Невдомек ей было, как оскорбила она его, допустив, что он на девку способен руку поднять. С тех пор с ней не разговаривал. До сего дня.
Удачу стоило ловить за хвост. Пустой болтовни Черва и впрямь не выносила, но в основном ежели она отвлекала от дела: плетения наузов, тканья гобеленов или составления противотрав. Но однообразный лес вокруг, сменившийся прозрачным березняком, стоило им пересечь границу Сумеречного и Зареволесского княжеств, да сдержанная рысь Норова ей надоели – мочи нет! Тут и до беседы с варваром поневоле снизойдешь.
– Сила у вас, Бронец, с княжеской потягаться может, – словно между прочим заметила Черва, касаясь пальцами узора на шее.
Тот, вопреки ожиданиям, не мешался. Разве что Бронец из-за него воспринимался отчетливее. Черва отныне загодя чуяла его приближение, почитай, за версту. И иногда угадывала его настроение, подчас нечитаемое на грубом, рубленном лице. И, само собой, любое его слово теперь для нее было командой.
Чудно́, что при таком раскладе он не заставлял ее силой принести извинения.
В любом случае, Черва на диво легко сносила ошейник. Привыкла, должно быть, к покорности, покуда жила на коротком поводке у батюшки с матушкой.
Повисло молчание, нарушаемое лишь чавканьем копыт жеребцов по раскисшему Тракту. Бронец пожевал кольцо в губе, поиграл желваками и хмыкнул.
– Ты, княжна, ежели чего узнать хочешь, так спрашивай напрямую, душевно прошу, – он упрямо выдвинул нижнюю челюсть и напомнил. – Мы же, огнегорцы, до того дремучие, что намеков не разумеем.
Он ее… дразнит?! Черве хотелось бы просветить его еще и касательно его дурных манер, но язык прилип к небу. Ошейник вынуждал говорить лишь то, что требовал… хозяин.
– Отчего же вы во время Свар за место вожака не боретесь? – поинтересовалась она в лоб, как просили. – С вашей силой князем стать – плевое дело.
Бронец досадливо отмахнулся.
– Какой прок княжеству от государя, обделенного Луноликой наследниками?
Благоразумно. И весьма самоотверженно.
– Ну а ты, княжна? – он не остался в долгу. – Отчего опричником заделалась?
– По батюшкиному велению, по матушкиному хотению, – горько вздохнула Черва, не в силах слукавить из-за ошейника.
Бронец хмыкнул себе под нос. Многозначительно и неодобрительно.
– Полагаете, что барышням негоже уметь защищать себя? – тут же вскинулась Черва, нечаянно огладив нагайку на поясе.
Это их огнегорские женщины носа из дома не кажут! Дрессированные!
– Полагаю, что обряжать мужланом пригожую девку – злодеяние, – укоризненно отрубил Бронец. – Я б на месте твоего отца коршуном следил, чтоб эдакие ладошки ни в жизнь ничего тяжелее иглы не тягали. Ваших девок, продаваемых в чужие стаи для укрепления своих, и так судьба не балует. Так кто же их холить-лелеять будет, окромя отцов? А твой… – Бронец презрительно сплюнул.
– А мой позаботился, чтоб я постоять за себя могла, а не выросла кисейной барышней! – огрызнулась Черва, не желая показывать, какой отклик на самом деле нашли слова варвара в ее душе.
И вообще, бранить княжескую чету Серысей имеет право только она!
Бронец глянул на нее жалостливо, как на блаженную. Но отчего-то его сочувствие не ранило ее гордость. Может, потому что было неподдельным? Под этим взглядом Черва стушевалась, вздохнула горестно и нежданно призналась:
– Я шить люблю. И вышивать, и вязать, и ткать. Хотела наузницей стать, в Барханное княжество грезила отправиться на выучку… когда мы там окажемся? – поспешила она сменить тему, на корню зарубая нездоровое желание распахнуть душу нараспашку.
«Было бы перед кем!» – высокомерно вздернула она нос.
– Вот как только доберемся до Стрежни, да разберемся с тамошними волкодавскими заказами, так сразу на козьи тропы и ступим, – Бронец похлопал забеспокоившегося Лиходея по каурой шее, укрытой молочной гривой. – Глазом моргнуть не успеешь, а уже в городе-на-костях.
– Вас, сударь, послали выяснить, не готовятся ли Полозы свершить переворот, а вы размениваетесь на заказы по изгнанию меш и чмухов, выданные чернью? – Черва пренебрежительно поджала губы.
– До чего же ты все-таки, княжна, зловредная, – снова сплюнул Бронец, но не в сердцах, а как-то… смиренно.
Черва фыркнула и хотела поправить, дескать, всего лишь справедливая, но передумала метать бисер перед варваром.
– Не размениваюсь, а выполняю свою работу, – укоризненно попенял ей он. – Я волкодав, а не опричник, упреждающий заговоры. Паче того, обвинение Полозов в наших бедах все еще мнится мне ловушкой. Кому-то очень нужно сызнова стравить нас с ужалками, посеяв смуту, как пятьсот лет назад, при Свержении. И кидаться в этот омут с головой, не ведая, какие йелени и аждаи там водятся, не достойно волкодава.
Он еще было глухо заворчал что-то нелестное о Серысях и арысях в целом. Но над лесом вдруг взвился тревожный шорох крыльев. Из дубравы впереди с хриплым граем в воздух вспорхнули десятки грачей.
Кони всхрапнули и затанцевали на месте. Черва натянула поводья вороного и обеспокоенно переглянулась с Бронцом. Лук и бердыш они обнажили, не сговариваясь, и пустили коней осторожным шагом.
Тракт петлял, то ныряя в березняк, то возвращаясь обратно в дубраву. Смеркалось, и небо линяло с насыщенной лазури до блеклого розово-сиреневого заката. На небосклон, словно карабкаясь из плена цепких, голых ветвей леса, взбиралось бледное полнолуние.
Наконец, лес раздвинулся, и Тракт сбежал в низинные поля. Черва с Бронцом замерли на пригорке, настороженно осматриваясь.
Поля примыкали к Стрежни, большому селу, которое с появлением в нем козьих троп расползлось по холмам и размерами почти сравнялось с городком. За селом сверкала гладь бескрайнего Лунного озера и с тихим рокотом несла свои воды река Осколков. Далеко на горизонте вырисовывались очертания пиков Огнедышащих гор,
На душе у Червы заскребли кошки. Она сначала спутала их с рысью, что царапалась изнутри и просилась наружу, под лучи полнолуния. Но вскоре поняла, что это звериное чутье предупреждало об опасности.
Свою рысь Черва выпустила. Мышцы налились нечеловеческой силой. Удлинились и заострились клыки с когтями. Уши вытянулись и опушились. Над губой и бровями выросли чувствительные кошачьи усы. Наконец, зрачки глаз сузились, а радужка наоборот по-звериному расширилась. Стрежень сразу стала видна, как на ладони.
– Ворота открыты, – зашипела Черва, выгнув спину и вздыбив на загривке черную шерсть. Кафтан натянулся, но, вышитый особыми наузами, не порвался.
– И дым из печных труб не идет, – согласно добавил Бронец, пуская Лиходея шагом с пригорка в поля.
Черва коленями велела Норову не отставать.
С таянием снега из-под сугробов освободились пугала и теперь следили за всадниками нарисованными глазницами, покачиваясь и поскрипывая на ветру.
– Собак не слыхать, – все больше угрюмел Бронец.
На одном из холмов, за пределами сельского частокола, разрослось мрачное буевище с капищем, идолами троебожия и покосившимися треуглунами на могилах.
– Идол Луноликой искромсан в щепки, – Черва положила стрелу на тетиву и перевела взгляд на Стрежень, до которой оставалась пара косых саженей. Звериное чутье липко пощекотало чужим взглядом. – Но село не пустует.
– Ежели бы тут развелись дикие, они давно бы разбежались по лесам, – озвучил ее мысли Бронец.
Значит, бешеные. Причем, судя по замершей сельской жизни, лишенные намордников, помогающих держать приступы болезни в узде. Учитывая, что без намордников у бешеных усиливается водобоязнь, лечебный щелочной раствор стреженцы не пьют. А без лечения смерть от бешеницы наступает так же, как и от обычного звериного бешенства, дней через десять после заражения.
Значит, Стрежень уступила болезни не так давно. Но что тут произошло? Не хватило на всех наузов-намордников, и на селян напали свои же? Или сюда ворвались стаи одичавших зараженных, искусав стреженцев? Но где тогда подранные тела? И почему село, кишащее бешеными, выглядит на удивление целым, будто и не было тут никакой бойни?
Вопрос, точно ли им стоит туда соваться, Черва не поднимала. Без козьих троп по реке и пустыне до Полозов им придется добираться неделями.
В Стрежень они шагнули к окончанию заката. Небо налилось темной бархатной синевой, россыпь звезд на котором сверкала самоцветами. Полнолуние, незамутненное облаками, сияло вовсю. Очертания домов и плетней стали четче. Тени от них резче и чернее.
Дома в Стрежени были большие, как само село. Светло-серые избы из кленовых и ясеневых бревен и белые мазанки с четырехскатными соломенными крышами. Непременно с резными наличниками и расписными ставнями.
Плетни были невысокие, в два аршина, но крепкие, с частыми прутьями и горшками на черенках. За ними виднелись огороды и сады с кряжистыми дикими яблонями и вишнями. А еще курятники, свинарники и хлева. Пустые.
Ограбили их что ли? Сами стреженцы, бегущие прочь зараженного села, или добросердечные соседи позаботились, дабы скотина даром не пропала?
У реки рокотало колесо водяной мельницы.
– Во всех деревнях, значится, бешеницу спокойно стопорят намордниками, а тут отчего-то не получилось, – Бронец кивнул своим мыслям и спрыгнул с Лиходея. – Везде получилось, а тут, на переплетении козьих троп, по которым бешеные могут разбежаться по всему свету, не получилось. Вот незадача, да? – закинув бердыш на плечо, он перевел тяжелый взгляд на Черву, пожевал кольцо в губе и скомандовал. – Полезай на крыши, княжна. И на землю ни шагу.
На крыше ближайшей мазанки она оказалась, не успев возмутиться странному приказу. А потом Бронец хлопнул коней по крупам, отсылая их прочь.
И Черва вдруг со всей ясностью осознала, что ради козьих троп, укорачивающих путь до Барханного княжества, в Стрежень шла только она. А Бронец тут единственно ради своих волкодавских целей. Сиречь охоты на чудищ.
Он повел плечами и, давая волю внутреннему зверю, взвыл-взревел на Луну. А Черва, прикрыв ладонью рот, наблюдала, как утолщаются его руки и ноги, превращаясь в лапы. С медвежьими когтями. Как натягивается доспех на раздавшейся в плечах спине, покрывшейся красно-бурой шерстью. Как меняется грубое лицо, переламываясь в волчью пасть. И с благоговением выдохнула:
– Беовульф!
Редчайшая помесь берендея и волколака. Быстрее первого. Сильнее второго.
От дальнейших восторгов по поводу живой легенды отвлекло раздраженное сипение сотен обезвоженных глоток. Бешеные не вынесли громогласности рева беовульфа и в панике ломанулись прочь из домов. Тоже откликнувшиеся на зов полной Луны, наполовину обращённые и оттого еще более опасные.
Они уже были на пределе. Шерсть выпадала и зияла проплешинами. Шкура приобрела желто-зеленый, трупный оттенок. Глаза покраснели и выпучились, вылезая из орбит. На почерневших губах хлопьями пенилась слюна. Руки уже охватил предсмертный паралич, и они закостенели, вытянувшись под прямым углом к туловам.
Через пару дней эти бешеные издохли бы сами. Но до тех пор заражали бы всех, приходящих в Стрежень по козьим тропам. Кабы не забредший к ним волкодав с опричницей на поводке.
Бронец размахивал бердышом, словно тот был невесомой тростинкой, и выкашивал бешеных десятками, как колосья на сенокосе. Черва без промаха выпускала стрелу за стрелой, издали дырявя головы и грудины. Тем немногим, кто забирался к ней, она метала в шею отравленные ножи. И, забрав оружие, по хлевам и плетням перебиралась на соседнюю крышу, по-кошачьи легко удерживая равновесие.
К полуночи бешеные на улицах кончились, но Бронца это не обмануло. И он с волкодавской дотошностью отправился вламываться в каждый дом. Черва тоже бросать дела на полпути была не приучена. Да и рысь внутри, в иное время ленивая, раззадорилась охотой. Посему Черва отправилась следом за Бронцем, караулить жертв на крышах. И, едва кто-то из зараженных пытался сбежать от волкодава через окно, пеленала их нагайкой, задерживая до удара бердышом.
– Благодарствую, княжна, за помощь, – зверски оскалился Бронец, возвращая себе человеческий облик и утирая пот со лба. – Без тебя мне б туго пришлось.
И это говорит беовульф?! Щеки у Червы от первой в ее жизни похвалы зарделись маковым цветом. А нос все равно задрался в поднебесье, мол, иначе и быть не могло.
О происшествии требовалось сообщить. Побродив по Стрежни, они нашли голубятню с полудохлыми, погрязшими в собственном помете птицами. Ужаснувшись корявым буквицам Бронца, Черва сама написала пять грамот и разослала голубей в столицы княжеств. Остальных птиц Бронец выпустил.
На горизонте занималась золотая заря. Бронец свистнул коней, шумно втянул носом воздух и, взяв след, пошел к козьей тропе. Вскоре ее почуяла и Черва – невесть откуда летящий ветерок доносил жару и ароматы барханских пряностей.
Черва запрыгнула на Норова, воротящего морду от грязной хозяйки и кинула его поводья в руки Бронца на Лиходее. Через пару лошадиных шагов мир смазался… и всадники оказались в окружении янычар с саблями на изготовку.
Бронец был прав, даже глазом моргнуть Черва не успела.
-18- Божественное откровение
Второй весенний месяц, ветхая неделя
Капище на Лунном озере
До капища-на-озере они добрались к исходу перекройной недели.
Пеплица шла усталым шагом. Переход через болота с двойной ношей дался кобыле тяжело.
У Одолена залегли тени под глазами. Он плохо спал. Он не подавал виду, что знает Багулкин секрет, хотя она особо и не хоронилась. Но думать о нем не переставал ни на миг.
По поверью, волхвы Горына-Триглава снова появятся, когда в Подлунный мир вернется наследник Царей-полозов. Значит ли это, что древний полозецкий бог Солнца набрал силу, очнулся от долгого сна и собрался свергнуть Лунных богов? Значит, бешеница и одичание звериных оборотней все-таки дело рук ужалок? Но ежели все так, то отчего на капищах страдают единственно идолы Луноликой?
Или ужалки не причастны к бешенице и запаршивевшим целебным водам? Но тогда противостояние с ними, с волхвами Горына-Триглава и с потомком царей их ждет впереди?
Слишком много заумных вопросов для такого скудоумца, как Одолен.
Багулка сидела на Пеплице задом наперед, свернув ноги кренделем, и плела из лыка очередной науз. Перья и черепа в ее волосах щекотали Одолену спину.
Пару дней назад по общему направлению она угадала, что они идут в курганы-в-степях не через Стрежень и реку Осколков, а крюком через капище-на-озере и Перевальскую теснину. Одолен не признавался, что идет в Чертоги богини, опасаясь сцены ревности, но Багулка и без него обо всем догадалась. Пошипела, поплевалась ядом и ложе ночами боле с ним не делила.
А на что она надеялась? Что он из-за одной бабы предаст богиню, спасшую его душу? Она слишком низкого мнения о нем. Или слишком высокого о себе.
Ольхи и ивы сменились березняком, уже покрывшимся легким зеленым маревом сережек. Снег сошел, обнажив желто-бурую траву. Впереди, в просвете меж черно-белыми стволами, виднелась громада Огнедышащих гор, уходящая на север, и гладь Лунного озера, простирающаяся на юго-восток.
На небо над ним наползли тонкие светлые облака, из которых посыпалась морось. Но на горизонте позади осталась полоска лазурного неба, с которого светило закатное солнце, раскрашивая ближайшие облака в золото и киноварь. И, разбивая лучи о дождь, в народе прозванный грибным, рисовало коромысло радуги над озерной гладью.
На душе у Одолена невольно стало благостней. У подножия гор, на берегу озера располагалось капище. Идолы троебожия в четыре человеческих роста, под три косых сажени, здесь были вытесаны прямо в скале, из черного вулканского базальта. Пред ними на берегу покоился черный алтарь с застывшими подтеками крови.
У ног Луноликой, воздев руки к небу, молились два седых волхва. Цокот копыт они, несомненно, услышали, но не обернулись. Дурная примета от молитвы отвлекаться.
По бокам от троебожия в горе темнели проходы в выдолбленные пещеры. Одолен спешился и кинул поводья на луку седла.
– Вернусь на рассвете.
Багулка полуобернулась, с неприязнью покосилась на идолы троебожия, мазнула взглядом по волхвам, передернула плечами и стрельнула раздвоенным языком.
– Ежели ещ-ще желаеш-шь, чтоб я тебя в курганы-в-степях провела, изволь не задерживатьс-ся! – пригвоздила она его карими глазами с золотыми прожилками и щелью зрачка.
Неуютно тут волхвице бога Солнца? Быть может, ослабнет слегка? Одолен тряхнул головой, скрывая сизые глаза неровно обрезанными пепельными космами. Чтоб она не заметила мелькнувшего в них недоброго, мстительного торжества. И шагнул под свод пещер.
Здесь было пустынно, как и всегда, окромя праздника летнего Солнцеворота, когда тут собираются волхвы со всех княжеств на ежегодное вече. Факелы не горели, только тускло светились треуглуны на стенах, нарисованные той же краской, что и полумесяцы на лбу и щеках волхвов.
В центре стояли укрытые шкурами лавки вокруг большой деревянной чаши, разделенной волнообразной доской пополам. Допрежь в ней извечно живая и мертвая вода была, а ныне пусто. Привычный мир стирается на глазах.
Одолен лег на одну из лавок, укрылся шкурой и выбранился сквозь зубы, готовясь к головомойке. Наведенный волшбой сон пришел тотчас.
– Не торопился ты ко мне, котик, – раздался надтреснутый старческий голос.
Одолен обернулся на звук, кланяясь в пол. Точнее, в галечные камни. Слуха коснулся тихий плеск воды.
– Не серчай, хозяйка, – положил Одолен руку на сердце, не спеша разгибаться. – Я должен был обыскать могильники жабалаков в курганах-на-болотах. Убедиться, что не их ворожба целебные воды испоганила.
– Ой ли? – голос стал издевательским, еще скрипучей. – А мне сдалось, что ты попросту не упустил случая навестить свою ужалку-полюбовницу!
Ох и достали его эти ревнивые бабы!
– Показалось тебе, хозяйка! – отрезал Одолен. – С Багулкой я полтора десятка лет не знался, и еще столько же не встречался бы. Не могу я принять, что она меня за мою подлость прощает. Дурнею от нее, как от сивухи. Водиться с ней перестану, как только по курганам она меня проведет. Знаешь же, что самому мне козьи тропы к ним не отыскать.
– А еще знаю, как гнетет тебя, что бирюком ты по свету скитаешься! – прикрикнула старуха, всю его душу наизнанку выворачивая. – Только вот сам ты сей путь избрал, сам свою дорогу кривой сделал. Да не когда язвенник выпустил, а раньше, когда родительское дело предал, на легкую деньгу польстился и к разорителям курганов примкнул. А я душу твою от гниения спасла, очищение-искупление подарила. Но у всего цена своя имеется. Мой ты, Одолен! – сухие, узловатые старческие пальцы вцепились ему в подбородок, поднимая его голову.
Он выпрямился, глядя сверху-вниз на скрюченную старуху. Спина у нее была горбата, словно полумесяц. Лицо, напротив, вогнутым из-за выступающих лба и подбородка. С боку тоже с месяцем схоже. А кожа неровная, что Луны поверхность. Вся в рубцах-рытвинах, какие у иных от оспы остаются.
Не похожа богиня на идолы свои.
Она стояла на берегу озера. За спиной Одолена щерились пики гор. С черного бархата неба подмигивали звезды, и скалился ущербный месяц. Они отражались в озерной глади, и горизонт оттого терялся, размывался. Чудилось, что и нет его вовсе. Одна только сияющая звездами бездна.
– Ты мой, – повторила богиня, до боли сжимая когтями его подбородок. – Благодаря мне силой владеешь, благодаря мне даже князья над тобой не властны, благодаря мне уважением среди народа обласкан. Обо мне и думать перво-наперво должен! Ты знаешь обет Одолен, на кой сам добровольно согласился. Не положено волхвам моим ни стаи, ни своры, ни жены, ни детей, ни дома, ни места своего. Коли привяжешься к кому или чему, враз сил и моих, и своих мужских лишишься!
– Не оскорбляй меня сомнениями в моей тебе преданности, хозяйка! – обозлился Одолен, вырываясь из ее хватки. – Тебе я по гроб жизни благодарен, к тебе до гробовой доски и привязан. Это ты меня оставила, замолчав на три месяца. Я уж думал милости твоей лишился, чуть не упился с горя в Хладоидольске. А как понял, что в молчании твоем крик о помощи, тотчас на выручку кинулся, беды простого люда до лучших времен оставив. Ну прости уж, что не сразу пороги твоих Чертогов оббивать отправился, а сначала жабалачью ворожбу решил проверить. Сама виновата, что эдакого скудоумца себе в слуги выбрала!
– Кабы сразу ко мне пришел, уже б знал, что ворожбу искать надобно в курганах-в-степях, на могилах варрахов! – фыркнула богиня, не вынося, ежели последнее слово не за ней оставалось.
Одолен только глаза прикрыл, не став продолжать это бессмысленное гавканье и выцепил главное:
– Ворожей – варрах? Но как это возможно, ежели их всех под корень извели во время Чистовой переписи, почитай, сотню лет назад?
Луноликая словно постарела еще на десяток лет.
– Братья мои постарались, – она в бессильной злобе сжала узловатые пальцы в кулаки. – Безликий, видать, решил, что недостаточно почестей ему от людей достается. И измыслил, как ворожеев, коим он извечно покровителем приходился, в Подлунный мир вернуть. А Многоликий, растерявший паству после Скоморошьего бунта, помочь ему вызвался. Вот два десятка лет назад, в день, когда Вдругорядная Луна с затмением совпала, что раз в полтора столетия бывает, и родился ворожей.
Одолен нахмурился. Ежели память ему не изменяет, Гармалы Гуары двадцать лет назад в княжествах еще не было, он тогда на Заморских островах обретался. Но были другие волкодавы, охотящиеся на ворожеев, многоликих и безликих. И ко дню затмения Вдругорядной Луны готовились они не менее основательно, чем Могильник.
Грамоты о бабах на сносях к волкодавам со всех княжеств стекались. И тем из них, кому по срокам разрешаться от бремени выпадало в день Многоликого и Безликого или около того (чтоб наверняка), волкодавы отправляли снадобья, чтоб преждевременные роды вызвать.
Разумеется, не у всех удалось предупредить рождение чад, проклятых двумя богами сразу. Но участь проклятых новорожденных была предопределена. Коли их мать с отцом не могли жизни лишить, так добросердечные соседи подсобляли.
Да и потом, несколько следующих лет волкодавы детей, рожденных в ту неделю, проверяли на безликость и многоликость. Но ничего лишнего не выявили.
Откуда ж среди них ворожей взялся?
– О том не ведаю, – откликнулась Луноликая на его мысли. – Скрыт он братьями от моего взора. О нем-то самом знаю только потому, что одна из рож Многоликого похвастаться мне решила.
– Пускай, – отмахнулся Одолен. С появлением этого сучьего потроха и после разобраться можно, а покуда с последствиями сдюжить бы. – Другого никак в толк не возьму. Отчего он на тебя так обозлен, хозяйка? Ведь обращая порченной живой и мертвой водой людей в зверей, он к тебе ненависть народную вызвал, тебя подставил.
– И впрямь скудоумец! – богиня раздраженно влепила ему подзатыльник с прытью, не положенной старухе. – Да не ворожей на меня обозлен, а братья мои!
Одолен ошалело потер затылок и признал, что и впрямь запутался. Луноликая вздохнула и высокомерно поджала губы – точь-в-точь как Червика, когда ошибки свои признавать не желала.
– Качнула я чашу весов, тебя своим слугой избрав, тебе во плоти явившись, да через тебя в судьбы людские вмешавшись. Благодаря твоим скитаниям, да волшбе и молитвам людям в помощь, в меня стали охотней верить и жертвы богаче оставлять. Благоговеть передо мной. Не стерпели этого братья. И ответили тем же. Отныне люди меня ненавидят, как их до сей поры. Проклинают меня. Оттого и силу я теряю, оттого и являться к тебе не могу.
– Так ворожей… избранный богами? Как я? – Одолен потер лицо ладонями.
Теперь понятно, откуда ворожею известна тайна основы целебных вод, на кою он порчу наложил. Безликий открыл, ведь этому богу известно все, что с ворожеями связано. А основа связана с ворожеем Костеем Бессмертным.
Двойственная весть. И от сердца вроде отлегло: ведь нет предателей богини среди волхвов, что с ворожеем заодно. Но тотчас кошки в унисон с ирбисом на душе заскреблись. Супротив избранного богами, набирающими силу, тягаться будет муторно.
– Ну и какого рожна ты эту кашу заварила, хозяйка? – вздохнул Одолен. – Почто на мою мольбу о спасении сестрицы моей откликнулась?
– А ты помнишь, когда ты ко мне обращался? Какой я тебе явилась? – она неприятно ухмыльнулась.
Одолен помнил. Обращался он на младую неделю. И явилась ему девчонка-малолетка со щербатой улыбкой, как у месяца, «рогами» вверх, и плавающими в воздухе белоснежными косицами, похожими на озерные лунные дорожки.
– Ну, вот тебе и ответ, котик. Заигралась я. А откликнуться мне сил хватило, потому как не один ты тогда мне молился, а, почитай, целых два княжества. Допрежь мне удалось эдак в судьбы людские вмешаться единственно когда вы меня о помощи молили во времена Свержения Полозов.
Как только боги вмешиваются в дела Подлунного мира, так среди людей тотчас сеча начинается. Не устраивают ли себе небожители попросту жертвенную жатву таким образом? Одолен отогнал кощунственные мысли и дернул себя за бородку, предчувствуя мороку.
– Что делать-то мне, хозяйка? Как спасти тебя?
– Перво-наперво отправляйся в курганы-в-степях, – наказала Луноликая. – Там отыщешь заговор, коим ворожей целебные воды испортил. Заговор тот надобно в науз сплести, но не простой, а тоже ворожейской силой наполненный. И вблизи основы целебных вод, что в пещере Последнего вздоха, разбить.
Одолен хотел было полюбопытствовать, где ж им найти готового помогать ворожея, но богиня отмахнулась от него, как от назойливой мухи.
– С этим тебе волкодавы помогут. Есть у них оружие, чтоб порчи и проклятия разрушать, но ведает о нем лишь брат мой Безликий. Я знаю только, что спрятано оно в Жальниках.
Это что же получается, на наследии ворожеев все благополучие Подлунного мира держится? Волхвы живую и мертвую воду получают благодаря Костею Бессмертному. Волкодавы с ворожбой, видать, борются попросту другой ворожбой. Клин клином, так сказать. А почто ворожеев тогда в Чистовую перепись под корень извели? Может и ужиться с ними можно было, коли и среди них полезные находятся?
Опасные мысли. Кощунственные. Крамольные.
Не того ли, случаем, их объявившийся ворожей-варрах добивается? Дескать, что и таким, как он, есть место под солнцем.
Ежели так, то способ он выбрал прескверный: извести народ, одних делая бешеными, а других превращая в зверей. Или он потом всех сам же спасти хочет? Только как? Ворожеи сами свои порчи снять не могут. В том и суть их темной натуры. Даже добро они причиняют, как в пословице «не было бы счастья, да несчастье помогло».
