Преображения Райтэлы
Часть 1. Дочь мечты
Говорят, день, в который я родилась, был для осени на редкость ясным и солнечным. Это считается хорошим предзнаменованием, но, боюсь, мало кто за меня тогда порадовался. Разве что мама и тайком бабушка. Тем не менее, оправдывая примету, я родилась легко и быстро, и мне дали светлое имя -- Райтэла.
Райтэла на языке богов -- дочь мечты. Райт значит дочь, а эла -- мечта. Вообще-то мама должна была назвать меня Райтану -- дочь богов. Ну, не то, чтобы должна, просто так принято -- светловолосых белокожих девочек называть Райтану. До некоторой степени имя это можно понимать буквально -- если верить нашим преданиям, разумеется. Я в свое время изучала историю по программе для Владык и помню о богах почти столько же, сколько сам Энтин, наш учитель.
Боги жили на здешнем побережье задолго до того, как сюда пришел мой народ. Боги были высокие, белокожие, с очень светлыми волосами и серыми глазами, а пришедшее племя -- черноволосое и смуглое. Боги знали все на свете, а пришельцы не умели даже писать. Но людей было много, а богов мало. Правда, иногда, когда я смотрела на огромные разрушенные веками замки богов, когда бродила по их мертвому городу, я не в силах была прогнать от себя мысль, что и богу, наверное, достаточно единственного дома, ему не нужна целая улица, и, значит, когда-то богов было не меньше, чем теперь нас. Но делиться подобными мыслями с окружающими ни к чему. У нас чтят историю, а в летописях прямо сказано, что на побережье людское племя встретили двадцать четыре бога. Вернее, бога и богини. Они не воевали с людьми, а подружились с ними. Они научили людей письменности и ремеслам. Один из богов даже взял в жены обычную девушку, и потомки этого брака стали Владыками. "Но боги не пожелали жить с людьми вечно, -- пишет древний летописец. -- И они ушли в огонь, чтобы вернуться потом иными".
Наши историки и философы исписали груду свитков, пытаясь объяснить последнюю фразу. Несколько комнат подземелья дядиного дворца почти целиком завалены этими свитками. Я читала, конечно, не все, но многие. Я вообще люблю читать. Хотя в данном случае, если б я попалась, не избежать бы неприятностей. У дяди своеобразное отношение к богам, и он не позволяет пускаться в какие-то рассуждения о них, когда есть канонические тексты, в которых сказано все, что нужно.
Впрочем, это неважно. Я начала со своего рождения, а перешла почему-то на богов. Хотя не почему-то. Среди нас очень мало тех, в ком кровь богов проявляется явно. Мы смуглые и черноволосые. Мы -- но не я. По мне сразу было видно, что я райтану.
Особенно удивляться тут не приходилось -- все-таки моя мама из рода Владык. Она была светлокожая, с каштановыми волосами и серо-карими глазами. Ее брат, нынешний Владыка, гораздо смуглее, зато народ восхищается его роскошной белой шевелюрой. Мол, кровь всегда дает о себе знать. Но похожих на меня не было ни в одном из самых знатных семейств.
Когда я была маленькой, я очень любила слушать рассказ о моем рождении. Как сейчас помню: я усаживаюсь маме на колени, и она, чуть улыбаясь, таинственным шелестящим шепотом начинает: "Был прекрасный осенний день. Солнце ярко светило, и поэтому все люди гуляли и радовались жизни. Не радовалась одна я. Я лежала дома на кровати -- вот этой кровати -- и чувствовала себя совершенно несчастной. Уже прошло много месяцев с того дня, когда я попросила богов подарить мне девочку -- маленькую хорошую девочку. Я была уверена, что боги услышали мою просьбу. Но девочка все не появлялась, и я грустила и даже заболела. Я лежала на кровати и почти плакала.
Потом раздался стук в дверь. Мне было так плохо, что я не посмотрела, кто же это вошел. Я ни на что не обращала внимания. И тут... тут я услышала детский крик. Я открыла глаза. Передо мной стояла старуха и держала на руках девочку, и такую хорошую, такую пригожую, что я сразу забыла о всех своих горестях".
При этих словах я начинала расплываться в улыбке, а мама, будто не замечая, продолжала: "Обычно дети появляются на свет некрасивыми. Они красные, лысые, с бессмысленными глазами. Но моя девочка было совсем другая. Она была вся беленькая-беленькая, как первый снег. Ее головка была покрыта чудесными светлыми волосами. В ее серых глазах светился ум. Я взяла девочку на руки и поцеловала. Старуха сказала мне: "Это Райтану -- дочь богов". А я ответила: "Нет, это моя Райтэла -- дочь мечты". Так вот девочка получила имя".
Мама очень меня любила. Любила и баловала. По-моему, она ни в чем не могла мне отказать. И я очень любила маму. У меня до сих пор сжимается сердце, когда я ее вспоминаю.
Каждый вечер она специальной щеткой расчесывала мне волосы, которые, когда я сидела, доходили до самого полу. Долго-долго расчесывала. Ей это было приятно. Она смеялась и говорила: "Твои серебряные волосы, как сеть, сеть, которая опутает любого и не даст ему вырваться, пока ты сама не позволишь". Я понимала все буквально и представляла себе, как плету сеть из волос, опускаю ее в море и ловлю зазевавшихся пловцов. Однажды, уже лет в шесть, я вдруг сообразила, что у моей мамы волосы почему-то короткие. До этого я настолько воспринимала как должное облик мамы, каждую его черту, каждую деталь, что словно бы и не замечала такой странности. А тут заметила. Я спросила: "Мама, где твои волосы?" Мама серьезно ответила: "Я обменяла их на тебя". Я задумалась, потом сообщила: "Ты молодец. Ты обменяла свои волосы на мои, да еще в придачу у тебя теперь есть вся я". "Сладкая ты моя придача", -- сказала мама и поцеловала меня на ночь.
Прошло почти два года, прежде чем я услышала другое объяснение тому, что мама носила мужскую прическу. Этот день я, наверное, запомню навсегда. Порой мне кажется, что именно он перевернул мою жизнь, не будь этого дня, она пошла бы иначе. Хотя кто знает, что предначертано нам, а что нет? Впрочем, я отвлеклась.
Я гуляла по берегу моря -- мама уже отпускала меня одну. Бояться было особо нечего: я пообещала гулять только вблизи деревни, а обещания я выполняла -- ведь боги не врут. Мы с мамой жили в маленьком доме на окраине деревни, вернее, даже не на окраине, а поодаль от деревни. А деревня лепилась к замку. Люди говорили -- "замок", но имели в виду довольно большое поселение, в котором собственно замок являлся лишь главной частью. Замок издавна был резиденцией Владык. Я туда не заходила -- мне не велела мама. Почему, я не задумывалась, как не задумывалась и над тем, почему живу на отшибе. Чего требовать от восьмилетнего ребенка!
Изредка я видела обитателей замка -- Владык. Они ездили в каретах или верхом. Про смуглого человека с белыми волосами я знала, что это мой дядя Дирг. Он мне не нравился. Такой же смуглый и беловолосый мальчик года на три старше меня был моим братом, будущим Владыкой, и он мне не нравился тоже. Но отнюдь не по причине зависти, нет. Это смешно -- мне им завидовать. Ну и что, что они Владыки, я зато -- богиня!
Жители деревни поддерживали мою самоуверенность. Иначе, чем маленькая богиня, меня не звал там никто. Все умилялись серым глазам и серебристым волосам, столь редким у нашего народа и обычным для богов. Удостоиться моего внимания и тем более беседы считалось хорошим предзнаменованием. А уж узнав про мой дар, меня просто зауважали, несмотря на мой крайне юный возраст. Подозреваю, что дар был присущ мне с рожденья, но внешне проявляться он начал, лишь когда я стала более-менее сознательной. Сознательной не в смысле чувства долга, разумеется, а в смысле осознания себя. Ну, лет с пяти.
Или это не дар, а как-то иначе называется? Я иногда могла... ощущать себя на месте другого, что ли? Вернее, не на месте, а им самим. И не обязательно другой был человеком. Даже не обязательно живым существом. Мне трудно объяснить. Я долго полагала, что так умеют все. Короче говоря, я однажды глянула на море и поняла, что оно хочет разбушеваться. Никаких признаков пока нет, но я -- я, почувствовавшая себя на минуту большим спокойным морем, -- сейчас перестану быть спокойной. Я сказала рыбакам: "Море хочет разбушеваться". Они ответили: "Ты ошибаешься, маленькая богиня". И уплыли.
Мне кажется, в том, что нескольким лодкам удалось вернуться, есть и моя заслуга. Слова богини все-таки засели у кого-то в голове и не дали отойти от берега слишком далеко. Вот. После этого к моему мнению о погоде прислушивались со священным трепетом. И не только о погоде.
Впрочем, я начала рассказывать о маминых волосах. Вернее, начала-то я со своего рождения, а потом перекинулась на волосы. Боюсь, особо связного рассказа не получится. Не умею я рассказывать связно! У меня странная память: некоторые эпизоды помню с удивительной точностью, а между ними словно провалы. Нет, не то, чтобы я что-нибудь забыла, но многие события потеряли свою яркость, потускнели, и воспоминания о них проходят сквозь меня. Короче говоря, я возвращаюсь к тому дню, когда я услышала кое-что о маминых волосах. Услышала от Дарлану, моего двоюродного брата. Я гуляла по берегу моря, а он пронесся мимо на своем белом коне. Пронесся, а потом вернулся и спешился. Мне было тогда восемь, ему одиннадцать.
-- Привет, -- небрежно бросил он.
-- Привет, -- ответила я.
Он усмехнулся:
-- Ты должна сказать: "Я склоняюсь перед тобой, будущий Владыка". Или у тебя не хватает умишка выучить эту фразу?
У меня застучало в висках. Так со мной еще никто не разговаривал. Никто еще ни разу меня не унижал, и я надеялась, видимо, так и прожить без унижений. Не смейтесь надо мной -- я была совсем ребенком.
-- Я богиня, -- с трудом выдавила я. Язык отказывался мне повиноваться.
-- Богиня? -- повторил Дарлану, не переставая ухмыляться. -- Это ты-то, дочь шлюхи и нищего?
Я не поняла смысла оскорбления, но то, что мне следует оскорбиться, осознала сразу и потому резко выкрикнула:
-- Я -- дочь мечты! Мечты и моей мамы, а не кого-то другого! Я богиня! Спроси у кого угодно!
-- У невежественных деревенских жителей, да? -- мой брат говорил почти ласково. -- Им-то откуда знать? Они восторгаются твоим дурацким даром, а он-то и доказывает, что в тебе нет крови богов. Боги не умели предсказывать погоду. Даже древние люди делали это лучше. Какая же ты богиня? Твоей матери остригли волосы, как последней шлюхе.
Я внимательно осмотрела свою руку, белую, как молоко, потом перевела взгляд на смуглую руку Дарлану -- и улыбнулась.
Его притворная ласковость, его спокойствие мгновенно исчезли, испарились. Он зашипел:
-- Хочешь, я докажу тебе, что ты не богиня, а обычная девчонка, причем не из рода Владык?
И он ударил меня по лицу. Я упала. Изумление мое было неописуемо. Если б все двадцать четыре бога вернулись вдруг к нам из огня, я бы вряд ли смогла удивиться больше. Меня ударили! Я даже не чувствовала боли -- лишь потрясение.
Однако когда брат начал выворачивать мне руку, пришла и боль. Я пыталась вырваться, но он словно не замечал моих усилий. В голове у меня мельком пронеслось воспоминание о том, как я подобрала птенчика, выпавшего из гнезда. Я рядом с Дарлану была как тот птенчик рядом со мной, и я вдруг поняла, почему птенец тогда так дрожал. Только я вернула птенца в гнездо, а брат сделал мне больно, засмеялся и ускакал на своем белом коне.
Я лежала на песке, униженная, побитая, и представляла себе, как я умру, и меня будут хоронить, и все ужасно обо мне пожалеют, и мерзкий Дарлану поймет, какая я удивительная, и раскается, и заплачет, а я буду злорадствовать, глядя на него из огня. Не смейтесь! Мне было тогда восемь лет.
В синем небе показалась чайка. Она парила, не двигая крыльями, гордая и сильная. Мне стало легче. Я упивалась ощущением полета, будто бы сама находилась в небесах. Мне захотелось стать чайкой и даже почудилось, что это вполне можно устроить, только надо догадаться, каким образом. Если бы я была чайкой, я б бросилась сверху на Дарлану и клюнула его прямо в темечко, -- решила я.
Я встала на ноги, отряхнула песок с платья. Обида не исчезла, но внешне я успокоилась. Я загнала обиду в глубину души. Я шла к дому и повторяла про себя: "Когда я вырасту, я стану сильной, очень сильной. А еще я стану красивой, самой красивой в мире, и никто никогда не посмеет меня обидеть". Тогда я еще не знала, что буду повторять эти слова каждый вечер на протяжении многих лет и что смешное детское заклинание подействует -- по крайней мере, что я получу желаемое. Или то, что мнилось желаемым.
Но я опять отвлеклась.
В общем, я не собиралась говорить маме, что меня побили. Просить о помощи, о мести? У меня всегда было твердое убеждение, что свои дела надо устраивать самой. Мама рассказывала, что, когда я училась ходить, я не позволяла поднять себя, если падала. Я вставала, возвращалась к началу пути и упорно шагала снова. Такой уж у меня характер! К тому же я была уверена, что мама расстроится из-за происшедшего еще больше, чем я, а я старалась не расстраивать маму. Я ее очень любила. Мама была такая... мне трудно передать. Она была веселая, но печальная. Вроде бы невозможное сочетание, а в ней сочеталось. Она часто улыбалась, часто напевала что-то. Ее слова редко звучали до конца серьезно, в них угадывалась легкая насмешка. Но в то же время... я чувствовала, что мама печальна. Вот представьте себе человека, у которого что-то болит. Болит сильно, постоянно, и человек знает, что боль не уйдет никогда, до самой смерти, что ни делай. Поэтому он старается жить так, будто этой боли нет. И кого-то, вероятно, вводит в заблужденье, кому-то кажется счастливым. Только не тем, кто его любит.
Вот я и объяснила вам, какая была моя мама. Мама, мама, зачем ты ушла от меня в огонь? Ты была еще такая молодая! Короткие волосы делали тебя совсем юной -- девчонкой, моей подругой, сестрой. Мама, мама, прости меня! Ты обменяла на меня не только свои волосы -- ты обменяла на меня свою жизнь...
Говорят, что я для своего возраста всегда была умным ребенком. Не знаю. По крайней мере, в восемь лет мне почему-то не пришло в голову, что мама заметит синяки на моей руке. Я про них забыла. Я думала лишь о том, что вырасту сильной и красивой.
-- Тебя кто-то обидел? -- спросила мама, нежно поцеловав ушибленное место, отчего оно вдруг сразу перестало болеть.
-- Нет, -- пробормотала я, покраснев.
-- Лучше скажи: "Я не хочу тебе отвечать", -- ласково возразила мама.
Я обхватила маму руками, прижалась к ней, и мне почудилось, что мы превратились в единое существо, что стоит сделать небольшое усилие -- и я сольюсь с мамой до конца, стану ею.
Но вместо этого я, отстранившись, поинтересовалась:
-- Мама, а кто такая шлюха?
Мама посерьезнела, села на кровать.
-- Где ты услышала... -- она запнулась, но я поняла вопрос.
-- Дарлану сказал, что я дочь шлюхи и нищего, а не дочь мечты. И что тебе поэтому остригли волосы.
Мама молча кивнула, потом потерла тонкими пальцами виски, потом заговорила, медленно, продуманно и убежденно:
-- Запомни то, что я сейчас скажу, даже если и не все поймешь. Твой отец был тем, о ком я могла только мечтать. Ты -- его дочь, и, значит, дочь мечты. Но мой брат Дирг, твой дядя, никогда не позволил бы мне выйти за него замуж. Даже если б сами боги вернулись к нам из огня, Дирг объявил бы их фальшивыми, лишь бы не утратить частицу власти. Я вышла замуж тайком и велела твоему отцу бежать. Так было надо. Я не должна отращивать волосы, потому что у меня нет мужа и есть ты. Но то, какая ты у меня, моя Райтэла, доказывает, что я не могла бы выбрать себе мужа лучшего, чем твой отец. Ты должна гордиться им.
-- Дядя Дирг -- плохой человек? -- подумав, уточнила я.
-- Редко можно сказать про кого-то: "Он хороший" или "он плохой". Но тебе надо остерегаться дядю Дирга. Он не любит нас с тобой.
-- Нас не любят все в замке. Нас любят только в деревне, -- согласилась я.
-- Нас любит твоя бабушка, -- возразила мама. -- Но она больна и не встает с постели. Если со мной что-нибудь случится, она тебя защитит.
-- С тобою ничего не случится, -- рассердилась я. -- Я скоро вырасту сильная и защищу тебя.
Мама улыбнулась, а я продолжила:
-- Только я должна научиться ездить на лошади, как мой брат.
-- Он на три года тебя старше. Ты еще слишком маленькая. Когда ты достаточно подрастешь, я достану тебе лошадь.
-- Хорошо. А нет специальных маленьких лошадок для маленьких девочек?
Мама засмеялась:
-- А знаешь, говорят, есть, только в далеких странах. Маленькие лошадки с большой челкой и длинным хвостом. Но у нас они не водятся, так что тебе придется подождать, пока станешь большой.
Я согласилась.
В тот день, наверное, кончилась моя беззаботная жизнь. У меня появилась цель -- стать сильной и красивой, чтобы никто, никто не посмел нас с мамой обидеть! Я часами плавала. Я лазила по деревьям. Я складывала пирамиды из тяжелых камней. Чего я только ни придумывала! Вскоре я начала опережать в спортивных состязаниях своих сверстниц -- деревенских девчонок, потом сравнялась с мальчишками. Я росла высокой и статной, как и положено богине. Все восхищались мною. Иногда мимо проезжал брат на белом коне. С замиранием сердца я ждала, что он остановится. Но он мчался мимо, и я понимала, что время расплаты еще не наступило.
Так текли дни, месяцы. Я по-прежнему чувствовала приближение бурь и предупреждала рыбаков о беде. Но беду в собственном доме я заметила слишком поздно. Может быть, потому, что она пришла тихо, незаметно. Прокралась потихоньку и обосновалась у нас. Мама, прости меня, прости! Зачем ты покинула меня?
Мама стала редко выходить из дома.
-- Извини, -- говорила она, улыбаясь. -- Я сегодня очень устала. Погуляй без меня!
И я гуляла. У меня ведь была цель, и я все время думала об этой цели!
Потом маме расхотелось вставать с кровати. Еду нам начала готовить старая Лара из деревни. Но я не насторожилась. Мама часто смеялась и рассказывала разные истории. Она учила меня читать и писать. Она совсем не изменилась!
А потом мама умерла. Заснула и не проснулась. Мне было тогда десять лет.
Я не хочу рассказывать о том, что тогда пережила. Я стараюсь не вспоминать тех дней. Они слишком страшны. Я была почти безумна. Но прошло время, и я очнулась. Время -- странная штука. Она излечивает все. Кроме смерти, конечно.
Вот так я поселилась в замке. Вернее, меня поселили в замке. На этом настояла бабушка, и дядя вынужден был подчиниться. Неуважение к матери считается у нас тяжким преступлением, а он не хотел выглядеть преступником в глазах народа, хотя на самом деле презирал и своих подданных, и их обычаи. Дядя твердо знал, чего ему надо, и обычно рано или поздно добивался своего. Правда, не всегда... Но я опять пытаюсь опережать события.
Замок потряс меня. Я слышала от мамы, что он построен на развалинах жилища богов. Трудно в это не поверить. По крайней мере, я чувствовала себя там маленькой и жалкой. Меня подавляли огромные высокие залы, темные длинные коридоры. Я забилась в угол узкой комнатки, выделенной мне дядей (думаю, раньше она принадлежала кому-нибудь из слуг), я забилась в угол и не хотела никуда выходить. Такое состояние для меня не характерно, но мамина смерть вдруг выбила у меня почву из-под ног. Мне казалось, что я лишилась половины своей души.
А потом меня повели к бабушке. Не знаю, сколько времени я прожила в замке до того -- я была не в себе и не считала дней. По-настоящему жизнь в замке началась для меня после встречи с бабушкой и ни минутой раньше.
Бабушка сидела в большом кожаном кресле. Косые лучи заходящего солнца освещали ее лицо, еще совсем не старое, как я с удивлением обнаружила, и даже похожее чем-то неуловимым на лицо моей мамы. Толстая каштановая коса дважды обвивала голову. Ноги и нижняя половина туловища были прикрыты зеленым пледом. Я поняла, как ненавидит бабушка эти бесполезные, не желающие ее слушаться ноги, ненавидит их настолько, что не желает на них смотреть, хочет словно забыть о них, скрыть их существование. Я сказала:
-- Бабушка! Я сильная, а скоро буду еще сильнее. Я буду помогать нести тебя, если тебе захочется погулять.
Бабушка судорожно вздохнула, сделала быстрое движение рукой, и я подбежала совсем близко, уткнулась в теплое плечо.
-- Бедная девочка, -- шептала она, гладя меня по голове. -- Если б я могла хоть что-нибудь для тебя сделать! Но я совсем беспомощна, совсем. Я даже не смогла уберечь ЕЕ! Она умерла... а ты совсем на нее не похожа, девочка... ты и вправду маленькая богиня.
Бабушка слегка отстранила меня, чтобы внимательно оглядеть.
-- Ты у нас красавица. А глаза красные. Много плачешь или не спишь?
-- И плачу, и не сплю, -- с вызовом ответила я. -- Зачем вы сожгли маму?
-- Она умерла. Всем умершим Владыкам дается право уйти в огонь -- в память о богах.
Я упрямо покачала головой:
-- Если б ее не сожгли, она б, может, еще очнулась. А теперь от нее не осталось ничего.
-- Она не очнулась бы, -- мягко возразила бабушка. -- Она умерла, Райтэла.
-- Значит, и боги умерли, прежде чем их сожгли? -- поинтересовалась я, постепенно возвращаясь от полной безучастности к свойственной мне дотошности.
-- Не говори так! -- испугалась бабушка. -- Они ушли в огонь, чтобы вернуться потом иными.
-- Значит, и мама вернется? -- настаивала я.
-- Может быть.
Я задумалась над открывшейся приятной перспективой и, рассудив, сказала:
-- Я бы отдала за это свои волосы.
Бабушка вздрогнула, судорожно оглянулась по сторонам, хотя в комнате, разумеется, не было никого, кроме нас двоих. Я решила, что бабушка у меня странная, но хорошая, и потому мне, пожалуй, стоит дать ей некоторые пояснения.
-- Мама говорила мне, что обменяла свои волосы на меня. А я бы обменяла свои на нее. Это было бы справедливо. Я бы отрезала их хоть сейчас.
Не считайте, что я собиралась принести такую уж мелкую жертву. Волосы у нас вообще ценятся, а мои были светлые, длинные и любому доказывали, что я -- богиня.
Бабушка между тем смущенно откашлялась и тихо произнесла:
-- Понимаешь, Райтэла... Волосы отрезать нельзя. О тебе могут неправильно подумать.
-- Решить, что я шлюха? -- уточнила я.
Лицо бабушки вытянулось, а я спокойно прокомментировала:
-- Конечно, у меня нет мужа, но ведь у меня нет и ребенка, поэтому про меня не могут неправильно подумать. Маме отрезали волосы, когда я родилась, да?
Бабушка опустила голову, вздохнула и забормотала, обращаясь, кажется, не ко мне, а к своему зеленому пледу:
-- Твоя мама росла очень славной девочкой, такой славной... С ней не было хлопот. Она была послушная, тихая. Ласковая такая. Все было так хорошо, пока... -- она запнулась, словно бы выкинув несколько фраз, произнеся их про себя, молча, потом продолжила вслух:
-- Но и тут поначалу они ладила неплохо -- у твоей мамы был такой славный характер. С ней легко было ладить. Я виновата во многом, я виновата перед ней -- мертвый сын был мне дороже живой дочери, да еще эти ноги, -- бабушка говорила торопливо, глотая окончания слов, и смысл ее рассказа ускользал от меня, терялся, я лишь заражалась ее отчаяньем, меня тоже трясло, выворачивало наизнанку от горя и чувства вины.
-- Он позвал ее и сказал: "Ты выходишь замуж. Свадьба через неделю". Он не посоветовался даже со мной. Она стояла, скромная такая, тихая. Она никогда не спорила, и тут она не спорила, она ответила так спокойно: "Извини, Дирг, но я не могу выйти замуж. Я уже замужем". Он не мог поверить, хоть и знал, что она никогда не лжет. Еще бы -- его умные планы вдруг разрушены! -- бабушка довольно захихикала. -- И кем -- ею, которую он и в расчет не принимал! Ну, и разъярился же он! Как он искал по всей стране... его, -- бабушка вновь стала серьезной. -- А она сказала: "Ты бы спросил у меня, не пришлось бы людей по стране рассылать. Он не твой подданный. Он чужеземец, странник". Может, и соврала она раз в жизни, а? -- серо-карие глаза настойчиво уставились на меня. -- Как ты считаешь?
-- Нет, -- не задумываясь, возразила я.
-- Нет? Понимаешь, в подходящее время... ну, в общем, тогда и странников-то в замке не было. Был один бродяга-певец, но он был старик, совсем старик. А других не было.
-- Он скрывался, -- сообщила я. -- Вы его не видели. Он был почти бог.
Не знаю, откуда я это вдруг взяла. Наверное, меня оскорбила мысль, что мой отец -- бродяга и старик. Не знаю.
По крайней мере, бабушка явно приняла мои слова за чистую монету, задумалась, улыбнулась, успокоилась даже и снова стала тихой, какой мне показалась на первый взгляд, а не полубезумной, как примерещилось мне потом.
-- Иди, детка! Не забывай меня. А теперь иди.
Я вернулась к себе, несчастная словно бы еще больше, чем до этой странной встречи. Бабушка чем-то напомнила мне маму, живую маму, но в то же время была безнадежно, невообразимо другой, не ею, будто вместо мамы мне предлагали копию, куклу, надеясь, что я не замечу подмены, что мне все равно. Это было мерзко и оскорбительно! И в то же время робкая нежность к бабушке проснулась в моей груди, желание полюбить, защитить, утешить. Мама, наверное, любила свою маму? Мама, мама, где ты? Внизу, за стеной замка. Не на кладбище Владык, нет -- там, внизу, у леса. Холмик такой маленький, а под холмиком зола. Вот и все. Вот и все, что осталось от мамы. Но разве она не богиня? Разве она не вернется к нам потом иной? Но почему потом, а не сейчас? Может, она УЖЕ хочет вернуться? Хочет, но не может, пока я ей не помогу.
Я тихо прошмыгнула по длинным коридорам, стрелой пронеслась мимо домов горожан, уперлась в запертые ворота, топнула в возмущении ногой, пошла вдоль стены, отыскивая местечко поудобнее. Вот я лезу через стену, вот я на могиле, бросаюсь на землю, плачу...
В замке был переполох, нашли меня не сразу. Даже смешно -- не могли догадаться, где я, пока кухарка Трина не сходила на могилу и не сообщила Диргу: "Маленькая богиня говорит с душой своей матери, Владыка, и я побоялась ей мешать". Ну, а уж Дирг-то, сами понимаете, не побоялся. Однако... вот удивительно это для него характерно: он настолько не умеет ощутить себя никем, кроме себя, настолько живет собой, что не смог догадаться, куда я убежала. Неграмотная Трина догадалась, а он нет, хоть и умный.
Та ночь стала для меня переломной. Не знаю, говорила ли со мной и впрямь душа моей мамы, но вместо обезумевшего от горя звереныша перед Владыкой Диргом уже стояла я, Райтэла, богиня, дочь мечты. И на его слова: "Если ты пойдешь туда еще хоть раз, будешь наказана по всей строгости", я ответила почти спокойно:
-- Тогда я сбегу в деревню и поселюсь там. Или в лес.
Я глянула в темные, глубокие дядины глаза, и вдруг мне почудилось, что я держу в руке маленькие такие весы, какие я видела однажды в лавке, но взвешиваю на них не вкусные приправы, а совсем другое: что выгоднее -- разрешить мерзкой девчонке свободно выходить за пределы замка или запретить, однако рискуя сильно потерять во мнении помешанного на ней простонародья. Весы дрогнули, качнулись, и Владыка улыбнулся:
-- Я не так жесток, чтобы запретить тебе бывать на могиле матери.
Я молча кивнула и ушла к себе. В этот момент дядя Дирг казался мне развернутым свитком, понятным и простым. Скажу заранее, что больше никогда не удавалось мне так откровенно читать в его душе, хотя, вроде бы, я становилась старше и умнее. Нет, больше никогда, но мне хватило и одного раза. Я знала теперь, кто мой дядя -- обычные маленькие весы.
Со следующего дня жизнь моя упорядочилась -- вернее, жизнь мою упорядочили. Я начала учиться. Как сейчас помню большую и светлую учебную комнату, так не похожую на мою каморку, полки со свитками и географическими картами, удобные столы и стулья. За одним из столов сидит Дарлану -- и от ненависти у меня перехватывает дыхание. Я давно не видела его или, может, видела, да не замечала. Он очень высокий и широкоплечий для своих тринадцати лет, и я снова чувствую себя жалкой козявкой, хотя и превосхожу ростом своих сверстников и сверстниц. "Я вырасту сильной и красивой, и никто не посмеет меня обидеть!" -- впервые после маминой смерти вспоминаю я старое заклинание. Я перевожу взгляд на следующий стол, за которым примостился черноволосый смуглый мальчик примерно моих лет. Он робко улыбается, и эта его робость как-то мгновенно придает мне уверенности. Я не хочу быть такой, как он, и я такой не буду! Я спокойно иду вперед и сажусь на стул.
-- Тебе здесь удобно? -- спрашивает немолодой мужчина, стоящий у окна.
-- Да. Спасибо.
-- Я Энтин, ваш учитель. Это Дарлану, будущий Владыка. А это Ридди, его товарищ. Они оба старше тебя, но Владыка Дирг полагает, что ты сумеешь учиться вместе с ними. Если тебе будет что-нибудь неясно, не стесняйся, задавай вопросы. Я здесь для того, чтобы на них отвечать.
Энтин мне понравился. Он вел себя просто и доброжелательно. Он не пытался меня обидеть, но в то же время и не причитал над моей несчастной судьбой, как некоторые из слуг. Поговорив со мною несколько минут, он сразу начал урок, и я на время даже забыла о том, что мама ушла в огонь, так интересно он рассказывал. Я, конечно, и раньше подозревала, что наша страна не единственная на свете, но почему-то не задумывалась над тем, как много кругом разных государств, и что у каждого свое название, свои обычаи, свой Владыка.
Учиться я любила всегда. У меня с детства хорошая память, способность к логическому мышлению -- учение дается мне легко. Потом, мама обычно проводила со мной занятия словно между делом, в форме игры, и отношение к учебе как к приятной игре накрепко внедрилось в мое сознание. На каких смешных задачках мы изучали арифметику! А какие истории придумывали, чтобы я лучше освоила правописание! Энтин подходил к своему делу строже, суше, абстрактнее. Зато от одного его недлинного вроде рассказа все мои разрозненные знания вдруг нанизывались на единую прочную нить, объединялись. Он был великий мастер систематизации и обобщения. А может, дело в разнице полов? Женщина обучает так, а мужчина иначе?
Впрочем, я опять отвлеклась. Просто я часто вспоминаю Энтина. Он много мне дал, и я любила его. В своем заклинании я требовала для себя красоты и силы. Мое требование было выполнено с лихвой. Но если попутно я приобрела хоть какой-то ум -- кроме Энтина, тут некого благодарить. Ум в реестр своих требований я почему-то не включала. Хотя ценила его высоко. Вернее, я оценила его высоко, когда поняла, что он способен заменить силу. А поняла я это еще тогда, давным-давно, едва поселившись в замке.
Итак, Энтин начал учить меня вместе с Дарлану и Ридди. Думаю, дядя Дирг специально так устроил -- для того, чтобы я выглядела дурочкой, не способной к наукам. Только он ошибся. Конечно, самой мне вовек бы было не догнать мальчишек, которые и занимаются не первый год, да и, что ни говори, старше и оттого умнее. Однако Энтин ненавязчиво, незаметно строил уроки так, что я не ощущала пробелов в своих знаниях. Точнее, ощущала, но могла восполнить. Наверное, он кратко повторял кое-что из того, что уже объяснял раньше, -- ради меня повторял, однако казалось, что ради всех троих. Впрочем, Дарлану, как я убедилась, можно было и сто раз рассказывать одно и то же без риска быть в этом уличенным. Не то, чтобы Дарлану был глупым... просто он и без учения считал себя умным... или вообще плевал и на знания, и на ум. Он был будущим Владыкой -- и, значит, был совершенен в собственных глазах.
Впрочем, я опять отвлеклась. У меня с детства такая привычка -- рассуждать про себя о характере какого-нибудь человека. Как начну -- и трудно остановиться. Хотя, подозреваю, немало я чуши напорола. Немало чуши -- однако немало и правды.
Уроки пролетели незаметно. Я сидела тихо-тихо, стесняясь ничтожности собственных знаний и упиваясь каждым словом мудрого Энтина. Дарлану и Ридди иной раз отвечали на вопросы учителя -- Дарлану бойко, но не всегда верно, а Ридди почти шепотом, поминутно сбиваясь и замолкая. Под конец Энтин обратился и ко мне -- проверить, запомнила ли я то, о чем он в тот день говорил. Сердце мое забилось сильно и часто, кровь прихлынула к голове, я безумно боялась опозориться, показаться такой же, как эти двое, да что там, худшей, чем они. Я встала, глянула учителю в глаза -- и четко, ясно повторила все, что требовалось. Энтин молча кивнул, он даже не похвалил меня -- но мне и не нужно было похвалы, не нужно слов. Я вдруг впервые почувствовала, что меня ценят не за то, что я -- богиня, а за то, какая я, то есть не за что-то несомненно и навсегда мне присущее, а за нечто другое, зависящее от моей воли, от моих усилий. Я могу постараться -- и заслужить еще большую симпатию, а могу распуститься и ее потерять. Словно тонкая ниточка протянулась между мной и Энтиным, и в моей власти порвать ее навсегда или укрепить. Я радовалась этому потрясающему открытию, а учитель между тем попрощался и вышел. Мы остались втроем -- я, Дарлану и Ридди. Наверное, мне не стоило мешкать -- надо было сразу бежать за Энтином. Но я не побежала.
Впрочем, Дарлану на меня даже не смотрел. Я для него не существовала. Тем не менее я почувствовала, что вся последующая сцена была разыграна для меня.
-- Ну, Ридди, объясняй. Почему ты сегодня не вел себя, как надо?
Ридди понуро молчал.
-- Ты же понимал, -- Дарлану постепенно распалялся, теряя холодный иронический тон, -- понимал, что я не смогу ответить урок. Ты должен был сделать все, чтобы меня не спросили. Все! А ты что делал?
-- Я пытался, -- пробормотал Ридди, -- но я... но он...
Нечто вроде брезгливости царапнуло мне душу. Большой парень, а ведет себя, как полудохлая курица, иного названия не подберешь!
-- Ты, надеюсь, понимаешь, -- мой брат стал почти ласков, -- ЧТО тебе полагается за то, что ты... в общем, за НЕПОВИНОВЕНИЕ?
Последнее слово Дарлану произнес по слогам и с явным удовольствием. Потом он подошел к Ридди ближе и спокойно ударил его в низ живота. В этот момент словно что-то взорвалось у меня внутри. Я схватила будущего Владыку за руку и изо всех сил рванула к себе.
Он с удивлением обернулся.
-- Интересно, кто это? Дочь бродяги и шлюхи?
-- Богиня, -- возразила я, стараясь, чтобы мой голос не выдавал кипения моей души. -- И я запрещаю тебе его трогать.
-- Вот как? Ох, напугала! Да я тебя...
Он потянулся ко мне, высокий, сильный, взрослый -- и вдруг заорал, как ужаленный. Безгласный Ридди укусил его в плечо.
Трудно сказать, кто был более этим потрясен -- Дарлану или сам Ридди. Они в изумлении смотрели друг на друга, а я на них.
-- Ты... ополоумел, что ли? -- с надеждой спросил Дарлану.
-- Она богиня, -- тихо и упрямо ответил Ридди. -- Ее трогать нельзя.
-- Вот еще! -- презрительно выпятил нижнюю губу мой брат. -- Была охота!
Он круто повернулся на каблуках и вышел.
Не то, чтобы я чувствовала себя победительницей, но поле битвы осталось за нами, а это что-то да значит! Я села за парту, Ридди последовал моему примеру.
-- И что, часто он руки распускает? -- поинтересовалась я, считая необходимым что-нибудь сказать.
-- Всегда. Ну, когда недоволен.
-- Больше не будет.
-- Да уж! -- не поверил Ридди. -- С тобой, может, и не будет -- ты богиня. А я кто? Живу тут из милости. Да он и старше меня почти на год.
-- Ничего себе! Я считала, что ты, как я, а тебе уже двенадцать? Когда мне будет двенадцать, никому даже и в голову не придет меня тронуть, это точно. А почему ты из милости?
-- Мои родители -- заговорщики. Были. Их казнили, а меня оставили во дворце. Я тогда совсем маленький был, ничего не помню.
-- Казнили? -- с ужасом повторила я. -- Что ж они такое сделали?
-- Покушались на власть Владык. И богов.
Я задумалась. Владыка -- это дядя Дирг. А единственная богиня -- это я. Но на меня родители Ридди явно не покушались. Меня тогда небось и на свете не было. Я размышляла о странностях подобной ситуации, пока не услышала прерывающийся голос Ридди:
-- Райтэла, я прошу тебя... давай дружить.
Мысли мои сразу же перешли в новое русло. С одной стороны, Ридди хороший и явно нуждается в моей защите, а с другой... Я подперла рукой щеку и с присущей мне в те годы откровенностью объяснила:
-- Я вроде не возражаю. Но я боюсь, вдруг ты трус. Понимаешь? Тогда как мне с тобой дружить?
Ридди покраснел, потом побледнел, и я поспешно добавила:
-- А может, и не трус. Ты ж его все-таки укусил.
-- Мне кажется, -- заикаясь, пробормотал Ридди, -- что с тобой... ну, с тобой мне ничего не будет страшно... я был трус, но с тобой...
Он запнулся.
-- Вот что! -- сказала я, вставая. -- Легче всего взять да проверить. Чего впустую болтать! Идем.
Мы вышли из комнаты, потом из дворца, потом, приведя в некоторый трепет Ридди, покинули замковые стены. Я знала, куда нам надо -- к расщелине. Невдалеке от замка были горы, невысокие такие, нестрашные -- я давно уже облазила их вдоль и поперек. В горах была расщелина. Я б не назвала ее особо широкой, но из девчонок решалась через нее прыгать одна я. А из мальчишек тоже не все. Вот к ней-то я и привела Ридди.
Он стоял на краю и с ужасом смотрел в темную глубину.
-- Прыгай! -- велела я. Простите! Мне было тогда десять лет. Простите!
-- Если не прыгнешь, то, сам понимаешь, куда ты мне такой!
Он кивнул серьезно и страстно. У него было лицо человека, собравшегося умереть. Ноги его тряслись -- с такими ногами далеко не прыгнешь. И тем не менее он сейчас явно прыгнет. Только допрыгнет ли?
У меня засосало под ложечкой. Я почувствовала, что делаю что-то не так. Решение пришло мгновенно.
-- Дай руку!
Мы крепко взялись за руки, разбежались, взлетели, приземлились.
-- Понравилось? -- спросила я.
Ридди молча кивнул, сияя глазами.
-- Ну вот. И теперь я знаю, что ты не трус. Впрочем, я и не сомневалась.
Так я подружилась с Ридди.
Жизнь моя потихоньку вошла в новое русло. Много времени отнимали занятия -- но они доставляли мне большое удовольствие, и я радовалась им. Потом мы с Ридди отправлялись гулять или развлекались как-нибудь иначе. Вечерами я обычно навещала бабушку.
Честно говоря, эти посещения давались мне с трудом. Не то, чтобы я бабушку не любила -- нет, конечно, нет. Но я слишком любила маму, чтобы меня не терзало сходство между ними -- терзало так, что в некоторые мгновения, когда бабушка вела себя особенно... жалко, мне хотелось причинить самой себе боль. Мама никогда не бывала жалкой! Однако я заставляла себя относиться к бабушке снисходительно -- она казалась одинокой и несчастной. Ее считали сумасшедшей. Об этом не судачили вслух, но это подразумевалось. И почтительнейший сын Дирг обращался с ней так, что только укреплял подобное мнение. Впрочем, бабушка действительно была не совсем нормальна, тут уж ничего не поделаешь. Она жила своей, внутренней жизнью, почти не откликаясь на события мира внешнего. Она могла не обращать на меня внимания, когда я заходила. Она могла говорить странные вещи. Но она любила меня, и она меня защищала. Впрочем, как выяснилось, не только она.
Я с самого начала житья в замке удивлялась, что брат меня не бьет -- даже не пытается. Я ощущала его ненависть, как неудержимую лавину, готовую все смести на своем пути, -- но он удерживал эту лавину. Он оскорблял меня, устраивал каверзы -- однако не осмеливался и пальцем тронуть. Почему?
Вскоре я услышала ответ на свой вопрос -- правда, не от брата, а от дяди. Точнее говоря, не услышала, а подслушала. Вы не подумайте, не нарочно -- богине не годится подслушивать. Так получилось.
Я бродила по подземелью замка. Подземелье показал мне Ридди. Оно было его святыней, его величайшей тайной -- и тем первым даром, который он, не колеблясь, положил к моим ногам -- после дара безграничного доверия, разумеется. Как сейчас помню прерываемый волнением голос:
-- Ты знаешь, что замок построен на месте дворца богов?
-- Да.
-- А ты знаешь, что внизу, под землей, сохранились остатки... ну, ты понимаешь?
Я поняла, я поняла сразу:
-- А как туда пройти?
-- Туда никто почти не ходит, но я нашел один лаз. Я... -- Ридди умолк было, опустив глаза, потом твердо продолжил:
-- Я прятался там от Дарлану. Чтобы он меня не бил.
Я осознала смелость подобного признания в трусости и одобрительно улыбнулась, а Ридди, просияв, скороговоркой добавил:
-- Ты туда хочешь, да?
Конечно, я хотела. В свои-то апартаменты!
Мы долго шли по коридору, пока не оказались в комнате, заставленной какими-то ведрами, швабрами и прочими принадлежностями для уборки. Там-то, в углу, и обнаружился лаз в подземелье.
Поначалу оно не оправдало моих надежд. Я ожидала чего-то удивительного, волшебного, а видела обычный подвал. Но Ридди двигался вперед, тихо повторяя: "Сейчас, сейчас", и в мерцающем свете свечи на лице его мерцала улыбка великого, с трудом сдерживаемого счастья.
-- Смотри! -- и он открыл одну из дверей.
Я заглянула в комнату -- и ахнула. Три стены были покрыты рисунками. Это не удивительно для нашей страны, мы ведь многие традиции переняли от богов -- но разве наши росписи идут хоть в малейшее сравнение! Блеклыми казались наши краски после того, что я увидела здесь. "Наверное, -- мелькнуло у меня в голове, -- жизнь богов так же отличалась от нашей, как яркость красок". Конечно, кое-где штукатурка осыпалась или потрескалась, но и в таком, искаженном виде рисунки потрясли меня.
Далеко не сразу я опомнилась настолько, чтобы всерьез подумать о том, что на них изображено.
На левой стене были нарисованы три бога и одна богиня. К сожалению, лицо богини оказалось сильно попорчено, и мне не удалось угадать его черты. Первый бог сидел на камне и держал в руке странную штуку, что-то вроде двух соединенных вверху палочек. Нижние концы этих палочек, расходясь, упирались в землю. Возможно, он рисовал ими -- по крайней мере, внимательно на них смотрел.
Второй бог, опирающийся правой рукой о плечо первого, стоял, глядя в сияющее звездами небо. В левой руке он держал довольно большую трубу, один конец которой был шире другого.
Третий бог, честно говоря, удивил меня сильнее, чем два других, хотя у него единственного на ладонях находилось нечто вполне обычное -- на левой ладони крапчатое яичко, а на правой -- только что вылупившийся птенец. Третий бог улыбался.
Богиня, четвертая в этой группе, сидела на невысокой скамеечке. У ног ее горел костер, совсем маленький, крошечный. На костре в прозрачном сосуде кипела синяя жидкость, а в руках богини была, кажется, чаша -- трудно разобрать, потому что именно тут проходила трещина, портившая изображение.
Картина на правой стене выглядела гораздо понятнее. Я решила, что один из богов высекает из камня скульптуру, другой что-то сочиняет и записывает, первая богиня играет на лире, а вторая рисует.
Но все померкло для меня по сравнению с тем, что я видела прямо перед собой. А там стояла богиня. Одна. Она стояла совершенно свободно -- и в то же время очень прямо, с гордо вскинутой головой. Эта поза являлась для нее самой естественной, самой удобной. На богине было прозрачное одеяние почти до пят, обрисовывавшее и большую высокую грудь, и сильные длинные ноги. Волосы богини, чуть светящиеся серебряным светом, спускались до колен. Серые продолговатые глаза смотрели строго и серьезно, а полные яркие губы чуть-чуть улыбались. Очаровали меня и брови, каких я не представляла себе до сих пор, -- не дугами, не прямыми стрелами, а с изломом, широкие и уходящие вверх от переносицы -- и вдруг резко идущие вниз, к вискам, превращаясь в тоненькую ровную линию.
Я села на пол. Ноги меня не держали. Потом, навещая богиню очень часто, я уже могла смотреть на нее более-менее спокойно, любоваться ею более-менее отстраненно, но в тот, первый день я просто обезумела. Я не сводила с нее глаз, и сердце мое стучало сильно-сильно. То было состояние опьянения, сумасшествия, сна...
Сколько раз я еще приходила в эту комнату? Я приходила туда, когда мне было грустно -- утешиться, когда было весело -- поделиться радостью. Богиня годилась и для того, и для другого. Ее глаза казались грустными, а губы улыбались. Почему? Многое бы я отдала, чтобы узнать ответ...
Впрочем, я, как всегда, отвлеклась. Я ведь хотела рассказать про разговор Дарлану с Диргом, вот про что. А вспомнила о своей богине. Именно к ней я спускалась в подземелье. Я любовалась ею и не сразу услышала голоса.
-- Я ее ненавижу!
-- Твое право.
Брат говорил, кипя от избытка чувств, а дядя -- холодно и равнодушно.
-- Хоть она и сильная, но уж не сильнее меня! Я б ее так отдубасил -- вовек забыла бы свои сказки!
-- Ты -- будущий Владыка, Дарлану. Ты не имеешь права поддаваться порывам.
-- Наоборот! Я могу делать все, что хочу!
Наступила короткая пауза, во время которой я ясно поняла, что подслушиваю. Это меня огорчило. Богини не подслушивают! Но что мне оставалось делать? Выйти в коридор и открыть свою сокровенную тайну, отдать ее дяде и брату? Ни за что! Заткнуть уши? Я попробовала, но звуки все равно доносились, хоть и были несколько глуше.
-- Ты, наверное, считаешь, Дарлану, -- дядя Дирг заговорил мягко и задумчиво, -- что хороший Владыка -- это тот, кто силой усмиряет своих подданных. Но это не так. Надо УМЕТЬ их усмирять -- несомненно. Но Владыка, который доводит до НЕОБХОДИМОСТИ усмирения, не слишком-то мудр. Я до сих пор пожинаю плоды давнего мятежа, хотя с легкостью подавил его. Я до сих пор вынужден доказывать народу, что я -- Владыка, данный ему богами, что кровь богов жива еще во мне.
-- Ты имеешь в виду... -- начал было Дарлану, но Дирг перебил его:
-- И это тоже, но в основном другое. Тот, на чью власть кто-то может покуситься, уже не бог. А если ты не бог, то почему бы не покуситься на твою власть? Такой вот порочный круг. Все находится в шатком, неустойчивом равновесии. У народа есть свое представление о том, как ведут себя боги, оно складывалось веками и не умрет в один день. Боги милосердны. Ты можешь поступать так, как тебе хочется -- но народ должен знать, что ты милосерден, и это укрепит твою власть больше, чем любая жестокость.
-- Но ты же не возражаешь, когда я луплю других девчонок, если они меня раздражают. Почему же она...
-- Потому что народ считает ее богиней, -- прервал своего сына дядя. -- Если ты сорвешь зло на другой девчонке, этим заинтересуется разве что ее мать, да и то побоится раздувать скандал. А любое зло, причиненное "их богине", -- в этих словах было столько презрения, что меня передернуло, -- "их богине" -- будет обсуждаться всеми. Стоит ли она того, чтобы рисковать ради нее своим спокойствием? В конце концов, если ты действительно так ее ненавидишь... В общем, не волнуйся. Пока что ее присутствие во дворце нам выгодно, а потом... потом настанет момент, когда я получу от нее еще больше выгод. Она принесет нам пользу против своей воли, можешь не сомневаться. И я позабочусь о том, чтобы ей не пришлось быть счастливой -- раз тебе этого хочется.
Дядя Дирг тихо и ласково засмеялся, холодность его исчезла. Он любил сына.
Я не выходила из своего убежища довольно долго после того, как смолкли голоса. Мне было тошно. Не то, чтобы я узнала нечто новое -- нет, пожалуй. Но впервые мои интуитивные представления о поведении ближайших родственников оказались сформулированными четко и ясно. Сомнений уже не оставалось -- брат меня ненавидел, а дядя намеревался против моей воли использовать в своей игре, и если они не делали мне какой-нибудь гадости, то исключительно потому, что гадость эта была слишком уж им невыгодна.
Однако я не стала предаваться отчаянью. Я повторила: "Я вырасту сильная и красивая, и никто не посмеет меня обидеть", взглянула еще раз на богиню -- и пошла учить уроки. Я была ребенком, и мир рассказов Энтина подчас являлся для меня большей реальностью, чем то, что происходило на самом деле. Но иногда обе реальности переплетались.
Я хорошо помню то занятие -- одно из первых, посвященных языку богов. Язык богов я начала изучать на второй год пребывания в замке. Кое-что я знала и так: райт -- дочь, дарл -- сын. Ану -- боги, эла -- мечта.
-- А что означает слово дирг? -- во внезапном озарении спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее и небрежней.
И столь же небрежно и столь же спокойно, да что там, в тысячу раз небрежней и спокойней, будто между делом, Энтин ответил:
-- Дирг означает -- идущий следом.
И продолжил урок, ничем не выделяя меня среди учеников, а я вдруг почувствовала, что тем не менее все, что он делает и будет делать потом -- для меня, мне. Я не удивилась -- конечно, приятнее учить богиню, чем глупых мальчишек. Но я была рада.
После уроков я устроила Ридди допрос.
-- Послушай, Ридди, а почему дядю Дирга зовут Диргом?
Ридди хотел засмеяться, но в последний момент постеснялся и ответил серьезно:
-- А что? Так его назвали.
-- Идущий следом, -- изобличила я. -- У него был старший брат?
Ридди задумался, пожал плечами:
-- Кто его знает! Со мной о таком не говорят. Но я часто удивлялся... ну, из-за родителей моих. Как это можно -- устроить заговор против Владыки? Может, у него действительно был старший брат и они враждовали, понимаешь?
-- Ага, и твои родители были за брата. Очень похоже. Но не мешало бы выяснить точнее.
Следующей на очереди для допроса у меня была кухарка Трина, но она только заахала и велела мне не говорить вслух таких вещей -- это она-то, никогда ни в чем мне не прекословящая! Однако я не почувствовала себя обескураженной. Я заявилась к бабушке.
Бабушка в тот вечер как раз находилась в том странном настроении, когда не обращала внимания на окружающих и тихо бормотала что-то себе под нос. Я подошла совсем близко и без обиняков спросила:
-- Бабушка, а у тебя что, был старший сын?
Если б я специально искала средство привлечь к себе внимание, я б, наверное, не смогла выбрать лучше. Бабушка вздрогнула, и ее неподвижные глаза уставились прямо в мои. Лицо ее постепенно заливала краска.
Я спокойно ждала ответа, хоть и не очень-то надеялась его получить -- по крайней мере, во внятной форме. Я к тому времени уже хорошо знала бабушку.
А бабушка произнесла:
-- Он был сыном богов... он был последним сыном богов... он был любимым сыном богов...
-- И он умер? -- я невольно понизила голос, мне стало грустно, и почему-то до боли четко вспомнилась мама, веселая и молодая, она представилась мне совсем девчонкой, почти как я сейчас.
Однако бабушка продолжала полубезумную страстную речь:
-- Дирг не похож на него, никогда не был похож! Какой из него бог? А он был богом, могущественным, умным, благородным! Я могла спокойно умереть, пока он жив. Разве я не умерла бы ради него? Ради него, вместо него!
В безотчетном порыве я погладила бабушку по руке. Она смолкла на минуту, испуганно огляделась по сторонам и зашептала растерянно:
-- Но я не уверена, что он сделал это нарочно. С Диргом никогда ни в чем нельзя быть уверенной. Он все таит в себе. А Дарлану был не такой. Он был, как солнечный свет. Все понимали, что он бросится в шторм спасать брата сам -- не пошлет никого, сам, сам. И Дирг понимал это, знал заранее.
Я встрепенулась:
-- Дирга застал в море шторм? Брат спас его, а сам погиб?
-- Нет, -- холодно возразила бабушка, -- Дирга не застал в море шторм. Дирг переждал шторм на берегу. Он еще до шторма вышел на берег и заснул. Его искали много часов, а он спал. А когда проснулся, все уже было кончено. Дарлану погиб.
Сердце мое бешено колотилось, и стук его отдавался в висках. Я представила себе, как Дирг методически готовит ловушки брату -- одну, другую, третью, обдуманные ловушки, быть может, не вполне надежные, зато не бросающие тень на того, кто их подстроил. А Дарлану шел по жизни открыто, свободно, не ожидая и не боясь нападения из-за угла. Дирг не такой. Но зато ему никогда не быть счастливым. Никогда, никогда, никогда!
Бабушка улыбнулась одними губами, и я поняла, что последние несколько фраз я произнесла вслух. Были ли они пророческими? Не знаю. А что такое счастье?
То, о чем я услышала в тот день, не изменило моего мнения о дяде. Иногда мне кажется, что давным-давно, когда я впервые ощутила себя на его месте, когда взвешивала от его лица ситуацию на невидимых весах, я узнала о нем все -- и никакое новое сообщение не могло ничего прибавить. Но я не ненавидела дядю. Скорее он вызывал у меня жалость. Взвешивать вместо того, чтобы жить, -- тяжелое наказание.
Даже к Дарлану не испытывала я уже прежних чувств. Случайно подслушанный разговор объяснил мне причину, по которой брат не был открыто жесток ко мне. Он не мог вести себя так, как хотел, -- ему не разрешали. Я слишком высоко ценила свободу, чтобы не сочувствовать любому, ее потерявшему. А свобода -- это возможность вести себя честно, разве не так? И хватит пока об этом!
Когда мне исполнилось двенадцать, я осуществила свою давнюю мечту -- приобрела коня. Причем удивительным образом! Я всегда заглядывалась на дворцовых лошадей, но просить одну из них у дяди не хотела, хоть и не сомневалась, что он не откажет. Я боялась оказаться хоть чем-то ему обязанной. Однако про Гора нельзя сказать, что мне его подарили.
Гора привезли из-за моря. Он был белый и легкий, как облако. Он был больше похож на сон, чем на живого коня. И я полюбила его с первого взгляда. Я стояла у окна и смотрела, как его ведут через двор в конюшню, а он шел, не касаясь копытами земли, свысока поглядывая на людей карими царственными глазами.
Я отвернулась и села на кровать. У меня появилось искушение броситься к дяде и умолять его подарить мне Гора -- или хотя бы позволить ухаживать за ним. Искушение требовалось побороть -- и я, разумеется, поборола. За недостойные богини мысли меня требовалось наказать -- и я решила неделю обходиться без сладкого. Это было не самое строгое из придуманных мною наказаний, но и проступок был не так ужасен -- я ведь быстро подавила мимолетную глупую мысль. Мысль подавила, однако тоска осталась в душе.
Я разыскала Ридди и рассказала ему обо всем. Поделиться с Ридди тоже было своеобразным наказанием -- я ведь не любила признаваться в слабостях. Не любила, но считала своим долгом. Только таким путем можно прийти к совершенству -- полагала я. Простите меня! Мне было двенадцать лет.
Конечно, Ридди меня не осудил. Он не видел Гора, но моим словам верил подчас больше, чем собственным глазам, -- и прошептал, заикаясь от волненья, что конь этот создан для меня, для богини. В глубине души я была с ним согласна. И главное, согласна с ним оказалась судьба.
Удивленные громкими криками за стеной, мы прервали беседу и вышли во двор. Там царило смятение. Широким кругом люди обступили конюшню, но близко не подходил никто. А из конюшни доносились громовые удары.
-- Он безумен! Его надо убить! -- словно ветер по вершинам деревьев, пронеслись по толпе слова. Я резко выкрикнула:
-- Нет! -- а потом тихо добавила:
-- Я не позволю. Он не безумен.
-- Он сейчас разнесет конюшню, маленькая богиня, -- почтительно возразил мне конюх.
Да, было похоже на то. Но я вспомнила Гора -- и от одной мысли о том, что его могут убить, у меня застучало в висках, закружилась голова, и мир исчез, переменился. Я вдруг почувствовала себя свободной, легкой, сильной. Мне захотелось побежать, весело, неудержимо, быстро -- но вокруг меня сомкнулись стены, все теснее, уже, даже небо надвигалось, грозя придавить, стало нечем дышать, а стены все сближались, замуровывая меня навсегда, -- и я бросилась на них с криком ужаса и упала.
Когда я открыла глаза, мир был прежним. Надо мной склонились испуганные лица. Ридди плакал, не таясь. Но зато я понимала теперь Гора.
Я встала и пошла к конюшне.
-- Не надо! -- жалобно попросил Ридди, однако только протянул ко мне руку, не решаясь всерьез задержать меня.
Я распахнула двери и позвала:
-- Гор! Гор!
Трудно сказать, откуда я взяла это имя. Просто я знала, что коня зовут Гор.
Все ринулись в разные стороны, один Ридди, как зачарованный, стоял на месте. Он стоял и смотрел, как Гор выбегает из конюшни, как глядит вокруг, словно не веря своему счастью, своей свободе, как поднимает голову к небу и радостно, спокойно ржет.
Я погладила Гора за ушами, подозвала Ридди:
-- Иди сюда! Он не страшный. Просто боится замкнутого пространства.
Ридди приблизился к нам и тихонько тронул коня, потом засмеялся. Я засмеялась тоже. Вот так я получила Гора.
Мы с Ридди сами построили ему навес на случай дождя -- без стен, разумеется. Однако в основном Гор гулял на свободе. Он любил свободу не меньше, чем я, хотя и понимал ее несколько иначе. Но на мой зов он прибегал всегда.
Теперь мои прогулки стали еще более дальними. Я и пешком-то могла пройти за день не меньше самого сильного мужчины, а на коне успевала доехать аж до города богов и потом вернуться. Город богов был заброшен и разрушен, он считался опасным местом, но я ж не имела права бояться хоть чего-то, связанного с богами, -- ведь я сама была богиня!
Впрочем, город богов наводил на меня тоску. Он был безнадежно мертв. А вот картина в подземелье казалась мне живой, и я часто любовалась ею. Живыми мне казались и свитки, хранящиеся -- вернее, спрятанные -- там. Я искала в них ответа на один вопрос: почему я такая, какая есть? Я остро и болезненно ощущала свое отличие от окружающих. Не без гордости, конечно, -- но болезненно и остро. Мне чудилось, что меня никто не понимает, не может понять -- даже Ридди. Он восхищается мною -- но не понимает. И я вроде бы делюсь с ним своими чувствами, мыслями, однако это не приносит мне облегчения, я не перекладываю на него часть тяготящего меня груза моей души, наоборот, словно бы несу ответственность еще и за его душу, да и не только за его, за души всех, кого неожиданно, и часто против моей воли, ощущаю собою -- Гора, Дирга, моря, чайки -- всех, всех!
Иногда мне чудилось, будто душа моя так переполнена, что раздавит меня, взорвет. Мне хотелось найти кого-то, на меня похожего, от этого стало бы легче. Ни картины, ни свитки не заменят людей. И ни картины, ни свитки не ответили мне, чувствовали ли и боги то же самое, несу ли я на себе печать божественного происхождения или личное, только мне предназначенное проклятие? Я часто думала о том, КАК жила бы, если бы, кроме меня, вокруг были другие боги, существа моей природы. И мне чудилось, что я была бы счастлива и проклятие обернулось бы благословением. Впрочем, я и теперь считала его проклятием лишь в особо тягостные минуты бесконечного, безграничного одиночества, когда мне хотелось сбросить божественность и влиться в толпу, стать такой, как все, смеяться, когда вокруг смеются, и плакать, когда плачут, забыть внешнюю невозмутимость богини. Но я быстро подавляла свою слабость и наказывала себя за нее. Слабость проходила, однако боль оставалась -- куда ж ей деваться? Впрочем, возможно, я была счастлива этой болью и жила ею.
Не удивлюсь, если вы ничего не поняли в моем странном излиянии. Я и сама не вполне понимала. Мне удавалось выглядеть спокойной и уравновешенной, а что там внутри, наверное, не описать? Я лучше расскажу о другом. Я расскажу о тайне Дирга.
Нередко, притаившись в подземелье, я слышала его шаги. Я пугалась их, потому что хотела остаться незамеченной, и собственный испуг раздражал меня и смущал. Настолько, что я даже не сразу заинтересовалась: а что дяде-то надо в подземелье? Вернее, дяде и брату. Они бывали там оба.
Наконец, я задумалась-таки и решила их выследить. Конечно, странно, что я, столь упорно не желающая в свое время подслушивать дядю, теперь без малейших колебаний собралась подглядывать за ним. Но тогда, представьте себе, мне подобная аналогия и в голову не приходила. Одно дело -- подслушивать, что, разумеется, богине не пристало, а другое -- разгадать тайну. Боги должны знать все тайны, разве нет?
В общем, однажды вечером, услышав шаги, я оторвалась от созерцания прекрасных нездешних лиц, тихо глядящих на меня со стен, и осторожно покралась по коридорам, стараясь не терять из виду две столь обыденные, столь небожественные фигуры -- фигуры моих ближайших родичей. Впрочем, кое-что божественное в этих фигурах было: очень светлые волосы, хорошо заметные в полумраке.
Наконец, Дирг с Дарлану свернули в одну из комнат и закрыли за собой дверь. Дверь была толстая, и из-за нее не доносилось ни звука. Вышли дядя с братом часа через два, как мне показалось, уставшие, быть может, даже вспотевшие. Они проскользнули мимо меня, а я, немного подождав, вошла в покинутое ими помещение.
Комната как комната, самая обычная для этого подземелья. Когда-то в ней были окна, но сейчас они заделаны, поскольку дворец сильно ушел вниз и смысла в них уже нет. На стенах никаких рисунков, просто хорошо обработанный камень. Мебели немного -- пара табуретов, скамья, стол, шкаф -- все очень грубое, прочное и явно не древней выделки. В шкафу набор сосудов разной формы и разного размера, от маленького флакончика до того, что можно принять, например, за тазик. Одни сосуды пусты, в других жидкости или порошки. Да, еще на гвоздике полотенце, довольно мокрое. Странно!
Я огляделась повнимательней и заметила что-то вроде затычки в одной из стен. Я вынула эту затычку -- тоненькой струйкой потекла вода. Я поспешно вставила затычку обратно и села на табурет. Загадочная история! Что делали здесь дядя с братом? Единственный ответ, который пришел мне в голову, -- что они изготовляли какое-нибудь колдовское зелье. Или, например, яд. Я аж похолодела от подобной мысли -- хотя не представляла себе, кого мои родственнички собираются околдовать или отравить. Меня, что ли?
Нет, не сходится. Чтобы меня отравить, достаточно одной порции яда, а они бегают в подземелье чуть ни каждую неделю. Наверное, колдовство требует постоянного возобновления? Это уже более правдоподобно. Но в чем оно состоит и против кого направлено?
Любопытство мое было возбуждено. На занятиях я незаметно вглядывалась в Дарлану, но не могла прочесть на его лице никаких тайн. Лицо как лицо, Дарлану как Дарлану. На Энтина смотреть куда приятнее, хоть он и старый. Энтин умный, и он, скорее всего, сумел бы разрешить мою загадку. Спросить у него потихоньку? Ну уж, нет! Нечего втягивать его в неприятности. Свои проблемы надо решать самой.
Впрочем, я, разумеется, рассказала все Ридди. Я не считала это втягиванием его в неприятности. Я ему всегда все рассказывала и не представляла, что можно иначе. У нас не было друг от друга секретов. Ридди словно бы жил не своей, а моей жизнью, и порой мне казалось, что, не делись я с ним, он бы просто тихо умер, исчез. Он был моей тенью, моим отражением, что не мешало мне любить и ценить его. Наоборот -- я чувствовала за него ответственность, как мать за ребенка, хоть он и был на два года меня старше. Но я не о том. Я же начала про тайну Дирга.