– А ежели не получится у волкодавов порчу разбить? – уточнил Одолен. Сдавалось ему, что силы у избранного богами ворожея немеряно.
Взгляд серебристых глаз Луноликой потемнел, и Одолен все понял без слов. Придется ворожея найти и убить. А что делать, коли не удастся его найти?
– Тогда снять порчу поможет другой ворожей, – оборонила богиня и замолчала, как в рот воды набрала.
Не может боле ничего сказать? Что же это значит? Неужто есть и другие ворожеи? Дело принимает дрянной оборот.
– И еще, котик, – богиня смерила его странным, неприятным взглядом, в котором смешались надменность, жалость и ревность. – Знаю, ты полагаешь себя дурным человеком. И оттого все прочие кажутся тебе лучше тебя, и лучше, чем есть на самом деле. Особенно твоя эта ненаглядная ужалка. Не перебивай! Ты с таким придыханием говоришь, что она прощает тебя за язвенник, будто это невесть какое милосердие. Но ты выпустил болезнь, коей ужалки не болеют, и подкосил ею свой народ, своими руками ослабив их врагов. Не думал ли ты, скудоумец мой, что Багулке попросту не за что было тебя прощать?
Одолен нахмурился. А Луноликая добила:
– И не обольщайся ее якобы теплыми чувствами. Змеи любят усыплять бдительность добычи. Чтоб мясо размягчить. Неужто ты и впрямь думал, что волхвица Горына-Триглава попросту по доброте душевной стала заурядной проводницей в курганы для моего волхва?
Не думал. Оттого и спал плохо.
Богиня досадливо махнула рукой, и Одолен открыл глаза в пещере у капища. Вышел он, как и обещал, с рассветом. Багулка, привалившись к боку дремлющей Пеплицы, плела науз. Тучи над их головами за ночь сгустились и грозили разразиться первой в этом году грозой. Как и мир вокруг.
Одно счастье. Одолен наконец-то выспался.
-19- Укротитель
Второй весенний месяц, ветхая неделя
Зареволесское княжество, окрестности Вольска
Ганька сбежал.
Хотел дать деру сразу, как Гармала полюбопытствовал, какого ляда он трясется осиновым листом, но удержался. Чересчур подозрительно бы это выглядело.
Посему он тогда честно ответствовал, мол, попросту перепугался, когда о всамделишном ворожее услыхал. И отправился вслед за волкодавом козьими тропами в Вольск, столицу Зареволесского княжества, где Гармала собирался лопатить переписи населения.
Была у него мысля о затмении Вдругорядной Луны, что лет двадцать назад случилось. Мол, ворожей в тот день родился, а значит может быть многоликим. Все знают одну его заурядную личину и не подозревают, что под ней прячется варрах. Но Ганьке на это уже было наплевать (ага, три раза через плечо).
Ворожей, падла, продолжал вторгаться во сны еженощно. И теперь даже разговаривал. Тепло так, ласково. Только вот муторно на сердце было после слов его, неспокойно. А самое жуткое, что Ганька, кажется, ему отвечал. Вспомнить бы, что он там плетет!
Просыпался Ганька отныне в поту и мыле. И все чаще ловил на себе пустой взгляд слепых глаз Гармалы. Тот, ясен-красен, не мог не слышать, как сердечко у Ганьки после этих снов из груди выпрыгивало.
У Ганьки тогда раз за разом перед глазами вставали картины допросов, какими волкодавы заподозренных в ворожбе и многоликости пытают. Одна другой страшнее. И Ганька не выдержал-таки. Смалодушничал. Сбежал. Куда уж ему мир спасать, коли себя не может!
Тут, на юге, было заметно теплее. Горная гряда оканчивалась севернее, и ничто не мешало ветрам из степей и пустынь согревать Заревой лес. Березы, дубы, липы, тополя и каштаны уже тонули в дымке проклевывающихся первых клейких листочков.
Селяне начинали вспахивать поля. Засеивали яровые, подкармливали озимые. Кропили землю кровью жертвенных ягнят и закапывали живьем кур, задабривая таласымов. Селян караулили сторожевые псы – гридни или стрельцы, охраняя от нападений бешеных, участившихся после разорения Стрежни.
По слухам, волкодав Бронец с беглой княжной Червикой спасли зареволесцев от бо́льшей беды, перебив остатки бешеных в Стрежни. Но как произошло это несчастье с селянами, откуда пришла зараза, и куда подевалась скотина с домашней птицей остается лишь гадать. Очевидцев не отыскалось.
Ганька с Гармалой остановились близ реки Осколков, в крохотной деревушке на дюжину дворов, где даже капища своего не было. За прохудившимися тынами стояли небеленые мазанки из сырцового кирпича – смеси глины и навоза, крытые камышом вместо соломы на крышах.
Вослед слепому волкодаву тут плевались, а, заприметив Ганьку в заплатанном кафтане скомороха, осеняли себя треуглунами. Вот же глухомань, Скомороший бунт был тридцать лет назад, сейчас уже средь скоморохов ни одного многоликого не сыщешь!
Ночь Ганька не спал. Дождался волчьего часа, что перед рассветом, убедился, что Гармала крепко сопит в две дырочки, и выскользнул из хлева, где они остановились на ночлег. Темно было, хоть глаз выколи. По небу гуляли тучи, в воздухе еще пахло прошедшим вчера ливнем.
С первыми петухами мужики погонят коров на выпас, босые бабы с коромыслами направятся к реке. И проснется Гармала! Посему следовало поторопиться. До Вольска осталось рукой подать, и Ганька надеялся, что, благодаря близости цели путешествия, волкодав не станет отвлекаться на поиски надоедливого помощничка.
Козьи тропы безликому Ганьке ни в жизнь не поддались бы, но до Тенёты он и пешком доберется. Жаль, наузных сапог-скороходов у него нет, ну да и пес с ними. С бродячим цирком он не в пример больше верст покрывал.
Кистени у него с собой, на еду и постой он всегда своими выступлениями заработать может. Стаи оголодавших диких оборотней волкодавы знатно проредили, а с запретом на распитие целебных вод новых не появлялось. Бешеные мимо Ганьки пройдут и не заметят, не почуяв от безликого угрозы. Да самое страшное, что с ним может случиться – это Могильник, будь он неладен!
В подлесок Ганька ступил без опаски. Тут пару верст срезать можно, а там уж и Тракт покажется. Прошлогодней листвы в подлеске было немного, на влажной траве разъезжались ноги. Ганька пробирался почти на ощупь от тощих березок к молодым дубам. Не бурелом, но пару раз он все равно от души треснулся лбом о ветви.
Над головой тоскливо, на одной ноте завывал ветер, как скучающий по хозяевам пес. Стонали под ним кроны, где-то ухала сова. Вскоре к ней присоединилась кукушка, и на горизонте забрезжила заря. Вызолотила брюхи туч, верхушки деревьев и ласково пригрела правую щеку.
Идти стало гораздо веселей. Ганька почесал нос, на котором ближе к лету ярче становились веснушки. И с улыбкой рухнул лицом в прелые листья. Из шеи у него торчал пропитанный дурманом дротик.
Очнулся утром. Того же дня или другого – не угадаешь. В нос ударила тяжелая мускусная звериная вонь. Перед глазами плыли и качались стальные прутья.
Из огня да в полымя.
Дергаться и выдавать, что очнулся, Ганька не торопился. Едва пошевелившись, мысленно высказал пару ласковых похитителям. Он был связан по рукам и ногам. Кистеней и заветного мешка со скоморошьим скарбом за спиной не было.
Кое-как проморгавшись от дурмана, Ганька осторожно огляделся, повращав глазами. Он лежал на боку в клетке, устланной соломой. Смердела она тошнотворно, не только звериной шерстью.
Вокруг вздымался бор корабельных сосен. Стройные ряды рыжих стволов и зеленых игольчатых крон на их верхушках, сквозь которые косыми лучами просвечивало золотое рассветное солнце. Пахло хвоей и смолой.
За стальными прутьями в четверть пяди толщиной виднелись кибитки на колесах, умело размалеванные зелено-бурыми разводами. В лесу сразу и не приметишь. Клетка с Ганькой тоже стояла не на земле, а на телеге. Не к добру.
Догадки подтвердились, стоило увидеть другие такие же клетки. С животными. Медведями, тиграми и львами. У Ганьки кишки свернулись узлом, будто его сызнова ранил выворотень. Он думал, что цирк Укротителя – это выдумка.
Звериные цирки были запрещены еще во времена Полозецкого царства. Насилие над дикими животными было признано унижением всех оборотней, для каждого из которых внутренний дикий зверь – гордость. Дрессура стала считаться надругательством и равнением хищников с домашним скотом.
В древности еще были боевые арены, где оборотни в полнолуние выходили сражаться с дикими животными, но потом и их искоренили. Желаешь доказать свое превосходством над царями природы? Тогда сам обращайся в зверя, дичай и иди сражаться на равных!
Посему узнать о живом Укротителе было страшно. Устои и обычаи предков перестают что-либо значить. Эдак народ скатится к прежним смутным временам.
– Нашли еще одного? – раздался вдруг до боли знакомый мужской голос.
Был бы у Ганьки внутренний зверь, шерсть на загривке встала бы дыбом.
– Все, как ты велел, барин! – угодливо тявкнул ему в ответ другой голос. Высокий, звонкий, будто бы детский.
Перед клеткой замаячил невысокий, с Ганьку ростом, барханец в шальварах и кафтане с разрезами по бокам, из которых выглядывали рукояти кривых сабель. У него была смуглая рожа и светло-рыжие, песочные волосы, неровно обрезанные до плеч. Косая челка которых скрывала черные, как у жука, глаза. На шее у него болталась резная свистулька. По виду, вербная. И, судя по вязи наузов, зело древняя.
Поначалу барханец почудился ребенком, но взгляд черных глаз, как и глубокие морщины, прорезающие лицо, были совсем не детскими. Фенек. Только эти пустынные лисицы до старости щенками выглядят. Самые злобные и подлые среди яломишт.
– Безликий, – барханец оскалился, обнажив полную пасть мелких острых клыков. Вовсе не звериных. Человеческих, попросту заточенных. Барханец тоже был безликим. – Мордой чтоб ни волколак, ни яломишт, ни рыба, ни мясо. И окрасом не пойми кто.
Ганька кое-как села, связанная, закачавшись болванчиком, и уставилась в пустоту. От переживаний позабыв, кем для сохранности должна притворяться.
Нет. Нет, нет, нет.
Ганька просто слишком светлая, коричневая чернобурка. Ну, подумаешь, в чертах лица излишняя хищность присутствует. Это же не приговор! Или…
К барханцу подошел тот, кого назвали «барином». Чей голос был Ганьке до боли знаком. Потому что еженощно изводил ее во снах.
Он был одет в простой коричневый кафтан. Без оторочки мехом, без украшений, без наузов. Большие пальцы он заложил за пояс кафтана, выставляя на обозрение по-бабски изящные руки с черными звериными когтями.
Волосы у него были распущенные, длиной до пояса (неудивительно, что Ганька его поначалу во снах с Гармалой путала). Бурые, на солнце серовато-коричневым орехом отливающие. Точь-в-точь как у Ганьки. Только на концах белые, словно лисий хвост.
Брови вразлет, приподнятые к вискам уголки янтарных глаз, высокие скулы, точеный нос, пухлые губы, искривленные в усмешке… Треклятый ворожей был просто-таки немилосердно красив. Краше (Ганька запретила себе в этом признаваться!) даже Цикуты.
Но при виде Ганьки, усмешка вдруг стерлась с его губ. Предвкушение и торжество во взгляде сменились чем-то похожим на ужас загнанного в угол зверя.
– Только не ее, выродок! – варрах отпрянул от клетки, словно там сидела не безликая девка, а ядовитая гюрза. – Я же предупреждал тебя, межеумка!
Бранился он грязно и совсем не по-барски.
И отчего он уверен, что Ганька девка?
– Так о девке же предупреждали, барин, – озадачился барханец. Перевел недоуменный взгляд на Ганьку, пригляделся и спал с лица.
– За ней по пятам волкодав явится! – рявкнул ворожей, не сводя лютого, но вместе с тем жадного взгляда с Ганьки, боящейся пошевелиться.
А про Гармалу он откуда знает? Неужто Ганька ему во снах все как на духу выкладывает?!
– Так у нас же тут наузы для отвода глаз… – растерянно напомнил барханец.
– А волкодав тот слепой! – шаг назад, и ворожея-варраха след простыл.
Ушел козьей тропой? Ими же ходить могут только ужалки, волкодавы, да некоторые ищейки! Но вопросы к ворожею пришлось оставить до лучших времен (до снов, побрало бы их ламя!), потому как барханец обернулся к Ганьке, щелкнув клыками.
– Сука! – черные глаза масляно блеснули, когда он распахнул клетку. – Волкодава на меня натравить решила?!
Она?! Он сам ее похитил и в свой цирк приволок! Верно ворожей его обозвал, как есть межеумок!
Он схватил ее за волосы и выкинул из клетки. Удар об усыпанную прошлогодними иголками землю вышиб дух, перед глазами заплясали яхонты-брильянты. Фенек снова ухватил ее за волосы, выбивая слезы из глаз, и приставил к горлу саблю.
Из похожей заварухи в прошлый раз ее спас Цикута. Даром что нападавших два лета назад было больше. И хотели они вовсе не прирезать безликую девку.
– Где волкодав? – испуганно и злобно прошипел он.
– Здесь, – ответил ему ровный голос сзади.
Ни Ганька, ни безликий пустынный яломишт не почуяли его приближения. Но не успел Гармала замахнуться шипастым посохом, как барханец отпустил Ганькины волосы, сунул в рот вербную свистульку и дунул.
Ганька не поняла, что произошло. Свиста не было. Но Гармала выронил посох из рук и с перекошенным от боли лицом рухнул на колени, зажимая ладонями уши. В клетках взбеленились животные. А Ганька связанными руками выхватила из-за пояса барханца вторую саблю, и с силой ударила ею назад, всаживая в живот тому, кто оказался великим и ужасным Укротителем.
Будь ее противником оборотень, игра бы не стояла свеч, она вряд ли сумела бы серьезно его ранить. Но барханец был безликим, а потому опрокинулся, заливая землю кровью. Ганька разрезала веревки на себе, подскочила к Гармале, поднимая его и впихивая ему в руки посох.
– Здесь был ворожей-варрах! Ушел козьими тропами! Бери след, я тут справлюсь!
Ремеслу своему волкодав был предан, а потому вдругорядь повторять ему не требовалось. Шаг, и он растворился в сосновом бору. Ганька вернулась к Укротителю, уже харкающему кровавыми пузырями.
– Мох, паскуда, подставил меня, – невнятно выкашлял он, глядя в безоблачное небо тускнеющими глазами.
– «Мох»? – Ганька спешно склонилась над ним, сомневаясь, что верно расслышала. – Так зовут ворожея?
– Веха… – неразборчиво булькнул он и затих.
Ганька, поколебавшись, все же закрыла ему глаза и, потирая натертые веревкой запястья, огляделась. Кибитки и телеги с клетками стояли кругом на поляне, окруженной корабельными соснами. Прошерстив первые, она отыскала свой скарб и кистени. А среди цирковых зверей наткнулась вдруг на двух самцов серых рысей. Раза в два больше обычных. Одичавшие оборотни? А не княжны ли Червики это, часом, пропавшие братья?
Гармала вернулся чересчур быстро. Она не сочинила, что будет врать.
– Никакого чужого запаха, должно быть, обмазался чем-то, – выбранился Гармала. – Этот сучий потрох умелец хорониться. Ганя, что произошло? – в глотке у него заклокотало, верхняя губа дернулась, обнажая волчьи клыки.
У Ганьки все внутри обмерло от страха, но лицедейство так глубоко въелось ей под кожу, что даже сейчас она принялась городить околесицу:
– Я до ветру вышел, а Укротитель тут как тут, хвать меня…
– Не ври мне, дура, ведь я о тебе же пекусь! – волкодав схватил ее за воротник кафтана, встряхивая. Бледное лицо приобрело землистый оттенок, как у мертвеца. – Чего ради сбежала?! И какого ляда сюда ворожей заявлялся?!
Бельма его глаз метали громы и молнии. Его хватка стала удавкой. А Ганька беспомощно в ней барахталась, не способная даже оцарапать противника. Почто она уродилась такой отвратительно слабой безликой девкой?!
– Не скажу! – что есть мочи завизжала она, словно крик мог сделать ее могучее. Но голос подвел, сорвался. Из глаз от бессилия брызнули слезы. Ганька обмякла, как вертепная кукла, лишившаяся стержня. И просипела. – Не скажу. Ты убьешь меня, Могильник.
Лицо Гармалы разгладилось и застыло восковой маской. Он медленно отпустил Ганьку и обеими руками ухватился за посох, устало ссутулившись и опустив голову. Рыжие волосы огненным водопадом занавесили бледное лицо.
– За бытие охотником я не убил ни одного многоликого или безликого, – ровно проговорил он. Ганька недоверчиво примолкла, и он поднял на нее всевидящий слепой взгляд. – Я помог им родиться раньше или позже Вдругорядных Лун и лунных затмений. Спас от проклятий богов. А за ныне живущими проклятыми слежу, но никого не убиваю, Ганя.
– А меня убьешь, – ничтоже сумняшеся заявила она. Одно дело – многоликие и безликие. Ворожеи – совсем другое. – Хочешь из меня правду вытянуть – надевай поводок и командуй мной. Сама себе я на хвост пушистый гадить не буду.
Гармала скупо, холодно улыбнулся. И оттянул ворот зеленого кафтана, красуясь уродливым, рваным шрамом у основания шеи с частыми следами проколов. От ошейника с шипами, какие на Заморских островах разбалованные вседозволенностью господа на слуг надевают.
– Я не брехал. Я ни за что никому не стану барином, сударем и тем паче хозяином. Потому как сам побывал в шкуре цепного пса.
Ганька сглотнула. При виде шрама слезы отчего-то нахлынули с новой силой, но она досадливо смахнула их рукавом и хлюпнула носом.
– Ишь, благородный выискался! – просипела она не своим голосом. – Живешь в мире, где правит сила, и отказываешься ею пользоваться, хотя она тебе, в отличие от некоторых бедолаг, за просто так дадена! Повторяю для глухих! – только выпалив это, Ганька поняла, как глупо и грубо это прозвучало, но слово – не воробей. Смешавшись, буркнула. – По своей воле я говорить не стану.
Улыбка Гармалы стала тоскливой.
– Экая досада, – вздохнул он, выпрямляясь и отбрасывая за спину полы черного плаща. – Негодная ты, видать, для волкодавского ремесла, коли запросто других людей на гибель от ворожбы обрекаешь, в молчанку играя.
Да какого ляда она вообще должна о других думать? О ней-то ни разу никто не подумал, окромя Цикуты!
«Не ври мне, дура, ведь я о тебе же пекусь!». Вспомнилось, как Гармала ее волкодавским премудростям обучал. Шапку-невидимку не пожалел. Собой не давал зазря рисковать. Хранил в тайне то, что она девка.
Он-то ворожея и без нее отыщет. Неспроста же охотник. А она без волкодава с ворожеем вряд ли сдюжит.
Все, замаялась! Сгорел сарай, гори и хата!
– Он мне во снах является! – сипло выпалила она.
Гармала замер. Черты его лица заострились, уголки губ скорбно опустились.
– Ты, что ль, его Истинная?
– «Экая досада», да? – невесело передразнила Ганька.
– Не пугайся сейчас, – предупредил Гармала, отчего тотчас стало во сто крат страшнее, и шагнул к ней.
Длинные, тонкие пальцы, похожие на паучьи лапы, вдруг коснулись ее лица. С непривычки Ганька дернулась, но удержала себя на месте. Осторожные, изучающие касания охотника на чудищ были теплыми и легкими, как перышко.
Гармала обвел пальцами ее лоб, виски, хищные скулы и тяжеловатый для девки подбородок. Обрисовал вечно приподнятые будто в удивлении брови, пощекотал ресницы на глазах, крылья курносого носа и большими пальцами смахнул затекшие на губы слезы.
Тут уж Ганька не выдержала, отпрянула-таки. Уж больно чудны́е ощущения вызывали эти касания, даже лишенные постыдной подоплеки.
– Во́лос у меня бурый, – подсказала она. – Даром что белизны на концах нет. Но это, видать, оттого что стригусь коротко.
Вздох у Гармалы получился тоскливым. Почти скулеж. Ганька поняла все без слов. Хотела узнать, кем был бы ее внутренний зверь, не родись она безликой? Вот, знай теперь на здоровье. На золотом блюдечке с голубой каемочкой, можно сказать, знание преподнесли. Жуй-жуй, глотай, только не подавись!
– Теперь ты меня убьешь?
Вместо ответа Гармала безошибочно отвесил ей по лбу звучный щелбан. И вдруг положил ладонь на воротник ее заплатанного кафтана, под которым ключицы сходились. Прищурил бельма глаз, незряче глядя поверх ее головы, и озадаченно вопросил:
– А свисток где?
– А на что он мне? – изумилась Ганька, подходя к Укротителю и сдергивая с его шеи дырявую вербную палочку. – Он же не свистит, сломался, видать, от старости.
Лицо у Гармалы застыло скорбной маской, будто он оплакивал почивший Ганькин умишко. Велев ей забраться на крышу цирковой кибитки, он вихрем прошелся по кругу внутри телег, распахивая клетки с животными, и в мгновение ока оказался рядом с ней, наверху. Заткнул уши пальцами, невольно втянув голову в плечи, и выдохнул:
– Свисти!
Ганька дунула от души, аж щеки раздулись. И снова ничего не услышала. Зато звери вдруг дружно дали деру прочь, в лес. Даже Гармала дернулся, будто тоже желал оказаться как можно дальше… от чего, побери его ламя?!
– Не думал я, что остались еще такие свистки, – признался волкодав, отнимая руки от кровоточащих ушей. – Их со Свержением Полозов возбранили, вместе с цирками Укротителей. Раскопали их что ли в каких курганах?
Должно быть, недоумение и нетерпение Ганьки можно было пощупать, потому как Гармала пояснил:
– Они создают звук, недоступный и безопасный для людского слуха, но болезненный для звериного.
– И ты отдаешь его мне?! – от изумления Ганька разинула рот. Он вот так запросто дарит ей оружие против даже него самого?!
– Я им воспользоваться всяко не смогу, – Гармала скупо улыбнулся. – Как и все оборотни, окромя безликих. А тебе сгодится.
Какой же он все-таки чудной. Шагая за ним на козью тропу, она оглянулась на опустевший цирк Укротителя, вспомнив последние слова барханца. И споткнулась.
«Вёх», вот что он пытался сказать! Трава ведь такая есть! Не мох, не веха, а Вёх! Но вёх это же… да нет! Быть того не может!
-20- Потомок царей
Второй весенний месяц, ветхая неделя
Барханное княжество, город-на-костях
В трещинах на сероватом сланцевом потолке мерещились причудливые узоры. Вот волк, на Луну воющий. Там очертания башен Одинокого острога, что в вулкане на севере Огнедышащих гор стоит. А этот, точнехонько над Червой, похож на раззявленную пасть йеленя.
Она фыркнула и перевернулась на живот, потянувшись и поправив задравшуюся до бедер рубаху. Узкие нары под ней угрожающе скрипнули, но Черва уже поняла, что они ее попросту запугивают. На деле деревянная скамья была прочной, а скрипела для стращания узников.
Поелику все в темнице князей Полозов нарочно служило, дабы ломать дух и силу воли, а не тело.
Скрипящие при любом движении нары. Визжащие петли дверей. Кое-где выломанные прутья решетки, одаривающие узника надеждой на побег. Обреченный на провал, вестимо. Дерганная, тревожная пляска пламени одинокого факела, не столь освещающего темницу, сколь делающего тени резче, глубже и темнее. Глыба низкого, потрескавшегося потолка, раздавливающая одним осознанием о числе камня над головой.
Черве здесь нравилось.
Она во время выучки в опричнине пару зимних месяцев в казармах ночевала. Так вот те стылые, влажные бревенчатые клети были куда как неуютней этих теплых, сухих темниц.
Паче того, только здесь Черва впервые сумела себя почувствовать сущей кисейной барышней, млеющей от безделья. В отчем доме она не могла себе его позволить. Скука – привилегия баловней судьбы. Черве порой зверски хотелось заскучать, чтоб хоть чуть-чуть уподобиться сверстницам, обласканным родителями, да времени никак не находилось. Посему сейчас она искренне блаженствовала от долгожданного ничегонеделанья.
В отличие от Бронца. Беовульфа, запертого в соседней клети, она была лишена возможности лицезреть, но слышала непрестанно. Он мерил босыми ногами темницу, согнувшись в три погибели. Обстукивал пудовыми кулачищами каменные своды. Зубодробительно точил медвежьи когти об решетку. И иной раз отпускал крепкое словцо в адрес «этих шакалов, закапывающих голову в песок при всякой опасности».
Под «шакалами» при этом он разумел не барханских сторожевых псов, сиречь грозных янычаров шакалов-волколаков, отконвоировавших их в темницу под полозецкими палатами в городе-на-костях. Он имел в виду самих князей Полозов, прознавших, что Бронец в Барханное княжество прибыл, дабы их в заговоре против троебожия уличить, и пленивших его без суда и следствия. Это поистине было вопиющим нарушением правил приличия и гостеприимства.
Бронец с Червой сошли с козьей тропы за пределами города-на-костях, намереваясь открыто пройти через ворота, послами доброй воли. Бронец задушевно побеседовал бы с Полозами о бешенице (в выяснении деталей, чудищ касающихся, даже князья не вправе волкодавам отказать). Да и разошлись бы полюбовно.
Но вместо этого на выходе с козьей тропы Бронца с Червой поджидал полк янычар с саблями наизготовку. Некрасиво. По-крысиному. И подозрительно.
О том, что время идет, а к разгадке тайны одичаний и ворожбы на целебных водах они не приближаются, Черве думалось вяло и бесстрастно. У нее боле не осталось близких, о чьей судьбе она переживала бы. А что до нее самой… одичание по-прежнему мнилось ей лучшей долей, нежели ее бытие.
Новый шорох заставил насторожиться. Шаги в темнице Бронца замерли.
– Хэ, вульчаш! – шепотом окликнул вдруг детский голосок.
Услыхав полозецкий, Черва приблизилась к решетке и оглядела крадущегося по казематам смуглого служку. Лет десяти от роду, в великоватых шальварах и жилете на тощих плечиках. Судя по треугольному лицу и запаху нагретой на солнце чешуи – ужалок. Судя по золотым подпалинам в темных волосах – из черно-желтых полозов, одних из самых крупных, до косой сажени в длину вырастающих.
По виду, он был из княжеских прислужников: подавальщик или опахальщик. Что он забыл в казематах? И как вошел, ежели дверь, ведущая с лестницы к темницам, не открывалась? Черва отбросила косы за спину, обняла решетку и таким же шепотом милостиво пояснила:
– Вульчаш жло ссна яшка вэжа.
Сиречь, «волкодав плохо знает змеиный язык». Мальчик растерянно застыл. Должно быть, гадал, как это девка сумела рот открыть без мужниного дозволения.
Будь она в Сумеречье, живо заткнула бы олуха за пояс, доказав, что перво-наперво опричник, а после уже девка. Но то в Сумеречье, граничным с Полярным княжеством, где у дев-воительниц вовсе одни права с мужами. А ныне они на востоке, у барханцев.
В чужой дом негоже со своим самоваром лезть. Черва не уважала тех, кто не уважал чужие традиции. И себе поблажек в своих же убеждениях не давала. Посему села, подогнув под себя ноги, сложила руки на коленях и чуть склонила голову. Совсем чуть, лишь выказывая этим ту самую дань уважения традициям, но ни на толику не роняя достоинства. Пусть и в темнице, но она по-прежнему княжна.
– Посмотри, – шепотом продолжила она на полозецком, касаясь подушечками пальцев науза на шее. – Я на поводке у волкодава. А потому говорю по его воле и от его имени. Что ты хотел от него? Я переведу.
Он нерешительно приблизился к ее клети и моргнул третьим веком. Глаза у него были без белка, яшмовые, с черной горизонтальной полосой и круглым зрачком. Значит, не ядовитый. Это обнадеживало. Как и его слова.
– Сударь Бронец! – тихо позвала Черва, хотя и так знала, что волкодав ловит каждое их слово. – Он говорит, что в палатах многие не согласны с решением князя Полоза о вашем заключении. Что ужалкам стоило бы явить свои добрые намерения и оказать посильную помощь звериным оборотням с их бедой. Это отвело бы беспочвенные подозрения со змеиного народа и позволило бы заполучить Великих князей в должники.
– Вот именно, – веско оборонил Бронец.
А Черва задумалась, кто же в Советниках такой «мудрый». Небось, фенеки-яломишты. Они там самые злобные и подлые. Хотя сервалы-арыси тоже зело себе на уме.
– Мудрым Советникам князя Полоза пришлись по душе ваши слова о невиновности ужалок, – продолжила переводить она. – Они знают, что вы, как волкодав и, паче того, думский боярин имеете большой вес в Огнегорном княжестве и даже оказываете влияние на соседских князей.
Для служки мальчишка говорил чересчур красочно и витиевато.
– Посему мудрые Советники готовы дать вам свободу в обмен на клятву: когда вы найдете доказательства невиновности ужалок, вы их обнародуете. И впоследствии не забудете о тех, кто вам помог в трудный час.
Черва поджала губы. Вполне возможно, что эти скользкие гады крутят-вертят ими и сейчас, устраивая балаган с заключением именно для того, чтоб вытянуть из волкодава эту клятву. Только что с того? Иначе из темницы им всяко не выбраться.
Судя по досадливому выдоху сквозь зубы, Бронец был того же мнения. Черва словно наяву увидела, как хмурится грубое, будто топором тесаное лицо, кривятся губы и гневно раздуваются крылья носа с золотыми кольцами.
– Согласен, ежели княжну отпустят со мной.
Черва изумленно выгнула брови. И на что она ему? Ей сдавалось, что он будет только рад от нее избавиться. Она же к нему, почитай, навязалась.
Служка замялся, когда услыхал требование, переведенное Червой.
– Князь Серысь назначил за меня награду, – сообщила она его ответ Бронцу, горестно вздохнув. – Полозы уже уговорились продать меня батюшке.
– Огнегорцы за своих людей не торгуются, а глотки друг другу рвут! – весомо рыкнул Бронец. – Коли князь Серысь желает отобрать у меня поводок, пущай на поединок меня вызывает, али Свару затевает.
На сердце у Червы невольно потеплело. За нее еще никто не заступался. Даже после того, как ее отравить попытались, с обидчиком до смерти дралась она сама. Ни батюшка не вызвался ее честь защитить, ни один из шестерых братцев.
Служка зашипел, стрельнув раздвоенным языком.
– Да будет так, – наконец, сдался он. – Княжна уходит с тобой, волкодав. Обелить имя Полозов важнее.
Это они заранее с «мудрыми Советниками» обговорили? Или он сам сейчас решение принял? Получив нерушимую клятву от Бронца, он достал из безразмерных шальвар связку ключей и отпер клети. Взвизгнули петли. Махнув рукой, поманил узников за собой. В другую сторону от двери, ведущей на лестницу.
В одной из пустующих темниц, за выступающей серой глыбой в сланцевой скале была широкая трещина. Через нее они попали в каменный лабиринт, свет в который пробивался косыми лучами из узких щелей сверху. Служка вел их быстро, не ломая голову на развилках. Черва, идущая за Бронцем, буквально ощущала себя, как за каменной стеной.
Первое, что она почуяла, была жара. Сухая, аж потрескивающая. Как на сковороде, ей-богу! Такая и летом в Сумеречье не каждый год бывает! Какого́ же здесь в срединный летний месяц?
Вышли они на базаре. От гомона голосов, лая собак, рева ишаков и мулов, грохота повозок, музыки дудочек и барабанов, и звона монет Черва тотчас ошалела. Солнце ударило в привыкшие к полумраку глаза, и она спешно приставила ладонь козырьком ко лбу, смаргивая слезы. И увидела рядом, под тряпичным навесом, Норова с Лиходеем, отмахивающихся хвостами от мух. Оседланных, да с полными седельными сумами.
Черва ахнула и повисла на шее вороного, ладонью ласково потрепав по носу игреневого. Страсть как соскучилась! Огладив притороченные к седлу нагайку, лук и пояс с ядами, обернулась к служке. На свету стали заметны правильные, даже красивые черты и налет надменности на смуглом лице. Ишь, птица высокого полета!
– Звать-то тебя как? – высокомерно вздернула она нос. – Дабы «не забыть, кто нам помог в трудный час».
– Ладан, – нехотя отозвался ужалок, искоса глянул себе под ноги и, не прощаясь, шустро юркнул обратно в тайный ход.
Покуда волкодав с опричницей не приметили его тень. Крылатую.
Рано Подлунному миру знать о возродившемся потомке Царей-полозов.
Бронец окинул Черву ревнивым взглядом коршуна и резво отправился на базар. Серые льняные порты и неподпоясанная рубаха навыпуск были похожи на те балахоны, что носят барханцы. Но средь щуплых, низкорослых южан статный горец все одно выделялся.
Черва осторожно вышла из-под навеса и жадно огляделась. Здесь все было другим. Непривычным. Чужим.
Солнце ярче и жарче. А небо, напротив, бледнее, будто вылинявшее. Вместо сырой земли – сухой песок. Вместо елей – стрелы кипарисов. Вместо берез и кленов – пальмы. Дома все светлые, известняковые. На плоских крышах ковры и подушки разбросаны, ведь дожди здесь редки, а люди на них в кости играют.
Люди тоже другие. Как один смуглые и поджарые. Те, что русые – сервалы, шакалы и фенеки. Черноволосые полозы. У иных на плечах (спаси Луноликая!) змеи. О нескольких головах или крылатые. Аждаи и аспиды. Чудища, коих ужалки полагали благословенными детьми Горына-Триглава и приспосабливали в роли домашних животных. Варварство!
В тягучем воздухе пахло амброй, камфарой и сандалом, кои были известны Черве по противотравам, а еще персиками, финиками и инжиром, опробованными ею раз в жизни, в гостях у княгини Рыжелисиц в Вольске. И слегка несло навозом, куда уж без него в городе.
Как мирно в землях без бешеницы и одичания. Черве вдруг впервые до зуда в клыках и когтях захотелось помочь очистить родину от заразы.
– Надевай, – из толпы вынырнул Бронец с шелковыми белыми шальварами и платом, замшевыми рукавичками и сапожками с загнутыми носами в руках.
Черва фыркнула, но нос воротить не стала. Наряды и украшения она любила всем сердцем, а распознать дорогие ткани и сложные наузы могла с первого взгляда. Скрывшись за Норовом, оделась, делая вид, что не замечает косого взгляда голубых глаз горца.
Рубаху оставила навыпуск и неподпоясанной, на барханский манер. Напоследок укрылась платом так, что на виду остались только глаза. Не столь из уважения к местным традициям, сколь попросту чтоб не обгореть, как чернавка. Хотя мучительно хотелось им уподобиться и остаться в одном сарафане на голое тело. А полы его подоткнуть за пояс, срамно оголяя ноги. Но негоже барышне облезать гюрзой.
Деньги Черва Бронцу не предлагала. Во-первых, сердцем чуяла – не возьмет. Во-вторых, будучи девицей на выданье, она умела с достоинством принимать подарки. Матушка учила.
Взяв под уздцы жеребцов, они направились вперед по широкой песчаной улице, ведущей к воротам. Черва честно пыталась не глазеть на шелка, злато и каменья, выложенные перед купцами, но получалось из рук вон плохо. Подумать только, столько лет военной выучки и попыток доказать батюшке, что она мо́лодец не хуже братьев, а девку из нее вытравить так и не удалось!
Бронец ее отчего-то не торопил. Напротив, глядел все радушнее и жарче на ее бабские оханья и аханья над «цацками».
Ворота оказались напротив чересчур скоро. Но Черва дала себе слово, что обязательно вернется сюда на выучку, и запрыгнула на Норова, покидая город-на-костях. Кстати…
– Отчего он так называется? – Черва удивленно вскинула брови, оглядываясь на город. Она-то себе представляла улицы, мощенные костьми.
– Тут были впервые найдены скелеты древних ящеров, – пояснил Бронец, доставая оселок и принимаясь затачивать бердыш, правя Лиходеем коленями. – Тех, что до оборотней в Подлунном мире обретались. Видел я один скелет в Полозецких палатах, ух, и громадная зверюга была! Одна только челюсть в два аршина! Ужалки полагают, что их Горын-Триглав одним из тех ящеров был.
Занимательно. Поймав себя на этой мысли, Черва фыркнула и высокомерно задрала укутанный белым платом нос. Этот треклятый варвар о мире знает больше, чем все ее знакомые бояре вместе взятые!
На душе заскреблись кошки. Точнее, внутренняя рысь. А перед теми ли людьми она хвостом пол мела и бисер метала? Все ее прежние знакомства померещились вдруг такими незначительными по сравнению с этим грубым, невежественным, чутким, искушенным охотником на чудищ. Но тут ей открылся такой вид, что дух захватило, и все раздумья отошли на задний план.
Здесь тоже были горы. Далеко не столь высокие, как Огнедышащие, и куда как светлее, но все же горы. Серые сланцевые. Белые известняковые. Присыпанные рыжим песком, они местами были смяты в складки и оттого напоминали кожу тех самых древних громадных ящеров. Словно сам Горын-Триглав сошел на землю и здесь нашел свое последнее пристанище.
По глинистым понижениям между грядами песков карабкались хлипкие акации и цвел белыми звездами вечнозеленый мирт. Сквозь щебень под копытами коней продирались кусты буро-зеленой лебеды, усики бежеватого прутняка и метелки гребенщика, усеянные розовыми соцветиями. Меж ними выискивали зерна пестрые рябки, похожие на коричневых голубей.
Краем глаза Черва постоянно улавливала движение песков то тут, то там. Всяких грызунов, змей, ящериц, пауков и прочих гадов здесь сновало немеряно. За ними с треском и свистом охотились серо-голубые сорокопуты. Высоко в вылинявшем небе кружили грифы.
В ущельях прятались разрушенные сигнальные башни времен Свержения Полозов. Глыбы известняка, из коего они были сложены, пожелтели и раскрошились. Солнце светило сквозь обрушившиеся зубцы и узкие бойницы и отражалось в колоколах звонниц, покореженных древней волшбой и ворожбой.
Козьих троп здесь не было, но Черве впервые понравилось кочевое путешествие. Должно быть, сказалась неделя заточения в каменном мешке. Или попросту Барханное княжество, несмотря на все существующие в нем запреты, из-за его отличности и инаковости лучше прочих земель отвечало ее представлениям о свободе.
Бронец загодя почуял оазис, и на ночлег они остановились под сенью пальм и цветущих олеандров. Все бы ничего, кабы ему не пришло в голову освежиться.
Пускай у горцев не принято стыдиться обнаженных тел. Пускай он думал, что она уже спит и видит десятый сон. Пускай. Все равно в том, что отныне крепкое, перевитое жилами и шрамами тело волкодава не выходит у нее из головы, единственно его вина!
И вовсе она не подглядывала! Приличным барышням негоже варварами… любоваться. И увлекаться. А кому в безлюдной пустыне есть дело до приличий? Ох, помилуй Луноликая, что за срамные мысли!
Через пару дней горы остались позади. Вокруг простирались пески.
Ветер наносил барханы в пять человеческих ростов высотой и непрестанно шелестел песчинками. Неуютный звук. Черве мерещилось, что это был шепот самого времени. Изредка на горизонте появлялись цепочки верблюдов. То ли караваны, то ли миражи. Неприятное зрелище.
Черва помнила, что Бронец сказал на вече. Что, будучи в Барханном княжестве, заодно и Жальники навестит, вдруг да оттуда Полозы какую свою гадскую ворожбу выпустили. Также помнила, что вину Полозов в скверне на целебных водах он не признавал. Но все одно шел в Барханы «неспроста».
Значит, в Жальниках было что-то ему нужное, опричь доказательств невиновности ужалок. Может, какое тайное волкодавское оружие, способное порчи и проклятия разрушать?
Что они на месте, Черва распознала сразу. Со звездного неба, полускрытого рваной ватой облаков, светил ущербный месяц. Под его лучами высвечивалось песчаное плато, застеленное колючими кактусовыми кустарниками. Среди которых под Луной белели кости. Гадские, птичьи, звериные. Человечьи.
Поначалу могила Царей-полозов звалась Жальниками от слова «жаль», коим обозначались кладбища с капищами. А потом здесь выросли ядовитые кусты, и поныне все думают, что Жальники они оттого, что «жалят».
С собой Бронец Черву не взял, но она и не рвалась. Довольно с нее мужицкой работы. Он скомандовал ей не сходить с места и закрыть глаза и ушел. Черва ждала хруста сухих ветвей и костей, но услышала лишь шорох песков. Значит, вход в Жальники спрятан не над ними, а рядом? Но как? Козьих троп ведь тут нет. И почему Бронец воспретил ей ходить?
Упасите боги! Вокруг Жальников зыбучие пески! И наверняка лишь одна воронка – это вход в могильники. А остальные – погибель.
Волкодав вернулся под утро, едва на востоке розоватой полосой дала о себе знать заря. Черва зевнула, встала, вытряхивая песок из кос, и вскинула брови, разглядывая протянутые ей Бронцем ветхие бумаги и кожаные шнурки. Для плетения намордника.
– Чую, пригодится нам парочка эдаких наузов по возвращении в зараженные земли, – повел плечами Бронец, отчего его косы блеснули цветом свежей крови в лучах рассвета.
И он дает в руки Черве намордники, угнетающие чужую волю? Да не только их, а знание об узлах их плетения, что останется с Червой навсегда. Он делится с ней оружием! Весьма весомый жест.
Но ведь не только ради этого он спускался на кладбище царей?
Она бы не приметила, как он что-то прячет в седельных сумках Лиходея, кабы не ее кошачий глаз. Прищурившись, вскинула брови. Это… игла и… жабья шкурка, кажется? Такие ценные, что за ними пришлось через полмира добираться? Неужто единственные в своем роде?
Осенило Черву слишком поздно. Они уже очень далеко отошли от Жальников, служивших этим проклятым предметам гробницей, дабы незаметно вернуться и снова их похоронить.
До чего же она все-таки недогадливая.
-21- Капкан
Второй весенний месяц, ветхая неделя
Перевальская теснина
Перебраться на восточную часть материка можно было несколькими путями.
Самый хоженый – через Стрежень – покуда был закрыт на дознание. Сплавляться по реке Осколков было опасно, неспроста она так звалась. Дно ее сплошь устлано осколками Огнедышащих гор, и даже речным водам не удавалось их стесать. Да и добираться до нее от капища чересчур долго. Чтоб Лунное озеро обогнуть, и недели не хватит.
По самому озеру переплывать на восточный берег тоже не каждый отваживался. Двух- и трехголовые аждаи тут плодились, сколько бы волкодавы их ни изводили. Зазеваешься, и уже на дне.
Посему Одолен с Багулкой решили идти напрямик, через горы, по Перевальской теснине. Заодно случай представится навестить старого знакомца, Бузи́на-дозорного, а у него вести последние вызнать. А то совсем они одичали, по болотам шатаясь.
Теснина была узким понижением в гребне горного хребта. Тракт здесь достигал всего пару-тройку косых саженей в ширину. Его окружали сизые базальтовые склоны, укрытые мхом, алыми ягодами барбариса, сиреневыми цветами маральего корня и голубыми опушками горечавки.
Одолен вел Пеплицу под уздцы, искоса поглядывая на Багулку. Та рвала цветы и самозабвенно плела из них науз-венок. Ей явно полегчало, стоило покинуть капище троебожия. Она даже снова подластилась к нему ночью, скользнув под кожух, коим он укрывался. Но он перехватил ее руки. Хоть и не очень-то рьяно.
– Я все одно не вернусь к тебе, Гуля, – предупредил он, глядя в нависшие над ним каре-золотые глаза с вертикальной щелью зрачка.
Багулка раздраженно стрельнула по его губам раздвоенным языком, и одним движением сорвала с себя рубаху.
– Больно ты мне нужен, кош-шак блудливый! – зашипела она, оскалив клыки, и оседлала его бедра. – Я всего лишь пытаюсь не околеть в этом каменном мешке.
Одолен тоже был не прочь согреться.
На следующий день они дошли до дозорной башни, как и идолы на капище, выдолбленной прямо в скале. Горец-берендей из черных барибалов, караулящий ворота, радушно оскалился, сверкая серебряными кольцами в губе и брови.
– Одолен, старина! – он от души хлопнул подошедшего волхва по спине. – Ты где обретался? От тебя опосля Равноденствия ни слуху, ни духу!
– Бузин! – Одолен дружески облапил берендея в ответ и осклабился. – Не поверишь, на болотах на йеленях скакал!
– Ох и горазд ты басенки сочинять, сударь волхв-сказитель, – хохотнул тот, тряхнув переплетением черных кос, и насмешливо покосился на Багулку. – Еще и гостинец с болот уволок, пройдоха!
Одолен как бы невзначай закрыл ужалку собой, убоявшись, что она сейчас плюнет ядом на его хорошего, но не в меру языкастого знакомца. Но она лишь миролюбиво оскалилась и отмахнулась.
– Куда уж ему. Это я его из топей выуживала. И по сей час провожаю, чтоб он с пути истинного ненароком не сбился.
Потешается, гадюка подколодная. Сама же только и делает, что сбивает его.
– И коня на скаку, и в избу горящую, да? – Бузин понятливо подмигнул Одолену и махнул им, чтоб проходили внутрь, на постоялый двор.
Когда расселись за столом, потребовав с кухни мясную похлебку с лепешками и настойкой, Бузин оглядел Одолена пристальней. Приметил, что выглядеть волхв стал старше своих лет. В пепельных волосах засеребрилась седина. Морщины на хмурящемся лбу и у поджатых губ стали глубже. А взгляд злее. Это обнадеживало.
Бузин видел много волхвов, и у всех них, вынужденных наблюдать страдания везде, куда их зовут на помощь, в глазах была пустошь смирения и усталости. Одолен не выглядел ни уставшим, ни смирившимся, пусть и брехал обратное. Чужие страды его не угнетали, а злили. Потому он был из тех, кто вместо лечения больных изводил причину болезни. И на болота, видать, для того пошел.
– Ворожея искал?
Осведомленности Бузина Одолен не удивился. Работа у дозорного такая – все примечать. А вот вопрос озадачил. Неужто наличие ворожея подтвердилось, раз о нем в открытую заговорили? Оказалось, подтвердилось. Гармала Гуара напал на след варраха, двадцати лет отроду, коего теперь днем с огнем ищут по всем княжествам.
Еще слухи ходят, что беглую княжну Червику, опозорившую весь род Серысей, видели в городе-на-костях в компании красноволосого волкодава. Говорят, они с Полозами условились, что докажут непричастность ужалок к бедам звериных оборотней. А сами к Жальникам направились.
Подозрительно это. Кому они в итоге преданны? Ведь всем известно, что ужалки давно мечтают троебожие свергнуть и своего Горына-Триглава возвернуть. А волкодав с княжной вызвались это опровергнуть, хотя шли, чтоб подтвердить.
Что еще? Еще берсерков вконец убоялись, после пары новых случаев их одичания и заражения других бешеницей. Стали намордники надевать на них даже не хворых. К волхвам доверие потерялось. Ведь только волхвы знают тайную основу целебных вод, на кою ворожей порчу навел. Значит, они с ворожеем заодно.
На это Одолен лишь выдохнул сквозь зубы, дернув себя за клин бороды. Не сеять же еще большую панику, раскрывая, что их враг Многоликим и Безликим богами избранный? Эдак у него еще, не дай богиня, последователи появятся!
Еще выяснилось, что бешеные из Стрежни козьими тропами проникли в столицу Огнегорного княжества, устроив там то же, что в Тенёте на Равноденствие. А так как берсерков и волхвов в народе отныне недолюбливают, туда согнали знахарей, усмирять зараженных.
Огнегорцы особенно просили о прибытии Цикуты. Младший княжич Чернобурский отличился в Сумеречье, потчуя простой люд своими чудодейственными снадобьями. Задаром. Народ на него теперь едва ли не молился. Да каялся, что «омежником-омежкой» его оскорбляли, ведь теперь один лишь этот «омежка» не давал хрупкому миру рухнуть. Все прочие князьки-то поджали хвосты и трусливо попрятались в своих теремах, болезни испугавшись.
– Ах, да! – закруглился Бузин. – Еще одна из деревень по ту сторону Теснины на зачахшие поля жаловалась. Мол, всходов все никак не родит.
Одолен понятливо кивнул, отодвигая опустевшую тарелку. Отхлебнул брусничной настойки и недобро ухмыльнулся. Как там в народе говорится: война войной, а обед по расписанию? В княжествах ламя знает что творится, всюду разброд и шатание, а все одно: снег сошел, и простолюдины зовут волхвов лечить землю.
Ночевать на постоялом дворе Одолен не остался, как Бузин ни уговаривал. Во-первых, он тревожился, что собравшиеся в дозоре натасканные ищейки и гончие распознают в Багулке волхвицу бога Солнца. Ей-то поди навреди, а вот она здесь запросто камня на камне не оставит. А Одолен терять такой важный и, что главнее, удобный перевалочный пункт не желал.
Во-вторых, до полуночного колокола еще пара часов. Они за это время пару дюжин верст покрыть успеют.
В-третьих, Одолен точно знал, что ежели сейчас ляжет на пуховую перину, подняться с нее утром силы духа у него уже не хватит.
Посему они продолжили путь. Багулка вернулась к плетению венка, сыто облизываясь. Одолен раздумывал о том, что Бронец, должно быть, отправился в Жальники добывать то оружие, коим можно разрушить порчу.
Коли он его добудет, а Одолен в курганах-в-степях найдет ворожейский заговор, который надо будет сплести в науз и разрубить, то, может, и сдюжат они с порчей. А ежели нет, так Гармала Гуара рано или поздно найдет варраха и разберется с этим чудищем по-волкодавски. А ежели нет… то где им искать другого ворожея, который может снять порчу взамен варраха, Одолен не знал.
От тяжких дум его отвлекло тихое шипение. Он недоуменно покосился на Багулку, но то была не она. Она завороженно и благоговейно глядела вверх, на освещенный закатным солнцем скалистый выступ. С которого за ними, медленно распрямляя кольца для прыжка, следила серо-коричневая гадюка в два аршина длиной. Ни дать, ни взять обыкновенная гюрза, кои в горах, степях и болотах водятся. Даром что крылатая.
Одолен замер, успокаивающе положив ладонь на шею Пеплице, но даже не пытаясь волшбить, чтоб заморозить сердце чудища. Аспида невозможно убить ничем, окромя огня.
Вот и выяснилась причина неплодородных полей по ту сторону Теснины. Это аспид землю ядом оплевал, недаром их зовут «опустошителями земель».
– И какого рожна ты застыла, Гуля? – сквозь зубы процедил Одолен, не отрывая взгляда от чудища. – Ежели не хочешь его жечь из родственных чувств, так хоть шугани его своим волховским огнем!
Лицо Багулки тотчас ожесточилось и покрылось точь-в-точь такой же чешуей.
– Так и с-снала, что ты догадалс-ся!
– Брось этот балаган, ты и не скрывала, что ты волхвица Горына-Триглава. Небось, нарочно, чтоб я отныне с тебя глаз не спускал и оттого не взял другого проводника в курганы. Ведь тебе от меня что-то очень нужно, не так ли?
– Сам додумался, скудоумец, аль «бледнорожая» твоя надоумила? – ядовито огрызнулась Багулка, отворачиваясь к аспиду.
Поднялась на мыски и протянула руку. Крылатая гюрза опробовала воздух около нее языком и с готовностью юркнула в подставленную ладонь. По руке сползла на шею Багулки и свернулась на ней кольцом.
Одолен наблюдал за аспидом с боязнью и отвращением и признавался сам себе, что ни в жизнь этих баб не поймет, не уразумеет и в толк не возьмет. Что ими движет, когда они чудищ на груди пригревают? Жалость? Или, напротив, желание их приручить и ими повелевать?
Ужалкам отчего-то мерещилось, что аждаи и аспиды – благословенные дети Горына-Триглава. На деле же это были заурядные ошибки природы, вылупляющиеся в обычной змеиной кладке, как псеглавцы, рождающиеся у здоровых оборотней.
Но гавкаться из-за нового «питомца» Одолен не стал. Свое уменьшенное отражение эта гюрза все равно не выкинет. А так за аспидом хоть пригляд есть. И то хлеб. Зачастил Одолен с выбором из двух зол.
Через пару дней они сошли с Перевальской теснины. И перед ними во всей красе до горизонта раскинулась степь. Одолен блаженно прикрыл глаза, вдыхая полной грудью терпкий воздух, напоенный горько-медовым ароматом степных трав и еле слышимого дыма.
Как несправедливо, что столь благодатный край приютил жестоких кочевников, ни месяца не проживающих без кровопролитных Свар.
Тракт убегал вдаль полосой твердой земли, но Одолен, помня просьбу Бузина, сошел на тропку, ведущую к одной из подгорной деревушек, здесь, по счастью, еще населенных огнегорцами. Относительно миролюбивыми. По сравнению со степняками.
Пеплицу он оставил позади, с Багулкой, от греха подальше. Ежели и была у восточных народов роднящая их черта, так это безоглядная любовь к лошадям. Эдакую изящную серую в яблоках красавицу уведут тотчас, и не посмотрят, что ее хозяин волхв. Здесь свои порядки. А всем не трогать кобылу не скомандуешь.
Деревня являла собой десяток серых каменных домов, растущих на горном склоне, как грибы. Вдали белыми облаками паслись отары овец.
Надобное поле Одолен приметил издалека. Посреди серебристо-зеленого, идущего волнами на ветру, моря ковыля, мятлика, таволги и полыни оно выглядело, как гниющий буро-желтый струп.
Отыскав старосту из красных волколаков, сообщил, что поле попортил аспид и что земле через пару месяцев понадобится новый таласым. Сговорился в цене, выпросил молодого ягненка и отправился на капище. Судя по тому, что старик в овечьей телогрейке и с кольцами в крючковатом носу отдал плату целиком, он желал, чтоб волхв убрался с глаз его долой как можно скорее. Правду Бузин сказал, совсем доверие к слугам Луноликой растерялось.
После молитвы волхва над зарезанным на капище ягненком, с горных пиков стали спускаться тучи. Одолен заторопился, по-кошачьи не желая мокнуть. В центре поля закопал ягненка, погрузил пальцы в сгнившие побеги овса и снова забормотал молитву, щедро поливая почву волшбой.
После дождя будет как новое. Останется его перекопать, заново засадить… и захоронить оборотня для нового таласыма-хранителя, что чудищ отгонять будет.
Багулка ждала его, нервно стреляя языком.
– Убираемс-ся отс-сюда! – она первой запрыгнула на Пеплицу, втянув Одолена следом. – Здес-сь открываетс-ся козья тропа!
Сучья мать! Пеплица рванула с места в карьер. Мир смазался. В нос ударил резкий запах соли.
Второй весенний месяц, межевая неделя
Солончаки
По солончаковым пустошам, что раскинулись посреди степей, они блуждали третий день кряду в попытках отыскать Тракт. Поначалу казалось, что ничего сложного в том нет. Иди себе на северо-запад, в ус не дуя, и рано или поздно непременно выйдешь к курганам. Но вышли они к кочевому стойбищу каракалов-арысей.