Когда я в следующий раз застала дядю и брата в подземелье и они зашли в свое странное убежище, я приложила ухо к двери -- однако не услышала ничего, кроме журчания воды. После их ухода я снова исследовала комнату, но не обнаружила в ней никаких перемен. Одним словом, тупик. Спрятаться, что ли, в шкаф? Да они первым делом его откроют, когда полезут за склянками. А больше спрятаться негде. Комната почти пуста. Шкаф, стол, лавка. Окна забиты досками.
Меня осенила догадка. Я бросилась в соседний зал, оторвала доску от окна и начала руками рыть твердую землю. Нет, тут нужна лопата! А еще нужен Ридди.
Вдвоем мы за три дня создали симпатичный проход, кончающийся у окна заветной комнаты. В щелочку все было прекрасно видно. Остается только подкараулить добычу. Я примерно знаю, во сколько они обычно приходят.
Правда, я вдруг сообразила, что, даже увидев процесс приготовления зелья, мы вполне можем не догадаться, для чего и для кого оно предназначено, но эту мысль я постаралась отогнать. Можем не догадаться, а можем ведь и догадаться, правда?
Нам с Ридди понравилось сидеть, скрючившись, в уютной темной норе, тем более, сидели мы там не подолгу. Мы придумывали всякие таинственные истории и рассказывали друг другу. А на четвертый день ожидания в комнате появились Дирг и Дарлану.
Я замерла, уставившись в щель. Все-таки магическое слово -- "тайна". Сейчас откроется тайна, сейчас, сейчас! Дядя вытаскивает из шкафа флакон, высыпает из него в ванночку порошок, льет из пузырька прозрачную жидкость, хорошенько размешивает. Брат в это время набирает в тазик воды -- и, к моему безмерному удивлению, вдруг опускает туда голову, потом слегка вытирает голову полотенцем, потом садится на табурет. Дядя подходит и начинает аккуратно наносить клейкую массу на волосы сына, ближе к корням. Теперь Дарлану и Дирг меняются местами, и уже сын колдует над волосами отца.
-- Будь внимательней, -- тихо напоминает Дирг. -- В прошлый раз ты пропустил прядь, и у меня остались черные корни.
-- Никто не заметил, -- возражает Дарлану.
-- Не хватало еще, чтобы заметили. Не должно быть и тени подозрения.
-- Как я устал от всего этого! Как мне все это надоело! -- на лице брата я читаю настоящее, бездонное страдание.
-- А ты считаешь, Я не устал? -- дядя потер руками виски. -- У нас такая судьба, Дарлану. Быть может, твоему сыну будет легче. Он будет Дарлану, сын Дарлану, и ему простят темные волосы. А ты -- Дарлану, сын Дирга.
-- Никто об этом не задумывается.
-- Я делаю все, чтобы никто об этом не задумывался. Делай я чуть меньше -- и неизвестно еще, как повернулась бы жизнь. Я давно стараюсь не для себя. Я думаю о тебе, сын.
-- А мне, -- Дарлану глубоко вздохнул, -- а мне иногда так хочется сделать что-нибудь не то! Так хочется, что плюнул бы на все да и высказал, что я о них думаю!
-- Ты действительно считаешь, что этого не делаешь? -- дядя усмехнулся. -- Иногда я завидую тебе, сын.
Больше они не произнесли ни слова. Молча отсидели положенное время и тихо ушли.
Дверь едва успела захлопнуться за ними, а Ридди уже шептал, заикаясь:
-- Я чувствовал, чувствовал, что они совсем не боги! Совсем, совсем! Они обманщики!
Я кивнула, а он горячо продолжил:
-- Мы разоблачим их, разоблачим перед народом!
И вдруг сник, угас:
-- Почему ты молчишь, Райтэла? Я... я неправ?
-- Не знаю, -- неуверенно ответила я. -- Зачем?
-- Что... что зачем?
-- Разоблачать их, -- пояснила я и снова задумалась.
Честно говоря, меня не очень-то удивило то, что мои родственники оказались темноволосыми. Я и без того знала, что они не боги. Меня потрясло другое -- что они всю жизнь скрывали свой истинный облик. Не боги, но тем не менее Владыки -- и такое безмерное, безграничное унижение: каждую неделю крадучись пробираться в подземелье, красить волосы, а потом трястись от страха, опасаясь, что кто-нибудь заметит неровность или неестественность цвета. Унижение я считала самой страшной вещью на свете, я ощущала его болезненней, чем любую боль, -- настолько болезненно, что даже чужое унижение рикошетом ударяло всегда по мне. Я не рада была, что узнала тайну дяди. Эта тайна терзала меня, и презрение, которое не могло не возникнуть после ее разоблачения, почти заглушалось жалостью и, пожалуй, невольным восхищением -- восхищением выдержкой. Я уважала людей, умеющих что-то делать лучше других.
Я повернулась к Ридди, испуганно изучающему выражение моего лица:
-- А что будет, если мы все расскажем, как ты думаешь?
-- Ну... люди узнают, что они обманщики.
-- Те люди, которые нам поверят.
Ридди засмеялся:
-- Хотел бы я посмотреть на того, кто не поверит ТЕБЕ!
-- Страна состоит не только из замка и близлежащей деревни, -- возразила я. -- Впрочем, это даже и неважно. Пусть поверят. Что дальше?
-- Не знаю.
-- Прогонять их, что ли, с трона, а сажать кого-то другого? Так другие тоже не боги. Настоящая богиня только я, а я не умею управлять государством. А дядя Дирг умеет. И хорошо умеет. Настолько хорошо, что, я думаю, разоблачение не слишком сильно ему повредит. Понимаешь? Да, будут какие-то неприятности, но он устоит. Казнит мятежников, как когда-то, -- но устоит. Хотя бы потому, что его некем заменить.
Не знаю, кого я убеждала, -- Ридди или себя самое. Мне претила ложь. Я никогда не лгала, а сокрытие правды равносильно лжи, -- у меня уже не было иллюзий на сей счет. Но когда я представляла, как мы разоблачаем дядю и брата, все переворачивалось у меня внутри. Есть на свете вещи, которых не пожелаешь и злейшему врагу. В общем, мне трудно объяснить свои тогдашние чувства. Я не смогла объяснить их даже Ридди. Пыталась, но не смогла. Впрочем, он в этом и не нуждался. Он просто поверил. Раз я сказала, что надо молчать, значит, действительно надо. И мы молчали.
После раскрытия тайны я совсем перестала ненавидеть Дарлану. Ну, смешно ненавидеть мальчишку, который красит волосы! Да и он вроде бы начал относиться ко мне спокойнее. Так мне казалось. Казалось почти год. Казалось до той минуты, когда я увидела Гора, белым ковром распластавшегося под навесом. Он тяжело дышал и приветствовал меня лишь движением глаз. Он умирал.
Я бросилась к нему, обхватила руками. На меня навалилась безмерная тяжесть, во рту стало сухо и мерзко. Мне не хватало воздуха. Мир задрожал, как отражения на воде, расплылся и образовал вдруг другую картину: Дарлану быстро подходит к навесу и выливает что-то из флакончика прямо в кормушку с овсом. Я согнулась от боли, вскрикнула и упала, а когда пришла в себя, Гор уже был мертв.
Я встала и побрела к дворцу. Я не отдавала себе отчета в своих действиях. Я отыскала Дарлану и ударила его по щеке. Видимо, переживания не лишили меня сил, -- по крайней мере, он отлетел в угол комнаты и свалился там, как куль с зерном. Помню, я смотрела на него и думала, как несправедливо, мучительно несправедливо, что столь жалкое существо способно уничтожать других, куда более достойных. Помню, Дарлану все никак не мог подняться. А дальше в моей памяти провал.
Три дня я пролежала без сознания, но в конце концов, разумеется, очнулась. Очнулась и вернулась к обычной жизни. Что нам еще остается? Пока мы живы -- мы живем.
После смерти Гора я долго не испытывала вновь странного ощущения слияния с чем-то, находящимся вне меня. Я словно бы замкнулась от этого, подсознательно боясь опять почувствовать нестерпимую боль -- как в тот, последний раз. Зато когда дар вернулся ко мне, он вспыхнул с невиданной силой.
Слово "вспыхнул" тут более, чем уместно. В моей душе вдруг разгорелся огонь. Вернее, душа моя стала огнем.
Вначале я пыталась проигнорировать столь странное превращение -- но не тут-то было! Попробуй проигнорируй то, что представляет для тебя несомненную реальность, пусть другим и незаметную. В свои пятнадцать я понимала, что на реальность нельзя закрывать глаза -- наоборот, ее надо изучать, если хочешь торжествовать над нею.
Я начала прислушиваться к себе. Огонь... Ну, пусть огонь. Какой он? Жаркий. Ну, естественно, не холодный же! А еще какой? Как в камине? Нет, больше, гораздо больше.
Это уже было что-то. Итак, большой огонь. Пожар? Я задумалась. Нет, не пожар. Пожар свободен, а я скована. Пусть и огромным пространством, но скована, заключена в нем. Оно мешает мне, терзает меня. Если бы я вырвалась из него, я б, наверное, стала счастливой. Я расту, набираюсь сил, и мне тесно в каменной темнице.
В каменной темнице? Я вскочила и опрометью бросилась в подземелье. Привычно пахнуло сыростью, привычный мрак обступил со всех сторон. С чего я взяла, что подземелье горит, что за глупость! Можно подумать, кругом больше нет камней. Вон, целые горы за окном стоят.
При виде гор в душе моей что-то дрогнуло и словно улеглось. Я почувствовала умиротворение, правда, не полное, потому что все равно было тесно и хотелось свободы. А умиротворение я чувствовала, поскольку знала, что скоро ее получу. Очень скоро. Очень скоро силы, дремлющие во мне, найдут, наконец, выход.
Я пристально вгляделась в даль, но не заметила признаков пожара. Значит, остается одно -- огонь внутри горы. Старый Вулкан! Нет, этого не может быть! Он давно заснул, умер, на его склоне прилепился тихий городок. Уже тысячи лет, как Вулкан сохранял только имя от древнего своего ремесла. Неужели он воскрес?
"Да", -- четко отозвалось в моей душе. Я нашла то, с чем должна отождествить сейчас себя, причем впервые сделала это не стихийно, а осознанно, разумно. Но размышлять и удивляться некогда. Надо спасать людей. Неизвестно, сколько времени Вулкан еще будет ждать.
На Горе я б домчалась до городка в два счета -- но Гор мертв. Пожалуй, быстрее всего получится, если дядя пошлет своих гонцов. Я задумалась. Ведь тогда слава спасителя достанется ему, а не мне! Однако через минуту, обругав себя за недостойные богини мелочные мысли, я бежала в комнату Владыки.
-- Владыка Дирг! Скоро случится извержение Вулкана, -- без предисловий объяснила я.
-- Старого Вулкана? -- уточнил он.
-- Да. Надо предупредить жителей.
Дядя кивнул, глядя куда-то в бесконечность. Он, разумеется, поверил мне, а теперь взвешивал нечто на невидимых весах. Я ждала.
Наконец, он позвонил в колокольчик, потом быстро и толково отдал приказание вошедшему воину. Больше мне ничего не требовалось, и я вернулась к себе.
Я попробовала было лечь -- нет, невозможно! Я прошлась по комнате из угла в угол, словно искала и не находила выхода. Во мне закипали неведомые, гигантские силы, я была способна победить все на свете, вырасти до огромных размеров, стать владыкой мира. Для этого достаточно глубоко вздохнуть -- и вырваться из темницы. Сейчас, сейчас...
-- Нет! -- вслух сказала я себе. -- Терпи, терпи!
Терпеть становилось все невыносимее. Я сдавливала, сжимала распирающую меня силу, и она временно покорялась, но лишь для того, чтобы потом взорваться, сметая все преграды. Главное -- как можно дольше оттягивать этот момент.
Голова раскалывалась от боли, в висках гулко стучало, сердце билось, как птица в клетке. Не знаю, сколько так продолжалось. Я утратила чувство времени. Знаю только, что в какой-то миг я не выдержала, глубоко вздохнула... -- и стала неизмеримо, невообразимо счастливой. Свободной.
"Лава сжигает сейчас городок", -- подумала я, но эта мысль уже не могла меня затронуть. Она терялась, меркла перед ощущением счастья. Казалось, исполнились все мечты, лелеемые много-много лет -- да что там, столетий, тысячелетий! Лелеемые, выпестованные, непреодолимые, сладкие мечты -- они исполнились, свершились. Даже не так, нет! Словно меня мучили, пытали много тысячелетий, а теперь пытка наконец прекратилась. Свобода, свобода, свобода!
... Жителей городка удалось спасти -- успели в последний момент. Самое интересное, они как-то дружно решили, что обязаны этим мне -- богине, предсказывающей погоду. Конечно, они были правы, но ведь узнать правду ниоткуда не могли! Странная штука жизнь.
Я очень радовалась, что спасла людей, прямо-таки пела от счастья. В пять лет я избавила от гибели рыбаков, а теперь, в пятнадцать, горожан. Разве не замечательно?
Ридди был со мною совершенно согласен. Помню, мы гуляли с ним по опушке леса, и я пыталась разъяснить, что я чувствовала, когда была огненной лавой. Совершенно некстати вдруг пошел дождь, и я, бросив со смешком: "Как бы он меня не погасил", спряталась под дерево. Дождь ливанул с огромной силой, промочив нас до нитки, и прекратился. Выглянуло солнце.
Я побежала вперед по лужам. А что? Терять было уже нечего, все, что способно вымокнуть, вымокло. Каково же было мое изумление, когда я обнаружила, что Ридди вовсе не бежит за мною, а остался под деревом. Я обернулась, собираясь пошутить по этому поводу, -- но не решилась. Лицо Ридди показалось мне... странным? страдальческим? безумным? Я не успела найти определения, я просто сказала: "Что с тобой?" В тот же миг он ринулся ко мне, видимо, споткнулся, а может, сам упал на колени, схватился за меня руками -- случайно, чтобы удержаться, или нарочно? -- не знаю, но с какой-то отчаянной судорожностью он начал пить воду, стекающую с моих мокрых волос, ловить ее губами, захлебываться, задыхаться и снова ловить.
Я стояла, пораженная, потом немного пришла в себя, спросила неуверенно: "Ты заболел?" В тот момент Ридди вызывал у меня еще более сильную жалость, чем обычно.
Мои слова подняли его на ноги, заставили отступить.
-- Да, заболел, -- хрипло выдавил он. -- Извини.
В голове моей смутно зашевелились какие-то подозрения, но мне не хотелось давать им ходу. Я постаралась затолкать их в глубину, однако врожденная честность, а также привычка доводить все до логического конца не позволяли это сделать. Тогда я двинулась напролом:
-- Ты что... в меня влюблен?
Ридди молчал, насупившись и глядя в землю. Я решила не настаивать на ответе. На душе у меня стало тягостно. "Не дают побыть счастливой", -- раздраженно подумала я и, не заметив, добавила вслух:
-- Схожу-ка я к своей богине.
Тут Ридди поднял голову и с открытым неодобрением посоветовал:
-- Зачем? Посмотри лучше в зеркало.
И, повернувшись, побежал в глубину леса. А я отправилась домой. Мне требовалось одиночество, чтобы прийти в себя. Эпизод с Ридди произвел на меня гнетущее впечатление, начисто смыв радость последних дней.
Я нервно побродила по комнате и уже собралась было в подземелье, как вдруг вспомнила про совет своего друга -- или теперь он не другом должен называться? В общем, я посмотрела в зеркало. Зеркало мое не отличалось особо крупными размерами, но я могла разглядеть в нем, причесана я или нет, а ничего больше мне как-то не требовалось. Я с детства знала, что расту красавицей, так зачем тратить время на проверку этого бесспорного факта!
Однако на сей раз я изучала себя внимательно. Конечно, все затмевают волосы -- они как будто даже светятся странным серебристым светом. Очень белая кожа, но на щеках проступает румянец. Глаза серые и какие-то длинные, хоть и не узкие. Рот маленький, яркий, четко очерченный. Брови тоже четко очерченные, темно-коричневые, оригинальной формы -- с изломом, широкие и уходящие вверх от переносицы, а потом резко идущие вниз, к вискам, превращаясь в тоненькую ровную линию.
Я вздрогнула. Ведь это брови моей богини! Да, да, да! Ни у кого еще не было таких бровей! А остальное, остальное? И оно принадлежит ей! Как же я раньше не замечала?
Я попыталась рассмотреть в зеркале свою фигуру -- но безуспешно, оно отражало только ее части и не давало представления о целом. Тогда я без зеркала осмотрела себя -- и поняла, что пока я младше богини, но через несколько лет стану неотличима.
Я села на кровать, закрыла глаза. "Неужели я -- она, вернувшаяся из огня? -- думала я почти спокойно. -- Ничего другого не остается. Я -- это она. А она -- это я".
Несколько часов я провела в оцепененье, потом очнулась -- и, что бы вы думали, сделала? Мне было пятнадцать. Я бросила косой взгляд на свое платье и покраснела от стыда. Оно показалось мне нестерпимо детским, маленьким, старым. Мое тело, по-моему, едва в нем умещалось, мечтая вырваться на свободу.
Я бросилась к шкафу, начала перебирать немногочисленные наряды. Все не то, не то! Что за безобразие! Богиня должна быть достойно одета!
Идти с просьбой к дяде? Я поморщилась. Только этого не хватало! Любая женщина в деревне умеет шить -- что я, хуже?
Выяснилось, что не хуже. Еще не случалось, чтобы я бралась за что-нибудь и не справилась. Из двух старых платьев я создала нечто, вполне меня удовлетворившее, -- и легла спать со спокойной совестью.
Наутро я вошла в классную комнату, едва касаясь ногами земли. Впервые, наверное, я всем своим существом, мельчайшей его частицей ощущала собственную красоту -- красоту моей богини, самой прекрасной на свете. Ведь я -- это она.
Ридди порывисто вздохнул и быстро отвернулся. Дарлану хмыкнул было, но через миг сделал шаг вперед, впился в меня глазами, и лицо его выразило странную растерянность, чуть ли не обиду. Он стал похож на ребенка, брошенного в лесу. И я почувствовала, что наконец-то я сильнее, неизмеримо сильнее его, и, желая упрочить свою победу, я улыбнулась ему -- безудержно и почти нежно.
Потом, через много дней, каждый раз, когда любовь Дарлану била по мне куда страшнее его ненависти, я повторяла про себя: "Ты сама этого хотела. Ты виновата сама". Но в ту давнюю сладкую минуту я была глупой девчонкой и тщеславно упивалась торжеством. Да что там, грех мой исчисляется не минутами! Дарлану словно случайно стал часто возникать на моем пути, а я -- тоже словно случайно -- беседовала в эти моменты с Ридди так оживленно, смеялась так заразительно, поворачивалась так грациозно! Я была, как натянутая струна. Я наслаждалась местью.
Прошло почти две недели, когда мой брат наконец заговорил. Он ворвался ко мне в комнату, будто за ним гнались, и уперся спиной в дверь. Я изучала его внимательно и спокойно. Пожалуй, он был красив: высокий, широкоплечий, с белыми -- уж я-то знаю почему ! -- волосами. Красивый и почти взрослый парень. Ему уже восемнадцать -- в такую пору многих даже женят.
Я не собиралась прерывать молчание -- глупо облегчать ему задачу. Пусть выпутывается сам.
Он судорожно сжал кулаки и выдохнул отрывисто и резко:
-- Ты небось думаешь, что я втюрился в тебя?
Я подняла одну бровь и слегка пожала плечами -- не произнося ни слова. Это взбесило его, и он процедил сквозь зубы:
-- Если хочешь знать, я тебя сейчас еще больше ненавижу!
Я снова повела плечом, не снисходя до ответа. И тут Дарлану вцепился в меня и начал трясти, исступленно выкрикивая:
-- Я тебя ненавижу, ненавижу!
Я вырвалась и, не удержавшись, сыронизировала:
-- Чтобы сообщить столь свежую новость, не стоило приходить.
Он сник, опустил голову, потом снова вскипел гневом, хотел что-то сказать -- однако сдержался и, резко повернувшись, выбежал из комнаты. И тогда я подумала: "Хватит. Игра может зайти слишком далеко". Но было поздно. Игра УЖЕ зашла слишком далеко. Только я еще об этом не знала.
Дарлану выдержал характер всего девять дней. На десятый он подкараулил меня в подземелье. Я смотрела на свою богиню и вдруг почувствовала, что за спиной кто-то есть. Оборачиваюсь -- он. Чтобы выйти, я должна была пройти мимо него, но инстинктивно мне очень не хотелось этого делать. Я стояла и молчала. Ему снова пришлось заговорить первым, и голос его меня поразил -- он походил на последними усилиями сдерживаемое дыхание вулкана. Голос так поразил меня, что я не сразу осознала значение слов. А слова оказались смешными.
-- Ты все время с Ридди. Ты в него влюблена?
-- А это мое дело, -- ответила я, удивляясь про себя, как подобная мысль вообще могла прийти брату в голову. Мне влюбиться в Ридди?
Дарлану резко сделал несколько шагов вперед и пихнул меня в угол. Он был очень сильным, он гордился своей силой и много тренировался. Я тоже была сильной, но, конечно, для девчонки, а не для парня. Я оказалась словно в тисках. Брат прижался ко мне всем телом, его дрожащие руки шарили по мне. Я ощутила неизмеримый ужас и отвращение. Я никогда не видела безумных и тем не менее не сомневалась, что он безумен. Его лицо не было лицом нормального человека. И, забыв о гордости, в порыве страха я сказала:
-- Я не влюблена в него! Отпусти!
Дарлану на мгновение ослабил хватку, я выскользнула и побежала наверх. Только в своей комнате я остановилась, но и тут не почувствовала себя в безопасности. Впервые мне пришло в голову, что дверь не запирается и любой в любое время может войти. Правда, кругом люди, они услышат, если я закричу.
Последнее соображение чуть-чуть меня успокоило. Достаточно для того, чтобы я легла на кровать и заплакала. Я плакала от унижения. Я вдруг поняла, что все унижения, которые я испытывала в детстве, когда Дарлану бил меня, -- ничто перед сегодняшним. Я пыталась понять, что ужаснее -- то, как брат прижимался ко мне, или то, что я против воли ответила на его вопрос, -- я пыталась понять, но не умела. Я только рыдала.
В тот вечер Ридди приспособил к моей двери крюк. Однако я не объяснила причин своей поспешной просьбы -- просто попросила. Одна мысль о том, чтобы пересказать кому-нибудь омерзительный эпизод, заставляла меня содрогаться. Я старалась забыть его, похоронить, объявить несуществующим. Со мною -- такое? Да никогда! Не было этого, не было! И я держалась не менее гордо, чем раньше, -- хоть душа и болела тайком.
Дарлану снова и снова попадался на моем пути. Я постепенно привыкла к этому. Если ему достаточно на меня смотреть -- пусть смотрит, что тут поделаешь. Хотя чем реже, тем лучше. С тайным злорадством приняла я день, когда брата сочли слишком взрослым для учебы и он начал заниматься вместо этого делами государства. Наконец-то перестану четыре часа подряд чувствовать, как меня сверлят взглядом, наконец-то опять буду получать от уроков ничем не омраченное удовольствие!
Однако судьба не хотела отпускать мне больше счастья. Помню как сейчас спокойное, удивительно спокойное лицо Энтина, извещающего нас о своем отъезде. Такое лицо бывало у меня -- в минуты самой горькой тоски. Ридди говорил мне тогда: "Не мучь себя, Райтэла, поплачь!" Он считал, что я никогда не плачу, представляете? А я просто никогда не плакала при людях.
Но я о другом. Об Энтине.
-- Куда вы уезжаете? -- спросила я.
-- В провинцию, -- неопределенно ответил он.
-- Зачем?
Он легко улыбнулся:
-- Будущий Владыка закончил обучение. Что мне делать в замке?
-- Учить остальных, -- удивилась я. -- В замке много детей. Вы же хотели...
Энтин пожал плечами:
-- Видимо, им требуется учитель помоложе, -- и поспешно добавил, словно устыдившись прорвавшейся обиды:
-- Да я и не возражаю. Мир посмотрю на старости лет.
-- Вы всю жизнь прожили здесь, -- я не спрашивала, а утверждала.
Учитель тихонько взял меня за плечи:
-- Не расстраивайся, Райтэла. Иди! Мы еще попрощаемся. Иди!
Я вышла. Гнев кипел в моей груди. Выгнать Энтина, выбросить, как рваную тряпку, едва он состарился, -- да и состарился ли? Он знает столько, сколько никто другой, у него прекрасная память, он, не уставая, разбирает рукописи подземелья. Я видела, чувствовала, что он мечтал бы тихо умереть когда-нибудь на своем привычном посту -- а его посылают в неизвестность, лишают спокойного, счастливого существования, лишают любимого дела, лишают родного города, наконец! Почему, за что?
Я ворвалась к Диргу, проскочив мимо ошеломленной стражи, стерегущей его уединение. Дядя что-то писал. Он поднял на меня глаза без особого удивления.
-- Похоже, для тебя не существует правил, Райтэла, -- задумчиво произнес он.
-- А для вас? -- парировала я.
-- Существуют, разумеется. Для Владык правил не меньше, чем для их подданных.
"Крашеный Владыка", -- выругалась про себя я, а вслух сказала:
-- Это такое правило -- выгонять прекрасного учителя, когда ваш сын закончил занятия?
Дирг кивнул:
-- А, ты об этом. Конечно, ты права. Он бы еще мог принести много пользы.
Голос дяди звучал непривычно искренне, даже с некоторой теплотой:
-- Но, в конце концов, Райтэла, разве я не имею права хоть иногда сделать приятное своему сыну? Хоть я и Владыка, я же человек. Если мальчику надоела физиономия учителя, могу я хоть раз пренебречь пользой и сделать так, как ему хочется? Хоть раз...
Дирг замолчал.
-- Значит, вас просил Дарлану? -- уточнила я.
Дядя словно вдруг пришел в себя, поморщился:
-- Если хочешь, разбирайся с ним. Иди, не мешай мне, Райтэла. Я работаю.
-- Извините, -- вздохнула я. Невольное сочувствие тянуло мне грудь. Мне было жаль Дирга, хоть он и сам выбрал свою судьбу.
В таком вот смутном настроении заявилась я к Дарлану. Мне даже не пришло в голову, что оставаться с ним наедине для меня опасно, -- я была слишком погружена в собственные мысли и переживания. Впрочем, последнее время я носила с собой маленький кинжальчик -- на всякий случай.
Полагаю, если б все боги вернулись из огня и оказались в комнате брата, его потрясение не было бы сильнее. Он засуетился, не зная, куда посадить меня, что сказать. И в неожиданном порыве я решила побеседовать с ним нормально, по-человечески.
-- Дарлану, неужели тебе и на самом деле так надоел Энтин? Он хороший.
-- Ты проводишь с ним слишком много времени, -- почти равнодушно ответил брат.
-- Ну и что? -- оторопела я. -- Не думаешь же ты...
-- А откуда мне знать? -- резко прервал меня Дарлану.
-- Ну... -- мне очень хотелось помочь учителю, и я сдерживала возмущение, -- ну, он же старый.
-- Ты, наверное, не догадываешься, какими глазами на него смотришь.
Я поняла, что на брата снова нашло безумие и спорить совершенно бесполезно. Надо искать выход.
-- Хочешь, -- предложила я, -- я перестану ходить на занятия. Во дворце как раз пятеро девятилетних. Родители будут рады, если Энтин начнет заниматься с ними. А я и не буду его совсем видеть.
Дарлану пристально вгляделся в меня, нахмурился:
-- Ты так рьяно его защищаешь...
Я мысленно сосчитала до десяти, чтобы не взорваться и не навредить учителю, потом объяснила:
-- Я не видела от него ничего, кроме хорошего. Я бы хотела сделать ему что-нибудь хорошее в благодарность. Вот и все.
-- Вот и все? -- повторил брат, словно пробуя эти слова на зуб, как некоторые проверяют подлинность монеты. -- Вот и все? Ладно. Ты сделаешь для него хорошее. Он останется.
Я затаила дыхание, а он добавил:
-- Если ты позволишь себя поцеловать.
И уставился на меня отчаянными, больными глазами.
Я села в кресло, вцепилась руками в подлокотники -- потому что иначе мои руки вцепились бы Дарлану в волосы. Но мозг мой тем не менее четко и спокойно проводил анализ ситуации.
Чего я добилась? Брат нашел мое слабое место. Если я сейчас откажусь, он наверняка сделает Энтину еще большую гадость, чем намеревался до моего вмешательства. Вместо пользы я принесу учителю одни неприятности. А если я сейчас соглашусь... но как я могу согласиться? Есть вещи, для богини изначально невозможные, о них не стоит даже и думать. Я просто не в силах согласиться, как не в силах полететь и достать звезду с неба. Бедный Энтин! Простит ли он меня? Впрочем, он никогда не узнает... он уедет...
-- Ты... отказываешься? -- Дарлану робко вглядывается в мое лицо, читая там ответ.
-- Почему же? -- холодно возражаю я. -- Я согласна. Приступай.
И он приступил. Честно говоря, в те дни я имела весьма упрощенное представление о поцелуях. Я приготовилась стерпеть прикосновение к моим губам губ брата -- ничего другого мне и в голову не приходило. Но то, что он проделывал, оказалось гораздо сложнее и омерзительней. Однако отступать было поздно.
Я выдержала -- сама удивляясь, как мне это удалось. Едва Дарлану на миг оставил в покое мой рот, я отскочила в сторону и сплюнула в вазу, стоящую на столе. Не то, чтобы я считала сей поступок достойным богини, просто иначе меня бы стошнило, что представлялось мне еще менее достойным.
В результате Энтин остался в замке -- заниматься с девятилетними. А я от скуки начала учить совсем маленьких -- пятилеток. Я чувствовала себя, как никогда, одинокой. Впрочем, я и была, как никогда, одинокой. Бабушка все больше уходила в свой, закрытый для окружающих мир. Уроки Энтина кончились, и я почти не виделась с ним теперь -- боялась ему навредить. Ридди... я ведь могла навредить и ему. И потом, меня сковывало то, что он влюблен. Я уже не могла общаться с ним по-прежнему свободно, я все время опасалась... нет, я понимала, что он не станет вести себя, как Дарлану, но все же... В общем, я предпочитала не рисковать. К тому же, чем меньше мы будем общаться, тем скорее у него, наверное, все пройдет?
Одиночество терзало меня. Кроме того, -- хоть я и не хотела в этом признаваться -- я каждый день с ужасом ждала от брата новой безумной вспышки. Я словно жила на вулкане -- и даже привыкла жить на вулкане, но ни на минуту не забывала о том, ЧТО у меня под ногами. А под ногами пылал огонь.
Мне уже исполнилось шестнадцать, когда произошла встреча, изменившая мою судьбу. И вот что странно: встреча эта вроде бы и не затронула моей жизни, прошла стороной -- случайная встреча с чужим человеком, залетным странником, нигде не пускающим корней. Не затронула жизни -- но перевернула душу. А разве не душа определяет судьбу?
Теперь вы ждете рассказа о молодом красавце, влюбившем в себя гордую Райтэлу. Вовсе нет -- чужестранец Ларт был стариком, и я не собиралась в него влюбляться. Но не забуду его, наверное, никогда.
Чужестранец Ларт привел к нам большой торговый корабль. Привел не в том смысле, что владел этим кораблем, а в том, что был на нем лоцманом. Его называли "лоцман-вперед". Дело в том, что никому еще не удавалось залучить его на обратный рейс -- он все время двигался на восток, будто зарок какой-то дал. Впрочем, пройти с ним хоть половину пути считалось большой удачей -- его корабли выходили невредимыми из самых сложных переплетов. Так говорили моряки.
Чужестранца Ларта поселили в замке, и дядя обращался с ним уважительно. Его даже пригласили на торжественный обед, посвященный девятнадцатилетию Дарлану. Там-то я и вгляделась впервые в странного гостя. Вгляделась -- и почувствовала вдруг, что груз моей души стал невесом, словно его помогали нести чьи-то невидимые руки. Тихо и нежно поддерживали они мою душу, и она уже не давила на меня.
Чужестранцу Ларту было явно за пятьдесят, а не исключено, что и за шестьдесят -- стройная, почти юношеская фигура мешала точно определить возраст. Мне показалось, что с годами он становится все легче и легче и когда-нибудь улетит, помахав на прощанье рукой. Смуглое лицо избороздили глубокие морщины, будто скульптор решил высечь в скале зашифрованный рассказ о пережитом. Волосы седые -- снежной белизны. Однако главное -- глаза. Темно-синие, как вечернее небо. Глаза, похожие на окна в неведомый мир.
А может, и глаза тут ни при чем. Есть такое выражение -- чувство собственного достоинства. У Ларта его было с избытком. Только не подумайте, что он выглядел самодовольным -- ничего подобного. Представьте себе, что из огня вернулся бы бог и сел рядом с Владыкой. Именно Владыка выглядел бы тогда самодовольным и смешным. А бог -- богом. Самим собой.
Впрочем, я опять не о том. Да, Ларт походил на бога, он отличался от окружающих, он словно был отделен от них невидимой стеной, и я знала, что они не в силах его задеть, даже если б захотели. Но при этой отстраненности он как будто сливался с ними, растворялся в них. Вернее, не в них -- в нас. Мне чудилось, что он понимал каждого так, как изредка удавалось мне -- когда я ощущала себя не только собой. Не знаю, не знаю! Знаю одно -- мы сидели вдвоем на кухне, в тот час пустовавшей, и я говорила, говорила, рассказывая о своем рождении, а маме, о даре -- обо всем. Я, гордая Райтэла, жаловалась на одиночество и не стыдилась этого, я жаловалась на одиночество, взваливая его на чужие плечи, освобождаясь от него, и странная, приятная пустота возникала в моей груди.
Я посмотрела Ларту в глаза. Там, словно звезда в вечернем небе, медленно проступала я -- не мое отражение, а я сама, и во внезапном озарении я уверенно произнесла:
-- Вы со мною одной крови. Вы тоже бог. У вас тоже дар.
Ларт, мягко улыбнувшись, отрицательно покачал головой:
-- Нет, Райтэла. Я не бог и не имею дара. Я обычный человек.
-- Вы не похожи на других, -- возразила я.
-- Для каждого из нас есть на свете место, где ты такой, как все, а есть -- где не похож на других. Я видел много стран и много людей, Райтэла.
-- Вы хотите сказать, -- продолжила я, подумав, его мысль, -- что где-нибудь живут такие люди, как я? Для которых иметь дар -- все равно что здесь видеть и слышать? Но тогда я хочу к ним!
Глубокая складка легла между бровей Ларта, и он быстро спросил:
-- А ты уверена, что действительно этого хочешь? Хочешь быть такой, как все?
Я была честной девочкой и потому ответила:
-- Не знаю.
Складка на лбу чужестранца почти разгладилась, и он добавил:
-- На земле твоей матери умеют ценить дары, которые передал тебе отец. Но на родине отца могут не слишком-то жаловать то, чем наградила тебя мама. И тогда ты окажешься там не менее, а более чужой, чем здесь.
Он говорил так, словно это нарисованное им будущее было не будущим, а прошлым, и он вглядывался в него, чтобы вернее описать. Я почувствовала правду его слов, но в то же время... мне трудно объяснить. От чужестранца Ларта ощутимо исходила удивительная сила. Не сила взвешивающего Владыки Дирга. Не сила привычного к власти Дарлану. Другая сила -- такая, какую бы хотелось иметь мне и какой я не обладала. Мне нужен был секрет этой силы, ее источник. Мне верилось, что она даст мне счастье, даст безмятежное спокойствие бога, столь присущее самому Ларту. Не ради ли поддержания этой силы путешествует он из края в край? Не движение ли помогает обрести ее? Такие мысли пронеслись у меня в голове с мгновенности вихря, и я выпалила:
-- Я хочу, как вы, ездить по свету. Возьмите меня с собой!
Ларт поднялся на ноги. Встала и я. Он положил руки мне на плечи и, глядя мне прямо в глаза, медленно и твердо произнес:
-- Послушай меня, Райтэла, и поверь мне. Это место -- твоя родина. Ты счастлива тут, даже когда несчастна. Тут могила твоей мамы. Ты не сможешь быть счастлива больше нигде. Тебе кажется, что тебя ничего здесь не держит, -- это неправда. Задумайся, и ты поймешь, что это неправда. А отправляться путешествоватьпо свету можно лишь тогда, когда тебе уже нечего больше терять.
-- Но вы-то отправились путешествовать! -- возразила я.
-- Да. Тогда, когда потерял ВСЕ.
Ларт сказал это просто и спокойно, будто не о себе. Без сожаления, без любования. Просто объясняя. Отвечая. Потом неожиданно спросил о другом:
-- Как ты думаешь, Райтэла, если твой брат женится, тебе станет легче?
-- Да, -- уверенно кивнула я. Я действительно так считала.
-- Что ж, -- улыбнулся Ларт, -- хоть в этом я могу тебе помочь. А теперь прощай, Райтэла. Я уплываю завтра утром.
Он и вправду уплыл на следующее утро. А спустя пару дней придворные заговорили о том, что Дарлану скоро женят. Называли даже имя невесты -- Ада, дочь Арадвига, короля Намирры. Трудно сказать, действительно ли Ларт заронил в ум Владыки мысль о браке сына или Дирг все решил давно, но, по крайней мере, через месяц к нам приехали высокие гости -- король Арадвиг и принцесса Ада. Правда, приехали только как гости -- посмотреть страну. Пока.
Я была рада. Дарлану хоть и попадался на моем пути по нескольку раз в день, однако не заводил со мной бесед, и я ожидала, что в будущем его интерес ко мне угаснет вовсе. Братец перебесится, женится и успокоится. Туда ему и дорога! Если кого-то тут и стоило пожалеть, так это принцессу Аду.
Ада мне понравилась. Теперь, став взрослее, я подозреваю, что половина моей симпатии к ней основывалась на ее внешнем виде. Ада было совершенно некрасива. Совершенно! Прежде всего, она весила раза в два больше меня. Это без преувеличения, честное слово! Потом, она обычно дышала ртом. И кожа у нее была не гладкая, а в порах.
Ничего, кроме снисходительного сочувствия, такое существо у меня вызвать не могло. Тем более, раз в перспективе у этого существа маячила совместная жизнь с Дарлану! Короче, я взяла Аду под свою опеку. Ее отец отправился с Владыкой Диргом путешествовать по стране, и бедная принцесса явно чувствовала себя в замке неуютно.
К моему безграничному удивлению, Ада оказалась вовсе не глупа. До встречи с нею я, видимо, подсознательно считала, что ум непременно должен проявляться в чертах лица -- как у меня, например. Простите! Мне было шестнадцать лет.
Ада приняла мое покровительство с восторгом. Думаю, будь на месте дядя Дирг, он не позволили бы нам сойтись, но он отсутствовал, а придворные не рисковали указывать мне, что можно и что нельзя. Помню, как я таскала принцессу по горам, демонстрируя ей самые красивые уголки, и она безропотно шла за мною, слегка раздражая своей неуклюжестью и шумным дыханием, а потом тихо прошептала: "Извини", -- и упала в обморок.
-- Если б ты сказала, что устала, -- объясняла я, приведя гостью в чувство, -- мы бы отдохнули. Но мне ж и в голову не приходило! Мы же просто гуляли!
-- Да, -- покорно кивала Ада, -- да. Все дело в том, что я слишком толстая. Какая ты добрая, что со мною возишься!
-- Ты же не виновата, что толстая, -- почти искренне возражала я.
Я словно вижу Райтэлу тех дней -- великодушную самоуверенную девчонку, мнящую себя совершенством. Хорошо, что нам не дано знать будущее. Иначе у многих не хватило бы силы жить.
Но я опять отвлеклась. Я говорила об Аде. Ей нравился ее будущий жених -- я не могла этого не заметить. Впрочем, Дарлану был очень красив и, более того, в нем, несмотря на юный возраст, проступала какая-то особая, присущая только мужчине сила, столь привлекающая женщин. Точнее, привлекающая слабых женщин, -- по моему тогдашнему мнению. Себя я, разумеется, относила к сильным.
Признаюсь, я некоторое время колебалась, решая, должна ли рассказать подруге о ее нареченном ВСЕ. Ведь она могла решить, что мне просто самой нравится Дарлану и я из ревности пытаюсь расстроить свадьбу. Но, осознав, что на меня, оказывается, способны повлиять столь мелочные соображения, я разозлилась и выдала Аде неприкрытую правду -- от начала до конца. Она узнала и о жестокости моего брата, и о приступах его непонятной страсти ко мне. Я умолчала только о крашеных волосах -- нет уж, эту тайну если и узнает кто посторонний, то не от меня.
Принцесса среагировала на мои разоблачения гораздо спокойней, чем я ожидала. Покраснев, она объяснила, что никогда не считала Дарлану образцом благородства и сразу видела его недостатки так же ясно, как теперь, после того, как узнала о них подробно.
-- Но, -- продолжила она, -- все, имеющие власть, несколько жестоки. И все, глядящие на тебя, в тебя влюбляются. Я не должна требовать от жениха, чтобы он был лучше других. Он такой, как все.
И, помолчав, она добавила:
-- Только красивее. Пусть он и не слишком хороший человек, но он мне очень нравится, Райтэла.
Меня удивило подобное противоречие, но я считала необходимым проявить снисходительность к несчастной принцессе и потому не стала требовать от нее точного следования законам логики. А может, я просто настолько обрадовалась, найдя некую замену Ридди, по которому сильно скучала, что не желала ссориться с Адой. Не знаю. В общем, я выполнила свой долг -- объяснила подруге, что ее ждет. Если она идет к будущему с открытыми глазами, какое я имею право ей мешать?
Дядя отсутствовал двенадцать дней. Накануне его возвращения я с удивлением заметила на лице Ады странную улыбку -- вернее, не улыбку, а отсвет улыбки, улыбку, загнанную внутрь, но прорывающуюся иногда наружу.
-- Ты так ждешь приезда отца? -- спросила я, не найдя иного повода для подобного счастья.
-- Да, -- согласилась принцесса и вдруг начала рассказывать о своем детстве, об отце, о матери. Она говорила с удивительной откровенностью, даже доверчивостью, и я неожиданно почувствовала такую близость к ней, что у меня защемило сердце. Никогда еще она не было мне так дорога, никогда еще я так не тревожилась о ее судьбе.
-- Послушай, Ада, -- обратилась я к подруге, когда она умолкла, -- ты уверена, что хочешь выйти за Дарлану? Он будет тебя обижать.
Ада слушала меня, не теряя блаженной безмятежности, заливавшей ее в тот вечер. А у меня возникло ощущение, что я смотрю на нас обеих откуда-то сверху, и мы обе не настоящие, а словно описанные в книге. Сидим вот и разговариваем.
Назавтра вернулись Дирг и Арадвиг -- судя по всему, в наилучшем согласии. Я не знала, радоваться или печалиться мне этому. Вечером они пожелали друг другу спокойной ночи так, будто уже были родственниками. А на следующее утро потрясенный двор вдруг обнаружил, что гости поспешно готовятся к отъезду. Никакого сватовства не произошло. Не произошло и ссоры -- тут ни у кого не было сомнений. Но что-то должно же было случиться, изменив в одночасье планы королей! Я не смогла добиться правды. Мне даже не дали толком попрощаться с Адой. Несчастный взгляд покрасневших глаз, пожатье влажной руки -- вот и все прощание. Ни слова, ни намека.
Жгучая тоска охватила меня после отъезда подруги. Пойти к моей богине -- что мне еще оставалось! Я спустилась в подземелье и долго изучала прекрасные черты. Неужели и я когда-нибудь смогу так смотреть -- отрешенно, просветленно, радостно? Мое лицо вечно выражает сиюминутные мелкие чувства, недостойные богов. Ну, пусть не выражает, я умею владеть собой, но внутри-то эти чувства есть! Я попыталась проникнуться мыслями богини, войти к ней в душу, но изображение лишь дразнило меня, не пуская внутрь.
-- Любуешься? -- раздался тихий голос за спиной.
Я резко обернулась. Дарлану, кто же еще! Какая я дура, что не позвала с собой Ридди!
-- Чего тебе надо? -- спросила я, неожиданно ощутив странную, безграничную усталость. Больше всего на свете мне вдруг захотелось оказаться в своей комнате и лечь на кровать. "Вот приду к себе и сразу лягу", -- решила я, тщетно пытаясь собраться с силами, чтобы дать отпор брату.
И тут Дарлану сказал:
-- Я устал, Райтэла. Очень устал.
Такое соответствие моему состоянию поразило меня. Я внимательно посмотрела брату в лицо. Он действительно выглядел усталым. Он выглядел человеком, пережившим жестокую битву. Точнее, еле выжившим в ней.
-- Я люблю тебя, Райтэла. Тут уж ничего не поделаешь. С этим ничего не поделать даже тебе, Райтэла. Я тебя люблю.
Куда он делся, гордый Дарлану, сын Владыки? Передо мной стоял несчастный жалкий мальчик -- то ли Ридди, то ли кто-то, очень на него похожий. И я мягко возразила:
-- Это тебе кажется. Это пройдет.
Дарлану усмехнулся:
-- Если б это могло пройти, оно бы прошло. Я делал для этого все.
Он помолчал немного и с нажимом повторил:
-- Все!
Потом вдруг быстро закатал рукав на левой руке и показал мне небольшую, но воспаленную ранку.
-- Видишь? И это не помогло. Я не чувствую боли. Мне на нее плевать. Я люблю тебя. Нам надо пожениться.
-- Дядя не позволит, -- не подумав, произнесла я. Я была в замешательстве, не в силах оторвать взгляда от алеющей раны.
-- Позволит! -- глаза Дарлану засияли, будто в них зажглось по свече. -- Он любит меня! Я скажу ему, что отравлюсь, если он не согласится. Он не захочет остаться без наследника. Я хорошо его знаю, Райтэла! Я уверен, что он не поверил истории с этой толстой дурой, но ведь он не стал спорить! Он разрешил мне сделать, как я хочу!
-- Объясни поподробнее, -- стараясь, чтобы мой голос не выражал никаких чувств, попросила я.
-- Что? -- как конь, наткнувшийся на препятствие, вздрогнул Дарлану.
-- Про Аду.
Он улыбнулся -- улыбка его напомнила мне ту, какой улыбалась накануне отъезда несчастная принцесса.
-- Я не мог на ней жениться, потому что люблю тебя. И отказаться не мог. Отец не простил бы мне, если б я поссорил его с Арадвигом. И тогда я... ну, провел с ней одну ночь... я был вынужден, ты не обижайся... вообще-то у меня никого не было с тех пор, как ты... -- он смешался, но, тряхнув головой, продолжил:
-- А когда они вернулись, я послал вместо себя Гриса. Ну, к ней в спальню. Я заранее устроил, чтобы она не могла ничего заметить. А сам позвал Арадвига, показал. Мол, не могу жениться на девушке, которая себе позволяет... А тому и крыть нечем. Уехал, как миленький. Еще и извинялся! Правда, здорово я придумал? Отец, и тот не смог бы лучше!
Дарлану захлебывался от восторга, словно ребенок, жаждущий похвалы. Только у этого ребенка уж слишком взрослые игры.
Я сказала:
-- Не знаю, могла бы я тебя полюбить, если бы ты не был подлецом? Но подлеца я не полюблю никогда.
И я ринулась наверх, чтобы покинуть подземелье раньше, чем опомнится брат. А когда я пришла к себе в комнату, я легла на кровать, как и хотела несколько минут назад. Но это не помогло.
Тогда я встала и отправилась бродить по коридорам замка -- по ЛЮДНЫМ коридорам. Однако и это не помогало. Я чувствовала себя несчастной. Я знала, что Дарлану никогда, никогда не оставит меня в покое! По крайней мере, пока я здесь, рядом. "Значит, надо перестать быть рядом", -- четко произнес внутренний голос.
Я остановилась, чтобы привести свои мысли в порядок. Уехать из замка, бежать? Я вспомнила прощальный совет чужестранца Ларта -- не покидать родной страны, пока тебе есть, что терять. Но тот же Ларт говорил, что должно существовать на свете место, где мой дар не покажется странным -- а значит, странной не буду и я. Я родилась, чтобы жить там, а не среди обычных людей! Там мне, наверное, будет хорошо. Я убегу от безумного Дарлану, от слишком умного Дирга, от трусливо ненавидящих меня придворных, от тихо опасающихся меня слуг. Я убегу от привычной пустой жизни. Я убегу от непривычного страха перед будущим. Я убегу от всего! Я увижу много нового. Я познакомлюсь с разными людьми, и они оценят меня по-настоящему, а не так, как ценят здесь.
От захватывающей перспективы кружилась голова. Но знаете, что интересно? На самом деле я, наверное, вовсе не собиралась бежать. Просто мысль о том, что я в любой момент МОГУ это сделать, укрепляла меня. Нет, я, естественно, полагала, что размышляю вполне всерьез, -- и тем не менее где-то в глубине души ощущала, что не убегу. Однако, если б кто-нибудь попытался разъяснить мне мои тайные ощущения, я б возмутилась и, не исключаю, что даже и вправду сбежала бы из дворца -- чтобы доказать этому скептику, что я честна. Странное существо человек! Он и сам не знает, когда искренен, а когда нет. Да что там! Он не знает, чего он хочет. Чего я НЕ хочу, я обычно знала, но вот чего хочу... Скорее всего, мне мешала привычка анализировать -- при анализе любое понятное вроде бы чувство распадается на множество неясных и противоречивых, что, разумеется, несколько сбивает с толку. А с другой стороны, я б, пожалуй, не отдала свое умение видеть глубинную суть людей и, главное, видеть собственную глубинную суть -- ни за какие блага мира. ТОГДА не отдала бы.
Но я отвлеклась. Я шла по коридору и тешила себя мыслями о побеге. О, не подумайте, что эти мысли были абстрактны -- ничего подобного. Я деловито подсчитывала свои капиталы и решала, как и на что их тратить в пути (учтите, что мне тогда еще ни разу в жизни не приходилось ни за что платить самой). Я составляла длинный перечень вещей, которые должна взять с собой (не имея ни малейшего представления о том, что человеку ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужно). Я решала, в какую страну и на каком корабле отправлюсь (полагая, видимо, что родина моего отца благородно возникнет именно на выбранном мною пути). Мне не было даже семнадцати, и я выросла за высокими стенами замка. Я не понимала, что смешна. И я не понимала, что жизнь моя близится к перелому.
Успокоенная, я вернулась к себе. Перед дверью в мою комнату прямо на полу сидел Ридди. Он скрючился, обхватив руками колени, и казался меньше и младше, чем есть. Прямо-таки мальчишкой.
-- Ты что? -- спросила я.
-- Жду, -- тихо ответил он.
-- Чего?
-- Когда ты меня простишь.
В его голосе звучало отчаянье, но не яростное, а безропотно-безнадежное. Словно он ждет... ну, например, когда боги вернутся к нам из огня. Знает, что бессмысленно -- и все-таки ждет.
-- А разве я на тебя обижалась? -- поинтересовалась я, немного подумав.
Ридди вскочил на ноги, начал что-то бессвязно лепетать, но я его прервала.
-- Знаешь, -- сообщила я с откровенностью былых времен, -- я собираюсь отсюда бежать. Ты как?
-- Я? Я -- как ты.
И мы с упоением погрузились в детали моего плана. Уже через несколько дней каждый из нас обзавелся весьма объемистым тючком необходимых в путешествии вещей, а также географической картой, испещренной бесчисленными линиями возможных маршрутов. Я даже почти забыла о Дарлану, настолько увлеклась новой идеей! Наверное, этого развлечения хватило бы нам с Ридди на месяцы, а то и на год. Однако мой брат был не из тех, кто позволяет о себе забывать.
Как сейчас помню ту ночь -- поворотную в моей жизни. Скажу больше: ночь, которая сделала мою жизнь -- МОЕЮ жизнью, а меня -- мною, такой, какая я сейчас. В любой судьбе, я думаю, есть свои перекрестки. Иногда мне чудится -- только не смейтесь! -- что, хотя ты и выбираешь на перекрестке ОДНУ дорогу, другая ты спокойно идет по другой. Не часть тебя, а именно другая ты. И вы расходитесь, расстаетесь. И если б я встретила сейчас другую себя -- ту, оставшуюся в замке, -- я б не признала ее собою. Это была бы уже не я.
Однако я снова отвлеклась. После разговора с Дарлану прошло одиннадцать дней. Я крепко спала -- сон у меня вообще крепкий. Проснулась я оттого, что кто-то прикасается к моей шее. Не слишком-то приятное ощущение! Я отпихнула чужие руки, села на кровати. У меня кружилась голова. Она казалась легкой, как воздушный шарик, рвущийся в небеса.
-- Ты что здесь делаешь? -- еще не придя в себя, спросила я брата.
Он засмеялся. В его смехе звучало самодовольство.
Я решила получше закутаться в одеяло, протянула руку -- и дотронулась до чего-то, наощупь напоминающего канат. Или змею.
Я отбросила это нечто подальше -- на всякий случай. Оно мягко упало на пол и застыло неподвижно. Оно словно излучало неяркий свет. Я провела рукой по своему затылку. Косы не было. Был жалкий короткий обрубок, слегка коловший ладонь.
Резкая боль иглой пронзила мне виски. Наверное, я застонала. По крайней мере, Дарлану удовлетворенно произнес:
-- Ну, что? Тебе больно, Райтэла?
-- Еще чего! -- холодно возразила я. -- Пошел вон!
-- До завтра, дочь шлюхи и нищего, -- усмехнулся брат, потом поднял мою косу и вышел.
"Как он смог сюда попасть? Я ведь заперлась на крючок", -- мимолетно подумала я, но тут же забыла о своем вопросе. Меня терзало другое. Волосы, мои прекрасные волосы отрезаны, потеряны навсегда! Я отращивала их всю жизнь. Они говорили всем, что я богиня. А теперь их нет, и для каждого, кто увидит меня, я -- шлюха.
Я укусила себя за руку чуть выше кисти, почувствовала боль, посмотрела на красноватый след от собственных зубов, потом потрогала затылок -- косы не было по-прежнему. Я не проснусь, потому что я не сплю. Я действительно потеряла волосы! Это слишком страшно для того, чтобы быть правдой, и тем не менее это правда. У меня нет теперь волос. Дарлану отрезал мне косу.
Я села на пол, уткнулась головой в колени. Наверное, я легче пережила бы, если б мне отрезали, например, палец. Что такое палец? Он ничего не значит, на него и внимания-то не обратят. Их ведь десять. Но пальцы мои оставались при мне. Я лишилась косы. Ее отрезал Дарлану. А я что могу сделать в ответ? Разве что убить его. Но ведь это не сравнится с тем, что сделал мне он! В смерти нет позора. Смерть оставляет тебя тем, кем ты был, даже возвышает над прочими. То, что он сделал со мной, гораздо хуже. И все равно, разве я не имею права хотя бы убить его?
Я достала кинжал, оделась и вышла в коридор. Я знала, что в комнате брата нет запоров. Интересно, спит он или нет? Впрочем, какая разница!
Он спал. Моя коса змеей свернулась рядом с ним на подушке. Он спал, тяжело и хрипло дыша, словно его мучили кошмары. На его губах запеклась кровь.
Я смотрела в ненавистное лицо, и решимость покидала меня, как вода треснувший сосуд. Взять и вонзить кинжал -- чего, казалось бы, проще? Вещь совсем простая -- и совершенно невозможная. Невозможная, и все тут! Это не поддается объяснению -- это так есть.
Я тихо закрыла за собой дверь, свернула за угол и, не стучась, зашла в комнату Ридди.
-- Собирайся! Мы бежим прямо сейчас, -- сказала я и про себя добавила: "Ведь теперь я потеряла ВСЕ".
Я действительно так считала. Мне шел семнадцатый год.
Часть 2. Толстая Ада
Мы добрались до порта на рассвете. По пути Ридди задал мне лишь один вопрос:
-- Где твои волосы?
И я ответила:
-- Без них будет легче путешествовать.
Он не решился расспрашивать дальше.
Нам повезло -- у причала стоял чужой корабль. Правда, за проезд пришлось заплатить больше, чем я предполагала -- а конкретнее, все, что я имела, -- но я не слишком расстраивалась по этому поводу. Во-первых, деньги есть еще у Ридди, а во-вторых, я наверняка сумею заработать. Не то, чтобы я четко представляла себе, КАК заработать, но считала, что при моих-то способностях возможностей будет масса.
Мы плыли целую неделю. Я старалась не покидать каюты -- на всякий случай. Я полагала, что за мной снарядят погоню и потому лучше не привлекать внимания. Ридди выдавал меня за свою сестру, страдающую от морской болезни, -- выдавал по моему, разумеется, наущению.
И вот, наконец, мы на чужой земле. Город, куда мы попали, носил название Харлав. Он показался мне огромным -- куда ни глянь, все дома, дома, дома. Огромным и грязным, совсем не похожим на то, что я видела раньше. Но ведь я и хотела посмотреть нечто новое!
В порту болталось множество подозрительных личностей, которых я поначалу приняла за нищих, а потом за преступников. По крайней мере, одеты они были вызывающе и глазели на нас довольно нагло. Поэтому мы с Ридди поспешили направиться к зданию, рекомендованному нам капитаном как гостиница для приезжих. Сам капитан остался на корабле, чтобы уже с утра отплыть назад. Возможно, в глубине души мне хотелось сделать то же самое, но не становиться же мне посмешищем всего замка! И вообще, богини не меняют решений.
Гостиница была хоть и не слишком большой, зато каменной, что меня несколько с ней примирило. У нас каменные дома имеют только самые уважаемые горожане.
Зайдя вовнутрь, мы обнаружили длинный полутемный зал, бессистемно уставленный столами и лавками. На лавках сидели люди -- исключительно, надо сказать, мужчины. Столы были заставлены кружками.
Я беспомощно посмотрела на Ридди, а он на меня. По его взгляду я поняла, что он рад бы повернуться и унести отсюда ноги. Это меня разозлило. Я словно видела на лице Ридди отражение моего собственного страха. "А вот и не боюсь!" -- возразила я сама себе.
В тот же миг к нам подскочил хозяин гостиницы.
-- Простите, высокородные господа! -- угодливо сгибаясь, затараторил он. -- Комнаты для гостей на втором этаже. Вас там никто не побеспокоит. Моя гостиница недаром называется "Тихий приют". Знаете, -- он понизил голос, -- это ведь единственное приличное место во всем городе.
"Ну и мерзкий городишко в таком случае этот Харлав", -- решила я, но вслух ничего не сказала. Мы прошли через зал, поднялись по крутой лестнице. Моя комната помещалась по левую руку, комната Ридди -- по правую. Я почувствовала беспокойство, но постеснялась просить, чтобы нас поселили рядом. Мало ли, что могут подумать! Мы ведь в чужой стране.
Апартаменты не ослепляли роскошью, однако выглядели вполне пристойно. Я отпустила хозяина и уселась в кресло, поджав ноги. В такой позе мне лучше отдыхалось.
Не знаю, сколько времени я просидела, но очнулась я от стука в дверь.
-- Войдите! -- позволила я, и в то же мгновение -- без секунды промедления -- передо мной возник мужчина. Он был высок и статен, даже, пожалуй, слишком высок и статен -- если подобные качества бывают "слишком". Еще у него были черные блестящие глаза и красные блестящие губы. Все остальные его черты словно затушевывались, отступали на задний план, и я уверена, что и близкие знакомые этого человека не сумели бы описать ничего, кроме мощного торса и блестящих губ и глаз.
-- Здравствуйте, высокородная госпожа, -- поклонился незнакомец. -- Меня зовут Гаэр. Я хочу пригласить вас отужинать со мною.
-- Здравствуйте, Гаэр, -- ответила я. -- Благодарю, но мне не хочется ужинать.
-- Тогда, -- он улыбнулся, -- просто побыть рядом со мною, чаруя всех своею красотой.
-- Я устала и хочу отдохнуть, -- сказала я, начиная злиться.
-- Вот как? -- Гаэр заулыбался еще шире. -- Высокородная госпожа брезгует моей компанией? Может быть, высокородная госпожа -- принцесса?
-- Может быть, -- я пожала плечами. -- Спокойной ночи.
-- А ее спутник, -- продолжал незнакомец, -- это, конечно, ее брат, принц? Правда, они почему-то разной масти. Видимо, их матушка, королева, не брезговала ни блондинами, ни брюнетами. Надеюсь, у них с дочкой в этом семейное сходство?
Гаэр замолк, глянул на меня, облизнул и без того влажные губы. Мне захотелось снять с постели одеяло и закутаться в него, потому что я почувствовала себя голой, но я, разумеется, удержалась и лишь холодно процедила сквозь зубы:
-- Убирайтесь вон.
И он убрался, как ни странно. А я судорожно бросилась к двери и закрыла ее на крючок.
Проснулась я от громкого стука. Уже брезжил рассвет. Кто-то рвался ко мне в комнату. Слышались пьяные мужские голоса, выкрикивающие нечто вроде "где принцесса?", "идем к принцессе". Я, как завороженная, уставилась на дверь. Она казалась достаточно прочной. Но уверенности в том, что она выдержит, все же не было.
Я достала кинжал, осмотрела его, бросила в сердцах на кровать. После последней встречи с Дарлану я поняла, что вряд ли смогу убить человека. Хотя этих скотов не стоит считать людьми? Впрочем, в лучшем случае я выведу из строя одного, а их тут несколько.
Я открыла окно, глянула вниз. Высоковато! Насмерть-то, пожалуй, не разобьешься, но позвоночник сломаешь запросто. Потом останешься на всю жизнь калекой. Однако выбирать, по-видимому, не приходится. Я ж знаю, как положено поступать порядочным девушкам!
Я встала для примерки на подоконник и тут обнаружила нечто, от чего у меня похолодело сердце. В узкую щель между дверью и косяком просунулось лезвие ножа, стремясь приподнять крючок.
"Вот как попал ко мне Дарлану", -- мельком пронеслось у меня в голове, но эта мысль тут же вытиснилась другими. "Зачем я такая красивая? -- подумала я с тоской. -- Все мои несчастья от красоты. Я б могла спокойно жить сейчас дома. Я б могла спокойно переночевать сейчас здесь. А теперь они рвутся ко мне, и я должна прыгать, и я сломаю себе позвоночник или умру. Но другого выхода нет. Почему я такая красивая?"
Мне безумно не хотелось прыгать. Я решила оттянуть прыжок до последнего момента, пожить еще лишнюю минутку. Я стояла на подоконнике и ждала, пока ко мне ворвутся пьяные мерзавцы. И они ворвались. Ворвались и застыли на пороге. Их было трое.
-- Ты куда нас привел? -- спросил, наконец, один, раньше всех обретший дар речи.
-- Сюда, -- нервно ответил Гаэр. -- Ну, ошибся. Со всяким бывает. Пошли!
Он махнул рукой и вышел. За ним последовали двое других.
Я села на кровать, недоуменная, но счастливая. Значит, этим психам требовалась вовсе не я! Может, они просто хотели навестить свою знакомую? Ну, девушку такого... нескромного... поведения. А я сразу решила незнамо, что...
Сердце мое стучало гулко, как никогда. Пожалуй, я еще ни разу в жизни не ощущала настолько остро, что у меня есть сердце и что оно гонит по жилам кровь. Оно даже покалывало слегка. И в голове гудело.
Я легла, но не почувствовала себя лучше. Лежать оказалось неудобно, неловко. Неужели я так перетрусила, что всерьез заболела?
Я встала, сделала несколько шагов. Да, слабость определенно есть. К тому же раздражал омерзительный запах пота, оставшийся, видимо, после... посетителей. И некуда деть руки, что-то им мешает. Ну, это уж совсем никуда не годится! Я посмотрела на свои руки -- и в глубоком потрясении закрыла глаза, надеясь, что сумею прогнать дикую галлюцинацию. Я вновь открыла глаза -- руки были те же. Чужие! Совершенно чужие, незнакомые толстые руки! Толстые и в веснушках. Но они, несомненно, принадлежали мне -- иначе откуда им тут взяться? Бред сумасшедшего!
Со спокойствием человека, уже перешедшего некую грань удивления и оттого не способного на эмоции, я бросила взгляд на ноги. Они вполне соответствовали рукам. Они были даже противнее -- в иных местах кожа натягивалась так сильно, что образовывалось нечто вроде ям. "Не хотела б я иметь такие ноги", -- отстраненно подумала я, продолжая медленно исследовать собственное тело. Тело, конечно, впечатляло. Размерами. Его было гораздо больше, чем я привыкла. Раза в два или три. Необъятная грудь, живот, свисающий складками. Уж не превратилась ли я в Аду? Но ведь у Ады нет веснушек.
На столе лежало зеркало, правда, довольно мутное. Я вгляделась в свои черты... то есть не в свои... тогда в чьи? В черты, отразившиеся в зеркале, -- наверное, так точнее всего. Лицо было безобразно. Толстый нос. Вывороченные губы. Маленькие глазки. Брови рыжие, как, впрочем, и волосы. И веснушки, веснушки. Они всюду. Они пролезли на шею, на плечи. Да что же это?
Запах пота усилился, и я поняла, что он исходит от меня. Какая гадость! Гадость, гадость, гадость! Мои ноги неожиданно ослабли, и я села прямо на пол. Если б я попыталась дойти до стула, я б, скорее всего, упала. А падать мне ни к чему. У меня и так хватает забот.
Сидеть оказалось гораздо легче, чем стоять. Я даже смогла слегка собраться с мыслями. Мысли были просты. Видимо, в какой-то момент я захотела стать уродиной и благодаря своему дару стала ею. Мой дар, значит, позволяет не только ощущать себя кем-то другим, но и превращаться в кого-то другого. А теперь мне надо превратиться обратно. Ну, в себя.