Волхвов кочевники не признавали. Однажды, во время очередной Свары, каракалы и корсаки слишком уж распоясались. Поначалу друг с другом сшиблись, а после, ошалев от крови, накинулись на деревни Огнегорного и Барханного княжеств. Этого волхвы, границы оберегающие, не стерпели. Обратились к князьям за добром на противостояние налетчикам, да и ударили единодушно зазорной волшбой.
Кабы не указали они кочевникам место, сидеть бы барханцам да огнегорцам под игом, как четыре сотни лет назад. Да только дорого та зазорная волшба обошлась. Орду остановить – это не одному берсерку сердце заморозить. Тут очищающими обетами не обойтись. Тут полноценную жертву Луноликой надобно принести. А пожертвовать ее слуги во славу хозяйки могут только собой.
Жизни свои волхвы тогда положили во спасение народа. Зато степняки с тех пор в сторону княжеств даже смотреть боятся, только меж собой отныне воюя. Да волхвов Луноликой ненавидят люто. Вместо них ведуний да наузников почитают.
Дозорные каракалов-арысей приметили путников загодя. А путники – когда те уже неслись им навстречу на своих коренастых, мохнатых лошадях. Выглядели те, может, и несуразно, зато выносливости им было не занимать. От всадника на такой лошади, сидя на Пеплице, уставшей от двойного груза, не сбежать. Одолен уже приготовился было к зазорной волшбе, но тут нежданно вперед вышла Багулка.
– Прибереги силы для вашего ворожея, – шикнула она и вскинула к облачному небу руки, сжимая шест. Аспид на ее плече, будто передразнивая, распахнул серо-коричневые крылья и гордо выпятился.
Ветра, непрестанно гуляющие по степи, потянулись к волхвице. Нехотя, огрызаясь на посмевшую их приручить человечью девку. Задрали подол рубахи, дернули перья и черепа в золотых волосах, хлестнули ими Багулку по лицу.
А она лишь улыбнулась с лукавым торжеством. Также, как в тот день, когда соблазнила Одолена баснями о полозецких сокровищах под Жальниками. И когда он поделился с ней, как именно хочет за мать отомстить. И недавно, когда хвасталась, что за бога просватанная. Улыбнулась и притопнула ногой, как на щенка нашкодившего.
Догадавшись, что происходит, Одолен вскочил на Пеплицу и погнал ее прочь. Багулка уперла руки в боки кренделем, и другой ногой землю тюкнула мыском, пяткой и снова притопнула. В ладоши хлопнула и заново: руки в боки, мысок, пятка, прыжок. И быстрее.
Народные «два притопа, три прихлопа» выходили у нее гибкими и плавными, словно танец кобры под барханскую дудочку. Одолен понял, что глаз от высокой, мосластой фигуры, пляшущей под вой ветра и перестук костей в волосах, оторвать не в силах. Хоть и не ворожит, а все одно морочит, гадина!
Степняки приближались. Уж и видны стали шашки наголо, а Багулка вдруг с разгульным «иэх!» оттолкнулась ногой и раскрутилась веретеном. Ветра, вокруг нее метущиеся, потянулись следом… и столкнулись.
Что бывает, когда студеные воздушные течения с жаркими встречаются, Одолен знал. В городе-на-костях тому учили, рассказывая об опасностях, поджидающих купцов в пути. Но сам он того не видел никогда. Явление, несущее смерть, завораживало как змеиный танец, не дающий добыче двинуться с места.
В резко потемневшем небе разверзлась облачная воронка. А к земле потянулся хобот смерча, вздымая тучи песка, пыли и листьев. Багулку прочь из него вытолкнули щупальца ветра и вытащил аспид, которого она ухватила за хвост.
Еле ноги унесли. Вот и получилось, что отныне их путь на северо-запад к курганам варрахов то и дело петлял, огибая кочевые стойбища. Третий день уж петлял. И ежели благодаря изредка забредающим в Солончаки зайцам, суркам, сусликам, косулям и куропаткам с добычей пропитания трудностей не было, то вот запасы воды скудели.
Среди потрескавшейся земли, укрытой белым налетом, редкими пыльно-серыми кустами солянки и солероса, бледными красно-желто-зелеными побегами содника и сиреневыми полянами мелкоцветного кермека, попадались ручьи. Только вот до того солеными они были, что не годились для питья.
Ежели они вскоре с солончака не сойдут… сошли. Земля под ногами вдруг налилась цветом. Вода в текущем неподалеку ручье показалась слаще меда.
А впереди вырисовывались очертания холмов, укрытых ковылем и полынью.
К тому, что Багулка обернется, требовательно сложив руки на груди, Одолен уже был готов. Лицо у нее сделалось, словно она на барханском базаре готовилась краденные сокровища сбывать. Значит, торговаться будет.
– Ты проведешь меня в курганы варрахов, только ежели… – злобно сощурился Одолен.
– Ежели ты дашь клятву, что в качестве платы вернешь мне то, что ваш народ в незапамятные времена украл у нашего, а красноволосый волкодав вытащил давеча из Жальников, – перестала с ним играться Багулка.
Разумеется, что именно, она не призналась. Видать, узнав, что это за предмет, Одолен ни за что не рискнет отдать ей его. Дело дрянь.
Может, то самое оружие, чтоб проклятия разрушать? Но зачем оно ужалкам?
Или в Жальниках сокрыто что-то, с ворожбой связанное? Одолен ведь тогда еще, в Чертогах Луноликой подумал, что волкодавы ворожбу попросту другой ворожбой бьют. Клин клином вышибают. Может ужалки испугались вернувшихся ворожеев среди звериных оборотней и желают уравновесить силы?
Как бы там ни было, а о безделушке волхвица Горына-Триглава просить не станет. Это пугало. Неужто судьба у Одолена такая: вечно мир к новым потрясениям вести? Правильно Луноликая повинилась, раскачала она чашу весов, Одолена избранным сделав.
Но что ему остается? Сам он козьи тропы ни в жизнь не найдет, дрянные из арысей ищейки. Проводник для волхва среди кочевников ни за что не сыщется. А не идти в курганы невозможно. Ведь только там, на могилах варрахов, где ворожей обряд раскрытия сил проходил, можно добыть слова заговора, коим целебные воды отравлены.
Или возможно? Не идти, а попросту подождать, покуда Гармала Гуара варраха найдет да прибьет? Но сколько ждать? А вдруг не варрах вовсе порчу наводил? Тогда его смертью порчу не снимешь.
Попросив помощи у этой гюрзы он сам себя поймал в капкан.
Одолен грязно выбранился, со свистом выдохнул сквозь зубы и… процедил клятву. Смуглое лицо Багулки озарилось таким недоверием и таким робким, ей несвойственным, восторгом, что его догадки вмиг подтвердились. Только что он совершил очередную непоправимую ошибку.
-22- Проклятие двух богов
Второй весенний месяц, межевая неделя
Зареволесское княжество, Вольск
– Стало быть, варрах армию скапливает? – всевидящий взгляд слепых глаз Гармалы почуялся чесоткой меж лопатками.
Ганька оторвался от чтения вслух берестяной грамоты с переписью рожденных на затмение Вдругорядной Луны, зевнул и сонно потер припухшие от усталости глаза. Шумно хлебнул воды из кружки, елеем пролившейся на осипшее от натуги горло, и обернулся к волкодаву.
Гармала сидел на лавке, уперев локти в колени и сцепив пальцы под подбородком. Его и без того угловатое лицо осунулось и заострилось. Щеки впали, отчего о его скулы теперь, чудилось, порезаться можно. Кожа приобрела нездоровый землистый оттенок, подчеркиваемый зеленью кафтана.
Краше в гроб кладут, да. Но и Ганька выглядел не лучше. От переживаний из-за раскрывшейся тайны своего происхождения ему кусок в горло не лез. Похудел он, да так, что заместо телосложения у него отныне теловычитание. Даже на груди повязки затягивать прекратил, плоским стал, что доска.
Вихры свои бурые со злости обкорнал короче некуда, чтоб ни один белый кончик ни повылезал. Голосом, вот, осип из-за ежедневных чтений переписей вслух. Скрипел теперь, аки дверная петля несмазанная. И тенями обзавелся, красочней синяков, под опухшими, покрасневшими глазами с ошалелым взглядом. Ни дать, ни взять – бешеный. А на самом деле попросту невыспавшийся.
Спать Ганька не дозволял себе уж четвертую ночь кряду. Выпрашивал у Гармалы волкодавские бодрящие снадобья, от души хлестал себя по щекам и выделывал коленца по своему покойчику. Страшно ему было засыпать. А ну как разболтает во сне своему (будь он трижды проклят!) Истинному, что отныне знает его имя. И оттого догадывается о том, под чьей личиной ворожей прячется.
Он же тотчас Ганьку за эдакую осведомленность прихлопнет!
Или нет? Допрежь-то только и делал, что оберегал. Или не оберегал, а попросту сохранял для каких-то очередных своих гадских планов?
– Какую он армию собирает? – просипел недоуменно и припомнил слова Укротителя ворожею о том, что «нашел еще одного». – Из безликих, что ль? Тоже мне, непобедимое войско!
Гармала тоскливо вздохнул, взял прислоненный к лавке посох и принялся катать его в ладонях.
– Что Укротитель глаголил, упоминаешь? Ворожею нужны не всякие безликие, а «мордой ни волколак, ни яломишт, и окрасом не пойми кто». Он ищет именно варрахов.
Гармале пришла в голову какая-то совершенно дурная (по Ганькиному мнению, ясен пень) мысль, подсказанная ему игральными костями. Мол, возвращением ворожеев в Подлунным мир озаботился их покровитель, сам Безликий бог. А Многоликий, растерявший свою паству из-за Скоморошьего бунта, подсобил, видать, желая найти себе новых последователей.
Так в княжествах стали появляться безликие варрахи, лишенные внутреннего зверя, по коему их можно было бы опознать. Скорее всего, рождались они у волчье-лисьих пар. Такая же ошибочная помесь, как псеглавцы, рождающиеся при совмещении псовых и кошачьих оборотней. Или беовульфы у медвежье-волчьих.
То бишь, по обыкновению в стаях, где один родитель – арысь, а другой – берендей, волколак или яломишт, детеныши наследуют внутреннего зверя одного из родителей. Как правило, того, в ком сильней альфа.
Но иногда что-то путается и рождается псеглавец, в котором смешивается человек и зверь.
Также в парах берендей-волколак, рождается обычно или берендей, или волколак. Но иногда получается беовульф.
Видать, с варрахами вышло похоже. Порода, ранее истребленная, стала возрождаться как помесь волколаков и яломишт. Само оно так вышло, естественным путем, али с божьей помощью – оставалось лишь гадать.
Тут, кстати, возникал еще один вопрос, ответа на который пока не было. Смески почти всегда оказывались бесплодны. Тому пример мулы, лошаки, и те же беовульфы с псеглавцами. Прежние варрахи, будучи самобытной породой, плодились и размножались вовсю. А способны ли на это нынешние?
Но это можно было проверить и после (лишь бы не на Ганьке, ага!). Сей же час важным было другое. Часть из этих новоявленных варрахов, возможно, могли быть носителями (гнусными переносчиками!) ворожбы. Однако, чтоб ею воспользоваться, любой ворожей должен сначала пройти обряд пробуждения силы на могилах предков.
Но вот ты безликий. Ни сном, ни духом не подозреваешь, что уродился варрахом, ведь батюшка с матушкой у тебя обычные оборотни. В голове у тебя прочно засела непреложная истина, что всякую ворожбу извели еще во время Чистовой переписи. Разве тогда стукнет тебе в голову идея наведаться в курганы-в-степях (в которые еще поди найди вход, а затем и выход)? Да ни в жизнь!
Так бы дальше и продолжалось, кабы двадцать лет назад не случилось затмение Вдругорядной Луны. Встретились раз в полтора столетия праздники Безликого и Многоликого. И родился, по мнению Гармалы, некий избранный богами, коего братья Луноликой решили приспособить для возвращения в мир ворожбы.
Вот не было печали! Заняться им там нечем, что ли, в Чертогах своих, окромя как людям палки в колеса ставить себе на потеху?
Так вот родился этот избранный. С проклятиями многоликости и безликости, наложившимися друг на друга. Родился, по-видимому, обычным оборотнем, каким-нибудь серым волколаком или рыжим яломиштом (тут Ганька прикусил язык, чтоб не раскрыть свои догадки о породе ворожея). Проверяли его волкодавы, но не нашли ничего лишнего. Ни лишения внутреннего зверя, ни второго облика. Ведь проклятия двух богов попросту перекрыли друг дружку.
А потом Безликий бог призвал своего избранного в курганы-в-степях. И снял там с него свое проклятие. А Многоликий бог оставил. И появился у избранного второй облик. Человечий и звериный, как и положено многоликому. Облик варраха, владеющего ворожбой. И теперь этот варрах…
– …Надеется на авось, что кто-нибудь из собранных им безликих варрахов тоже окажется со спящей ворожбой внутри, запертой проклятием Безликого, – подытожил Ганька, с замиранием сердца припоминая, что парочку эдаких безликих, на него самого отдаленно похожих, он замечал в Потешных войсках. – А он сможет провести для них обряд пробуждения силы, снимая проклятие. Тем самым он копит себе полк будущих ворожеев.
– С тобой во главе, – ровно напомнил Гармала.
– Пусть накось-выкусит! – тут же взъерепенился Ганька, стискивая в руках висящую на шее свистульку. – Я ни в жизнь не соглашусь по доброй воле ворожеем стать! У них не бывает иного пути, окромя как глазить, морочить и порчу наводить на всех вокруг! Не для того я со своей свободой аки с писанной торбой носился, чтоб опосля на поводок к собственной силе усесться!
Мысль о том, кто он на самом деле такой, разбередила душу. Ганька в сердцах захлопнул грамоту с переписями населения и отошел к окну башни, чтоб Гармала не увидел вскипающих на его глазах слез бессилия. Глупость, конечно. Волкодав слепой, а всхлипы, тщетно сдерживаемые стиснутыми зубами, все одно услышит. Но Ганьке, отвернувшись, было не так стыдно плакать. Мальчишечьи повадки.
С высоты птичьего полета столица Зареволесского княжества походила на праздничный каравай. Солнечные зайчики прыгали по двускатным красным крышам домов и островерхим башенкам, слюдяным окнам и златым колоколам звонниц на перекрестках. И по украшениям палат Великого князя Сероволка и княгини Рыжелисиц, в коих они с Гармалой сейчас обретались, из белого сияющего струганца.
Серые каменные дома стояли под сенью озеленившихся раскидистых дубов и стройных осин. По замощенным брусчаткой широким улицам, лучами расходившимся от княжьих палат, вышагивали отряды стрельцов в алых кафтанах и, сверяясь с грамотами, стучались в некоторые дома. Навещали зараженных.
В Вольске не было того же числа бешеных, что в Тенёте, посему город не вымер. Здесь не старались шептать и не тушили огни. Звенели кузни, готовя оружие, коего требовалось все больше. Ржали в конюшнях застоявшиеся кони, захлебывались лаем собаки. Гомонили люди в очередях к знахарям и наузникам.
Стояли за снадобьями, облегчающими боль от бешеницы, Цикутой придуманными, и за намордниками. Болтали, как всегда, о неурожае, растущих ценах и пошлинах. Костерили княжьих мздоимцев и «сучьих потрохов» волхвов и берсерков. Хаяли опозорившуюся беглую княжну Червику и позабывшую о народе Луноликую. Здравили младшего княжича Чернобурского, ни здоровья, ни жизни не щадящего в борьбе с бешеницей. «Омежкой» его теперь звали с теплотой.
У Ганьки от этого с новой силой потекли слезы.
Вольск окружали белокаменные крепостные стены, схожие с хлебной косичкой вокруг каравая. А за ними открывалась такая пастораль, что дух захватывало.
С северо-запада окрест столицы раскинулись выселки. Светлые избы, окруженные хлевами и огородами, засаженными молодыми саженцами. Мазанки, утопающие в яблоневых, вишневых и сливовых садах, здесь, на юге, уже вовсю цветущих всеми оттенками розового и малинового.
За выселками неторопливо мололи воздух громадные лопасти ветряных мельниц. На горизонте зеленел кленово-березовый лес.
А с юго-востока стена оканчивалась отвесным обрывом. Далеко внизу его обгладывали волны Ленного моря и воды впадающей в него реки Осколков.
Ганька вдохнул полной грудью, насилу унимая всхлипы. Пахло морем, сырой рыбой, свежеиспеченным хлебом и фруктовым цветом.
Поступить правильно мешала боязнь, что ворожей его угробит, ежели он выдаст ворожея волкодаву. И преданность дворняги тому, кто его однажды спас.
Только вот Гармала его тоже спас, ломанувшись следом за непутевым помощничком в цирк Укротителя. Ворожей-то, видать, спасал его как Истинную пару, из корысти, для одного лишь потомства. А Гармала попросту. Работа у него такая – людей спасать. Всяких.
Ворожею Ганька долг уже сполна выплатил. Крысятничал в Потешных войсках, сообщая ворожею обо всех, косо на него смотрящих. И о простолюдинах, и о боярах. Скольких из-за Ганькиных доносов вздернули – не счесть. Пользуясь Ганькиной преданностью, ворожей от многих своих врагов избавился.
А Гармале Ганька покуда долг не вернул. Сдавалось ему, сейчас самое время.
Он вернулся за стол, сел на лавку и снова открыл перепись. Да только не на дне затмения Вдругорядной Луны, что на конец третьего летнего месяца тогда выпало. А двумя месяцами позже, на конец второго осеннего.
В столбце имен глаз оцарапало одно, милое сердцу.
– А коли нашего ворожея нарочно записали неправильно? – совсем уж скрипуче просипел он.
Гармала прекратил катать в руках посох, замерев, как паук, караулящий добычу в паутине.
– Знаешь что-то? – он безошибочно выцепил главное. Должно быть, услыхал, как у Ганьки сердце затрепетало, аки птичка в клетке.
– Укротитель сказал, что ворожея-варраха зовут Вёх, – прошептал Ганька, весь обмирая от красочных картин ожидающего его возмездия. – А вёх, он же в простонародье водяная бешеница. Он же омежник. Он же… цикута.
В светелке, забитой берестяными грамотами, повисло тяжелое молчание.
– Имя, от одной травы полученное, еще не приговор, – возразил Гармала.
Да, еще не приговор. Тех же Ромашек-Румянок-Моргунок (что есть лишь разные названия той самой ромашки) по свету бегало немеряно. Однако же…
– Ты в погоню за варрахом в цирке Укротителя кинулся, а вернулся несолоно хлебавши, – напомнил Ганька, сунул руку в лежащий рядом мешок со скарбом и вытащил баночку с желтоватой мазью. – Сказал, что никакого чужого запаха не почуял, мол, варрах обмазался чем-то. Эту мазь мне Цикута сготовил, чтоб бабский дух отбить. Какие-то в ней мужицкие фе… фемо…
– Феромоны, – подсказал Гармала, забирая мазь и тщательно ее обнюхивая. Верхняя губа у него дернулась, обнажая клыки. – Да, знахари они оба умелые. Но Цикута появился в конце второго осеннего месяца, точно в срок, я о том беседовал с четой Великих князей Чернобурских.
Ганька потихоньку начал закипать. Какого рожна волкодав чудище обеляет?
– Так то появился! А родиться мог и раньше положенного срока! – навел он слепого на тумбочку. – Прятали его попросту два месяца, а уж потом миру явили.
Гармала вдруг уронил лицо в ладони.
– Так вот как в стае альф-вожаков омега уродился. Он недоношенный!
– Даром что его батюшка с матушкой оба чернобурки-яломишты. Не смесок он с волколаками, – озадачился Ганька.
– Потому что варрах – его вторая личина, Многоликим богом подаренная, – не отнимая рук от лица пояснил Гармала. – А она ни от каких кровей не зависит. Многоликие, жившие допрежь Скоморошьего бунта, бывали одновременно яломиштами, берендеями и арысями… – волкодав уронил руки меж коленей и сгорбился. – Старею, видать. Варраха под носом… проморгал.
Ганька тускло улыбнулся очередной его насмешке над своей слепотой.
– А ты молодец, – Гармала тоже скупо улыбнулся. – Сгодишься в волкодавы.
Ага, вот только безликого скомороха Дерганца Коленца в рядах охотников на чудищ и не хватало! Ну, может Ганька их хоть потешит. А то беда, конечно, коли они там все такие тухлые, как Гармала и Бронец.
В окно вдруг постучались. Ганька вылупился на птицу за слюдой.
– Это что? – ошалел он.
– Где? – с серьезной рожей показательно начал озираться волкодав.
– Да вот же! – скабрезно покривлялся Ганька, ткнув пальцем в окно. Распахнув створки, впустил сороку внутрь. И окончательно растерялся. – У нее грамотка при себе… для тебя! Что за чудо? Птица знает, кому она весть несет?
Лицо у Гармалы на миг сделалось таким же растерянным… а потом застыло восковой маской.
– Это не птица знает. А ветер, что птицу гонит. Что в грамоте?
Ганька так ничего и не уразумел, посему послушно принялся читать.
– Сударь-волхв Одолен сообщает, что в курганах-в-степях на могилах варрахов отыскал слова заговора, что целебные воды отравляет. Их он отослал сударю-волкодаву Бронцу, который, насколько ему известно, в Жальниках добыл какое-то оружие, способное порчи и проклятия разрушать.
У Ганьки словно камень с плеч упал. Неужто скоро получится вернуть живой и мертвой воде целебные свойства и раз и навсегда вылечить бешеницу, освободив народ от намордников?
– Не оружие Бронец добыл, – Гармала поднялся, тоже будто воспряв духом… и принялся нудеть, опять Ганьку поучая. – Порча она же не вещь, чтоб ее разрушить. А разрушать сам предмет, на кой она наведена, не всегда сподручно. Особливо ежели это человек. Вот и получается, что самое заковыристое – это порчу сделать вещью, чтоб было что разрушать. Для этого особый науз плетется. Особой ворожейской иглой. Вот ее Бронец в Жальниках и добыл. А разбить науз чем угодно можно, лишь бы силы в руках хватило.
Это вот Ганьке на кой ляд знать? Главное, чтоб сработало, а как – дело десятое! Он скорчил волкодаву кривую рожу и дочитал:
– Еще сообщается, что всех, желающих в снятии порчи подсобить, ждать он будет у пещеры Последнего вздоха, – Ганька скривился – название-то какое жизнерадостное! – Это где?
– На восточной оконечности Огнедышащих гор, – откликнулся Гармала, подбирая посох и направляясь к выходу. – Я сообщу об этом Сероволку и Рыжелисиц. Заодно и об объявившемся волхве Горына-Триглава. Ты покуда прибери тут.
Еще и волхв бога Солнца? Час от часу не легче!
Ганька выпустил сороку и разложил грамоты с переписями населения по местам. Поясницу немедля заломило. Новолуние же, так его растак! То-то Ганька такой сопливо-слезливый. С кряхтением усевшись на лавку, уперся лбом в стол и потер ноющий живот. Тяжко быть девкой… да…
На ее макушку до боли знакомым жестом опустилась мужская ладонь, нежно огладив короткие вихры.
– Совсем ты себя не бережешь, Ганя, – ласково попенял ей сладкий, точно патока, голос. – Шутка ли, четверо суток не спать? Измоталась вся, поди…
Ганька вскочила с лавки, как ошпаренная, вытаращившись на подошедшего варраха в простом коричневом кафтане. С длинными ореховыми волосами, белыми на концах, как хвост лисий, и черными звериными когтями. Она с ужасом оглядела его брови вразлет, приподнятые к вискам уголки янтарных глаз, высокие скулы, точеный нос, пухлые губы… и рухнула к нему в объятия.
– Вёх! – возвела на него зареванные глаза. – Я волкодаву про тебя все, как на духу выложила! И про Цикуту! Предала вас!
Он скорбно улыбнулся, будто чувствовал ее боль сердечную, как свою, и только тесней к себе прижал.
– На кой ляд ты меня к Могильнику приставил?! – всхлипнула она ему в шею, украдкой вдыхая аромат заморских пряностей и знахарских снадобий.
– Чтоб ты прошлась с ним по городам и весям, да ужасы бешеницы воочию узрела, – мягко, как дитю неразумному, ответил Вёх. – И благодаря тому чтоб согласилась-таки помочь мне от нее избавиться.
– Став ворожеей, да сняв порчу, кою ты же и навел? – вскинулась Ганька. Не отзывались в ней мысли о ворожбе. Пугали они ее своей грязью и… могуществом. Как говорится, не по ней шапка. – Почто ты вообще испортил воду?!
– Чтоб узнали, что весь мир единственно на наследии ворожеев держится! – лицо Вёха ожесточилось. – Заговоры на затворение крови и на поводок оканчиваются словами «язык мой – ключ, глаза – замок, чтоб меня никто не превозмог». Отчего? Оттого, что их Царевна-лягушка выдумала! Живая и мертвая вода отчего исцеляет? Оттого, что на мощах Костея Бессмертного настояна! Волхвы и волкодавы сами это народу явят, когда отправятся мою порчу рушить!
И ради того столько людей сгубить пришлось? То-то и оно. Цель, может, и благая, миру глаза разуть (хотя Ганька и в этом сомневалась, все же меньше знаешь – крепче спишь). Но вот путь к ней гнилой. Ибо в этом суть ворожеев. Не могут они иначе. И также изнутри гнить Ганьке не больно-то хотелось.
– Ну, а заодно, – красивые губы варраха искривились в неприятной ухмылке, зрачок сузился в щель, как у бешеного. – Чтоб примерили на себя нашу шкуру. Чтоб знали какого это, слабыми быть, неспособными чужим командам противиться.
Ганька никому не пожелала бы родиться безликой в мире оборотней. И не хотела бы, чтоб кто-то испытал ту же беспомощность и отчаяние, что она пережила два лета назад, зажатая похотливыми мужланами. Но она росла в бродячем цирке среди таких же омег и изгоев, как она сама. Княжичу Цикуте, родившемуся омегой среди альф, возможно, было тяжелее. Оттого и озлобился сильнее. Жаль его.
Ох уж эта бабская жалость. Она же любовь.
– Что же я натворила, – прошептала Ганька, пряча вновь заслезившиеся глаза у Вёха на груди. – Не язык у меня, а помело. Тебя же теперь убьют!
– Не убьют, – он опалил горячим дыханием ее макушку. – Тебя пожалеют. Ежели согласишься, наконец, стать моей княжной.
А ведь истину глаголит! Ганька с надеждой вскинула искрящийся счастьем золотисто-карий взгляд. Она же может его спасти! Души их связать, судьбы переплести!
Пусть у нее и нет внутреннего зверя, но она звериный оборотень, а не гадина хладнокровная! Преданность для нее – не пустой звук!
И она, привстав на цыпочки, невесомо коснулась губами его губ.
И проснулась. От омерзения ее стошнило прямо на стол.
Вот что такое, значит, Истинная пара? Любовь, благословленная богами, в баснях воспетая как лучшее, что может случиться в жизни! А на деле попросту тошнотворный ванильный дурман, лишающий воли, создающий послушную шавку, готовую на брюхе перед «любимым» ползать!
У богов что ни дар, то проклятие, побрало бы их ламя!
Закатав рукава рубахи из небеленого льна, Ганька с омерзением, как на проказу, уставилась на запястья. Где выплетались серебристые, словно Луной подсвеченные, аки краска волховская, наузы. Брачные.
В безумном желании спасти Вёха, она ничтоже сумняшеся поставила себя под удар. Ведь теперь, чтобы снять порчу с целебных вод, достаточно попросту прикончить ее.
-23- Укус
Второй весенний месяц, межевая неделя
Барханное княжество, к северо-востоку от Жальников
Сорока прилетела в разгар битвы.