Я закрыла глаза и сосредоточилась. Я представила, как хорошо быть Райтэлой. Я в мельчайших подробностях обрисовала глаза, губы, волосы (причем длинные волосы, а не короткие -- по привычке). Я вспомнила каждый изгиб своей фигуры. Вот такие у меня пальцы, вот такие локти, вот такие плечи. Все вместе составляет меня. Я -- Райтэла и больше никто. Я красивая. Быть красивой -- счастье, а некрасивой -- горе.
Я открыла глаза, но не сразу решилась перевести их на себя. Впрочем, надежда умерла, не успев родиться. Райтэла дышала легко и незаметно. А мне не хватало воздуха, и он входил в легкие с тихим посвистыванием. Я попыталась избавиться от этого звука, но только окончательно сбила дыхание. Мне пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться.
"Видимо, сейчас я не в состоянии сосредоточиться", -- подумала я.
Как ни странно, я была довольно спокойна. Ситуация казалась нереальной, невообразимой. Ее нельзя было воспринимать всерьез! Ну, есть вещи, которые просто НЕ МОГУТ с тобой случиться. Не могут -- и все тут. Поэтому я о чем-то размышляла, что-то делала -- но в то же время воспринимала происходящее как сон. Или как чей-то рассказ. Не знаю. Умом я прекрасно осознавала истинное положение вещей, и тем не менее не верила в него. Я словно распалась на две личности. Одна вынуждена была расхлебывать неприятности несчастного толстого существа, а другая смотрела на него со стороны, оставаясь прежней Райтэлой, сочувствующей ему, но не имеющей к нему ни малейшего отношения.
В дверь постучали.
-- Войдите, -- машинально кивнула я.
В комнату вошел Ридди, глянул на меня изумленными глазами, спросил:
-- А Райтэла тебе разрешила быть тут?
-- Понимаешь, Ридди, -- я старательно подбирала слова, стараясь объяснить как можно точнее, -- со мной случилась неприятность. Я превратилась вот в это.
-- Ты кто?
-- Райтэла, разумеется, -- вопрос вызвал у меня раздражение. -- Ты же знаешь, я всегда могла ощущать себя кем-то другим. А теперь дошло до того, что вот совсем превратилась. Ну, то есть не совсем, а временно, я надеюсь. Не навсегда ж я останусь такой уродиной!
-- Пошла вон! -- закричал Ридди так резко, что я вздрогнула. -- Пошла вон!
Он повторял это, как будто я была бездомной паршивой кошкой, залезшей к нему в кровать.
-- Успокойся, -- сказала я холодно. -- По-моему, волноваться должна я, а не ты.
-- Где Райтэла? -- Ридди схватил меня за плечи и начал трясти. -- Где Райтэла?
-- Ты что, не понимаешь? -- теперь закричала уже я. -- Я Райтэла! Я ж все объяснила!
Ридди опрометью бросился вниз по лестнице.
-- Где Райтэла? -- с угрозой обратился он к хозяину гостиницы. -- Где?
-- Не... не знаю, -- пролепетал хозяин. Он явно испугался. Впрочем, впервые я поняла, что Ридди действительно способен испугать. Еще вечером я бы не поверила этому. Я была уверена, что изучила Ридди вдоль и поперек.
-- Полагаю, она смылась, -- ленивый голос звучал откуда-то из противоположного угла зала. Похоже, голос принадлежал Гаэру.
Ридди быстро прошел в угол, а я спустилась вниз, судорожно соображая, что же мне такое надо сказать, чтобы рассеять дурацкое недоразумение.
Между тем Гаэр продолжал:
-- Видать, ее здесь здорово напугали. Она и слиняла тайком.
-- Назад, на корабль? -- уточнил Ридди.
-- Делать мне нечего! -- возмутилась я. -- Ридди, помнишь Гора? Ну, коня моего. А подземелье и богиню?
Наконец-то мой друг посмотрел на меня осмысленным, заинтересованным взором. Я с облегчением вздохнула, а Ридди удивленно и чуть обиженно произнес лишь одно слово:
-- Ведьма!
Я оторопела, голова моя закружилась, и я села на лавку. Ридди исчез, но через минуту снова возник передо мной. В левой руке он держал свои вещи, в правой, как я с ужасом обнаружила, -- мои. Он стрелой промчался через зал и скрылся за дверью. Я рванулась за ним. Чаша моего терпения переполнилась. "Ну, -- подумала я, -- и устрою я ему, когда догоню!"
Наверное, никогда еще я не бежала с такой самоотдачей. Я прикладывала столько усилий, что, казалось бы, должна была настичь Ридди за пару прыжков. Но нет! Он все удалялся от меня, все увеличивалось расстояние между нами. Хуже того, прошло не больше пяти минут, и я поняла, что не в состоянии продолжать погоню. Сердце колотилось, как сумасшедшее, легким не хватало воздуху, да еще откуда-то возникла нестерпимая боль в правом боку. "Я должна", -- повторяла я про себя, но впервые магическая фраза не возымела успеха. Я остановилась.
Боль усилилась, зато дышать стало легче. "Это тело не только некрасивое, но и больное", -- спокойно констатировала я и пошла вперед медленным шагом. Мне трудно объяснить свое состояние. Я словно не верила в реальность происходящего, но вела себя так, будто верю.
Когда я добралась до порта, корабль, возвращавшийся на мою родину, деловито отваливал от причала. Я знала, что он увозит с собою Ридди. Я смотрела на море, пока корабль не скрылся из виду. Вот я и осталась одна. Без друзей, без денег, без вещей. Да что там! Даже без себя самой! У меня было только ужасное чужое тело и то, что на нем надето. А одежда тела соответствовала его внешнему виду: серая холщевая юбка, серая же кофта, полосатые чулки и деревянные башмаки. Как еще одеть такую образину!
Мои безрадостные мысли вдруг прервались на самой середине. Я почувствовала запах рыбы. Рот мой наполнился слюной, и я поняла, что безумно хочу есть. Это меня удивило. Вечером я довольно плотно поужинала, и мне вроде рано так сильно проголодаться. К тому же я не слишком люблю рыбу. Впрочем, удивляясь и размышляя, я автоматически шла на чарующий запах. Стоп!
Передо мной на перевернутых ящиках сидели три грузчика. Они ели жареную рыбу и что-то пили. По их рукам стекало масло.
Я судорожно сглотнула. У меня заурчало в животе. Это было неприлично, но, так как со мной никогда не случалось ничего подобного, я не знала, как с этим бороться. Урчит, и все тут! А что сделаешь?
Один из грузчиков поднял голову и без особых эмоций сказал:
-- Отваливай, тетя!
Дикий, невиданный доселе гнев захлестнул меня. Я, казалось, потеряла рассудок. Кровь бешено билась в висках. Я затопала ногами и заорала. Я не помню, ЧТО я орала. По крайней мере, грузчики встали и ушли. Видимо, я сумела испугать даже столь грубых людей. А еще больше я испугала себя самое.
Я замолкла, потрясенная. Неужели так бывает -- чтобы тело вырвалось из-под контроля человека? Я, богиня Райтэла, подчиняюсь прихотям омерзительного чужого тела! Не я властвую над ним, а оно надо мной! Я веду себя не как Райтэла, а как...
Я схватилась за сердце и села на ящик. Оставленная грузчиками рыба лежала совсем рядом, на специальной дощечке. Рыба пахла. Я взяла кусок и вонзила в него зубы. Непроизвольно. Я не собиралась этого делать. Но, съев немного, я решила, что проступок уже совершен и потому нет смысла оставлять остальное. Я быстро глотала нежную мякоть и, твердо зная, что веду себя низко, тем не менее испытывала огромное блаженство. Я доела все до крошки.
Как ни странно, настроение мое резко улучшилось. Я вдруг поняла, что положение не так уж серьезно. Ну, превратилась я в нечто, совершенно меня не устраивающее. Не приходится удивляться, что столь непривлекательное тело и ведет себя не слишком привлекательно. Ответственно за это оно, а не я! А я сейчас сосредоточусь и быстренько превращусь обратно.
Я закрыла глаза и сосредоточилась. Знакомое чувство отрешенности от мира и в то же время острой сопричастности ему наполнило душу. Я вновь была Райтэлой. Я словно и не покидала замка. Я сидела в своей комнате и слушала вселенную.
Очнулась я от голода. Похоже, прошло несколько часов. Солнце жарило вовсю. Порт шумел, как пробуждающийся вулкан. На меня никто не обращал внимания. Кому интересна нищая толстуха!
Я встала, потерла руками виски. Что за безобразие! Я не превратилась, а это тело опять хочет есть. Ненормальность какая-то! Что делать? Я задумалась. Видимо, надо заработать денег, чтобы прокормиться. А где, как?
Я знала в Харлаве два места -- гостиницу и порт. В порту вряд ли требуется кто-нибудь, кроме грузчиков, а вот в гостинице я, наверное, сумею пристроиться. И я двинулась туда.
Хозяин встретил меня не слишком приветливо.
-- Чего надо?
-- Я хотела бы у вас поработать. Разносить еду, например. Или что там вам нужно?
Вместо ожидаемого мною восторга лицо трактирщика выразило брезгливое недоумение.
-- Эй, Гаэр! -- закричал он. -- Иди сюда.
При виде Гаэра я почувствовала, что меня захлестывает гнев. Я, кажется, снова готова была прийти в то состояние, в каком кинулась недавно на ни в чем не повинных грузчиков. Но так не годится. Что бы со мной ни случилось, все-таки я -- Райтэла и должна вести себя достойно. Поэтому я собрала все силы и начала мысленно повторять: "Будь спокойна, Райтэла, будь спокойна". Но гнев не угасал.
-- Смотри, -- продолжал трактирщик, -- вот эта хочет у нас работать. Представляешь?
Гаэр захохотал:
-- Недурная шутка! При виде этой красавицы у твоих клиентов сразу пропадет аппетит! Да они заблюют тебе все столы!
-- Вы хам! -- возмутилась я.
Моя фраза вызвала новый взрыв смеха. Мне захотелось затопать ногами и завизжать, но я сдержалась. С трудом. Я вообще не знала, как ведут себя в подобной ситуации. Я никогда в подобные ситуации не попадала и даже представить себе не могла, что они возможны.
Я презрительно фыркнула и уже совсем было собралась уйти, как вдруг обнаружила лежащий на прилавке большой каравай хлеба. А что? Именно из-за этих вот мерзавцев со мной случилось то, что случилось, так неужели я не имею права в компенсацию позаимствовать у них хлеб? Недолго думая, я взяла каравай под мышку и гордо удалилась вместе с ним, и, боюсь, если б у меня попытались его отобрать, я бы начала драться. Видимо, это было заметно. По крайней мере, меня не задержали.
Оказавшись на улице, я вгрызлась в свою добычу и сразу съела почти половину. Только тут я смогла остановиться и подумать: "Хватит! Вечером опять проголодаюсь".
Я отщипнула еще пару кусочков и с сожалением сунула хлеб за пазуху. Куда теперь? Поброжу-ка я по городу! Надо ведь осмотреть его, раз я здесь.
Харлав не слишком мне понравился, но осмотрела я его с интересом. В самом центре располагался огромный рынок. По моему разумению, даже на окраинных улицах было полно народу, но что творилось на рынке! Поверьте, во всей моей родной стране не проживало столько людей, сколько толпилось там.
Меня озарила светлая мысль, и, найдя дощечку и кусок кирпича, я нацарапала на доске: "Пойду в служанки". С этой доской я и уселась у входа в какую-то лавку.
Прохожие поглядывали на меня с любопытством. Действительно, до надписи додумалась я одна! Тем не менее нанимать меня никто не собирался. Наоборот, некоторые допускали высказывания, не слишком отличающиеся от слов Гаэра. Я старалась не принимать ничего близко к сердцу. А что мне оставалось?
Какой-то юноша, проходя мимо, остановился и бросил мне монету, с жалостью сказав: "Да кому ж ты нужна, несчастная". Я взяла монету. Постепенно мною опять овладевала тоска.
Начало темнеть. С удивлением я подумала, что с момента превращения мое настроение не ровное, как было у Райтэлы, а колеблется вверх-вниз. То я почти спокойна, а то просто трясусь от раздражения. После завтрака, например, я смогла сосредоточиться, чтобы попытаться превратиться в Райтэлу. Да и сразу после обеда я чувствовала себя вполне сносно. Напрашивается вывод, что и после ужина мне полегчает. Хотя нет, глупости! Не может быть, чтобы такая вещь, как настроение -- вещь сугубо духовная -- зависела от какой-то там еды.
Доев каравай, я поняла, что может. Мне было трудно привыкнуть к этой мысли, но все же пришлось с ней смириться. Я всегда считалась с фактами, а факты ясно говорили: то, что кажется сугубо возвышенными переживаниями, на самом деле связано с чисто физическим состоянием тела. Такое уж странное тело мне досталось! Когда оно было голодно, оно портило мне настроение и не давало собраться с мыслями. Унизительно, конечно. Интересно, есть на свете еще люди с таким же свойством, что у меня?
-- Эй, служанка!
Мои размышления прервал требовательный оклик. Я подняла глаза. Передо мной стояла женщина лет сорока пяти, довольно богато одетая.
-- Ты что умеешь делать?
-- Если что и не умею, то научусь, -- не раздумывая, ответила я.
-- Ага, -- удовлетворенно кивнула женщина, -- то есть ничего. Ну, денег я тебе платить не буду, и не надейся. Жилье и харчи. Поняла?
-- Поняла, -- вздохнула я. За неимением лучшего приходилось соглашаться и на это. Временно.
-- Меня зовут Фетта, а моего мужа Сед.
-- А меня Ада, -- неожиданно для себя выпалила я.
Фетта молча пожала плечами.
Жила она недалеко от моря, в каменном одноэтажном домике, окруженном небольшим садом. Убранство дома меня поразило. Комнаты были просто заставлены мебелью, а мебель -- разнообразными безделушками. Похоже, особым вкусом моя работодательница (я не могла заставить себя выговорить слово "хозяйка") не отличалась.
В одной из комнат мы обнаружили молодого человека лет двадцати. При виде нас он даже не встал с дивана, на котором валялся прямо в одежде. "Ну и сынок у Фетты", -- подумала я. Дарлану, и тот никогда не вел себя с женщинами подобным образом.
-- Сед, -- с лицемерной улыбкой проворковала Фетта, -- это наша новая служанка, Ада.
"Так это ее муж!" -- поразилась я, но вслух, разумеется, ничего не сказала.
Сед глянул на меня и закашлялся. Он долго кашлял, не в силах остановиться, пока жена не заставила его приподняться, не похлопала по спине и не произнесла уже с неприкрытым ехидством:
-- Надеюсь, к ней-то ты под юбку не полезешь?
-- Радость моя, -- красивым низким голосом возразил успокоившийся Сед, -- ты же знаешь, это было недоразумение.
Фетта хмыкнула и поволокла меня прочь из комнаты. Через пару минут мы оказались в маленькой каморке, представлявшей собой полную противоположность остальному дому. В доме был переизбыток мебели, в каморке же ее не было вовсе. Только валялся какой-то грязный полосатый матрас.
-- Вот твое место, -- сообщила Фетта. -- Тебе повезло, у тебя отдельная комната. Об обязанностях узнаешь завтра.
И она удалилась, а я, преодолев брезгливость, легла на матрас и потрясенно подумала: "А ведь с момента моего приезда прошли всего сутки. А будто целая жизнь". И, представьте себе, сразу заснула.
Разбудили меня рано. Обязанности мои не отличались особой сложностью. Я должна была каждый день протирать безделушки и мебель, подметать и мыть полы. Еще я следила за садом. А еще была на подхвате у Фетты, которая самолично готовила пищу, но не могла себе позволить, например, самой достать с полки ложку -- для этого требовалась я. Вроде бы все ерунда, но трудилась я целый день без отдыха. Каждый вечер я только успевала дать обещание: "Вот завтра я выкрою минутку и попытаюсь превратиться в Райтэлу", потом закрывала глаза, а в следующий миг уже слышался голос Фетты: "Вставай, лежебока!"
Единственное утешение -- мои хозяева часто уходили в гости. Видимо, Фетта считала своим долгом развлекать молодого мужа. Работы у меня тогда особо не убавлялось, но в одиночестве мне было психологически гораздо легче. Убавлялось у меня работы в те редкие дни, когда гости приходили к нам. Тогда нанималась приходящая служанка, а я сидела в своей каморке и пыталась превратиться в Райтэлу. Безуспешно. Дело обычно кончалось тем, что я засыпала и спала до самого утра.
Я потихоньку привыкла к своему новому телу. Я изучила его особенности и привычки и приспособилась к ним. Например, я никогда не доводила его до состояния сильного голода, в случае чего съедала даже какую-нибудь черствую корку, -- зато избавилась от пугавших меня вначале приступов раздражительности и гнева. Я очень часто мылась, чтобы от меня не исходил неприятный запах. Фетта орала, что я слишком много трачу воды, но я стояла на своем. Я даже стребовала перемену платья, чтобы можно было переодеваться, как только возникнет необходимость. Необходимость возникала всякий раз, стоило мне понервничать, -- я тогда мгновенно потела. В общем, ко всему, оказывается, человек способен притерпеться. И тем не менее меня не покидало чувство, что я -- это не я и что день за днем вовсе не проходят на самом деле, а снятся мне в мимолетном сне. И в то же время мне чудилось, что если я и была когда-то Райтэлой, то давным-давно, в незапамятные времена, а в доме Фетты служу уже долгие годы.
Месяца два жизнь моя текла однообразно и скучно. Единственной переменой стало то, что я научилась готовить, и потому эта обязанность тоже перешла ко мне. Должна отметить, что я хорошо справлялась с работой и у меня получалось все, за что я бралась. Видимо, я умудрилась унаследовать хоть какое-то положительное качество богини-Райтэлы. Но я не о том. Месяца через два случилось радостное событие.
Нет, не подумайте, что я превратилась обратно. К сожалению, нет. Радостное событие произошло в жизни толстой Ады, и оно было столь же непритязательно, как и ее внешность.
Короче, я отправилась на помойку вынести мусор. Ничего себе фраза, а? Богиня на помойке. Иногда я сама удивлялась превратностям своей судьбы. И в то же время привыкла.
На куче мусора сидело смешное маленькое существо. Зверек. Рыженький пушистый шарик чуть больше моего кулака. Я не сразу поняла, почему зверек выглядел таким странным, а потом все-таки поняла. Ему был положен длинный-длинный хвост. А хвоста не было вовсе.
-- Иди сюда, куцый, -- позвала я.
Зверек агрессивно зашипел и начал медленно отступать. У него, бедняги, явно что-то случилось с ногами. По крайней мере, он еле полз.
-- Да не бойся ты, -- уговаривал я, пытаясь его поймать.
Он мне не верил. Он полз изо всех сил и шипел с поразительной свирепостью. Однако я оказалась проворнее несчастного калеки, изловила его и взяла на руки. Он тут же здорово укусил меня за палец.
-- Глупый ты, -- сказала я, закутывая зверька в платок. -- Я тебя вылечу и отпущу. А то тебя кто-нибудь съест, куцый.
Если б в моей каморке была мебель, новый жилец, несомненно, забился бы под нее. Но мебели не было, и он уселся на матрас, пытаясь порвать его коготками.
Я предложила своему куцему приятелю кусочек хлеба. Он фыркнул с нескрываемым возмущением и встопорщил усы. Зато к мясу он отнесся гораздо благосклоннее. Он мигом проглотил выданную порцию, подполз ко мне и издал выразительное пыхтение, в котором я безошибочно узнала требование добавки. Это было мне близко. Я дала добавки, и зверек заснул.
Так вот мы подружились с Куцым. Я сделала ему из тряпок уютное гнездышко и наивно полагала, что он будет там спать. Да уж! Он сразу же прикипел душой к матрасу и явно не собирался с ним расставаться. Из чувства признательности он, правда, разрешил и мне пользоваться его ложем, однако явно считал это благодеянием.
-- Я ж тебя раздавлю когда-нибудь, Куцый, -- жаловалась я, но он не снисходил к моим страданиям. Он упорно спал на матрасе и громко фыркал, когда я ворочалась во сне.
Уже через две недели мой питомец вихрем носился по всей каморке и с разбегу удивительно ловко взбирался ко мне на плечо. Пришла пора отпускать его на волю. Не то, чтобы мне этого хотелось, но ведь я ему обещала!
Я вынесла Куцего в сад, и он аж заурчал от удовольствия. С грустью смотрела я, как рыжий комочек исчезает в густой траве. Раз -- и не стало. И жизнь моя опустела.
Тоска накинулась на меня с невиданной ранее силой. Я даже разбила одну из дурацких безделушек и вместо извинений огрызнулась, что это в счет невыплачиваемого жалования. Мне было плевать на то, как такой ответ отразится на моем положении. Мне было на все плевать.
Однако вечером случилось невероятное. Я услышала, как кто-то стучит в мое низкое окошко и, приглядевшись, увидела Куцего, который сидел с внешней стороны на подоконнике и в гневе пытался выдавить стекло. Я открыла окошко, и Куцый гордо проследовал на свой матрас. Так вот и повелось. Когда хотел, мой зверь гулял, а когда хотел, возвращался. Независимое создание!
Избаловала я его, конечно, до невозможности. Иной раз, например, у Куцего взыгрывало желание посидеть у меня на плече. Ну, когда я была в своей каморке, ладно. А когда я готовила! Ведь в любой момент могла заявиться Фетта и закатить скандал. Я пыталась донести до сознания зверька сей неприятный факт, но где уж мне! Куцый упрямо взбирался на мое плечо.
Тогда я заперла его в каморке -- а что оставалось делать? Результат превзошел все ожидания. Я и не представляла себе раньше, что столь маленькое существо способно издавать столь громкие звуки. Куцый визжал так, словно по меньшей мере режут стадо свиней. И я открыла дверь. А он вихрем взлетел на мое плечо и зафырчал в полном удовлетворении.
Я чувствовала, что мое попустительство Куцему не доведет до добра, и оказалась права. Впрочем, кто заранее знает, что к добру, а что нет? Если бы не Куцый, я бы... Но все по порядку.
Однажды я привычно готовила обед, а Куцый привычно сидел у меня на плече, благородно стараясь не слишком мешать. Мы мило болтали о разных разностях. И в этот момент появилась Фетта.
Она, разумеется, знала о моем жильце, но не ожидала встретить его на кухне и потому оживилась в предвкушении скандала. Она обожала скандалы.
-- Как! -- закричала она, сразу переводя скандал в высшую фазу, пропустив такой неинтересный этап, как постепенное доведение себя до нужной степени ярости. -- Ты приволокла сюда эту дрянь! Эту грязь! Эту... Ты соображаешь, что ты здесь из милости, толстая свинья!
И Фетта замахнулась на меня рукой.
Вот этого ей не стоило делать. Возможно, она меня не ударила бы -- ей хотелось просто замахнуться. Но Куцему и такого оскорбления показалось достаточно. Он мгновенно перескочил с моего плеча на плечо моей обидчицы и укусил ее в ухо.
Видимо, кусался он больно. По крайней мере, Фетта закричала еще громче, чем раньше, и скинула Куцего на пол. Он ловко приземлился и издал воинственный клич, энергично подтачивая когти о деревянный пол. Его шерсть встала дыбом, он словно бы увеличился в размерах и был уже не как кулак, а как целых два кулака. Зрелище выглядело ужасно смешным, но я сдерживалась, боясь обидеть своего мужественного защитника.
Вскоре Фетта пришла в себя и попыталась раздавить Куцего ногой -- но он ловко подпрыгнул и мертвой хваткой вцепился в голую щиколотку.
-- Куцый, -- укоризненно произнесла я, -- прекрати. Иди ко мне!
Зверек с неохотой отпустил добычу, пару раз презрительно фыркнул и вернулся на свое законное место.
-- Извините, -- сказала я, -- он не привык к шуму. Это действует ему на нервы.
-- Ты прикончишь эту дрянь, -- прошипела Фетта, -- или уберешься отсюда.
-- Уберусь, -- ответила я. Мне вдруг все надоело.
-- И подохнешь с голоду, -- мстительно добавила Фетта. -- Кому ты нужна?
-- А вашим подругам нравится, как я готовлю, -- парировала я. -- До свидания!
Я зашла к себе в комнату, свернула в узелок запасную одежду и с Куцым на плече покинула дом. Вся сцена заняла не больше десяти минут.
Я шагала по улице не без некоторой радости. Я знала, что не пропаду, где-нибудь устроюсь -- я действительно научилась хорошо готовить. Пора, пора пробуждаться от спячки! Вон, и осень на дворе. Мне уже семнадцать. Значит, я целое лето проторчала забитой служанкой в дурацком доме дурацкого города! Нет, хватит! Я поняла, что совершенно не хочу идти в услужение к подругам Фетты. Я вообще не хочу оставаться в Харлаве, где со мной случилась такая куча неприятностей. Я хочу уехать отсюда. Ну, чего хорошего в Харлаве? Только Куцый. А Куцего я увезу с собой.
И я направилась в порт. Там пыл мой несколько поугас. Ни на одном из кораблей не требовалось ни служанки, ни кухарки. А скорее всего, просто не требовалась конкретно я. Не производила я должного впечатления на капитанов. Удивляться, конечно, не приходится -- кому охота видеть рядом такого урода. И все-таки обидно.
Я сидела на перевернутом ящике и думала свою печальную думу, как вдруг услышала негромкий зов: "Эй!"
Я обернулась и поняла, что обращаются вовсе не ко мне. Какой-то мужчина протягивал Куцему половину большого бутерброда с мясом, вторую половину явно собираясь отправить в рот себе самому. Куцый внимательно осмотрел сначала угощение, потом незнакомца, потом снова угощение и пришел к выводу, что отказываться не стоит. Так вот они и жевали на пару, не скрывая удовольствия, -- маленький зверек и большой человек.
Я засмеялась, незнакомец тоже. Ему было, наверное, около тридцати, но он не обладал солидностью, свойственной столь почтенному (по моему тогдашнему разумению) возрасту. Он вел себя, как мальчишка, и выражение лица у него было совершенно мальчишеское. С другой стороны, от него исходило чувство той своеобразной уверенности, которым веет только от зрелых, самостоятельных мужчин. Может, такое впечатление на меня производила его фигура -- высокий рост, широкие плечи, мускулатура, проступающая сквозь ткань рубашки? Мощная фигура, однако мощь ее не столько природная, сколько благоприобретенная, поддерживаемая постоянными упражнениями. Что еще? Серые большие глаза под ровными бровями. Глаза смотрят удивительно прямо и открыто, от них трудно оторваться. Черты лица крупные и почти красивые. Волосы подстрижены короче, чем я привыкла.
Незнакомец с Куцым одновременно покончили с едой, и Куцый снова взобрался на мое плечо.
-- Я не поздоровался, -- незнакомец обращался уже ко мне. -- Так что приходится здороваться и прощаться разом. Здравствуй и до свидания!
Он совсем повернулся было, чтобы уйти, и сердце мое сжалось. Мне почему-то ужасно не хотелось вот так с ним расстаться. Он был... он был какой-то другой, не похожий на остальных. И мне вдруг примнилось, что он может мне помочь. Что он вообще может все.
Видимо, настроение мое слишком ясно отразилось у меня на лице. По крайней мере, незнакомец раздумал уходить и спросил:
-- У тебя что, неприятности?
Спросил так спокойно и просто, словно о чем-то самом обычном. И в то же время настолько твердо, словно не сомневался, что ему тут же ответят.
-- Да, -- кивнула я.
-- Какие?
-- Я хочу уехать отсюда. Наняться на корабль служанкой или кухаркой. А меня не берут.
-- И куда тебе надо уехать? -- поинтересовался незнакомец.
-- Лишь бы не на запад, -- вырвалось у меня. На западе была моя родина. -- Чем дальше, тем лучше.
-- Понятно, -- мой собеседник, по-видимому, совершенно не удивился. -- Да, кстати, меня зовут Аландр.
-- А меня Ада.
-- Ты когда-нибудь готовила сразу на большое количество народу? На корабле ведь придется.
-- Нет, -- я махнула рукой, -- но это не проблема, у меня получится.
Аландр весело рассмеялся:
-- Да уж, неуверенностью ты не страдаешь!
Он как будто был доволен этим, и потому я объяснила:
-- Я же знаю, что я могу и что нет. Какая тут неуверенность!
-- Что ж, логично, -- кивнул мой собеседник. -- Ладно, идем. Я тебя устрою. Только учти -- нам плыть долго, недели три. Годится?
-- Да, конечно.
-- Ну и ладно. Капитан корабля мне кое-чем обязан, так что не откажет. Да, и еще -- у него на корабле бездельников не любят. Взялся -- работай.
-- Я не бездельница, -- испугалась я. -- Я...
-- Тем лучше, -- прервал меня Аландр. -- Но на всякий случай всегда стоит предупредить.
Так вот я попала на корабль. Капитан согласился не то, чтобы с охотой, но без возражений. Пожалуй, если бы Аландр привел к нему в качестве юнги огнедышащего дракона, он и тут не стал бы протестовать. Он очень уважал моего покровителя. Решение было принято мгновенно, и Аландр сразу исчез, а меня отправили на кухню.
К моей великой радости (и к великому изумлению), главный повар превосходил меня размерами.
-- Здорово, крошка! -- весело приветствовал он меня. -- Судя по виду, то должна хорошо готовить. Ну, по крайней мере, поесть ты явно не дура, а?
Я не знала, что отвечать. С одной стороны, его слова звучали довольно оскорбительно, а с другой -- я понимала, что он вовсе не хочет меня обидеть. Не то, что Фетта -- на ту я под конец научилась неплохо огрызаться, потому что она говорила гадости нарочно.
-- Стесняешься? -- чуть приглушив громовой бас, спросил повар. -- Ладно, иди отдохни. Вон там твоя койка. Учти -- завтра разбужу чуть свет.
Комната, куда он меня послал, оказалась почти сплошь заставлена кроватями. Их было пять, на четырех из них уже кто-то спал. Я разделась и легла на пятую, но сон почему-то не шел. Я вновь и вновь перебирала в памяти события последнего дня. О, я ни о чем не жалела, наоборот! Меня переполняло волнующее и сладкое чувство. Что готовит мне завтра? Все, что угодно, однако хуже, чем было вчера, не будет, я уверена в этом. Встреча с Аландром -- доброе предзнаменование. Он помог мне, не ожидая благодарности, даже не узнав толком, кто я. Меня вдруг поразила мысль, от которой я залилась краской: по моим ответам Аландр легко мог решить, что я совершила какое-то преступленье в Харлаве и теперь сбегаю. Но он не задавал вопросов. Он просто помог. Интересно, где он сейчас? Ведь он сказал: "НАМ плыть долго". Значит, он на корабле?
Я заснула, а во сне видела себя Райтэлой.
Наутро я приступила к выполнению своих новых обязанностей. Добродушный Шир (так звали повара) вначале держал меня на подхвате, но вскоре переставил к плите. Я уже, по-моему, упоминала, что сохранила хоть одно полезное свойство от прежней жизни -- я быстро всему обучалась и хорошо делала любую работу. Конечно, ту, на которую была физически способна.
В первую же свободную минуту (а она выдалась только к вечеру) мы с Куцым отправились искать Аландра. Ведь надо ж нам было его поблагодарить!
Корабль оказался гораздо больше, чем я думала, глядя на него в порту. Прямо-таки нескончаемая вереница помещений и бездна людей... незнакомых, чужих людей. Я стеснялась спрашивать об Аландре и бродила, как неприкаянная. На меня смотрели с любопытством, но ничего не говорили.
Вторую свободную минуту я урвала перед сном, и тут мне повезло несколько больше. Я обнаружила своего благодетеля на корме. Он с живой заинтересованностью обсуждал с каким-то типом вопрос ориентации по звездам. Оба сыпали непонятными словами, задрав головы к небесам. Я долго стояла, не решаясь прервать их беседу, бездумно слушая приятный ровный голос, а потом собралась было уйти, как вдруг Аландр произнес:
-- Привет, Ада! У тебя все в порядке?
-- Да. Спасибо вам!
-- Ерунда! Ты разбираешься в астрономии?
-- Очень плохо, -- призналась я. -- Меня мало учили таким вещам. А ведь это так интересно!
-- Вон, смотри!
И Аландр показал мне несколько созвездий, а его приятель добавил что-то по поводу изменения звездного неба в зависимости от времени года. Тут, видимо, собеседники не совсем сошлись во мнениях и вступили в спор, явно доставляющий обоим истинное наслаждение. Я почувствовала себя лишней и потихоньку отступала, но Куцый не вынес столь открытого пренебрежения к своей персоне со стороны Аландра и потому прыгнул ему на плечо, громко зашипев, чтобы привлечь внимание.
Аландр засмеялся и погладил зверька:
-- А, вот и ты! Ада, вы с ним заходите, если что. После завтрака я обычно могу выкроить время. Моя каюта рядом с капитанской.
И тут же вернулся к прежнему разговору. А мы с Куцым отправились спать. "Завтра после завтрака", -- подумала я, ложась в постель, и сразу заснула.
Однако с завтраком вышла неувязка. Шир пожалел будить меня слишком рано, и готовить ему помогала другая девушка, а мне досталось мыть посуду. Я мыла ее и прямо-таки физически ощущала, как мои драгоценные минуты вылетают в трубу. Минуты, которые я должна была провести с Аландром. Он такой интересный человек, я бы столько от него узнала, я бы узнала, наконец, кто он такой, -- а я мою грязную посуду! Почему мне так не везет?
Но всему приходит конец, и грязной посуде тоже. Вот я стучусь к Аландру в каюту, вот вхожу... и застаю странную картину. Аландр полураздет -- точнее, обнажена его верхняя половина. В каждой руке он держит по кинжалу и проделывает какие-то непонятные манипуляции, будто сражается с невидимым противником. Кинжалы так и сверкают, за ними просто невозможно уследить!
Я остановилась, завороженная.
-- Привет! -- не прерывая своего занятия, бросил Аландр. -- Присаживайся вон туда.
Я села.
-- Как дела? Как тебе работа? -- поинтересовался он, продолжая игру с кинжалами.
Ну, ничего себе! Я пришла к нему в гости, а он занимается какой-то ерундой. А казался воспитанным человеком!
-- Ты чего молчишь? Не волнуйся, у меня заняты только руки, я вполне могу с тобой разговаривать.
-- Зато я не могу, -- возразила я. -- Я привыкла, чтобы мужчина в присутствии женщины занимался ею, а не своими делами.
-- Придется отвыкать, -- спокойно и доброжелательно пояснил Аландр. -- Если, конечно, ты собираешься со мною общаться.
Я встала.
-- Разумеется, кто я такая, чтобы вы проявляли ко мне уважение! Ни внешности, ни денег. Помогли из милости -- куда мне мечтать о большем.
Аландр засмеялся:
-- Ты что, и впрямь думаешь, что будь здесь сейчас принцесса, я б вел себя иначе? У меня еще пять минут тренировки. Вон часы. Я должен быть в форме.
На столе стояли песочные часы, и песок пересыпался почти весь. Я не знала, остаться мне или уйти. Вернее, я знала, что надо уйти, но почему-то не уходила. Торчала у стенки, как последняя дура.
-- Вот и все, -- весело сказал мне Аландр. -- Через минуту я вернусь.
Он действительно отсутствовал не больше минуты и вернулся, обтираясь полотенцем -- видимо, облился на палубе водой. "Милосердные боги, -- подумала я, -- он нарочно меня оскорбляет или груб по своей природе? В любом случае глупо здесь оставаться." Я шагнула к выходу -- и вдруг застыла.
На груди Аландра я заметила шрамы. Их было много, а один -- совсем страшный, длинный, синеватого цвета.
-- Ты что? -- удивленно спросил Аландр, натягивая рубашку. -- А, это! Это ерунда.
-- Вы воин? -- я говорила с трудом, потому что у меня перехватило дыхание.
-- Иногда приходится. Слушай, у тебя что, в Харлаве были неприятности?
-- Да.
-- Может, расскажешь?
И я рассказала. Видимо, я сошла с ума. Я рассказала ему все -- от момента своего рождения до того мига, когда он встретил меня в порту. Он не переспрашивал, не перебивал. Он молча и внимательно слушал. Я не знала, верил ли он мне, -- я не решалась поднять на него глаз. Ведь мне не поверил даже Ридди...
Но вот рассказ закончен. Усилием воли я заставляю себя взглянуть на Аландра. Нет, он не смеется. Он смотрит на меня сочувственно и не без уважения. Я жду от него каких-нибудь слов, и он медленно произносит:
-- А ты молодец! Знаешь, у тебя ведь талант.
-- Дар? -- неуверенно поправляю я.
-- Дар, -- соглашается он. -- Любая служанка мечтает быть принцессой, но мало кто сумел бы рассказать об этом вот так...
-- Значит, вы не верите мне? -- почти кричу я.
Аландр пожимает плечами и отвечает с тихой задумчивостью:
-- Какая разница? Главное, чтобы верила ты.
Потом он встает, легко прикасается рукой к моему плечу и неожиданно добавляет:
-- Боюсь, тебе пора идти. Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.
И я ухожу. Он, разумеется, прав. Меня заждались на кухне.
Вечером я лежу в постели и с ужасом вспоминаю то, что произошло. Каждое произнесенное мною слово кажется теперь глупым, неуместным. Я запоздало думаю о том, что следовало вести себя совсем иначе. Не надо было рассказывать Аландру о прошлом, а если и можно было, то как-то по-другому, стараясь не выглядеть лгуньей в его глазах. Истина, как обнаружилось, опасная гостья. "Честный не боится истины", -- заявила бы полгода назад Райтэла. А я вот боюсь. Боюсь, что Аландр теперь уже никогда не будет относиться ко мне по-прежнему хорошо. Я навсегда останусь для него дурой-служанкой, мнящей себя принцессой и путающей реальность с мечтами. Недаром он просто-напросто выгнал меня из своей каюты. Впрочем, удивительно еще, что он не сделал этого раньше, когда я вздумала читать ему мораль! И я до изнеможения переделывала собственные недавние фразы, оттачивала варианты красивых, мудрых ответов, которые я должна была бы дать, -- занималась этим целую ночь, будто надеялась, что мне под силу поправить непоправимое. А на рассвете я вдруг тихо прошептала: "Еще несколько часов, и я пойду гулять. Разве я не могу его случайно встретить?" И я улыбнулась. Но, поверьте, я не понимала тогда, каким страшным словом все это называется. Не смейтесь! Мне исполнилось семнадцать, а в каких-то вещах я была наивнее двенадцатилетней.
После завтрака я вышла на палубу. Было ветрено. Матросы суетились, что-то странное делая с парусами, то ли снимая их, то ли, наоборот, подымая. Или меняя? Я не разбиралась в таких вещах и не слишком интересовалась ими. Каждому положено заниматься своим делом, не правда ли? Только тогда ты будешь делать его хорошо.
Тем не менее я задрала голову, любуясь ладными фигурами, ловко движущимися по мачтам. Они словно исполняли какой-то загадочный танец, и я наслаждалась им. Одна из фигур неожиданно помахала мне рукой. Аландр! Ему-то что здесь надо? Он ведь не матрос, он воин! Он упадет!
То, что минуту назад казалось красивым танцем, тут же утратило свою привлекательность. Я поняла весь риск работы на огромной высоте. Неверный шаг, случайный порыв ветра -- и ты мертв!
У меня перехватило дыхание. Однако Аландр будто и не осознавал грозящей ему опасности. Он залез выше всех, туда, куда не посмел подняться никто другой, и не торопясь возился со снастями. А ветер раскачивал мачты и трепал паруса.
-- Ада! -- позвали меня с кухни. -- Тебе пора.
Я вернулась на кухню, к своим, так быстро ставшими привычными, обязанностям, но мысли мои витали далеко. Или, точнее, высоко. Там, где был сейчас Аландр. И, несмотря на страх за него, я не могла не улыбаться, вспоминая его отточенные движения, небрежную грацию. Я всегда улыбаюсь от счастья, когда вижу нечто совершенное -- картину, коня, море, -- все равно, что.
Но сюрпризы дня еще не кончились. Мы с Широм делали котлеты к ужину, когда в дверь кухни постучали и знакомый веселый голос спросил:
-- Можно?
-- Аландр! -- обрадовался повар. -- Заходи!
-- Добрый вечер, -- приветствовал нас Аландр. -- И что вы нам готовите?
К моему глубокому изумлению, он искренне заинтересовался технологией приготовления пищи на корабле, устройством печей и даже рецептом котлет. Потом он сунул нос в пару кастрюль, а потом позвал кочегара и разъяснил ему, как класть в топку дрова, чтобы они лучше горели.
-- Зачем вам это надо? -- не выдержала я.
-- Что? -- невинно спросил он.
-- Вот это, -- я указала на плиту. -- И то, -- я махнула рукой в сторону мачт.
-- Это моя профессия.
-- Какая профессия?
-- Знать больше, чем другие, -- Аландр произнес последнюю фразу таким тоном, словно дал более, чем исчерпывающее объяснение.
Я вздохнула. Он обладал странной особенностью -- было прямо-таки невозможно определить, серьезно он говорит или нет. В его голосе почти всегда звучала легкая ирония, даже в самые, казалось бы, патетические моменты.
-- Твоя профессия не это, -- возразил Шир.
-- А что? -- живо вмешалась я.
-- Он борется за свободу родины, -- с гордостью ответил мне повар.
-- Это не профессия. Это судьба, -- без улыбки поправил Аландр.
Но я не успела задать нового вопроса. Дверь кухни открылась, и к нам впорхнула Ламия, одна из моих соседок по комнате. Ее обязанностью было накрывать на стол.
-- Я хотела узнать... -- защебетала она, обращаясь к Ширу, но явно стараясь привлечь внимание Аландра.
Ламия считала себя неотразимой. Она действительно была довольно привлекательна -- невысокая, худощавая, с мелкими чертами лица. При виде мужчин она начинала время от времени встряхивать головой, чтобы ее длинные волосы разлетались во все стороны. Уж не знаю, это ли действовало или что иное, но половина матросов боролась за счастье пройтись с ней по палубе.
-- Проводи меня чуть-чуть, Ада! -- лучезарно улыбнулся мне Аландр, словно не замечая отчаянных усилий местной чаровницы, и мы с ним вдвоем покинули кухню. Однако за дверью он поинтересовался:
-- И как зовут эту красотку?
-- Вы имеете в виду Ламию? -- хмыкнула я.
-- Ты что же, не считаешь ее красоткой?
Я пожала плечами:
-- Она хорошенькая. Но по ее лицу видны десять поколений низкородных предков.
Аландр засмеялся, глядя на меня не без удивления, потом посерьезнел:
-- У меня тоже десять поколений низкородных предков, и я этого не стыжусь.
-- Дело не в том, что они у нее есть, а в том, что их наличие видно по ее лицу.
Аландр снова засмеялся, и я спросила:
-- Неужели все ваши предки действительно простолюдины? Мне трудно в это поверить.
-- Никто и не говорит про всех. Мой отец был королевского рода. Но тебе пора, Ада. До завтра!
Я вернулась на кухню в некотором раздражении. Второй раз он меня выпроваживает чуть ли не на середине фразы. И почему я это терплю?
Вечером я вышла посмотреть на звезды. Они ярко сияли в темном небе. А вот и две фигуры на палубе... но, похоже, сегодня мне не прочтут лекцию по астрономии. Рядом с Аландром Ламия, и глаза обоих устремлены совсем не в небеса.
Почти бегом вернулась я в комнату. Я заставила себя раздеться и лечь. Я заставила себя не видеть пустующую кровать. Но заставить себя спать я не могла. Я напряженно ждала легких шагов Ламии, тихого скрипа двери. Иногда мне чудилось, что вот, кто-то идет уже по коридору, -- но это был обман. Ламия вернулась лишь под утро.
Я много пережила в своей жизни -- и раньше, и потом. Но до сих пор та ночь вспоминается, как самая мучительная. Мучительная и бесконечная. Какие бездны мне открылись! Вот сейчас Аландр с ней... они вдвоем в его каюте... они прижимаются друг ко другу, целуются... Дальше моя фантазия не шла, но и этого хватало с лихвой. А ведь в Ламии ничего нет, я гораздо красивее!
Я вздрогнула. Да, я гораздо красивее -- была. А теперь я иная. Я -- уродина. Вот почему так смеялся Аландр, когда я рассказывала ему о Ламии! Я говорила о ней, будто все еще была красавицей-Райтэлой, а выглядела-то я уродкой Адой! Разумеется, ему было смешно. Я смешна. Я должна знать свое место.
Я села на кровати, не в состоянии больше лежать. Да что же, собственно, произошло? Почему я страдаю СЕЙЧАС? Какое мне дело до любовных приключений Аландра и Ламии? Мне надо было страдать раньше, когда Аландр недостаточно почтительно вел себя со мною -- да, тогда были причины. А сейчас? Не все ли мне равно?
Но убедить себя, что мне все равно, я не сумела бы, даже очень постаравшись. И я вдруг вспомнила Дарлану, его перекошенное лицо, безумные глаза, его яростный вопрос: "Ты влюблена в Ридди?" Не похожа ли я теперь на брата? Он любил меня. А я люблю Аландра.
Разумеется, более опытный, чем я, человек догадался бы об этом гораздо раньше. Впрочем, куда раньше? Мы знакомы всего два дня. Подумать только -- два дня назад я еще и понятия не имела, что Аландр существует на свете! Порядочные девушки не влюбляются так быстро. Порядочная девушка должна очень хорошо узнать юношу, а уж потом в него влюбиться. Хотя бы через несколько месяцев, пусть через месяц, но не за два же дня! Я вслух застонала. Мой мир рушился.
И тут я поняла -- мне надо вновь стать Райтэлой. Тогда Аландр полюбит меня или я его разлюблю -- не знаю, но что-то важное и необходимое немедленно произойдет. Конечно, он меня полюбит! Я буду такая красивая! Он полюбит меня, он обнимет меня. Я вспомнила легкое прикосновенье его пальцев к моему плечу... Что с тобой, Райтэла? Ты обезумела? Нет, я просто люблю его. Меня зовут Райтэла. Я -- Райтэла, дочь мечты. Все смешалось в соей голове... все смешалось, смешалось, смешалось...
-- Вставай, Ада! Я вижу, что ты не высыпаешься, но что тут поделаешь! Уже кончается завтрак.
Да, это добрый Шир. Но какая я Ада? Я Райтэла.
Я открыла глаза и приподнялась. Кровать заскрипела под тяжестью тела. Голова еле поворачивалась на заплывшей жиром шее. Ада, по-прежнему Ада! Сон кончился, пора возвращаться в реальность. Я Ада, а Аландр любит Ламию. Они провели вместе ночь.
Переделав все необходимые дела, я не пошла на палубу. Мне хотелось подышать воздухом, но я не могла себе позволить встретить Аландра, а откуда мне знать, где он сейчас? То ли в каюте, то ли на мачте. С него станется, например, драить пол с последним из матросов или стирать с прачками белье. Он, видите ли, знает больше других! Интересно, что же он узнает от Ламии? А я вот отправлюсь спать.
Я не видела Аландра целый день, и в глубине души мне казалось, что день этот прожит зря. Я б охотно обменяла его весь на единственную минуту встречи, пусть даже молчаливой. Глянуть на Аландра одним глазком -- и обыденное существование наполнится смыслом. Но богини не навязываются, когда ими пренебрегают. Правда, я уже не богиня... Нет, все равно! Я должна задушить недостойную, позорящую меня любовь. Любить без взаимности стыдно. Неужели я опущусь до того, чтобы стать похожей на Дарлану? Никогда, ни за что! Потерять вслед за телом и собственную душу было бы слишком печально...
Ламия снова не ночевала в нашей комнате, но я реагировала на это более спокойно, чем вчера, и время от времени умудрялась засыпать, просыпаясь, однако, при всяком действительном или мнимом шорохе. А наутро Аландр пришел к нам на кухню. Впрочем, "к нам" -- понятие растяжимое. Может быть, ни Ламия, ни я, ни тот же Шир тут не при чем и Аландр просто заинтересовался рецептом соуса. Не удивлюсь! Он -- странный человек.
Я молча смотрела в его серые глаза, понимая, сколь малых успехов достигла я в важном деле преодоления любви. Он небрежно бросил:
-- Привет! Ну, как ты, Ада?
-- Нормально, -- ответила я с наибольшей холодностью, на которую только была способна.
-- А у меня что-то с сердцем, -- вмешалась Ламия. -- Вот тут! -- она прикоснулась рукой к груди. -- Ты послушай, как бьется!
-- Нормально -- это не ответ, -- возразил мне Аландр, словно и не слыша слов Ламии.
Тогда она подкралась к нему сзади и нежно обняла за плечи, прижавшись к нему всем телом. Несомненно, ему это было очень приятно, и он удовлетворенно улыбался, повторяя вопрос:
-- Ну, так как дела, Ада?
Гнев закипел во мне, но я сдержалась и почти весело сказала:
-- Все хорошо, только устаю. Хотелось бы поскорее сделать всю работу и прилечь.
-- То есть я мешаю? -- уточнил Аландр, ничуть не смутившись и не утратив хорошего настроения. Наоборот, смешинки так и бегали в его глазах. -- Увы, со мной бывает. Ухожу!
Он махнул рукой и скрылся.
-- Ты дура! -- раздраженно крикнула Ламия.
-- В вашем распоряжении весь корабль, -- передернула плечами я. -- А здесь, представь себе, я работаю.
-- Не ссорьтесь, девочки, -- попросил Шир. -- Ты, Ламия, постыдилась бы. Ада еще совсем ребенок, и нечего ей видеть твое распутство. А ты, Ада, имей в виду -- мы тут по гроб жизни Аландру обязаны. Если б не он... И пусть он хоть продырявит мне все котлы, я ему и слова поперек не скажу.
Я молчала. Я знала, что стоит мне открыть рот, и я, не удержавшись, спрошу, что же такое замечательное сделал Аландр экипажу корабля. А спрашивать мне не следовало. Нет, нет и нет! Но почему не спросит Ламия? Ведь ей-то можно!
И она спросила.
-- А что он такое для вас сделал, а, Шир?
-- Ну, спас. Нас от тюрьмы, а капитана, я думаю, от виселицы.
-- А... за что вас?
-- А ни за что! Завидки кое-кого брали, что у нас дела хорошо идут. Мол, дело тут нечисто. А дело простое -- капитан у нас не дурак, знает, что, где и когда покупать надо. И куда везти. Вот. Ну, мы за двадцать лет немало нажили. И тогда один тип -- тоже раньше был капитаном -- навел на нас в Баргее сыщиков.
-- Ну и что! Ведь вы не делали ничего плохого!
-- Не делали. Только нам подбросили мешок сон-травы. Ну, от которой дуреют. А за торговлю ею в Баргее казнят.
-- Сыщики подбросили? -- удивилась Ламия.
-- Да нет же, человек этот! Который их навел. Ну, не сам подбросил, разумеется.
-- А при чем тут Аландр?
-- Экая ты непонятливая! Он-то все это и раскопал! Мы-то ни сном, ни духом -- почему обыск, откуда трава? А он -- любо вспомнить! Так разложил все по полочкам -- тому мерзавцу и возразить было нечего. Аландр на эти дела мастер.
Глупо, конечно, но во время путанного рассказа повара я с трудом сдерживала блаженную улыбку. Мне было безумно приятно, что Аландра хвалят. Я, разумеется, и без того знала, что он хороший, но все равно...
Тем не менее я избегала встречи с ним. Вернее... он больше не появлялся на кухне, а я... я выходила иногда на палубу, но, заметив его, пряталась. Да что уж врать -- я просто-напросто подсматривала за ним исподтишка. Мне было трудно прожить день, не увидев его хоть на минуту, однако я не хотела, чтобы он об этом знал. Вот мне и приходилось хитрить. Признаться, я умудрялась получать удовольствие даже от таких вот странных свиданий. Я на разные лады повторяла потом про себя случайную фразу, оброненную им при мне, или вспоминала, как красиво он поднял руку, приветствуя капитана. Меня терзало одно -- то, что путешествие наше неумолимо приближалось к концу.
До прибытия в порт назначения оставалось три дня, когда со мной произошел очень неприятный эпизод. Я гуляла по палубе, и мысли мои были грустны. Как всегда, на меня никто не обращал внимания. По крайней мере, мне так казалось. И вдруг... двое верзил преградили мне дорогу. Они были похожи, как две капли воды.
-- Ну, видишь! -- радостно возгласил один. -- Вблизи она еще страшнее!
-- Да, -- не стал спорить другой. -- Так чего ради ее сюда взяли?
Они разговаривали так, будто меня не было рядом с ними, но тем не менее не давали мне пройти.
-- Уговорила капитана, -- мерзко хихикнул первый. -- Надеялась, что на корабле на нее хоть какой-то мужик польстится. Ей же тоже небось охота...
-- Да с этой тушей, -- перебил второй, -- я б и за деньги не стал.
-- Вы обсудите это без меня, -- сказала я. -- Пропустите!
Но они только захохотали. Я поняла, что еще секунда -- и я заплачу. За последнее время я отвыкла от оскорблений. Никто еще не обижал меня на корабле -- видимо, действовал авторитет Аландра. Именно поэтому сейчас я особенно остро чувствовала боль. Однако мне ужасно не хотелось плакать перед такими подлецами.
-- Думаю, вам стоит извиниться перед девушкой, -- услышала я знакомый спокойный голос.
Парни хмыкнули -- оба одновременно. Аландр на их фоне казался невысоким и тонким, даже хрупким.
-- Вы отказываетесь? -- с вежливым любопытством уточнил он.
Тот верзила, что пристал ко мне первым (впрочем, может, и другой) погрозил Аландру кулаком:
-- А это видел? Канай отсюда!
-- И все же вам придется извиниться, -- развел руками Аландр.
-- Аландр, не надо, -- попросила я. -- Их двое, и вообще...
-- Отойди-ка! -- довольно резко потребовал он и бесцеремонно отодвинул меня в сторону.
А потом произошло нечто невероятное. Я не в силах этого описать. Я могу утверждать одно: через несколько минут чуть запыхавшийся Аландр повторил:
-- Вам стоит извиниться перед девушкой, не правда ли?
И помог обоим парням слегка приподняться, чтобы им легче было говорить.
-- Извини, -- выдавил из себя один верзила.
-- Не передо мной, перед ней, -- усмехнулся Аландр.
Повернувшись ко мне, оба обидчика пробормотали извинения. У первого из них шла носом кровь, у второго сильно распухла губа.
-- Позвать лекаря? -- спросил Аландр. -- Нет? Тогда, может, помочь вам дойти до кубрика? Или справитесь сами?
Видимо, парней испугала перспектива идти с ним до кубрика. По крайней мере, они сумели встать и медленно куда-то заковыляли.
Я посмотрела на лужу крови на палубе.
-- Вы не находите, что это слишком сурово? -- вырвалось у меня вдруг.
Брови Аландра взлетели вверх:
-- Да я постарался не выбить им ни одного зуба! Они оклемаются к утру. А вообще, опасно нанимать всякий сброд. Всегда лучше навести справки.
-- Ну, я ведь тоже... без справок.
-- Ты -- другое дело.
Он стоял, такой спокойный, невозмутимый. Но я ведь видела, сколько ударов по нему пришлось! Я не верю, что ему не было больно. Ему больно из-за меня, только он не показывает этого. И я люблю его, люблю, люблю, люблю! Мне плевать на все -- на гордость, на ревность. Будь у него хоть тысяча Ламий -- пусть. В конце концов, почему он не имеет на это права? Я, правда, привыкла, что мужчины ведут себя иначе, но... Как там он сказал? "Придется отвыкать -- если, конечно, ты хочешь со мной общаться". Да, я хочу с ним общаться -- хочу больше всего на свете. Тем более, нам осталось быть вместе всего три дня.
И я спросила:
-- А где находится ваша страна?
-- Не близко, -- ответил Аландр. -- В Трилене я пересяду на другой корабль, и ему еще плыть недели три-четыре. В зависимости от ветра.
-- Вы возвращаетесь домой?
-- Мой дом не принадлежит теперь мне, Ада. Да и остался ли он моим домом? -- Аландр пожал плечами, глядя куда-то вдаль. Он говорил почти равнодушно, только резкие складки, идущие от носа к губам, обозначились вдруг на его лице.
-- В вашем доме живет теперь кто-то другой?
-- Удивительно верно замечено, -- усмехнулся Аландр. -- Да, в моем доме живет теперь кто-то другой. Кто-то другой топчет мою землю. Кто-то другой смотрит в мое небо. Кто-то другой ходит по моему лесу. Кто-то другой видит моих близких.
Аландр словно читал стихи, безгранично прекрасные и безгранично грустные. Сдерживаемая ярость клокотала в его словах. Сдерживаемая -- и оттого еще более мощная.
-- Но так не будет вечно, Ада. Когда-нибудь мы победим. Мы победим, и Велия снова станет свободной. Я верю в это. Раз я нахожу силы жить, значит, я верю в это!
Наверное, он разговаривал не со мной. Не знаю.
-- Иногда, переодевшись, я пробираюсь туда тайком. Я приговорен в Велии к смерти. Но легче умереть, чем забыть ее, Ада. Легче умереть, чем забыть людей, которые там страдают. Боже милосердный, какая это была страна! Золотая, как солнце. Поля пшеницы, а на горизонте -- зеленый лес. А сверху синее небо. Если лечь в поле, тебя не видно, а птицы поют, поют... И девушки плетут венки из васильков и надевают на золотые косы. Где сейчас эти девушки? Наложницы у диких чужестранцев. А несжатая пшеница роняет зерна, словно слезы...
Аландр провел рукой по лицу, будто стирая с него грусть, и улыбнулся:
-- Впрочем, тебе это неинтересно.
-- Мне интересно! Вашу страну завоевали чужестранцы?
-- О, нет! -- быстро возразил Аландр. -- Велия не из тех, кого можно завоевать. Многие пробовали, да где уж им!
Я почувствовала себя дурой и не без обиды сообщила:
-- Тогда я ничего не понимаю!
-- Немудрено, -- пожал плечами Аландр. -- Чтобы понять это, надо быть велийцем.
"Велия", -- повторила я с раздражением, но что-то в звучании странного чужого слова тронуло меня, и я произнесла еще раз, совсем по-другому: "Велия..." И бескрайние поля пшеницы под синим небом встали перед моими глазами, а потом я увидела веселую речку, петляющую между деревень, сено, убранное в стога, спокойных крестьян, занятых привычным делом. Но прошел миг -- и все переменилось. Часть людей вдруг засуетилась, закричала что-то. Они собрались вместе, эти суетливые люди, так не похожие на остальных, они двинулись по стране, сметая все на своем пути, а вел их страшный темный человек, он протягивал вперед руку, показывая, что еще надо разрушить...
Видение исчезло.
-- Вот как, -- прошептала я.
-- Что?
-- Как ваш народ мог позволить кучке своих же отщепенцев разрушить то, что создавалось веками? -- я невольно копировала стиль последних речей Аландра. -- Как он допустил их к власти? Допустил людей, не достойных этого ни по происхождению, ни по характеру, ни по роду занятий! Неужели вы не видели, кто они? Неужели вы не видели, кто и зачем их ведет?
-- Так сложилось, -- тихо ответил Аландр. -- У нашего последнего короля не было прямых наследников. Он правил долго и, видимо, мнил себя бессмертным. Когда он умер, началась борьба за престол. Народу было все равно -- какая разница, кто там, вверху? Жизнь ведь не зависит от этого и идет своим чередом. Так всегда бывало раньше. Но к власти пришел авантюрист, питаемый золотом наших соседей. Им было выгодно ослабить нас -- ведь Велия совсем недавно была могучей державой. И они получили за свои деньги сполна. Теперь велийцев нечего бояться и не за что уважать. Новый король заявил, что мы живем неправильно и надо переделать все на иноземный лад. Сперва разрушить то, что есть, а потом пригласить иноземцев -- они помогут. Они не завоеватели -- они друзья. Только чем больше эти друзья помогают, тем хуже нам приходится... и так продолжается почти десять лет.
-- Но ведь когда вы поняли это, вы должны были начать бороться! Поднять мятеж!
-- После него-то я и был приговорен. И хватит об этом! Тебе, по-моему, уже пора.
-- Подождите! Я... я забыла поблагодарить вас за помощь.
-- Ерунда, -- махнул рукой Аландр. -- Твой кусачий приятель сделал бы это гораздо изящнее. Кстати, где он?
-- Спит в каюте.
Я не знала, что еще сказать. Мне ужасно не хотелось расставаться, и я спросила:
-- Аландр, а чем таким вы помогли капитану, что вас здесь так уважают?
Я ожидала длинного интересного рассказа, и Аландр действительно оживился.
-- О, это была увлекательная история! Его хотела женить на себе одна шустрая особа, а я помог ему слинять.
-- И ничего подобного! -- возразила я. -- Можно подумать, я не знаю, что вы спасли его от виселицы!
-- А знаешь, так нечего спрашивать, -- рассмеялся Аландр. -- Ну, беги! Шир тебя заждался.
И я ушла, тихо возмущаясь, что, выпроваживая меня, Аландр всегда умудрялся делать вид, что времени нет у меня, а не у него. Но потом подумала: "Неблагодарная ты тварь! Человек рисковал из-за тебя своей жизнью, а ты, видите ли, имеешь претензии к его манерам. Тоже мне, фифа! Ты давно уже не Райтэла, а ради Ады никто не сделает и сотой части того, что делает Аландр. Все-таки он удивительный!"
Три дня пролетели стрелой. Ламия по-прежнему ночевала у Аландра, а Аландр по-прежнему не был слишком вежлив ни со мной, ни с нею. Зато я виделась с ним и говорила. Хоть немного, хоть чуть-чуть...
Вот и Трилена. Я заранее ненавидела этот город -- город моей разлуки. Дай мне волю, я б, наверное, смела его с лица земли. Да что там -- дай мне волю, я бы и всю землю отодвинула куда-нибудь далеко-далеко, в недоступные края, оставила бы лишь море, и мы бы плыли, плыли... Хорошо еще, что у глупых девчонок нет средств для выполнения своих желаний, а не то мир бы, я думаю, давно был разрушен.
Шир предложил мне остаться на корабле -- он был доволен моей работой. Но я отказалась. Аландр поплывет на восток, а я обратно, на запад? Да лучше я буду нищенствовать в Трилене!
Ламия рыдала, старательно встряхивая длинными волосами. Аландр нежно прижимал ее к себе. Мне вдруг почудилось, что сейчас он возьмет ее на руки и отнесет на берег. Я закрыла глаза и села. Ноги меня не держали.
-- Так ты идешь или нет? Мне, должен заметить, пора! -- знакомый голос звучал довольно раздраженно.
Я испуганно встала:
-- Иду! Я решила, вы заняты.
-- Я совершенно свободен и, более того, спешу, -- язвительно возразил Аландр, небрежно отстранил цепляющуюся за него Ламию и быстро двинулся к выходу. Я поспешила за ним.
Он не замедлял шагов, пока корабль не скрылся из виду. Только тогда он остановился и даже засмеялся.
-- Ладно, теперь разберусь с тобой, -- уже без раздражения сказал он.
-- Моя очередь вторая, -- констатировала я.
-- Зато, учти, последняя. Ты здесь, конечно, никого не знаешь, но это ничего. Ты куда бы предпочла устроиться -- в трактир или в частный дом?
Я молчала.
-- Ты что, считаешь, у меня куча времени, чтобы стоять тут и ждать ответа? Мне вечером уезжать, а дел еще полно. Думай быстрее!
"Как только он уедет, я пойду и утоплюсь", -- решила я, и решение это, как ни странно, меня приободрило. Я даже рискнула выдавить из себя какую-то фразу, означающую отказ от помощи Аландра и желание устроиться самой.
Видимо, язык не слишком меня слушался. По крайней мере, Аландр строго приказал:
-- Не мямли!
И тут чаша моего терпения переполнилась. Я зарыдала. Я прекрасно знала, что этого делать нельзя. Во-первых, Аландр производил впечатление человека, не выносящего женских слез и вообще сантиментов. Во-вторых, вы бы видели Аду, когда она плачет! Она вся покрывается красными пятнами и выглядит еще противнее, чем в обычном состоянии. А ведь Ада -- это я. В-третьих, с моей стороны просто неблагодарно и непорядочно так вести себя по отношению к Аландру. В-четвертых... А хоть в-десятых! Я уже рыдала, и остановить этот процесс было невозможно.
-- О боже! -- обреченно вздохнул Аландр. -- Ты что, хочешь поплыть дальше со мной?
Секунду назад мне казалось, что моя истерика достигла пика. Но нет! Слова Аландра, небрежно, мимоходом раскрывающие мои самые сокровенные мечты, вызвали новый взрыв слез. Однако плакало лишь мое тело. Душа осуждала его, ненавидела и старалась утихомирить. Душа понимала, что ни один нормальный человек не захочет больше общаться с такой психопаткой, какой я себя сейчас выставляю.
-- Ну, так поплыли, в чем проблема? -- донеслось до меня словно издалека.
Время остановилось. Мир вспыхнул радужными красками. Осенние деревья зазеленели. Солнце, луна и звезды спустились с небес на землю и упали мне на ладонь.
Аландр пожал плечами:
-- И чего тебе было сразу этого не объяснить?
-- Я... я не могла, -- ответила я. -- Я боялась поставить вас в неловкое положение.
Он хмыкнул:
-- Если б я не хотел брать тебя с тобой, то, уж не волнуйся, не взял бы. Иногда у меня впечатление, Ада, что тебе не семнадцать, а семь. Ладно, пошли! Лучше сразу отвести тебя на корабль, чтобы ты не путалась у меня сегодня под ногами.
И он понесся обратно в порт, да с такой скоростью, что я при всем желании не могла бы его догнать. В результате движение наше выглядело довольно странно: время от времени он забегал вперед, а потом не без возмущения возвращался ко мне.
-- А меня примут? -- спросила я, урвав один из этих редких моментов.
Аландр посмотрел на меня так, будто боролся с искушением дать мне хорошего тумака.
-- А, -- догадалась я, -- капитан вам кое-чем обязан!
-- Вот именно, -- согласился он. -- Я помог ему спрятать от таможни тюк контрабандных кружев.
-- Как? -- заинтересовалась я.
-- Мы нашили из них панталон, каковые и надели на себя, -- ответил Аландр так серьезно, что я поняла, что снова одурачена. Ну и ладно!
Мое второе путешествие (точнее, мое второе путешествие в виде Ады) было во многом похоже на первое. Я опять работала на кухне. Аландр регулярно меня навещал -- хотя, подозреваю, не меньше, чем я, его притягивал Куцый. Этот маленький предатель при виде Аландра тут же покидал мое плечо и перебирался к гостю. Да, и еще на корабле была хорошенькая хохотушка Жетти...
Город, в который мы прибыли, назывался Тирал. Он оказался невелик, особенно по сравнению в Харлавом, но понравился мне больше.
-- Если у меня осталось сейчас место, которое можно назвать домом, -- сказал Аландр, -- то это место здесь. По крайней мере, сюда я постоянно возвращаюсь.
-- Почему? -- спросила я.
-- Вон с той горы, -- он кивком головы указал на самую высокую вершину горного хребта, проходящего невдалеке, -- видна Велия.
-- Она начинается прямо за горами?
-- Да. Вроде бы, стоит протянуть руку... Впрочем, тебе это неинтересно.
-- Интересно! -- возразила я. -- Мне очень жаль вашу страну. Я... я чувствую, какая она. Я так хотела бы, чтобы она стала свободной!
Аландр молчал, а я торопливо продолжала:
-- Я знаю, вы боретесь за это! Я бы так хотела вам помогать! От меня, конечно, мало толку...
-- Нет, почему? -- перебил меня он. -- Ты девочка умная и, насколько я могу судить, верная. А нам помогают не только велийцы.
Но тут же сменил тему:
-- Вот и трактир! Кстати, его хозяин, как и я, из Велии.
-- Участник мятежа? -- догадалась я.
-- Вот именно. Заходи, не бойся.
Я действительно слегка робела, вспоминая трактир в Харлаве. Впрочем, со мной же Аландр!
Нас встретили с великой радостью. Ну, не нас, разумеется, а его. Трактирщик вовсе не походил на своего харлавского коллегу. Он выглядел типичным велийцем -- таким, как они предстали передо мною в видении. Довольно высокий, широкоплечий, со светлыми волосами и несколько грубоватым и замкнутым лицом. Даже не замкнутым -- устремленным вовнутрь себя, что ли? Его звали Навис, и он был удивительно спокоен и молчалив.
-- Вот тебе помощница, -- без всяких предисловий сообщил Аландр. -- Она здорово готовит, да и вообще схватывает все на лету.
-- Она не велийка, -- заметил Навис, подумав.
-- На нее можно положиться. Но ты, в конце концов, смотри сам.
Навис кивнул и знаком подозвал светловолосую служанку -- несомненно, свою соотечественницу. Та повела меня в комнату, где мне предстояло жить, -- небольшую, но отдельную, с кроватью, стулом и шкафом! Словом, роскошную по нынешним моим понятиям. Я поужинала и заснула.
Так вот я поселилась у Нависа. Светловолосая служанка оказалась его дочерью Итраной, и я с удовольствием отметила, что Итрана ночевала у себя, а не у Аландра.
Аландр прожил в Тирале три дня, а затем отбыл в неизвестном направлении, пообещав рано или поздно вернуться. Все три дня в трактире наблюдался большой наплыв посетителей, и мы с Итраной прямо-таки замучились, обслуживая их. Зато потом наступило затишье.
Отец и дочь оба были очень хорошими людьми. Сдержанными, но доброжелательными. Постепенно я сходилась с ними все ближе. Со временем они начали мне доверять, и я узнала то, о чем, разумеется, догадывалась и раньше, -- что трактир "У причала" был неким центром притяжения для людей, которые боролись за свободу Велии. Тут проводились встречи, обсуждались планы. Отсюда тайной горной тропой проникали в Велию разведчики. Здесь мы прятали тех осужденных на смерть или на тюрьму велийцев, кому удавалось бежать. Словом, в заурядном на вид трактире кипела бурная жизнь, и ее сердцем, ее мозгом был Аландр.
Нередко ему приходилось отправляться в далекие путешествия. Его странная профессия помогала ему зарабатывать золото, столь необходимое для борьбы, которую он вел. Он был... специалистом по отгадыванию тайн, что ли? Я как-то не представляла себе раньше, что такое бывает: человек постоянно разгадывает тайны и получает за это деньги. Ну, или тайны -- не совсем верное слово? Например, одно из дел, доставившее мне массу неприятных минут, заключалось в том, что ему надо было разыскать дочь министра той страны, где мы жили. Она пропала, и министр был готов отдать все, лишь бы ее найти. Аландр выяснил, что ее похитил двоюродный брат короля, и сумел выкрасть девушку из неприступного замка, чем вызвал ее более, чем горячую благодарность. Самое забавное, что это происшествие вовсе не поссорило нас с королем, а, наоборот, пошло нам на пользу: король не любил своего кузена и был рад поводу засадить его в тюрьму. В результате власти начали и вовсе попустительствовать нашей не слишком законной деятельности. А что именно во всем этом доставило мне неприятные минуты, догадывайтесь сами.
Деятельность Аландра добывала нам не только золото, но и помощников в нашей борьбе. Люди, которых он спас, и их близкие были готовы оказать ему любую услугу. Думаю, если собрать вместе, например, все корабли с преданными Аландру капитанами, получился бы мощный флот. Когда-нибудь он направится к берегам Велии. Когда-нибудь, когда придет время...
Что греха таить -- я ведь тоже делала что-то для свободы Велии не потому, что свобода эта была мне так уж дорога. Мне был дорог один велиец, для которого без Велии не было жизни. Я очень хотела, чтобы он был счастлив. Вот и все.
Поэтому я не стану подробно рассказывать о том, чем занималась я, живя у Нависа. Я расскажу только про то, что было для меня действительно важно. А важны были лишь встречи с Аландром. Между ними -- долгие промежутки, наполненные мелкой суетой. Впрочем, если бы в его отсутствие произошло землетрясение, и оно показалось бы мне мелкой суетой и ничем другим. Без Аландра мир терял свои краски, становился пустым и скучным.
Но Аландр всегда возвращался, и это давало мне силы. Он возвращался оживленный, веселый. Он встречался с разными людьми. Он находил время даже для меня. Я расспрашивала его о том, что он делал в чужих краях, и он отвечал мне. Иногда мимоходом он касался моей руки. Могла ли я рассчитывать на большее? Самые красивые девушки мечтали о встрече с ним. А кем была я?
Не думайте, что я не пробовала изменить свою судьбу. Не проходило дня, чтобы я не попыталась снова стать Райтэлой. Собой. Но постепенно я уже перестала понимать, какая же я настоящая -- Ада или Райтэла, и какой облик действительно мой. Я привыкла к телу Ады, и оно стало моим домом, а богиня-Райтэла превратилась в бесплотную мечту.
Тогда я решила пойти другим путем. Пусть мне не вернуться к предыдущему облику -- может быть, я в состоянии улучшить этот? Я почти перестала есть. Я знала, что голод вызывает у меня приступы раздражительности и гнева, но я повторяла про себя: "Аландр, Аландр", и звучание звонкого имени помогало мне сдержаться.
Однако пришла новая беда. Уже на второй день я ощутила головную боль. Что я ни делала, чтобы ее утихомирить, с каждой минутой она становилась лишь сильнее. Но я шептала: "Аландр, Аландр", -- и терпела. Я готовила посетителям еду, и мне хотелось кинуться на нее, как дикому зверю. Но я терпела.
На четвертый день обычно сдержанный Навис впервые повысил на меня голос:
-- Да поешь ты, наконец!
-- Я немного поела. Спасибо.
-- Все это ни к чему, -- продолжил он, помолчав. -- А здоровье загубишь.
Я не стала отвечать, и он вынужден был объясниться:
-- Ну, чуток похудеешь. А лицо куда денешь? Ты только не обижайся, я же тебя люблю. И он любит. Ты берешь не этим.
-- Да, -- с горькой иронией согласилась я, -- не внешностью, а глубоким внутренним содержанием.
-- Ты смеешься, а так оно и есть. Не мучь себя, ведь заболеешь!
-- Не заболею, -- твердо обещала я.
Сдержать обещание мне не удалось. Уже к вечеру я не могла подняться с постели. У меня хватало сил лишь на то, чтобы склоняться к тазу. Меня отчаянно рвало. Бедная Итрана разрывалась между мною и посетителями трактира. Каждую свободную минутку она прибегала ко мне, меняла таз и клала мне на голову холодный компресс.
Ну, что тут оставалось делать? Мне пришлось есть, как прежде, и вскоре от моего недомогания не осталось и следа. Месяца через три я предприняла еще одну попытку -- с тем же результатом. И я смирилась.
Я прожила у Нависа больше года, когда положение мое несколько переменилось. Как сейчас помню, с чего все это началось...
Уже по крайней мере за сутки я обычно ощущала: Аландр едет к нам, он возвращается. Навис не удивлялся моему предвиденью и верил ему -- оно ведь всегда подтверждалось.
В тот раз оно тоже не подвело. Аландр действительно приехал. Но он был мрачен и не похож на себя. Первым делом он оглядел толпу своих приверженцев, собравшихся в трактире, и свирепо заявил:
-- Ни сегодня, ни завтра говорить с вами не буду. И лучше б вы мне не мешали.
И поднялся наверх.
Поизумлявшись и пошумев, посетители разошлись. Остались лишь мы трое: я, Навис и Итрана. Мы молча посмотрели друг на друга, а затем Навис, оглянувшись по сторонам, очень тихо прошептал:
-- У него неудача. Скоро он оправится и забудет. Он плохо переносит неудачи.
-- А они у него бывают? -- изумилась Итрана.
-- А у кого не бывают? -- вопросом на вопрос ответил Навис, и тема была закрыта.
Вернувшись к себе в комнату, я задумалась. Да, неудача и Аландр -- эти два слова как-то не сочетались друг с другом. Но вот, например, восстание в Велии закончилось же неудачей! Впрочем, там ситуация была иной. Навис рассказывал, что Аландр был против мятежа и полагал, что время еще не пришло, однако, когда часть велийцев восстала, счел своим долгом к ним присоединиться. А сейчас, видимо, Аландр не сумел выполнить поручения, за которое взялся. Это он-то, к которому за помощью ехали со всех концов света! Он, верящий в свою непобедимость!
Я вздохнула. За год я изучила Аландра довольно хорошо. В нем было так много мальчишеского! Помню, он сказал мне как-то, что я веду себя, будто мне семь лет. Он в этом смысле был гораздо старше. Я бы дала ему четырнадцать. Знаете, тот возраст, когда мальчишки упоенно играют в войну и готовы погибнуть ради своей игры. Нет, Аландр занимался реальным и нужным делом, но не привносить в него элемента игры он не мог. Не то, чтобы он делал что-то напоказ, но... Трудно, конечно, анализировать любимого человека. По крайней мере, для Аландра было важно, чтобы окружающие восхищались им и верили, что для него нет ничего невозможного. Казалось бы, он не считался ни с чьим мнением, кроме своего, однако то, что для многих он стал почти богом, ему, несомненно, нравилось. А тут -- неудача.
На миг у меня мелькнула мысль представить себя им, чтобы понять до конца, что он сейчас чувствует, но эту мысль я отмела, как непристойную. "Будь что будет", -- решила я и поднялась к Аландру в комнату.
Он встретил меня не слишком дружелюбно:
-- Чего тебе?
Но я привыкла к подобному обращению и спокойно попросила:
-- Рассказали б вы мне, что случилось. Может, там просто нельзя было ничего сделать?
-- Можно, -- возразил он. -- И я все-таки сделаю. Если успею.
Я смотрела ему в лицо, и сердце мое сжималось. В глазах Аландра стояла искренняя боль. Два глубоких колодца, до краев наполненных болью. Мне захотелось броситься в них, утонуть. Но я запретила себе это.
-- Расскажите... пожалуйста!
Он глянул на меня искоса, пожал плечами:
-- Надеюсь, ты не разболтаешь по всей округе?
-- Нет, нет!
-- Впрочем, неважно, -- его губы раздраженно дернулись. -- Думаю, об этом и так уже судачат в каждой подворотне. "Аландр не справился с заданием!"
Я робко прикоснулась к его руке:
-- Расскажите!
-- А, это ты? -- словно бы удивился он. -- А чего тут рассказывать? В Орсине заговор, но разоблачить его я не смог. Вот и все.
-- Какой заговор?
-- Ну, какие бывают заговоры? Против власти, разумеется. И ведь главное, -- тон Аландра стал совсем иным, раздражение сменилось болью, -- главное, что Орсина была единственной пограничной страной, не пославшей против нашего восстания войска. Орсина с Велией очень дружили до... до велийского переворота. А если к власти в Орсине придет Леар, уж он-то поддержит Ергоута, можешь не сомневаться!
Ергоутом звали нынешнего короля Велии, а кто такой Леар, я понятия не имела. Вероятно, главный заговорщик? И я сказала:
-- Раз вы даже знаете, кто руководит заговором, надо арестовать его, и все!
Аландр усмехнулся:
-- Да, со стороны все просто. Но Орсина -- странная страна. Власть там не передается по наследству, и поэтому Правитель не может делать, что хочет.
-- Как это? -- не поняла я.
-- Правитель избирается народом и правит до самой смерти. Но есть еще законы, и за их невыполнение его могут отстранить и даже покарать.
-- Действительно странная страна, -- согласилась я. -- И что, по закону нельзя арестовать главу заговора?
-- Да говорят же тебе, -- Аландр почти кричал, -- я не могу ничего доказать! Не могу! Нутром чую, а доказательств нет. Этот Леар умнее меня, понимаешь?
-- Ерунда, -- поспешила возразить я, -- он просто хитрый и подлый.
Мое замечание слегка утешило Аландра, и он продолжал почти спокойно:
-- Он скользкий, как уж. Или, знаешь, есть такие ящерицы? Схватишь -- а она оставит хвост и убежит. Мелкую сошку я могу арестовать в любой момент -- это пожалуйста. Но Леар не встречается с рядовыми членами своей организации. Они даже не подозревают о нем. Там очень сложная система связи, я полагаю. Он вроде бы чист, как стеклышко. Но я твердо знаю: поскольку заговором руководит он, именно у него должно храниться нечто, позволяющее ему держать всех в руках. Но найти это нечто я не смог.
-- Нечто?
Аландр махнул рукой:
-- Судя по моему опыту, это какие-нибудь расписки заговорщиков. Чтобы у них не было пути назад. Эти расписки -- единственное его уязвимое место. Но где они? Его дом слишком тщательно охраняется, чтобы я смог его по-настоящему обыскать. А моего человека среди слуг он быстро разоблачил. И даже...
-- Даже что?
-- И даже не увлекся одной очень красивой дамой, -- хмыкнул Аландр. -- И вообще, мужик, конечно, неглупый. За мной по пятам ходят два его придурка. Ну, сейчас один из них мчится в Орсину, чтобы доложить, что я и впрямь плюнул на все и вернулся домой, а другой торчит внизу.
-- Так давайте его выгоним! -- предложила я.
-- Зачем? Если мне понадобится исчезнуть незаметно, я это сделаю. А Леар пусть лучше считает, что я здесь.
-- Если б я могла посмотреть на этого Леара, -- задумчиво пробормотала я.
-- То что?
-- Не знаю. У меня все-таки дар.
Аландр невесело засмеялся. Он был практичным человеком и не слишком-то верил в колдовство.
-- А нарисуйте мне его портрет! -- попросила я.
Аландр хорошо рисовал. Спросите лучше, что он делал плохо?
-- Да пожалуйста, если тебе интересно...
Он взял лист бумаги и карандаш и несколькими быстрыми линиями, так, как умел только он, вдруг создал образ человека. Человека довольно красивого и очень целеустремленного. Настолько целеустремленного, что все проявления жизни сводились для него лишь к одному, и этим одним была власть. Впрочем, разве власть не есть квинтэссенция жизни? Разве власть -- это не возможность иметь все, что пожелаешь? Скоро, скоро наступит назначенный срок... Эти дураки-соседи думают, что я стану марионеткой в их руках. Нет. Я беру их деньги, но, придя к власти, я буду делать то, что хочу я. Лишь бы все удалось! Но неудачи быть не может. Почти никто из участников заговора меня не знает, и никто, никто не посмеет изменить! Все их расписки у меня... "я, имярек, приговариваю нынешнего Правителя Орсины к смертной казни"... расписку не писал только я... какие они дураки! Они думают, что, победив, я их возвеличу. Нет, я уничтожу их -- не сразу, конечно, а постепенно, медленно... я бы мог не охранять свой дом, расписки и так невозможно найти... даже я сам не догадался бы, что за одним из камней стены есть тайник, а если бы и догадался... Я почти не покидаю кабинета, я даже сплю там. Камень прямо над изголовьем кровати, а сплю я чутко... впрочем, всегда лучше перестраховаться... говорят, Аландр не знает неудач... видимо, он ни разу еще не встречался с умным человеком... я -- самый умный человек в мире... я, я, я!
-- Ада! -- послышался откуда-то издалека встревоженный голос. -- Да очнись же!
Я с трудом открыла глаза. Наверное, я б открыла их и мертвая, если б этот голос звал меня.
-- Выпей воды! Тебе нельзя перенапрягаться. Я-то здоров, как бык, и все время забываю, что кто-то может болеть!
-- Аландр, -- сказала я, -- у него в кабинете кровать, над изголовьем камень, а за камнем тайник. Но он почти не покидает кабинета и спит очень чутко.
Уважение, блеснувшее в глазах Аландра, вознаградило меня за потерю сознания.
-- Ты что, Ада, и впрямь это видишь?
-- Да.
-- Поразительно! Я знал, что дело в кабинете -- недаром он все время там торчит. Но вообще... я никогда не верил в колдовство.
-- Тут не колдовство, -- объяснила я, зная его нелюбовь к этому слову. Он считал себя здравомыслящим человеком и строго пресекал, например, вечные разговоры велийцев о том, что их ужасный король Ергоут -- злой колдун и увлек народ чародейством.
-- Тут не колдовство, а просто мой дар. Мы ведь не удивляемся, что видим, слышим. А у меня одним даром больше.
"И одним меньше", -- добавила я про себя, оглядев свою фигуру.
-- Да, конечно, -- согласился Аландр, и я поняла, что он уже забыл обо мне. Он обдумывает детали плана.
-- Дом охраняется, -- напомнила я, -- и в кабинет невозможно проникнуть.
Аландр засмеялся:
-- Скажи это кому-нибудь другому!
Я тоже засмеялась. Он был таким, как прежде.
После этого случая я начала более-менее регулярно помогать Аландру в его делах, и он общался со мной гораздо чаще, чем раньше. Окружающие же велийцы испытывали ко мне с тех пор суеверное почтение.
Должна заметить, что Аландр брался далеко не за все поручения, которые ему предлагали. Например, он отказался искать принцессу Тианетту. Эта история по некоторым причинам крепко врезалась мне в память.
Дело было так. Однажды у нас в трактире остановилась странная пара. Девушка и мужчина. Девушка показалась мне очень красивой. Правда, она была брюнеткой, что в глубине души я считала признаком низкого происхождения, но в данном случае о низком происхождении не могло быть и речи. Встречаются такие люди, у которых в каждом движении сквозит аристократизм. Трудно сказать, в чем он выражается, но он бесспорен и очевиден. Даже не будь девушка хороша собой, достаточно было увидеть жест, каким она подзывала Итрану, и ты тут же осознавал, что подобных посетителей наш трактир еще не знал.
Поэтому я, естественно, заинтересовалась и осмотрела гостью с головы до ног. Как я уже говорила, волосы у нее были черные -- не какие-нибудь там темно-каштановые, а абсолютно черные, при этом длинные, прямые и блестящие. Они просто завораживали, от них трудно было оторвать взгляд. Абсолютно черными были и глаза, хотя в них иногда вспыхивало пламя и в эти моменты они светлели. Кожа смуглая и матовая, черты лица правильные, за исключением чуть асимметричных бровей и чуть припухших губ, но то и другое не убавляло привлекательности, а лишь прибавляло оригинальности. Девушка была высока и стройна -- по моим понятиям, слишком высока и слишком стройна, однако многие именно такую фигуру считают идеальной. По крайней мере, столь длинных и красивых ног я не видела давно.
При всех своих достоинствах гостья сразу же вызвала у меня глухое раздражение. Дело не только во внешности -- в конце концов, Аландр отсутствовал, а на остальных мужчин мне было плевать. Дело в другом.
Вот она входит и удивленно приподнимает бровь. О, конечно, она ждет, что окружающие упадут ей в ноги, и поражена их невоспитанностью. Вот, не поздоровавшись, привычным жестом она подзывает Итрану.
-- Две лучшие комнаты. И побыстрее.
Потом -- возмущенно -- спутнику:
-- Почему этим должна заниматься я?
И взрослый мужчина, высокий и широкоплечий, говорит, не скрывая испуга:
-- Извини, родная. Я думал, тебе приятнее самой.
Она изящно передергивает плечиком:
-- Ты считаешь, мне приятно стоять в грязном общем зале, рядом с грубыми людьми?
Она обводит взглядом помещение. Наш зал вовсе не грязный, а посетители не грубы.
-- Я рад приветствовать высокородную госпожу и ее спутника, -- кланяется Навис. -- Проходите, пожалуйста, наверх. Комнаты для гостей там.
Красавица поднимается на второй этаж. Мужчина следует за ней, как собачонка, -- покорно и подобострастно. И в тот же миг меня вдруг пронзает ощущение, что все это уже было. Было, было, было! Я могу предугадать каждое движение девушки, мне знакомо выражение лица ее спутника. Еще бы -- ведь передо мной повторение чего-то прошедшего, полузабытого! Время летит быстро. Два с половиной года назад -- неужели целых два с половиной года назад? -- гордая красавица Райтэла вошла в гостиницу Харлава. Тогда мне не было семнадцати, а теперь уже девятнадцать.
"Нет, -- упрямо думаю я, -- я была не такой. Эта девушка презирает всех вокруг. Она занята лишь собою. А Райтэла умела переживать за других".
Но я понимаю, что обманываю себя. Если в харлавской гостинице из своего угла смотрела на меня служанка, она видела то, что вижу теперь я. Какие поразительные шутки устраивает нам жизнь! Меня теперешнюю раздражаю я вчерашняя. А вчерашняя я теперешнюю просто бы не заметила -- не сочла бы человеком.
И все же мне удалось обнаружить разницу между нашей гостьей и Райтэлой. Райтэла, при всем ее высокомерии и эгоцентризме, оказалась удивительно незащищенной. Первое же столкновенье с реальностью дорого ей обошлось. А эта девушка... я была уверена, что она сумеет выпутаться из любого положения. Она, такая тоненькая, выглядела несокрушимой крепостью, и горе тому, кто попытается приблизиться к ней и тем более пробить в ней брешь. Мне трудно объяснить... даже Аландр, например, -- вроде бы эталон человека, недоступного ударам судьбы, -- на самом деле был уязвим. Я знала, что его можно обидеть. А эту девушку -- вряд ли.
Странная парочка пробыла у нас только одну ночь. Наутро они уплыли из Тирала. Наверное, я забыла бы о них, если бы спустя небольшое время Аландр не сказал мне вдруг:
-- Кстати, Ада, я узнал, кто такая поразившая вас всех красотка. Та, брюнетка. Вспоминаешь?
-- Да. И кто она?
-- Принцесса Тианетта из Униги.
-- Как вы это узнали?
-- Ко мне обратился тамошний король. Я посмотрел на портрет пропавшей принцессы и сразу вспомнил твое описание. Ты всегда можешь ухватить самую суть.
-- Он хочет, чтобы вы ее нашли?
-- Пусть себе хочет. Я не намерен этим заниматься.
-- Почему? -- удивилась я.
Аландр пожал плечами:
-- Если девушка сбегает от жениха с любовником, это их личное дело.
И неожиданно добавил с несвойственной ему мечтательной улыбкой:
-- Я ли буду мешать любви? Любовь и свобода -- что еще нужно человеку?
Я глядела на него во все глаза. Какое странное выражение озаряло его лицо! Странное и неуловимо знакомое. Я ломала себе голову целый день, пока не поняла: подобное с трудом сдерживаемое сияние исходило когда-то от Ады. О, не от меня -- от Ады, невесты Дарлану, после ночи с ним.
Страшное подозрение стеснило мне грудь. Я привыкла к легким связям Аландра. Я надеялась, что он просто не способен на любовь. Ведь его сердце занято другим -- там царит Велия! Он сам говорил когда-то: "Можно ли думать о личном счастье, если родина страдает!" Он говорил это толпе своих приверженцев. Он умел говорить так, чтобы зажечь толпу. Но я знаю -- он всегда верил в то, что говорил!
Я догадывалась, что у него сейчас очередной роман, и даже подозревала, с кем. В Тирал на гастроли недавно приехала знаменитая актриса. Она была родом из Велии и считалась красавицей. Красавицей и патриоткой. Она не только пела патриотические куплеты -- она еще и выбрала себе замечательно патриотический псевдоним. Она звала себя Аландрой -- в честь Аландра, который стал для велийцев символом борьбы.
Впрочем, во мне говорила ревность. Быть может, Аландра действительно радела о свободе Велии и обладала редкостным талантом. Не знаю. Мне лично было достаточно одного ее имени, чтобы не питать к ней особой симпатии. Но я прекрасно понимала, что уж Аландр-то не упустит столь ценный кадр, и утешала себя лишь тем, что рано или поздно актриса уедет.
Я еще ни разу не видела ее выступлений, ибо не отношусь к любителям растравлять собственные душевные раны. Однако после странной улыбки Аландра я почувствовала, что мне, пожалуй, стоит посмотреть на его тезку. Хотя бы для того, чтобы успокоиться.
-- Вы идете вечером в театр? -- тайно надеясь на отрицательный ответ, спросила я. -- Если да, возьмите меня с собой. Если вам это не помешает...
Аландр весело кивнул мне в знак согласия.
Я не помню, как выглядел театр. Я не помню, что за представление давали в тот день. Я помню другое...
На сцену выходит девушка -- и сердце мое холодеет. Чем провинилась я, что судьба шутит со мною с такой удивительной, расчетливой злобой? Кто научил судьбу, куда надо ударить, чтобы я ощутила этот удар всего больнее? За что, милосердные боги?
У меня оставалась светлая мечта -- прекрасная Райтэла, незамутненный временем чистый образ. У меня оставалась последняя надежда -- вернуться к истинному облику, вновь стать Райтэлой, богиней. У меня оставалась детская вера -- преобразившись, я буду счастлива.
Я стерпела, когда самоуверенная принцесса Тианетта осквернила образ Райтэлы, словно нарочно спародировав его и исказив. Но Аландра -- она осквернила облик, и два таких святотатства подряд оказались непереносимы. Что-то во мне сломалось.
О, Аландра была действительно красива -- существо, столь похожее на Райтэлу, некрасивым быть не могло. Но то, что в Райтэле было от богини, в Аландре изобличало простолюдинку. Нечто неуловимое, не поддающееся описанию -- тонкость или грубость черт, гармоничность или рассогласованность движений. Не знаю! Знаю одно: Райтэла выглядела богиней, Тианетта принцессой, а Аландра простолюдинкой. Но -- простолюдинкой, изображающей принцессу. Она была нелепа и смешна в своих наивных притязаниях.
Впрочем, сидящие в зале мужчины думали иначе. Их глаза горели огнем восторга. Пожалуй, лишь Аландр выглядел спокойным. Он смотрел на сцену со спокойным удовлетворением. Или с некоторым торжеством. Будто он только что совершил подвиг и, считая это для себя обычным делом, все же вполне понимает восхищенье толпы.
А после спектакля, когда Аландру забрасывали цветами, своим хорошо поставленным голосом, в котором трепетало хорошо отрепетированное чувство, она произнесла:
-- Сегодняшний день -- счастливейший в моей жизни. Моим мужем стал самый гениальный человек нашего времени.
И она послала Аландру сияющую улыбку. Все бросились к ней и к нему, что-то кричали, поздравляли. Из глаз актрисы полились слезы радости -- видимо, она и впрямь обладала большим талантом. А Аландр, весело улыбнувшись, пояснил:
-- Моя жена правильно рыдает -- ей достался не лучший из мужей, и я не представляю, как она будет его терпеть. Зато повезло мне -- я женился на первой красавице мира.
И он добавил совсем некстати, просто ради удовольствия соединить два имени:
-- Аландр и Аландра...
Весь театр подхватил этот возглас и начал скандировать: "Аландр и Аландра!"
Я тихонько встала и ушла. Я ушла, уверенная, что, будь я Райтэлой, на месте Аландры сегодня была бы я.
Теперь я должна объяснить кое-что, впрочем, и так, я думаю, понятное. Мой рассказ не претендует на правдивость. Он претендует на искренность, а это ведь несколько разные вещи. Я вспоминаю, что я видела и КАК видела. Я повторяю, что я думала. Быть может, одно и то же событие в разные моменты моей жизни я восприняла бы по-разному -- да что там "быть может", несомненно, разумеется! Наверное, Аландра была не совсем такой, какой я ее описала, -- Аландр ведь на ней женился! Я не знаю, как они познакомились, как полюбили друг друга. Я тешила себя надеждой, что изначально любовь Аландра предназначалась мне, Райтэле, и лишь иронией судьбы отдана совсем другой. Мое право, не так ли? Никто не обязывает вас мне верить.
Впрочем, простите. Горе тех дней проступает в моих слишком резких словах. Мои чувства до сих пор не потеряли остроты, и воспоминание оживляет их, превращая давно прошедшее, умершее и похороненное в живую и кровоточащую реальность. Все случившееся со мной, все перечувствованное мною будет живо, пока жива я. А если я сумею передать хоть слабый отблеск моей души этим белым листам, то и дольше. Гораздо дольше.
Но я не о том. Вскоре Аландр уехал по делам, а я... я стала каждый день ходить в порт. Видимо, мне хотелось покинуть Тирал. Или хотелось внушить себе, что я этого хочу. Не смейтесь! Быть может, меня посетило предвиденье. Я словно ждала некоего знака, зовущего меня. И дождалась.
Порт, как обычно, кипел и шумел. Я, как обычно, наблюдала за странными чужими людьми, заполняющими его, стремящимися по своим делам. Мне всегда были интересны незнакомые люди. Человек встречается на моем пути, проходит мимо -- и исчезает навсегда, будто при мне родился и сразу умер. А ведь на самом деле он не из небытия возник и не в небытие ушел -- он жил и продолжает жить недоступной мне жизнью, коснувшейся меня лишь на краткое мгновение. Словно рыба выпрыгнула вдруг из воды, показалась на миг -- и вернулась обратно в море, а я осталась на берегу, не в силах последовать за нею.
Итак, я стояла и смотрела на людей, пока неожиданно не обнаружила, что и сама, подобно им, являюсь объектом пристального наблюдения. Это меня удивило и насторожило. Я пошла вдоль набережной, стараясь отыскать того, чей взгляд ощущала на себе, и впервые сознавая, что, наверное, и мой взгляд так же смущал окружающих, как теперь чей-то смутил меня. Впрочем, я надеялась, что я-то следила за людьми незаметно и деликатно, поэтому не доставила никому неприятных минут. Утешив себя этим рассуждением, я сосредоточилась на поиске наблюдателя. Он не скрывался, скорее наоборот. Он открыто двинулся мне навстречу. Он изучал меня, не таясь. А я изучала его.
Человек, заинтересовавший меня (а точнее, заинтересовавшийся мною) был непохож на окружающих. Кипящая жизнь порта словно обтекала его, не касаясь. Казалось, войди он в море -- и даже оно расступится перед ним. Хотя во внешности его ничего особенного не было. Лет ему можно было дать сорок, а можно и шестьдесят -- знаете, встречаются такие лица, почти не реагирующие на время. Острые и тонкие черты выдавали некоторую нервозность, глубоко загнанную внутрь и потому проявляющуюся скорее в излишней сдержанности, чем в привычных нам формах. Человек был худ и высок. Его длинное серое одеяние, больше всего напоминающее плащ, на талии стягивал тугой кожаный пояс.
Проходя мимо меня, незнакомец посмотрел мне в глаза, и взгляд его проник в самую глубину моей души. Я никогда еще не встречала такого пронизывающего взгляда. Я почувствовала себя... прозрачной, что ли? Открытой, беззащитной. И тогда я сделала попытку ответить тем же -- перевоплотиться в этого странного человека и увидеть мир его глазами. В конце концов, не зря же у меня есть дар!
Дар не помог. Незнакомец как будто отгородился от меня, закрылся непробиваемым прочным щитом. Закрылся, спрятался, исчез! Испугавшись, я быстро прошла мимо него, но не выдержала и обернулась. Он тоже обернулся -- и вдруг улыбнулся мне. Улыбнулся и сказал:
-- Вы из преображающихся, не правда ли?
-- Не знаю, -- ответила я.
Он удивленно поднял брови:
-- Это трудно не знать. Вы ведь умеете преображаться? Я вряд ли мог ошибиться.
Я пожала плечами:
-- Боюсь, что не умею. Однако преображаюсь.
Незнакомец кивнул:
-- То есть вы не владеете своим даром?
Лишь в этот миг я до конца поняла смысл его вопросов. Еще ни один человек не поверил в то, что я была Райтэлой, а стала Адой. Я как-то уже и не надеялась, что поверить в подобное вообще реально. Я не рассказывала никому мою историю из опасения прослыть обманщицей или сумасшедшей. Не поверил Ридди, не поверил Аландр -- так чего требовать от остальных? И вдруг какой-то незнакомец, чужак не просто верит мне -- он первым заговаривает о том, о чем я боюсь даже заикнуться. Он знает о моем даре не хуже, а, может, и лучше меня! Он читает в моей душе!
Сердце мое бешено заколотилось, и прерывающимся от волнения голосом я спросила:
-- Вы из преображающихся? Из страны моего отца?
Человек отрицательно покачал головой:
-- Нет. Но кое-что я о них знаю. Расскажи мне все подробно, и, не исключено, я сумею тебе помочь.
Мы сели на сваленные в кучу доски, и я рассказала незнакомцу о себе -- а точнее, о своем происхождении и о своем преображении. Я не упоминала ни об Аландре, ни о Велии, ни о Дарлану -- только о том, кем я была и кем стала. Когда я закончила, мой собеседник деловито и буднично произнес:
-- То есть ты хочешь снова стать Райтэлой?
-- Да.
-- Хорошо. Но, боюсь, на это потребуется много времени. И сил. Ты выдержишь?
Я вскочила:
-- Конечно, выдержу! А вы не шутите? Вы серьезно?
-- Вполне. Твой отец из преображающихся. Есть такой удивительный народ. Многие считают его мифическим, но я-то знаю, что он существует! Я встречался с одним из них. Он по своему желанию приобретал любой облик.
-- А где они живут? -- перебила я.
-- Где-то за Долгими горами. Они скрывают это место от посторонних. Да и вообще, насколько я понял, они предпочитают путешествовать, а не жить оседло. Что-то гонит их из края в край. Интересные люди! Я, знаешь ли, всерьез занимаюсь волшебством, но так и не смог понять их до конца.
Незнакомец мечтательно посмотрел куда-то вдаль, потом тряхнул головой, словно отгоняя посторонние мысли, и, чуть нахмурившись, сообщил:
-- Только тебе придется решать очень быстро. Мой корабль вот-вот уйдет. Если ты едешь со мной, то прямо сейчас.
-- Ехать с вами? -- повторила я.
-- Да. Обратное превращение займет много времени. Хотя, конечно, все зависит от тебя -- от твоей восприимчивости. Может, хватит недели, а может, понадобятся месяцы. Заранее я ничего обещать не могу.
-- Но... надежда есть? -- робко спросила я.
-- Почему надежда? Уверенность. Дело только в сроках.
-- Но я не могу уехать, никого не предупредив. Мне надо сходить домой.
-- Напишешь записку. Вот тебе бумага и карандаш. Времени в обрез. С корабля начали подавать сигналы.
Голова моя кружилась, в висках стучало. "Я стану Райтэлой!" -- пело мое сердце, разрывая грудь. Честно говоря, я словно и забыла, что когда-то действительно была ею. Я знала это умом, но не чувствовала. Я была Райтэлой когда-то давно. Нет, я была ею во сне! Нет, я не была ею никогда, я лишь мечтала ею стать, я ее выдумала, создала! И вдруг теперь -- мечта превращается в реальность. Я стану Райтэлой и вернусь к Аландру. Аландр, Аландр, Аландр! Он увидит меня в моем истинном обличье, и тогда...
Я торопливо нацарапала на листе бумаги: "Простите! Я вынуждена уехать, но это ненадолго. Со мною все хорошо. Ада." Незнакомец отдал записку какому-то мальчишке, и тот унесся с нею в город. А мы пошли в противоположную сторону -- на корабль.
Путешествие я помню плохо. Незнакомец (впрочем, пора перестать называть его незнакомцем, он представился мне как Грай), итак, Грай сразу приступил к выполнению своего обещания. В первый же вечер он приготовил волшебное зелье, пахнущее травами, и принес мне его в почерневшем серебряном кубке.
-- В нем пока не все необходимые компоненты, -- объяснил Грай, -- настоящее зелье я приготовлю дома. Но, по крайней мере, вреда оно не принесет. Смотри!
И он отпил большой глоток, чем, честно говоря, несказанно меня удивил. Он засмеялся моему удивлению:
-- Сразу видно, что тебе везло в жизни. Нельзя доверяться первому встречному. Я мог приготовить, например, яд.
Подобная мысль не приходила мне в голову. Доверяясь, я обычно доверялась до конца. И вообще, кому нужно меня травить! Я залпом выпила зелье, заметив вслух:
-- Если б вам нельзя было доверять, вы бы не делали подобных предупреждений.
Грай кивнул:
-- Пожалуй, ты права. Ложись. Ты скоро заснешь. Это питье освободит твое подсознанье. Не сознанье, а именно подсознанье. Сознаньем ты давно хочешь превратиться в Райтэлу, но командует превращением подсознанье. Понимаешь?
Слова Грая удивительно согласовывались с моими собственными представлениями, и это обнадеживало. Однако у меня не было сил, чтобы высказать свой восторг. Я быстро засыпала под мерно звучащие тихие слова:
-- Я помогу тебе. Я направлю твое подсознанье. А ты спи... спи... спи...
Проснулась я совершенно разбитой -- и, увы, по-прежнему Адой. Тем не менее настроение мое было превосходным. Это трудно объяснить... Хотя я совершенно не помнила, что мне снилось, я твердо знала, что видела какой-то сон и что во сне я обладала недоступным мне в обычном состоянии могуществом. Что, сумей я этим могуществом управлять, мое заветное желание исполнилось бы -- а может, исполнилось бы и многое другое. Пока я не умела -- но скоро, наверное, научусь. Научусь и стану Райтэлой.
Мне было лень вылезать из кровати, и я целый день провалялась, то засыпая, то просыпаясь, пока Грай не принес мне новую порцию питья. Так вот и проходило мое путешествие: сон, питье, снова сон. Судя по всему, мы плыли не меньше двух недель, но я не считала дней. Я слишком уставала от бесплодных усилий. Правда, меня утешала вера, что зелье, приготовленное Граем дома, будет более действенным.
В страну Грая мы прибыли ночью, и я очень плохо ее разглядела. Вроде бы мы долго ехали через лес, прежде чем достигли замка. Замок произвел на меня впечатление внушительными размерами и обилием молчаливых слуг. Настоящий замок волшебника!
Впрочем, меня клонило в сон, и я не осматривалась с достаточной внимательностью. Я с трудом дотащилась до своей комнаты и сразу улеглась в постель.
Мое житье в замке мало чем отличалось от житья на корабле. Днем я спала или лежала, ни о чем не думая. Изредка я вставала и прогуливалась по коридору -- и то не потому, что мне этого хотелось, а просто чтобы убедить себя, что я нахожусь в нормальном физическом состоянии и вполне способна двигаться. Вечером мне приносили волшебное зелье, я пила его, затем появлялся Грай, шептал заклинания, и я засыпала тяжелым сном, после которого просыпалась разбитая и усталая, но с твердой уверенностью, что была на волосок от ожидаемого преображения. Что я могла преобразиться и даже знала, КАК это сделать, но почему-то не сделала. Надежда на то, что следующая ночь окажется удачнее, согревала мне сердце и давала силы терпеть странно-безумную жизнь. Я повторяла про себя прекрасное звонкое имя -- Аландр -- и терпела.
Время шло, надежд становилось все меньше, а Аландр постепенно превращался в бесплотную тень, в придуманный образ, в мечту. Вся моя затея словно утратила смысл, обесценилась. Кто такая Райтэла, зачем она мне? Кто такая я? Мне стало казаться, что я нахожусь в замке с самого рожденья и останусь там до смерти, что все, кроме замка, -- сон, больная фантазия. Правда ли, что на свете есть небо, солнце, трава? Есть комната с высоким потолком, есть человек по имени Грай, который желает мне добра, -- и больше нет ничего.
Впрочем, неправда. Есть еще маленький смешной зверек. Он лижет меня шершавым языком, и во мне пробуждаются мысли и воспоминания. У меня хотели забрать зверька -- Грай утверждал, что тот мешает нашим трудам. Однако я пришла в такое состояние, что зверька не решились тронуть. Я сумела покинуть Аландра, но расстаться с Куцым -- это слишком тяжелая жертва, это невозможно.
В один из обычных моих вечеров Куцый вдруг проделывает интересную вещь -- он с силой бросается на тяжелый серебряный кубок и опрокидывает его. Волшебное зелье проливается на стол, стекает на пол.
Испуганная, я встаю с кровати. Если поступок зверька будет обнаружен, его снова попытаются у меня отнять, и, наверное, еще с большей настойчивостью, чем раньше. А мне трудно противостоять настойчивости. Я слишком устала. Поэтому лучше скрыть следы преступления, пока никто ничего не узнал.
Я оглядываю комнату в поисках тряпки. Тряпки нет -- есть лишь моя одежда, висящая в шкафу. Я тщательно вытираю пролитое зелье юбкой и бросаюсь в кровать. А через несколько секунд появляется Грай, и начинается привычная процедура.
В тот вечер я засыпала несколько дольше, чем обычно, но зато наутро я проснулась далеко не с такой тяжелой головой, как всего день назад. Я чувствовала себя вполне сносно и даже встала. Правда, я испытывала большую слабость, однако смогла прогуляться по комнате и поиграть немного с Куцым.
После обеда я, конечно, легла, но не лежала, погрузившись в прострацию, как раньше, а начала размышлять. Размышляла я о том, сколько же времени я живу в замке -- месяц? год? десятилетие? Я была не в состоянии ответить на столь простой вопрос, и это меня удивляло. Удивляло и то, как спокойно и бездумно я отношусь к своему, мягко говоря, оригинальному положению. Совершенно очевидно, что эксперимент с превращением не удался, да, по-моему, он мне и не очень нужен. Давно пора его прекратить или, по крайней мере, серьезно побеседовать с Граем! А вместо этого я пребываю в непонятной пассивности, будто я не человек, а животное или, скорее, растение.
Я предавалась подобным мыслям до самого вечера, пока мне не принесли очередную порцию зелья. Я посмотрела на него и решила не пить. Не настолько я хочу стать Райтэлой, чтобы согласиться завтра чувствовать себя так же скверно, как вчера. Я взяла кубок и осторожно вылила его содержимое. Уже вылив, поняла, что мой поступок лишен смысла -- мне надо было просто сказать Граю, что я разрываю наше соглашение и ухожу, а я веду себя так, будто единственно возможное -- втихомолку обманывать, по-прежнему оставаясь в замке. Воистину, с моими мозгами за последнее время что-то произошло!
Когда появился Грай, я открыла было рот, чтобы известить его о перемене в моих планах, но заготовленные слова вдруг застряли у меня в горле. В глазах волшебника светилась такая уверенность, лицо выражало такую целеустремленность, что меня объял ужас. Я поняла, что не в силах убеждать его в чем-то -- я способна только подчиниться. И я закрыла глаза.
На следующий день моя голова была почти свежей, и мысли, пришедшие в нее, тоже. Мысли были следующие: а зачем Граю все это надо? Он что, преисполнен столь сильным сочувствием ко мне, что бескорыстно тратит свою энергию на заведомо безнадежное дело? Не похоже. Вчера он излучал что угодно, только не сочувствие. Да в конце концов, сочувствующий человек не довел бы меня до такого состояния! Он явно преследует какую-то цель -- собственную цель. А раз так, то захочет ли он меня отпустить?
Вечером я снова вылила питье, а Граю слабым голосом сказала:
-- Вы столько со мною возитесь, и ничего не получается. Может быть, нам пора прекратить?
Вместо ответа он зашептал тихо и монотонно:
-- Ты хочешь спать... спи... спи...
И я уснула, а проснулась с глубоким убеждением, что дело тут нечисто и лучше пока скрывать от Грая, что я понемногу прихожу в себя. Скрывать и выливать зелье.
Так я и делала, причем с этого момента я начала считать дни. На пятый день я попыталась покинуть комнату. Правда, стоило мне пройти по коридору до ближайшего поворота, как возникший невесть откуда мужчина, вооруженный мечом, преградил мне дорогу, сообщив:
-- Вам нельзя выходить. Вы больны.
-- Я чуть-чуть прогуляюсь, -- жалобно попросила я. -- Невозможно все время лежать.
Мужчина посмотрел на меня с сомнением, но я, будто не заметив этого, побрела вперед. К сожалению, он двинулся за мной.
У следующего поворота караулил другой стражник -- но он не обратил на меня особого внимания. У меня сложилось впечатление, что стража весьма приблизительно представляет, кто я такая и как со мной следует обращаться. Наверное, это хорошо?
На всякий случай, чтобы не вызывать излишних подозрений, я довольно скоро повернула назад. "Мой" воин был явно успокоен таким исходом. И зачем Граю столько стражи?
Я окончательно решила, что скоро сбегу, и ожидала лишь, пока немного окрепну. Было бы обидно свалиться от слабости в двух шагах от замка!
На пятнадцатый день я увидела сон. Нет, неверно! Сны я видела каждую ночь -- в этом я не сомневалась. А на пятнадцатый день после того, как я перестала пить зелье, я впервые сумела вспомнить, что мне снилось. Впрочем, радоваться тут было нечему, ибо сон мой был ужасен.
Я шла по длинным грязным улицам. Какой-то мусор шуршал под ногами. Дорогу часто перебегали крысы, но я их почему-то не боялась. Народу вокруг было немного. Изредка проезжали довольно красивые кареты. Одна из карет сбила пешехода и равнодушно помчалась дальше. Человек остался лежать в луже крови, но никто не подошел к нему и не помог. Я тоже прошла мимо.
Неожиданно на улицу выскочила целая группа одинаково одетых людей -- не меньше десяти. Они ринулись на очередную проезжающую карету, остановили ее, выволокли наружу ее пассажиров. Я, как и остальные, прижалась к стенке ближайшего дома. Пассажиров оказалось четверо -- двое производили впечатление богачей, оставшихся двух я приняла за слуг или охранников. Завязался бой, но преимущество нападавших было очевидно, и вскоре на мостовой уже лежали четыре трупа.
Я подождала немного и, убедившись, что убийцы скрылись, двинулась вперед. Через некоторое время я обнаружила себя уже не на улице, а в каком-то странном помещении. Оно напоминало театр, только кресла для зрителей располагались не перед сценой, а вокруг нее, со всех сторон. Посетители этого театра были разряжены в пух и прах. Вернее, посетительницы. Зал заполняли в основном дамы с детьми. Шляпки дам напоминали сады, а платьица детей блистали жемчугами. Дамы искоса оглядывали друг друга, дети тайком строили рожи.
Потом заиграла музыка, и на сцену выбежали артисты. Или не артисты? Девчонки и мальчишки лет этак от четырех до десяти. На мальчишках были длинные обтягивающие штанишки, а на девочках простенькие широкие юбочки. Под звуки музыки вся группа принялась танцевать, но не слаженно, а кто во что горазд, и оттого танец производил совершенно дикое впечатление. Каждый словно пытался обратить внимание именно на себя, выделиться среди остальных. Особенно старался самый маленький и худенький мальчик. Он то раздвигал, то сдвигал коленки, быстро хватая их при этом руками, очевидно, подражая виденному им когда-то танцу. У него не очень-то получалось, и он горько плакал, не вытирая слез и ни на секунду не прекращая своих бесплодных усилий.
Через несколько минут одна из дам подняла руку. Тотчас же прибежал услужливый человек, склонился в почтительном поклоне. Дама указала на светловолосую хорошенькую девочку, кружащуюся по сцене. Девочка немедленно была приведена к самому креслу дамы, и сын дамы энергично дернул свою ровесницу за косу, а затем ткнул кулаком в живот. В ответ та улыбнулась и поклонилась. Подобная реакция, видимо, вполне устроила даму. По крайней мере, дама с сыном удалились, ведя девочку за собой.
Я подошла к человеку, которого сочла служителем этого загадочного театра, и спросила:
-- Что тут происходит?
-- А тебя кто пустил? -- уставился на меня он. -- Пошла вон! Сегодня у нас дети, а очередь девушек завтра. Да и завтра вряд ли кто возьмет себе такую уродину.
Ко мне подбежали два здоровых мужика и потащили вон из зала. Уже оказавшись на улице, я упрямо произнесла:
-- А что там происходит?
-- Она еще и дура! -- не без сочувствия сообщил один верзила другому и обратился ко мне:
-- Ты получила справку о доходах?
-- Какую справку?
Охранник покрутил пальцем у виска и начал втолковывать мне, будто я была умалишенной:
-- Ты должна представить справку, что твои доходы не ниже прожиточного минимума. Ну, что тебе есть, на что жить, понимаешь? Сейчас не то, что раньше, сейчас не должно быть нищих!
-- А если... если нет доходов?
-- Тебя отправят за границу, где тебе предоставят хорошую работу. Очень хорошую! -- повторил он каким-то странным тоном и, видя, что я в недоумении, уточнил:
-- Такую хорошую, что от тех, кто туда отправляется, больше нет никаких известий.
-- Их убивают? -- вырвалось у меня.
Охранник оглянулся и, не увидев никого подозрительного, снова покрутил пальцем у виска:
-- Да тебя за такие слова... И не посмотрят, что ты дура! Я не думаю, что их сразу убивают. Иначе эта отправка не была бы таким выгодным дельцем. А кое-кто с этого имеет кругленький доход.
-- А почему дети танцуют? -- я упорно возвращалась к взволновавшей меня теме.
-- Почему, почему... У родителей на них не хватает дохода. Значит, либо их отправят за границу, либо их возьмет на обеспечение кто-нибудь из уважаемых людей. Ну, как игрушку для своего ребенка. Вот и все. Очень просто.
Действительно, просто. Я вспомнила маленького плачущего мальчика, хватающего себя за коленки, и тихо сказала:
-- Значит, тем, кого выбрали, еще повезло...
-- А... -- охранник махнул рукой. -- В общем, без разницы. Дети -- непостоянный народ. Через пару месяцев требуется новая игрушка, а эту возвращают. Ну, вот баб -- тех все-таки держат подольше, а малышне одна дорога...
Я проснулась, едва отзвучала последняя фраза. Я проснулась от ужаса и омерзения.
Грай сидел у моей кровати и мечтательно смотрел вдаль. На всякий случай я прикрыла глаза. Через несколько минут Грай ушел.
А я и не знала раньше, что часть ночи он проводит рядом со мной! Я думала, он уходит, едва я засыпаю.
Страшный сон терзал меня весь следующий день. При мысли о том, что скоро настанет ночь и я опять увижу нечто подобное, меня начинало трясти.
Но ожидания мои не оправдались. Я увидела во сне Аландра.
Аландр был такой же, как всегда, -- красивый, независимый, деловой. Его окружала толпа приверженцев. Он разъяснял им проблемы Велии.
-- Страна уже доведена до точки, -- говорил он, а в его серых глазах боролись боль и радость. -- Даже наш незлобивый народ не в силах больше терпеть. Осталось лишь дождаться толчка, повода, который помог бы нам перейти в наступление. Сейчас или никогда! Мы должны быть готовы каждую минуту. Когда настанет подходящий момент, я дам команду -- и мы двинемся вперед. Я знаю -- Велия пойдет за нами. Она созрела для борьбы!
К сожалению, сон об Аландре я запомнила гораздо хуже, чем сон о танцующих детях. За исключением вот этого кусочка речи, в моей памяти не осталось почти ничего. Впрочем, я увидела Аландра словно наяву -- разве можно мечтать о большем? Аландр, Аландр, Аландр! И я решила бежать, не откладывая. Я оделась и вышла в коридор...
-- Ты ж знаешь, что больна, -- мягко укорял меня Грай, -- тебе нельзя вставать. Хорошо еще, что травма неопасная, -- он глянул на мою голову, и, тронув ее, я обнаружила повязку. -- Недели две придется нам с тобой отдохнуть. Зелье-то пить не прекращай, а вот пытаться превратиться пока не будем. Поняла?
Я кивнула и закрыла глаза. Мне было грустно. Слабость моя оказалась гораздо больше, чем я предполагала. Наверное, она была вызвана не только питьем? Наверное, питье туманило рассудок, а тело ослабляли странные сны? Тогда есть надежда... я отдохну и снова попробую уйти отсюда.
Две недели промелькнули, как единый миг. Вот Грай опять держит мою руку, говорит завораживающие слова. И почему я не сбежала днем раньше? Я не хочу, не хочу этих снов!
Однако поздно. Я не в силах противиться мягкому голосу, приказывающему спать. Я засыпаю... засыпаю... сплю...
Высокий седой старик стоит у окна и мрачно смотрит вдаль. Комната, в которой он находится, похожа на кабинет ученого. Удобный письменный стол, шкафы с книгами, на стене -- огромная карта звездного неба. В углу еще один стол, длинный и узкий, он заставлен какими-то приборами.
Старик садится в кресло, задумывается, потом начинает что-то чертить на листке бумаги, но через несколько минут бросает листок прямо на пол.
В дверь стучат. Старик молча впускает гостя. Этот гость -- Грай.
-- Вы хотели меня видеть, Эрастар? -- вежливо интересуется он.
Старик кивает, указывает на стул. Грай присаживается на самый краешек, будто в любой момент готов вскочить, вопросительно глядит на Эрастара. Вопросительно, но спокойно. И тогда тот взрывается криком:
-- Поймите, Грай, всему есть предел!
Грай не меняет ни позы, ни выражения лица, и Эрастар продолжает тихо и торопливо:
-- Вы знаете, я никогда не вмешивался в политику. Политика -- грязное дело, а руки ученого должны быть чисты. И вообще, мне на нее всегда было плевать. Наука не меняется в зависимости от того, кто стоит у власти. Она сама по себе, ей все равно. Вы создали мне такие условия для моих изысканий, каких вовек не дал бы прежний недалекий король. Вы ведь тоже ученый и этим мне симпатичны. А ваш эксперимент -- признаюсь, он даже увлек меня. Повести страну по новому пути, попробовать изменить привычный уклад -- это дерзко, это интересно. Ученый должен дерзать, творить, придумывать, не смущаясь возможной неудачей. Что такое неудача перед радостью эксперимента?
Эрастар умолк, отвернулся, словно вдруг устыдившись своего пыла. Грай по-прежнему изучал собеседника с холодным любопытством, и это явно сбивало того с толку. Наконец, с трудом выговаривая слова, старик продолжил:
-- Мой дом на окраине города. Я специально выбрал это место. Тут тихо. Но из окон виден стадион.
Грай не шевелился, и Эрастар повысил голос:
-- Всему есть предел! Меня не трогало, когда часть моих соотечественников впала в нищету. В конце концов, умный человек всегда сумеет себя обеспечить, а дураков мне не жаль. Меня не волнует, кто правит государством -- я не верю в божественность королевской власти. Но видеть, как детей продают в рабство иностранцам, -- это слишком, поймите, это слишком! Я -- старый человек. Мне скоро умирать. Кому понадобится все, что я создал, все, на что я положил свою жизнь, если новое поколение будет подрублено под корень?
Эрастар сделал паузу и, не дождавшись ответа, закончил:
-- Если это безобразие не прекратится, я выскажу свое мнение по всем доступным мне каналам. Думаю, за границей многие просто не представляют себе, что у нас происходит. А мне поверят. Ручаюсь вам, найдутся страны, которые после моего заявления прекратят всякую помощь вам и вашему правительству. Я имею вес в мире, и вам это прекрасно известно.
Грай кивнул, поднялся со стула, подошел к окну и махнул рукой. В тот же миг дверь открылась, и в комнате появился высокий широкоплечий человек, прямым ходом направился к Эрастару и, не секунды не колеблясь, вонзил в него кинжал. Эрастар вскрикнул и упал на пол. Грай наблюдал за ним с любопытством, но не без сочувствия.
Убийца откашлялся и басом проговорил:
-- Мертв.
-- Хорошо, -- прервал наконец молчание Грай. -- Сядь и посмотри мне в глаза.
И тем тоном, каким усыплял вечерами меня, тихо заворожил:
-- Ты убил его. Тебя послали мои враги. Ты убил его, потому что он поддерживал меня во всем, и мои враги ненавидели его за это. Они мечтают погубить меня, а начали с него.
Грай остановился. Убийца спал в кресле. Тогда Грай хлопнул в ладоши, и комната заполнилась людьми. Убийца, проснувшись, вскочил и попытался убежать, но его схватили. С отчаяньем обреченного он закричал:
-- Да, я убил его! Меня послали твои враги! -- и он с ненавистью повернулся к Граю. -- Я убил его, потому что он поддерживал тебя во всем, и мы ненавидели его за это! Мы погубим тебя, а начали с Эрастара!
-- Весь мир будет потрясен этим злодеяньем, -- сказал Грай, и искренняя скорбь звучала в его голосе. -- Мои враги зашли слишком далеко. Теперь даже ученые с мировым именем беззащитны перед ними. Остается последнее средство навести порядок -- ввести иностранные войска. Другого выхода нет. Я уверен, сегодняшнее происшествие убедило даже тех, кто вчера был против.
После этих слов Грая я словно упала в какую-то бездну -- и проснулась. Грай сидел у моего изголовья и смотрел на меня с той смесью любопытства и сочувствия, с какой в моем сне наблюдал за Эрастаром. "Не собирается ли он и меня прикончить?" -- подумала я, не в силах отвести взгляд от умного холодного лица. Но Грай молча кивнул и вышел, а убийца не появлялся.
Тогда я встала, оделась, спрятала под мышку Куцего и отправилась вперед по коридорам. Будь что будет! Как выразился Эрастар, всему есть предел.
Стражи было много, но на меня особого внимания не обращали. Вот первый поворот, второй, третий... вот дверь, ведущая во двор... вот ворота... Неужели все так просто? Неужели я на свободе? Почему я ждала столько времени?
Слева лес, справа город. Куда идти? Ноги сами понесли меня направо. Город напоминал недавний сон. Уж не снились ли мне реально происходящие события? Может быть, Грай использовал меня как соглядатая, узнавая через мои сны то, что его интересовало? Я должна была проверить свою догадку!
Я молча шла по улицам. Это определенно были улицы моего первого сна. Я даже узнавала дорогу. Правда, на сей раз я не стала свидетельницей тех страшных событий, которые видела во сне. Я добралась до стадиона без каких-либо помех. Я попыталась, как и во сне, проникнуть внутрь, -- но дорогу мне преградил высокий воин.
-- Куда? -- нервно спросил он. -- В тюрьму захотела?
-- Почему в тюрьму? -- изумилась я.
-- Не притворяйся дурой! Всех твоих уже забрали, а тебе советую поскорее убираться.
Я пожала плечами:
-- Ничего не понимаю! Я хотела просто посмотреть. Там ведь сегодня дети?
Воин тяжело вздохнул:
-- Ты что, и впрямь не в себе? Вчера были дети, вчера. И еще раз повторяю: всех этих... ну, которые тут с плакатами стояли... распихали по тюрьмам. Так что не искушай судьбу!
-- С какими плакатами? -- я с ужасом обнаружила, что наяву я гораздо бестолковее, чем во сне.
-- Тебя что, послали сюда вынюхивать? -- воин мгновенно утратил доброжелательность. -- А ну, вали отсюда!
Я отошла подальше и задумалась. Видимо, жители страны начали возражать против бесчеловечного обращения с их детьми и написали плакаты в знак протеста? И их за это арестовали? Больше никакого объяснения мне в голову не приходило. Странный способ протестовать -- написание плакатов. Впрочем, в каждом государстве свои привычки.
В общем, на стадион не попасть, да, пожалуй, мне туда и не нужно. Чего ради я туда рвалась? Проверить, правильные ли мне снились сны? И так ясно, что правильные, хотя... ну, при огромном сходстве я явно ощущала некоторое существенное различие. Возможно, оно проявлялось лишь в мелочах, но мелочи эти в совокупности давали нечто важное, чего мне было не выразить словами. Любопытство мое было возбуждено, и я решила попытаться найти дом, виденный мною в последнем сне, -- тот, из окон которого хозяин смотрел на стадион.
Предчувствие меня не обмануло -- дом действительно существовал. Он стоял, такой тихий и мирный. Просто не верилось, что в нем только что произошло убийство. Убит выдающийся ученый Эрастар. Где я слышала это имя? Да, давным-давно, когда я еще была девчонкой и меня звали Райтэла. "Пять теорем Эрастара, -- говорил мой учитель Энтин, -- заложили основу нового подхода к геометрии". Впрочем, тот Эрастар, который придумал знаменитые теоремы, наверняка умер много десятков лет тому назад, иначе его теорем не поместили бы в учебник! Все, что изучают в школе, создано людьми, умершими много десятков лет тому назад, -- я в этом никогда не сомневалась.
Размышляя подобным образом, я рассеянно смотрела на тропинку, ведущую к дому. По ней шел высокий человек. Он шел медленно-медленно, еле передвигая ноги. Он сутулился. Его волосы белым нимбом окружали голову. Знакомый, удивительно знакомый силуэт...
-- Эрастар! -- позвала я.
-- Чего тебе, девочка?
-- Вас хотят убить, -- выпалила я во внезапном озарении. Я вдруг поняла, что мне снилось не прошлое, а будущее. Реальность, но не та, которая сейчас, а та, которая лишь надвигается. Моя догадка объясняет все, все!
-- И кто меня хочет убить? -- равнодушно спросил Эрастар.
-- Грай.
-- Грай? -- удивился ученый, но быстро добавил:
-- А, это родовое имя Ергоута... Заходи в дом, девочка. Как тебя зовут?
-- Ада, -- ответила я, ступая на крыльцо.
Я узнавала в комнате каждый предмет. Мне был знаком вид из окна. И это убеждало меня в верности моих предположений.
-- И почему ты решила, что Ергоут хочет меня убить?
-- Вы ведь против... ну, того кошмара с детьми... -- я с трудом подбирала слова. Я осознавала, что дать объяснение происшедшему со мною будет весьма трудно.
-- Да, -- кивнул Эрастар, -- я против. Значит, об этом уже известно? До вчерашнего дня я не верил, что Ергоут пойдет на такое дело. Полагал, что все это -- досужие выдумки. Ергоут казался мне слишком умным человеком, чтобы... В общем, я думал, -- ученый вздохнул, -- я думал, цель Ергоута -- сделать Велию счастливой. Он идет к ней своим путем, но хочет именно этого. Однако я ошибся и вынужден признать свою ошибку перед всем миром.
-- Велию... -- перебила я, потрясенная, и Эрастар тихо повторил:
-- Нашу Велию... нашу великую родину...
И обхватил голову руками.
"Значит, я сейчас в Велии, а Грай -- ее правитель, -- попыталась я собрать в единое целое обрывки собственных мыслей и знаний. -- Но ведь мы плыли сюда целых две недели! Или это мне примнилось под действием зелья? Велия... страна Аландра".
-- Вчерашний день перевернул мою жизнь, -- с усталой обреченностью проговорил Эрастар, не глядя на меня. -- Да, я не был вчера с теми, кто вышел на митинг протеста. Я... я должен был вначале осознать, что случившееся -- случилось. Но сегодня я предъявлю Ергоуту ультиматум.
-- И тогда он убьет вас, -- мгновенно добавила я. -- А представит все так, будто вас убили люди Аландра. И, пользуясь этим предлогом, введет в Велию иностранные войска.
-- Почему ты так думаешь? -- Эрастар явно не воспринимал мои слова всерьез. Он был слишком погружен в собственные переживания.
-- Я не думаю, я знаю, -- возразила я. -- Я -- служанка в его дворце. Я случайно услышала, как он обсуждал план этого убийства. В подробностях!
Я решила, что в данном случае ложь прозвучит убедительнее правды. Ну, не заявлю же я, что видела убийство во сне!
Эрастар посмотрел на меня так, словно я возникла перед ним только что, сию минуту, и он старается понять, кто же я такая. У меня сжалось сердце. Он не поверит мне, и я буду виновата в его смерти! В его смерти и в несчастьях Велии... и Аландра.