– Ворожею подсобить решили?! – нагайка соскользнула с пояса Черве в ладонь.
Норов обеспокоенно всхрапнул и ударил пудовым копытом по песку.
– Чего? – Бронец, ведущий Лиходея в поводу, растерянно обернулся. И еле уклонился от плетки, метящей ему в шею. Отпрыгнул и потрясенно гаркнул. – Озверела, княжна?! Пустынное солнце дурную головушку напекло?
– А вы, сударь, за дуру меня не держите! – взъярилась Черва, снова со свистом замахиваясь нагайкой. – Догадалась я, что вы из Жальников выудили! Что за игла та и шкура жабья! – она кувырнулась, взметнув песок, и попыталась его стреножить. – В них души и силы ворожейские! Костея Бессмертного и Царевны-лягушки! А вы их, небось, ворожею подарить хотите?!
– До чего же ты, княжна, зловредная девка! – в сердцах сплюнул Бронец, вновь отклоняясь. – Отчего не поговоришь по-человечески, а с кулаками кидаешься, а? – он подпрыгнул, пропуская ее нагайку под ногами, и отшагнул подальше. – Сражаться я с ворожеем иглой и шкурой буду, сражаться! Клин клином вышибать! Охолонись уже, душевно прошу! Не хочу тебе боль причинить ненароком!
Черва озадаченно захлопала глазами. Он трижды ее силой и ловкостью превосходит, поелику является беовульфом. Ему поймать в полете ее нагайку, да из рук выдрать, проще некуда. Но он только уклонялся. Потому что, кабы она его задела, удар по поводку вернулся бы к ней же. Хозяин и цепной пес не могут друг другу вред причинить.
Запамятовала она это. А он помнил. Щеки у нее заалели маковым цветом, и она стыдливо прикрыла их барханским платом. Многовато она краснела рядом с этим варваром. Но теперь уже не думалось «было бы перед кем», потому что было перед кем.
Невесть откуда взявшаяся в пустыне сорока приземлилась ему на плечо. Он нахмурился, сведя брови к переносице.
– У нас волхв Горына-Триглава объявился?
Сорвал с лапки вестницы грамоту, задумчиво погрыз кольцо в губе, читая, и пугающе закаменел лицом.
– Сучий потрох! – он сплюнул через плечо и осенил себя треуглуном.
Достал из седельных сум Лиходея памятную иглу, снова сплюнул и провел обережные линии через плечи и пуп. Черва тревожно потерла занывший, как перед грозой, рубец на левом предплечье, от язвенника оставшийся.
– Сударь Одолен на могильниках варрахов нашел ворожейский заговор, от коего целебные воды запаршивели, – Бронец выбранился, взял нож и зачем-то принялся спиливать верх голенищ сапог. – Взамен пообещав проводнику в курганы, волхву бога Солнца, вернуть то, что звериные оборотни в незапамятные времена украли у ужалок, а я вынес из Жальников. Эк неудачно сложилось! Кабы я ее не вытащил, о ней никто бы и не узнал. Надо же было тотчас найтись волхву Горына-Триглава, что ветер слушать умеет!
Черва снова бестолково захлопала глазами.
– «Ее»? Иглу Костея?
– Да на кой ляд она ужалкам-то! – Бронец досадливо отмахнулся. – Нет, им нужна шкура Царевны-лягушки, побрало бы эту жабалачку ламя! Шкура ее в ворожея обратить может. Я-то ее для вспоможения брал, ежели не получится порчу разрубить. Нашел бы козла отпущения, сделал бы его ворожеем, заставил б порчу снять, да и упокоил бы. А оно вон как вышло.
Очень… по-волкодавски.
А Черва думала, что шкуру Царевны-лягушки в печи сожгли. Так в «Преданьях старины глубокой» писали. Брехали, значит. Занятно, о чем еще басни врут.
– Так это вы брата моего «сучьим потрохом» обругали? – она поджала губы и недобро прищурилась.
– Брата? – Бронец, оторвавшись от уродования сапог, озадаченно обернулся к ней. Оглядел с головы до ног, будто впервые увидел, снова задержался взглядом на черных косах до земли (дались они ему!) и кивнул своим мыслям. – По матери, что ль? Нет, не его. Сказал же, то моя вина. А обласкал я ворожея. Заговор у него зело гнусный. Кабы при запирании его в наузе пальцы не отсохли.
– Позвольте глянуть, – Черва требовательно протянула руку. Прозвучало это вот ни капельки ни просьбой.
Бронец, помявшись, неохотно отдал берестяную грамоту, строго упредив:
– Только вслух не читай. Эдакой злой волей худо с лихом накликать – раз плюнуть.
Он все-таки ее за дуру держит. Черва надменно вздернула нос и побежала глазами по небрежно выписанным строчкам.
«Ворожба моя, проснись, за моих врагов возьмись. Нагони на них страху, злобу и хлеще холеры хворобу. К богам обращусь с молитвой я, пройду сквозь ворота, леса и поля. Найду мертвеца, ворожеям отца, что скрыт чуть живой под целебной водой. Как болят его кости и как ноет плоть, так растет и желанье врагов помолоть. Пусть те, кто мученья его продлевает, кто воду из тела его испивает, Будут прокляты мною во веки веков, лишатся покоя, позабудут, где кров. Пусть имена их потеряются, пусть друг на дружку они зверями кидаются. Мир меняется, старые боги возвращаются, исцеленные отныне людоедами считаются. Язык мой – ключ, глаза – замок, чтоб меня никто не превозмог!»
– Сучий потрох! – не выдержав, согласилась Черва. Это ж каким обиженным на весь белый свет надо быть, что такую гадость сочинить! – Что с ним надо делать?
– Выткать вязью в науз на чем-нибудь плотном. Я бы и рубахой поступился, но она же вся по швам расползется, – пробормотал Бронец, оглядывая их добро.
Так вот зачем он сапоги поганил. Для кожи. Черва потянула торчащий из седельной сумы Норова край бархатного кафтана, вскинув брови: подойдет? Заработав довольный оскал и кивок, достала нож-засапожник и безжалостно отмахнула кафтану подол. Срезала с него наузную вышивку, сложила в несколько раз и отдала Бронцу. Тот сунул черный бархат меж кожаных полос и придирчиво оглядел «пирог».
Основа науза получилась толщиной в полвершка[1]. Черва перевела оценивающий взгляд на широкие ладони волкодава, каждая с две ее, в которых игла терялась, как в стоге сена. Горестно вздохнула и милосердно предложила:
– Я вытку.
[1] Вершок ~ 4,5 сантиметра.
Судя по потемневшему взгляду голубых глаз Бронца и раздувшимся крыльям носа, у него язык чесался послать ее. К печи, вестимо.
– Не упрямьтесь напрасно, сударь, и признайте, что мои пальцы ловчее ваших, – справедливо заметила Черва. – С таким гнусным заговором, воистину, одно неловкое движение, и руки отсохнут. А ваши миру еще пригодятся.
– А твои пригодятся мне, – отрубил Бронец, складывая руки на груди и расставляя шире ноги. Хорошая поза, устойчивая. Для обороны годящая.
И для чего, позвольте спросить, ему ее руки понадобились? В голове отчего-то скабрезным голосом Ганьки Коленца прозвучало «чтоб было, что просить!». Черва вновь покраснела, фыркнула, пряча смущение, и самоуверенно заявила:
– А с моими ничего и не случится!
– А с моими лапами волкодава, значит, случится, – грозно протянул Бронец.
Черва присмирела, раздумывая, как бы не задеть честь и гордость горского думского боярина. Но вдруг краем глаза уловила, как дрогнуло кольцо в его губе. Моргнула и вспыхнула с новой силой. Этот варвар ее опять дразнит!
– А ваши «лапы», сударь, будут нам дорогу от кочевников расчищать, покуда мы через степи будем пробираться… куда там? – нашлась с ответом Черва, заглядывая в грамотку. – В пещеру Последнего вздоха, да.
Бронец хмыкнул. Покосился на нее сверху-вниз, пожевал кольцо в губе, и его грубое лицо прорезал хищный волчий оскал.
– Ух, и горазда же ты мне хвост выкручивать, княжна! Держи, коль сама напросилась! – он протянул ей костееву иглу, но тотчас вновь нахмурился. – Только не поранься, душевно прошу.
Ну вот, опять она покраснела.
Второй весенний месяц, младая неделя
Огнегорное княжество, разоренные деревни
С наузом творилось что-то неладное. С каждым новым вышитым словом заговора он плотнел, тяжелел и стыл. Будто каменный.
Как же его разрубать-то тогда?
Но Черва продолжала усердно втыкать иглу Костея Бессмертного в кожу и бархат, начав с середины и дальше пойдя кругом. Создавая из златых слов воронку, как в омуте. Золотую нитку она добыла, распустив наузы, коими сама же полтора месяца назад вышивала новообретенный кафтан опричника.
Бронец ехал так близко, что их колени раз за разом стукались друг об друга. И то и дело косился на ее «рукоделие». Но в этом ревностном надзоре не чуялось выводящего Черву из себя недоверия к ее способности осилить важное дело. Нет, волкодав вполне ей доверял, и это жуть как льстило. Попросту заботливо следил, чтоб она, увлекшись, ненароком не поранилась.
Ну, и еще (о чем подсказывала их связь через поводок), Бронцу, кажется, нравилось наблюдать, как она вышивает. На сердце ему делалось благостно.
В степях было прохладней, нежели в пустыне. Чуялось, что ныне все же конец второго весеннего месяца, а не летнего. Черва вновь натянула узкие плотные штаны вместо шальвар и укороченный черный кафтан. Бронец, зная нрав кочевников, и вовсе обрядился в свой пластинчатый доспех.
Вокруг качались волны ковыля, мятлика, таволги и полыни. За неделю, что они галопом летели по степи, им не повстречалось ни холмов, ни городов. Ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Лишь изредка попадались следы кочевых стойбищ: углубления в земле от кольев, удерживающих шатры, затоптанные кострища, отпечатки копыт и кучки высохшего конского навоза.
Черву, привычную к городам, весям, да лишку народа, это однообразие пустырей угнетало. Она все пуще тосковала по неумолчному шуму теремов, кухарке (стряпня волкодава была тем еще испытанием для ее потрохов), горничной (кафтан на ней сидел косо из-за пары пропущенных при застегивании петлиц) и пуховой перине. Сколько ни выучивалась Черва на стрельца и опричника, а все одно негодна была для военных походов. Неистребима в ней оказалась кисейная барышня.
От клокочущего рычания Черва едва не пропорола себе ворожейской иглой палец. Вскинув голову, замерла, глядя на поднявшегося перед ними из земли громадного пса. Норов обеспокоенно тряхнул вороной гривой, но не понес, хотя псина бойцовской породы размером едва ли не превосходила жеребца.
Таласым скалил широкую пасть, капал слюной с брыл, прядал куцыми ушами и переступал с лапы на лапу. Под кудлатой шерстью чепрачной, черно-рыжей масти перекатывались жгутами мослы.
Бойцовская порода таласыма указывала на то, что он охраняет клад. Стражами полей чаще становились борзые, а домов – пастушьи. А из кошачьих таласымов в домах жили лесные коты, в полях – степные, а клады хранили неприручаемые манулы.
Домашних таласымов Черва ценила и знала, как с ними себя вести. У них у самих в батюшкином тереме жил такой, дух одной из прабабок князей Серысей. Незаконнорожденную черную арысь та лесная кошка отчего-то принимала, как родную, и так и норовила стукнуться с ней лбами. Черва для нее никогда мясных вырезок не жалела, а та взамен подчас ограждала ее от нападок братьев.
Знаться с защитниками полей Черва всегда полагала ниже своего достоинства. Чай, не простолюдинка! А с кладовыми таласымами и не встречалась ни разу.
– Достань мясо, – ровно велел Бронец, незаметно похлопывая Лиходея по шее. – Вчерашнее, заячье. Протяни таласыму на раскрытой ладони. И не дергайся, когда он укусит.
Быть покусанной этой блохастой псиной Черва не желала. Но ослушаться приказа хозяина не посмела. Протянув запеченный в углях шмат мяса таласыму, внутренне обмерла, когда он раззявил пасть… и откусил с ее ладонью.
Завопить она попросту не сумела, от резкой боли перехватило дыхание. А потом все кончилось. Сморгнув выступившие слезы, Черва недоверчиво покрутила перед глазами целую ладонь без следа челюстей. Боль тоже исчезла, как не бывало.
Таласым заглотил подношение (вместе с ее болью, вестимо), не жуя, хапнул кусок мяса с ладони Бронца и благодушно улегся на землю, примостив башку на сложенных лапах. Бронец глухо заворчал, тряхнув рукой, и коленями направил своего игреневого жеребца дальше.
– Теперь мы можем забрать клад? – не без алчности полюбопытствовала Черва. Всякие блестящие побрякушки она любила, что сорока.
– Теперь мы можем пройти мимо, – повел плечами Бронец. – Коли желаешь клада, с таласымом придется сразиться.
Черва огорченно фыркнула и пришпорила Норова.
Вскоре они напоролись на манула. Потом еще на красно-муругого пса и на трехцветных: чалого и пегого. И снова на манула.
– Да что у них тут за сокровищница! – в сердцах ругнулась Черва, беспокоясь о тающих запасах еды.
– Обилие кладов говорит о близкой оседлой деревне, – Бронец положил на колени бердыш.
Дым они учуяли прежде, чем увидели. Черва повела носом, и рысь внутри, готовясь защищаться, выгнула спину. К медовому духу степных трав примешивалась стойкая вонь гари. Особой. Так пахла Тенёта после Равноденствия. Так пахла паленая плоть.
Черный столб на севере они приметили уже на закате. Небо слева наливалось тревожной киноварью, над головами переходило в пурпур и справа темнело до чернил. Перемигивались бледные звезды. Из-за горизонта выглядывали «рога» завалившегося на бок молодого месяца.
В траве стрекотали кузнечики и пиликали сверчки. Вдали гукал сыч.
Когда стало видимым багряное зарево, Бронец достал подзорную трубу.
– Огней в юртах нет. Коней тоже. В центре сложен погребальный костер. Жгут людей. Вокруг никого. Может, там остались какие припасы?
Ежели им и дальше будут попадаться таласымы, пища будет не лишней. Черва вскинула лук с наложенной на тетиву стрелой и пустила Норова осторожным шагом.
В деревню они вошли с наступлением темноты. Зрачок у Червы расширился, делая мир серым, зато видимым. Из соседней, покрытой войлоком, юрты донесся шорох и тоненькое не то хихиканье, не то кашлянье: «кхи-кхе». Пахло гарью и… шерстью.
Бесшумно спешившись, Бронец подкрался ко входу, а Черва, с луком наизготовку, встала напротив. По ее кивку волкодав распахнул дверцу, а она едва удержала стрелу, провожая взглядом улепетывающий комок рыжевато-серого меха.
Корсак, степная лисица. Обычного размера, с пол аршина всего в холке. Значит, не одичавший яломишт.
Оглядев нищее убранство и оценив разгром, который зверек попросту не мог учинить, Черва поджала губы.
– Деревню покидали в спешке, налегке. Ежели где и могли остаться припасы, то лишь в юрте вождя.
Долго блуждать не пришлось. Погребальный костер был сложен перед ней. В две косых сажени в поперечнике, он трещал, гудел и пыхал жаром на всю округу. Искры от него летели до небес.
Рядом, на корточках, сгорбившись и уперевшись руками в землю, сидел псеглавец. Из рыже-серых волос торчали мохнатые лисьи уши, на примятой траве лежал пушистый хвост. Предплечья, хребет и икры у него были густо покрыты шерстью.
Почуяв чужаков, он дернулся, вытаращив янтарные звериные глаза без белка, зашипел, оскалив нечеловеческие клыки, вздыбил шерсть и убрался восвояси. На четвереньках, неловко подкидывая голый хвостатый зад.
Должно быть, вырастила его стая корсаков. Допытываться у него, что здесь стряслось, было бесполезно, человеческий язык он явно не разумел. Посему догонять его путники не стали.
Походили вокруг костра, но тела в нем (почти полсотни!) были уже до того обуглены, что разобрать причины издыхания не удавалось. Хотя и Черва, и Бронец догадывались, что могло произойти.
Бешеные, набежавшие со стреженских козьих троп.
В юрте вождя нашлись орехи, сушеные фрукты и вяленая конина. А еще пара кафтанов, златом расшитых, да соболем отороченных. Бронец кинул их на круп Лиходея, а Черва лишь презрительно вздернула нос. Одно дело клад найти, а другое – вот так, с чужого плеча вещь подобрать. Не важно, какие там златы да меха. Она не чернавка, чтоб за кем-то наряды донашивать!
Заночевали тут же, плотно затворив дверцу юрты. Наутро, бросив прощальный взгляд на тлеющее пепелище, продолжили путь на север, к Огнедышащим горам и прячущейся в их ущельях пещере Последнего вздоха.
Пару раз им попадались такие же разоренные деревни. Радовало во всем этом бедствии только одно: на близящееся полнолуние не стоило ожидать Свару степняков с ослабшим Огнегорским княжеством.
Пение они услыхали загодя. Вдали, верстах в двухстах, уже маячили горы, но открывшаяся их взору деревня все еще стояла на равнине. Даже не деревня, а целое село с капищем. Вокруг идолов-то народ и водил хоровод под заунывную песню.
– Дольмены видишь? – Бронец махнул рукой правее, на каменные строения.
Четыре плиты основывали стены, пятая – крышу. В восточной стене было круглое отверстие, в кое разве что ребенок пролезет. В дольменах горцы погребали почивших. Лицо Бронца прорезала улыбка.
– Значит, это уже наша деревня, огнегорская. Хоть отдохнем перед борьбой с ворожбой!
Рысь внутри упреждающе мяукнула. Черва посчитала, что она попросту чует берендеев и волколаков. Слабоватых яломишт и арысей среди горцев не водилось. Посему царапающему чувству Черва значения не придала. А зря.
Окрест села в разные стороны разбрелись овцы. Пастуха нигде не было.
Дома у горцев тоже были похожи на дольмены. Каменные, приземистые, с узкими оконцами и низкими дверями. Из печных труб вился дымок. Пах он… как погребальный костер в той разоренной деревне степняков.
Бронец нахмурился и без стука, на правах волкодава, вошел в дом.
Людей внутри не было. Зато был стол с освежеванным, обгрызенным ягненком. Ели его, по-видимому, сырым. Откусывая.
В печи горела кошка.
Рысь выпустила когти, пробив Черве ладони.
Во дворах, на пеньках, используемых для колки дров, лежали обезглавленные куры. Топоров рядом не было. Головы курам тоже пооткусывали.
Песня прекратилась. Селяне замерли, молча глядя на застывших на дороге чужаков. Чернокосые могучие берендеи. Краснокосые хищные волколаки. Мужчины и женщины, старики и дети. С крючковатыми носами и кольцами в ушах и бровях.
Черва смотрела на окровавленные рты с налипшими на губах перьями, а не пеной. На безумные, но не покрасневшие глаза. На напружинившиеся для удара, но не скрюченные в судорогах тела. И с ужасом признавала, что…
– Они не зараженные!
На капище что-то сипло взревело. И селяне с криком «божий дар!» ринулись на Бронца.
Стало видно капище. Идол Луноликой был порублен в щепки. На его месте, привязанный за руки и ноги к идолам Многоликого и Безликого, бесновался зараженный на последнем издыхании.
Толпа приближалась. По их воздетым к небу рукам, сжимающим оружие, стало ясно, куда со дворов подевались топоры.
– Стоять! – скомандовали Бронец с Червой одновременно.
Как об стену горох. У Червы позорно поджался хвост. Вовсе не воспринять команду альфы можно, только находясь на поводке у другого. А напала толпа после рева «нового идола». Неужто все они, здоровые, добровольно сели на поводок к бешеному?! Что тут вообще творится?!
– Прочь! – рявкнул на нее Бронец.
На крышу Черву как ветром сдуло. А толпа навалилась на Бронца.
Она посылала стрелу за стрелой, не щадя яда. Он раскручивал бердыш в смертоносный смерч дамасской стали. Но их все равно было слишком много. Это не единичные застопоренные бешеные в Стрежни. Это здоровые люди. Горцы, с пеленок умеющие обращаться с оружием.
Спасло волкодава одно. Они не пытались его убить. И даже ранить. Попросту пытались удержать.
А Черва слишком поздно поняла, для чего. Жаль, что она такая недогадливая.
Когда она прицелилась в капище, «нового идола» на месте уже не было. А Бронец взвыл. Стрела прошила голову бешеного навылет слишком поздно.
Толпа схлынула тотчас. Наузы-ошейники едва успели исчезнуть с их шей после смерти прошлого хозяина, а они уже преклоняли колени и бормотали слова заговора заново.
Бронец, зажимая ладонью прокушенное плечо, клятву принял. Черва не удивилась. Она и без подсказок поводка знала, что он хочет сделать. Потому что поступила бы также. По-варварски. По справедливости.
Селяне восторженно лепетали что-то о бешенице, как о даре Многоликого и Безликого, о надобности уподобляться бешеным, как новым избранным богами. Бронец, не дослушав, приказал им кинуться друг на друга и перебить всех до единого.
Черва, не глядя на затеявшуюся свару, подлетела к волкодаву, трясущимися руками на ходу выуживая из пояса противотравы. Бронец достал из седельных сум Лиходея намедни сплетенный ею намордник.
– Как чувствовал, что пригодится, – невесело улыбнулся он и с теплотой воззрился сверху-вниз на подбежавшую Черву. – Ну что, княжна, махнемся местами?
До нее туго доходило его бормотание. Она, привстав на цыпочки, сосредоточенно выливала ему на рану всевозможные снимающие воспаление и боль снадобья. Слезы мешались, и она раздосадовано попыталась смахнуть их рукавом, но они, треклятые, все текли и текли.
Лицо ее вдруг обхватили теплые, мозолистые ладони, большие пальцы утерли соленую влагу с ресниц. Всхлипнув, она бездумно уставилась в голубые глаза.
– Снимай ошейник, княжна, – мягко достучался до нее Бронец. Ведь невозможно в наморднике удержать кого-то на поводке. – Волю свою я ни в чьи руки, окромя твоих, не доверю.
– А я тебя никому и не отдам! – в унисон со своей рысью вскинулась Черва.
Вообще-то, она имела в виду, что не отдаст его на растерзание бешенице. Но получилось… то, что зрело в ней с того самого мига, как он встал на ее защиту перед батюшкиными берсерками.
А она о том и не догадывалась.
-24- Преданные
Третий весенний месяц, перекройная неделя
Огнегорное княжество, пещера Последнего вздоха
Одолен удрученно запустил когти в пепельные космы, будто пытаясь выцарапать свои скудоумные мозги. Как он не догадался, что Цикута и есть ворожей? Ведь младший княжич Чернобурский еще тогда, в Равноденствие, пытался всех опоить живой водой.
Сначала брата своего старшего, Великого князя, диким сделал бы, кабы Одолен не подоспел. Потом хотел наказать волхвам Тенёты раздавать живую воду за так, как княжий жест «доброй воли». Ежели б Одолен за пару дней до того в Холмогоры не попал, да о порче на живой воде не узнал, вся Сумеречная столица зверьми бы бегала.
И намордники, волю подавляющие, Цикута придумал использовать, как сдерживание бешеных. А зараженные ему еще и благодарны за то были, ведь он измыслил, как им в живых остаться со смертельной болезнью. Благодетель, побери его ламя!
Рядом с волхвом устало опирался на посох Гармала Гуара, занавесив бельма глаз черно-рыже-белыми прядями. В руках он крутил науз, вышитый Червикой, в коем сейчас вся мощь ворожейской порчи была собрана. И без того бледное лицо у Гармалы застыло восковой маской. То ли от прочтенных на ощупь гнусных слов заговора, то ли от каменной крепости науза, который надобно будет ухитриться разбить.
Сама Червика, в пропыленном, покоцанном, криво застегнутом кафтане, приложив ладонь к шраму на щеке, самозабвенно хлестала ближайшую скалу нагайкой, вслух костеря себя за недогадливость. Дескать, зря не вцепилась в глотку несостоявшегося жениха еще тогда, когда он ей этот позорный шрам оставил.
На нее с неприязнью и опаской косился Ганька Коленца. От былого скомороха мало что осталось. Осунувшийся доходяга, он стал походить на мелкого, пугливого грызуна. Непрестанно дергался, ежился, поправлял длинные рукава великоватой рубахи и прятал руки подмышками. А во взгляде к извечному задору, ныне поубавившемуся, примешалась изрядная доля отчаяния. Даром что от страха зубоскалить и скабрезно ерничать он стал пуще прежнего.
Чуть поодаль поочередно раздавалось волчье рычание и змеиное шипение. Это Бронец с Багулкой делили жабью шкурку. Волхвица Горына-Триглава в замызганном болотной жижей сарафане и душегрейке выглядела ничуть не менее величественно, чем волкодав в кожаном куяке. Может из-за намордника, оплетающего отныне его волевой подбородок.
Привал сделали на уступе перед входом в пещеру Последнего вздоха, что на юго-восточной оконечности Огнедышащих гор. Над головами хищно скалились острые пики сизого базальта, в вышине укрытые шапками снега и облаками. У подножия горы были застелены мхом, цветами алого горицвета и желтушника, качающимися на жарком ветру венчиками сиреневого лука резуна и синих колокольчиков. За склоны цеплялись карликовые березы, липы, лиственницы и сосны.
С уступа открывался вид на горные деревушки с вьющимся из труб ароматным дымком. Южнее раскидывалась степь с холмиками юрт на горизонте и точками всадников-кочевников. Севернее, в горной долине, лоскутами чередовались села, луговые пастбища, возделанные поля и смешанные леса.
Впереди, на западе, скрытое громадным пушистым облаком солнце рассылало сквозь прорехи в нем золотистые закатные лучи. Лепота, как сказал скоморох.
– Делу время, потехе – час, судари, – веско оборонил подошедший Бронец.
Глядел он волком, хмуро, но не зло. Должно быть, не так плохо все с Багулкой разрешилось.
– Отправляемся, – согласился Одолен, поднимаясь из молитвенной позы.
За спину ему шагнула Багулка, пощекотав ухо раздвоенным языком.
– Не боишься мести своей «бледнорожей» за то, что стольким людям тайну целебных вод раскроешь, а, «преданный» волхв?
– Богиня знает разницу меж разбазариванием тайн из прихоти и из надобности, – осадил ее Одолен, упредительно глянув исподлобья. – К тому же ты так или иначе узнала бы о том, где лежит враг всех ужалок Костей Бессмертный. Коли не от меня, так «сорока на хвосте» принесла бы. Ежели тебе, гадюке подколодной, о том известно будет, так пусть и наши волкодавы о том пронюхают. Для равности.
Багулка шипяще рассмеялась и погладила свернувшегося у нее на шее аспида. С момента, как Одолен дал ей клятву вернуть шкуру Царевны-лягушки (способной, оказывается, в ворожея обращать!), она пребывала в необычайно благостном расположении духа.
В скале зияла узкая, ломаная расщелина, уводящая вниз, под гору. Туда Одолен и направился. Остальные нестройно потянулись следом. Замыкал шествие Коленца, то и дело оглядываясь на выход. Да что он беспокойный такой?
Беспокоился Ганька неспроста. Всю младую неделю, за которую они с Гармалой пересекли княжества с запада на восток, прыгая по козьим тропам, аки заправские горные козлы, во снах ей являлся Вёх. И нудел (хлеще Гармалы с его поучениями!), что снять порчу, попросту разбив науз, у волкодавов не выйдет. Силушки не хватит превозмочь волю ворожея, захлебнувшегося обидой.
Ганька отчаянно пытался ему не верить. Ну где это видано, чтоб охотники на чудищ с ворожбой не сдюжили?! Но на душе скребли кошки. А ну как и впрямь не сдюжат? Тогда ведь (уму непостижимо!) судьба Подлунного мира на плечи безликого скомороха ляжет!