Эрастар закрыл глаза и, кажется, отключился. Наверное, мне надо было постараться убедить его, привести новые неоспоримые доводы, щегольнуть какими-нибудь фразами из моего загадочного сна. Но я вдруг совершенно обессилела. Мне тоже захотелось отключиться. Глаза мои закрывались сами собой. И в последний миг перед угасанием сознание неожиданно выплеснуло нечто, не имеющее к происходящему отношения. Я, сама не зная зачем, спросила:
-- А пять теорем Эрастара... неужели они ваши?
-- Мои, -- засмеялся ученый, и голос его звучал, как молодой. -- А ты их что, знаешь?
-- Да. Они заложили основу нового подхода к геометрии. Но я считала, они придуманы давным-давно.
-- Они требовались давным-давно, -- пояснил Эрастар, -- а сформулированы сравнительно недавно. Впрочем, недавно по меркам науки, а не человеческой жизни. Сорок лет назад.
-- Надо же... я и не представляла, что увижусь с человеком, который... Но вам надо бежать отсюда! Если вы не убежите, он убьет вас! Я... я клянусь вам, что это правда! Я прошу вас!
-- Я и так слишком долго убегал от жизни, -- возразил мне ученый.
-- Это еще не повод, чтобы дать себя убить, -- парировала я.
Он улыбнулся:
-- Ты -- настойчивая девочка. Но я не молод, и жизнь уже не слишком мне дорога.
-- Неужели вам будет приятно, если вашу смерть используют против Велии? Если вы сейчас спасетесь, вы сможете рассказать то, что вы думаете о нынешней ситуации, уважающим вас людям во всем мире. И они поддержат вас. А если вас убьют, эти люди будут считать, что вы до конца были за Ергоута, и они тоже будут за Ергоута. У вас ведь такое влияние!
Я нарочно слегка польстила старику, и он был доволен. Он сказал:
-- В общем, ты права. Только куда мне бежать?
Увы, этого я не знала. У меня не было знакомых в Велии. То есть я, конечно, не сомневалась, что в Велии много тайных сторонников Аландра, но никогда не интересовалась у него, где они живут. Кроме того, я слышала про скрытую тропу через горы, ведущую из Велии в Тирал, однако понятия не имела, в каком месте гор она начинается.
-- А у вас здесь нет знакомых, которым вы бы доверяли? -- задала я, наконец, вопрос.
-- Ну, есть, разумеется, -- подумав, ответил Эрастар.
-- И у которых вас не стали бы искать, -- уточнила я.
-- Ну, тут дело темное. Вряд ли Ергоут осведомлен о всех моих друзьях. Ладно, я попробую.
Мы вышли из дома, и я попросила напоследок:
-- Если вы встретитесь с теми, кто... со сторонниками Аландра, вы передайте, пожалуйста, что им сейчас самое время выступать.
Ученый удивленно поднял брови:
-- А тебе-то откуда это знать, девочка?
-- Я знаю! Ведь народ возмущен сейчас до предела, правда? Эта история с детьми потрясла всех. Но скоро и к ней привыкнут, притерпятся. Да и вообще, раз Ергоут хочет найти повод, чтобы ввести в Велию иностранные войска, он найдет его, не тот, так другой. И тогда любая борьба будет невозможной. Значит, надо успеть начать раньше!
-- Логично, -- согласился Эрастар. -- Сколько тебе лет, девочка?
-- Девятнадцать.
Он кивнул и медленно побрел по тропинке, а я осталась у дома. Интересно, не наврала ли я про свой возраст? Девятнадцать мне исполнилось осенью, незадолго до встречи с Граем. А сейчас в разгаре весна. Надо же -- трава, цветы, птицы. Я и забыла, что они существуют! Я вообще забыла про реальный мир, целые полгода вычеркнуты из моей жизни. Или полтора? Нет, не верю! Все-таки пол. Целая зима. Хорошо хоть, что зима, а не лето. Потерять лето было бы гораздо обиднее.
Простояв минут пять у дома Эрастара, я сообразила, что это, пожалуй, не то место, где мне следовало бы находиться. Скоро сюда придет Грай. Надо сбегать, а куда? В город? Но там я никого не знаю. И вообще, город как-то не вызывал у меня доверия. И я отправилась в лес, решив добраться до гор и поискать дорогу в Тирал.
Пробродив до темноты, я поняла, что была слишком хорошего мнения о своей способности ориентироваться в незнакомой местности. Я безнадежно заблудилась. Точнее говоря, куда бы я ни двигалась, я скоро прибредала в непроходимую чащу. Я на чем свет стоит кляла собственную самоуверенность, но ликвидировать ее последствий уже не могла. Мне ничего не оставалось, кроме как ночевать в лесу.
Я понятия не имела, водятся ли тут хищные звери и какие. Где-то я слышала рассказы о том, что, ночуя в лесу, для безопасности следует залезть на дерево. Я добросовестно попыталась это осуществить. Результат представляете сами. В конце концов, потирая расшибленные коленки исцарапанными руками, я села прямо на землю. Земля оказалась холодной. И вообще, в лесу было безумно холодно. К тому же мне хотелось есть.
Я легла и сжалась в комок, надеясь хоть немного согреться. Меня бил озноб. Я и раньше замечала, что от голода начинаю мерзнуть, но теперь, когда на это наложилась действительная прохлада ночи, я почувствовала себя просто куском льда. Хорошо Куцему, залез мне под мышку и дрыхнет себе спокойно!
В кустах что-то зашуршало, однако я даже не пошевелилась. Если кто-то хочет меня съесть, пусть ест. Убежать-то все равно некуда!
Проснувшись, я удивилась, что вообще спала. Я полагала, что целую ночь не сомкнула глаз. Но раз я их разомкнула, значит, смыкала!
Я встала и побрела куда-то в чащу. Я надеялась, что рано или поздно найду выход из этого мерзкого леса. Где-то к полудню я с радостью увидела, что лес начал редеть. Вскоре он и вовсе сошел на нет, и я очутилась на довольно большом вспаханном поле. Из черной земли вылезали нежно-зеленые ростки. Я выдернула один, однако не обнаружила в нем ничего съедобного. Впрочем, естественно -- ведь еще весна.
-- Девочка! -- услышала я звонкий женский голос. -- Ты не вытопчи, пожалуйста! Иди между грядками!
Я оглянулась. На краю поля стояла женщина в платочке и махала мне рукой. Я направилась к ней и, подойдя, сказала:
-- Здравствуйте.
-- Здравствуй. Ты откуда? Заблудилась или как?
-- Заблудилась.
-- Есть хочешь?
Эти простые слова вдруг так подействовали на меня, что у меня потемнело в глазах, и я чуть не упала.
-- Ты присядь, -- испуганно посоветовала мне собеседница и вытащила из корзины довольно большой сверток, завернутый в салфетку.
Я села, а женщина между тем развернула салфетку и достала краюху хлеба и два яйца.
-- Вот, поешь!
Я вгрызлась зубами в мягкий хлеб и с трудом заставила себя почистить яйца, а не съесть их прямо со скорлупой.
Наевшись, я почувствовала себя другим человеком.
-- Спасибо! -- поблагодарила я. -- А куда мне деть скорлупки? Как-то не хочется кидать -- тут так чисто.
Женщина улыбнулась:
-- Покроши их на землю. Это для земли очень полезно -- все только лучше будет расти. И пойдем со мной в деревню. Молочка попьешь. А то поела всухомятку...
Деревня оказалась недалеко. У нее был какой-то необычайно трогательный вид. Трудно сказать, что именно производило такое впечатление: тихая ли речка с пологими берегами, кое-где вдруг превращающаяся в журчащий по камням ручеек, островерхие ли крытые соломой дома, отражающиеся в ее гладких водах, необычные ли деревья, ветви которых склоняются иногда аж до самой земли. Не знаю. Солнце припекало, небо сияло голубизной. Отовсюду веяло покоем.
Мы зашли в один из домов, я попила молока, и женщина (ее звали Мара) радушно предложила:
-- Ляг поспи, а то ведь с ног падаешь!
Я, разумеется, согласилась.
Проснулась я лишь под вечер. Сгущались сумерки. В окошко заглядывал тонкий серпик молодой луны. Он был нежным и полупрозрачным. Почти неслышно шуршала листва. Изредка раздавался всплеск -- видимо, в реке играла рыба.
Счастье распирало мне грудь. Жизнь у Грая неожиданно представилась дурным сном. Неужели я полгода провела взаперти? Быть этого не может!
Мара пряла при свете свечи. Похоже, в Велии многие женщины прядут -- по крайней мере, Итрана, дочь Нависа, тоже любила прясть вечерами.
-- Проснулась? -- кивнула Мара. -- Скоро придет Силлан, будем ужинать. Силлан -- это мой муж.
-- А меня зовут Ада, -- запоздало представилась я.
-- И замечательно. А вот и Силлан! Силлан, у нас гостья. Ада заблудилась в лесу.
Силлан был далеко не молод, но крепок на вид. Он чем-то напомнил мне Нависа -- наверное, сказывались национальные черты. Такой же молчаливый, основательный, спокойный. Он ничуть не удивился моему появлению и не задавал никаких вопросов до тех пор, пока мы от ужина не перешли к чаю. Ужин Мара подала весьма обильный, хотя и не слишком разнообразный -- яйца, каша, хлеб. А к чаю предложила очень вкусного варенья из незнакомых мне ягод.
Лишь тогда Силлан заговорил:
-- Значит, заблудилась?
-- Да.
-- А шла куда?
Я смутилась, не зная, что ответить. Мара укоризненно взглянула на мужа:
-- Мало ли куда девочка шла!
Силлан покачал головой:
-- Но должны ж мы знать, куда ее теперь отвести!
И добавил, уже обращаясь ко мне:
-- Мы тебя проводим, только объясни, куда.
-- Мы вовсе не хотим ни о чем таком тебя расспрашивать, -- поспешно добавила Мара.
Но я уже решилась.
-- Понимаете, -- начала я, -- я из города. Я была служанкой у одних богатых людей. Служанкой, кухаркой. А вчера они меня выгнали. Ну, я пошла, куда глаза глядят, попала в лес и заблудилась. А наутро встретила вас.
Мне было стыдно обманывать, но я не видела другого выхода. Не говорить же правду! Она слишком нелепа.
-- Так оставайся, -- предложила Мара. -- Да, Силлан?
Он молча кивнул, однако во взгляде его мне почудилось некоторое недоверие. Покраснев, я сказала:
-- Вы не подумайте, что меня выгнали за что-нибудь такое. Я не воровка, и вообще...
-- Мы и не думаем, -- прервала меня Мара. -- Ты не смотри, что Силлан мрачный. Он не из-за тебя. А какие богачи в городе бывают, я знаю. Небось, из этих, новоявленных. Обижали, небось.
-- Мы поссорились из-за... из-за ярмарки детей, -- ответила я, в испуге насаживая одну ложь на другую. Никогда не думала, что врать так трудно!
-- Ярмарки детей? -- повторил Силлан. -- Значит, она была?
-- Да. И мои хозяева считали, что это правильно.
Силлан встал и молча зашагал по комнате.
-- Понимаешь, -- вздохнула Мара, -- мы все не верили, что она и впрямь будет. Думали, слухи. Трое наших отправились в город, посмотреть. И до сих пор их нет. Силлан волнуется, да и я, конечно, тоже.
-- Возможно, их посадили в тюрьму. Тех, кто протестовал, посадили в тюрьму. То есть не всех, но многих.
В результате на следующее утро жители деревни собрались специально для того, чтобы непосредственно от меня услышать городские новости. Я сообщила им то, что знала, присовокупив также и то, о чем могла лишь догадываться. Похоже, я превращалась в заядлую обманщицу. А что мне оставалось?
Я с удивлением обнаружила, что в деревне почти нет молодежи -- одни пожилые люди. А еще -- что многие дома заколочены. Но я не успела расспросить об этих странностях. Меня арестовали. Ну, то есть неожиданно прискакал отряд стражников и увез меня с собой, больше ни на кого не обращая внимания. Я и не думала, что Грай будет так активно меня разыскивать. Я надеялась, что ему не до того.
Однако я ошиблась. Я не пробыла в замке и десяти минут, когда Грай явился ко мне. Кстати, меня поместили все в ту же комнату.
-- Я рад тебя видеть, Ада, -- начал он без тени улыбки.
-- Я заметила, -- согласилась я.
Лишь тут он улыбнулся:
-- Ты оказалась умной девочкой. Ты давно не пьешь зелье?
На всякий случай я решила не отвечать. Впрочем, Грай не настаивал на ответе, что меня даже несколько разочаровало. Уж очень мне хотелось его разозлить. Но он был спокоен и искренне рад.
-- Я, в общем, с самого начала относился к тебе с уважением. И тем не менее недооценил. Ну, ничего. Теперь все пойдет по-другому.
-- Что значит "по-другому"? -- не выдержала я.
-- Ты будешь работать со мной сознательно. Возможно, так будет лучше. Но мне хотелось помочь тебе пройти путь Архе.
-- Какой еще путь Архе?
-- А ты не знаешь? Когда боги создавали мир...
-- Подождите! -- прервала я. -- Как это -- "боги создавали мир"? Они вовсе его не создавали. Мир был всегда!
Уж как-нибудь про богов я знала больше него!
Грай удовлетворенно кивнул:
-- Ты невежественна, как и большинство живущих на земле. Существует два бога -- Он и Она. Ее зовут Эна, а его Архе. Многие тысячелетия на свете не было ничего и никого, кроме них. Они познавали себя, и это познание могло длиться вечно. Но однажды Ей стало скучно. И тогда Она создала землю и животных и людей на ней. Ей было весело наблюдать за людьми, и Она забыла о скуке. И Она сказала Ему: "Смотри, Архе! Они тебе нравятся? Прими их под свою руку!" Архе посмотрел -- и отвернулся, и ответил: "Они глупы и суетливы. Ты создала их со скуки. Долгий путь им предстоит пройти, чтобы очиститься и прийти ко мне". "Какой путь?" -- спросила Эна. "Путь страдания", -- ответил Архе.
Грай смолк, задумчиво глядя вдаль. Странная легенда явно волновала его. Глаза его горели.
-- И что дальше? -- как можно небрежнее поинтересовалась я.
-- Дальше? То, что ты видишь. Мы живем. Мы идем от Эны к Архе. Тот, кто не смог сделать этого за одну жизнь, возрождается и живет снова и снова, пока наконец не пройдет весь отмеренный ему путь. Все зависит от меры страдания. Лишь страдание очищает нас и приближает к Архе.
-- А зачем нам к этому Архе? -- возмутилась я. Я не одобряла страданий.
Грай поднял брови:
-- Все имеет начало и конец. Эна -- начало, Архе -- конец. Цель всякой жизни -- слиться с Архе. Мы вышли из божества и к божеству приходим.
-- Ага, -- сыронизировала я, -- то есть главное в жизни -- пострадать.
-- Да, -- серьезно поддержал меня Грай. -- Это так. Чем быстрее ты испытаешь все положенные тебе страдания, тем раньше сольешься с божеством. Невежественные люди желают друг другу счастья. Это глупо. Надо желать страдания.
-- Вы хотите сказать, -- с сомнением спросила я, -- что в Велии все верят в эту... легенду?
Он отрицательно покачал головой:
-- Нет. Они живут во тьме. Но эта тьма лишь помогает им пройти путь Архе. Если б они знали благотворность страдания, их страдание стало бы меньше. Такие, как я, -- избранные хранители истины -- жертвуют собой ради других, и, быть может, из всех велийцев я попаду к Архе последним. Ведь любое страдание мне только в радость.
-- Погодите, -- не поняла я, -- то есть вы нарочно делаете людям плохо?
-- Разумеется, -- не без недоумения ответил Грай. -- А как иначе? Велия -- великая страна. Если б ты, как я, знала ее историю, ты б поняла, что она прошла путь Архе почти до конца. Я думаю, многие из велийцев живут последнею жизнью. Особенно если я помогу им.
-- Поможете -- страдать?
-- Да.
Я смотрела на Грая, не отрываясь. Он нес невообразимый бред, чушь, ахинею, но он был серьезен. Или он притворяется? Он считает меня дурой и пытается столь странной ложью привлечь к себе на помощь? Нет, нет! Его глаза горят огнем истинной веры. Он безумен!
-- Ты поможешь мне, Ада?
-- А что от меня требуется? -- не в силах преодолеть любопытство, поинтересовалась я.
-- То же, что и раньше.
-- Зачем?
-- Понимаешь, Ада... за все надо платить. Я изучал науку колдовства, и я умею теперь то, что недоступно никому. Но знание лишает нас свободы мысли. Чем больше мы знаем, тем меньше можем придумать своего. А ты невежественна и свободна. Твоя фантазия способна создавать миры. У тебя великий дар, Ада. Ты проникаешь в суть вещей, минуя познание. Я лишь даю тебе установку -- а ты сама, без моего участия, показываешь мне, что я должен предпринять, чтобы быстрее достигнуть цели.
-- Подождите... я разве не показываю вам будущее?
-- Ну, что считать будущим... Скорее настоящее -- иногда. Когда я хочу узнать новости о тех глупцах, которые пытаются со мной бороться. А так -- ты показываешь мне путь Архе, а уж моя забота -- заставить Велию пройти по нему.
-- То есть... вы хотите сказать, что все эти гадости выдумываю для вас я?
-- Да. К сожалению, мне это недоступно.
Мне стало тошно. Я всегда считала себя справедливым человеком. Быть может, не слишком добрым, но несомненно справедливым. Если я и желала иногда кому-то зла, то не просто так, а за дело. Да и то... я ведь даже не смогла убить Дарлану, который отрезал мне косу. Милосердные боги! Неужели прошло всего три года с тех пор, когда утрата косы представлялась мне наивысшей трагедией, а глупый мальчик -- достойным смерти? Какое детство... но я не о том. Прошлое кончилось, а настоящее ужасно. За эту зиму я, наверное, причинила столько зла, сколько не сумел бы ни один злодей. Причем кому -- велийцам, соотечественникам Аландра, тем, кого он так любит! И они действительно хорошие, добрые. А я показывала, как именно ударить их в самое больное место. К тому же зло, которое я причиняла, как бы таилось во мне самой -- ведь раз я выдумала какую-то гадость, значит, где-то в моем подсознании она жила? Если б я была добра до самой глубины души, никакое зелье не нашло бы во мне источника зла!
"Простите меня, простите меня, простите меня!" -- повторяла я про себя. Когда я произносила эти слова, мне становилось чуть легче. А когда прекращала -- вновь непереносимо тяжело. В груди словно копошилось какое-то живое существо, которое искало выход оттуда и не могло его найти. За что мне такие муки?
-- Ты -- хорошая девочка, -- сочувственно произнес Грай. -- Быть может, твой путь Архе уже почти пройден. Ты поможешь мне? Мне и всей стране?
-- Да я лучше удавлюсь! -- сказала я с ненавистью. Мне хотелось броситься на Грая и расцарапать его лицо ногтями.
-- Тебе все равно придется мне помочь, -- все с тем же сочувствием добавил он.
-- Интересно, как вы надеетесь этого добиться?
-- Очень просто. Идем!
Он взял меня за руку и потащил по коридорам. Вот мы спускаемся вниз, и опять вниз, и опять. Видимо, здесь тюрьма. А вот это... если я что-то понимаю, это камера пыток. Я ни разу не видела камеру пыток, но читала описание в книгах. Наверное, это она. Меня сейчас будут пытать. Будет очень больно. Но я постараюсь. Надо сделать попытку... покинуть свое тело, что ли? Перейти в душу кого-нибудь другого. Вдруг поможет?
Такие вот мысли судорожно проносились в моем обезумевшем мозгу. Я еще никогда не испытывала настоящей боли. Боль... боль, боль, боль. Я боюсь!
-- Значит, вы собираетесь меня пытать? Ну-ну. Вряд ли после этого я буду пригодна к употреблению.
Неужели это говорю я? Какая я молодец!
-- Разумеется, Ада.
Грай машет рукой, и низкорослый широкоплечий человек в кожаном фартуке втаскивает в камеру узника. Узник худ и слаб. Он не может идти сам.
Грай кивает, и человек в фартуке мгновенно -- без секунды промедления -- отрубает узнику палец. Я слышу дикий крик. Почему-то не мужской, а женский. Крик, леденящий душу. Кричу, оказывается, я -- узник лишь тихо стонет.
-- Дальше надо? -- с состраданием спрашивает меня Грай.
-- Не трогайте его! -- визжу я. -- Не смейте к нему прикасаться! Вы! Вы! Вы!
Грай выводит меня из камеры, ласково поддерживая за плечи. Я еле бреду и без сил падаю на кровать. Я словно во сне.
-- Ты будешь делать то, что мне нужно, Ада?
-- Да.
Грай исчезает. Медленно, постепенно я прихожу в себя.
Наверное, многие меня осудят или посмеются надо мной. Я вела себя, словно не знала простой арифметики. Передо мной был выбор -- заставить страдать целую страну, сотни тысяч хороших людей, или пожертвовать одним. Да что там "пожертвовать" -- он и так сидел в тюрьме и был измучен. Он, наверное, скоро умрет. И вообще, кто знает, -- может, едва Грай увел меня, палач продолжил свое занятие! Мой проигрыш необозримо велик, а выигрыш ничтожен, если не эфемерен.
Все это правда. Но несчастный, измученный узник был конкретен, а Велия абстрактна. Вернее, не абстрактна... Мне трудно объяснить. Скорее всего, в моем решении была большая доля эгоизма. Мысль о том, что при мне будут кого-то пытать, причиняла мне дикую боль, странную, ни на что не похожую. Было не разобрать, тело болит или душа.
Оставался последний выход. Самоубийство. Окон, чтобы выпрыгнуть, нет, -- вернее, есть одно наверху, но зарешеченное. Зарезаться нечем. Повеситься? Нужен крючок. Или гвоздь, наверное. Крепкий гвоздь -- чтобы выдержал мой вес. Но гвоздей в комнате я что-то не вижу. Я устала. Как я устала...
Появляется Грай, внимательно смотрит, как я пью. Я засыпаю... засыпаю... я не хочу засыпать! Я не хочу видеть сны! Я не должна! Я не позволю! Нет, нет, нет! Я засыпаю... засыпаю... я вижу сон. Я вижу Аландра. Аландр, Аландр!
Он задумчив и суров.
-- Надо хорошенько все просчитать, -- говорит он. -- Второе не вовремя поднятое восстание окончательно перечеркнет наши надежды. Да, Велия возбуждена, но нам надо точно поймать самый подходящий момент. Быть может, стоит подождать немного еще...
-- Я б подождал, -- кивает Навис. -- Десять лет терпели, можем потерпеть еще месяцок. Народ начал поднимать головы, да еще не раскачался. Сам знаешь, нам, чтобы раскачаться, нужно время. Думаю, месяца как раз хватит.
-- Грай хочет ввести в Велию иностранные войска! -- кричу я. -- Аландр, Аландр!
Я кричу молча. Меня никто не замечает. Все продолжают деловито обсуждать стратегические планы.
Меня трясет от возбуждения, я обливаюсь потом. Я кричу, кричу, кричу!
Бесполезно.
Аландр, ну, обрати же на меня внимание! Я тут, рядом! Вам надо выступать немедленно, пока в Велию еще не ввели войска! Неужели ты не понимаешь? Ну, Аландр же, Аландр! Пожалуйста, услышь!
Напряжение, испытываемое мною, оказалось слишком велико. Я потеряла сознание. Похоже, я пролежала в бреду не один день. Быть может, Грай давал мне питье, и я работала на него. Не знаю. Я ничего не помню. Осознание окружающей действительности вернулось ко мне лишь в тот страшный миг, когда зазвучал настойчивый и сочувственный голос:
-- Очнись, Ада! Мне жаль, но тебе придется срочно умереть.
Я открыла глаза. Грай сидел у моей кровати, нервно сплетая и расплетая длинные пальцы. Он выглядел совершенно измученным.
-- Я хочу, чтобы ты умерла в полном сознании, Ада. Ты заслужила это. Если б я убил тебя во сне, ты бы не почувствовала смерти и не продвинулась по пути Архе. Твоя смерть была б для тебя бесполезной. Я слишком привязался к тебе, чтобы позволить это.
-- Но... зачем мне умирать? -- с трудом пролепетала я. Я совершенно забыла о том, что недавно хотела покончить с собой. Мне безумно хотелось жить!
-- Пора, Ада. Все может случиться. Я и так тянул до последнего.
-- Но я не прошла еще путь Архе! -- в отчаянье придумала я. -- Мне еще рано умирать!
-- Знаю, -- вздохнул Грай. -- Не мучь меня! Если б у меня было время, я б отвел тебя в камеру пыток, и ты б перед смертью успела закончить путь. У меня опытный палач, и люди умирают долго. Я должен был сделать это еще вчера. Но события развиваются слишком быстро, и сегодня я уже не успеваю.
-- Успеете, время еще есть, -- я уговаривала Грая, с ужасом сознавая, что лучше б мне его не уговорить. Смерть ведь, наверное, предпочтительнее пытки?
Грай потер руками виски:
-- Я должен подумать. Может, ты и права. Я слишком устал, и у меня не в порядке нервы. Ты думаешь, это легко -- казаться злодеем именно тем людям, ради которых живешь?
-- А почему вы не сказали им правды? -- я судорожно тянула время, надеясь... не знаю, на что. На чудо, наверное.
-- Ты еще ребенок и не понимаешь людей, Ада. Когда я говорил людям, что хочу им счастья, они шли за мной. Ну, пусть не шли -- по крайней мере, не останавливали меня. А если б я заранее признался, что принесу им страдание, никакое колдовство не помогло бы мне удержать их. Они бы помешали мне сделать то, что я должен был сделать. Понимаешь?
-- Почему вы заранее считаете их глупее себя? Вы цените страдание -- значит, оценили бы и они.
-- Избранных всегда мало, Ада. Все мы -- дети Эны, и лишь немногие удостоились печати Архе. Дети Эны сами не знают, что хорошо для них, а что плохо. Ими надо управлять. Меня утешает мысль о том, что я все-таки много успел за короткие десять лет. Когда меня уже не будет на свете, следы моей деятельности еще останутся на земле. Знаешь, я надеюсь, Ада, -- голос Грая потеплел, -- я надеюсь, что еще по меньшей мере два поколения велийцев будут страдать из-за вещей, основу которых заложил именно я. Я так тщательно разрушил привычный ход жизни, что его будет не восстановить в одночасье. Эти глупцы из соседних стран давали мне золото и считали, что, разрушая Велию, действуют себе во благо. А я смеялся над ними, Ада! Я знал, что их золото помогает нам -- велийцам!
Грай говорил долго и увлеченно. Иногда я задавала ему вопросы, стараясь, чтобы он не прервал речь ни на минуту. Глаза его сияли. Видимо, ему давно хотелось излить кому-нибудь душу, но он никогда не позволял себе этого.
Однако всему приходит конец. В дверь громко постучали, и Грай очнулся.
-- Что случилось? -- спросил он.
-- У круглой башни прорыв! -- послышался встревоженный голос. -- Что делать? Их ведет сам Аландр!
-- Иду! -- коротко ответил Грай и быстро вышел, а я... я пошла за ним. Он не закрыл за собою дверь.
Вы, наверное, удивляетесь, что я, только что лежавшая в полубреду и не способная пошевелиться, умудрилась встать с постели и пойти. Не удивляйтесь! Ведь было произнесено имя -- Аландр. "Их ведет сам Аландр". Я не могу его не увидеть, пусть я даже потом умру!
В замке явно был переполох. Какие-то люди сновали туда-сюда по коридорам. Я, не обращая ни на что внимания, спешила за Граем.
Вот мы и во дворе. На одной из внешних замковых стен стоит группа мужчин. Они хотят слезть вниз, к нам. Сердце мое замирает -- я вижу знакомую фигуру. Это Аландр. Он неторопливо закрепляет веревку, словно не замечая стрел, летящих мимо него. Он спокоен.
-- Стойте, несчастные! -- громовым голосом кричит Грай. -- Вы не знаете силы моего колдовства!
Он протянул вперед руки, из них вылетел огонь, и несколько велийцев на стене упали. Но, слава богам, Аландр цел. Он спускается... он отскакивает от новых вспышек огня... не зря он тренировался... он размахивает мечом... Грай хватается за грудь...
Вот и все. У меня нет больше сил. Я с трудом отхожу немного в сторону и сажусь на землю. Надеюсь, меня не раздавят мимоходом.
Когда я очнулась, сражение уже было завершено. Вместе с ним завершилось и правление Грая. Вернее, Ергоута. Сторонники Аландра заняли замок и, видимо, сделали его своим штабом. По крайней мере, у главных ворот выставлен целый караул. Я узнала одного из охранников -- он часто посещал трактир Нависа.
-- Здравствуйте! -- сказала я ему. -- Вы меня помните? Я Ада, кухарка Нависа.
-- Здравствуй! -- обрадовался он. -- Я тебя сразу и не узнал. Так ты тут?
Я не стала отвечать на странный вопрос и спросила то, что интересовало меня:
-- А где Аландр? Я хотела бы с ним поговорить.
-- Пойдем. Он в замке.
И я увидела его -- увидела воочию, а не в безумных снах. Почему-то он сидел не на стуле, а на столе. Деловой и сияющий. Четко и быстро он давал указания стоящему перед ним человеку, тот уходил, но мгновенно сменялся новым. Я потихоньку пристроилась в эту своеобразную очередь.
-- Ада? -- удивленно приветствовал меня Аландр, спрыгнул на пол и как-то по-особенному махнул рукой. Все сразу же ушли, и мы остались одни.
И тут он вдруг начал бледнеть. Я никогда не думала, что человек способен так бледнеть. За единый миг лицо Аландра стало белым, как снег.
Я испугалась и схватила его за плечи. Мне показалось, что он упадет.
-- Аландр! -- повторяла я в ужасе. -- Аландр, Аландр!
И тогда, глядя мне в лицо, он тихо сказал:
-- Что он с тобою сделал, Ада...
И закусил губу.
-- Ничего страшного, -- поспешила заверить я. -- Со мной все в порядке.
Аландр молча взял меня за руку и подвел к зеркалу. Я посмотрела -- и замерла.
Почему-то считается, что изможденный человек непременно должен быть худым. Нет, я оставалась толстой. Но если существовал на свете человек, изможденный до предела, то этим человеком была я. Или даже иначе -- трудно было представить, что существо, которое выглядит, как я, еще способно жить. Да что там -- я видела мертвых, так они производили впечатление куда более живых, чем я теперь.
-- Рассказывай, Ада.
И я рассказала. Я не скрыла ничего. Если я не скажу правды Аландру, то кому ж я ее скажу? Я не касалась лишь истинных причин своего желания вновь стать Райтэлой.
Аландр слушал молча. Его брови были хмуро сдвинуты. Когда я закончила, он удовлетворенно хмыкнул:
-- Мда... Оригинальная ситуация. Я, конечно, подозревал, что Ергоут не в своем уме, но чтобы настолько... Будь на твоем месте кто другой, я б, пожалуй, не поверил.
У меня на глазах неожиданно выступили слезы, и Аландр добавил:
-- Но тебе я несомненно верю. Однако дело не в этом.
-- А в чем?
-- Поверят ли остальные. Знаешь... я предлагаю держаться первоначальной версии.
-- Какой версии? -- не поняла я.
-- Ты нанялась к Ергоуту в служанки, чтобы узнавать для меня его секреты. Через какое-то время он тебя раскрыл и посадил в тюрьму. Мучил. Глядя на тебя, в этом никто не усомнится.
-- А что значит -- "первоначальная версия"? -- некстати спросила я.
Аландр пожал плечами:
-- Ну, я приблизительно это говорил о тебе все время. Какая разница! Пусть не первоначальная. В любом случае черное должно быть черным, а белое белым. Ергоуту лучше оставаться мерзавцем, продавшим Велию иностранцам, чем превращаться в религиозного фанатика. Религия -- вопрос тонкий, и трогать его сейчас не стоит. И без того хватает проблем.
-- Мне тяжело врать, -- предупредила я.
-- Но ты проделываешь это весьма ловко, -- возразил Аландр. -- Да и вообще, мне не хочется, чтобы тебя начали обвинять в несчастьях Велии. Вся эта история со снами... Зачем морочить людям головы?
-- А разве не наоборот? Морочат головы, когда врут.
-- Послушай, Ада, -- устало вздохнул Аландр. -- Пойми -- я знаю, как надо. Я стараюсь идти тем путем, на котором будет меньше всего крови. Крови, конечно, не избежать, но пусть ее будет меньше. Согласна?
-- Простите! Я не знаю, зачем спорила. Я сделаю все, как вы хотите.
-- Вот и хорошо, -- уже совсем другим, бодрым тоном сказал Аландр. -- А теперь иди, отдыхай. Полагаю, тебе несколько дней стоит пролежать в постели. И получше питаться. Это я обеспечу.
-- Подождите! -- мне ужасно не хотелось уходить, и я судорожно выдумывала повод задержаться. -- А где Навис? Я бы хотела его увидеть.
-- Мне пришлось с ним расстаться, -- чуть нахмурив брови, объяснил Аландр.
-- Он... с ним несчастье? -- испугалась я.
-- Нет, почему же. Просто он повел себя не так, как следует.
-- Навис? Да что он такого мог сделать?
-- Если тебе интересно, то он напился.
-- И -- что? -- не поняла я.
Аландр взглянул на меня с недоумением:
-- Ты разве не помнишь, что я всех предупреждаю: хотите со мной работать -- значит, не берете в рот ни капли спиртного. Вокруг нас сейчас полно шпионов. Человеку, который может утратить контроль над собой, я доверять не собираюсь.
-- То есть...вы выгнали Нависа только за то, что он выпил? Не верю!
-- Твое право, -- согласился Аландр. -- Иди! Я пришлю тебе врача.
Я действительно пролежали неделю в постели. Аландр меня не навещал, но прислал ко мне лучшего врача Велии. Я потихоньку выздоравливала. А когда я покинула комнату, то обнаружила, что стала героиней велийского сопротивления.
Не скажу, что меня это радовало. Скорее наоборот. Незаслуженные похвалы не слишком-то приятны. Но, естественно, я не могла подвести Аландра, и потому я заставляла себя держаться. Ко мне приходили какие-то люди, что-то говорили, и я говорила им что-то. Мне стыдно вспоминать те дни.
Аландр не сидел все время в столице -- он активно ездил по стране. А во дворце начали циркулировать слухи, что он скоро объявит себя королем. Я этим слухам не верила. Аландр казался мне слишком живым и независимым человеком, чтобы прельститься королевским троном. Я помнила дядю Дирга и не представляла себе, что Аландр согласится стать таким же. Или почти таким же.
Поэтому, когда я снова встретилась с Аландром, я даже не спросила его об этом. Я спросила о другом. Точнее, о другой. Я спросила:
-- А как поживает Аландра?
Аландр, похоже, чрезвычайно удивился:
-- Думаю, хорошо. А что ей сделается?
Я небрежно заметила:
-- Я считала, она всегда с вами.
-- Еще чего! -- засмеялся Аландр. -- Не хватало мне таскать за собой всякую дуру!
-- А она дура?
-- Все актрисы -- дуры, -- спокойно пояснил он.
-- Раньше вы так не думали, -- съехидничала я.
-- Почему? Я никогда в этом не сомневался.
-- Зачем же вы на ней женились?
-- Еще я буду перед тобой отчитываться! -- Аландр явно был восхищен моей наглостью. -- Захотелось, и женился.
Я долго потом размышляла о словах Аландра и недоумевала. Я знала, я точно помнила, что, когда он женился на Аландре, он был от нее в полном восторге. Есть вещи, которые я не в состоянии забыть, даже если б захотела. Но, с другой стороны, он говорил сейчас так убежденно... пожалуй, он верил тому, что говорил... Но я -- не верила! Я больше верила себе -- своим воспоминаниям -- чем даже Аландру.
Впрочем, какая разница, любил ли он когда-то свою жену? Главное, что теперь он ее не любит. Интересно, почему он с ней не разведется? Или он развелся, а я не знаю? Однако снова задать вопрос я не решалась.
Лето уже было в разгаре, когда в жизни Велии произошло событие, сильно затронувшее и меня. Я ведь пишу здесь лишь о том, что меня затронуло. Я не пишу о постепенном воссоединении страны, о восстановлении хозяйства. Это, конечно, важно, для кого-то, полагаю, -- САМОЕ важное, но для меня было важно совсем другое. Знаете, ведь какие-то глобальные события могут незаметно пройти мимо, а что-то личное, индивидуальное изменить твою судьбу.
Впрочем, в данном случае глобальное и личное совпали.
Я прекрасно помню тот день. Аландр ожидал приема иностранных послов и потому работал в несколько более торжественной обстановке, чем всегда. То есть вокруг него по-прежнему толпились жаждущие указаний, но он сидел не на столе, а в кресле, и потому, наверное, они не так галдели, как обычно.
Я тихо притулилась в уголке. Аландр сказал, что мне стоит посмотреть на иностранных послов и дать им оценку -- он не забыл моего умения проникать в чужие души. Впрочем, умение это почти сошло на нет и каждая попытка давалась мне с трудом. А уж о превращении в Райтэлу не могло быть и речи -- при одной мысли о таком превращении меня начинало трясти. Видимо, Грай заставил меня напрячь все силы до предела или даже выше предела, а теперь проявлялась реакция.
Ну, неважно. Я сидела и ждала. И дождалась. В комнату зашла делегация, и все мгновенно стихли. Однако делегация эта состояла не из иностранцев, а из велийцев. Они были одеты в национальные костюмы и держались очень важно.
-- Рад вас видеть, -- улыбнулся Аландр. -- Какое у вас дело?
-- Дело о спасении Велии, -- серьезно сказал бородатый старик, очевидно, бывший за главного.
-- Говорите!
-- Что привело Велию к катастрофе? Междуцарствие. Отсутствие достойного короля. Мы не хотим, чтобы катастрофа повторилась. Вы знаете, что иностранные государства уже предлагают нам претендентов на престол -- никому не известных членов королевской династии, все трудные годы просидевших за границей. Они нам не нужны. Нам не нужны иностранцы! Спасти Отечество можешь только ты, Аландр! Ты должен сесть на престол, и тогда Велия станет несокрушимой, как прежде. Об этом просит тебя вся страна! Со мной сейчас выборные от каждой провинции. Ты не откажешь нам, Аландр!
Аландр пожал плечами:
-- Вы ведь знаете -- королевской крови во мне только половина.
-- Да, мы знаем это, и мы счастливы этим! Ты -- король, но ты из нас. Поэтому тебя примут все.
-- Я не могу ответить сразу. Придите завтра в это же время, и я дам вам ответ.
Присутствовавшие поклонились и молча вышли. Все, кроме меня.
Я бросилась к Аландру:
-- Неужели вы согласитесь?
Я не верила, что ему и впрямь требовалось время на раздумье. Он был слишком умен, чтобы не предвидеть подобного поворота. Он наверняка уже все решил.
-- Не то, чтобы мне этого шибко хотелось, -- вздохнул Аландр. -- Трон -- это явно не то, о чем я мечтал. Но, с другой стороны... Десять лет назад я отказался даже и включаться в борьбу за престол, и вот что из этого вышло. Все делают ошибки, но надо быть дураком, чтобы их повторять.
-- То есть вы согласны?
-- Да. Вряд ли я буду таким королем, к какому они привыкли, но это им придется пережить. А вот и иностранные послы! Конечно, в королевском одеянии я выглядел бы куда эффектнее и выторговал бы у них больше.
-- Значит, -- не удержавшись, съехидничала я, -- вы будете теперь Аландр первый?
-- Почему же? -- спокойно ответил он. -- Аландр четвертый.
Вскоре Аландр был коронован. Аландр и Аландра. Она быстро примчалась в столицу, любящая и патриотичная. Они смотрелись прекрасно. Народ лил слезы восторга и умиления, любуясь дружной королевской четой. Впрочем, надо отдать должное Аландре -- она играла королеву куда лучше, чем раньше. Наверное, ей многое подсказывал муж. Я заметила, что у нее хватало ума к нему прислушиваться.
Я не хочу говорить о ней. Я становлюсь слишком злой. Я скажу лучше о другом.
С каждым прожитым днем я все больше ощущала свою ненужность и никчемность. Я слонялась по дворцу, болтала со знакомыми, присутствовала на церемониях. Иногда мне удавалось переброситься парой слов с Аландром. Простите, с Аландром четвертым, королем Велии. Аландр четвертый был очень занят и не мог уделять много времени пустым разговорам неизвестно с кем. Вот если б я была министром, я б общалась с ним почти каждый день! Но я не министр, а просто Ада, бывшая кухарка Нависа.
"Что ж, -- решила я. -- Я кухарка, так пора возвращаться к своим обязанностям". И мне безумно захотелось найти Нависа и, как прежде, ему помогать. Наверное, тогда б я снова почувствовала себя человеком. Правда, Навис поссорился с Аландром. Но, если повод и впрямь так ничтожен, то вряд ли это серьезно! Просто дуются друг на друга и стесняются помириться.
Найти Нависа оказалось не так легко. Никто не знал, где он и что с ним. Все косо на меня смотрели и сообщали, что он вроде как стал предателем и сбежал. Но я не верила этим домыслам. В конце концов, я провела бок о бок с Нависом почти два года! Уж как-нибудь я способна отличить предателя от честного человека!
Наконец, мои долгие поиски привели к желаемому результату. Я узнала, что Навис никуда, разумеется, не сбегал, а живет в столице. Мне даже назвали адрес.
Навис поселился на окраине. Я почему-то была уверена, что он по-прежнему хозяин трактира, и очень удивилась, обнаружив, что он снимает комнату на чердаке большого старого дома, разделенного перегородками на маленькие квартирки. Дом мне не понравился, район, впрочем, тоже.
Когда я постучалась и вошла, Итрана кинулась мне на шею с радостным воплем и зарыдала. По непонятным причинам и у меня вдруг потекли слезы. Так мы и плакали бы на пару, если б Навис не отстранил свою дочь и не сказал мне довольно сурово:
-- Надеюсь, ты знаешь, Ада, что я предатель?
-- Знаю, но не верю, -- ответила я. -- Ведь это же недоразумение, правда?
Я с ужасом видела, как похудел и осунулся Навис за это время. Исчезли его спокойная уверенность, неторопливость. Передо мной стоял сломленный несчастный человек.
-- Тебе лучше уйти, Ада. Со мною не общаются теперь порядочные люди.
-- Вероятно, я не порядочная, -- сообщила я, -- но мне не хочется уходить.
Тут Навис прикрыл глаза рукой и то ли застонал, то ли забормотал невнятно. Я взяла его за локти и спросила:
-- Что все-таки произошло, Навис?
У меня в желудке что-то замирало, как бывает иногда от страха.
-- Произошла катастрофа, Ада. И ведь я мог догадаться! Я ведь так хорошо его знал! Его самоуверенность, его нетерпимость. Я не могу его винить -- без этих качеств ему было бы не спасти Велию. Я сам поощрял в нем это. И потом, я ведь очень привязался к нему, Ада. Он ведь феноменально талантлив, да что там, гениален! Ты согласна со мной, Ада?
-- Да. Но что случилось?
-- Ты же знаешь, он сам не пьет и к пьянству относится крайне отрицательно. В общем, он прав -- пьяный теряет человеческий облик. Сколько тайн выболтано по пьянке! Но... я столько лет не был в Велии, и вдруг вернулся... у меня голова пошла кругом... а тут друзья, родные. Ну, я и... с каждым по кружке, да и... -- он махнул рукой. -- В общем, я думал, он меня простит. Все-таки столько лет вместе! И потом... да, я мог что-нибудь выболтать -- но не выболтал же! Я же не сделал ничего плохого, меня можно простить! Как ты считаешь, Ада?
-- Я считаю, что каждый из нас совершил что-нибудь, что нуждалось в прощении, и сам Аландр тоже не исключение. Если ничего не прощать, то и жить невозможно.
Наверное, гордая Райтэла рассуждала бы иначе. А толстая Ада считала именно так.
-- Но я и не вижу тут особого проступка, Навис. Я не понимаю Аландра. Наверное, он просто погорячился. Конечно, из гордости он не признается, что был неправ, но если попросить прощения...
-- Ты думаешь, я не просил? Ты думаешь, я смогу долго выдержать эту жизнь? -- он жестом показал мне за окно. -- Дело в том, что я перестал быть ему нужен. Поэтому именно теперь, когда все нормальные люди возрождают Велию, я общаюсь с одними подонками и сижу на шее у дочери. Со мной никто не хочет иметь дела, Ада. Я в изоляции. Моя жизнь лишена смысла.
Никогда еще Навис не был так многословен. Он вообще очень изменился. Словно из него вдруг выкачали все силы.
-- Я попытаюсь что-нибудь сделать, -- робко предложила я.
-- И не пытайся. Только себе навредишь. Он теперь рад любому поводу избавиться от старых друзей. Иди, Ада! Мне тяжело тебя видеть. Не береди раны!
Я ушла с тяжелым сердцем. Ночью мне не спалось. А наутро я отправилась к Аландру.
Попасть к нему на прием мне удалось лишь вечером.
-- У меня мало времени, Ада, -- первым начал разговор Аландр. -- У тебя проблемы? Быстренько объясни, чего ты хочешь.
-- Чтобы вы простили Нависа, -- выпалила я.
-- Вот как? -- Аландр удивленно поднял бровь. -- С чего ты вдруг его вспомнила?
-- Я его вчера видела. Он очень несчастен.
-- Надеюсь, -- кивнул Аландр. -- Заметь, я ограничился лишь таким наказанием.
-- Но ведь он не сделал ничего плохого! Как вы можете, Аландр? Неужели вам его не жалко?
-- Я не собираюсь жалеть отступника и не советую тебе. И тем более не советую тебе видеться с ним. Либо ты за меня, либо против.
-- Но ведь он за вас! Он так вас любит!
-- Я не девушка, чтобы меня любили. Он должен не любить меня, а выполнять мои рекомендации. То же относится и к тебе. Человек, который общается с предателями, сам предатель.
-- То есть если я захочу еще раз увидеться с Нависом...
-- То можешь сюда не возвращаться, -- закончил Аландр и неожиданно улыбнулся:
-- Не морочь себе голову тем, чего не понимаешь. Политика -- не женское дело, Ада. Лучше расскажи, чем ты тут сейчас занимаешься.
-- Ничем, -- сухо ответила я.
-- Да, здесь я явно сглупил. Конечно, ты киснешь со скуки. Это при твоем-то даре! Знаешь, я думаю, нам пора снова начать работать вместе. Я очень закрутился в последнее время, вся эта суета отнимает такую уйму сил... Но, раз уж взялся, приходится делать свое дело хорошо, как же иначе? Даже если ты от него и не в восторге. Вот блаженные были раньше времена -- я ехал, куда хотел, и делал, что хотел... -- он мечтательно глянул куда-то вдаль, и лицо его стало совсем мальчишеским. Любимое мною, прекраснейшее в мире лицо.
-- В общем, жди. Как только я выкрою свободную минутку, мы с тобой обсудим все это серьезно. Давно пора! А сейчас иди! Уже вечер, ты вон еле держишься на ногах.
-- А как Навис? -- заставила себя повторить я.
-- По-моему, я все сказал. Иди, Ада, тебе пора.
Я вернулась к себе в комнату, но лечь не смогла. Я бродила от стенки к стенке, не в силах остановиться. Мне было плохо. Мне было так плохо, что не хотелось жить. Я не объясняла себе причин своего состояния -- я принимала его как данность.
Однако умереть во дворце показалось мне непорядочным по отношению к Аландру. Умереть в Велии -- тоже. Поэтому я взяла все свои деньги и, уйдя подальше от дворца, наняла карету, которая должна была отвезти меня к ближайшей границе. Возчик выглядел подозрительно, но я решила, что если он убьет меня и ограбит, то не слишком нарушит этим мои планы и потому я мало чем рискую.
Вы, наверное, думаете, что я дура. В общем, вы правы. Мне было почти двадцать лет -- пора бы и повзрослеть. Что за повод нашла я для отчаянья? То, что Аландр несправедлив к Навису? Я знала это и раньше. То, что он забросил меня? Наоборот -- он обещал снова со мной работать. То, что Навис несчастен? Мало ли на свете несчастных людей.
Не знаю. Знаю одно -- мне расхотелось жить. Как сказал Навис? "Моя жизнь лишена смысла". Так и моя жизнь лишилась вдруг смысла в единый миг. Или дело не в этом, а в том, что я почувствовала себя удивительно... зависимой, незащищенной, что ли? Открытой любой беде, любой обиде. Вот если б я была другой -- гордой, равнодушной ко всему и ко всем... тогда б я, наверное, смогла бы жить. Тогда б я наверняка смогла бы жить! Но я не такая. Вот и все.
В общем, я умудрилась даже не поинтересоваться, в какую страну меня привезли. Я просто отдала деньги и вышла. Возчик, видимо, принял меня за свежеразоблаченную сторонницу Грая. Однако не ограбил -- по крайней мере, не убил.
Значит, эта приятная обязанность переходила ко мне. Я сидела на начинающей уже желтеть траве и обдумывала возможные варианты. Неожиданно Куцый забился в моем кармане, просясь на свободу. Я и забыла о нем.
-- Ничего, -- сказала я, выпуская его на волю. -- Ты из тех, кто способен сам добыть себе пропитание.
И тут случилось невероятное. Куцый юркнул в траву и побежал. От меня. Он убегал от меня!
Несколько секунд я не могла опомниться, а потом ринулась за ним. Я бежала, сломя голову, не глядя под ноги. "Куцый, вернись!" -- кричала я, и голос мой от отчаянья казался совсем чужим. Куцый убегает от меня. Милосердные боги, как же это? Вот он окончательно пропал... даже трава уже не шевелится... скрылся, спрятался... его уже не найти.
Я снова села на землю. Как ни странно, я совсем не запыхалась от быстрого бега. Наоборот, была бодра и свежа. Мне дышалось легко и свободно, как не дышалось давным-давно. Я ощущала странную легкость, словно готовилась взлететь. Я машинально сорвала травинку -- и сердце мое похолодело.
Травинку держала нежная тонкая рука.
Часть 3. Принцесса
Травинку держала нежная тонкая рука. Сквозь смуглую матовую кожу, покрытую золотистым пушком, слегка просвечивали голубые трогательные жилки. Длинные пальцы завершались розовыми блестящими ногтями очень красивой формы. Не рука, а произведение искусства. Откуда она здесь взялась?
"Она принадлежит Райтэтле!" -- радостным стуком ответило сердце. Но ум не согласился. Белоснежная кожа Райтэлы не могла так потемнеть, а бьющая через край сила вряд ли, даже после долгих испытаний, выродилась в почти нарочитую хрупкость, свойственную прелестной чужой руке.
Я перевела взгляд на ноги -- и похолодела от ужаса. Ноги были в брюках. Милосердные боги, неужели я стала мужчиной? Разве я мало страдала -- за что мне еще и это?
Я вскочила и начала судорожно ощупывать себя. Нет, тревога была напрасной. Мне принадлежало гибкое, стройное женское тело, почему-то одетое в мужской костюм -- костюм простого покроя, но из добротной материи и аккуратно сшитый. Черные волосы волной ниспадали на спину, и я, не удержавшись, тряхнула головой, чтобы почувствовать, как они взлетают и снова опускаются, такие тяжелые и в то же время воздушные. Я сделала несколько шагов, потом подпрыгнула, потом побежала. Мне хотелось двигаться, чтобы острее ощущать собственную легкость. Представьте себе, что вы несколько лет жили с привязанной к ногам гирей, а теперь вдруг от нее избавились. Да нет, не с одной гирей, они ведь были и на руках, и на ногах, и везде, где только можно. И даже не в этом дело... Мне свободно дышалось, и словно бы кровь моя иначе струилась по жилам, чем всего час назад. Я, оказывается, забыла, что значит быть здоровой. Я забыла, как это чудесно! Бедная Ада! Бедные люди, которые на нее похожи! Им ни на миг не бывает по-настоящему хорошо, они всегда несчастны, потому что больны!
На окраине незнакомой страны на диком лугу я танцевала странный танец, и любая самая маленькая моя жилка наслаждалась полнотой бытия. Глупые существа люди! В тот момент я была уверена, что обрела вечное блаженство. Я полагала, что уж я-то, целых три года промучившаяся в теле Ады, теперь каждое мгновение буду помнить, какая радость -- просто ходить, дышать, жить, если ты -- нормальный, здоровый человек. Все остальное -- мелочи, ерунда. Все остальное не стоит внимания. Главное -- здоровье. Разве не так?
Но к приятному быстро привыкаешь, и скоро выясняется, что тебе требуется что-то еще. Однако я забегаю вперед.
Я пошла в направлении видневшегося вдали городка. Я теперь вовсе не собиралась умирать. Зачем мне это? Кстати, в кармане брюк я обнаружила кошелек с золотом. Замечательно, правда?
Я выбрала трактир, который выглядел поблагопристойнее, и спросила комнату. Трактирщик, улыбаясь и кланяясь, предоставил мне самую лучшую, что, должна сказать, несколько меня насторожило. Почему он так услужлив? Уж не отправиться ли мне в другой трактир?
По зрелом размышлении я от этой мысли отказалась. Смешно покидать какое-то место оттого лишь, что с тобой там вежливо обошлись. Видимо, я забыла, как встречают красивых богатых девушек. Я была уродливой служанкой, и со мной обращались соответственно. А теперь я переменилась, потому и окружающие ведут себя со мной иначе. Ну, не глупость ли? Ведь я все та же Ада... то есть Райтэла... то есть... а кто ж я теперь?
Я посмотрела в зеркало, и лицо мое невольно расплылось в улыбке. Неужели это я? Я любовалась собой и не могла налюбоваться. Большие черные глаза, чуть асимметричные гладкие брови, пухлые алые губы. Нос самую капельку вздернут -- ровно настолько, чтобы придавать лицу выражение некоторого лукавства. Румянец проступает на смуглых щеках, такой ровный, что кажется нарисованным. Черные волосы и черные глаза блестят, да что там, даже сверкают, как драгоценные камни. Стыдясь себя самой, я гладила свою нежную кожу и тихо смеялась от наслаждения.
Пролетело немало времени, прежде чем я очнулась и заставила себя подумать. О чем? О будущем и о прошлом.
Прежде всего о том, где же я раньше видела это чудесное, завораживающее лицо... очаровательное лицо... Нет, хватит! Надо отвернуться от зеркала и перестать восторгаться собой. Итак, где же я видела себя раньше?
Уж явно не на родине -- там ни одна брюнетка не выглядела так элегантно, там брюнетки были простолюдинками. Там -- простолюдинками, а эта -- прямо-таки принцесса... принцесса... ее имя -- Тианетта. Я встречала ее в трактире у Нависа. Она сбежала от жениха с любовником -- так говорил Аландр. И она мне тогда ужасно не понравилась. Надо же -- не понравилась! Впрочем, мне, наверное, не понравился ее характер, а вовсе не внешность. А я-то по характеру останусь собой, Адой, а на вид стану красоткой-Тианеттой. Вот здорово! Такие шелковистые волосы... Нет, прекрати!
Итак, Тианетта. Почему именно она и почему именно теперь? Сердце вдруг замерло от догадки. Ну, точно: я стала Адой в тот миг, когда Райтэла готова была умереть, и я превратилась в Тианетту, когда жить расхотелось уже Аде! То есть получается... В первый раз, чтобы выжить, я должна была стать уродиной -- что и выполнила, даже с лихвой. А второй раз... я хотела обрести независимость, защищенность, гордость. Не знаю, обрела ли я их, но умирать я, по крайней мере, раздумала. То есть мой организм таким чудесным образом оберегает себя от смерти... и, значит, я могу снова вернуться к облику Райтэлы?
Я взяла со стола ножик и приставила его к груди. Я слегка надавила -- так, что ощутила легкий укол. А потом со смехом положила нож обратно. Ну, не в силах я была убить такое милое тело, и организм мой прекрасно это понимал. Он не верил мне и не собирался реагировать. Ну и ладно! Тианеттой быть тоже неплохо, особенно в сравнении с Адой! Правда, мне придется чем-нибудь заняться -- ведь золото в кошельке рано или поздно кончится. Что ж, я вряд ли разучилась готовить, так что работа кухарки от меня не уйдет. А пока отдохну. Почему бы нет?
Вы, наверное, задаете себе один вопрос: а почему я не вернулась к Аландру? Ведь я давно мечтала предстать перед ним красавицей. Все так, но я скорее мечтала показаться ему не в виде красавицы, а конкретно в виде Райтэлы. Красавиц перед ним и без того мелькало немало. И потом, я боялась к нему возвращаться. Боялась, что он мне не поверит, и в то же время боялась, что поверит. Боялась, что, увидев его, я снова превращусь в Аду -- у меня откуда-то было такое подозрение. Или дело не в этом, а в том, что я не могла его простить? Или... или я слишком любила его, чтобы улавливать красивым чужим телом? Не знаю. В общем, я была еще не готова к тому, чтобы его увидеть. Я старалась даже и не думать о нем. Я старалась загнать прошлое в глубину памяти, спрятать там, зарыть, уничтожить. Я была тогда очень молода и надеялась, что это возможно.
Наутро меня разбудил вежливый стук в дверь. Я глянула в окно -- солнце стояло высоко, день был в разгаре. Я, похоже, проспала часов двенадцать. Но лицо совсем не заспанное, а свежее и румяное.
-- Сейчас, сейчас! -- я торопливо влезала в брюки. И не лень мужчинам каждый день надевать такую неудобную одежду?
Уже отперев замок, я подумала: "А зачем я это сделала? Я ведь теперь высокородная госпожа и не обязана выполнять прихоти трактирщика".
Но мое прозрение запоздало. Дверь была открыта, и за нею в почтительном поклоне застыли двое -- трактирщик и какой-то незнакомый мне худощавый старик.
-- Я счастлив, что вы вернулись на родину, принцесса Тианетта, -- не разгибая спины, сказал последний.
"Попалась", -- без особого беспокойства констатировала я, а вслух спросила:
-- Почему вы считаете, что я -- принцесса Тианетта?
-- Вы, конечно, не помните меня, -- любезно ответил старик. -- Я -- наместник этого города и часто бывал при дворе.
-- Я только похожа на Тианетту, -- вздохнула я, -- но я -- не она.
Наместник улыбнулся:
-- Простите, принцесса Тианетта, но разве кто-нибудь может быть на вас похожим? Бриллианты не рождаются парами.
Я перебирала в уме различные варианты собственного поведения. Заманчивее всего, разумеется, было просто открыть правду. Заманчивее -- и глупее. Мне никто бы не поверил. Жизнь упорно приучала меня ко лжи и заставляла заменять правду правдоподобием. А версия со сходством довольно правдоподобная. Пожалуй, стоит именно ее и держаться.
-- И тем не менее я -- не Тианетта.
Словно не слыша меня, старик продолжал:
-- У дверей ждет почетный эскорт, который доставит вас к королю. Я счастлив оказать королю эту услугу.
-- А если я не хочу к королю? -- поинтересовалась я.
-- Прошу вас! Карета ждет.
Наместник, при всей своей почтительности, явно не обращал на мои слова ни малейшего внимания.
Я выглянула во двор. Эскорт был солидный -- человек двадцать. Похоже, выбора у меня нет. Но даже это не могло испортить моего замечательно прекрасного настроения. К королю, так к королю -- тем лучше!
И, сев в удобную карету, я с любопытством уставилась в окно.
Государство, где я находилась, звалось странно, -- Унига. Название столицы запоминалось легко -- Тиан, почти Тианетта. Столица мне понравилась. Там было много зданий со шпилями, и это очень украшало город. А дворец имел пять шпилей -- четыре по углам и один в центре. Дворец был покрашен в голубой цвет и, казалось, стремился улететь в небо, чтобы слиться с ним. Кроме того, он был совершенно не защищен и после замка-крепости Грая смотрелся праздничным и чуть-чуть ненастоящим.
Я поднималась по широкой плавной лестнице, ведущей к парадному входу, когда дверь неожиданно распахнулась и навстречу мне вихрем вылетел человек. Я даже не успела его разглядеть, так стремительно он ко мне бросился и так крепко прижал к себе. Он целовал меня, куда попало, судорожно шепча: "Нетти... Нетточка... деточка моя".
Я почувствовала себя неловко и тихонько попыталась отстраниться. Человек, видимо, ощутил это -- по крайней мере, он отпустил меня и отошел на несколько шагов. Он был немолод, скорее стар -- лет шестидесяти, не меньше. В темных волосах полно седины, спина сутулая, лицо в морщинах. У него дрожали губы, а в глазах стояла боль. Он хрипло спросил:
-- Они не обижали тебя, Нетти?
-- Нет, нет! -- быстро ответила я, не вдумываясь в его слова. Мне вдруг очень захотелось успокоить его, утешить.
-- Главное, что ты вернулась, Нетти. Теперь все будет хорошо. Я... я так ждал тебя!
Я молчала. Язык не поворачивался вот так вот взять -- и произнести: "Я не Нетти. Вы ошибаетесь". Но язык не поворачивался и обмануть. Не скрою, я уже привыкла к обману, но обмануть именно этого человека -- его, так любящего Тианетту -- я была не в состоянии.
А он... он взял меня за руку, словно боясь, что я исчезну, и еле слышно выдохнул:
-- Ты... ты не узнаешь меня, Нетти?
-- Нет.
Это короткое слово заставило меня содрогнуться от непонятного и глупого стыда. Мне почудилось, что я... я ударила беззащитного старика, стоящего напротив. Но он не вздрогнул. Он упрямо повторил:
-- Главное, что ты вернулась, Нетти. Худшее уже позади. Идем, родная!
Мы вошли во дворец, свернули в какой-то коридор.
-- Ты, наверное, хочешь побыть немного у себя, отдохнуть? Мне жаль отпускать тебя даже на минуту, но нельзя же быть эгоистом, правда? Ты побудешь одна, сколько хочешь, Нетти. Сейчас ты увидишь, в твоих комнатах все по-прежнему, будто ты и не уезжала. Я ведь все время надеялся, понимаешь! Мне говорили, что я сошел с ума, а на самом деле сердце отца чуяло правду -- ты ведь вернулась, Нетти!
"Значит, это ее отец, -- подумала я. -- Впрочем, можно было и догадаться. И что мне теперь делать?"
-- Когда захочешь меня видеть, позвони. Я сразу приду. Я буду ждать. Тебе прислать горничную?
-- Нет.
Комнаты Тианетты меня ошеломили. Видала я, конечно, роскошные апартаменты, но чтобы такое! Принцесса, кажется, с радостью затащила бы к себе все красивые вещи на свете. Это не свидетельствовало о хорошем вкусе, но, впрочем, мне-то какое дело! Моя проблема сейчас в другом -- решить, как себя вести.
Я перешла из гостиной в спальню. Она была не так заставлена, ибо ее почти целиком занимала огромная кровать, но зато все стены -- зеркальные. В зеркалах я увидела очаровательную стройную девушку -- вернее, несчетное количество очаровательных стройных девушек. Зрелище впечатляло.
Я прошла дальше -- и застыла. Следующая комната, похоже, была гардеробной. По крайней мере, она была заполнена одеждой -- самой разной. Да что там комната -- зал! Зал, полный потрясающей одежды.
Честно говоря, я никогда особо не интересовалась тряпками, мне было безразлично, что на мне. Но тут мое равнодушие мне изменило. Я начала перебирать чудесные наряды, не в силах решить, что мне больше пойдет. Наконец, я остановилась на темно-вишневом бархатном платье, оживленном серебряной нитью, и, скинув надоевшие брюки, влезла в него, а потом быстро побежала к зеркалам.
Да, я была хороша! Платье оставляло открытыми гладкие смуглые плечи, подчеркивало изящный изгиб шеи. Я подобрала волосы вверх, заколола их шпильками, украшенными рубинами, и в таком виде понравилась себе еще сильнее. Что за изящная фигурка, просто прелесть! И, как ни крути, богатство всегда идет красоте на пользу. Наверное, в каждом новом наряде я буду по-новому привлекательна. Неужели теперь все эти платья -- мои? Неужели я буду спать вот в этой постели, жить в этих комнатах? Неужели...
Я резко прервала себя. Вот как, Райтэла? Оказывается, ты корыстна! Оказывается, ты строишь свои жизненные планы не из соображений пользы или справедливости, а просто прельстившись богатством. Ты хочешь стать принцессой и именно поэтому собираешься обмануть отца Тианетты, лишь прикрываясь фразами о добре и жалости. Ну уж, нет!
И я зазвонила в колокольчик.
Король появился сразу, словно ждал за дверью. Он сиял робкой улыбкой. Но я не дала себе времени на размышление и быстро сообщила:
-- Я -- не Тианетта. Я только на нее похожа. Мое имя Райтэла.
Отец Тианетты схватился за сердце, губы его мгновенно посинели. Я осторожно посадила его в кресло, и он тихо заговорил:
-- Как же они довели тебя до этого, девочка? Что же они тебе сделали, что ты потеряла память? Тебе было очень больно?
-- Нет, нет! Но я не теряла памяти. Я все помню.
-- Посмотри на свою ладошку, Нетти! Видишь это пятнышко? Ты всегда была очень упрямой девочкой. Тебе объясняли, что огонь жжется, но ты не верила, пока не убедилась сама. Подкралась к плите и схватила огонь ручкой. Тебе было тогда пять лет. Когда я увидел тебя сейчас, в твоем любимом платье, я решил, что все будет по-прежнему, что ты пришла в себя, маленькая. Но, в конце концов, это неважно. Ты вернулась, и теперь все будет хорошо. Главное, что ты вернулась. Я очень... мне было очень плохо без тебя, Нетти. Ты ведь не уйдешь теперь от меня, правда?
-- Не уйду, если вы сами не захотите, -- ответила я. -- Но я... поверьте, я ничего здесь не знаю.
-- Меня зовут Тиан. Называй меня на "ты", если можешь. Хорошо?
-- Хорошо.
-- Если тебе не тяжело... наши очень хотят тебя увидеть, Нетти.
-- Наши -- это кто?
-- Твой брат, Отис. Сестра, Унига. Еще Мендар, мой брат, и Дира, его жена. Близкие нам с тобой люди.
"А, чем раньше, тем лучше!" -- подумала я и пошла за Тианом.
Родственники Тианетты ждали меня в изящном будуаре. Дядя Мендар оказался очень похож на своего старшего брата, только выглядел не на шестьдесят, а лет на сорок -- бодрый, крепкий темноволосый мужчина в расцвете сил, с небольшой треугольной бородкой и живыми умными глазами. Его жена, Дира, видимо, была его ровесницей, но она резко уступала ему в привлекательности, ибо по пышности форм и размазанности черт готова была поспорить с самой Адой. Впрочем, Унига, хоть и была, несомненно, лет на десять моложе Диры, произвела на меня впечатление еще менее симпатичное. Если лицо Диры по крайней мере украшала искренняя улыбка, то от взгляда тощей, высокой, носатой, с прилизанными волосами Униги хотелось попятиться. Впрочем, нельзя ведь судить о людях по внешности, правда? Я должна была понимать это яснее, чем кто-либо другой. Брату Тианетты Отису было лет пятнадцать, и он мне
понравился. Обычный славный мальчишка, быть может, несколько хрупкий, но бойкий и веселый. -- Нетка, -- радостно сказал он, -- привет! Я по тебе
соскучился. -- Спасибо, -- неопределенно кивнула я, и тут в беседу
включилась Дира. Она затараторила: -- Я буду звать тебе по-прежнему
"Нетти", думаю, ты не возражаешь, ведь раньше ты не возражала, и даже если у тебя что-то с памятью, то тем более тебе незачем возражать, тебе тогда должно быть все равно, Нетти гораздо нежнее Тианетты, а ты совсем не изменилась за это время, все такая же, и не потолстела ни капли, я думала, с возрастом ты станешь полнее, округлишься, впрочем, Унига куда старше, а не округляется, одни кости, хотя ее покойница мать в конце концов вошла в тело, и немудрено, мы ведь сестры, впрочем, я никогда не была такой худой, уж лучше избыток, чем недостаток, хотя у тебя фигурка славная, все на месте, мы тебя еще подкормим... --
Дира, -- мягко прервал ее Мендар в тот краткий миг, когда она остановилась, чтобы перевести дыхание. -- Мы рады тебе, Тианетта. Наконец-то ты дома!
Унига молчала, крепко сжав тонкие губы. Видимо, Тианетта не принадлежала к числу ее любимиц.
Так вот я познакомилась со своей новой семьей. Как ни странно, король Тиан почти сразу же стал для меня родным и близким. Или не странно? Он так меня любил, а любовь всегда вызывает благодарность. Хотя ведь любил он не меня, а Тианетту... но для него я и была Тианеттой! В общем, я оказалась в достаточно сложной и запутанной ситуации и в результате пустила ее на самотек. Я не врала, но и не говорила правды.
Первое время я жила довольно замкнуто. Я гуляла с отцом, болтала с братом. Отис вел себя так, будто мы расстались совсем недавно. У него был открытый и легкий характер, конечно, не слишком глубокий, зато приятный. Как сейчас помню наш первый долгий разговор, состоявшийся уже на следующий день после моего приезда.
-- Папа! -- бодро сообщил Отис за завтраком. -- До обеда Нетку забираю я. Вчера я предоставил ее тебе, но сегодня уж имею право...
-- Да, -- улыбнулся Тиан.
-- Когда ты, наконец, научишься вести себя за столом! -- обернулась к брату Унига.
-- Здесь же все свои, -- пожал плечами король. -- А мальчику пятнадцать.
-- Ну, не пять же!
-- Да, этикет -- важная вещь, -- радостно согласилась Дира. -- Вот когда я была маленькой -- помните? -- меня все время воспитывали перед парадными обедами, мне все говорили: "Главное -- не раскрывай рта!", и сажали с одной стороны гувернантку, а с другой стороны сестру Тинни, Тинни была старше, и вообще такая рассудительная, я всегда ей завидовала, конечно, теперь завидовать нечего, ведь она, бедняжка, умерла, но я ведь тогда этого не знала, я молчала, и Тинни стерегла меня, но потом обязательно кто-нибудь задавал мне какой-нибудь вопрос, и я вынуждена была отвечать, а Тинни пихала меня ногой под столом, но я не могла остановиться, ах, Мендар, но ты-то что пихаешься, я ведь уже не девочка, а Тианетте все это, конечно, интересно, ведь она же все забыла, это так печально, но в то же время так мило, что ты слушаешь все как по первому разу, я бы и сама не прочь...
От обилия слов и от скорости, с которой они влетали мне в уши, у меня закружилась голова.
-- Ты заговорила бедную Тианетту, Дира, -- раздался спокойный голос Мендара. -- Ко всему надо привыкать постепенно.
-- Ты всегда выставляешь меня дурочкой, -- обиделась Дира.
Глаза дяди весело блеснули, и я поняла, что он подумал то же, что и я: "Выставлять тебя дурочкой ни к чему, ты дурочка и так". А еще я поняла, что он догадался о сходстве наших мыслей. Мне стало стыдно, и я сказала:
-- Мне действительно интересно!
-- Вот видишь! -- торжествующе возгласила тетушка.
Мендар удивленно прищурился, но возражать не стал. Зато в разговор вступила Унига.
-- Что ж, даже если предположить, что за время своего отсутствия Тианетта улучшила свои манеры, в вашем обществе она быстро вернется к прежней развязности. У меня впечатление, что я завтракаю не в королевском дворце, а в притоне.
-- А ты бывала в притонах? -- удивился Отис.
-- Как ты смеешь! -- Унига вскочила. -- Я не могу есть в такой обстановке!
-- Унига, деточка, -- начал Тиан, но его прервал Мендар, доброжелательно предложивший:
-- Если тебе тяжело есть с нами, тебе будут приносить еду в комнату.
Его тон был необычайно невинен, но мне показалось, что предложение не лишено ехидства. По крайней мере, Унига выбежала, хлопнув дверью, Тиан последовал за ней, а Отис прокомментировал:
-- И она, разумеется, опять даст себя уломать простить нас. Ну и сестрица нам досталась! Пойдем-ка отсюда, пока она не вернулась.
-- У нее какое-нибудь несчастье? -- предположила я.
-- Ее несчастье -- ее характер. Пойдем!
И мы пошли в комнаты Отиса. Одна из них была полна стеллажей, уставленных миниатюрными моделями кораблей. Туда-то и повлек меня брат, гордо сообщив:
-- А ты предсказывала, что мое увлечение не продлится долго! А я видишь, сколько сделал! Мне все парни завидуют. Ни у кого так здорово не получается!
-- Так это все ты сделал сам? -- поразилась я.
-- А как же! Я еще не докатился до того, чтобы, как некоторые, работников себе для этого нанимать. Представляешь, им кто-нибудь взрослый корабль вырезает, а они потом притворяются, что сами сделали. Вот дураки! Так ведь и радости никакой нет. Правда?
-- Правда.
Брат мне определенно нравился. Я с удовольствием рассматривала модели, самые симпатичные брала в руки.
-- А какие у тебя еще увлечения, Отис? Хотя, конечно, и этого более, чем достаточно.
-- У меня есть еще увлечение, -- понизив голос, признался он. -- Но оно -- тайна. Но тебе -- скажу. Только ты -- никому, ладно? И главное, ей не говори.
-- Кому -- ей?
-- Келии!
-- Отис, -- вздохнула я, -- я ж не знаю, кто такая Келия.
-- Ах, да! -- он махнул рукой. -- Ты ж забыла! Это твоя подруга. Я надеюсь, вы с ней опять подружитесь. Тогда она чаще будет приходить во дворец.
-- Твое увлечение -- моя подруга? -- я, не выдержав, улыбнулась.
-- Ага! Любовь без надежды на взаимность, -- бодро рапортовал брат. -- Ведь у нее же есть жених, этот мерзкий Гернис. Он сейчас резко идет в гору. Когда он получит звание тринарда, они поженятся. Так говорит папа.
-- Тринарда? -- переспросила я.
-- Ну, главный тринард у нас в стране Зарий. Он... ну, все храмы ему подчиняются. У него есть пять помощников-тринардов. Говорят, Гернис еще молод для этого звания, но, мол, за особые заслуги...
-- А какие у него особые заслуги?
-- Да никаких! Просто ханжеская рожа. И как я переживу их брак?
Он вздохнул и сделал несчастное лицо, но долго в таком состоянии выдержать не смог и весело добавил:
-- Смотри, что у меня есть! Это лента Келии! На ночь я кладу ее под подушку.
-- Надеюсь, ты видишь хорошие сны? -- я испытывала почти нежность к смешному мальчишке.
-- Нет. Я вообще не вижу снов. Обидно, да?
Я пожала плечами:
-- Есть свои плюсы, а есть свои минусы. Слушай, объясни мне! Дира что, сестра... нашей матери?
Я не сразу решилась произнести это словосочетание.
-- Нет. Она сестра матери Униги. Слава богам, у нас с нею разные матери. А у нас с тобой -- одна. Только она умерла, давно еще. Она умерла, когда я родился.
Так вот постепенно я вникала в прошлое и настоящее семьи, где мне предстояло жить, а также в прошлое Тианетты -- в свое прошлое. О ком из родственников я забыла упомянуть? Да, о Лавире. С ней я познакомилась несколько позже.
Я гуляла по саду, а навстречу мне вдруг выбежала хорошенькая девочка -- или юная девушка? -- наверное, возраста Отиса, но он казался мальчишкой, ребенком, а она выглядела вполне зрелой, с тонкой талией, крутыми бедрами, высокой грудью. Лицо девушки выражало радостное удивление, даже восторг.
-- Какая ты красивая! -- сообщила мне она. -- Просто чудо! Можно, я тебя потрогаю?
Я оторопела, а незнакомка нежно провела рукой по моей щеке, потом по шее.
-- Я так и думала! Кожа гладкая-гладкая! У меня, правда, тоже гладкая. Вот попробуй!
Появление служанки избавило меня от необходимости отвечать на столь странное предложение.
-- Лавира, -- ласково упрекнула служанка, -- ты опять убежала!
-- Я хотела в сад, -- объяснила девушка.
-- Тебе надо было позвонить, я бы пришла и отвела тебя.
-- А я хочу не с тобой, я хочу с ней! Она мне нравится куда больше. Она такая красивая! Смотри, какие у нее блестящие волосы! Я никуда с тобой не пойду, я хочу с ней.
-- Глупости, -- возразила служанка, -- идем.
Лавира засмеялась, отбежала немного и спряталась за дерево.
-- Попробуй, поймай! Весь день пробегаешь!
-- А почему ей нельзя погулять? -- спросила я.
Служанка нахмурилась:
-- Ей нельзя оставаться одной, а уследить за ней в саду просто невозможно.
-- Давайте я с нею погуляю! Думаю, от меня она не убежит.
Не то, чтобы служанка пришла в восторг, но отказать не решилась. Зато в восторг пришла Лавира, и мы с ней бродили по саду довольно долго. Чем дальше, тем больше убеждалась я, что бедная девочка не в себе.
-- Кто твои родители? -- поинтересовалась я, не слишком надеясь на вразумительный ответ.
Девушка задумалась:
-- Мой папа -- брат короля. Он очень умный. Вот какой!
И она сделала серьезное лицо.
-- Правда? -- удивилась я. -- Твой отец -- Мендар? То есть ты моя двоюродная сестра?
-- А я тебя помню! -- вдруг сообщила Лавира. -- Давным-давно! Ты мне рассказывала такие интересные вещи! Ты такая славная!
Мне стало очень жалко и Лавиру, и Мендара, и Диру. За что людям такое горе? Впрочем, потом я узнала, за что, но это другой разговор.
В результате я стала каждый день гулять с Лавирой и даже пыталась кое-чему ее обучить -- приблизительно так, как меня обучала мама, когда я была совсем ребенком. Разумеется, Лавира не схватывала все на лету, но она очень старалась мне угодить, а при малейшем успехе хлопала в ладоши и осыпала меня поцелуями. Дядя Мендар однажды напросился с нами на прогулку, внимательно выслушал наш смешной урок, а вечером сказал мне:
-- Спасибо, Тианетта. Честно говоря, я отчаялся хоть чему-нибудь ее научить. А у тебя есть и терпение, и подход. Бедной девочке так скучно одной, но я не знал, как к ней подступиться. Она не слишком интересуется ни мной, ни матерью. А нанимать подругу за деньги... мы пробовали, но из этого ничего хорошего не вышло. А теперь я за Лавиру спокоен... или, по крайней мере, у меня не так болит за нее душа.
Он ласково погладил меня по руке, и во мне что-то дрогнуло. Я потом долго и с удовольствием вспоминала эту скупую, в общем-то, похвалу.
Но я забежала вперед. Просто я хочу рассказать вам о своих отношениях со всеми членами моей новой семьи, прежде чем перейду к описанию других своих знакомых.
Итак, Тиан любил меня до умопомрачения и восхищался всем, что от меня исходило. Отис, по природе доброжелательный и откровенный, со мною был еще доброжелательнее и откровенней, чем с остальными. Иной раз в его присутствии я чувствовала себя совсем девчонкой и даже принимала участие в каких-нибудь его детских развлечениях, типа устройства шалаша в саду. Что касается Униги, она явно была недовольна моим появлением, но она вообще не имела привычки быть довольной. Дядя Мендар относился ко мне хорошо, однако виделись мы редко -- он много занимался делами государства, и у него было мало свободного времени. Часто мне казалось, что истинный король -- он, а не Тиан. Впрочем, должна признать, что дядя был умнее своего старшего брата и меньше поддавался эмоциям, так что Тиану оставалось лишь радоваться его помощи. Ну, про Диру сообщу одно: я старалась встречаться с нею пореже, ибо она заговаривала меня до головной боли. Хотя женщина она была неплохая. О Лавире я уже сказала -- она меня боготворила. Вот и все родственники. Теперь пора перейти к друзьям.
Помню тот вечер, когда Тиан робко поинтересовался:
-- Я хочу спросить тебя, Нетти... только ты ответь честно, не стесняйся... пусть будет так, как тебе лучше!
-- Ответь -- на что? -- уточнила я.
-- Хочешь ли ты... ну, снова встретиться с теми, с кем дружила раньше. Понимаешь, они все время о тебе спрашивают... но если ты не хочешь, я им откажу, тут ничего такого нет...
Я пожала плечами:
-- Для меня они -- незнакомые люди. Но почему бы мне с ними не познакомиться? Только расскажи мне, кто они.
Тиан кивнул:
-- Ну, больше всего ты дружила с Келией. Она милая девочка, очень добрая. Чуть помладше тебя. Она помолвлена с Гернисом, с самого детства. Ему тридцать, а он уже почти тринард. Поразительно целеустремленный юноша! Зарий им не нахвалится.
Эта информация не стала для меня новостью, я уже слышала нечто подобное от Отиса. Тиан продолжал:
-- Не знаю, захочешь ли ты видеть Бриандра. В крайнем случае, Зарий может прийти без него.
-- Бриандр -- это кто?
-- Его сын, твой... в общем, вы были помолвлены когда-то.
"Убежала от жениха с любовником", -- вспомнила я слова Аландра. Аландр, Аландр! Нет, не смей! Забудь его! Ты теперь другая!
-- Бриандр... очень обиделся?
-- Кто вас, молодых, разберет. По крайней мере, ты не должна из-за этого переживать. Наверное, виноват во всем я. Наверное, я был слишком деспотичным отцом.
-- Да уж! -- не поверила я.
-- Да, да. Это я придумал этот брак. Мы с Зарием, но в основном я. Мы оба оказались в тяжелом положении, а брак этот разом обрубал все концы. Мне казалось, что ты не возражаешь. Но я, видимо, ошибался.
-- А в каком смысле вы оказались в тяжелом положении?
Тиан помрачнел:
-- Видишь ли, мы затеяли большое дело -- реформу церкви. А церковь -- такой... застывший институт, он с трудом поддается переделке. Да и народ не любит менять привычные представления.
-- А в чем суть реформы? Зачем она?
-- Ну... я не знаю, помнишь ли ты историю сотворения мира?
Я засмеялась:
-- Я слишком молода для этого, отец!
Тиан тоже засмеялся:
-- Узнаю свою дочь! Ты никогда не относилась к религии серьезно и, в общем-то, была права. Все это надо воспринимать не буквально, а аллегорически. Вначале на свете были лишь Земля и Небо. От их союза родились боги -- Трина, верховное божество, ее сестра Вела, братья Тиан и Менд. Трина взяла в мужья Тиана, а Вела Менда. Вторым мужем Трины стал сын Велы и Менда, а вторым мужем Велы сын Трины и Тиана.
-- А разве... разве так можно? -- удивилась я, про себя подумав, что религия -- странная штука, и страннее всего в ней то, что в каждом государстве верят в СВОИХ богов, так что начинаешь сомневаться, известна ли хоть кому-нибудь настоящая истина.
Но я отвлеклась.
Тиан пожал плечами:
-- Богам можно все, Нетти. Потомки богов стали королями. Ну, вернее, королевами. Власть очень долго передавалась у нас по женской линии. И так получалось -- до некоторой степени этого требовала религия -- что браки обычно заключались в своей семье. То есть королева брала в мужья брата.
-- Родного брата? -- уточнила я.
-- Когда как. Потом была первая реформа -- это когда власть стала переходить по мужской линии. Реформа вызвала гражданскую войну, но в конце концов все утряслось.
-- Это было давно?
-- Сто тридцать лет назад.
-- А что хочешь изменить ты?
-- Видишь ли, Нетти... эти внутрисемейные браки не доводят до добра. В свое время родители женили нас с Мендаром на наших двоюродных сестрах. Народу это очень нравится -- сохраняется видимость, что престол переходит по старинке, от матери к дочери. То есть как бы по двум линиям.
-- Я поняла. И что?
-- Ты, конечно, очень добра к Лавире, но... бедная девочка явно не в себе. Подобное явление в нашей семье не редкость, и многие умные люди говорили мне, что это -- следствие родственных браков.
Я кивнула:
-- То есть браки между близкими родственниками запрещены везде потому, что от этого могут родиться... больные дети?
-- Ну, наверное. Я не хочу сказать, что твоя сестра Унига больна, но ее характер, ее внешность... мало кто может с ней общаться, и я уже отчаялся выдать ее замуж.
-- Значит, ты решил запретить родственные браки?
-- Запретить -- это слишком, Нетти. Нам ни к чему новая гражданская война. Но... не поощрять, по крайней мере. Моя женитьба на твоей маме вызвала такую бурю...
Тиан улыбнулся, предаваясь воспоминаниям.
-- Она была хорошего рода, но никогда и не думала побывать при дворе. Она жила в провинции. Когда я ее увидел... глупо, но я впервые почувствовал себя старым. Мне было под сорок, а она совсем девчонка... Кто б мог подумать, что я ее переживу! Все-таки природа несправедлива...
Я погладила Тиана по плечу, и он посмотрел мне в глаза:
-- Хорошо, что у меня осталась ты. В тебе ничего нет от меня, ты вся -- она. Я смотрю на тебя и вижу ее. Отис, тот другой... бедный мальчик... он, конечно, не виноват в том, что... что стал причиной ее смерти. Она была тоненькая, как ты. Ей опасно было рожать. Но она так хотела, чтобы у меня был наследник... она считала это своим долгом... она так переживала, что вовлекла меня в неравный брак... а Отис оказался таким крупным...
-- Значит, ты и меня решил выдать не за родственника, -- постаралась я отвлечь Тиана от печальной темы.
-- Да. За Бриандра, сына Зария. Зарий во всем меня поддерживает. Его зовут "тринард-реформатор". Мендар, конечно, предпочел бы, чтобы тебя выдали замуж за какого-нибудь короля, но я... я слишком не хотел я тобою расставаться. В этом моя вина. Я, конечно, эгоистичный отец.
-- Ты -- замечательный отец, -- возразила я.
Мне было грустно. Я с детства мечтала об отце, и вот я нашла его, и он так меня любит... но он -- не он, и любит он не меня. Мне вдруг стало жалко Унигу -- каково ей, бедной, жить нелюбимой дочерью? И я решила с ней помириться.
Я пришла к ней и сказала:
-- Унига! Я, наверное, виновата перед тобой. Прости меня!
Я и представить себе не могла, что мои слова вызовут такой результат. Черты Униги исказились, и она закричала высоким, переходящим в визг голосом:
-- Ты всегда была стервой, но раньше ты хоть не была ханжой! Я тебя ненавижу!
И она -- вообразите себе -- плюнула мне в лицо.
Волна гнева захлестнула меня. Я схватила со стола какую-то вазу и швырнула на пол. Ничего другого мне не оставалось -- иначе я бы ударила Унигу.
А она, злорадно захихикав, сообщила:
-- Наконец-то я узнаю свою сестричку. Уж меня-то не проведешь!
Я выскочила из комнаты, как ошпаренная. Я испугалась не Униги. Я испугалась переполняющего меня гнева. Когда я была Адой, подобная несдержанность вызывалась у меня голодом. Но сейчас я вовсе не была голодна, да и вообще, еда последнее время привлекала меня гораздо меньше, чем раньше. В чем же дело? Или я просто обиделась? Однако, Унига хороша! Вот и мирись с ней после этого!
Весь вечер и даже наутро настроение мое было ужасным. Я вдруг глубоко осознала, что я обманщица и самозванка. Мне захотелось бросить все и бежать. Но я старалась держать себя в руках, тем более, что ожидались гости -- Келия и Гернис.
Келия оказалась миниатюрной пухленькой блондинкой. Как бы там ни было, у Отиса неплохой вкус. Кроме того, Тианетта и Келия были словно созданы для того, чтобы держаться вместе и оттенять красоту друг друга.
Гернис был высоким, худым брюнетом с чуть синеватыми, хоть и гладко выбритыми, щеками. Он мне не слишком понравился -- произвел впечатление человека, который твердо знает, что правильно, а что нет, и считает, что каждый обязан поступать в соответствии с этими представлениями. Впрочем, может, для священнослужителя так и надо?
Мы сидели за столом и беседовали на сугубо отвлеченные темы. Похоже, гости опасались попасть впросак в связи с моей... с тем, что они называли потерей памяти. Или нас сковывал Гернис? Неожиданно Келия предложила:
-- А давай выпьем из одного бокала! В знак дружбы, как раньше. Ладно?
Я пожала плечами. Честно говоря, вино никогда не представлялось мне вкусным напитком, и я его избегала. Но обидеть подругу Тианетты как-то неловко.
Келия отпила полбокала, оставшееся протянула мне. Я сделала несколько глотков и с удивлением обнаружила, что получаю огромное удовольствие. Вино пришлось мне по душе, и мы с Келией выпили еще по бокалу.
Голова приятно закружилась, и я вдруг поняла, что все мои проблемы не стоят выеденного яйца. Мне хорошо во дворце, и окружающим хорошо оттого, что я появилась, -- так чего ради я себя терзаю? Все складывается наилучшим образом, и надо лишь благодарить судьбу!
Келия тоже оживилась и весело защебетала что-то о балах и танцах.
-- Знаешь, сейчас в моде такой интересный танец... как бы тебе объяснить?
-- А ты покажи!
Келия вскочила и завертелась, напевая.
-- Прекрати! -- цыкнул на нее Гернис. -- Ты ведешь себя неприлично!
-- Почему? -- возразила я. -- Должен же кто-нибудь меня научить.
И я стала повторять движения, причем мы обе начинали хохотать, если случайно бросали взгляд на Герниса. Очень уж у него был суровый вид!
Наконец, устав, мы плюхнулись на диван.
-- Твое поведение, Келия, меня поражает, -- заявил Гернис. -- Ты так давно не виделась с подругой, и вместо того, чтобы серьезно поговорить с нею обо всем, что произошло в ее отсутствие, ты вовлекаешь ее в какие-то танцы. Потанцевать, в конце концов, можно и дома, -- стоит ли ради этого ходить в гости?
-- Вот, представляешь, -- пожаловалась Келия, -- и так ежедневно. С тех пор, как его прочат в тринарды, он стал еще разумнее, чем раньше. Спасу нет!
Я не знала, искренне говорит Гернис или притворяется. Его слова звучали слишком одиозно, чтобы им верить. Но в то же время... в глазах его мне виделся настоящий гнев. Любопытство подстегнуло меня, и в приступе легкомыслия я взяла Герниса за руки и попыталась заставить танцевать. Он вздрогнул и побледнел, будто я веду его на эшафот, однако оттолкнуть меня не решился. "Стоп! -- сказала я себе. -- Вино -- опасная штука". И, бросив Герниса, я вернулась к Келии.
С той поры я встречалась с подругой едва ли не каждый день -- без Герниса, разумеется. Наедине или в присутствии Отиса. Мы смеялись, болтали. В общем, мне трудно объяснить, чем мы занимались, скорее всего, ничем, но времени на это "ничто" требовалось масса. Раз -- и час пролетел, два -- и другой.
Но я еще не рассказала про странный конец нашей первой встречи. Вернее, странность относилась не к Келии, а к Гернису. Через пять минут после их ухода он неожиданно вернулся и нервно сообщил:
-- Да, чуть не забыл! Я принес тебе то, что ты в прошлый раз просила. На!
И он протянул мне блестящий круглый предмет черного цвета.
-- Что это? Зачем? -- изумилась я.
-- Та самая жемчужина. Бери!
-- Спасибо, но она мне не нужна.
-- А что тебе теперь нужно? -- мрачно поинтересовался Гернис.
-- Ничего, -- ответила я. -- У меня все есть. А то, что было раньше, забудь. Я теперь другая.
-- То есть ты не хочешь ее брать?
-- Я не вижу причин, чтобы ты делал мне такой подарок. Или они есть?
Я заподозрила, что у Тианетты и Герниса были какие-то свои, сложные взаимоотношения. А может, я просто не знаю правил этикета в этой стране? Может, принцессам принято делать подарки и я веду себя невоспитанно?
-- Я прошу тебя, Тианетта, возьми ее, -- Гернис заговорил совсем не тем тоном, каким раньше, не самодовольным и важным, а почти робким и... человеческим, что ли? Не знаю. Он заговорил так, что я не смогла ему отказать и лишь вздохнула:
-- Тебе так хочется, чтобы я ее взяла?
-- Да. Я собирался подарить ее тебе еще до... твоего отъезда. Возьми ее, Тианетта!
-- Но я ничего не помню о прошлом, -- на всякий случай повторила я. -- Понимаешь?
Он кивнул и, вложив жемчужину в мою ладонь, быстро ушел.
Я осталась в некотором недоумении. Поразмышляв, я решила показать загадочный подарок Тиану, однако он отнесся к нему совершенно спокойно, сказав, что я, видимо, просила когда-то Герниса достать мне такое украшение, а он, естественно, был рад выполнить обещание и ожидал благодарности. Мне пришлось довольствоваться подобным объяснением, и понемногу оно стало представляться вполне приемлемым.
Итак, Келию и Герниса я описала. Вскоре я познакомилась и с начальником Герниса и другом Тиана -- главным тринардом Зарием, а заодно с его женой Нирандой и детьми Бриандром и Влетой.
Зарий мне понравился. Лет пятидесяти, довольно плотный, низенький, совершенно некрасивый, он обладал редкостным обаянием -- обаянием не внешности, а чего-то иного. Он... это наивно звучит, но он казался удивительно честным и порядочным. Не то, чтобы остальных я не считала порядочными, дело в другом. Его порядочность словно была его сутью, основной чертой, стержнем. По крайней мере, такое мнение составила я. Должна признаться, я утратила -- временно или навечно -- способность проникать в чужие души, поэтому судила так, как это сделал бы любой, чисто интуитивно.
Ниранда тоже была приятной. Спокойная статная женщина, относящаяся к своему мужу со сдерживаемым восхищением и держащаяся в его тени. Я всегда уважала подобных женщин, хотя сама вряд ли сумела бы стать на них похожей.
Бриандр, бывший жених Тианетты, вызвал у меня противоречивые чувства. Довольно милый мальчик, неглупый, воспитанный, но... В общем, я понимала Тианетту. Такой ли ей нужен жених! Я вспомнила, как в трактире Нависа она командовала своим любовником, хотя уж он-то меньше всего смахивал на кроткую овечку. А Бриандра, наверное, она и вовсе воспринимала как слугу. Тем не менее Бриандр не мог не понравиться мне -- он напоминал Ридди. Как давно это было! А было ли? Словно в прошлой жизни... нет, даже в позапрошлой.
Но я опять отвлеклась. Влета, сестра Бриандра, была на несколько лет его старше и смотрела на него, как на избалованного, но славного ребенка. Я бы не назвала Влету красивой, однако она была, несомненно, интересной девицей -- высокая, стройная, томная, с узлом медных блестящих волос, с длинными почти оранжевыми глазами. Она явно не была от меня в восторге и не скрывала этого.
Бедный Тиан очень волновался, как пройдет наша первая встреча. То есть волновался он, естественно, не из-за Влеты, а из-за меня с Бриандром. Но встреча, незаметно ведомая твердой рукой дяди Мендара, прошла спокойно. Бриандр вовсе не походил на обиженного и брошенного, наоборот, он общался со мной с искренней радостью. Зарий тоже вел себя доброжелательно. Я, кстати, не удержавшись, заговорила с ним о Гернисе. Я спросила:
-- Гернис скоро будет вашим помощником?
Зарий, улыбнувшись, кивнул.
-- Удивительно разумный человек, -- заметила я, и Зарий, посерьезнев, ответил:
-- Ничего, это по молодости, это пройдет.
А возникшая невесть откуда Влета ехидно добавила:
-- Наличие разума никому еще не вредило, не так ли, Тианетта?
-- Откуда мне знать? -- пожала плечами я.
Я потом нередко встречалась с этой семьей, в основном на всяких парадных приемах. Приемы проводились во дворце едва ли не каждую неделю. Как ни странно, я получала от них большое удовольствие. Вот уж, никогда б о себе такого не подумала! Я всегда считала светскую жизнь скучной. А тут -- наоборот. Мне становилось скучно, если я слишком долго находилась одна. Во мне словно бы кипела, клокотала непонятная энергия, и если она не имела выхода, то обращалась против меня, нагоняя тоску или вызывая раздражительность. Конечно, я всячески старалась скрывать неровности своего характера, его дурацкую неуравновешенность, но мне не всегда это удавалось. Случались дни, когда мне чудилось, будто все сговорились выводить меня из себя! В таких случаях я призывала на помощь здравый смысл, утверждавший, что вероятность подобного сговора весьма невелика и, следовательно, причину я должна искать внутри себя, а не снаружи. Однако здравый смысл нередко отступал перед натиском моих эмоций, тем более, что окружающие всячески мне угождали и любую выходку воспринимали чуть ли ни как великую милость.
В общем, я полюбила приемы. Мне нравилось, что рядом много народу. Мне нравилось, что мною открыто восхищаются. Мне нравилось танцевать. Мне было приятно чувствовать, как трепещет рука мужчины, прикасаясь к моей. Я была рада поводу выпить несколько бокалов вина, а еще лучше -- удивительного напитка, который специально для меня готовил Тиан. Он смешивал в определенной пропорции вина и соки, и получалось нечто потрясающее. Тетя Дира тоже обожала "Неттин нектар", я делилась обычно с нею, и мы вдвоем поддразнивали остальных. Ну, неважно. Главное, что алкоголь эффективнее, чем что-либо, выводил меня из нервного состояния, и я, хоть и старалась им не злоупотреблять, совсем от него отказаться была не в силах.
Что сказать еще? Однажды я спросила Тиана о моей родине. Не на приеме, разумеется, а так. Он ответил:
-- Дирг -- хороший правитель, и политика его весьма миролюбива. Мендар утверждает, что для него иметь дело с Владыкой Диргом -- одно удовольствие. Мендар вообще любит умных людей. Ты, кстати, заметила, Нетти? Ты за последнее время очень... повзрослела, что ли? И Мендар теперь обращает на тебя гораздо больше внимания, чем раньше. Я-то считаю, что ты и раньше была умной девочкой, только не каждый мог это разглядеть.
Он улыбнулся мне и продолжил:
-- Дирг мне близок. Приятно, что такой умный человек поступил так же неблагоразумно, как я.
-- В каком смысле? -- удивилась я.
-- У нас у обоих по одному сыну. Конечно, как король я обязан был жениться снова, но представить кого-то на месте твоей мамы... мачеху... я просто не в состоянии. Ну, и Дирг... он тоже из таких. Безумно любит сына. Одно время я подумывал с ним породниться -- через Унигу. Но теперь, разумеется, поздно.
-- Почему?
-- Его сын женился. На принцессе из Намирры, Аде. Такая, знаешь ли, толстушка. Но не каждому ведь жениться на красавице!
Так вот я узнала судьбу Дарлану. Что ж, трудно было предположить, что он хранит верность памяти сбежавшей Райтэлы, да я и не хотела бы этого. Но почему-то мне стало грустно. Райтэлу я уже не воспринимала как себя -- скорее как подругу, умершую молодой. А тут словно бы положили лишний камень на ее могилу.
Зачем я рассказываю вам про Дирга и Дарлану? Наверное, не зачем, а почему. Потому что боюсь переходить к... Впрочем, свершившегося не воротишь, и прошедшую беду не отвратишь тем, что не будешь о ней думать. Наоборот! Мы не имеем права забывать. И я не забыла, не забыла, не забыла! Я во многом виновата, но я не забыла, клянусь! За весельем, за роскошью я никогда, никогда не забывала...
-- У тебя усталый вид, -- сказала я как-то вечером Мендару, сосредоточенно глядящему вдаль. -- Что-нибудь случилось?
Он кивнул:
-- Меня беспокоит Велия.
-- Велия? -- вздрогнула я.
И воспоминания хлынули на меня, захлестнули своим потоком, сбили с ног. Я села. У меня кружилась голова, а слова доносились словно издалека.
-- И чью сторону нам теперь принять, непонятно, -- продолжал дядя. Видимо, я пропустила какую-то его фразу. -- Мы всегда старались хранить нейтралитет. Я считаю, это не та страна, в дела которой нам стоит ввязываться. Она слишком нестабильна. Ввяжешься -- так увязнешь по горло. Но сейчас ситуация складывается так, что остаться в стороне нам не удастся. Реально именно от нашей позиции сейчас зависит, кто возьмет там власть. Возможны два варианта, и у каждого свои плюсы и минусы. Либо оккупация, и по первости мы получим с нее хорошие выгоды, зато потом... Страны-оккупанты, несомненно, перессорятся, велийцы начнут партизанскую войну. В общем, подозреваю, неприятностей будет не меньше, чем выгод. Второй вариант -- сын Аландра четвертого. Ну, он еще в пеленках, и реально власть будет у некоторых лиц из окружения Аландра, которые продолжат его политику. Политику независимости Велии. Сама понимаешь, сильная Велия соседям не нужна. Ни нам, ни кому другому. Однако, скорее всего, сильной она и не станет. Ну, то есть сопоставимой с нами. Она слишком далеко отброшена назад. И, если мы ее сейчас поддержим, мы навсегда сохраним там хорошие позиции. Разумеется, мы получим меньше, чем в случае оккупации, зато долговременно. В общем, я в сомнении. Вопрос еще в том, как поладить с соседями. Для большинства ведь предпочтительней оккупация. Люди не любят смотреть вдаль.
-- А... а что с Аландром? -- сумела, наконец, пролепетать я. Язык мой двигался с трудом.
Мендар посмотрел на меня с удивлением:
-- Так ты с ним знакома? Вот почему он отказался... Ну, неважно. Погиб в какой-то стычке, в которой королю участвовать было вовсе ни к чему. Видимо, романтическое прошлое не давало ему покоя, вот он и повел солдат в бой самолично. Глупо и безответственно! Из-за прихоти рисковать благополучием страны -- нет, я этого не понимаю.
-- И не поймешь, -- твердым голосом ответила я. -- Вы не допустите оккупации Велии, вы поддержите Аландра, а иначе я...
-- Успокойся, -- прервал меня Мендар, -- не волнуйся, если для тебя это важно, мы, конечно, сделаем так.
А дальше ничего не помню. Неделю я пролежала в бреду, однако потом потихоньку пришла в себя. Я возвратилась к жизни, а Аландра уже не было. Не было и не будет теперь никогда. Он погиб. Я убежала от него, когда он получил все, что хотел, -- а он погиб. Я убежала от него, счастливого и успокоенного, -- а он погиб. Он обманул меня! Одно лишь утешает мое сердце: он любил рисковать, и, даже став королем, он сумел продолжать жить так, как он любил. И хватит об этом! Я не могу больше говорить про это... не могу...
То, что я расскажу дальше, наверняка не поднимет меня в ваших глазах. Но я пишу правду -- или то, что мне кажется правдой. И я не собираюсь ничего скрывать.
После смерти Аландра мой и без того нелегкий характер испортился окончательно. Когда я первый раз вдруг закатила истерику, я очень удивилась. Какая-то моя часть словно видела меня со стороны и спокойно раздумывала: неужели это я беснуюсь и топаю ногами всего лишь потому, что дура-служанка испортила мне прическу? Но взять себя в руки я была не в силах. Нет, я старалась, разумеется. Если б я взрывалась каждый раз, когда мне этого хотелось, я б, похоже, не утихала ни на миг. Однако случались ситуации -- дурацкие в основном и не стоящие даже минутного раздражения, -- когда я впадала в безумный, безобразный гнев. Меня утешали, успокаивали. Мои прихоти мгновенно исполнялись. Потом мне становилось стыдно, и я начинала просить извинения, делать какие-то подарки. А вечерами я часто плакала. Вечерами у меня была тоска. И смирить ее -- хоть ненадолго -- помогало лишь вино.
Возможно, я несколько сгущаю краски. Нет, я вела прежнюю жизнь: дурачилась с Отисом, занималась с Лавирой, болтала с Келией, танцевала на балах. Но я вечно ощущала себя натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть.
В таком состоянии я прожила до весны. Как-то вечером мы с Келией и Отисом в качестве развлечения задумали устроить гадание при свечах. Нам помогал один из лакеев -- он приносил разные необходимые вещи, и его равнодушное лицо не выражало ни одобрения, ни порицания. Он был удивительно бесстрастен, и наш хохот ни на миг не нарушал спокойной гармонии его черт.
На этого лакея я обращала внимание и раньше, а теперь, после двух порций нектара Нетти, я рассматривала его достаточно открыто. Он был поразительно красив. Красив, как статуя, как картина. Высокий, стройный, сильный блондин. Широкие плечи, мощная грудь, но в то же время какое-то изящество фигуры, благородство ее. Синие глаза, ровные темные брови, алые четко очерченные губы, волевой подбородок. Бог, да и только! Я не могла оторвать взгляда от красивого слуги и, наконец, спросила:
-- Как тебя зовут?
-- Ратауд, -- ответил он низким голосом, поклонившись.
У меня возникло желание пощупать его мускулы, но я удержалась. Пожалуй, это было бы слишком! Конечно, он лакей и должен лишь радоваться, если заинтересовал принцессу, но все же он человек, а не кукла и не статуя, а я глазею на него, как на произведение искусства.
Я уже легла в постель, когда услышала стук в дверь. Я удивилась -- меня никогда не тревожили по ночам. Не случилось ли что-нибудь? Я накинула халатик и открыла дверь.
На пороге стоял Ратауд -- красавец-лакей. Кто его прислал, зачем? Он шагнул вперед, дверь захлопнулась. Он протянул руки и прижал меня к себе. "Он что, сдурел?" -- подумала я, и волна счастья вдруг разлилась по всему моему телу. Блаженство -- неслыханное, несравненное -- лишило меня разума, подкосило ноги. Я закрыла глаза.
Я очнулась на кровати. "Наверное, это сон", -- решила я. Я лежала совершенно голая -- совершенно. Рядом сидел тоже голый Ратауд, и рука его бродила по моему телу, заставляя это тело содрогаться.
"Надо прекратить это, Райтэла, немедленно прекратить! -- с трудом сказала я себе. -- Ты обезумела!"
Невероятным усилием воли я подняла себя с кровати.
-- Ты что, Ти? -- удивился Ратауд. -- Ты ж всегда любила, чтобы я начинал именно так.
-- Не смей ко мне прикасаться! -- нервно выкрикнула я.
Он встал, пожал плечами:
-- Если вкусы у тебя изменились, так я могу и иначе. Ты знаешь, я сам не сторонник долгих приготовлений. Я могу и сразу.
Мне захотелось броситься к нему, прижаться изо всех сил, обхватить его, обнять. Осознав это свое желание, я пришла в ярость. Это я-то, Райтэла, отказавшая сыну Владыки, теперь теряю голову из-за лакея!
И я сквозь зубы процедила:
-- Пошел вон! А то я закричу.
Мне надо было выгнать его немедленно, иначе моя решимость успела бы угаснуть.
Угроза возымела действие. Кое-как натянув одежду, Ратауд удалился. А я осталась, пораженная и... нет, не несчастная. Наверное, более счастливая, чем все предыдущие вечера. Мое тело вспоминало недавние прикосновения и горело от восторга. Ему было мало, оно хотело еще и еще, но даже эта малость была лучше, чем ничего.
Я вскочила, выглянуло в окно. О сне не могло быть и речи. Догнать Ратауда, вернуть его! При одной этой мысли я застонала от странного, горького блаженства.
В тот же миг страшная догадка молнией пронзила мне грудь. Так вот что за тело мне досталось! Когда я была Адой, я зависела от еды. Печально, противно, однако вполне переносимо. Но принцесса Тианетта, видимо, относилась к другому типу. Ей требовались мужчины. Я слышала о подобных женщинах. Если они не получают, чего хотят, они становятся раздражительны, почти больны. Так вот истинная причина моих истерик!
Я вздрогнула. Нет, нет, ни за что! Зависеть от еды неприятно, но в этом по крайней мере нет унижения. На еду можно заработать, еду можно купить. А зависеть от мужчин... чтобы я, Райтэла, опустилась до такого! Да лучше умереть!
Меня трясло, щеки горели. Мне -- завести любовника? Мне -- как какой-то безродной служанке! Мне -- любившей Аландра! Вы смеетесь, что ли? Я не позволю своему телу командовать собой! Я докажу ему, кто из нас хозяин! Я возьму себя в руки и стану нормальным человеком, таким, как была всегда. А если не получится... нет, я не сломаюсь и не стану развратной женщиной. Я просто убью себя.
Вот какую клятву дала я в ту безумную ночь.
Уж не знаю, тело ли мое испугалось угрозы смерти и перестроилось или я сумела его перебороть, но постепенно все переменилось. Нет, я, разумеется, не стала в точности Райтэлой или Адой, однако от крайностей избавилась. Я вернула себе свой ровный, спокойный нрав -- внешне спокойный, во всяком случае. Я не разрешала себе злоупотреблять вином. И, наконец, я приучила себя сдержанно относиться к мужчинам -- хотя иной раз их прикосновения и были мне не в меру приятны.
Прошло еще несколько месяцев, наступило лето, и жизнь моя... как бы это назвать? устоялась, что ли? Новый облик не принес мне того счастья, на которое я рассчитывала когда-то, едва преобразившись, но я все же выбралась из пропасти, в которую он меня завлек -- или я сама себя завлекла? За год я привыкла быть Тианеттой, привыкла к своему образу жизни, к своему окружению. Я чувствовала себя нужной и любимой.
Потом... потом вновь наступила тяжелая полоса. Хорошо помню тот славный осенний день, когда все началось. Мы с Отисом и Лавирой гуляли в саду. Отис полез на дерево, чтобы сорвать для меня персик, и вдруг упал. Упал с совсем небольшой высоты, но остался лежать неподвижно.
Врач, осмотревший его, выглядел столь мрачно, что я с ужасом спросила:
-- Неужели он так сильно разбился?
Тот покачал головой:
-- Дело не в том, что он упал, а в том, почему он упал. Скажите, он ни на что не жаловался?
Я задумалась:
-- Какие жалобы? Он мальчишка. Ну... иногда у него бывало темно в глазах. Ну, головные боли. Но это же бывает, когда дети быстро растут, правда?
Врач нервно забарабанил пальцами по столу:
-- Меня надо было позвать раньше. Гораздо раньше! Теперь уже... я попробую, конечно.
-- Уж не утверждаете же вы, -- вскипела я, -- что он может умереть?
-- "Может" -- сказано мягко, принцесса Тианетта. Мне надо поговорить с вашим отцом.
Так вот на нашу семью обрушилось горе. После падения с дерева в болезни Отиса, видимо, произошел какой-то кризис. По крайней мере, брат начал быстро слабеть и вскоре почти не вставал с кровати.
Я ухаживала за ним дни и ночи. Я любила его, и я ощущала свою вину -- ведь он для меня хотел сорвать этот дурацкий персик! Он еще такой мальчишка, ребенок. За что ему это? Он даже и не начал жить! А Зарий смеет толковать о великом милосердии богов...
Но Отису мы, естественно, не открывали всего ужаса его состояния. Он переносил болезнь стойко и почти весело. Я была бы рада, если б знала, что и сама в подобной ситуации смогла бы вести себя так же.
Тиан старел на глазах. Да что там старел -- дряхлел. Иногда мне казалось, что он не переживет сына. А иногда... иногда я опасалась за его рассудок.
Его любовь ко мне приобрела какой-то судорожный характер. Он словно боялся, что и со мною что-нибудь случится, он ожидал этого каждый миг, и любая наша встреча производила впечатление последней перед долгой -- вечной! -- разлукой.
Семейные наши трапезы стали печальны. Унига ударилась в религию и готовилась принять жреческий сан. Она давно обещала покинуть "этот суетный свет", но мы никогда не относились к ее словам серьезно. Однако теперь она была полна решимости и уже заранее увеличила свое презрение к нам, не являющимися избранниками богов. Несчастье Отиса она считала карой за легкомыслие нашего рода. Мне было тяжело смотреть на сестру. Она исходила мрачным самодовольством.
Впрочем, я, наверное, пристрастна. Если б она не любила Отиса, его болезнь не произвела бы на нее такого сильного впечатления?
Тетя Дира даже в нынешней ситуации не могла не болтать. Правда, темы для своих монологов она теперь выбирала не слишком веселые, но по-прежнему почти не умолкала. Именно благодаря ее разговорчивости я узнала то, чего знать была не должна.
-- Ах, я так и представляю себе Унигу в жреческом одеянии, когда она примет сан, -- тараторила тетя. -- Это будет так торжественно! С детства люблю торжественные обряды, хотя во время них со мной обязательно что-нибудь случается. То, понимаете ли, отстегнется какая-нибудь лямка, платье начинает спадать, а уйти неловко. То забуду, как по ритуалу надо отвечать, и отвечу совсем другое. В общем, Мендар меня не любит туда брать. И в детстве меня редко туда брали. А на моей свадьбе -- Мендар помнит! -- у меня сломался каблук, а я тайком сняла туфли, думала, под юбкой не видно, но, оказывается, все было видно, я до сих пор вспоминаю, это был такой торжественный обряд, правда, Мендар? Ты, Нетти, его не видела? Ах, да, разумеется, не видела! И Отис не видел... он же еще младше тебя... бедный мальчик! Надеюсь, он будет присутствовать при посвящении Униги? Это его взбодрит! А то он видит сейчас то Тиана, то Нетти, и больше никого. Конечно, Тиан молодец, что позволяет Нетти с ним сидеть, я тоже не поверила этим глупым письмам...
Тут Дира осеклась и прикрыла рот рукой.
-- Каким письмам? -- спросила я.
Я ничего не поняла, но почувствовала что-то нехорошее.
Вместо Диры ответила Унига:
-- Некоторые считают, -- четко произнесла она, -- что именно ты виновата в болезни Отиса.
-- Ты имеешь в виду этот случай с персиком? -- сердце мое сжалось.
-- Не изображай дурочку, -- отрезала Унига, -- я имею в виду совсем другое.
-- Покажите мне эти письма, -- попросила я, помолчав. Я была почти спокойна.
Тут Тиан и Мендар заговорили торопливо, утешали меня, извинялись, ругали Унигу и Диру. Но сделанного не воротишь, и я получила эти мерзкие письма. Их было три, примерно одинакового содержания. Ну, что-то типа: "Король Тиан! Ваша дочь Тианетта извела принца Отиса ядом или колдовством. Удалите ее, и он будет здоров".
-- Послушай, Нетти, -- Мендар нежно погладил меня по руке, -- ну, какой дурак поверит этому бреду! Ну, какой тебе прок в смерти Отиса? Никакого! Если уж на то пошло, в случае... в общем, в случае чего наследником престола становлюсь я, а не ты, и подозревать в чем-то можно скорее меня, а никак не тебя! Ну, пишет какой-то безумец... если б я нашел его, я бы засадил его в сумасшедший дом.
-- Спасибо, -- тихо ответила я. Мне было тошно, а при взгляде на лицо Тиана и вовсе разрывалось сердце. За что ему такие испытания? Надеюсь... надеюсь, не за то, что он приютил меня?
Посвящение Униги в жреческий сан прошло менее пышно, чем рассчитывала Дира. Рука не поднималась устраивать пышные праздники! После церемонии мы все собрались в малом парадном зале. Мы все -- это моя семья в полном составе (включая Отиса и Лавиру), Зарий с Нирандой, их дети Бриандр и Влета, а также Келия с Гернисом. Да, еще присутствовал Ратауд -- не в качестве гостя, разумеется, а в качестве слуги. Он разносил напитки. Его присутствие смущало меня. Честно говоря, меня нередко подмывало попросить Тиана его уволить, но я сдерживалась. В конце концов, он ведь ни в чем не виноват! Пусть служит мне живым напоминанием о моих слабостях -- это полезно.
Я рада была встретить Келию. Я давно ее не видела -- со дня болезни Отиса. Мне все это время было не до того. Однако Келия явно не выказывала по отношению ко мне теплых чувств. Она была бледна, выглядела нервной и мрачной и старательно уклонялась от моих попыток завести беседу.
Остальные вели себя, как всегда. Краем уха я услышала нараспев произнесенную фразу ехидной Влеты: "Теперь по крайней мере Униге не придется объяснять, почему она в ее годы не замужем". "Сама через пять лет будешь в ее годах", -- подумала я, но промолчала. К чему еще больше нагнетать обстановку?
Зарий беседовал с Унигой и Гернисом на богословские темы. Ниранда рассказывала Мендару о каком-то усовершенствованном земледелии, он слушал с огромным вниманием. Отис полулежал на диване, Лавира, хихикая, шептала ему что-то на ухо.
-- Нетти! -- сообщил Тиан. -- Я приготовил тебе нектар.
Все напитки стояли на столе в углу зала. Обычно их разливал по бокалам Ратауд, но некоторые гости предпочитали делать это сами. Ну, а уж Неттин нектар готовил, разумеется, Тиан.
Я взяла бокал, однако выпить не успела. Меня позвал Зарий. Я подошла к нему, и он спросил:
-- Извини за странный вопрос, Тианетта. Ты не знаешь, что с твоей подругой?
Я недоуменно пожала плечами:
-- Сама не пойму. Я давно с ней не общалась.
Я собиралась выдвинуть какое-нибудь предположение, но вздрогнула и осеклась. Я услышала тихий, но внятный крик.
Мы обернулись. Видимо, вскрикнула Дира. Она сидела на стуле и обеими руками держалась за горло.
-- Я выпила твой нектар, -- с трудом прошептала она, судорожно вздохнула, закрыла глаза и странно свесила голову набок.
Мендар схватил ее за руку, потом наклонился к ее лицу, что-то потрогал пальцами. Потом он посмотрел на нас и с каким-то отрешенным спокойствием произнес:
-- Все! Это уже все.
-- Что "все"? -- в ужасе повторила я, но он в ответ лишь дернул губами и отвернулся к окну.
Я подбежала к Дире, прикоснулась к ней. Однако я не умела отличать мертвых от живых. А дядя, наверное, умел. Он был умным.
И тут я вдруг увидела глаза Ниранды. Они были полны ужаса. И они были устремлены на Тиана. Ниранда глядела на Тиана, а видела словно не его, а нечто совсем другое, некое невообразимое чудовище, столь жуткое, что, мечтая убежать, она сумела лишь оцепенеть.
Тиан тоже заметил этот взгляд, его нельзя было не заметить. Он закрыл лицо руками и заплакал. Вы знаете, как плачут старики? Перед их слезами детские слезы -- просто вода.
Я бросилась к Тиану, обняла его, начала целовать. Он отстранил меня, с тоской спросил:
-- Но ты-то веришь мне, Нетти?
-- Я люблю тебя, -- ответила я.
Так кончился этот безумный день.
Еще недавно мне казалось, что горе, пригибающее Тиана к земле, столь велико, что хуже ему уже не будет. Однако я ошибалась. Последний удар сказался на моем отце страшнее, чем все предыдущие. Раньше Тиан старался держаться -- теперь он сломался.
Нет, разумеется, Дира не была для него дороже Отиса, хоть он и привязался к ней за много лет. Дело было в другом. Тиан сам приготовил для меня нектар, сам его мне подал. Никто, кроме него, не касался бокала. А в бокале был яд. Кто, кроме Тиана, мог положить его? Никто. И, значит, он, Тиан, впав в минутное умопомрачение, пытался меня отравить и убил случайно Диру.
Вот что терзало моего отца, угнетало его, не давало заснуть. Он не слышал доводов рассудка.
-- Ну, не мог же ты в умопомрачении еще и захватить с собой заранее яд! -- доказывала я. -- Да и вообще, разве бывали у тебя когда-нибудь умопомрачения? И как только такая глупость могла прийти тебе в голову?
Он робко, виновато улыбался, а глаза его наполнялись слезами. Он отсылал меня прочь, боясь, что снова обезумеет и повторит покушение. Я плакала, кричала -- все было бесполезно. И тогда я решила, что единственный выход -- это найти настоящего убийцу. Наверное, вы удивляетесь, почему я не стала искать его сразу. Не знаю. Я так старалась убедить всех, что яд положил не Тиан, и как-то упустила из виду, что в таком случае его должен был положить кто-нибудь другой. Для меня важно было обелить отца, а не обвинить неизвестного мне негодяя. Конечно, смерть Диры требовала отмщения, да и попытка отравить меня настораживала -- ведь она могла повториться. Однако первые несколько дней после убийства подобные мысли меня не посещали. Видимо, я была не совсем в здравом рассудке. Я думала только о Тиане.
Как бы там ни было, сразу после похорон я взялась за дело. Итак, яд подсыпал не отец -- этот факт для меня несомненен и непреложен. Он не мог быть убийцей, и все! Но ведь никто другой не прикасался к бокалу! Противоречие, тупик!
Но противоречия быть не должно. Просто я что-то упустила. Как говорил в свое время Аландр? "Расследуя преступление, учитывай две вещи: возможность его совершения и мотив". О мотиве потом, а вот возможность... она у кого-то была, была! Кто-то исхитрился и подсыпал в бокал яд.
"А почему в бокал? -- озарило меня. -- Почему я уперлась в этот дурацкий бокал? Почему бы яду не быть в бутылке?"
Правда, тут есть некоторая странность. Из бутылки его мог выпить кто угодно. Выпить и отравиться. Надо бы мне уточнить состав нектара...
Результат заставил меня радостно улыбнуться -- впервые за последние дни. В нектар добавляли каплю пахучего бальзама, который держали в доме специально для этого. Больше он не употреблялся ни для чего.
Я отправилась в кладовую, где хранились бутылки. Вот и бальзам -- запечатанный. А открытого нет. Либо он кончился во время праздника, либо его похитил преступник. Значит, моя догадка подтверждается. Яд был в бутылке, а налить его в эту бутылку мог кто угодно -- любой, кто подходил во время праздника к столу.
Я попыталась выяснить у Тиана, оставался ли бальзам в бутылке после приготовления нектара, но ответа не получила. Тиан был не в состоянии что-нибудь вспомнить. Ну, ничего, я быстренько изобличу убийцу, и отец стазу воспрянет духом! Начало уже положено.
Когда-то, еще будучи Адой, я весьма успешно помогала Аландру в его расследованиях, применяя свой дар. Правда, я давно не пользовалась даром -- мне как-то не хотелось. Я даже не пыталась превратиться в Райтэлу. Но теперь, по такому случаю, я могу переступить через свое нежелание!
Выяснилось -- не могу. Я честно старалась, однако дар не просыпался. Или он не спал, а умер совсем? Я загрустила. Оказывается, дар был мне очень дорог. Оказывается, мысль о его существовании подспудно, незаметно поддерживала меня, возвышала в собственных глазах. Одно дело -- добровольно побыть Тианеттой, а другое -- жить, навеки замурованной в ее теле, жить не богиней, а обычной глупой принцессой. Неужели дар покинул меня навеки, неужели я ничем не отличаюсь теперь от остальных людей? Нет, нет! Он вернется!
Но пока его нет -- и надо действовать иначе. Итак, возможность совершить преступление была у всех. Ну, наименее подозрителен, конечно, Отис -- он вряд ли вставал с места. Наиболее -- Ратауд, он-то почти постоянно торчал у стола. Неплохо, наверное, порасспрашивать всех присутствовавших на вечере и попытаться выяснить, кто из них сам наливал себе вино. Однако особого результата ожидать не приходится. Никто же не ставил своей целью наблюдать за окружающими, и потому подойти к столу, полагаю, легко было и незамеченным.
Теперь о мотиве. Снова вспомнив методы Аландра, я села за стол и составила список подозреваемых. Начала я почему-то с Униги. Вернее, не почему-то, а потому, что испытывала к ней наименьшую симпатию, к тому же знала, что она меня не любит. Впрочем, если б она травила всех, кого не любит, дворец превратился бы в кладбище. Надо узнать, нет ли у нее причины не любить меня особенно, то есть больше, чем других. Если есть, то уж она-то меня б не пожалела, в этом я не сомневаюсь! Кстати, те странные письма, которые получал Тиан -- ну, обо мне и Отисе -- не связаны ли с убийством? Похоже, да. Каким образом? Например, кто-то хотел опорочить меня, но, не сумев, решил прибегнуть к более радикальным мерам. Вдруг Унига завидовала, что я любимица отца, начала с писем, а кончила ядом?
Однако у писем могло быть иное объяснение. Кто-то -- убийца -- заранее старался, чтобы заподозрили Тиана. Довольно замысловато, конечно, но почему бы убийце не быть хитрым? В связи с этим вспоминается неприятный взгляд Ниранды -- она смотрела на Тиана, как на чудовище. Значит, она поверила, что он -- отравитель? Она-то, знакомая с ним столько лет! Я, например, не поверила ни на миг. А если предположить, что она и есть убийца, в качестве алиби нарочно подчеркивающий, что подозревает моего отца?
Ой, не знаю. Все так сложно. Какой у нее мотив? Один, правда, налицо -- Бриандр. Я ведь его когда-то обманула и бросила. Она -- мать, ее гордость уязвлена. Она -- умная женщина, способная долго скрывать свои чувства и ждать подходящего момента.
Второй вероятный мотив -- это Зарий. Не исключено, что ради его блага Ниранда переступила бы через кого угодно. Но я вроде ничем Зарию не мешаю. Я, правда, не увлекаюсь религией -- однако он относится к этому с пониманием. Ну, еще вопрос престолонаследения... Унига стала жрицей, и, умри Тиан и Отис, по-старому наследницей была бы я, а по-новому Мендар. Впрочем, вряд ли Зарий ожидал, что я развяжу гражданскую войну и попытаюсь лишить его звания реформатора. Нет, это определенно ерунда.
Кстати, ведь Зарий -- мой спаситель. Он помешал мне выпить яд. И, следовательно, уж его-то самого я смело не включаю в список подозреваемых. А я б и так его не включила! Он очень порядочный. Если действовала Ниранда, то втайне от него.
Так, еще Бриандр и Влета. Бриандр не похож на человека, таящего обиду, однако... последнее время он бросал на меня странные взгляды -- не без затаенного самодовольства. Я решила, что он завел себе девушку и гордится этим передо мною, но, может, он просто замыслил убийство?
О боги, этак дойдешь до того, что объявишь убийцами всех! Опорочить легко любого. Нет, решим так: я фантазирую, стараясь для каждого придумать мотив, пусть и бредовый. А потом, в процессе расследования, буду с радостью эти мотивы отметать.
Влета меня недолюбливает, а к брату относится с нежностью. И потом, почему она не замужем? Ей уже двадцать пять. Уж не увела ли я у нее жениха? То есть не я, а Тианетта. Тианетта, кажется, была еще та!
Дальше... я обязана подумать о своей семье, а не ограничиваться одной Унигой. Дядя Мендар... какие у него могут быть мотивы? Разве что тот смутный, который я приписала Зарию, -- что по-старому я становлюсь наследницей престола. Пожалуй, для блага государства Мендар пошел бы на многое, но ради какой-то эфемерной опасности гражданской войны меня травить -- нет, это слишком! Он ведь не дурак. К тому же он хорошо ко мне относится. Не так, как Тиан, но с большой симпатией. Он никогда не упускает случая со мной пообщаться.
Еще Лавира... вот уж, кого трудно заподозрить! Разве что ее кто-то подучил, пользуясь ее простотой. Но тогда она бы все мне потом рассказала.
Отис... бред! И думать об этом не хочу. Лучше подумаю о Гернисе. Не дает мне покоя загадочная история с жемчужиной. Зачем он мне ее подарил? Что-то тут не так!
Потом, Келия. Мотива никакого, но она была явно не в себе. Я не верю в ее виновность, однако подозрительный момент имеется, ничего не поделаешь.
Кажется, все? Да, я забыла про Ратауда. Для него-то как раз я б могла найти мотив. Если он был любовником Тианетты, то сейчас наверняка обиделся. Разумеется, обида -- не повод для убийства, но всякое бывает.
Я завершила список и вздохнула. В голове была каша. Как из такой массы мыслей выбрать верную? Ладно, будем надеяться, что в ходе расследования что-нибудь прояснится. Надо поговорить с людьми.
Я начала с Лавиры, потому что ей я могла задать прямой вопрос и получить честный ответ. И тогда я б спокойно вычеркнула ее из списка.
-- Лавира, -- спросила я, -- на последнем празднике ты наливала что-нибудь сама в бутылку или в бокал?
-- Нет, -- она покачала головой, -- мне не разрешают. Мне наливал Ратауд. Правда, он очень красивый? У него такие руки...
-- А ты не видела, кто наливал себе сам? -- перебила я сестру.
-- Нет. Я не смотрела. Все, кроме меня, наверное. И бедного Отиса. Он все время сидел, сидел, не вставал ни разу. Бедняжка!
Интересно, что Лавира жалела Отиса, а не мать. Смерти матери она не поняла.
-- Мне скучно, Нетти, -- пожаловалась она. -- Ты почти ко мне не приходишь, и он не приходит тоже.
-- Он же болен, Лавира.
-- Он болен? -- удивилась сестра. -- Это правда?
-- Да, разумеется.
Она хитро улыбнулась:
-- Ну, значит, он выздоровеет и придет.
-- Сходи к нему сама, -- рассеянно посоветовала я. -- Он будет рад.
Я уже мысленно вычеркивала Лавиру из списка.
Следующим, к кому я обратилась с вопросом, был мой брат.
-- Кто не подходил к столу? -- повторил он. -- А почему это важно?
-- Потому что яд положил не папа. И не в бокал. А кто-то подсыпал его в бутылку с бальзамом. Или налил. Я плохо разбираюсь в ядах.
-- Ага! -- обрадовался Отис. -- Ты молодец! А то я уж думал какой-то бред: типа, что кто-то положил яд в пустой бокал заранее, а потом бокал взял папа. Но как можно угадать, какой бокал он возьмет, -- вот что меня смущало. А теперь ясно. Слушай, так яд могли подсыпать еще в кладовой, а?
-- Могли, -- уныло согласилась я. -- Но тогда ситуация становится совсем безнадежной. Давай лучше считать, что яд подсыпали на празднике.
-- Давай. Ну, кто этого точно не мог сделать, -- Отис покраснел, -- это Келия. Она весь вечер не подходила к столу. Я... я все время на нее смотрел. Она показалась мне расстроенной.
-- Или взволнованной. Да, с ней было что-то не то. Значит, не подходила? Я ужасно рада.
Отис закашлялся и продолжил:
-- А еще, пожалуй, дядя. Знаешь, я ж не вставал с дивана, ну, и глазел на всех. Да, дядя не подходил. Он, по-моему, вообще не пил.
-- А остальные?
-- Вроде сновали туда-сюда. Гернис подходил, это точно. Трудно сказать.
-- А ты не заметил чего-нибудь... необычного, подозрительного?
-- Да нет. Все, как всегда. Кроме... кроме нее.
Я почувствовала себя свиньей. Я ж знала, что Отис влюблен в Келию, и мне ни разу за время его болезни даже в голову не пришло привести ее к нему! А он бы, наверное, был счастлив. Нет, сегодня же... Только вначале переговорю с оставшимися родственниками.
Унига среагировала на мои вопросы со свойственным ей милым своеобразием.
-- Тебя спасли боги, -- заявила она, -- хоть ты и не заслужила этого. Молись им и не нарушай нашего покоя. И вообще, мне некогда. У жриц нет возможности распоряжаться своим временем так свободно, как распоряжаетесь вы, простые смертные.