И как ему выбрать, что в сердце впустить: ворожбу али нож?
Ганька хлюпнул носом и одернул рукава рубахи, скрывая серебристые брачные наузы на запястьях. Ну да ладно, как говорится, лиха́ беда начало. То бишь, это только начать трудно, а дальше уж как по маслу пойдет. Дай-то бог.
Они спускались все глубже. Стук дюжины ступней эхом отлетал от узких сводов каменной кишки, разбивался, множился и чудился грохотом камнепада. А потом нежданно оборвался, растворившись в скрадывающем все звуки мхе, устилающем необъятный купол открывшейся им пещеры.
Мох тускло светился лунным серебром. Видать, краску свою особую для месяцев-наузов, коими лица свои размалевывают, волхвы именно из него готовят.
В расщелинах выл ветер, но, залетая в пещеру, путался во мхе и глох, становясь безгласным, шелестящим. Как дыхание. Теперь ясно, отчего пещера так называется.
Здесь было стыло и влажно. Сизые своды слезоточили тихо журчащими ручейками пресной воды. Надо думать, над ними рукав подгорной реки протекает.
Ручьи стекались в углубление в центре пещеры, эдакую нерукотворную купель. Ее стенки под водой тоже слегка подсвечивались зелено-голубым мертвенным сиянием. А в центре купели лежал человек.
– Целебные воды, коими волхвы хвастают – наследие порицаемой ворожбы, – Червика поджала губы и недобро покосилась на Одолена. – Не по справедливости, однако.
«Наследие порицаемой ворожбы» в купели был нескладно длинным и худым. Настолько, что даже Гармала супротив него гляделся ладным богатырем. Еще был лысым и сморщенным, аки барханские мумии. И некогда золотым.
Во времена Полозецкого царства принято было украшать тела золотыми наузами, размалевываясь хлеще скоморохов. Ныне этот обычай только у ужалок сохранился в виде брачного узора. Но человек в купели золотом был не разрисован. А вышит.
Все его тело и голову покрывали золотые нити, складывающиеся в вязь ворожейских наузов. И Ганька даже знал, чем именно это великолепие вышивалось. Той иглой, которую Бронец из Жальников принес, которой Червика порчу в куске бархата и кожи запирала.
Это было бы даже красиво, кабы не мертвенный свет, отражающийся в золоте. Смешиваясь, они рождали такой трупный оттенок, что при одном лишь взгляде делалось дурно.
В «Преданьях старины глубокой» не говорилось о породе Костея Бессмертного. Те знания затерялись в веках. А Ганьке, глядя на его мощи, сдавалось, что великий ворожей мог обращаться и не в зверя вовсе. Уж больно он своими выпирающими лопатками, скрюченными пальцами и горбатым, острым носом птицу напоминал. Не то коршуна, не то ворона.
На миг Ганьке почудилось, что у того шевельнулся указательный палец, но то, должно быть, обман водной ряби.
– Он жив или мертв? – с изрядной долей страха, примешивающейся к омерзению, прошипела Багулка, вцепившись в аспида на шее.
Или не обман.
Ожидая ответа, все обернулись не к Одолену, бывавшему здесь не раз, а к Гармале. Тот дернул ухом, прислушиваясь, и скупо откликнулся:
– Он нежить.
Еще чего не хватало. О нежитях Ганька допрежь не слыхал. От «житей»-то хлопот не оберешься!
Вперед вышел Бронец, протянув Гармале ладонь. Видеть могучего волкодава в наморднике было жутко. Гармала, невесть как догадавшийся о молчаливой просьбе, вслепую протянул Бронцу науз с порчей.
– Я эдакой злой воли, как у Вёха, доселе не встречал, – лицо у Гармалы опять застыло воском. Не к добру. – Полагаешь, сдюжим?
Краснокосый горец укрепил науз в расщелине в полу, пожевал золотое кольцо в губе и снял со спины бердыш.
– Среди нас два охотника на чудищ, волхв Луноликой, волхвица Горына-Триглава и знахарка по ядам и противотравам, – Бронец поочередно обвел их тяжелым взглядом исподлобья, повел плечами и веско отрубил. – Как говорится, а кто окромя нас-то?
Ганьку он в расчет не принял. А зря. Он тут единственный, кто, почитай, по мановению руки порчу снять может. Став ворожеем али убив себя.
– Коли не сдюжим, я хоть на краю света женишка отыщу, да выпотрошу! – злобно сощурила желто-зеленые рысьи глаза Червика.
Княжна всегда была самоуверенна. Излишне и неоправданно. Оттого и беды все ее, что силы свои переоценивает, пытаясь «не бабскую» удаль свою всем доказать. Но сейчас у Ганьки затряслись поджилки. Помстилось, что на сей раз озверевшей девке хватит злопамятности и мстительности, чтоб за все обиды Цикуте воздать. По справедливости.
Не понять этого Ганьке ни в жизнь. Как, сполна хлебнув горестей, можно их желать другому?
По Ганькиной милости, по правде, тоже многим «воздалось». На плахе, за неверность государям. Но то ж по долгу службы, а не со зла.
А есть ли разница?..
Червика выудила из пояса мутный пузырек и протянула Бронцу.
– Как ты просил. Вытяжка из аконита, живокости, прострела, ясенца, крушины и красавки, растворенная в безоаре и лекарственном териаке, и настоянная на растущий месяц.
Бронец с признательностью принял пузырек и окропил содержимым науз с порчей. Тот вдруг зашипел, будто его кислотой сбрызнули. Горец довольно заворчал, сложил на груди руки и требовательно обернулся к Багулке.
– Поглядим, гюрза, на что ты ради шкуры лягушачьей готова.
– На все, ежели ты о своей клятве Ладану не позабудешь, смесок пустоцветный, – ядовито шикнула в ответ ужалка, тряхнув перьями и черепами в волосах.
Из «ладанов» Ганька знал единственно благовония, оттого, о чем речь, не уразумел. А вот оскорбление озадачило. Сударь Бронец нечистокровный и оттого бесплоден? Неужто он… Ганька оглядел могучий торс и ловкие движения волкодава и разинул рот… он беовульф!
Но вдосталь восхититься не удалось. Багулка вдруг выудила из-за пазухи душегрейки кресало, чиркнула им, высекая искры, упавшие на науз, щелкнула пальцами… и искры полыхнули костром. Ганька мигом обзавидовался. Его факирным умениям (плюнуть на кистени горючей сивухой, ага) до эдакой волшбы, как до Луны пешком!
Багулка, держа ладони так, словно на них лежало что-то круглое, пошевелила пальцами и натужно вскинула вверх руки. Кожа у нее от усердия покрылась чешуей, она раздраженно зашипела, и с клыков сорвались капли яда.
– Не горит! – раздвоенный язык беспокойно опробовал воздух на вкус, но рук Багулка не опустила и огонь без топлива не потушила. – С-словно камень, а не кожа в бархате!
Одолен уже был на коленях, молча вознося молитвы Луноликой, кропил науз своей кровью из распоротой когтем ирбиса ладони и непрестанно осенял его треуглунами. Месяцы на его лице отражали свет мха и воды и сияли как никогда ярко.
Червика, боле ничем помочь неспособная, отошла подальше, нечаянно заслонив собой Ганьку. Или нарочно? Быть может, путешествие с волкодавом и ее изменило, и она перестала быть черствой к тем, кто ниже ее по положению?
Бронец и Гармала замахнулись оружием одновременно. Бердыш и палица с кузнечным звоном столкнулись с тем, что выглядело тканью… и выбили крошку из камня расщелины, окружающего науз.
У Ганьки екнуло сердце.
Замах, удар, звон… каменная крошка. Науз оставался предательски целым. У Ганьки снова екнуло сердце.
– Не разобьют, – раздался вдруг наигранно-сочувственный голос за его спиной. – И ты это сердцем чуешь, Ганя.
Ну, положим, не сердцем, а иным причинным местом, но да. Ганька чуяла.
– Без тебя они бессильны, – сладкие речи патокой затекли в уши, превращая и без того невеликие мозги Ганьки в кисель. – В этом мире всё бессильно супротив ворожбы. Кроме другой ворожбы.
Замах, удар, звон, каменная крошка.
Как Вёх смог воплотиться в ее сознании не во сне? Неужто тому брачные наузы виной? В том, что мнится он только Ганьке, она не сомневалась. Ни Гармала с его острейшим слухом, ни рядом стоящая Червика даже не дернулись, когда Вёх заговорил.
– Ты добросовестно лицедействуешь, Ганя, – в его голосе послышалось умиление и нотка… жалости. – Но может пора прекратить лгать самой себе? Ты куда великодушнее, чем думаешь о себе. И не можешь без боли наблюдать чужие страдания. В отличие от всех этих. Так неужто ты останешься в стороне, зная, что взаправду можешь помочь?
Замах, удар, звон, каменная крошка.
Малышу Пшёнки, тому псеглавцу, коего распинали на древнем капище окрест Тенёты, она помочь не могла. Как и тем несчастным зараженным в намордниках, над кем измывались их же соседи в деревенских корчмах. Оттого и сбегала Ганька от них, мол, моя хата с краю, ничего не знаю.
А поймать выворотня она могла помочь. Оттого и помогла.
Ганьке вспомнилась Тенёта в Равноденствие. Как с выселок хлынула обезумевшая толпа, как пена капала с губ бешеных, как напали одичавшие медведи-берсерки, растерявшие все человеческое. Вспомнилась вонь гари и столбы черного дыма от пожарищ на следующий день.
Намордники, полутьма и шепотки в княжьем тереме. Заиндевевшие, припорошенные снегом, подранные тела на мостовых. Оборудованные на скорую руку странноприимные дома-богадельни и полки стрельцов и опричников на улицах. Красная, позорная краска на дверях домов берсерков, поднятые на вилы «рогатые» волхвы, жертвы на капищах и оскверненные идолы Луноликой богини.
Бешеные на цепи в будках, да в собачьих намордниках. Стаи оголодавших хищников, некогда бывших людьми.
Несть числа бедам, что принесла порча Вёха на живой и мертвой воде. А Ганьке под силу ее снять. Ценой своей жизни… или свободы воли. Ведь распахни она душу ворожбе, не останется у нее иных желаний, окромя как морочить, глазить, порчи наводить, да проклятиями выворотней создавать.
Замах, удар, звон, каменная крошка.
Ей на макушку привычным жестом опустилась ладонь, нежно потрепав по засалившимся в дороге волосам. Она хлюпнула носом и блаженно прикрыла глаза, с щенячьим восторгом принимая ласку. Будь у нее внутренний зверь, завиляла бы хвостом из стороны в сторону.
– Он может у тебя появиться.
Кто? Хвост? Она распахнула глаза и через плечо озадаченно покосилась на Истинного. От красы утонченного лица, окаймленного длинными темными волосами с белыми кончиками, тотчас захватило дух.
– И хвост, и звериные нюх, слух и зрение, – он неискренне-участливо и слегка насмешливо улыбнулся, блеснув клыками.
Но янтарные глаза с вертикальной щелью зрачка неотрывно наблюдали за Бронцем и Гармалой. И таилось в них что-то схожее с эмоцией от их с Ганькой встречи в цирке Укротителя. Что-то схожее с озлобленностью и страхом загнанного в угол зверя.
– Ты еще не осознала, родная? – он наконец взглянул на нее, и все подозрения тотчас вымелись из ее головы. – Коли ты согласишься стать ворожеей, я смогу снять с тебя проклятие Безликого бога, коим он оберегал тебя от внимания всех межеумных заложников дремучих предрассудков. Ты перестанешь быть безликой, Ганя.
У нее появится внутренний зверь? И сила звериная? А, главное, так недостающая ей чуйка, то самое «самосохранение», по отсутствию у нее которого так убивался Гармала?
Замах, удар, звон, каменная крошка.
Перестанет она прочих оборотней бояться. Перестанет трястись осиновым листом под каждым излишне внимательным взглядом. Перестанет мазь с мужицкими феромонами втирать, перестанет цеплять накладку под штаны, перестанет грудь до боли утягивать. Станет самой собой.
Самой собой, загрызенной, обглоданной совестью за то, что как последняя шавка на случке продалась возбраняемой ворожбе за одно только то, чтоб быть как все, не выделяться, да не отличаться от толпы мышей серых.
Но кто бы только знал, как угнетает ее эта безликая ущербность… Накось-выкуси! Коли ей Истинный сказал, что она вся из себя такая великодушная, то малодушничать не время и не место! Ганька всю жизнь мечтала хоть в чем-то походить на оборотней! А ежели уж чем арыси, берендеи, волколаки и яломишты схожи, так это преданностью! Ганька по рождению варрах, пусть и безликая! Негоже ей предавать свои убеждения, своих соратников да покровительницу свою, богиню-Луну!
Стоило только ей об этом подумать, как Червика вдруг нетерпеливо сжала кулаки, капризно топнула ногой и, вложив всю свою превеликую волю, скомандовала:
– Разрубите этот треклятый науз немедленно!
Замах, удар, треск, звон, мученический вой… и тишина.
Все ошеломленно, не до конца веря в успех, вытаращились на треснувший пополам науз, обмякший в расщелине, как и положено тряпице. Вокруг сверкали кусочки дамасской стали – со звоном разлетевшийся на осколки бердыш Бронца. Вёх, взвывший, словно от боли, исчез.
Багулка обессиленно опустилась на пол, свернувшись, как змея кольцами. Гармала устало оперся о посох-палицу, ссутулившись. Одолен недобро, с подозрением зыркнул на неизменившуюся купель с целебной водой.
Бронец потрогал намордник, убеждаясь, что именно благодаря ему не смог противиться приказу девки, и обернулся к Червике. Голубые глаза потемнели, хищно полыхнув, как у зверя во время гона. Грубое лицо прорезал восторженный оскал.
– Ух и умеешь же ты хвосты выкручивать, моя барышня-богатырша!
Княжна отбросила толстенные черные косы за спину, фыркнула и вздернула нос, мол, ей не привыкать держать всех в ежовых рукавицах. Но Ганька заметила, что щеки у нее полыхнули, аки маков цвет. Надо же, эта высокомерная гордячка смущаться приучена! А с каких это пор, к слову, Бронец ее «своею» кличет?
Горец, пожирая княжну глазами, повел плечами, словно в куяке ему стало тесно, и протянул руку поднявшемуся с колен Одолену.
– Подай-ка сюда живую водицу, сударь волхв!
Гармала безошибочно перехватил Одолена за кисть, укоряюще вперив слепые бельма в Бронца.
– Волкодавы собой не жертвуют, собрат!
Эдакое волнение в обычно скупом на чувства голосе Гармалы было редкостью. Ганька его слыхала лишь дважды: когда ее выворотень подрал, да когда ее в цирк Укротителя затащили. Должно быть, все волкодавы друг другу побратимы взаправду, а не только на словах.
– Избавь меня от своих занудств, Могильник, душевно прошу, – помрачнев, отрубил Бронец, а Ганька невольно захихикала. Не одной ей поучения и наставления Гармалы нудными кажутся! – Проверить надобно, снята ли порча, да как можно скорее. А иных бешеных, окромя меня, у нас не имеется.
– Ополоумел? – заполошно рявкнула вдруг Червика, словно только что догадалась, что происходит. – А ну как одичаешь?! Я тебе запре…
Намордник Багулка успела сдернуть с него прежде, чем Червика договорила. Так вот, о чем волхвица с волкодавом условились перед входом в пещеру. Ведь тот, на ком надет намордник, сам его снять не может. А Бронец, видать, заранее готовился на себе проверить на совесть ли снята порча. Он смазанным движением, быстрее, чем любой оборотень в полнолуние, выхватил у Одолена пузырек живой воды.
– Ты это брось, княжна, – он сложил на груди руки и сурово нахмурился, но уголки его губ с золотым кольцом то и дело дергались, словно он изо всех сил умильную улыбку сдерживал. Словно он попросту дразнился. – Поигралась рысь твоя в охоту на смеска-выродка, и полно. Сама разумеешь, негоже княжне с волкодавом заурядным якшаться.
Как не принято у горцев нагих тел стыдиться, так и чувства они запросто обнажали. Не было Бронцу дела до всех остальных в пещере Последнего вздоха, что со смущением и любопытством каждое его слово ловили. Существовали для него сейчас только он и Червика, что прожигала его растерянным, обиженным, злобным взглядом отвергнутой девки.
– Да и… на что я тебе, – он невесело усмехнулся. – Эдакий «пустоцветный»?
– Да на всю жизнь! – в сердцах топнула ногой Червика, тотчас покраснев.
Бронец хохотнул, то ли удивленно, то ли восхищенно. И бесстрашно опрокинул в себя живую воду.
-25- Поле брани
Третий весенний месяц, перекройная неделя
Огнегорное княжество, пещера Последнего вздоха
В пещеру влетела сорока.
Ужалка с дикарски вплетенными в русые волосы птичьими перьями и черепами (Одолена с Червой явно роднит срамная тяга к варварам) забеспокоилась. Стрельнула раздвоенным языком и прошипела что-то о стягивающихся в горную долину по козьим тропам полках бешеных.
Братец мигом ощерился клыками и когтями снежного барса, злобно зыркнув сизыми глазами с вытянувшимся зрачком, и рыкнул, что ворожей не мог узнать о снятии порчи так скоро. Коли только среди присутствующих нет предателя.
Скоморох вдруг бухнулся на колени, забил челом об пол и слезно заголосил «не вели казнить, вели слово молвить!». Его за шкирку схватил слепой волкодав, тоскливо бормочущий об отсутствующем у скомороха инстинкте самосохранения. Встряхнул его, как кутенка, и грозно напомнил, что волкодавы собой не жертвуют.
Скоморох утер рукавом сопливый нос и скабрезно напомнил, что до волкодава ему, а точнее ей, Истинной паре Цикуты-Вёха, аки пешком до Луны. Но жертвовать она собой все одно не намеревается, чай, не дура.
А раскрылась она единственно для того, чтоб, сражаясь с ворожеем, все присутствующие могучие богатыри с чудодейными способностями не прибили ненароком ее Истинного. Ведь она с ним брачными наузами связана, а издыхать лишь по вине Истинности – «проклятого дара» Луноликой богини – Ганька считала несправедливым.
По сердцу пришлось Черве это сравнение. За справедливость она тоже готова была побороться. Даром что слушала все это Черва вполуха. Она во все глаза со жгучей обидой и безмерным облегчением глядела на целого и невредимого Бронца, отряхивающегося, как медведь после спячки.
Глядела на тонкие косы цвета спекшейся крови, собранные в сложные узлы. На золотые кольца в брови, носу, ушах и губе. На грубые, словно топором рубленные черты лица. Поймала обжигающий взгляд голубых глаз.
И вдруг осознала, что отныне никогда никому, и уже тем более никаким умозрительным правилам приличия (в надобности коих за время путешествия с варваром она и вовсе усомнилась) она не позволит решать за себя. Даже этому беовульфу, самому могучему альфе, коего она когда-либо встречала.
– Разве была такая уж необходимость тотчас проверять снята ли порча с целебных вод, да не иначе как на себе? – Черва холодно вздернула бровь.
– Экая ты недогадливая, княжна, – Бронец вдруг склонился к ней и, как в первую их встречу после бойни в Равноденствие, шумно втянул носом ее запах за ухом. Маковым цветом она вспыхнула немедля. – Необходимость была острейшая. Чтоб тебя нечаянно не заразить.
Бешеница передается через царапины, укусы, кровь и… слюну. Взгляд у Червы невольно прилип к кольцу в губе Бронца. Предчувствуя близящееся полнолуние, рысь внутри нее и без того рвалась на охоту. А охота на беовульфа обещала быть гораздо интересней, чем на набитые соломой чучела. Посему в нижнюю губу Бронца вцепилась не только Черва, но и рысь. Кошачьи клыки пробили податливую плоть, лакая потекшую кровь, как пьяный мед.
Отстранилась и чуть не замурлыкала от того огня в глазах, каким опалил ее Бронец. Надменно вздернула нос и, даже не пытаясь вести себя по-человечески, а не по-звериному, скомандовала:
– Я сама решаю, с кем мне «якшаться»!
– Милости просим, – Бронец стер большим пальцем свою кровь с ее губ. Укус на нем уже заживал. Как на собаке. – Коли сдюжишь.
Опять он ее дразнит?!
– Ворожей-варрах в Одиноком остроге, – привел их в чувство ровный голос Гармалы. Слепой волкодав опустился на холодный пол пещеры и кончиками пальцев водил по граням рассыпанных игральных костей. – Пешком до столицы Огнегорного княжества отсюда больше недели пути.
– Чует, с-сучий потрох, что мы времени терять не с-станем, вот и выставил с-свои полки бешеных, перекрывая козьи тропы к с-себе! – досадливо прошипела Багулка, мимоходом скармливая сороку аспиду.
– Истину глаголишь, – скупо поддакнул Гармала, собирая игральные кости.
– Пробьемся, – отрезал Одолен. – Нет у нас иного выбора. Нельзя ворожею давать возможность навести еще какой сглаз али морок, – он поднес к глазам ладони, слегка подрагивающие, сжал и разжал пальцы. Покосился на Багулку, недобро ухмыльнувшись. – Не зря ж я свою зазорную волшбу приберег, да?
Супротив целой армии? У Червы непроизвольно сжалось сердце, хоть и не было у нее к новоявленному братцу особых родственных чувств. Однако же не дозволено волхвам стольких умерщвлять!
– Издохнешь, – не церемонясь, озвучил ее мысли Бронец.
– Навряд ли, – Одолен огладил клин бородки, задумался и невнятно пробормотал. – Мне даже этого, чтоб отмучаться для искупления, не хватит.
Повисло неловкое молчание. Каждый украдкой гадал, что такого мог сотворить волхв, что искупает вину столькими мучениями и самобичеваниями. Каждый втайне боялся услышать ответ, и оттого витавший в стылом воздухе вопрос так и не был озвучен.
Переглянувшись и крепче стиснув оружие (Бронец подобрал и без лезвия тяжелое древко бердыша), все нестройно потянулись к выходу. Закат давно отгорел, и небосклон налился бархатной синевой. Россыпи звезд сияли яхонтами княжьей сокровищницы и чудились низкими, близкими, только руку протяни. Полная, желтоватая луна торжественно выходила из-за гор, освещая все на версты вокруг, как днем.
Далеко-далеко на юге алели точки костров кочевников. В подгорных деревушках в домах дрожал уютный свет лучинок. Пахло дымом и луговыми травами.
Кони, оставленные у подножия утеса, забеспокоились. Всхрапнула серая в яблоках тонконогая Пеплица с изящно выгнутой шеей. Заржал игреневый Лиходей, тряхнув светлой гривой. Ударил землю пудовым копытом вороной, громадный Норов. Ему вторил ритмичный топот множества ног, словно рокот неумолимого девятого вала, надвигающийся с востока.
Все, как один, повернулись направо. С утеса горная долина открывалась, как на ладони. И по ней, чеканя шаг, шло воинство. В куяках и с оружием. В лунном свете сверкали ножны мечей и плечи луков. Навскидку, под две сотни. Потроха у Ганьки сделали цирковой кульбит.
Неужто Цикута, пользуясь возросшей властью, собрал народное ополчение?! Как он задурил этим несчастным головы? Небось, заявил, что в пещере Последнего вздоха хоронится ворожей. Вполне в духе хитромордых яломишт, так их растак!
О том, что Ганька и сама варрах, а значит яломишта, она как-то запамятовала.
Сотни глаз, по-звериному мерцающие, отражали лунный свет. Пена бешеницы падала хлопьями из оскаленных, вытянутых полнолунием пастей. Нетерпеливо били под коленями хвосты. Угрожающе топорщилась шерсть: черная, бурая, красная, серая, рыжая, полосатая, пятнистая. На сторону Цикуты встали берендеи, волколаки, яломишты и арыси аж из трех княжеств, допрежь враждующих.
Заметили их сразу же. Долину огласил торжествующий вой, перемежаемый хрипом подточенных болезнью глоток, и шелест сотен стрел, выуживаемых из колчанов. Ганька глазом моргнуть не успела, как в небо взвились тучи оперенных смертей. И разбились о горы правее утеса, сбитые невесть откуда взявшимся порывом ветра.
С шеи Багулки в воздух яростно сорвался аспид и как стервятник закружил над приближающимися врагами, плюясь ядом, окатывая мелкими кислотными брызгами по дюжине врагов за раз. Бешеные взвыли вновь, но на сей раз от боли. Багулка напружинилась, как змея перед броском, моргнула третьим веком и досадливо зашипела:
– Без с-света Солнца я не вс-сесильна! Но, чем смогу, помогу! Как и обещалась за шкуру царевны нашей! Мчите к козьим тропам! – наказала она и выпустила гюрзу.
Ее кожа покрылась серо-коричневой чешуей, тело стало плоским, а ноги соединились в длинный, толстый хвост, отчего одежда свалилась на пол. Клыки из-под верхней губы вылезли на добрый вершок.
Ганька от этого зрелища перепугалась до усрачки, но, продолжая доблестно лицедействовать, ухитрилась состроить по-дурацки восторженную рожу.
На хвосте Багулка соскользнула с утеса на равнину и вскинула к небу когтистые руки, что-то грозно прошипев на полозецком языке. Из-за гор вдруг громыхнуло и на небо, затмевая полнолуние, выползла туча.
– Благодарствую, волхвица! – крикнул Бронец ей вослед, хватая за руку Червику, и спрыгнул с утеса, на ходу обращаясь беовульфом. – Помощь твою вовек не забудем!
Черва фыркнула (нашел перед кем метать бисер!), но влезать милостиво не стала. В конце концов, было бы до кого снисходить!
Бронец запрыгнул на Норова, сажая ее себе за спину, и крикнул Ганьке и Гармале, чтоб забирали Лиходея. Одолен уже неласково пришпоривал гарцующую Пеплицу.
Багулка стрельнула языком, пробуя обещание Бронца на искренность, и со звонким «иэх!» с оттягом опустила руки, словно с трудом с них что-то стряхивая. Половина неба, закрытая тучей, ослепительно сверкнула, озаряя нещадной белизной долину.
Среагировать Черве позволила лишь ее хваленая скорость и умение вначале делать, а затем думать. Глаза она зажмурить не успела, оттого ослепла на пару мгновений, но вот руки к ушам метнулись сами. Вовремя. Треск раздался оглушительный, сухой, деревянный, будто громадный топор расколол в щепки сотню поленьев разом.
Молния ударила прямиком в центр вражеского воинства. В воздух взвились крики и скулеж. Кто-то снова выстрелил, но ветер вновь отвел стрелы. Трава занялась огнем. В рядах бешеных образовалась проплешина с обугленными телами, куда Бронец тотчас галопом направил Норова. Со всех сторон раздался скрежет освобождаемых от ножен мечей.
– С-скорее! К козьей тропе! – поторопила Багулка, запрыгивая к Одолену на Пеплицу.
Черва перекинула ноги через круп Норова, садясь задом наперед, и с нечеловеческой скоростью принялась опустошать колчан в нападавших на них со спины.
– Кто-то должен сдерживать бешеных, чтоб они не ринулись следом за теми, кто отправится за ворожеем! – в глотке Гармалы пугающе клокотал волчий рык.
– Я за ворожеем! – тотчас вскинулась Черва.
Полнолуние требовало крови. А чернь неспроста называла ее мстительной сукой. Ганька, правящая Лиходеем, судорожно всхлипнула, и Черва смилостивилась.
– Охолонись, не стану я умерщвлять твоего Истинного, безликая! Попросту загоню в угол и полоню!
Одолен, наблюдая за мрачным, болезненным торжеством, проявляющемся на красивом лице, признавал, что с сестрицей у них слишком много общего. Не к добру.
– Одну не пущу! – коротко и очень весомо тут же отрубил Бронец. Обернулся на ходу, бросив тяжелый взгляд на шрам на щеке Червы, доставшийся ей от «женишка», и повел плечами. – Подсоблю его выследить!
Ганька хмуро оглядела «сладкую» парочку жестокосердных мстителей: гончей и ищейки. Их союз внушал опасения. Уж больно сильные, властные да горячечные оба. Коли князьями станут (а для эдаких альф это проще пареной репы!), не найдется на них управы. Да и кто знает, вдруг да дернется у них рука, и прибьют они младшего княжича Чернобурского ненароком?
– Я с вами! – скупо, без объяснений отозвался Гармала за ее спиной, и его рука на ее животе прижала ее к себе теснее.
На душе у Ганьки, как и всегда рядом со слепым волкодавом, мигом стало покойно. Опять он ради нее в полымя кидается. Проследит, что Цикута жив останется, а значит, и она.
– Скатертью дорожка! – Ганька и сама не поняла, пожелала она или послала, кидая поводья Лиходея в руки Черве, и спрыгнула на горящую землю. – А я останусь! Я всяко ворожею вред причинить не смогу, а супротив бешеных у меня найдется пара фокусов!
И ухватилась за висящую на шее деревянную старую свистульку.
Беда, конечно, у безликих без звериной чуйки на опасности. Но возразить и научить скомороха уму-разуму Черва не успела. Норов и Лиходей ступили на козью тропу и мир смазался.
Одолен осенил их вослед треуглуном и грубо натянул поводья Пеплицы, поднимая ее на дыбы и разворачивая лицом к врагам. Спешившись, встал рядом с Ганькой и дал волю ярившемуся ирбису. Хребет и лапы вытянулись и покрылись пятнистой черно-белой шерстью. Челюсть расширилась, становясь пастью, встопорщились чувствительные усы. Мир в кошачьем зрении стал серым и четким.
Багулка верхом на Пеплице понеслась вдоль восстанавливающих стройность рядов бешеных с мечами наголо. Из седельной сумы выдернула шнур-науз, такой же, как тот, коим йеленя заарканила на болотах. И лихо затянула его на шее первого попавшегося под руку бешеного. Тот, дернувшись, как вертепная кукла на ниточках, бросился рубить своих. А Багулка уже доставала следующий шнур.
– Заткните уши, сударь волхв! – посоветовала Ганька и со всей мочи дунула в вербную свистульку.
Сама она опять ничего не услышала, но бешеные вдруг, не разбирая дороги, давя своих же соратников, со всех ног метнулись прочь. Не дожидаясь, покуда в мозгах у них прояснится, и они снова кинутся в бой, Ганька стряхнула с плеч бессменный мешок. Выудила кистени, присосалась к бутыли с сивухой, плюнула ею на шипастые гири, взмахнула оружием, собирая с травы огонь и, раскрутив гири пламенными кругами, ринулась в погоню за врагами.
Одолен недобро прищурился ей во след, гадая, откуда у скомороха нашелся свисток Укротителей. И, смиренно готовясь к неминуемой расплате за зазорную волшбу, сжал кулак, обращая кровь в сердцах бешеных в лед.
Огнегорное княжество, Одинокий острог
Они вылетели с козьей тропы перед крепостной стеной. Дозорные, вышагивающие с факелами наверху, прибытие чужаков проморгали. Хотя (ежели Цикута и им умудрился запудрить мозги), по-хорошему, должны были ожидать «врагов», буде они пробьются через полки бешеных. Вестимо, Бронец сметливо сошел с тропы загодя.
Крепостная стена соединяла западную и северную горные гряды, сходящиеся у дремлющего сотни лет вулкана. Его жерло виднелось в вышине, озаренное полной Луной. Вдали, за северными горами, рокотало Охотово море. За западными шумел голубыми елями Сумеречный лес.
А на склонах вулкана раскинулся Одинокий острог, столица Огнегорного княжества. Терема здесь были похожи на сумереченские, сложенные из темных бревен, даром что основания каменные, из глыб серого базальта. Крыши двускатные, но острые, высокие, словно уподобляющиеся горным пикам. В местных чердаках, должно быть, в полный рост можно выпрямиться.
Под Луной сверкали колокола в звонницах на перекрестках и треуглуны на местах захоронений заложных покойников. Дороги, ничем не замощенные, витиеватые, паче того узкие, в одну телегу шириной, выглядели звериными тропками. И изредка выворачивали к каменным горбатым мостикам, перекинутым через невысокие, срывающиеся с горных утесов, водопады. Рядом стояли водяные и ветряные мельницы, неспешно ворочающие колесами и крыльями.
Столица Огнегорного княжества была городом-крепостью, стерегущей морские и подгорные торговые пути из Полярного и Сумеречного княжеств. Оттого и назывался город Острогом. Но с присвоением ему титула стольного града, его положение не сильно изменилось. Острог не разросся пригородами и выселками, не обзавелся увеселительными слободками, даже не открыл ворота. Здесь по-прежнему жили лишь ремесленники и купцы, да размещались стрельцы с семьями. И с недавних пор князья Барибалы и Красноволки.
– Где ворожей? – Бронец обернулся к Гармале.
Слепой волкодав покатал в ладони игральные кости.
– В безопасности, – откликнулся он, пытаясь перевести предсказание ведовства.
– Значится, в княжьем тереме хоронится, стервятина! – понял Бронец, пряча беовульфа под человеческим обликом, и спешился. – Коней тут оставим, я поведу нас потайными ходами.
Черва (или то была ее рысь?), потряхиваясь от предвкушения охоты, спрыгнула с Норова следом. Минуя крепостную стену, они протиснулись в расщелину у подножия горы. Поплутав чуток по пещерам, вышли к одному из мостов. Под ними грохотал водопад.
К княжеским палатам по петляющим улочкам они взобрались к третьему пополуночи удару колокола. Редкие караулы, подмечая традиционные для всех горцев косы Бронца, теряли к ним всякий интерес. Гармала, не испытывая судьбу, укрыл голову черным плащом и почти растворился в ночных тенях. Черву, вестимо, по первости принимали за одну из черных берендеев. А запах арыси перебивал волчий дух волкодавов.
Через ход для черни они юркнули в богато изукрашенный терем близ княжеских палат. Внутри было стыло и темно.
– Не таитесь, нет здесь никого, – просветил Бронец.
– Отчего такая уверенность? – все равно вполголоса вопросила Черва, вскинув брови.
Бронец пожевал кольцо в губе, но признался:
– Мой это дом.
Черва невольно огляделась оценивающе. Отметила подсвеченные Луной барханские ковры и гобелены на стенах, утварь с баснословно дорогой наузной резьбой и сверкающие стойки с оружием с гравировкой волкодавским знаком – аконитом-волкобоем. Достойно думского боярина. Недурственней, чем в батюшкиных хоромах.
Спустившись в подпол, они прокрались по тайному ходу и вышли уже в сенях княжеских палат. Бронец принюхался, повел плечами и решительно направился вперед. Навстречу им пару раз шмыгали чернавки, почтительно кланялись, не поднимая глаз, и убегали прочь, перешептываясь.
Гармала прислушался и удивленно хмыкнул:
– Служки шепчутся, что «омежка», – он произнес это наигранно-ласково, вестимо, передразнивая чернавок. – Самолично повел народное ополчение супротив ворожея в пещере Последнего вздоха.
– Вот герой-то выискался, побери его ламя! – сплюнул Бронец, вновь принюхался и безошибочно толкнул одну из дверей.
Черва принюхалась тоже… но не учуяла ничего. В то время как в укрытой мраком комнате раздавался тихий перестук стеклянных пузырьков над столом, смердящим горькими лекарскими травами, и вырисовывались очертания невысокого сухопарого юноши. Неужто он одним из своих снадобий обмазался? Но нюх Бронца все одно не обманул!
Лунный свет серебром путался в черных волосах с серо-голубым подпалом. На запястьях, под рукавами нарочито-безыскусного коричневого кафтана, сияли брачные наузы. Яшмовые глаза с вертикальной трещиной зрачка отразили на миг свет из сеней и полыхнули истовой злобой при виде вошедших.
– Явились-таки, охотнички на чудищ, – презрительно процедил он, оставляя готовку знахарских снадобий. И холодно ухмыльнулся. – Невестушка, и ты здесь! Куда же ты запропастилась? Никак… – он перевел взгляд на Бронца. – Червивела свою ягодку?
– Закрой пасть! – угрожающе скомандовал Бронец.
Вид Цикуты, послушно смолкшего из-за неспособности противиться силе эдакого альфы, елеем пролился на истерзанную его насмешками душу Червы.
– Кабы не твоя Истинная невеста, – она оскалила рысьи клыки. – Ты бы уже захлебнулся своей гнилой кровью, плюгавец!
Гармала как бы невзначай переместился к ней ближе, дабы упредить от ненарочной, непоправимой ошибки. А в глазах Цикуты вместо столь ожидаемого Червой ужаса загнанного в угол зверя, полыхнуло торжество. Теперь он уверился, что они пришли сюда не умерщвлять его.
Облик его вдруг потек, как бывало мир при вступлении на козью тропу. И в следующий миг пред ними предстал уже ворожей. Тоже невысокий и сухопарый, как и сам Цикута Чернобурский. Только куда как смазливей, слаще. Да с волосами длинными, неприлично распущенными. Как у Гармалы, только вот Гармала гость заморский, а этот…
Черва глядела на Вёха Варраха со смесью ненависти и брезгливости, как на крысу. С лица оно, конечно, воду не пить… но есть же баба! И на колени он встал тоже по-бабски, да с томной ухмылочкой. Черве впервые в жизни захотелось, стыдно признаться, сплюнуть.
– Что, даже не предпримешь ничего супротив полона? – судя по голосу, Бронца одолевали те же чувства и желания, что и Черву.
Вёх изобразил неискреннее изумление. У своей Потешной своры, никак, кривляться научился?
– Так ведь я уже, все что нужно и можно, сделал, – и он повел плечами, будто нарочно передразнивая Бронца. – К берсеркам и волхвам, сильнейшим защитникам народным, доверие подорвал. Луноликую половины паствы лишил. Веру в то, что живая и мертвая воды есть благословение богов, истребил. Убежденность в необходимости изведения ворожеев искоренил. Устои привычные расшатал. Я стал предтечей нового мира. О большем скромному избранному богами и не мечталось.
У Червы рука невольно потянулась к нагайке на поясе. Оттого, что прав был ублюдок. Во всем прав. Ничего не решит уже его поимка. Проиграли они ему, его ворожбе и покровительствующим ему братьям-богам давно уже. В тот самый миг, как толпы бешеных ворвались в Тенёту. Тогда-то прежний мир и рухнул.
– Коли сдаваться уже готов был, – тишину прорезал ровный, скупой на эмоции голос Гармалы. – Почто бешеных выставил супротив нас? Почто на бессмысленную бойню отправил тех, кто тебя боготворил без оглядки на все то, что ты сотворил?
– Да… просто так, – Вёх недоуменно пожал плечами. Впервые на диво искренне. – Видать, чтоб неизбежное оттянуть. Как в народе говорится? Перед смертью же не надышишься.
Руки у Червы дернулись сами. Вечно она сначала делает, а потом думает. Бронец с Гармалой и понять ничего не успели. Недаром же она гончая. Быстрая.
Свистнула нагайка, взрезая эти желтые, наглые, довольные глаза. Нож-засапожник будто сам прыгнул в ладонь. Шаг к коленопреклонённой фигуре, и черные звериные когти до крови, едва ли не до хруста костей впиваются в острый подбородок, заставляя разинуть этот поганый рот, высунуть этот грязный язык. Взмах ножом… и Черва сдерживает свое обещание. Воздает ему по заслугам. По справедливости.
И ворожей захлебывается своей гнилой кровью.
-26- Предтечи
Третий весенний месяц, межевая неделя
Огнегорное княжество, Одинокий острог
Вой в странноприимном доме стоял, как на псарне. На лавках, связанные по рукам и ногам, брызгали пеной изо рта очередные отловленные бешеные. За ними, до седьмого пота силясь опоить их живой водой, ухаживали утомленные девки. Высокие, статные, черноволосые – берендейки из барибалов. Мосластые, хищнолицые, да с красными косами – волколачки огнегорские.
Одна лишь от них отличалась. Локоны до колен цвета воронова крыла у ней были на горский манер в тонкие косицы заплетены, да затем на сумереченский в две толстые косы убраны. Черный кафтан тоже горский, в пол, с широкими прорезными рукавами, с тугим кушаком, подчеркивал тягучие, кошачьи движения, осанку царскую, да талию осиную. А на голове кокошник сумереченский. По размеру скромный. Но золотой.
Прочие девки глядели на нее с неприязнью и завистью. Прежде она была княжной, а ныне боярыня. Да не абы какая, а волкодавская невеста! Шутка ли, Бронец сколько лет бобылем ходил, нос от барышень (ради эдакого могучего богатыря на все готовых!) воротил, а остепениться решил с чужачкой. Паче того, с арысью, коих в Огнегорном княжестве отродясь не водилось!
Но барыня Червика от их злобных взглядов даже не чесалась. Вздернула нос, поджала губы, закатала рукава, да знай себе работу свою выполняла. Назначенную ей ажно самими князьями Барибалом и Красноволком, по достоинству оценившими ее знахарство по ядам и противотравам.
Смешивала какие-то порошки, безоары и териаки с живой водой, бесцеремонно командовала бешеным «разинуть пасть», да вливала снадобья им в глотку. Сила воли у ней была не бабская, никто нарушить ее приказы не умел. За это ее боялись и чурались, хотя украдкой, тайком и были благодарны за исцеление. Но сама Червика народной любви, кажись, и не искала. Поджимающиеся в ее присутствии хвосты ее вполне устраивали.
– Потравить меня решила, мурка блудливая?! – бешеный плюнул Черве в ладонь. – Диким сделать удумала, сучка?! Врешь, не возьмешь, чужачка поганая! Все знают о порче ворожейской на водах волховских!
– Рот открой, межеумок, – с горестным вздохом потребовала Черва.
Тот послушался незамедлительно. Надо же, всю жизнь лебезя перед батюшкой, она и не подозревала, что в ней настолько велика альфа. А достаточно было лишь в себе, да в своем праве увериться.
Поначалу от непрекращающегося потока грязных оскорблений Черва зверела. Потом огрызалась и лаялась. А затем устала снисходить до каждой тявкающей шавки и успокоилась.
Намордники с бешеных пришлось снять. Надевал их, вестимо, Цикута, и единственно к его приказам бешеные были особо чувствительны. А приказы раздавать он отныне не горазд.
Излечение бешеницы шло туго и насильно. Никто не горел желанием пробовать на себе прежде проклятые целебные воды и дичать. Отчего-то не помогал даже соседский пример вылеченных и притом не одичавших. Люди предпочитали изламываться в судорогах, гнить заживо и дохнуть, как мухи, лишь бы не становиться безмозглым зверьем.
Цикута был прав, привычные устои он здорово подорвал. А из-за разведенной им бурной деятельности доверие у народа отныне было к знахарям, а не к волхвам и всему, с ними связанному. В дремучих деревнях слуг богини все еще гнали факелами и вилами, хотя порча с живой и мертвой воды была снята уж две недели тому назад.
Домой Черва вернулась в ночи, с одиннадцатым ударом колокола на центральной звоннице. Копыта вороного жеребца глухо стучали по извилистым улочкам Одинокого острога, изредка звонко встречаясь с каменными мостами над водопадами.
Ночь была безлунная, беззвездная, пасмурная. Однако, факелы на перекрестках и свет очагов из окон достаточно освещали путь, чтобы не страдать без притупившегося на межевую неделю кошачьего зрения.
Весна близилась к концу. Было тепло, влажно и пахло утренним дождем. На легком южном ветру где-то поскрипывала ставня, вдали хрипло заходились лаем две собаки.
Во дворе терема Бронца она спешилась и отдала поводья Норова своему конюху, тому, что еще в батюшкиных палатах ей прислуживал. Его вместе с вечно перепуганной горничной, кухаркой и всем положенным приданным (нарядами, каменьями, златом, мехами и даже гобеленами, что висели в Червиных покоях) ей выслала матушка. С наказом позабыть, что некогда Черва принадлежала к стае Серысей. Да с превеликой радостью!
Лгунья из нее была дурная. Взаправду разобиделась Черва тогда вусмерть.
Бронец сидел на укрытой оленьей шкурой лавке за столом в трапезной, с каменным лицом глядя в берестяную грамоту. У громадной, пышущей жаром печи хлопотала кухарка, собирая поздний ужин, про себя причитая, какие изверги ей достались в хозяева. Иные уже десятый сон видят, а эти все колобродят, да дурью своей боярской маются, тьфу!
Черве хотелось по-кошачьи подластиться к горячему, стальному боку ее волкодава, но княжеское воспитание чересчур глубоко въелось под кожу. Барышне негоже, негоже, негоже… Крепкая рука невежественно опустилась на ее плечо, притискивая к желанному боку в медвежьих объятиях.
Из груди у Червы, неудержимое даже новолунием, вырвалось тарахтящее урчание. Она разморено прижмурилась и плотоядно облизнулась, узрев заливные потроха, куриные сердечки и верченые заячьи почки на столе.
– Князь меня с волкодавским поручением отсылает, на отстрел одичавших, – в ворчании Бронца не доставало надобной покорности пред княжеским приказом.
Черва, напротив, смиренно кивнула. Две недели ухаживая за болезными, она оценила значимость ремесла волкодавов по изведению бешеных, диких, ворожеев и чудищ.
– Тебя заместо себя в Боярской Думе оставлю, – огорошил вдруг Бронец. – Не было прежде девок на государевой службе, но ныне треть Думы бешеницу подхватила, а часть из них и вовсе зверьми стала.
Ганька тотчас наверняка бы присовокупила, что они и допрежь там не особо человечные были.
– Вот и повелели князья боярских жен, что в делах мужниных сведущи, по первости им на замену ставить. Сдается мне, годящая ты для государевой службы, моя милость.
Она старалась не выказывать, как задело ее лишение княжеского титула. Но ее варвар был излишне чутким и все подмечающим. Отныне он как бы невзначай именовал ее единственно по принятому к княжне обращению: «милостью» и «милейшей». Будто и не помесью волка с медведем был, а хитрым лисом каким.
– На неделе готовится прибыть полозецкое посольство, – так начинала аукаться данная Бронцем Ладану клятва по обелению ужалок. – А ты на их языке лихо толкуешь. Пригодишься. Да и решения принимать горазда, даже неудобные. Жалостью ты, на удачу, не обременена, зато воля у тебя железная. Славно для государя.
Прозвучало отнюдь нелестно. Но справедливо. Однако, не припомнить давнюю обиду было непосильно для ее мстительной натуры.
– Гладко стелешь, друг мой сердечный. «Государыней» кличешь, – она надменно вскинула подбородок. – А доселе, аки чернавку, посылал у печи стоять, да щи варить!
– Ну до чего же ты у меня зловредная зазноба! – довольный, что она помнит каждое его слово, заулыбался Бронец. А потом вдруг смутился резко.
Черва изумленно хлопнула ресницами. Могучий мужик гляделся как дитя, на шкодничестве пойманное. А Бронец смущенно повел плечами и оборонил:
– Мне намедни братец твой, сударь Одолен, с гонцами весть передал. Явилась к нему, мол, сама Луноликая во плоти. Да сообщила ему, что, в благодарность тому, кто порчу с целебных вод свел, науз разбив, дар посылает. Надобно мне на капище ее у Лунного озера с молитвой да треуглунами в купели омыться. И, дескать, сразу…
Кухарка навострила уши, но (побери ламя новолуние!) ничего вразумительного не услыхала. Одну лишь околесицу про какие-то цветы пустые, да семена крепкие. Зато, как хозяйка Червика аки маков цвет зарделась, узрела преотлично.
Сумеречное княжество, Тенёта
В воздух взвивалась мелодия гуслей, бубнов и жалеек. На улицах стояли бочки с хмельным медом и помосты скоморохов. Народ Тенёты праздновал победу над заразой.
Знамо дело, снятие порчи с целебных вод не вернуло одичавших в разум. Не стали звери обратно людьми. А бешеные по сей день страшатся лечиться живой и мертвой водой. Обида Цикуты на весь белый свет дорого обошлась Подлунному миру. Почитай, треть звериных оборотней прибрала. Треть!
Сумеречное княжество, пострадавшее больше прочих, и вовсе к осени ожидал голод. В полях работать было некому. Часть амбаров погорела во время беспорядков. Оставшиеся запасы растаскивали по барским кладовкам.
Но народ и без того слишком долго страдал, чтоб мучиться еще и будущими, покуда еще не наступившими напастями. Оттого и веселился, как в последний раз.
Ганька, нарезая круги на колесе, жонглировала горящими гирями. Нарочито, на потеху народу, путалась в длинных рукавах и штанинах скоморошьего красного платья в желтый горох и голосила частушки:
– Мой милок стал особливо До девчаток голоден. Думала, он кобелина, Пригляделась – выворотень!
Напоследок вынула у хохочущей детворы из-за ушей монетки и кульбитом спрыгнула с помоста. Ее провожали хлопаньем в ладоши и сальными взглядами.
За личиной мальчугана она перестала прятаться. Негоже волкодавской выученице со свистком Укротителя за пазухой собственной тени бояться.
Вприпрыжку пробираясь к грамотейской слободке, где обретались волхвы, ведуны, знахари, стряпчие, гонцы, вестники и писари, она по старой привычке прислушивалась к настроениям толпы.
Брехали разное. И во мнениях здорово расходились.
Шептались, что ворожеем оказался один из князей. Им возражали, что ворожеем был воскресший Костей Бессмертный. С Царевной-лягушкой в придачу. От коей он наконец добился расположения, и они даже сыграли свадебку. Оттого и зарницы над горной долиной сверкали в чистом небе!
Нетушки, отвечали им знатоки, зарницы – верный признак проявления сил волхва Горына-Триглава. Вот он-то и повинен во всех бедах! С ним-то Цикута Чернобурский, ажно самой Луноликой богиней избранный, и повел сражаться свое войско! Там и головушку свою сложил, истово защищая народ княжеств.
Вскоре эта околесица обросла такими подробностями, что нашлись даже те, кто своими глазами видел, как Цикута обезглавил крылатое трехголовое чудище! Вот уж враки. Среди тех, кто осаждал пещеру Последнего вздоха, не выжил никто. Ганька знала наверняка.
Наконец, кто-то (сдавалось Ганьке, трактирщик «Брехливого хмелевара») разболтал о возрождающихся варрахах.
Много было домыслов, один невероятней другого. Были и предтечи настроений, как предсказывал Цикута, о пользе ворожбы. Люди начинали подозревать и догадываться. Но одного ему так и не удалось изменить. Правду обо всем, как всегда, знали лишь волхвы и волкодавы.
В грамотейской слободе стояла чинная тишина, лишь изредка нарушаемая стуком копыт лошадей гонцов, торопящихся к сокольничим. Ганька взбежала на крыльцо просторного, но безыскусного терема, в коем Гармала повелел устроить богадельню. Стрельцы на входе пропустили ее беспрепятственно. Хотя в одном из них она узнала того, к которому ей не повезло попасться в лапы два месяца назад в Стрелецком приказе, на пути в Опричнину.
Жуть как хотелось скорчить ему рожу, но вот беда, победа над мировой угрозой не делала ее непобедимой в быту. А потому нарываться все еще себе дороже.
Внутри было шумно и многолюдно. Здесь были мастерские, где мужиков на выбор обучали основам токарного, скорняжного, портного, сапожного или шорного дел. Девок учили стряпне, шитью и плетению наузов.
Все, как один, жильцы богадельни, щеголяли невнятного цвета темными волосами и невнятными же чертами волче-лисьих лиц. Варрахи. Быть может, некоторые со спящей ворожбой внутри. Войско безликих, собранное Цикутой со всех княжеств. Гармала измыслил весьма изящный способ пригляда за ними, основав приют.
Сам слепой волкодав опирался на посох в сенях посреди этого балагана. Дернул ухом, услыхав подошедшую Ганьку, и качнул головой в сторону неприметной двери, что вела в его покои. Шмыгнув туда, она откинула с пола простой коричневый ковер, в коем лишь самые внимательные могли приметить наузную вышивку (Червика с Багулкой неделю морочились, от души шипя на косорукость друг дружки).
Юркнув в подпол, поплутала по потайным ходам и вышла в заброшенных казематах Опричнины. Надежней всего прятать секреты на виду у всех, как гласит народная мудрость.
Казематы были сложены из бревен, но располагались под землей, а потому здесь всегда было влажно и стыло. Ганька встала напротив самой дальней от лестницы наверх, но самой близкой к потайному ходу, клети. На ее решетках были повязаны наузы на отвод глаз, тоже Багулкиной выделки.
Ганька и сама не горела особым желанием видеть то, что они скрывали. Но божественная сила в брачных наузах на ее запястьях была сильней волшбы «служанки-невесты» Горына-Триглава. Ничто в этом мире не разорвет связь Истинной пары. Пока смерть не разлучит, ага.
В клети Цикуты было даже уютно, в отличие от прочих темниц. Лавка была укрыта мехами. Имелась крохотная, но пышущая жаром печь. Стол со стопкой бумаги и графитовым стержнем (ожидающие чистосердечного признания). Пара веников лечебных трав, самых простых, из которых не сварганит ничего опасного даже самый великий знахарь. В наличии было даже судно под крышкой.
Даром что темно, как в гробу. Но слепцу свет ни на что и не сдался.
Ганька выудила из мешка за спиной огниво, чиркнула кресалом и зажгла факел в стене.
Цикута сидел на дощатом полу, спиной к прутьям решетки, по-бархански скрестив ноги. На полу перед ним стояло деревянное троебожие в пядь высотой. У идола Луноликой была выломана голова. Услышав кресало, он с ласковой улыбкой полуобернулся через плечо.
Сердце у Ганьки екнуло от жалости и трогательной нежности при виде прекраснейшего в мире лица. А разум застило отвращение. Жуть как больно было от эдакого раздрая. Больней, чем от когтей выворотня, брюхо ей распоровших.
«Ну здравствуй, родная», – его желтые глаза лучились, аки Солнце.
Чудилось это Ганьке. Дурман это был, волшбой Истинности наведенный. Морок. Как и тот, в пещере Последнего вздоха, когда Вёх в ее голове воплотился. Как и сны все их на двоих поделенные.
А взаправду глядел на нее сейчас Цикута багровыми, прижженными провалами вытекших глазниц. Виски и переносицу пересекал вспухший рубец от нагайки. Во рту, приоткрытом улыбкой, движимый привычкой, мотался обрубок языка.
– И тебе не хворать, княже, – несмазанной дверной петлей просипела Ганька.
«Попрощаться зашла?» – невесть как догадался Цикута, поднимаясь. Быть может, попросту знал ее, как облупленную. К решетке подошел уже Вёх.
– Ухожу с бродячим цирком в Вольск на лето, – зачем-то призналась Ганька. Вечно из нее искренность прет рядом с Истинным. А она-то мнила себя хорошей лицедейкой!
«От нас подальше, от силы ворожейской, да от судьбы своей прочь? – Вёх осторожно, словно не желая спугнуть, взял ее руки в свои и поднес к губам через решетку. – Не лги себе, княжна. От себя, от варраха-ворожея непробужденного внутри, не спрячешься».
– Я не княжна, – всхлипнула Ганька, прижимаясь к решетке теснее, одурманенная невесомыми поцелуями ладоней.
«Княжна, – невозмутимо возразил Вёх, скользя губами по ее лбу, виску, щеке… – Не по рождению, но по праву. Ты теперь жена мне, Ганя. И, клянусь, ты еще будешь восседать одесную, по правую руку от меня на княжеском престоле».
Дико это было слышать от пленника. Дико и… жутко. А ну как пророчит?
«Я все для нас сделаю, родная, – у его губ был вкус гари, у ее – слез. – Для нашей стаи. Для наших наследников…»
Он юродивый, раз полагает, что она согласится заиметь щенков от ворожея, обрекшего на смерть треть населения княжеств.