И она захлопнула дверь своей комнаты прямо перед моим носом. Да уж, кроткое существо! Однако... подозреваю, будь она убийцей, она б вела себя иначе. Хотя кто знает?
Моя беседа с Мендаром была более плодотворной.
-- Дядя, -- с ходу начала я, -- ты ведь не веришь, что Диру отравил папа?
Мендар грустно улыбнулся:
-- Ты решительно настроена, Нетти. Впрочем, немудрено. Ты же еще ребенок.
-- Ты не ответил.
-- Хорошо, я отвечу. Я не верю, что Диру убил Тиан, -- он медленно повторил, -- что Диру убил Тиан. Странная судьба, правда, Нетти? Помнишь, Дира говорила однажды... ты, наверное, не помнишь, она много чего говорила... что на торжественных церемониях с ней всегда что-нибудь случается. Вот и случилось. А я как-то... слишком мало принимал ее всерьез.
Дядя выглядел усталым и несчастным. Мне вдруг пришло в голову, что Диру-то убила я. Как бы там ни было -- я. И, даже найди я убийцу, это ведь ее не воскресит. Действительно, у Диры странная судьба! Даже умереть по ошибке.
Мне стало тоскливо, и я в порыве непонятных чувств схватила Мендара за руку.
-- Дядя, ты простишь меня?
-- За что, милая?
-- Если б не я, тетя бы не умерла.
Мендар молча прижал меня к себе, и от этого горе мое постепенно смягчилось, потеряло остроту. Да, я виновата, но я ведь не нарочно! Гораздо больше виноват другой -- тот, кто подсыпал яд.
Я встрепенулась:
-- Ты знаешь, что я поняла? Яд не обязательно положили в бокал. Он был в бутылке с бальзамом. А папа этого не знал.
Дядя кивнул, и я продолжила:
-- Я теперь непременно найду убийцу.
-- Не буди лихо, пока оно тихо, -- неожиданно возразил он.
Я уставилась на него в удивлении:
-- То есть ты против?
Он пожал плечами, вздохнул:
-- Не знаю... не знаю!
Я посмотрела ему в глаза:
-- Послушай! Я не верю, что у тебя нет своего мнения по этому поводу. Ты предполагаешь, кто убийца, да?
Он не отвечал.
-- Не хочешь отвечать? Хорошо, я буду вести расследование сама.
-- Послушай, Нетти, -- нервно заговорил Мендар, -- ты хоть понимаешь ситуацию? Тебя пытались убить. Кто может поручиться, что убийца не повторит попытку? Я уже не знаю, как тебя уберечь. На кухню мы пускаем только самых верных людей. За тобою постоянно следят слуги. Но если убийца почует опасность с твоей стороны, он пойдет на риск и все-таки попытается, понимаешь?
-- Тем более его надо найти! И главное, папе станет легче.
-- Ты уверена? -- резко спросил дядя.
Я вздрогнула, осознав страшный смысл вопроса:
-- Ты считаешь... это сделала Унига?
-- Да, -- неохотно подтвердил он, -- я так считаю. Что, добилась своего? Тебя это радует?
Нет, меня это не радовало. Абстрактно я хотела именно такого результата -- чтобы убийцей оказалась Унига. Но реально... чтобы сестра покушалась на сестру? Пусть даже такая сестра, как Унига, все равно! Бедный папа! Или действительно ему лучше не знать правды?
-- Но почему? Почему она это сделала?
-- Она тебя ненавидит.
-- Она много кого ненавидит, -- перебила я.
-- Тебя -- особенно, Нетти.
-- За что?
-- Ну... ты и без меня это узнаешь, поэтому я скажу. Три года назад Тиан пытался выдать ее замуж. Все уже было договорено, жених приехал сюда. А тут -- ты. Ты... приложила некоторые усилия, и он вдруг посватался к тебе. Был большой скандал. После этого у Униги окончательно испортился характер.
-- Но... но прошло целых три года!
-- Ну, какое-то время тебя здесь не было. И потом... видимо, до последнего момента она надеялась устроить свою личную жизнь. А теперь вот отчаялась и стала жрицей. И напоследок...
-- Не думаю, -- возразила я. -- Она ведет себя со мной слишком непосредственно. Она только что мне нагрубила. Не заметно, чтобы она боялась.
-- Твоя сестра -- необычная женщина. Я надеюсь, что ее новые обязанности вытеснят у нее из головы старые обиды. Она, похоже, довольна.
-- Похоже, -- согласилась я. -- Только я все равно не уверена. Не знаю! Я хочу поговорить со всеми, кто был на празднике. Я это твердо решила! Если я после этого почувствую, что ты прав... ну, там видно будет. Я пошла.
-- Стой! -- крикнул Мендар, когда я уже открыла дверь. -- Стой, Нетти!
Я оглянулась. Он казался взволнованным -- таким, каким я его не видела никогда раньше.
-- Что, дядя?
-- На всякий случай... не ешь там ничего, Нетти. Обещай мне!
-- Я постараюсь.
Вот так. Видимо, Мендар привязан ко мне больше, чем можно было предполагать. Мне это было приятно. Мендар мне нравился. Он умный и уверенный -- чего еще надо от мужчины?
В тот же вечер я отправилась к Келии. Меня сопровождал слуга, приставленный ко мне для охраны. Смешно, дико, но Мендар действительно прав -- вдруг преступник повторит свою попытку? Надо остерегаться.
Келия явно не обрадовалась моему приходу -- скорее смутилась. Ее глаза были красными, как будто она много плакала, движения -- резкими и нервными. Неужели Келия в чем-то виновата? Она ведь не приближалась к столу! Впрочем, Отис мог нарочно ее выгораживать.
-- Я польщена, что ты посетила меня, Тианетта.
-- Честно говоря, я предпочла бы, чтобы ты была рада. Что случилось, Келия?
-- Ничего. А что должно случиться?
-- Не знаю. Ты плохо выглядишь.
-- У меня мигрень. Как дела во дворце?
-- Плохо, -- ответила я. -- Все плохо. Отис болен, Тиан тоже. А я ищу убийцу Диры.
-- Убийцу? -- Келия словно удивилась. -- Ах, да. Ну, и как?
-- Никак. Ты не помнишь, кто из присутствовавших на том вечере сам наливал себе вино?
-- Не помню. По крайней мере, не я.
-- А вообще... ты ничего не заметила?
-- Ничего. А что я должна была заметить? -- Келия говорила с несвойственным ей раздражением.
-- Келия, -- ласково сказала я, беря подругу за руку, -- что с тобой? Ты сама не своя. Расскажи мне!
Она молча покачала головой, но я продолжала упрашивать:
-- Расскажи, тебе станет легче. Я ведь твоя подруга!
-- Нет, нет! -- на глазах Келии выступили слезы. -- Я не могу! Тебе особенно не могу! Мне так плохо!
-- Но почему не можешь? Неужели это связано...
-- Это связано только со мной. С моей... с моими чувствами.
Она всхлипнула.
-- Тем более расскажи! -- настаивала я.
-- Нет! Ты не сможешь... я не смогу... я так виновата... уходи, не мучь меня, Нетти!
-- Я уйду, -- устало согласилась я. -- Я только хочу тебя попросить. Навести Отиса, Келия. Он будет рад.
-- Неужели ты не понимаешь, неужели не понимаешь? Ты смеешься надо мной! Уходи!
И я ушла. Ушла, разочарованная и обеспокоенная. Я надеялась увериться в невиновности подруги, а ее поведение явно свидетельствало о виновности. Однако... была надежда, что виновность эта -- не в убийстве, а в чем-то другом. Связано с чувствами... с любовью... Гернис?
Я решительно поехала к Гернису. В конце концов, чем раньше все выяснится, тем лучше.
Мое появление крайне его удивило. Я еще ни разу не была у него дома, и дом его поразил меня аскетизмом. Честно говоря, я думала, строгие нравы Герниса -- одни слова. Но выяснилось, что он и впрямь довольствуется весьма малой степенью комфорта, и это слегка возвысило его в моих глазах.
-- Чем обязан вашим визитом, принцесса Тианетта? -- официально осведомился он.
-- Обстоятельствам, -- неопределенно ответила я. -- А как ваши дела, Гернис?
-- Неплохо. Мне не бывает плохо. Религия оказывает мне глубокую моральную поддержку.
-- Вам здорово повезло, -- не без раздражения констатировала я. -- И как это знание того, что Трина взяла в мужья Тиана, а Вела Менда, может оказать моральную поддержку? Моему разуму это недоступно.
-- Религию надо постигать не разумом, принцесса Тианетта. Боги оставили нам моральные устои, и верность этим устоям делает нас счастливыми.
И тут он посмотрел на меня вопросительно и почти жалобно, словно ожидая и боясь возражений. Но я не стала возражать. Зачем оправдывать ожидания!
-- Скажи, Гернис, -- я перешла с официального тона на нормальный, -- на том злосчастном вечере... ну, ты понимаешь... ты не заметил ничего особенного?
-- Ничего. Ну, кроме... печального события.
-- Да уж, -- съязвила я, -- уж его-то, надеюсь, заметил даже ты. А ты сам наливал себе вино?
-- Странный вопрос. Быть может. Я стараюсь не утруждать лишний раз слуг.
Гернис замолк и уставился куда-то выше моей головы. Пауза затянулась, и я продолжила:
-- А ты не знаешь, что происходит сейчас с Келией?
-- Разве с ней происходит что-то особенное? -- он пожал плечами.
-- А разве нет? Она сама не своя.
-- Келия -- особа с неуравновешенной психикой, и мне, человеку психически здоровому, трудно понять ее реакции.
-- Вот как? -- разозлилась я за подругу. -- А мне ее поведение кажется естественней твоего.
Гернис явно хотел сообщить в ответ и о моей неуравновешенности, но сдержался. Он молча и мрачно смотрел в пространство. И тут я не выдержала:
-- Послушай! А ради чего ты подарил мне черную жемчужину?
Спокойствие Герниса словно волной смыло, он почти закричал:
-- И это спрашиваешь ты? Ты нарочно издеваешься надо мной!
Ну и денек! Все меня в чем-то обвиняют.
-- Я не собираюсь издеваться, Гернис.
-- Не будешь же ты утверждать, что действительно все забыла?
-- Буду утверждать, -- возразила я.
-- Послушай, -- жалобно попросил он, -- ну, верни мне эту бумагу! Пожалуйста! Вся моя жизнь -- сплошной кошмар. Я не знаю, чего от тебя ждать. В любой момент все может рухнуть.
-- Какую бумагу?
-- Ты всегда любила жестокие шутки, -- яростно заявил Гернис. -- Что ж, представляю, как приятно тебе водить нас за нос. Желаю вам еще много-много радостей, принцесса Тианетта.
-- Да объясни же ты! Я ж ничего не понимаю!
Но он не верил. Он видел во мне ту, прежнюю Тианетту, и намекал на нечто, от меня скрытое. Надо найти бумагу, о которой он говорит. Наверняка она в одной из моих комнат.
Ну, и что дали мне эти с восторгом запланированные беседы? Ничего не прояснилось -- наоборот, все запуталось. Нет у меня того ума, который был у Аландра, нет способности к анализу. Я всегда брала другим. А теперь другое не действует, и я гораздо беспомощнее, чем самый обычный человек. Так ослепший хуже ориентируется в новом для него темном мире, чем слепой от рождения. Но я не отступлюсь!
И я направилась в дом главного тринарда Зария.
Меня встретила Ниранда. Она выглядела слегка озабоченной, но ничуть не взволнованной.
-- Здравствуй, Тианетта. Мы рады тебя видеть. К сожалению, мужа сейчас нет. Он должен прийти с минуты на минуту. А дети дома. Сейчас я их обрадую.
-- Подождите! Можно, я поговорю вначале с вами?
-- Да, я слушаю.
-- Я все время думаю о... о последнем несчастье.
-- Нетти, деточка, -- Ниранда положила руку мне на плечо, -- не думай. Было и прошло.
-- Прошло? -- переспросила я. -- А вдруг меня попытаются убить снова?
Я закидывала пробный шар, и результат был налицо.
-- Нет, нет, и не думай об этом, Нетти. Второй раз такое не повторится. Что ты! Надо забыть и простить.
-- То есть вы считаете, что виноват мой отец?
Внутри меня трясло от возмущения, но внешне я старалась быть спокойной.
Ниранда слегка покраснела:
-- Знаешь, мне бы не хотелось обсуждать эти вопросы в отсутствие мужа. Он гораздо умнее меня, и я полностью присоединяюсь к его мнению.
Хитрая особа! Даже слишком хитрая. От такой можно ожидать всего.
Зарий появился скоро.
-- Милый, -- обратилась к нему Ниранда, -- бедную Нетти мучит вопрос о последнем несчастье. Ей хочется узнать, что мы с тобой об этом думаем. Я решилась посоветовать ей забыть. Или я неправа?
-- Права, права, конечно, -- Зарий повернул ко мне озабоченное лицо. -- Знаешь, что я решил? Это был несчастный случай, вот и все.
-- Яд случайно упал в вино прямо с потолка? -- поинтересовалась я.
Зарий не обиделся.
-- Нет, разумеется. Просто одна из бутылок оказалась порченной. Может быть, еще при приготовлении туда попало что-нибудь не то. И случайно это вино попало в твой бокал.
Я уставилась на Зария. Хорошее мнение об окружающих -- это прекрасно, но чтобы становиться из-за него идиотом?
-- Вы когда-нибудь сталкивались с подобным случаем? Ну, чтобы вино само собой отравилось?
-- Нет, но ведь это не исключено, не правда ли? Ни Тиан, ни кто другой из нас не может быть убийцей. Значит, остается одно -- убийства не было, и о происшедшем надо забыть.
-- Я предпочитаю смотреть правде в глаза, -- отрезала я. -- И вовсе не хочу в ближайшее время быть отравленной.
Зарий кивнул:
-- Да, я понимаю твои опасения. А может, Дира сама хотела умереть? Мало ли, какие у нее могли быть причины?
-- У Диры? -- я подняла брови. -- Да она выболтала бы любую причину за пять минут. Какое тут самоубийство!
-- Послушайте, -- вмешалась Ниранда, -- давайте закроем эту тему. Стоит ли ее обсуждать? Все равно никто никого не убедит.
-- Хорошо, -- согласилась я, -- я пойду к Влете и Бриандру.
Ниранда хотела что-то возразить, но Зарий мягко улыбнулся, и она лишь слегка скривилась.
Влета встретила меня необычайно любезно. Подозрительно любезно! Такой любезной я ее еще никогда не видела. Она сияла глазами, усаживала меня в лучшее кресло и предлагала лучшие вина. От последнего, вспомнив совет дяди Мендара, я благоразумно отказалась.
-- Как я рада! Ты давно не заходила, милая. Да, я знаю, характер у меня не сахарный, и многие меня избегают. Но я рада, что ты, при твоем уме, видишь глубже!
И это говорит Влета? О боги, что вы с ней сделали?
-- Я пришла по поводу последних событий, Влета.
Тень беспокойства набежала на восторженное лицо, но тут же сменилась подобающей заинтересованностью.
-- Ты о чем, Тианетта?
Да, искоса я наблюдала за Бриандром. Он побледнел, а потом покраснел.
-- О смерти тети Диры.
-- О, большое несчастье, -- сочувственно кивнула Влета. -- Бедная Дира!
-- Хотела бы я знать, кто ее отравил. Как ты думаешь, Бриандр?
-- Нет! Не знаю! -- пробормотал он. -- Не я! У меня не было причин!
-- Вот видишь, -- торопливо перебила брата Влета, -- он в таком расстройстве! Только об этом и думает, испереживался весь! Все перебирает различные варианты.
Я и не подозревала, что томно-изысканная Влета способна так тараторить. Впрочем, чего не сделаешь ради любимого брата! Уж ни Бриандр ли пытался меня убить, а теперь Влета его выгораживает?
-- Вы не видели случайно, кто подходил к столу и трогал бутылки? Ну, сам наливал себе вино?
-- Теперь уж трудно вспомнить, -- ответила Влета. -- Кажется, я подходила. Бриандр-то точно нет, он почти не пил. Отец не подходил, по-моему. А больше ничего не помню.
-- Спасибо!
Так, значит, Бриандр якобы не подходил? А Отис сообщил другое!
Я еще немного побеседовала и распрощалась. Мой уход вызвал у Бриандра вздох облегчения, а у Влеты -- настойчивые просьбы продолжить почин и навещать их почаще. Как все странно!
Уже во дворце я, изучив список подозреваемых, обнаружила, что не опросила лишь одного из них -- Ратауда. Я решила не откладывать дела в долгий ящик -- в особенности потому, что дело это представлялось мне крайне неприятным. Я ни разу еще не общалась с Ратаудом после... после нашего конфликта.
Он был спокоен и изысканно вежлив.
-- Скажите, вина гостям наливали только вы или иногда они сами?
-- Иногда я, иногда они, госпожа. Так всегда бывает на подобных вечерах.
-- И кто наливал себе сам?
-- Мне кажется, почти каждый. Исключая принца Отиса и принцессу Лавиру, разумеется.
Я подумала и поинтересовалась другим:
-- Вам известен рецепт напитка, который приготовляет для меня мой отец?
Фраза получилась несколько витиеватой. Я чувствовала себя очень сковано рядом с молодым красавцем-лакеем.
-- Да, известен. Я сам приношу все необходимые бутылки. Но к приготовлению меня не допускают.
-- И вы же приносили бальзам?
-- Да.
-- Его было много в бутылке?
-- Не понял.
-- Ну, он заканчивался или бутылка была почти полной? -- объяснила я.
-- Бутылка была совсем полной. Я лично ее распечатал для короля Тиана.
Вот так новость! Значит, яд подсыпали на вечере -- в кладовой это сделать было невозможно. По крайней мере, если Ратауд не врет. А зачем ему врать? Он мог бы врать наоборот -- сказать, что бутылка была начата. Тогда он расширил бы круг подозреваемых. Но он не захотел расширять круг подозреваемых. Значит, он не боится, не знает за собой вины? Значит, он невиновен?
У себя в комнате я достала лист бумаги и написала:
"Опросила всех по одному разу. Результат: Лавира -- не виновата. Отис -- не вставал с места. Говорит, к столу не подходили Келия и Мендар. Не виноват. Унига -- не стала отвечать. Не виновата? Ненавидит меня из-за жениха. Мендар -- считает, что виновата Унига. Келия -- нервничает. Причина? Знает, что виноват Гернис? Гернис -- подарил жемчужину, просит вернуть бумагу. Причина? Виноват? Ниранда -- считает, что виноват Тиан. Притворяется? Зарий -- считает, что несчастный случай. Притворяется? Заговорил со мной на вечере, и я не успела выпить яд. Не виноват? Влета -- нервничает. Выгораживает Бриандра? Бриандр -- нервничает. Виноват? Ратауд -- сказал, что открыл бутылку. Не виноват?"
Итак, наиболее подозрительными казались Гернис, Ниранда и Бриандр. Не без сожаления я обнаружила, что мой метод расследования страдал некоторыми недостатками. Основным было то, что я прямо и открыто спрашивала обо всем, что меня интересовало. Ну, по отношению к честным людям это, конечно, правильно, но ведь среди честных людей находился убийца! Я как-то постоянно об этом забывала. Нужно было составить хитрые каверзные вопросы, ловить на противоречиях. А я, в силу своего характера, действовала излишне откровенно. В результате я не узнала ничего, что от меня хотели скрыть, или, иначе говоря, узнала лишь то, что мне пожелали сообщить. Подобным способом далеко не продвинешься! И что же делать? Устраивать ловушки? Я долго ломала себе голову, но ловушки не придумывались. Тогда я решила попытаться вместо этого порыться в бумагах Тианетты и поискать ту, которую просил Гернис.
Не буду утверждать, что я ни разу не заглядывала в стол моей предшественницы. В некий момент любопытство преодолело порядочность, и я прочла несколько писем. Они оказались о любви, и я постеснялась продолжать исследование.
Однако сейчас было не до деликатности. Требовалось методически изучить каждую бумагу.
Я рылась в них целую ночь и к утру пришла в какое-то странное, полубезумное состояние. Я перестала понимать, кто я -- Райтэла или Тианетта, свою ли жизнь вспоминаю или узнаю о чужой. Принцесса Тианетта хранила не только письма. Она собирала программы увеселительных вечеров, дурацкие анекдоты, астрологические прогнозы, да все на свете! Иногда попадались листки, исписанные ее собственной рукой. Многие фразы в них не имели ни начала, ни конца, а основным словом было слово "скука".
"... так скучно, как никогда. Б. бегает за мной, как собачка, и так скучен, что даже мучить его мне скучно, я сказала ему, что единственный способ -- для него! -- стать мне интересным -- это покончить с собой, но он, конечно, не решится, он побежит за советом к мамочке или сестричке, что за привычка прятаться за баб, надоело, с Ю. весь вечер пили, потом я придумала налить вина в бассейн и там купаться, это немного развлекло, и Ю. был так безумно нежен, он был так счастлив, что меня разозлил, поэтому я вызвала Ратауда, он гораздо опытней, и Ю. рыдал, когда видел, что мы с ним вытворяли, это было довольно смешно, я люблю ставить дураков на место, Ю. рыдал, но не мог уйти, от меня никто еще не мог уйти, я опять дала денег Ратауду, он уже привык жить не по средствам, представляю, как он взвоет, когда я перестану его содержать, он и не догадывается, что его ждет, бедный дурачок. Какая скука!"
Тошнота подступала к горлу, но я продолжала читать, и неведомые раньше бездны открывались мне, и мелькали лица мужчин, и оргии сменялись оргиями, а над всем этим -- царила скука. Щеки мои пылали, глаза горели. Я была как безумная. Я ненавидела Тианетту -- и не могла ее не жалеть. Я жалела тех, кого она мучила -- и не могла не презирать.
Однако имя Герниса мне не встречалось, и среди любовных писем подписанных им я не видела. Впрочем, немудрено. Он не из тех, кого прельстишь развратом.
На следующий день я встала поздно. У меня болела голова, и мне очень не хотелось продолжать разборку бумаг, да и вообще заниматься расследованием. Я отправилась к Лавире -- отдохнуть.
Лавира очень мне обрадовалась, запрыгала, как пятилетняя девочка. Что ж, в некотором смысле она и была пятилетней девочкой.
-- А он не приходил, -- пожаловалась она. -- Но ты тоже хорошая.
-- Кто он? -- не поняла я.
-- Ну, он. Ты мне сказала, что он заболел. Наверное, он все еще болеет.
-- Ты об Отисе?
-- Почему об Отисе? Я о нем.
-- Да о ком же, объясни!
Лавира смотрела на меня в недоумении:
-- О нем.
Тогда я попыталась действовать иначе.
-- Ты давно его видела в последний раз?
-- Давно! Целую неделю назад. Или месяц. Или год.
-- А ты часто с ним виделась?
Она улыбнулась и показала два пальца:
-- Два раза. Я считала! Правда, я молодец?
-- Да, конечно. А где ты с ним виделась, Лавира?
-- В моей комнате. Он туда приходил.
Я облегченно вздохнула:
-- Так это кто-то из дворца?
-- Откуда я знаю? -- удивилась Лавира. -- Я не видела его лица. Он был в такой ужасно красивой черной маске.
-- Слушай, а он действительно приходил? Ты не придумала?
"Ужасно красивая черная маска" не вызвала у меня доверия.
Лавира обиделась:
-- И вовсе приходил! Он очень хороший! Он меня любит. И я его люблю.
Час от часу не легче! Остается надеяться, что это все-таки Лавирина фантазия.
-- Он что, сказал тебя, что тебя любит?
-- Нет, не сказал. Он сделал, как ты показывала.
-- Говори яснее! -- уже в некотором раздражении потребовала я.
-- Ну, ты что, забыла? Давно еще -- давным-давно -- ты и какой-то дядя показывали мне, что делают взрослые, когда любят. Ты не помнишь?
Ноги мои подкосились, и я села на стул. Лавира, маленькая девочка! Не может быть! Она придумала! А если нет -- виновата во всем я, я одна. То есть... то есть не я, а Тианетта... но я и есть Тианетта. Я вдруг подумала, что Тианетта, наверное, была не менее безумна, чем Лавира, только ее безумие проявлялось иначе. Что делать, что теперь делать?
-- Я бы хотела его увидеть, Лавира, если он придет еще раз. Ты постараешься как-нибудь устроить, чтобы позвать меня?
Лавира радостно кивнула:
-- Хорошо! Я скажу ему: "Подожди минутку", и пойду за тобой. Ладно?
Разумеется, этот негодяй не станет меня дожидаться и сбежит. Но не сидеть же мне все ночи у Лавиры? Впрочем, зачем сидеть? Я, кажется, совсем ополоумела.
-- Лавира, хочешь ночевать рядом со мной? В одной из моих комнат?
Лавира захлопала в ладоши:
-- Хочу, хочу! Как здорово!
-- Слушай... а ты узнаешь его, если он будет без маски? Как ты думаешь?
-- Без маски? А разве он бывает без маски? Без маски будет не он, -- убежденно ответила Лавира.
Я молча кивнула и отправлась бродить по саду. Меня волновали две вещи: правду ли мне рассказала Лавира (я склонялась к тому, что да), и должна ли я кому-нибудь обо всем этом сообщить. По логике вещей, должна -- дяде Мендару. Ведь он ее отец! С другой стороны, он мужчина, а я бы предпочла поделиться с женщиной. Но не с Унигой же, в конце концов! Уж лучше Мендар. Он умный человек и не станет закатывать скандалов, да и вообще мучить бедную девочку. Он всегда к ней снисходителен. И он, наверное, сумеет найти этого мерзавца и наказать его.
Придя к Мендару, я долго не могла начать разговор. Я несла какую-то чушь, не в силах перейти к делу. Наконец, дядя не выдержал и решил мне помочь:
-- Что, Тианетта, ты обнаружила что-то новое?
-- Да.
Лицо его стало серьезным, глаза заблестели:
-- Говори!
Я молчала.
-- Ты кого-то подозреваешь? Ты догадалась о чем-то?
Я отрицательно покачала головой:
-- Я совсем о другом. О Лавире.
-- Лавира? -- удивился дядя. -- Что с ней? По-моему, она здорова.
Я собралась с духом и выпалила:
-- Она уверяет, что у нее есть любовник. Только не ругай ее! Она ничего не понимает.
-- Она беременна? -- быстро спросил Мендар.
-- Не знаю. Не думаю.
Он сел, сцепил пальцы.
-- Так. Расскажи мне подробно.
Я передала ему наш диалог. Дядя хмурился и все крепче сжимал руки.
-- Хорошо. Я сейчас пошлю к ней врача. Если можешь, побудь в это время с нею, чтобы она не так боялась.
-- Врача? -- не поняла я.
Дядя поднял глаза:
-- Ты, надеюсь, осознаешь, что ей нельзя иметь детей?
Я покраснела, и голос Мендара стал мягче:
-- Ты видишь, мы с Дирой даже не решились на наследника -- побоялись. Мне жаль Лавиру, и, честно говоря, я снисходительно отнесся бы к любому, кто доставил ей радость. У нее в жизни мало радостей. Но детей ей иметь нельзя.
-- Значит, ты не будешь его искать?
-- Буду. Осторожно, аккуратно, без скандала. Я не хочу, чтобы с моей дочерью обращались, как с игрушкой. Переселяться к тебе ей незачем -- за ее комнатой будут следить. Ты сама-то подозреваешь кого-нибудь?
Я подумала о Ратауде, но промолчала. В конце концов, это только беспочвенные подозрения. А вообще, довольно странно. "Ужасно красивая черная маска"... Детство какое-то!
Слава богам, оказалось, что Лавира не ждет ребенка. Но рассказала она правду. Теперь еще и это на мою голову! Может, ее соблазнил Гернис, а Келия об этом знала и потому нервничала? А может, не Гернис и Келия, а Бриандр и Влета? Правда, что один, что другой не похожи на людей, способных на подобный поступок. Но ведь никто из моих знакомых не похож и на убийцу, однако кто-то убийство совершил!
Вечером я снова рылась в бумагах Тианетты, и опять безрезультатно. Отчеты о ее похождениях возмущали меня -- но притягивали. Мне было трудно от них оторваться.
На следующий день во дворце появилась Келия. Она не зашла ко мне, а сразу отправилась к Отису. Я узнала об этом от слуг и очень обрадовалась. Ну, не тому, разумеется, что она не зашла ко мне, а тому, что бедный Отис хоть ненадолго почувствует себя счастливым. Я совсем его забросила из-за своих дурацких расследований! Обязательно навещу его сегодня! Только подожду ухода Келии. Наверное, не стоит нарушать их уединения, Отис вряд ли меня за это поблагодарит.
Однако я ошиблась.
-- Принц Отис спрашивает, -- вежливо сообщил мне один из слуг, -- не можете ли вы сейчас к нему зайти, госпожа.
Взволнованная, я побежала к брату. Неужели ему хуже? Неужели Келия обидела его? Я не знала, что и предположить.
Келия сидела на кровати Отиса и всхлипывала. Отис, похоже, тоже едва успел к моему приходу вытереть слезы.
-- Что случилось? Отис, что случилось?
-- Она любит меня, -- дрожащим голосом ответил он.
Я перевела взгляд на Келию. Она еле выговаривала слова, слезы мешали ей:
-- Я... я ничего не могу поделать! Я не нарочно! Когда он заболел, я... я думала, что умру! Я не могу без него жить! Я так старалась, я знала, что это нехорошо! Он меня на три года младше!
-- Два года и пять месяцев, -- поправил Отис.
"Почему он должен умереть?" -- пронеслось вдруг у меня в голове, и я тоже заплакала.
-- Я знала, знала, что ты осудишь меня! -- выкрикнула Келия и зарыдала пуще прежнего.
Это меня отрезвило. Зачем плакать? Надо радоваться. Пусть ненадолго -- но тем более глупо упускать момент.
Я поцеловала Отиса, потом Келию:
-- Я ужасно рада! А я ведь и не подозревала.
Отис засмеялся:
-- Если б не ты, она б не пришла.
Келия кивнула:
-- Да. Я все думала над твоими словами. Ты сказала, что Отис будет рад. Вначале я решила, что не пойду, а потом...
-- Нам нельзя будет сразу пожениться, -- озабоченно сообщил Отис. -- Надо ждать, пока мне будет семнадцать. Это почти полтора года.
"А врач ему дает от силы пару месяцев", -- с ужасом вспомнила я, и на сердце у меня похолодело. Но я старалась не показать тоски, грызшей мне душу. Я старалась выглядеть веселой. По крайней мере, Отис умрет счастливым -- в нашем положении и это немало.
-- Слушай, Келия, а Гернис знает? -- поинтересовалась я.
-- Гернис? -- удивилась Келия. -- Не знаю. Нет, наверное. Я о нем как-то забыла.
-- Надо ему сказать! -- вмешался Отис. -- И как можно скорее.
Келия сжалась:
-- Он такой строгий! Я боюсь.
-- Хочешь, я пойду с тобой? -- предложила я.
-- Ой, конечно! С тобой все совсем по-другому.
-- И ты скажешь всем, -- велел мне брат. -- Папе, дяде, Лавире. А Униге не говори!
И он весело мне подмигнул. Боги, спасите его! Спасите его, и я научусь молиться!
Так вот раскрылась тайна Келии, и мой список подозреваемых стал немного короче. Келия любит Отиса, а вовсе не связана с убийством. Келия ни в чем не виновата!
С удвоенной энергией принялась я за поиски бумаги, нужной Гернису. Мне хотелось найти ее, прежде чем я сообщу ему о помолвке Келии и Отиса. Я чувствовала, что бумага эта может многое изменить. И мне повезло -- я нашла ее. Видимо, судьба была на моей стороне.
"Я, Гернис, сын Фетия, служитель богов, клянусь, что Тианетта, дочь Тиана, для меня дороже жизни, дороже чести, дороже души, дороже веры. Клянусь, что по одному ее слову я солгу, предам, убью. Клянусь, что ради ночи с нею я согласен погубить мир".
И -- через весь лист наискосок -- рукою Тианетты: "А ночи все равно не будет!"
Я спрятала бумагу в сумочку и поехала к Гернису. Конечно, я рисковала, но я устала от неопределенности. Чем больше я узнавала, тем больше мне хотелось знать, и я готова была рискнуть.
Я молча показала Гернису записку и молча порвала ее на мелкие кусочки. Он побледнел, его губы задрожали, и он с трудом выговорил:
-- Прости! Я не верил тебе. Прости!
-- Я действительно все забыла, -- сказала я.
-- Да, да, ты стала совсем другой! Я не верил, что такое бывает, понимаешь? -- слова теснились, наскакивали друг на друга. -- Я думал, ты смеешься над нами. Ты любила смеяться. Ты любила доводить людей до безумия. Ты любила это и ты умела это. Иногда я удивлялся, что тебя никто не убьет, -- никто из нас, обезумевших. Меня воспитывали в строгости, и я понимал, что мое безумие -- грех, но я ничего не мог с собой поделать. Я любил тебя. А ты... ты почти поддавалась мне, ты звала меня, но всегда отталкивала в последний момент. Отталкивала и опять звала. Ты проводила ночи со всеми -- со слугами, с бродягами. А я мог только целовать тебя, а Бриандру ты не позволяла даже этого. Потом ты заставила меня написать это дикое письмо, но я снова не получил тебя. Ты решила мучить меня иначе. Ты стала шантажировать меня. Если б Зарий прочел его, меня б выгнали из страны с позором. Ты знала это и радовалась этому. Ты развлекалась, а я не знал с тех пор ни минуты покоя.
-- Гернис, -- прервала я его, -- значит, это ты пытался меня отравить? Я никому не скажу, но мне надо знать.
-- Отравить? -- он взглянул на меня в недоумении. -- Если я не убил тебя тогда, глупо убивать теперь. Я веду аскетическую жизнь и надеюсь, что почти искупил свой прошлый грех. Я не хочу совершать новые.
-- То есть это не ты?
-- Нет, что ты. Я слишком дорожу своей душой.
"Давно ли?" -- подумала я, а вслух спросила:
-- Ты когда в последний раз общался с Лавирой?
Он снова удивился:
-- С Лавирой? Не думаю, чтобы я вообще когда-нибудь с ней общался. А что с ней?
-- Ничего. Я хотела сказать о другом. Келия любит Отиса, и сегодня у них помолвка. Я полагаю, ты не против? Она не была для тебя подходящей невестой, правда?
-- Она делает глупость. Он же не доживет до совершеннолетия!
-- А это уж их дело! До свидания.
И я ушла. Гернис не вызывал у меня особого сочувствия, хоть я ему и поверила -- поверила в той части, где говорилась об отравлении и о Лавире. На остальной рассказ я смотрела критическим взором. Да, Тианетта была еще та штучка, но и мужчина ведь должен быть человеком, а не безвольным тюфяком. Да и вообще... если он так любил Тианетту, почему был помолвлен с Келией? Почему так переживал из-за письма? Видимо, репутация была ему дороже любви. Он хотел получить свое, но втихаря. Он считал и продолжает считать себя центром вселенной и волнуется только за себя. Тианетта разбудила в нем страсть, задавленную суровым воспитанием, и играла на ней, а он не знал, что выбрать -- честолюбие или любовь. Хотя письмо... письмо странное и страшное. Интересно, его диктовала Тианетта? Похоже, он написал его в последнем отчаянии. Наверное, слишком строгое воспитание и слишком полное воздержание -- опасные вещи. Лучше давать себе выход постепенно, чем доводить до такого взрыва. А я-то верила, что Келия помолвлена с ходячей добродетелью, даже танцы считающей преступлением! Надеюсь, он не наврал по поводу убийства? Его слова звучали искренне.
В приподнятом состоянии духа от удачного -- как мне казалось -- допроса, я решила отправиться к Бриандру, попытать его насчет Лавиры. Бриандр, как всегда, находился под защитой Влеты, но это меня не остановило.
-- Бриандр, -- спросила я, -- ты когда последний раз общался с Лавирой?
Он покраснел и робко взглянул на сестру. Она торопливо поинтересовалась:
-- Разве Лавира имеет отношение к смерти Диры?
-- Нет. Бриандр, а у тебя есть черная маска?
"Если он не при чем, то ответит: "Что за дурацкий вопрос?" -- подумала я.
Но ответа не было. Молчала даже Влета.
-- Она узнала тебя, -- приободренная, продолжила я.
И тут Влета взорвалась:
-- А ты считала, что можешь издеваться над ним, как хочешь? Смеяться над ним, мучить его! Ты знаешь, что он из-за тебя вскрывал себе вены? Его еле спасли! У него всегда было слабое здоровье, а сколько лет жизни ты у него отняла, мне страшно представить!
-- Я виновата, -- согласилась я, -- но при чем тут Лавира?
Влета сникла:
-- Ты, конечно, права. Я... я бы не позволила ему это. Но он...
-- Пусть он объяснит сам, -- предложила я.
Бриандр медленно и тихо заговорил:
-- Я думал... она ведь твоя сестра...
-- Знаю. Дальше!
-- Ну, она как бы немножко ты...
-- Дальше!
-- Я чувствовал, что я ей приятен... ну, когда за руку брал или что...
-- Ну, почему я должна тебя все время понукать? Говори до конца! -- потребовала я со злостью.
-- Я придумал... ну, чтобы в маске... чтобы не узнала... и будто это ты...
-- А она, значит, для тебя не человек?
Меня трясло от возмущения и отвращения.
-- Но она же дурочка! -- удивился Бриандр.
-- Замолчи! -- закричала Влета, и глаза ее наполнились слезами. -- Ты совратил девочку, которая не может за себя постоять! Если бы ты убил Тианетту, я бы не осуждала тебя, но ты предпочитаешь срывать зло на слабом!
И она упавшим голосом некстати добавила:
-- Бедный маленький Бриандр...
-- А яд в бокал положил случайно не ты? -- осведомилась я.
-- Нет.
-- И не ты, Влета?
-- Нет. Я думала, ты ему уже безразлична. Я не знала, что... Тианетта, ЧТО он должен теперь сделать? Жениться? Или будет только хуже?
-- Зачем ей в мужья подлец, -- откровенно сказала я. -- Но пусть хоть не болтает ни о чем.
-- Он не будет. Тианетта, а... Лавира здорова? С ней ничего не случилось?
Я пожала плечами:
-- Более-менее. До свиданья.
Уже придя домой, я пожалела, что не побеседовала заодно и с Нирандой -- на всякий случай. Но возвращаться, разумеется, не хотелось -- и так сегодня навалилось всего слишком много. Я была совершенно разбита. Я послала Келии записку, извещая, что уже сообщила Гернису о расторжении их помолвки, и отправилась к Тиану.
Меня не пропустили. "Король запретил кого-либо пускать, -- вежливо объяснил мне стражник. -- Особенно вас". Я постучала в дверь, крикнула: "Папа! Пусти! Я хочу сказать тебе что-то важное!" Ответа не было. Я билась о дверь, как бабочка о стекло, я повторяла: "Папа! Папа!" Слезы выступили у меня на глазах, и я стучала, стучала...
Отчаявшись, я пошла к Мендару.
-- Он опять меня не пустил! -- я бросилась к дяде, забыв, зачем пришла. Меня душило горе.
-- Ничего, девочка, ничего, -- Мендар ласково прижал меня к себе, погладил по плечу. -- Все будет хорошо! Ты мужественная, ты сильная. Ты все сумеешь перенести, девочка моя...
Мне стало чуть-чуть легче, словно в беспросветном мраке возник вдруг яркий луч. Я взяла себя в руки.
-- Я ж пришла не поэтому! Келия и Отис любят друг друга и хотят пожениться.
-- А Гернис? -- быстро спросил дядя.
-- Он не возражает.
Дядя взглянул на меня с удивлением и уважением, покачал головой, но почему-то перевел речь на другое:
-- Ты узнала что-нибудь о Лавире?
-- Да. Можно ее не караулить. Больше этого не случится.
-- Кто?
Я смутилась. Мне не хотелось отвечать. Сделанного не воротишь и честь Лавиры не вернешь, можно лишь отомстить Бриандру. Но зачем?
-- Не хочешь отвечать? Ладно. Это Бриандр?
Я невольно покраснела и опустила голову. Мендар задумчиво кивнул.
-- Как ты догадался? -- не выдержала я.
-- По "ужасно красивой черной маске". Среди моих знакомых не так много идиотов.
-- Скажи, дядя, -- после паузы я вернулась к тому, что интересовало меня больше, -- а тебя папа не пускает?
-- Иногда прорываюсь.
-- Ты расскажешь ему про Отиса?
Мендар пожал плечами:
-- А стоит ли?
-- А как же? -- не поняла я. -- Не скрывать же от него такое!
-- Ох, Нетти, -- вздохнул дядя, -- твое счастье, что тебя не пускают к Тиану. Я уж не знал, говорить тебе или нет. На тебя и так много всего навалилось, а ты еще ребенок.
-- Говорить, разумеется! Я хочу знать!
-- Он... он не в себе. Правда, врач уверяет, ему осталось недолго.
Я медленно произнесла:
-- Он сошел с ума и умирает?
Мендара передернуло, как от невыносимой боли, и он с кривой усмешкой ответил:
-- Ты четко формулируешь, Нетти. Это большой талант.
Слезы снова закапали у меня из глаз. Видимо, скоро я перестану их замечать. Они будут для меня привычным явлением. Час, проведенный без слез, покажется мне скоро скучным. Не надо плакать, плакать стыдно! Однако мои попытки сдержаться привели к обратному. Я судорожно рыдала, а дядя смотрел на меня странным пытливым взором. Потом он протянул ко мне руку, но я оттолкнула ее и убежала.
В своей комнате потихоньку я сумела успокоиться. Ну, почти успокоиться. Я старательно убеждала себя, что и дядя, и врач ошибаются. Не то, чтобы я себя в этом убедила, однако как бы убедила. Не может быть столько несчастий разом! Так не бывает. Или я сплю, или я брежу, или еще что-нибудь в таком роде. Вот и все!
Я заставила себя взять в руку карандаш и записать:
"Расследование 2. Отис -- не виноват. Лавира -- не виновата. Мендар -- не виноват? Унига -- не виновата? Келия -- не виновата. Переживала из-за Отиса. Гернис -- не виноват. Переживал из-за записки. Влета -- не виновата. Переживала из-за брата. Бриандр -- не виноват. Соблазнил Лавиру. Ниранда -- ? Зарий -- не виноват. Ратауд -- не виноват. Сказал, что открыл бутылку".
Список выглядел обнадеживающе. Самой подозрительной казалась Ниранда, за ней Мендар, Унига и Ратауд. Правда, в глубине души я ни у кого из них не видела мотива, но кто знает? Ратауд, например, получал от Тианетты деньги. Такой человек способен на все! Ниранда... ну, мстит за сына, Унига -- за жениха. А Мендар... Мендар умный, и не мне надеяться прочитать его мысли.
Вздохнув, я признала, что мои рассуждения опять не вполне хороши. Как и раньше, я основываюсь на неверной предпосылке. Я считаю, что мне говорят правду. Я радостно снимаю подозрение со всякого, кто сообщает: "Нет, я не убивал". Но где гарантия, что никто не врет? Гарантия одна -- моя удивительная доверчивость. Я верю, и все тут! А Аландр учил меня совсем иному. Он сказал мне как-то: "Все врут, однако из сопоставления различного вранья ты можешь получить частицу правды". Да уж, для расследования я явно не гожусь! Зачем я вообще за него взялась? Чтобы утешить Тиана. Но если он не в себе и не станет меня слушать? Нет, не хочу думать о грустном! Слишком много сил я угрохала на это расследование, чтобы бросить его на полпути!
И наутро я упрямо заявилась к Ниранде -- главной подозреваемой.
Ниранда была со Влетой, а мужчин рядом не было. Влета глянула на меня отчаянными, измученными глазами, и я поспешно объяснила -- ей, а не Ниранде:
-- Я снова по поводу Диры.
Ниранда ответила с раздражением:
-- В прошлый раз мы все сказали тебе, Тианетта. Извини, нам сейчас не до того. Бриандр заболел.
-- С ним ничего страшного, -- неожиданно вставила Влета. -- Скоро поправится. Проходи, Тианетта!
Ниранда удивленно посмотрела на дочь, однако спорить не стала. Я села.
-- Почему ты не хочешь ей помочь, мама? Ты будто не понимаешь... для нее ведь это действительно вопрос жизни и смерти.
Ниранда поцеловала Влету, улыбнулась:
-- Ладно, я скажу все, что думаю, -- если это кого-нибудь успокоит. Королевская династия больна. Зарий с Тианом задумали великую вещь, и несколько поколений новых браков вольют, надеюсь, свежую кровь, но пока... Если вспомнить, сколько королей имели прозвище "Безумный"! А сколько в вашем роду самоубийств! Честно говоря, я не удивилась бы и более странному происшествию.
-- А Мендар? -- прервала ее я. -- Он что, тоже ненормальный? Он поумнее всякого.
-- Ну, ум и безумие вовсе не исключают друг друга. И потом, не все, разумеется, безумны, я говорю вообще... Ну, например, Дира -- она ведь тоже вашего рода. Согласись, она была со странностями. Она вполне могла сама подсыпать себе яд.
-- Да она бы просто не успела! По-моему, я только поставила бокал и отошла на минутку, а она сразу выпила.
-- Не знаю... да, возможно... да, я разговаривала с Мендаром, потом тебя позвал Зарий, а Мендар подошел к Дире... и она сразу выпила нектар... однако бросить яд -- секундное дело.
Дикая мысль вдруг зародилась у меня в мозгу. Мысль, перевернувшая все мои представления. Мысль, подобная взрыву.
Я попрощалась и вернулась во дворец. Сердце бешено стучало, а желудок сотрясали судороги. Нет, я не в состоянии мучиться неизвестностью! Я пойду и спрошу!
И я спросила. Я спросила, даже не поздоровавшись:
-- Зачем ты убил тетю Диру?
Мендар посмотрел мне в глаза, пожал плечами:
-- А почему вдруг я? Зачем мне убивать тебя, Тианетта?
-- А меня и не собирались убивать. Ты подошел к Дире и положил в бокал яд. Вот и все. Это видела Ниранда.
Дядя засмеялся:
-- Ниранда не могла этого видеть, Нетти. Ты не умеешь врать.
-- Ну, не умею. Но я твердо знаю, что это сделал ты. Знаю, и все! Как ты мог, дядя? -- мой голос сорвался.
-- Потому что я очень люблю тебя, Нетти. И я хочу жениться на тебе, -- с тоской ответил он.
Я вздрогнула:
-- Ты что, ненормальный?
Он невесело улыбнулся:
-- Разве я так уж стар? Мне всегда казалось, я не неприятен тебе. Когда я обнимал тебя...
-- Ты рассуждаешь, как Бриандр о Лавире. Но я не Лавира!
-- Да, конечно, -- устало согласился он.
-- А Отис? Его тоже убиваешь ты?
Мендар побледнел и заговорил быстро и горячо:
--- Нет, нет, нет! Подумай сама, Нетти, как это получилось, и ты все поймешь! Ты умная девочка, ты любишь нашу страну, и ты поймешь, что я все делал правильно! Отис заболел, и я знал, что он умрет в течение года. Тиан не пережил бы его надолго, это точно! Он старше меня на двадцать лет, и он так сдал за последнее время. Он умер бы очень скоро, и престол перешел бы ко мне. А по-старому -- к Униге, но она стала жрицей, значит, к тебе. У меня нет наследников и при жизни Диры быть не могло. И что случится после моей смерти? Междуцарствие, гражданская война! Консервативные группировки попытались бы возвести на престол тебя, а другие -- моего троюродного племянника, испорченного глупого мальчишку. Я хорошо знаю, ЧТО для страны гражданская война, Нетти! Это страшнее любого внешнего врага! Весь труд моей жизни, когда я долго, медленно строил могущество родины, весь труд бы пропал! И из-за кого? Из-за последней дуры! Из-за дуры, не способной ни минуты помолчать! Дуры, дуры, дуры!
Мендар перевел дыхание и уже чуть спокойнее продолжил:
-- Вначале я и мечтать не мог на тебе жениться. Я просто любил тебя. Но потом... потом я понял, что это судьба. Не может быть случайностью, что государственные интересы вдруг полностью совпали с моими личными. Это судьба, Нетти! Я женюсь на тебе, и наши дети унаследуют престол. Наш брак объединит страну, успокоит ее. Ты будешь помогать мне править, ты сумеешь, ты станешь настоящей королевой. Ты создана для этого! У нас будет трое детей, два мальчика и девочка.
-- И все такие, как Лавира, -- вставила я. -- Плоды родственного брака.
Губы Мендара чуть дрогнули в ласковой улыбке:
-- Но не будешь же ты утверждать, что ты и впрямь моя племянница Тианетта? Впрочем, ты, кажется, никогда этого не утверждала.
Подумав, я спросила:
-- А кто я, по-твоему?
-- Этого мне не удалось узнать. Ты появилась у нас на границе будто ниоткуда. Не знаю, как тебе это удалось. Но ты не Тианетта. Кроме внешности, у тебя с этой вздорной, истеричной бабой нет ничего общего. Я... я и представить себе не мог, что на свете есть такие, как ты. Ты преодолевала все ее соблазны, все искушения! Вот ты появилась -- авантюристка, ставшая вдруг королевской дочерью. Я все ждал, когда ты набросишься на богатства, начнешь требовать еще и еще, а ты проходила мимо них, будто и не замечала. Ты не отворачивалась от них, нет, больше, гораздо больше -- они тебе были безразличны. Иногда мне кажется, что ты и не человек вовсе -- по крайней мере, не такой человек, как мы. Ты другая. Жизнь словно и не задевает тебя. Ты всегда остаешься собой.
Я возразила:
-- Никогда еще я не была собой меньше, чем последний год. Ты забыл, сколько истерик я закатила?
Мендар медленно покачал головой в отрицающем движении:
-- Какие истерики, Нетти? Ты всегда восхищала меня своей выдержкой. Тебя баловали и развращали. "Еще немного, -- думал я, -- и она не будет отличаться от Тианетты". Я надеялся на это, я ждал этого, но я и боялся этого. Но этого не случилось. Да, иногда ты срывалась. Редко, очень редко, но срывалась, да. Иногда я видел твои слезы, еще реже слышал, как ты повышаешь голос. И в эти моменты я особенно остро чувствовал твое отличие от нее. Если ты позволяла вырваться наружу тени гнева или раздраженья, значит, ты переполнена ими до предела, значит, твоя борьба с ними на миг завершилась поражением, но ты не прекратишь ее, ты будешь возвращаться к ней снова и снова, пока не победишь. Именно тогда, когда ты срывалась, я понимал, КАК ты умеешь сдерживать себя, Нетти, сколько сил ты на это тратишь. И ты ведь победила! Думаешь, я не заметил, как ты медленно, постепенно взяла себя в руки, как ты сумела преодолеть даже не проявления раздражительности -- а ее самое? Ты словно изгнала из себя последнюю каплю Тианетты.
Он вдруг засмеялся:
-- А помнишь, как ты занималась с Лавирой? Даже если б Тианетта сбежала исключительно ради пополнения своего образования, она не успела бы выучить то, что знала ты. Иногда мне хотелось бросить все и пойти на ваши уроки. Конечно, я вряд ли извлек бы из них какую-то пользу, но во всех твоих рассказах было столько тебя...
И -- уже серьезно:
-- Я люблю тебя, а не Тианетту. Я прошу тебя! Я буду тебе хорошим мужем. Я постараюсь ни в чем тебя не стеснять.
-- А вдруг она вернется? -- неожиданно для себя поинтересовалась я.
-- Она погибла еще до твоего появления. Ее убили в пьяной драке. Я не хотел говорить брату, думал, лучше, если он будет надеяться. А потом возникла ты, и мир перевернулся.
Дядя тихо и нежно повторил:
-- Возникла ты, и мир перевернулся.
-- То есть во всем виновата я, -- я невесело усмехнулась.
-- В чем? Не говори глупостей, Нетти.
-- В смерти Диры. В сумасшествии Тиана.
-- Диру не стоит жалеть, -- резко возразил Мендар. -- Она дура, и от ее смерти никто ничего не потерял.
-- Кроме нее!
-- Зато выиграла страна.
-- И от... от того, что случилось с папой, тоже? -- с ненавистью спросила я.
Мендар обхватил руками голову:
-- Не мучь меня, Нетти! Я думал... ну, раз ему все равно скоро умирать... днем раньше, днем позже... я так хорошо все придумал, так все себе разъяснил... но когда я увидел, что с ним стало! Оказывается, я так же слаб, как все, Нетти. Я не умею подчинять эмоции разуму. Думал, что умею, а оказывается -- нет. У меня нет сил, Нетти, нет сил! Но что теперь можно сделать, Нетти? Ничего. Только одно -- сделать так, чтобы все это было не зря. Я так люблю тебя, Нетти! Тебя никто никогда так не полюбит.
Боги, неужели прикосновения убийцы могут приносить такое счастье? Его руки, губы... нет, нет, нет! Он убийца, убийца!
Я вырвалась, побежала. В полубреду я рвалась в дверь к Тиану, но меня опять не пускали. Тогда я бросилась к Отису. Он спал, исхудавший, бледный, повзрослевший, обреченный на смерть. Я прикоснулась к безвольному телу. Отис болен. Что с ним? Что-то страшное в мозгу. Я не разбираюсь в болезнях. В мозгу, в мозгу... какой-то странный маленький нарост... да, он есть, я чувствую его... он -- источник болезни, источник боли. Я держала Отиса за руку, и мне чудилось, что мы с ним -- единое тело. Боль, сколько боли таится в маленьком безобидном шарике! Какая она, эта боль? Я потянула ее к себе, и она потихоньку входила в меня, заставляя корчиться. Бедный мальчик, как он терпел? А боль все шла и шла, усиливалась, накапливалась. Я словно освобождала то, что заложено в омерзительном наросте, то, что дремало там и должно было выходить медленно, постепенно, а вместо этого быстрым ручейком бежало теперь в меня. "Сейчас оно переполнит меня, и я умру", -- отстраненно подумала я, однако не прервала своего занятия. Мне никогда еще не было так больно, я и не представляла себе, что на свете существует столько боли. Я стонала, я изгибалась в конвульсиях. Отис тоже стонал, но не просыпался. И в тот миг, когда я поняла, что претерпела уже все, что возможно, что большего просто не перенесу, я вдруг ощутила, как боль уходит куда-то вверх, выше, выше, в небеса. Она уже не накапливалась во мне, а проходила через меня, она не усиливалась, но и не ослабевала. Она текла, бесконечная, безумная, и мне казалось, что она была во мне всегда и никогда не кончится, что никогда в жизни я не испытывала ничего, кроме боли, что не существует в жизни ничего, кроме боли...
Наутро нас обоих нашли без сознания. Почти неделю мы бредили -- оба. И очнулись одновременно. Оба здоровые. Очень слабые, но здоровые.
Чудесное исцеление Отиса благотворно подействовало на рассудок Тиана, и король перестал прятаться от людей. На рассудок -- но не на тело. Тело его умирало. Сколько усилий я прилагала, чтобы снова заставить действовать свой дар, теперь уже не ради брата, а ради отца! Безуспешно. Дар никогда меня не слушался. Он жил своей, независимой жизнью, он приходил и уходил, когда хотел.
Я убедила Тиана, что все мы ошибались и никто не собирался меня убивать. Что Дира покончила с собой. Что я выяснила это совершенно точно. Может, я поступила глупо, но мне не хотелось портить отцу последние дни.
Он прожил еще больше двух месяцев и отошел без страданий. После похорон я сказала брату:
-- Знаешь, Отис... пока я путешествовала... В общем, есть один человек, которого я люблю.
-- Пусть едет сюда! -- обрадовался Отис.
-- Он не захочет. Он не хочет быть мужем принцессы. У него не тот характер. И я его понимаю. Я не уходила из дому из-за папы, а теперь уйду. Не обижайся, ладно?
Отис надулся, потом махнул рукой:
-- Ладно! Уговори его и возвращайся. Мне без тебя будет скучно. Хорошо еще, есть дядя Мендар, а то я один просто загнулся бы с этими государственными делами. Возвращайся, Нетти!
Потом я собралась с силами и пошла к Мендару. Я сказала ему:
-- Я уезжаю. Я описала в письме все, что случилось, и отдала письмо верному человеку. Если с Отисом что-то произойдет, то письмо вскроют.
Я врала. Если с Отисом что-то произойдет, глупо настраивать людей против Мендара и разжигать гражданскую войну. Но должна же я была хоть как-то обезопасить брата!
В черных волосах Мендара я впервые заметила седину. Он тихо ответил:
-- Если б я захотел, я б преодолел все твои детские хитрости, Нетти. Но Отиса я не убью, не бойся. С меня хватит Тиана. Да и вообще, -- он махнул рукой, -- Отис скоро женится, мы не станем дожидаться совершеннолетия. Келия родит ему детей. А за мной пустота. У меня не будет теперь наследников, Нетти.
По странной иронии судьбы, мне вдруг стало его жаль. Видимо, он почувствовал это, потому что быстро и страстно заговорил:
-- Не уезжай! Я не сделаю тебе ничего плохого! Ни ему, ни тебе! Все будет, как раньше. Я буду твоим дядей. Я... я никогда не прикоснусь к тебе, если ты не захочешь. Ты же знаешь меня, я умею держать себя в руках.
-- Стоит ли подвергать себя такому испытанию? -- не без ехидства спросила я.
Мендар неожиданно засмеялся, но рот его при этом кривился, как от боли:
-- Я представляю себе, как ты идешь где-то, совсем одна... Ты такая беззащитная, Нетти! Я знаю, ты так не считаешь, но ты такая беззащитная, открытая! Ты веришь всему, и любой может тебя обидеть. Ты умная девочка, но ты совсем не знаешь людей, Нетти. Не обижайся, но ты напоминаешь мне чем-то мою Лавиру. Ты так ждешь от всех хорошего -- как ребенок. А мир страшен. Я бы оградил тебя от всего!
-- Уже оградили, -- устало возразила я. -- Спасибо!
Он вздрогнул:
-- Я, конечно, виноват... может, ты и права... может, тебе здесь будет еще хуже. Делай, как знаешь, Нетти! Разреши хотя бы, я устрою тебя у хороших людей... очень хороших, и в другой стране... я не буду туда приезжать, не бойся! -- но я хоть буду за тебя спокоен.
-- Не надо. Я сама. Я, наверное, тоже перед тобой виновата. Прости меня! Я ухожу.
И я ушла. Была зима. Мне уже исполнился двадцать один год.
Часть 4. Земля обетованная
У меня было достаточное количество денег, экипаж, кучер и горничная. От последней я б, пожалуй, предпочла отказаться, но я знала, что Мендар в любом случае пошлет кого-нибудь за мной следить, так уж лучше, чтобы человек этот был мне известен. Я поехала в Велию.
Путешествие мое было грустным. Стояла зима, снег завалил дороги. Я не люблю зиму. Голые деревья напоминают мне о смерти. Впрочем, напоминание о смерти выглядело более, чем уместно, -- ведь я ехала на могилу. Похоронив отца -- или не отца? -- я ехала навестить могилу возлюбленного -- или не возлюбленного? Вот и Велия -- заснеженная, тихая, спящая. Мендар сдержал слово -- она не оккупирована, она свободна. Почему я не вернулась сюда раньше? Почему я не вернулась к Аландру, пока он был жив? Что удерживало меня? Поворотить бы время вспять, и я б не повторила такой ошибки. Но кто мог знать, что он умрет? Кто мог даже предположить это? Он умер, и что б я не предприняла теперь, все будет поздно. Смерть непоправима. Остальное поправимо -- она нет. Аландр умер. На его могиле живые цветы -- откуда среди зимы? Я не плакала. Наверное, все свои слезы я уже выплакала за последнее время. Теперь я спокойна. Спокойна, спокойна!
Из Велии я отправилась дальше, все на восток и на восток. Наконец, я нашла небольшой уютный город, показавшийся мне приятнее других. Я осталась там, поселившись в скромной гостинице, напоминавшей чем-то Нависов незабвенный трактир. Я заплатила за полгода вперед, несказанно восхитив хозяина, и начала новую жизнь, не похожую на ту, что вела прежде. Я словно бы впала в спячку. Видимо, сложности последних месяцев очень утомили меня, и я просто отдыхала. Ела, спала, гуляла, общалась с соседями. Старалась не думать ни о чем. Я устала от событий и тихо радовалась их отсутствию. Хватит крайностей и безумств! Я хочу жить, как нормальные люди.
Но вот зима удалилась, растаяла. Снег исчез, обнажив черную землю. Нежные желтые цветочки упрямо пробивались сквозь нее к солнцу и грелись в его лучах. Неизвестные мне птицы самозабвенно распевали под окном. И спокойствие мое ушло вместе с зимой, оставив в душе смутную весеннюю тревогу -- и радостную, и грустную.
Как странно все выглядит на бумаге! Пара абзацев -- и я рассказала то, что реально заняло несколько месяцев. Наверное, я умею описывать лишь какие-то конкретные происшествия, а другое, не менее важное -- повседневная жизнь, -- от меня ускользает. Впрочем, порой я сомневаюсь, что и события-то описаны мною верно. Возможно, если бы о последнем годе моей жизни рассказывал бы Мендар или, например, Унига, рассказ бы выглядел совсем иначе. Не знаю! Чем дальше, тем больше убеждаюсь я, что на свете не существует того, что принято называть истиной. Мне приходят в голову совсем дикие мысли: а с чего мы взяли, что все мы видим один и тот же мир? Ведь глазами другого человека посмотреть невозможно, да и облик вещи редко отражает ее суть...
Но я не о том. Я о весне. Весной я увидела Его. Он вошел в гостиницу, и сердце мое похолодело. Я и представить себе не могла, что подобный человек когда-нибудь встретится на моем пути. Ну, понимаете... если б мне предложили придумать его, я бы придумала его именно таким. Я не изменила бы в нем ничего! Ни глаз, синих-синих, синих, как вечернее небо, какие видела я до того лишь однажды, в далеком детстве, у чужестранца Ларта, загадочного человека, мимоходом повлиявшего на мою судьбу. Ни взгляда этих глаз -- спокойного, уверенного, доброжелательного, мудрого. Ни гордого, благородного носа. Ни нежных темных губ. Ни мужественного очерка лица. Ни золотых, чуть вьющихся волос. Ни загорелой, слегка загрубелой в странствиях кожи. Ни царственной осанки. Ни фигуры -- не атлетической, а тренированной, скорее гибкой, чем сильной. Ни манеры поведения, удивительным образом сочетающей сдержанность и раскованность. Ни...
Но хватит! Я б могла продолжать до бесконечности. Словно бог древних времен вдруг вернулся из огня на землю и пьет вино в обычном трактире, положив рядом на лавку красивый меч и вытянув вперед усталые ноги. Бывают же на свете чудеса! Я украдкой рассматривала незнакомца, делая вид, что поглощена беседой с одной из служанок о дороговизне овощей. Я старалась не встречаться с незнакомцем глазами, но в какой-то миг -- невольно! -- встретилась, и внутри у меня все замерло, будто от сильного страха.
В тот же момент служанка завизжала. Она уставилась на меня и визжала, словно ее резали. Я, испугавшись, вскочила, спросила: "Что с вами?" Нас окружили завсегдатаи трактира, служанка, тыча в меня пальцем, с ужасом повторяла: "Тианетта! Тианетта!" Все вдруг подхватили ее возглас и с некоторым остервенением принялись выкрикивать мое имя, иногда вставляя неприятное слово "ведьма". "Да что вам от меня надо?" -- недоумевала я, отступая в угол, а меня уже стали дергать за платье, за волосы, какая-то женщина больно ударила меня в грудь. Я совершенно растерялась, но неожиданно услышала спокойный голос: "Бежим!" Незнакомец крепко взял меня за руку левой рукой. В его правой руке был меч, самим своим грозным видом открывающий нам дорогу в толпе. Мы выбежали во двор. Незнакомец вскочил на коня, с легкостью поднял меня и усадил впереди. Нас пытались задержать, остановить, но он словно бы этого не замечал. Мы помчались по дороге и вскоре выехали из города в лес. Лишь там мы остановились.
-- Извините, что похитил вас столь внезапно, -- улыбнулся незнакомец, помогая мне слезть с коня, -- но другого выхода я не видел. Толпа -- страшная сила, и вас бы просто растерзали. Правда, я не понял, за что...
Он сделал паузу, деликатно ожидая разъяснений, и я ответила:
-- Я тоже не поняла. Какой-то бред! Спасибо вам большое! Если б не вы...
Конечно, мои слова звучали не слишком убедительно, и я это знала. Но что еще я могла сказать? По крайней мере, незнакомец ничем не выразил недоверия, лишь слегка кивнул, а потом произнес, размышляя вслух:
-- Ну уж, в город-то вам возвращаться теперь не стоит...
-- А, -- я махнула рукой, -- ничего. Поселюсь в другой гостинице. Затеряюсь. Никто обо мне и не вспомнит.
-- С вашей внешностью затеряться довольно сложно, -- сдержанно возразил незнакомец. Он как будто не делал комплимента, а констатировал факт. Однако я знала цену своей внешности. Разумеется, я была достаточно хороша, но не настолько, чтобы бросаться в глаза. Так я и заявила своему собеседнику. Он поднял левую бровь и стал еще красивее, чем раньше (если, правда, такое возможно):
-- Вы всерьез полагаете, что ваши волосы, например, не бросаются в глаза?
Я пожала плечами и перекинула вперед косу. Она показалась мне неожиданно тяжелой и очень мягкой. Она спускалась вниз почти до колен. Она была серебристой. Это была... это была коса Райтэлы! Это была отрезанная коса Райтэлы!