Темницу огласил тихий, искренний смех. Настоящий, не в голове Ганьки. Вёх уступил облик Цикуте, и в провалах его глаз Ганьке почудилось умиление, словно она невесть какую глупость подумала.
«А Гуара тебя еще не просветил? – его брови наигранно-удивленно взметнулись вверх. Над пустыми глазницами. – Надо же, как он тебя бережет… Ни от кого иного, окромя ворожея, ты и не понесешь, Ганя».
На ее языке осел привкус паленой плоти. Осознав, чего именно это вкус, Ганька зажала ладонью рот и бросилась прочь, не разбирая дороги.
На выходе столкнулась со старой дородной служанкой, что вызвалась ухаживать за пленником и носила ему еду. Но, ошалевшая от открывшейся ей во всей красе безобразной правды о себе, Ганька не приметила чудну́ю, почти одержимую любовь во взгляде служанки, украдкой брошенном на пленника.
Огнегорное княжество, разоренные деревни
Дым от кострища был виден, наверно, за версты вокруг. Село было большое. Числу трупов под стать. Выбив очередную дверь плечом, Одолен закашлялся от смрада разложения. Грязно выбранился по старой памяти хождения среди разорителей курганов и натянул на нос воротник рубахи.
Разглядывать раздутое тело он не стал. Налюбовался уже, за две недели вычищения таких вот затерянных на просторах княжеств деревушек. Согнал с мертвых глаз, затянутых мутной пеленой, кощунственно потирающих лапки мух. С трудом (сказывались недели самоистязания обетами во искупление зазорной волшбы) подтащил тело к порогу и закинул на Пеплицу.
Кобыла, уже привычная к запаху мертвечины, обмахнулась хвостом и понуро побрела с ношей к кострищу. Общение с живыми людьми для них теперь было роскошью. Одолен спасал умирающих от бешеницы молитвами, волшбой и живой водой. Но изредка, на свой страх и риск. Гонения волхвов не прекратились даже со сведением порчи с вод.
Одолен с глухим раздражением отметил, что снова скучает по Багулке рядом. Что за напасть. Долго терпеть ее решительно невозможно, а порознь жить невыносимо.
Она отправилась в Барханное княжество, в город-на-костях. Дескать, некий Ладан, потомок Царей-полозов и прямой наследник Горына-Триглава, уже заждался свою верную слугу и шкуру Царевны-лягушки. Ужалки давно готовились к возвращению ворожеев в их народ.
По правде, Одолена страшило будущее.
Голод, варрахи, ворожеи, свисток Укротителя, волхвы Горына-Триглава, потомок царей… назревала война. Звериных оборотней и без того ныне меньше на треть. А среди их князей половина самодуров, половина одичавших. Да и опоры народа, в виде берсерков и волхвов Луноликой, оболганы, оклеветаны, почти изведены.
Одолен не жалел, что у курганов-в-степях дал ту клятву Багулке, из-за которой ужалки вновь обрели ворожбу. Ведь без клятвы ему не удалось бы найти заговор, а волкодавам не удалось бы снять порчу, не убивая при этом девку-скомороха.
Не жалел. Но отныне злился на всех этих гадин хладнокровных непрестанно. Ибо в ушах стояли насмешливые, ядовитые слова Багулки, кои она посмела бросить ему перед отбытием, как кость бездомному псу:
«Ты, чую, все украдкой гадаешь, отчего волхвы Луноликой могучи лишь водой владеть, а волхвы Горына-Триглава огнем, ветром и землей? Вы, болваны, любые упоминания о Полозецком царстве изничтожая, переписывая историю насквозь исковерканными «Преданьями старины глубокой», позабыли главное.
Троебожие ваше родилось из образа нашего Горына-Триглава. Но во веки веков будет немощным. Ибо Луна есть не что иное, как всего лишь бледное отражение света Солнца».
Послесловие
Пять лет спустя
Огнегорное княжество, курганы-в-степях
Расписная скоморошья кибитка тряслась по пыльному Тракту, только-только съехав с козьей тропы. На козлах, нахохлившись, сидели волкодавы, и аки старые деды на лавочке бухтели о бунте на юге, самонаречении Ладана царем и провозглашении на месте Барханного княжества нового Полозецкого царства.
Девица, развалившаяся на крыше кибитки, подставив веснушчатое лицо палящему солнцу, грызла травинку и слушала их вполуха. Лето нынче стояло жаркое, удушливое. Даже птицы не пели, одни кузнечики пиликали, как угорелые. Лепота!
В такое время ничего не хочется, окромя как по лугам босиком бегать, да в речках купаться. Но волкодавам же только дай на очередное «самонареченное» чудище поохотиться!
Ганька почесала ноющие, будто перед грозой, шрамы, выворотнем оставленные, вызывающе гибко потянулась и перевернулась на живот. На солнце блеснула каштаном густая грива срамно распущенных волос до пояса. С белыми кончиками, словно лисий хвост.
Она теперь их нарочно напоказ выставляла. На представлениях приучала потихоньку своими патлами народ к варрахам. Надоело, что их чураются, как чумных и прокаженных!
– Пес с ним, с царем, – крамольно отмахнулась она, сверкнув серебром брачного науза на запястье, не скрытом закатанными рукавами разноцветной, заплатанной рубахи. – Бронец-добрый-молодец, в народе тут слушок прошел, что ты на следующую Свару готовишься князя Красноволка на поединок вызвать?
Горец с косами цвета спекшейся крови в сердцах сплюнул на пыльный Тракт.
– Самодурствует он в последнее время не по чину. Купцам полозецким гадит, со степняками, корсаками да каракалами, кои на нас зубы точат, братается, варрахов притесняет. Беду так и кличет. Тьфу, Ганя, душевно прошу, не напоминай!
– Хозяин – барин! – тотчас пошла на попятную Ганька, шутливо вскинув руки, будто сдаваясь. И полюбопытствовала. – Как Воронец поживает?
Дар Луноликая Бронцу пожертвовала взаправду божественный. Она одарила его чадом. Единственным и способным перенять только породу матери (все же по природе беовульфы не могут иметь потомства), но все же! Мальчишка-арысь с черными, аки вороново крыло, волосами и отцовскими голубыми глазами родился у Бронца с Червикой три лета назад.
Нарекли его в честь ягоды вороньего глаза, зело ядовитой. Неспроста. Ганька имела честь быть представленной Воронцу. Что сказать, от прочих бояр молодой барин мало отличался. Только и делал, что вопил, жрал в три горла и гадил. И козьи морды строил, да. Достойная смена матери в Боярской Думе.
Но грубое лицо Бронца озарилось таким незамутненным счастьем, что Ганьке даже за невысказанные вслух мысли стало стыдно.
– Растет не по дням, а по часам! Богатырь, и не гляди, что арысь! Даром что балует его Черва излишне. Знаю, что пытается дать ему того, что сама недополучила. Но как бы нам второго Цикуту эдак не вырастить. В общем, – в глазах у него мелькнуло что-то, отдаленно похожее на затравленность, и он потер шрам от укуса бешеного на шее. – Гавкаемся мы с моей милостью почем зря.
Ганьке могучего охотника на чудищ даже стало жаль. Эту барышню запросто не перегавкаешь! Та еще… псица, хоть и рысь.
– А ты куда запропастился? – Ганька пихнула кулаком в плечо слепого волкодава. – От тебя с твоими Потешными войсками уже полгода ни слуху, ни духу!
– Тренирую их. На пересеченной местности, – ровно отозвался Гармала о тех безликих, коих он взял под крыло.
Судя по оговорке о «пересеченной местности», волкодав готовит из них кого-то супротив волхвов Горына-Триглава. Ну, этот с его занудством и дотошностью и мертвого из могилы поднимет. А уж из немощных безликих непобедимое воинство сделать проще пареной репы, ага!
– Сама-то как? – все так же ровно спросил Гармала. Только поводья запряженной в повозку каурой кобылки сжал крепче.
– Как предатель своих богов, друзей и себя, – от уха до уха, так что щеки затрещали, улыбнулась Ганька.
– Ты это брось, – тотчас сурово упрекнул Бронец, оборачиваясь. – Ты на это согласилась только потому, что преданна народу своему. У ужалок появился ворожей, Ладан, шкуру Царевны-лягушки примеривший. Князья решили, что нам надобен свой. А в жертву себя принести решилась ты.
Гармала слепыми всевидящими бельмами глядел вдаль. И молчал. Он, в отличие от Бронца, слышал Ганькино трепещущее (и вовсе не от страха) сердце. И знал, ведь сам ее тому учил, что собой она жертвовать не намерена.
Нет, Ганька отправлялась не на заклание. А на пробуждение. Пробуждение внутреннего зверя. Пробуждение власти над ворожбой. Пробуждение той, кем она и должна была быть.
Впереди показались поросшие вереском, ковылем и полынью холмы. Курганы ее предков. К коим ее тянуло силой неведомой, словно канатом.
Среди путников не было избранных. А потому никто из них не видел, как высокий, худой, закутанный в черный плащ не человек шел впереди, тянул будущую ворожею за грудки и улыбался, не имея лица.
Сумеречное княжество, Тенёта
В заброшенных казематах под Опричниной звякнул ключ, и решетка клети распахнулась.
– Они отправились пробуждать ворожбу вашей суженной, государь, – торжественно возвестила старая, дородная служанка.
Та, что сносила ему еду эти пять лет. Та, что была его кормилицей едва он родился в палатах Великих князей Чернобурских. Та, что приняла его у повитухи, а затем прятала избранного Безликим и Многоликим богами от глаз всего мира, покуда не пришел срок расстаться. Безмерно преданная. Ему. И его богам.
Цикута оторвался от выписывания по памяти, вслепую, слов заговора, испортивших целебные воды. Слов, ставших предтечей нового мира. Слов, не имеющих ворожейской силы, но имевших силы сохранять его в рассудке все эти лета.
Сложил стопкой кипы листов, исписанных одним и тем же заговором (чем не чистосердечное признание?). Поднялся, оправил безыскусный кафтан, дал волю Вёху и покинул темницу, ведомый за руку кормилицей. И улыбнулся. Впервые в жизни счастливо.
«А я предупреждал, родная. От себя не сбежать».
Главные герои
Багу́лка (Гуля) – ужалка-гюрза из Бездонных омутов. Разорительница курганов, наузница. Полюбовница Одолена. [Багульник – растение болот. Мед багульника ядовит, вызывает дурман].
Бро́нец – смесок красных волколаков и черных берендеев из Огнегорного княжества. Думский боярин, волкодав, охотник на диких и бешеных. [Бронец – народное название смертельно ядовитого волчьего лыка].
Га́рмала Гуара́ по прозвищу Могильник – гривистый волк (гуара) с Заморских островов. Волкодав, охотник на многоликих и ворожеев, ведун. Слепой, по сердцебиению определяет ложь. [Гармала – ядовитое растение, обладающее лекарственными свойствами. Народное название: могильник].
Дерга́нец (Ганька) Коле́нца – безликий, происхождение неизвестно. Скоморох Потешных войск Цикуты Чернобурского. В прошлом циркач: лицедей, акробат, жонглер, факир, фокусник. [Дерганец – народное название мужского растения конопли].
Одоле́н – арысь-ирбис из Полярного княжества. Волхв Луноликой, сказитель, в прошлом разоритель курганов. Полюбовник Багулки, брат Червы по матери. [Одолень-трава – народное название корня валерианы].
Цику́та Чернобурский по прозвищу Омежка – яломишт-чернобурка из Сумеречного княжества. Младший княжич, знахарь. Прозвище получил за неспособность противиться чужим командам. Жених Червы. [Цикута – смертельно ядовитое растение, вызывающее судороги и паралич. Другие названия: вёх, омежник, водяная бешеница].
Черви́ка (Черва) – черная арысь из Сумеречного княжества. Незаконнорожденная княжна Серысь, опричница, знахарка по ядам и противотравам. Знает полозецкий язык. Невеста Цикуты, сестра Одолена по матери. [Значение имени: червивая ягода].
Словарь Подлунного мира
Альфа – вожак клана, стаи или своры. Сильнейший оборотень или вышестоящий в клановой иерархии.
А́рысь – оборотень-кот. [В славянской мифологии арысь-поле, молодая женщина с телом рыси и женской головой, заколдованная злой ведьмой].
Барха́нное княжество – пустынные и частично степные земли на юго-востоке Подлунного мира, с запада окруженные Ленным морем. В нем живут ужалки-полозы, арыси-сервалы, волколаки-шакалы и яломишты-фенеки. В нем же расположены Жальники – гробница и сокровищница Царей-полозов.
Бездонные омуты – болотистая местность, через которую проходит граница Сумеречного и Зареволесского княжеств. В них живут ужалки и камышовые арыси, а также расположены курганы Жабалаков.
Безликий – 1) с заглавной буквы: бог Лунного затмения, не имеющий лица. Является покровителем ворожеев; 2) с прописной буквы: оборотень-зверь, рожденный на Лунное затмение, лишенный звериной ипостаси.
Безоа́р – инородное тело в желудке из плотно свалянных волос или волокон растений преимущественно у жвачных животных. [В древности безоару приписывали свойства спасать от ядов и мышьяковых отравлений].
Беову́льф – редкий вид оборотней, помесь берендея и волколака, обладающий силой первого и скоростью второго. В человеческом обличье также сильнее и быстрее других оборотней. Бесплоден.
Беренде́й – оборотень-медведь. [В славянском фольклоре колдун, обращающийся бурым медведем].
Берсерк – берендей, способный впадать в неистовство в сражениях благодаря употреблению белены, в народе именуемой бешеницей. Для управления берсерками на них надевают намордники, подавляющие волю. Укус берсерка вызывает заражение бешеницей.
Бе́шеница – болезнь, вызываемая укусом берсерка, передается через слюну и кровь. Симптомами схожа со звериным бешенством, развивается около десяти дней, вызывает боязнь воды, света и звуков, повышенную агрессивность и паралич. Смерть наступает от остановки дыхания. В отличие от смертельного бешенства, бешеница лечится живой водой или может быть замедлена щелочными растворами.
Варра́хи – истребленный во время Чистовой переписи клан яломишт-ворожеев. [В реальности варрах – фолклендская лисица (иногда неверно именуемая фолклендским волком), истребленная человеком к концу XIX века].
Вдруго́рядная Луна – второе полнолуние в одном месяце (за месяц перед Солнцеворотом или Равноденствием). Случается раз в год или реже. Рожденные в такое полнолуние являются многоликими, имеют два-три облика.
Ведун – ведающий будущее, предсказатель, гадатель. Гадают обычно по ладоням, стеклянным шарам, колодам карт или игральным костям.
Волкодав – воин из волколаков, яломишт или арысей, охотник на чудищ, псеглавцев, одичавших, бешеных, многоликих оборотней и ворожеев.
Волколак – оборотень-волк. [В славянской мифологии человек, вынужденный обращаться волком].
Волхв – жрец, владеет силами бога, которому служит. Волхвы Луноликой управляют водой, а волхвы Горына-Триглава – землей, огнем и воздухом. Волхвы Горына-Триглава не появлялись в Подлунном мире со времен Свержения Полозов.
Вольск – столица Зареволесского княжества.
Вороже́й – чернокнижник, владеющий наследственной силой проклинать, наводить порчу, насылать сглаз и морок. Ворожба запрещена в Подлунном мире, заключена в глазах и языке, поэтому раньше их ворожеям выкалывали и вырезали. Однако после Чистовой переписи ворожеи были уничтожены целыми кланами. Самыми известными кланами ворожеев были Жабалаки, Тилацины и Варрахи.
Город-на-костях – столица Барханного княжества. Название получил в честь найденных под ним останков древних ящеров, живших в Подлунном мире до оборотней.
Горын-Триглав – бог Солнца, огня, земли и ветра. По легенде был крылатым змеем, имел три головы и являлся предтечей троебожия.
Жабалак – оборотень-жаба. В клане Жабалаков все без исключения были ворожеями и были истреблены во времена Свержения Полозов. Самой известной ворожеей-жабалачкой была Царевна-лягушка, послужившая причиной Свержения Полозов. [В белорусском фольклоре жабалака, оборотень в виде жабы или лягушки].
Жа́льники – гробница и сокровищница Царей-полозов в Барханном княжестве, а также тайное убежище волкодавов, окруженное зыбучими песками. Название свое Жальники получили от слова «жаль», коим обозначались кладбища с капищами. Однако потом на них выросли ядовитые «жалящие» кусты, и первоначальный смысл позабылся.
Живая вода – целебная вода, настоянная на водах Лунного озера и мощах Костея Бессмертного, которая после удара молнией становится щелочной. Употребляется внутрь, помогает при лихорадках и отравлениях. Единственная болезнь, не излечивающаяся живой водой – бешенство.
Зало́жные покойники – в славянской традиции люди, которые умерли насильственной смертью (убитые, замерзшие, сгоревшие, утонувшие), а также пьяницы и самоубийцы. Название происходит от способа захоронения: тело в гробу укладывали лицом вниз, а яму закладывали ветками и камнями.
Заморские острова – земли за Ленным морем. Там живут арыси (кугуары и оцелоты), берендеи (гризли), волколаки (гуары, койоты и тилацины) и яломишты (крестовки).
Зареволесское княжество – земли, укрытые лиственными лесами и частично болотами, на юго-западе Подлунного мира, с юга омываемые Ленным морем. В нем живут рыжие арыси, бурые берендеи, серые волколаки и рыжие яломишты.
Знахарь – человек, знающий целебные свойства растений, лекарь.
Истинная пара – оборотни, предназначенные друг другу судьбой.
Ка́пище – в славянской традиции языческий храм, святилище, где устанавливались идолы богов.
Козьи тропы – дороги на землях Подлунного мира, способные вывести из одной точки мира в другую в кратчайшие сроки. Происхождение неизвестно. Их расположение меняется, найти их можно только с помощью острого нюха, поэтому пользуются ими в основном волкодавы и ужалки.
Команда – приказ сильного (или вышестоящего в клановой иерархии) оборотня слабому (нижестоящему). Команда подается феромонами, интонацией и определенным порядком слов. Команду вожака чужого клана нарушить сложно, но при наличии силы воли можно. Команду своего вожака нарушить невозможно.
Крутить хвостом – заигрывать.
Ленное море – теплое, спокойное море на юго-западе Подлунного мира.
Лунное озеро – большой водоем в центре Подлунного мира, у западного подножия Огнедышащих гор. Вода из него и купелей пещеры Последнего вздоха является основой для живой и мертвой воды.
Луноликая – богиня лунного цикла и воды. Отвечает за житейский быт, за все мелкие удачи и неприятности, из которых складывается жизнь.
Мертвая вода – целебная вода, настоянная на водах Лунного озера и мощах Костея Бессмертного, которая после удара молнией становится кислотной. Применяется чаще наружно, как обеззараживающее и заживляющее раны средство. При бешенстве используется для усыпления оборотня.
Мести хвостом пол – подчиняться, выслуживаться, угождать.
Многоликий – 1) с заглавной буквы: бог Вдругорядной Луны. Отвечает за обладание несколькими ипостасями, смену времен года и чувства; 2) с прописной буквы: оборотень-зверь, рожденный на Вдругорядную Луну. Имеет два-три человеческих облика и два-три соответствующих им звериных. Раньше многоликих часто использовали, как соглядатаев при княжеских дворах из-за их способности менять внешность. После Скоморошьего бунта их уничтожают.
Накрутить (выкрутить) хвост – отругать, сделать выговор.
Намордник – науз, подавляющий волю оборотня, делающий его более восприимчивым к командам альфы. Обычно надевается на берсерков для управления ими.
Нау́з – в славянской традиции оберег в виде узла, завязанного определенным образом.
Оборотень – человек, умеющий превращаться в зверя или гада.
Огнегорное княжество – горные и частично степные земли на северо-востоке Подлунного мира, с севера окруженные Огнедышащими горами и омываемые Охотовым морем. В нем живут берендеи-барибалы и красные волколаки. На востоке Огнедышащих гор располагается пещера Последнего вздоха.
Одинокий острог – столица Огнегорного княжества.
Одичание – проклятие Луноликой богини, лишение оборотня человеческого рассудка и безвозвратное превращение в зверя. Дичают оборотни, потерявшие цель в жизни, пьяницы и людоеды.
Омега – изгой клана, стаи или своры. Слабейший оборотень или нижестоящий в клановой иерархии. Не способен противиться чужим командам.
Охотово море – холодное, неспокойное море на северо-востоке Подлунного мира.
Ошейник – науз, появляющийся на шее оборотня, которого сажают на поводок, знак принадлежности хозяину.
Поводок – вид иерархического взаимодействия у оборотней с помощью заговора и науза-ошейника. Тот, кого сажают на поводок, приносит клятву служить хозяину верой и правдой. Хозяин в ответ клянется защищать слугу. Нарушение клятвы любой из сторон карается смертельным проклятием Луноликой.
Поджать хвост – испугаться или подчиниться.
Поднять лапу – вести себя непочтительно, грубить или унижать.
Полозы – клан ужалок, прежде цари, ныне князья.
Свержение Полозов – государственный переворот пятисотлетней давности, причиной которого стало взятие Царевичем-полозом в жены Царевну-лягушку из клана жабалаков-ворожеев. Результатом переворота стало уничтожение царской семьи, клана Жабалаков и распад единого Полозецкого царства на отдельные княжества.
Скомороший бунт – попытка многоликих оборотней совершить государственный переворот, произошедшая около тридцати лет назад. Бунт был подавлен, а многоликие с тех пор истребляются. Название бунт получил в связи с тем, что многоликие часто служили при князьях скоморохами-лицедеями.
Солончаки – засоленная местность посреди степи, через которую проходит граница между Огнегорным и Барханным княжествами. В них живут ужалки, арыси-каракалы и яломишты-корсаки. На северо-западной окраине Солончаков располагаются курганы Варрахов.
Стрежень – крупное село на западном берегу Лунного озера. Славится большим количеством открывающихся в нем козьих троп, благодаря чему стало важным торговым узлом.
Сумеречное княжество – земли, укрытые хвойными лесами и частично болотами, на северо-западе Подлунного мира, с востока граничащие с Огнедышащими горами. В нем живут серые арыси, бурые берендеи, серые волколаки и яломишты-чернобурки.
Пещера Последнего вздоха – могила Костея Бессмертного на юго-восточной оконечности Огнедышащих гор.
Полярное княжество – ледяная пустошь на севере Подлунного мира, с востока омываемая Охотовым морем. В нем живут арыси-ирбисы, белые берендеи, полярные волколаки и яломишты-песцы.
Тенёта – столица Сумеречного княжества.
Териа́к – мнимое универсальное противоядие, должное излечивать все без исключения отравления, в том числе самоотравления организма, развившиеся в результате внутренних болезней.
Тилаци́ны – истребленный во время Чистовой переписи заморский клан волколаков-ворожеев. [В реальности тилацин – сумчатый тасманийский волк, истребленный человеком в 1930-х годах].
Треуглу́н – символ Луноликой богини, треугольник, сложенный из месяцев: один сверху, «рогами» вверх, два по бокам, «рогами» наружу.
Ужа́лок – оборотень-змей. [В белорусском фольклоре вужалка, девушка-змея, дочь змеиного Царя-полоза].
Укротитель – дрессировщик в запрещенном зверином цирке.
Хладоидольск – город-крепость на границе Полярного и Сумеречного княжеств.
Холмогоры – деревня в Сумеречном княжестве, где впервые была обнаружена бешеница.
Чертог Луноликой богини – капище между Лунным озером и Огнедышащими горами.
Чистовая перепись – массовое гонение ворожеев, произошедшее около ста лет назад. В это время были истреблены стаи Тилацинов и Варрахов.
Шапка-невидимка – науз, отводящий взгляд, делающий его носителя незаметным.
Язвенник – трудноизлечимая, скоротечная «скотская» болезнь с воспалением кожи, лимфатических узлов и внутренних органов. Вызывается употреблением в пищу мяса зараженного язвой скота или открытием небрежных захоронений больного скота.
Яломи́шт – оборотень-лис. [В румынском фольклоре яломиште, лиса-оборотень, дух-хранитель леса].
Бестиарий
Ажда́я – чудище, змей с несколькими головами, обитающий в озерах и глубоких водах, утаскивающий людей на дно. Аждаи считаются детьми Горына-Триглава, некоторые оборотни-гады заводят их в качестве домашних животных. [В фольклоре южных славян змееподобный водный дракон].
Аспид – чудище, маленький крылатый змей, плюющийся ядом. Вылупляется в обычной змеиной кладке. Ядом вызывает неурожай, делая почву неплодородной. Живет в горах, на землю не садится, только на камни. Убить его можно только огнем. Боится музыки духовых инструментов. Аспиды считаются детьми Горына-Триглава, некоторые оборотни-гады заводят их в качестве домашних животных. [В славянской мифологии крылатая змея, опустошающая земли].
Вы́воротень – чудище. Зверь или гад, превращающийся в человека под влиянием ворожбы, науза или волшбы. Разумен, неуправляем, силен и очень опасен. Под видом попавшего в беду человека заманивает путников в логова зверей или гнезда гадов. Создание выворотня карается смертной казнью, но обычно установить его создателя невозможно.
Йеле́нь – чудище, подражающее человеческим голосам, заманивающее путников в чащу или в болота под видом оленя. [В польском фольклоре лейинь].
Костей Бессмертный – ворожей, оборотень-зверь неизвестной породы, живший пятьсот лет назад. Известен благодаря изобретению ворожейских наузов, продлевающих жизнь, в настоящее время утерянных. Был отвергнут Царевной-лягушкой, вследствие чего возненавидел всех ужалок и жабалаков в целом. Пожертвовав собой, создал живую и мертвую воду, смертельную для всех оборотней-гадов, благодаря которой удалось извести ворожеев-Жабалаков и свергнуть Полозов. Его ворожба все еще хранится в игле, коей он наносил наузы бессмертия на свое тело.
Ла́мя – чудище, мифический детеныш гада и зверя, обладающий чертами обоих родителей, и оттого нежизнеспособный. Его именем обычно стращают непослушных детей, причем, как звери, так и гады. [В фольклоре южных славян чудовище с телом змеи и собачьей головой].
Ме́ша – чудище, маленький черный лохматый зверек, пугающий по ночам, но не причиняющий вреда. Умеет насылать недолговечный морок. [В белорусской мифологии некий проклятый дух].
Псегла́вец – человек, не имеющий звериной ипостаси, но с животными частями тела (ушами, лапами, хвостом). Редко рождаются при смешении кошачьих и псовых оборотней (обычно попросту наследуется порода одного из родителей). Причины их появления у здоровых родителей до сих пор не известны. Предположение, что псеглавец – результат смешения оборотня с одичавшим – неверно. Обычно псеглавцы погибают в первые дни жизни, однако, некоторые особи выживают (иногда в животных стаях). Разумны, но не владеют человеческой речью. Бесплодны. Селятся в заброшенных человеческих жилищах. [В славянском фольклоре чудовища, имеющие человеческое тело и собачью голову].
Таласы́м – дух принесенного в жертву оборотня, превращающийся в собаку или кошку, хранитель домов (пастушьи псы и лесные коты), возделанных полей (борзые и степные коты) и кладов (бойцовские псы и манулы). [В южославянской мифологии дух-хранитель дома, произошедший из души замурованного в нем человека].
Царевна-лягушка – ворожея-жабалачка, жена Царевича-полоза. Отвергла Костея Бессмертного и заморочила всю царскую семью, сподвигнув царей увеличить подати с оборотней-зверей и изводить всех непокорных. Стала причиной Свержения Полозов и уничтожения клана Жабалаков. Ее ворожба все еще хранится в ее шкурке, способной обратить в ворожея надевшего ее.
Чмух – чудище, ушастая и хвостатая жаба размером с собаку, живущая в прудах и делающая воду ядовитой. [В польском фольклоре мелкий водяной и болотный демон].
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