-- У вас нет зеркала? -- спросила я, краснея от собственного нелепого вопроса.
-- Сейчас.
Ничуть не удивленный, незнакомец достал из сумки зеркальце и протянул мне. Оно не позволяло увидеть лицо целиком, только его части. Вот огромные серые глаза... а теперь изысканные брови... нежный алый рот... о боги, как же это? Неужели я -- Райтэла? Не верю! Я ведь уже совсем отчаялась! Я столько лет мечтала стать Райтэлой -- да, пять лет, долгих пять лет! -- я столько сил на это потратила, и вот теперь, когда я бросила безуспешные попытки, я снова Райтэла! Почему? Мой дар опять перехитрил меня, он вспыхнул внезапно и преподнес мне подарок, когда я меньше всего ждала этого. Понятно, чего испугались посетители трактира -- преображение-то произошло при них! Я и забыла, как Райтэла прекрасна. Ее облик постепенно стирался в моей душе, и мне трудно было понять, какой она была реально, а что я придумала в мечтах. Но Райтэла оказалась прекраснее любой мечты. Да уж, такая не затеряется! Только... интересно, видел ли незнакомец мое превращение? Если да -- я могу попытаться все ему объяснить. Если нет... пожалуй, лучше не надо. Он спас меня -- не стоит подвергать его еще одному испытанию, заставляя поверить в невозможное.
Подумав, я спросила:
-- А когда вы меня встретили, я выглядела так же?
Вопрос звучал глупо, но ничего умнее не придумалось.
Незнакомец засмеялся:
-- Не исключаю, сейчас вы несколько растрепались и разрумянились. Однако вас не должно это беспокоить. Если б у меня было более приличное зеркало, вы бы убедились, что выглядите превосходно.
Ну, вот! Я выставила себя кокеткой, которая даже в самые ответственные моменты жизни интересуется исключительно собственной внешностью. Сама виновата! Мне стало стыдно и грустно. Впрочем, какое право я имею грустить? Сегодня исполнилась моя давнишняя мечта! И я гордо сообщила:
-- Мое имя Райтэла!
-- А мое Венд, -- незнакомец слегка поклонился. -- Куда бы вы хотели, чтобы я вас отвез, Райтэла?
Я принялась за размышления. В общем, все равно? Ну да, лишь бы не обратно, наверное? Однако все мои деньги я оставила в трактире, а возвращаться за ними рискованно. Ладно, устроюсь на работу, не так это страшно, в конце концов!
Я не успела ответить. Венд, видимо, прочел ответ у меня на лице. По крайней мере, он предложил:
-- Я могу отвезти вас к своим друзьям. Это не слишком далеко отсюда. Мать и дочь. Не очень богатые, но старинного рода. Ленни, наверное, ваша ровесница. Она будет рада приобрести подругу. Там скучновато. И у нее прекрасный характер.
Полагаю, нормальный человек на моем месте почувствовал бы благодарность, а я разозлилась. Не люблю, когда читают мои мысли! Не люблю, когда меня благодетельствуют! И заранее не люблю Ленни с ее прекрасным характером.
"Ой, Райтэла, -- подумала я, -- и тебе не стыдно? Сейчас же возьми себя в руки!"
И я, улыбнувшись, сказала:
-- Спасибо вам! Но у меня, к сожалению, характер не из лучших, и я вряд ли смогу быть ей подходящей подругой. Если б вы довезли меня до ближайшего города, который вам по пути, я была бы очень рада. Хотя, конечно, вы и так для меня достаточно сделали, и просить вас о чем-то еще с моей стороны просто нахальство.
-- Не волнуйтесь, -- возразил Венд, -- по-моему, моя помощь приносит гораздо больше удовольствия мне, чем вам.
В его словах мне почудился скрытый упрек, и я продолжила:
-- Извините! Знаете, все произошло так быстро... я, наверное, еще не пришла в себя. Я вам очень благодарна.
-- Я имел в виду совсем другое. Мне показалось, что вы не любите принимать помощь. Возможно, я ошибаюсь. Но моя помощь уж всяко не должна вас смущать и не требует благодарности, поскольку я оказываю ее с удовольствием. Вот и все! Если вы не устали, поедем дальше.
"Больно ты умный!" -- решила я, а сильные руки уже подсадили меня на коня, словно я не могла сесть на него сама, и осторожно поддерживали. Твердо, но осторожно, без всякого намека на излишнюю нежность. Видимо, вся нежность без остатка предназначалась Ленни с прекрасным характером. Что ж, мне здорово повезло.
Пару раз мы останавливались по-дорожному перекусить, но жилья не встречали. Однако к вечеру, когда начало темнеть, я заметила впереди огни города. Мы въехали на окраину, и Венд объяснил:
-- Хоть это и ближайший город, который мне по пути, я бы не советовал вам здесь оставаться. Мы переночуем, и завтра я повезу вас дальше.
-- Почему?
-- Честно говоря, ничего определенного нет. У меня какие-то нехорошие предчувствия, а я привык им доверять. Да и вообще, я не слишком люблю это место. Тут очень сильны религиозные настроения, всем командуют жрецы, а с ними лучше не связываться. По-моему, ни один тиран не бывает так страшен, как религиозный фанатик.
Я вспомнила Грая и не могла не согласиться, но вслух почему-то сообщила:
-- А у меня нет нехороших предчувствий, скорее наоборот. И город такой красивый! Столько огней! Здесь явно праздник.
Венд кивнул:
-- Похоже. Мне кажется, нам стоит пойти вот в эту гостиницу и не высовываться до утра. Я никогда не вникал в местную религию, но оказаться на чужом религиозном празднике небезопасно. Поверьте моему опыту, Райтэла!
Мы зашли в гостиницу. Венд заказал две комнаты и, отведя меня в мою, строго сказал:
-- Возьмите!
И протянул мне кошелек.
-- Зачем? -- покраснела я.
-- Полагаю, все ваше имущество осталось там, -- он бросил взгляд куда-то за окно. -- А если, мало ли, со мной что-нибудь произойдет, мне б не хотелось, чтобы вы остались в чужой стране без копейки в кармане.
-- Спасибо, -- холодно поблагодарила я, -- но я в состоянии работать. Вы слишком добры.
Он устало вздохнул:
-- Послушайте, Райтэла! Вы, с вашей внешностью, можете быть хотя бы в относительной безопасности, если вы защищены... ну, ореолом переодетой принцессы. Но, стоит вам пойти работать, стать такой, как все, и вы... у вас будут неприятности.
Наверное, он был прав. Похоже, он всегда прав. Тем не менее я нашла, что возразить:
-- Вы считаете себя единственным порядочным мужчиной на свете?
Он усмехнулся:
-- Нет. Но достаточно, чтобы вам встретился хоть один непорядочный.
-- Так что же, если вас угораздило меня спасти, вы еще обязаны меня и содержать? -- иронически спросила я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Нельзя же быть таким благородным! Спасение я бы как-нибудь пережила, но это... это слишком! Мне хотелось встать перед Вендом на колени и прижать к себе его руку. Мне хотелось вскочить рядом с ним на коня и ехать долго-долго, бесконечно. А это означало... А что это означало? Это означало ужасную вещь.
"Тоже мне! -- думаете вы. -- Ну, влюбилась. Стоит ли делать их этого трагедию?" Но для меня все было сложнее.
Нет, я не была против любви -- наоборот. Я была убеждена, что любой нормальный человек может -- и даже должен -- кого-то полюбить. Один раз! Полюбить и пронести свою любовь через всю жизнь. А как же иначе? Иначе это не любовь, а гнусная прихоть. Уж я ли не сталкивалась с подобными прихотями?
Свой единственный раз я уже, несомненно, израсходовала -- на Аландра. Ведь я любила его, правда? И значит, то, что происходит со мною сейчас, -- просто Тианеттины штучки. А с Тианеттиными штучками надо бороться. Если б я не боролась с ними, кто знает, до каких степеней разврата я бы теперь дошла! Но я боролась и победила. Есть ли шанс победить и на сей раз?
Все эти мысли пронеслись у меня в голове за какую-то секунду. Потом я подняла голову и посмотрела на Венда. На его лице не оказалось ни тени осуждения моей взбалмошности и неблагодарности -- только спокойная доброжелательность. В темно-синих глазах мелькали искорки, и от каждой искорки у меня внутри словно что-то обрывалось. Наверное, это разрывается моя душа -- что ж еще?
-- Я очень богат, -- пояснил Венд. -- Люди привыкли, что все странствующие рыцари бедны, а я вот богат. Ну, всучили мне очередные деньги. Что я их, в землю, что ли, закопаю? Куда мне их девать?
Я не могла понять, говорит он правду или врет. Он был не из тех, в чью душу легко проникнуть. Зато в моей, похоже, читал, как в открытой книге. Еще немного, и он прочтет там... И что тогда? А ничего. Будет меня презирать, но не покажет виду. Может, он уже меня презирает? Скорее всего. А я стою, как дура, и не отвожу от него взгляда. Райтэла, где твоя гордость? Вспомни Ратауда, Райтэла!
Венд ласково улыбнулся и прикоснулся к моей руке. На какой-то миг мне вдруг почудилось, что это и не он вовсе, а синеглазый чужестранец Ларт, а потом -- что Аландр, единственная моя любовь, но Аландр сменился Мендаром, а Мендар Ратаудом, и, наконец, снова возник Венд, самый красивый, самый добрый, самый умный, самый мужественный из них.
Я отскочила, как ошпаренная, и выпалила:
-- Я пройдусь по городу. Может, я все-таки смогу устроиться на работу без неприятностей? Вы и так сделали для меня слишком много. Я хотела бы попытаться сама. Спасибо! Извините!
Я вихрем вылетела из комнаты и окончательно очнулась лишь на улице, в гуще толпы. Толпа направленно куда-то двигалась, и я двинулась с нею.
Интересно, сумею ли я найти дорогу обратно? Впрочем, а стоит ли ее искать? Почему я вообще убежала? Обиделась, что Венд оказывает мне благодеяния? Если так, то я круглая дура, да еще и нахальная к тому ж. Постеснялась стать ему обузой? Но он вроде бы не против. Правда, он слишком деликатен и не рискнул бы сам меня прогнать, даже если б захотел. Но хотел ли? Или я испугалась, что признаюсь ему в любви и окончательно потеряю как свое собственное, так и его уважение? Где же тогда твое хваленое умение держать себя в руках, Райтэла?
Впрочем, на последний вопрос я, пожалуй, в состоянии была ответить. Каждый раз после преображений я была несколько взвинчена. Наверное, преображения расшатывают нервную систему. Но рано или поздно я всегда приводила себя в норму, приведу и теперь. Погуляю, развеюсь, соберусь с мыслями. Вот не повезло бедному Венду, что он спас такую психопатку! Попалась бы ему вместо меня какая-нибудь Ленни с прекрасным характером, купался бы сейчас в лучах заслуженной благодарности, а не проклинал мои задвиги. Хотя он, полагаю, их и не проклинает. Ему все равно. Он вел себя со мною очень благородно, но необычайно, просто поразительно сдержанно. Спокойная уверенность не покидала его ни на миг. Видимо, я ему безразлична. Если с безразличным ему человеком он так деликатен, каков же он с теми, кого любит?
Размышляя подобным образом, я незаметно дошла до главной площади города. Она сверкала огнями и была замечательно красива. Похоже, кульминация праздника должна была произойти в полночь. Так я решила со слов окружающих. В центре площади располагался огромный помост, над ним висели светящиеся гирлянды. На помосте стояли девушки в золотых и серебряных длинных одеяниях, сверкающих, как драгоценные камни. У девушек в золотых одеждах волосы были золотые, а в серебряных -- серебряные. Девушки пели радостный гимн на непонятном мне языке, а толпа с восторгом наблюдала за ними.
Но вдруг все смолкли, и огни погасли. Наступила кромешная тьма. Мне стало страшно. Молчание и мрак -- вот что окружало меня теперь. Мне показалось, что я -- единственный человек на свете, что остальные умерли, погибли, и солнце погибло тоже, осталась только я -- в одиночестве, в темноте.
Страх мой не был долговечен. Не знаю, сколько он длился, но неожиданно огни засияли с новой силой, а на помосте возник мужчина в черном с воздетыми к небу руками. "Да будет свет!" -- крикнул он, и толпа повторила его крик.
-- Мрак и свет соединяются, -- торжественно продолжил он, и толпа опять повторяла. -- Из их брака рождается жизнь!
Каждое слово он произносил отдельно, и это придавало словам особый вес.
Тут девушки взялись за руки и снова запели.
-- Где она, богиня света? -- пели они, медленно кружа по помосту.
Время от времени их прерывал низкий бархатный голос мужчины.
-- Где она, богиня света? -- спрашивал он, и его вопрос звучал все требовательней, все мощнее, все напряженнее. Потом мужчина вскинул руку, из руки вырвалось пламя, и раздался громкий голос, подобный горному обвалу:
-- Вот она!
Я закрыла глаза, потому что на какой-то миг ослепла. А когда я открыла их, то обнаружила, что люди вокруг меня стоят на коленях. Я вспомнила предостережения Венда против религиозных фанатиков и подумала: "Наверное, надо на всякий случай тоже встать на колени?"
Но было уже поздно. Человек в черном шагал ко мне. Он заметил мою непочтительность и прикажет толпе меня растерзать. В лучшем случае меня посадят в тюрьму. Почему я не послушалась Венда и не осталась в гостинице? Знала ведь, что он умнее меня! Видимо, потому и не послушалась.
Человек в черном все ближе, ближе, я отступаю, но некуда, кругом люди, что же делать? Он берет меня за руку, и площадь взрывается криком: "Вот она, богиня света!" Кто-то накидывает на меня тяжелое серебряное одеяние, кто-то распускает мою косу. Так это я -- богиня света? А Венд еще считал, что я не сумею найти себе достойную работу!
Меня повлекли на помост, и все девушки поцеловали подол моего платья. По-моему, это немного слишком. Я, конечно, с детства знала, что я богиня, однако предпочла бы менее унизительные формы преклонения. Я спросила человека в черном: "Вы уверены, что не ошиблись? Я оказалась здесь случайно". "Вы украсите наш праздник, -- так же тихо ответил он. -- От вас требуется совсем немногое".
После этой фразы я окончательно успокоилась. Сыграть роль богини на празднике -- это как раз для меня. А то получается какое-то безобразие: я наконец превратилась в Райтэлу, но события закрутились с такой быстротой, что я никак не успевала этим превращением насладиться. Зато теперь я полностью осознаю, что я снова Райтэла, дочь мечты, что то, чего я ждала пять лет, -- свершилось. Разумеется, я Райтэла -- иначе почему все так восхищаются мною? И я послушно поднимала руки к небесам, послушно улыбалась, послушно произносила непонятные мне слова.
-- Вы устали, -- прошептал мне на ухо человек в черном. -- Не волнуйтесь, скоро конец.
Он крикнул что-то, и снова на всей площади погасли огни. В темноте он повел меня вниз по крутой винтовой лестнице. Видимо, в помосте открылся люк.
-- Осторожно, не оступитесь! Лучше стойте. Сейчас будет свет.
Кругом и впрямь посветлело. Мы находились в длинном узком коридоре, пол которого был застелен мягкой тканью, а стены оштукатурены и украшены фресками.
-- Идемте! Вы, наверное, проголодались. Эти церемонии отнимают много сил.
Мы пошли вперед. Коридор постепенно становился шире и выше, по бокам появились двери. Мой проводник толкнул одну из них.
-- Сюда!
Мы оказались в богато убранной комнате. На столе был сервирован роскошный ужин.
-- Садитесь, ешьте. Да и я с вами!
Я села, но есть не решилась. Тогда мужчина в черном сам положил мне что-то на тарелку и, улыбнувшись, спросил:
-- Как вас зовут?
-- Райтэла.
-- А меня -- бог Мрака, -- представился он.
Человек, сообщивший подобное на полном серьезе, явно стоит того, чтобы его рассмотреть. Что ж, он, конечно, не меньше похож на бога Мрака, чем я -- на богиню Света. Ослепительно черные волосы, черные блестящие глаза, смуглая кожа. Бритый подбородок отливает синевой. Лицо довольно красивое, но не привлекательное, ибо слишком уж соответствует моему понятию о мраке. Ну, а возраст... Лет сорок, наверное? Я плохо разбираюсь в подобных вещах. Сколько, например, Венду? Тридцать? Тридцать пять? Не знаю.
-- Вы не здешняя, -- продолжил бог Мрака. -- Откуда вы? И с кем сюда приехали?
Мне почудилось, что мой ответ его интересует больше, чем он старается показать, и, повинуясь мгновенному импульсу, я произнесла:
-- Я путешествую. Одна.
Он кивнул, не скрывая удовлетворения. С каждой минутой он внушал мне все меньше и меньше доверия. Я вспомнила благородное, светлое лицо Венда. Вот за кем можно идти с закрытыми глазами! И чего я его не послушалась и сбежала на праздник? Надо вернуться и сделать все так, как он хочет. Он дурного не посоветует.
Это решение вернуло мне душевное равновесие. Я окончательно почувствовала себя не капризной Тианеттой, а выдержанной Райтэлой. Итак, надо срочно улизнуть от этого странного бога Мрака. Кто знает, что ему взбредет в голову!
-- Я, по-моему, совсем не хочу есть. Я, наверное, пойду?
-- Вы не найдете дороги, Райтэла.
-- А вы мне покажите! -- предложила я, старательно делая вид, что уверена в его согласии и нисколько не волнуюсь.
-- Вначале нам надо кое-что обсудить. Вы, полагаю, не слишком-то разобрались, в каком обряде принимали сегодня участие?
-- Не слишком, -- кивнула я.
-- Я вам разъясню. Итак, я -- бог Мрака. Жизнь произошла от союза Мрака и Света. Мрак един, а Свет разделен надвое.
-- В каком смысле?
-- Есть золотой Свет дня и серебряный Свет ночи. Свет ночи ближе Мраку, и он выше Света дня.
-- То есть луна важнее солнца? -- удивилась я.
Бог Мрака (не знаю, как его еще называть) улыбнулся:
-- Вы, похоже, относитесь к религии без особого трепета.
-- В каждой стране своя религия, -- неопределенно ответила я. Честно говоря, я уже устала от различных гипотез сотворения мира. Все они выглядели неубедительными.
-- Хорошо, оставим религию в стороне. Итак, я здесь -- верховное божество. А вы стали серебряной богиней Света и, следовательно, вторая после меня. Мы с вами сейчас в подземном дворце Мрака и Света. Если хотите, я вам сразу же покажу ваши апартаменты и ваши кладовые. Думаю, такого количества драгоценностей нет больше нигде.
-- Я лучше пойду домой.
-- Не хотите даже посмотреть? Ведь все это теперь ваше.
-- Я не богиня Света. Я приняла участие в празднике, вот и все.
-- В религиозной церемонии, -- поправил меня бог Мрака. -- И теперь вы -- серебряная богиня Света. Вам будет поклоняться вся страна. У вас будет огромная власть.
-- Будет или есть? -- уточнила я.
-- Есть.
-- Хорошо. Я употребляю свою власть на то, чтобы отсюда уйти.
Я встала и открыла дверь, но за ней оказалась стража. Меня не пропустили.
-- Оригинальное у вас представление об огромной власти, -- ехидно сказала я богу Мрака.
Он явно получил от этого маленького эпизода некоторое удовольствие и, улыбаясь, сообщил:
-- У вас огромная власть, однако моя больше.
-- Чего вы от меня хотите? -- спросила я, садясь.
-- У вас прямо-таки мужской подход -- деловой, -- бог Мрака откровенно смеялся. -- Хорошо, я объясню. Вы будете жить здесь и принимать участие в религиозных церемониях.
-- Долго?
-- По крайней мере год. Год -- минимальный срок для богини.
-- А если я не хочу?
-- Вы будете жить здесь против своего желания.
-- Вы, разумеется, можете меня не выпустить, -- согласилась я, -- но заставить принимать участие в религиозных церемониях -- вряд ли. А именно это, я полагаю, главное.
-- Пусть это вас не волнует, -- серьезно ответил бог Мрака, -- у меня есть способы.
Я задумалась. Ну, прежде всего, мне некого винить в случившемся, кроме себя. Меня предупреждали, что религиозные праздники опасны, я не послушалась, более того, обрадовалась всеобщему поклонению и с удовольствием согласилась изображать богиню. Венд, наверное, подождет до утра, решит, что я сбежала насовсем, и спокойно уедет. При этой мысли мне стало тоскливо и стыдно, но я заставила себя думать дальше.
Значит, я должна выбираться отсюда собственными силами. Притвориться, что я согласна, усыпить бдительность и выбраться.
Я постаралась принять растерянный вид и жалобно прошептала:
-- И что мне теперь делать?
-- Пока -- отдыхать, -- сообщил бог Мрака.
Мы вышли в коридор.
-- А сокровищница здесь? -- для пущей убедительности поинтересовалась я.
Бог Мрака кивнул и открыл одну из дверей. Она, видимо, вела в апартаменты серебряной богини Света. Апартаменты состояли из бессчетного числа комнат и заканчивались огромной кладовой, полной побрякушек. Я нацепила на себя несколько самых симпатичных в надежде совсем успокоить бога Мрака и отправилась в спальню. Глупо, но спать мне хотелось до безумия. Впрочем, немудрено: весь день я скакала на коне, а полночи изображала из себя богиню. Сейчас, небось, почти утро.
Две служанки в серебряных платьях почтительно меня раздели и уложили в постель. Я мгновенно заснула. Уж не знаю, сколько времени я проспала, но, открыв глаза, я обнаружила, что одна служанка спит, а другая бодрствует. Значит, удрать не удастся. Поэтому я решила спать дальше и спала, спала, спала.
Проснувшись окончательно, я первым делом убедилась, что осталась Райтэлой. Трудно сказать, обрадовало меня это или опечалило. Быть Райтэлой, конечно, прекрасно, но, превратись я в Тианетту, меня б, наверное, сразу отпустили. Однако я не превратилась. Я основательно вернулась к своему естественному облику.
Второй моей мыслью было сожаление, что ночью я отказалась от еды. Есть хотелось зверски! Правда, раз я притворяюсь покорной, я вполне могу попросить завтрак. Это очень даже согласуется с ролью.
Завтрак мне принесли две девушки в серебряном. Они попытались прислуживать мне за столом, но я запретила.
-- Лучше поешьте вместе со мной, -- предложила я, -- за компанию.
-- Что вы, -- с ужасом отказались они, -- это противоречит ритуалу.
-- А в чем состоит ритуал?
-- Вы -- богиня, а мы -- ваши жрицы. Вы можете приказать нам что угодно.
В этот момент в комнате появился бог Мрака.
-- Да, -- спокойно кивнул он. -- Если вы прикажете им броситься в костер, они это сделают.
-- Только вряд ли доставят мне этим удовольствие, -- возразила я.
-- Ну, кто знает. Власть меняет вкусы. Посмотрим, что вы скажете через год.
Его мимолетный взгляд заставил девушек поклониться и уйти. Мы остались одни.
-- Что ж, отсутствием аппетита и бессонницей вы не страдаете. Это замечательно. У вас шесть дней на разучивание обрядов. Это время вы пробудете здесь. После завтрака я пришлю сюда золотую богиню Света, и она введет вас в курс дела.
-- Хорошо. Но неужели вы собираетесь целый год держать меня в подземелье?
-- Нет, разумеется. Через шесть дней вы выйдете для обряда брака Мрака и Света и потом будете жить в основном на поверхности. Там тоже есть дворец. В подземелье проводят всего неделю.
Полученные сведения меня слегка утешили. Из подземелья явно не сбежишь, а вот когда поселюсь на поверхности... В общем, посмотрим. В крайнем случае придется провести здесь год. Хотя боюсь, пробыв год богиней, я взвою от тоски. Какая-то невеселая жизнь тут у богинь.
Лишь с приходом золотой богини Света я поняла, что невеселая жизнь -- не самое страшное, что мне угрожает. Золотая богиня Света была беременна. Насторожившись, я спросила:
-- А брак Мрака и Света -- это фигурально или... по-настоящему?
Зеленоватые глаза золотой богини Света блеснули презрением, и она ледяным тоном объяснила:
-- Небесному браку Мрака и Света соответствует брак бога Мрака и богини Света на земле. Если в течение года богине Света не удается зачать ребенка, на страну обрушиваются несчастья. Тогда ищут другую богиню.
-- А если... если я сразу знаю, что надо искать другую богиню? -- с надеждой сказала я.
-- Если бог Мрака избрал вас, значит, у него есть причины.
Золотая богиня нежно погладила свой живот и начала учить меня, как вести себя на церемонии брака. Эта церемония немногим отличалась от той, в которой я принимала участие накануне. Только завершалась весьма неприятным для меня образом.
Вот тут-то я и впала в настоящую панику. У меня даже мелькнула мысль покончить с собой, но сделать это в присутствии двух жриц показалось мне невероятным. Конечно, можно уморить себя голодом, но за шесть дней я явно не успею умереть и только зря промучусь. Что же делать, что делать? Я все думала и думала, а выхода не находила.
Когда в моей комнате в очередной раз появился бог Мрака, я оцепенела от страха. Что, если он собирается прямо сейчас осуществить свои супружеские права? "Нет, -- утешила я себя, -- обряд есть обряд. Он не посмеет".
Бог Мрака удовлетворенно кивнул:
-- Похоже, вас уже проинформировали. Вопросы есть?
-- У меня не может быть детей, -- заявила я.
Он пожал плечами:
-- Вряд ли. Ну, значит, через год вас принесут в жертву.
-- В жертву?
-- Да. Если богиня Света за год не зачнет ребенка, на страну обрушатся несчастья. Чтобы смягчить их, ее приносят в жертву. Сжигают на костре. И ищут новую богиню.
Я почувствовала, что к горлу подступает тошнота.
-- Так что, предыдущую... ее сожгли?
-- Нет, она не была бесплодна. Ее закололи ритуальным ножом.
-- За что?
-- Она уже потеряла свою красоту, -- спокойно разъяснил бог Мрака.
Помолчав, я спросила:
-- А вас тоже когда-нибудь заколют ритуальным ножом?
Он засмеялся:
-- Нет, милая. И вообще все происходит так, как хочу я.
Он схватил меня и прижал к себе, но я вырвалась и отскочила в угол.
-- Сильная девочка, -- удивился он. -- Это хорошо.
-- Отпустите меня! -- попросила я. -- Зачем я вам нужна?
-- Зачем? -- он скривил губы. -- Посмотри на себя в зеркало. Честно говоря, на место серебряной богини у меня была подготовлена одна девочка. Хорошего рода, молоденькая. Я ее загодя ввел в число жриц, все, как положено. Но, когда я увидел тебя, я понял, что глупо упускать свой шанс. И я его не упустил!
-- Какой шанс? -- не поняла я.
-- Получить самую красивую девочку на свете. Да еще, судя по всему, весьма невинную.
Я покраснела. Да, только дура могла задать ему такой вопрос! Что же мне делать? Что мне делать? Я так усиленно думала, что позволила богу Мрака подойти совсем близко. Я как-то забыла о его поползновениях. А он снова схватил меня и держал очень крепко, так, что мне не удавалось вырваться.
-- Я буду кричать, -- пригрозила я. -- И все стражники узнают, что вы неправильно выполняете религиозный обряд.
Наверное, надо было кричать без предупреждения? Да, скорее всего. Но я не сумела. Довольно трудно вдруг взять и закричать.
Бог Мрака отпустил меня и изобразил подобие улыбки:
-- Еще и умная девочка! Вот уж, не ожидал. Не волнуйся. У меня нет причины лезть на рожон. Я подожду свадьбы.
Он ушел, и его, как всегда, сменили две жрицы. Я не плакала. Меня не покидало чувство нереальности происходящего. Чувство это нередко посещало меня в тяжелые минуты жизни и помогало их перенести. Без него б я, наверное, сошла с ума за эти шесть дней. Без него да без нелепого, дурацкого занятия -- подробного фантазирования о том, как появляется Венд и меня спасает. Я выдумывала ситуации, одну невозможнее другой, и умудрялась утешаться ими.
Единственное, что мне пришло в голову из более-менее вероятного -- что та девушка, которая была предназначена на мое место, скорее всего, будет рада от меня избавиться. Я начала наблюдать за жрицами, приходящими ко мне, и искать нужную. Я напрягла свой дар изо всех сил и, к немалому собственному удивлению, добилась успеха. Я твердо поняла, какая из жриц должна была стать богиней, и дождалась, когда ее оставили со мной на ночь.
Ночью, когда другая жрица заснула, я прошептала на ухо своей потенциальной помощнице: "Помогите мне бежать, и вы попадете на мое место". Она отшатнулась и тут же разбудила соседку, но ничего ей не объяснила. Я была в отчаянье. Проходила моя пятая ночь, оставалась последняя, шестая, а дальше... о дальнейшем лучше не думать.
Я уже и не надеялась больше увидеть эту девушку. Она никогда не появлялась у меня две ночи подряд. А тут появилась. Появилась в паре совсем не с той, с какой была всегда. Сердце мое замерло. Она пришла специально, чтобы помочь мне бежать! Сейчас вторая заснет... заснула.
Девушка молча накинула на меня серебряное одеяние жрицы, молча повлекла за собой из комнаты. Но дорогу нам преградил стражник.
-- Жрицам не следует покидать богиню.
-- Так приказал бог Мрака, -- спокойным низким голосом ответила девушка. -- Он сейчас придет сюда.
Мы продолжили движение по коридору. Сейчас она покажет мне потайной выход! Вот дверь, а за ней... за ней я вижу бога Мрака. Он делает неуловимый жест рукой, и жрица исчезает.
Он улыбается:
-- Мне крупно повезло. Красавица, невинная, да еще и дура! Об этом мечтает любой мужчина.
Как я его ненавижу!
-- Я расскажу всем, что вы смеетесь над своей религией, -- угрожаю я.
Он пожимает плечами:
-- Да пожалуйста! Кто тебе поверит? Только дура на твоем месте может еще рыпаться, понимаешь?
Я понимала. Мне хотелось поскорее вернуться в свою комнату -- к стражникам, к жрицам. Так мне все-таки спокойнее.
Бог Мрака берет меня за руку выше локтя, вцепляется так сильно, что у меня долго потом не проходили синяки.
-- Ладно, -- говорит он, -- пойдем! Не надейся, что вызываешь у меня такое уж нетерпенье.
Он тащит меня по коридору обратно. Так прошла моя шестая ночь. А седьмая была ночью брака.
Я твердо решила испортить всю церемонию. Пусть меня убьют, тем лучше! Я закричу, что я не богиня, что бог Мрака не бог. Да, мне никто не поверит, меня, наверное, растерзают прямо на помосте. Зато я расстрою планы этого мерзавца. Он убедится, что имеет дело вовсе не с такой дурой, как предполагает.
Однако к ночи выяснилось, что я недооценила... либо его ум, либо свою глупость. Я с ужасом поняла, что не в силах произнести ни слова. Да что там ни слова -- ни звука! Я разучилась говорить. Больше того, я чувствовала странную слабость. При любом более-менее резком движении у меня кружилась голова и сознание уплывало куда-то, исчезало.
Бог Мрака с удовольствием наблюдал за моими безуспешными попытками справиться с собой.
-- Я же предупреждал -- у меня есть средства, -- коротко объяснил он, кривя в улыбке рот. -- Идемте, дорогая.
Он поволок меня по лестнице, я безропотно двигалась за ним. Вот мы и на помосте. Царит кромешная тьма.
-- Да будет свет! -- торжественно возглашает бог Мрака.
Загораются сотни огней. Я беспомощно озираюсь -- это все, на что я способна. Рядом жрецы и жрицы. Они живой стеной отгораживают меня от толпы. Даже будь я здорова, я не могла бы убежать. Одно из промелькнувших лиц почему-то вызывает у меня приятное ощущение защищенности и тепла. Будто меня укрыли, спрятали. Я ищу это лицо, где же оно? Вот жрецы Мрака... нет, не то... вот жрицы Света... а вот жрецы Света, и среди них он, золотоволосый, синеглазый... я чувствую, как к моим глазам подступают слезы. Что он здесь делает? Он хочет меня спасти или он действительно жрец и специально завлек меня в этот город? Если он собирается меня спасти, то только погибнет сам, вот и все, а я не хочу так, не хочу, не хочу...
-- Мрак спускается на землю! -- кричит бог Мрака.
Снова темнота. И снова, как раньше, как восемь дней назад -- неужели всего восемь дней назад? -- тихий возглас: "Бежим".
Меня куда-то тянут, я иду, с трудом передвигая ноги. Кто меня ведет -- бог Мрака или Венд? Я не ничего вижу. Но вот меня поднимают на руки и несут, и я уже не сомневаюсь в том, кто именно сейчас рядом со мной -- это он, он, он! Он не бросил меня, он опять меня спас!
Брезжит неясный свет -- свет луны. Мы выбираемся на поверхность из подземелья. Кругом лес, и ни души. Только два одиноких коня склонили головы к траве.
Венд оценивающе смотрит на меня, потом на коня, слегка хмурит брови. Да уж, к самостоятельному передвижению я сейчас не способна, и он это понимает. Он собирается посадить меня перед собой, как раньше. Я хочу поблагодарить его за все, выразить хотя бы часть переполняющих меня чувств, но язык мой не слушается, не произносит ни звука. Тогда я прибегаю к помощи жестов. Я должна показать ему, ЧТО он для меня сделал, показать немедленно!
Венд наблюдает за моими попытками без особого восторга и, прервав меня, говорит:
-- Не надо спорить, Райтэла! Один раз я уже пошел у вас на поводу -- хватит!
Однако хорошую я завоевала себе репутацию! Репутацию особы, которая, даже онемев, первым делом ввязывается в спор. Трудно спорить без голоса, но Венд, видимо, считает, что я вполне смогла бы. От подобных мыслей меня вдруг разобрал дикий смех. Я расхохоталась, только беззвучно, и все хохотала и хохотала, не в силах успокоиться, и тогда Венд подхватил меня на руки и тоже засмеялся, мы ехали на коне и смеялись, смеялись. Но чему смеялся он, я не знала.
Потихоньку я заснула, а когда проснулась, было светло и пели птицы.
-- Доброе утро! -- приветствовал меня Венд. -- Как ваше самочувствие?
-- Нормально, -- ответила я и улыбнулась тому, что в состоянии говорить.
Он кивнул:
-- Замечательно. Средство, которое они вам дали, не должно быть долгодействующим. Они хотели вывести вас из строя на время церемонии.
-- Если бы не вы, я бы уже умерла. Спасибо вам! Вы... вы даже не представляете, что для меня сделали!
-- Еще не сделал, -- возразил он. -- Будет большой удачей, если мы и впрямь ушли от погони.
-- А есть погоня?
-- Не сомневаюсь. Даром нам этот номер не пройдет. Бог Мрака показался мне человеком, который не забывает обид. Особенно когда задето его самолюбие.
-- Может, нам с вами лучше разъехаться? -- спросила я. -- А то вы из-за меня попадете в неприятности.
-- Я вернее в них попаду, если отпущу вас и потом буду вынужден опять вас вызволять.
"А никто вас и не просил!" -- подумала я, но тут же устыдилась своей неблагодарности и вздохнула:
-- Боюсь, ни один человек, кроме вас, не стал бы на вашем месте меня спасать. Вы меня один раз уже спасли. В ответ я начала с вами пререкаться, не послушалась ваших разумных советов и сбежала. Я была уверена, что вы спокойно уехали из города, предоставив меня своей судьбе. То, что вы так не сделали, это просто... просто чудо!
-- Какое тут чудо! Я сразу пошел за вами и увидел, что случилось. Но удержать вас не успел. В конце концов, ведь именно я привез вас в этот город. Я не мог не считать себя ответственным за то, что произошло.
-- Виновата, конечно, только я. Я б была рада свалить вину на кого другого, однако, к сожалению, не могу. Мой характер никогда еще не доводил меня до добра. Но как вы догадались, что я не хочу быть богиней? Ведь все, наверное, полагали, что я счастлива.
Венд улыбнулся:
-- Уж настолько-то я разбираюсь в людях, Райтэла. Единственное, чего я опасался, -- это что вы покончите с собой раньше, чем я вас оттуда вытащу. Но я знал, что за вами тщательно следят, так что надеялся на лучшее.
-- Оказывается, в слежке были свои плюсы. А я-то злилась! Странная штука жизнь, правда? Вы... --- я с отвращением услышала, что голос мой дрожит, -- вы действительно не обижаетесь на меня, что я... что вам...
-- Я не обижаюсь, -- прервал меня Венд. -- Я делаю исключительно то, что хочу. Так что можете не волноваться.
-- А как вам удалось меня спасти?
-- Я узнал, что на площади начинаются несколько подземных ходов. Один из них, почти заброшенный, выводит в лес. Вот и все. Когда мы зашли в этот ход, я запер дверь на засов. То есть преследователям пришлось идти по поверхности, а это гораздо дольше. Поэтому я надеюсь, что мы оторвались и они теперь вряд ли нас найдут. По крайней мере, я не вижу признаков слежки. Мне бы, естественно, не хотелось привести жрецов за собою в замок.
-- В замок?
-- Отсюда уже близко. Я, кажется, говорил вам. Там живут мать и дочь. Криа и Ленни.
-- Вы хотите оставить меня там? -- спросила я. Я тут же пожалела о своем вопросе, но было уже поздно.
Венд поднял бровь:
-- Ну, если вы захотите. А если нет, есть другой вариант -- это моя родина. Возможно, он предпочтительней. Там вас всегда защитят, если вас все-таки найдут жрецы.
-- А ваша страна далеко?
-- Ну, смотря с чем сравнивать, Райтэла.
-- А вы там не живете?
-- Иногда живу. Довольно редко.
-- Почему? -- мой язык, видимо, пытался наверстать то, что упустил за прошлую ночь. Я никак не могла его удержать.
-- Я путешествую.
-- Просто так? Без какого-то дела?
-- Ну, это как посмотреть...
Венд явно не собирался удовлетворять моего любопытства. Я улыбнулась и шутливо сказала:
-- А поначалу вы казались таким вежливым!
Он тоже улыбнулся:
-- Вы столь обезоруживающе откровенны, что я должен выбирать -- быть с вами вежливым или правдивым. Вы что предпочитаете?
-- Разумеется, второе.
Венд почему-то нахмурился:
-- Вы так высоко цените правдивость?
-- Конечно, -- удивилась я. -- А кто ее не ценит?
-- Ну, не знаю. Иллюзии приятнее правды, разве нет?
-- Да, -- согласилась я, -- но они не существуют.
Я взглянула Венду в глаза, и мне почудилась в них обида или боль. Боль эта тут же отозвалась в моей душе глухой тоской, и я решила перевести разговор на другое, на то, что преследовало меня последние дни:
-- Знаете, Венд... у меня такое ощущение, будто все это уже было. Понимаете? Все -- и встреча с вами, и бог Мрака, и все ваши слова. Странно, да? У вас такого нет?
Венд промолчал, и я поняла, что вместо утешения нанесла ему новый удар. Какая я бестактная! Но мне непонятно, почему некоторые обычные вроде бы вещи его задевают. Да я бы избегала их, как огня, если бы знала, что именно его обижает! Однако я не знала и потому мучилась теперь угрызениями совести. А может, я выдумываю то, чего нет, и на самом деле Венд совершенно спокоен? Ведь лицо его так невозмутимо! Странный, загадочный человек! У него явно есть какая-то тайна. Он наверняка путешествует с некоей целью. Вот теперь он зачем-то едет в замок Криа и Ленни. Впрочем, в данном случае легко догадаться, зачем, -- увидеть Ленни с прекрасным характером, зачем же еще?
К вечеру мы прибыли в замок. "Однако жить здесь страшновато", -- подумала я. Замок был довольно большой, но очень неухоженный: ров затянут тиной, некоторые башни обрушились на землю. Заржавленный мост, похоже, уже давно не поднимался.
Нас встретил старый слуга, при виде Венда просиявший и кинувшийся целовать ему руки.
-- Ладно, не надо, -- не без смущения отстранил его Венд, -- лучше доложи хозяйкам.
Хозяйки явились через минуту, и младшая из них -- ни много, ни мало -- бросилась гостю на шею. Он совершенно против этого не возражал, наоборот, ласково похлопывал ее по спине и приговаривал:
-- Ну, ну, Ленни! Все хорошо! Я же обещал, что приеду!
-- Но я... я уже целую неделю... я...
-- Я же не назначал точных сроков.
-- Да, да, конечно.
Я почувствовала себя лишней. Мне захотелось уйти, пусть даже за порогом меня ждет сам бог Мрака. В тот же миг Венд обернулся:
-- Познакомьтесь, это Райтэла.
-- Мы рады вас видеть, -- вежливо приветствовала меня Криа.
Она показалась мне чем-то похожей на Ниранду. Спокойная, уверенная, умная. В основном я, разумеется, смотрела не на нее. Я изучала Ленни.
Ленни была некрасивой, но очень хорошенькой. Невысокая, пухленькая, вся в симпатичных ямочках, она напоминала очаровательную игрушку. Каштановые волосы вьются мелкими пушистыми завитушками, рот сам расплывается в улыбке.
-- Здравствуйте, Райтэла! -- радостно, без тени ревности обратилась ко мне она и протянула руку. Рука была нежной, теплой и сухой. И мягкой. Наверное, именно такую руку каждый мужчина хочет держать в своей. Моя рука совершеннее -- но сильнее, а мужчинам требуются контрасты, они ценят то, чем не обладают сами.
-- Здравствуйте! -- я присела в легком поклоне. -- Венд сказал, что вы сможете меня пока приютить.
-- Конечно, милая, -- согласилась Криа, а Ленни добавила:
-- Ну, наконец-то! А то я изнываю тут одна. Соседи живут далеко, приходят редко. Просто замечательно, что Венд вас привез! А какая вы красавица -- чудо! Как принцесса из сказки. Или богиня с небес.
-- Не в бровь, а прямо в глаз, -- весело блеснул глазами Венд. -- Но сейчас Райтэла устала. Мы скакали ночь и целый день.
-- Вы скакали, -- поправила я, -- да еще и везли меня. А я пассивно сидела.
-- Ага, -- констатировал он не без ехидства, -- пассивно. Что, я думаю, далось вам нелегко и весьма утомило.
У меня и впрямь подкашивались ноги. Мне отвели отдельную комнату, большую, но скудно обставленную. Впрочем, из обстановки мне действительно требовалась лишь кровать. Я плюхнулась на нее и мгновенно заснула.
Проснувшись, я испытала какое-то странное чувство. Опустошенности, что ли? Как будто ни внутри меня, ни снаружи ничего не было. Одна оболочка в пустоте. Но я тряхнула головой, и наваждение прошло.
Я встала, оделась. Платье оказалось мне широковато и коротковато. Очевидно, оно принадлежало Ленни. Но не ходить же мне в серебряном балахоне, в котором я сбежала! Интересно, кто из троих подумал об этом? Такая трогательная забота...
Придя в гостиную, я обнаружила, что все уже давно встали и позавтракали.
-- Но я позавтракаю второй раз -- за компанию, -- заявил Венд.
-- И я! -- подхватила Ленни, но тут же упавшим голосом добавила:
-- Только мне нельзя. Мне надо худеть.
-- Еще не хватало! -- возразил Венд. -- Никаких похуданий!
-- Не портите мне ребенка, -- улыбнулась Криа. -- Пусть воспитует волю.
-- А зачем? -- пожал плечами Венд. -- Пойдемте есть.
У меня на языке упорно вертелся один вопрос, а я с не меньшим упорством загоняла его куда-то в глубину души. Вопрос простой: "Ленни -- ваша невеста?" Однако задавать этот вопрос я не имела никакого права. Ни малейшего. Впрочем, не исключаю, что Венд сумел бы дать на него ответ, который не развеял бы моих сомнений, а лишь раздразнил любопытство. Он был мастером на такие ответы.
Одно несомненно -- Венд смотрел на Ленни с нежностью. И немудрено! Даже я иной раз смотрела на нее с нежностью, а это что-то да значит! Ленни была удивительно непосредственна и доброжелательна. В ней было как раз то, чего не хватало мне. Как бы объяснить... вот я отличалась излишней откровенностью, но моя откровенность относилась только к мыслям. Мне всегда было трудно скрывать, что я думаю, а вот чувства свои я привыкла прятать. Проявлять их я считала неприличным. Ленни поступала наоборот. Уж не знаю, были ли у нее мысли, зато чувства она выражала совершенно открыто. И главное, чувства эти были хорошие и добрые. В ней не было ни тени притворства, игры. Простая, славная девушка, с которой всегда приятно и легко. И я начала понимать, что права она, а вовсе не я. Зачем я трачу столько сил на свою дурацкую сдержанность? Впрочем, ясно, зачем. В отличие от Ленни, мне есть, что скрывать. Я далеко не всегда хороша и добра, и я прекрасно об этом знаю. Вот и стараюсь казаться лучше, чем я есть. Или дело не в этом? Я вдруг вспомнила, как была Тианеттой. Мне чудилось, что я раскована до непристойного, а Мендар уверял, что я твердо держу себя в руках. То есть даже малейшее проявление чувств, совершенно естественное для других, я воспринимала как безумие. Потому со мной и сложно. Я одновременно и бесцеремонная, и скрытная. Как только меня еще терпят? Вот сейчас Венд и Ленни объявят о свадьбе, и я должна буду их поздравлять. Тут-то и пригодится вся моя выдержка! Что ж, я получу по заслугам. И Ленни тоже. И Венд.
Короче, я ревновала. Я видела преимущества Ленни передо мной, я смиренно повторяла про себя их перечень, но от этого мне не становилось легче. Наоборот! Я страдала все сильнее. Иногда мне просто хотелось нагрубить Ленни, оскорбить ее. Однако она относилась ко мне с такой обезоруживающей ласковостью, что я была не в силах ответить ей злом на добро. Если б она была недостойна Венда, мне было бы легче. Но она казалась его достойна.
Вечером Венд неожиданно предложил:
-- Давайте поднимем мост.
-- Зачем? -- удивилась Ленни. -- Мы ж его никогда не поднимаем.
Криа задумчиво сообщила:
-- Не знаю, действует ли механизм. Надо попробовать. А что, ожидаются неприятности?
-- Вроде не должны. Но я почему-то неспокоен. Возможно, надо было сразу уехать.
-- А как же Райтэла? -- поинтересовалась Криа.
-- С Райтэлой. Если кому и грозят неприятности, так это ей.
-- Она бы не выдержала еще одного дня пути. Она же совершенно разбита!
Венд бросил на меня смущенный косой взгляд, и я залилась краской. Да, я действительно была разбита. Видимо, действовало снадобье, которое подсунул мне бог Мрака. Значит, Венд видел это -- и не ехал дальше из-за меня, но делал вид, что не едет по каким-то другим причинам. Он уже изучил мой ненормальный характер, он не хотел, чтобы я чувствовала себя виноватой, предпочитая, чтобы, если что случится, я считала виноватым его. Все это звучит несколько путано, но я была убеждена, что не ошибаюсь. Какой он удивительный человек! В нем столько чуткости, деликатности. Есть же такие на свете!
Я попробовала улыбнуться:
-- Если надо, я уже могу ехать. Я вполне взбодрилась.
Венд пожал плечами:
-- Погони за нами не было, это точно. Возможно, во мне говорит профессиональная мнительность. Но мост я все-таки подниму.
Его профессиональная мнительность опять не подвела. Среди ночи я услышала крик. Я выглянула в окно и обнаружила, что в ров свалился человек. Еще какие-то темные фигуры виднелись на берегу. Крик перестал меня удивлять, когда я вспомнила, что на дне рва с давних пор остались железные шипы.
Я оделась и вышла в коридор.
-- Ага, -- сказал Венд, -- я как раз собирался вас будить. К нам прибыли наши друзья.
-- Какие друзья? -- не поняла я.
-- Бог Мрака со своей свитой. Он оказался умнее, чем я думал. Похоже, он сумел вызнать, кто я такой, и понял, что я приеду сюда. Я, конечно, должен был это учесть.
-- В любом случае мне надо было отдохнуть, -- возразила я. -- Что уж теперь поделаешь! Я, наверное, выйду к ним. А то ворвутся, а тут Ленни, Криа. Мне не хочется таким образом отблагодарить их за гостеприимство.
-- Придется нам снова бежать подземным ходом, -- прервал меня Венд. -- Смотрю, это уже входит у нас в привычку. Идемте!
-- Подождите!
-- Ну, не время сейчас, Райтэла!
-- Я просто... если они ворвутся сюда, а нас не будет... что они сделают с ними?
-- Ничего. Неужели вы полагаете, что иначе я предложил бы бежать? Они ринутся за нами, а до остальных им дела нет, за это я ручаюсь. Я уже попрощался и за себя, и за вас, так что не будем терять времени. Идемте!
И вот мы второй раз идем подземным ходом, только теперь я вполне осознаю, что со мною и с кем я, а не бреду бессознательно, как раньше. Венд ведет меня за собой. Ход очень длинный и очень глубокий. Дышать становится тяжеловато, под ногами хлюпает грязь. Скорее бы конец! Хотя что нас ждет в конце, для меня загадка.
-- Осталось недолго, -- говорит Венд, словно прочтя мои мысли. -- Правда, кони нас там не ждут, но мы купим их в деревне. До утра погони не будет.
-- Почему? -- спросила я.
Венд засмеялся:
-- Да потому, что ночь они пробудут у замка, разберутся во всем только к утру. Вопрос в другом. Если они и впрямь знают, кто я, то они понимают, куда мы едем.
-- А куда мы едем?
-- Ко мне. Я не вижу другого безопасного места. Даже приобрети вы покровительство здешнего короля, против фанатиков это не поможет. А у меня все иначе.
-- Ваша страна не похожа на остальные?
-- Не похожа, -- лаконично ответил он.
Мы купили в деревне лошадей и поскакали. Хорошо, что я когда-то этому научилась! Я вспомнила Гора. Вот был конь! Не конь, а сказка. Я могла скакать на нем без устали... а теперь вот устала. Дело в коне или во мне? Сколько мы скачем? Да, солнце уже садится. Каждый шаг дается мне с трудом.
-- Все, -- скомандовал Венд, -- отдыхаем.
-- Я могу еще, -- робко возразила я.
-- А я нет.
Он спрыгнул с коня, снял меня, причем я почти упала ему в руки. На его лице выразились жалость и даже... раскаянье, что ли? Хотя в чем ему каяться? Он меня спасает.
-- Поступим так, -- сообщил мне Венд. -- Вы посидите тут, в лесу, а я схожу в деревню. Узнаю насчет ночлега и куплю еды.
-- Я тоже в состоянии пойти.
-- Думаю, не стоит. У вас слишком характерная внешность. Конечно, оставлять вас тут одну... -- он глянул на меня с сомнением. -- Я прошу вас, сидите смирно. Никуда не ходите, ладно?
-- Ладно.
Он ушел, а я легла в траву и закрыла глаза, но, как ни странно, не заснула. Я слишком устала, чтобы спать.
В глазах вернувшегося Венда я прочла дурные вести.
-- Что случилось? -- испугалась я.
Он улыбнулся:
-- Чего и следовало ожидать. Нас ищут. Появляться в деревнях нам нельзя. Как вы относитесь к идее переночевать в лесу?
-- С одобрением.
-- Вот и славно. Но вначале -- ужин.
После ужина я спросила:
-- А может, нам на всякий случай надо покараулить? Ну, то есть спать по очереди?
-- Незачем, -- отрезал Венд, расстилая для меня свой плащ и еще какую-то толстую ткань, видимо, принесенную из деревни. -- Ложитесь.
Тело мое почти не болело, и я скоро заснула. Проснувшись, я обнаружила, что Венд сидит, прислонившись к дереву, и смотрит вдаль.
-- Вы так и не ложились! -- ужаснулось я.
-- Почему же? Просто я меньше устал и поэтому уже выспался.
Мне захотелось уткнуться головой ему в руки и поплакать, но, вспомнив о Ленни, я удержалась. Венд, бедный Венд! Под глазами у него обозначились тени, которых еще недавно не было, от носа к углам рта легли глубокие складки.
-- Я все думаю, -- серьезно сказал он.
-- О чем?
-- Нас обложили со всех сторон. Я думаю, как нам прорваться.
-- Нас скоро схватят?
-- Скорее всего. Вся страна поднята на ноги. В деревне только о вас и говорят.
Я вздохнула:
-- Значит, мне лучше сдаться. Вы сделали, что могли.
-- Сдаться? -- оценивающе пробормотал он. -- В этом что-то есть. Подождите-ка...
Он чуть нахмурил брови, прищурился. Я удивилась. Сдаться -- не слишком сложная процедура, она вроде бы не нуждается в детальной разработке! Однако Венд явно сосредоточенно размышлял.
-- Так, -- наконец сообщил он, -- хорошо. Мы сдаемся. Официально и громко, чтобы это событие невозможно было скрыть. Чтобы о нем знало побольше народу. Это основное условие.
-- Почему?
-- Потому что тогда бог Мрака не осмелится нарушить ритуал.
-- А что ритуал?
-- А по ритуалу нас могут и отпустить, -- хмыкнул он.
-- Почему?
-- Потом объясню. Идемте!
Мы пошли в деревню сдаваться.
-- Зря только заставил вас ночевать в лесу, -- извинился по пути Венд.
-- Ничего. Мне понравилось.
Не успела я появиться в деревне, как меня окружила толпа.
-- Богиня Света! -- в восторге кричали все, отталкивая друг друга и пытатаясь прикоснуться к моему платью.
-- Радуйтесь, люди! -- громовым голосом произнес Венд, и лицо его было торжественно. -- Ваша деревня любима богами! Она избрана местом священной битвы Мрака и Света!
После этих слов восторг жителей возрос еще больше. Нас приняли не как пленников, а как почетных гостей, разместив в самом лучшем доме.
-- Что еще за битва? -- спросила я, едва мы остались одни.
-- Да я ж целую неделю изучал их ритуалы! Перед браком Мрака и Света должна быть битва Мрака и Света. Подозреваю, что когда-то эти битвы происходили вполне всерьез. Жрец Света боролся с богом Мрака за богиню Света. Ну, а потом битва свелась к чисто формальному обряду. А я надеюсь вернуться к старым традициям. Я собираюсь биться по-настоящему.
-- Вы его не знаете, -- возразила я. -- Он убьет вас обманом. Он совершенно беспринципный человек. Лучше мне просто сдаться, без всякой битвы. По крайней мере, не буду мучиться угрызениями совести.
-- Поздно, -- радостно сообщил мне Венд, -- я уже пообещал им битву. Теперь они своего не упустят!
Я почувствовала себя безумно несчастной -- такой, какой не была давно.
-- Вот не предполагал, -- улыбнулся Венд, -- что вы в меня так мало верите.
-- Вы слишком порядочный, -- ответила я, я трудом сдерживая слезы. -- Он вас обманет.
-- Это, конечно, слабое место в моем плане, -- согласился он. -- Если меня убьют, вы останетесь беззащитной. Правда, вы можете попытаться сбежать во время битвы. Ручаюсь, эти идиоты будут слишком ею увлечены, чтобы за вами следить.
-- Еще не хватало! Без вас я никуда не пойду.
Я поглядела в лицо Венду, надеясь увидеть там любовь. Неужели ради нелюбимой женщины решишься на подобные жертвы? Но лицо было спокойно. Он не пытался обнять меня или поцеловать, что было бы довольно естественно при наших обстоятельствах. Он не искал моих прикосновений, а когда они оказывались необходимы, касался меня без трепета. Стоит ли искать то, чего нет?
-- Я попрошу вас, -- вдруг сказал Венд.
-- Да?
-- Не смотрите битву. Я не хочу, чтобы вы смотрели.
Все произошло по его сценарию. Бог Мрака, приехавший через несколько часов, не мог уклониться от выполнения ритуала. В деревню стекались толпы народу. Меня трясло.
Я не смотрела битву, как и обещала. Но я решила попытаться воспользоваться даром, чтобы повлиять на ее результат. Я сидела в пустом доме и изо всех сил старалась представить, что же сейчас происходит. Только вместо реальности почему-то в голову лезло давно прошедшее -- бой Аландра и Грая. Что я ни делала, я была не в силах избавиться от этого боя, он бесконечно длился у меня перед глазами, словно время повернулось вспять. Бой Аландра и Грая, бой Аландра и Грая. Я застонала. Аландр победил, но это его не спасло. Есть люди, которых не спасет ничто. После каждого боя они рвутся в следующий. За что мне суждено любить именно таких?
-- Быстрее, -- неожиданно услышала я спокойный деловой голос. -- Надо ехать, пока они не очухались.
Я вздрогнула, обернулась. Венд! Живой, невредимый! Венд, любимый мой!
-- Вы победили!
-- Боюсь, не слишком ли круто. Если он умрет, нам несдобровать. Но пока он жив, только ранен. Лучше поспешим.
И мы снова скачем, скачем, скачем. У меня даже нет времени толком задать вопросы. На горизонте появляются горы.
-- За ними -- моя страна, -- коротко бросает мне Венд.
Я смотрю на туманные вершины. За ними -- его страна. Страна эта не похожа на другие. Впрочем, и сам он не похож на других. Его нельзя сравнить ни с кем. Он опять меня спас! Похоже, спасать -- его ремесло. Спасать всяких дур, которые сами ввязываются в неприятности.
Мы переночевали в очередной деревне. Горы уже казались совсем близко.
-- Так меня насовсем отпустили? -- спросила я. -- Раз вы выиграли битву?
-- До некоторой степени, -- пожал плечами он. -- Брак Мрака и Света на этот раз не состоялся, и вы вроде как свободны. Но задерживаться здесь я бы на вашем месте не стал. Могут, знаете ли, и передумать.
-- Я и не собираюсь здесь задерживаться, -- засмеялась я. -- Я уж не чаю, когда отсюда выберусь. А почему будет плохо, если он умрет? Ну, бог Мрака.
-- Потому что тогда я буду считаться святотатцем, -- неохотно признался Венд.
-- То есть гнаться будут уже за вами? -- уточнила я.
-- Полагаю, до этого не дойдет. Я старался поосторожнее.
К вечеру следующего дня мы отпустили коней и пошли в горы пешком.
-- А их можно перейти? -- недоверчиво поинтересовалась я. Горы выглядели неприступными.
-- Было б нельзя, я б вас сюда не повел. А вот и место для ночлега!
Венд задрал голову вверх, я последовала его примеру. Ничего себе! На вершине неприступной скалы стоит дом. Дом, а со всех сторон пропасть.
-- И как мы туда попадем?
-- Очень просто.
Венд надавил рукой на один из камней, и в скале открылся ход.
-- За последнее время вы, Райтэла, должны бы привыкнуть к подземельям. Вам на них везет.
Мы взобрались по крутой лестнице и оказались на вершине.
-- До чего красиво! -- восхитилась я.
Панорама открывалась потрясающая.
-- Этот дом -- наш сторожевой пост. Правда, мы давно им не пользуемся.
Дом был небольшой, но удобный, к тому же с некоторым запасом продуктов и хорошей печью. Я приготовила вкусный ужин, несказанно удивив этим Венда.
-- Вот уж не думал, -- поднял брови он, -- что вы так замечательно готовите.
-- А вы считали, что я в жизни палец о палец не ударила, -- парировала я.
-- Подозревал. Ну, разве что балы, скачки и другие стандартные развлечения принцесс.
-- Я готовлю профессионально! -- я гордостью сообщила я. -- И могу зарабатывать этим на хлеб.
-- Завтра мы будем дома, -- мечтательно пробормотал Венд и с улыбкой добавил:
-- И, честно говоря, я впервые за последнее время вздохну спокойно!
-- Навязалась я на вашу голову... Вы, наверное, проклинаете тот день, когда меня встретили.
-- Почему же? -- вежливо возразил он. -- Вовсе нет.
Мы уже собирались ложиться спать, когда я услышала странный вой. Он словно доносился прямо из-под наших ног. Мы выглянули в окно и увидели толпу. Толпа окружала скалу темным плотным кольцом. Вскоре вой начал распадаться на слова. Я различила нечто вроде: "Убить убийцу! Святотатство!"
Я в испуге посмотрела на Венда.
-- Вот уже и про мою душу, -- задумчиво произнес он. -- Хотелось бы мне увидеть того, кто сможет залезть на эту скалу.
Впрочем, никто и не собирался этого делать. Люди целеустремленно располагались на ночлег. Они понаставили каких-то шестов и натянули сверху полог, так что получился своеобразный дом. В их действиях чувствовалась удивительная основательность. Казалось, они собираются просидеть под скалой вечность.
"А продукты мы уже почти съели", -- вспомнила я.
Похоже, Венду пришло в голову то же самое. По крайней мере, он со скептической миной обозрел наши скудные запасы. Наконец, он махнул рукой:
-- Утро вечера мудренее. Ложитесь!
В его голосе звучало фантастическое спокойствие. Неестественное, невообразимое! У меня замерло сердце, и я сказала:
-- Только не вздумайте выходить к ним. Ни за что!
-- Я поступлю, как сочту нужным, -- холодно возразил он, и я поняла, что угадала.
-- Да, конечно, -- кивнула я. -- Но если вы уйдете, я умру. Я ведь люблю вас.
Я произнесла это, как бросаются в омут. И тут сквозь загар Венда начала проступать смертельная бледность. Он побледнел так, что я испугалась, не умирает ли он. Снова, как нередко за последние дни, меня почему-то пронзила мысль, что все это уже было, было! Бешено стучало в висках. Ледяным тоном, ровно и медленно Венд сообщил:
-- Такими вещами не принято шутить.
-- Я не шучу.
-- А просто пытаетесь любым способом меня удержать? -- язвительно спросил он.
-- Нет. Я просто вас люблю. Простите! Простите меня.
-- Вы... вы не можете меня любить, -- убежденно ответил он. -- Нет!
-- Почему?
Впервые его голос срывался, звучал нервно и звеняще:
-- Вы же сразу поняли, что я люблю вас.
-- Вы... вы любите меня?
-- В этом я не оригинален, -- горько усмехнулся Венд. -- Я полюбил вас в первый же вечер. Я всегда знал, что хочу от женщины несовместимых качеств, и смирился с этим. Я знал, что мне не найти такую... я же не мог надеяться встретить вас, Райтэла. Но я встретил. А вы... вы отшатывались, если я ненароком прикасался к вам. Вы с первых же минут хотели поскорее от меня уйти. "Когда я могу уйти?" -- все спрашивали и спрашивали вы. Разве это не потому, что я любил вас? Что я любил вас и вы знали это?
-- Я не знала! Честное слово! Я даже не догадывалась!
-- Почему же вы ушли от меня, Райтэла? Если б вы знали, как я намучился тогда! Во всем виновата моя любовь. Если б я не любил вас, я сказал бы: "Вы поедете со мной. Я запрещаю вам выходить в город". Но я любил вас, и я боялся... вы решили бы, что я преследую вас. И я вас отпустил. А когда... когда с вами произошло несчастье, мне некого было винить, кроме себя. Я должен был меньше думать о себе и больше о вас, Райтэла.
-- Вы? -- улыбнулась я.
-- Да. Я должен был думать о вашей безопасности, а не о том, ЧТО вы обо мне подумаете. Пусть бы вы считали меня подлецом, но я не должен был выпускать вас в тот вечер!
-- Меня попробуй не выпусти, -- сыронизировала я и робко дотронулась до его плеча. -- А вы правда любите меня, Венд?
Он взял мою руку в свою. Он изучал мою руку с некоторым удивлением, как невиданное чудо природы. Потом прижал ее к своему лицу. А потом встал на колени и обнял мои ноги. Я гладила его по мягким золотистым волосам. Вот я и счастлива! Вот я и счастлива наконец!
-- А Ленни? -- вдруг спросила я.
-- Что Ленни? -- не понял Венд.
-- Вы ее не любите?
-- Ленни -- хорошая девочка, -- согласился он. -- Но любить всех хороших девочек у меня не хватит сердца. Я люблю одну.
-- Не вполне хорошую, -- искренне добавила я.
-- Удивительную! -- возразил он.
Подумав, я поинтересовалась:
-- Значит, мы поженимся?
Он встал с колен, но тут же снова меня обнял:
-- Я не знаю, обряд какой религии кажется тебе предпочтительнее?
-- Никакой. Они все дурацкие. Пожениться можно и без обряда. Тем более в нашей ситуации.
Он изменился в лице. Хриплым, чужим голосом он тихо проговорил:
-- Ты не боишься, что я тебя обману?
-- Нет. То есть... если ты меня обманешь, потеря чести не покажется мне большой бедою.
Он вздрогнул и пристально на меня посмотрел. Он смотрел на меня так, будто перед ним вместо меня вдруг возник кто-то совсем другой. Видимо, я веду себя аморально. Он не ожидал от меня такого, он разочарован! Но нет! Он нежно и горько произнес:
-- Бедная ты моя девочка! Такая молодая...
Он сел и посадил меня к себе на колени. Я вздохнула:
-- Наверное, я должна предупредить тебя об одной вещи. Или даже о двух.
-- Я тоже. Об одной. Кто начнет первым?
-- Давай я. Знаешь, я уже однажды любила одного человека. Очень сильно. Четыре года назад. То есть четыре года назад я его полюбила, а любила потом долго. Он-то меня не любил и, надеюсь, не знал ни о чем...
-- Где он сейчас?
-- Умер. Погиб. Я была на его могиле.
-- Наверное, он был хороший человек. А, раз не любил тебя, он был редкостный человек, -- задумчиво ответил Венд.
-- Не совсем. То есть нет, он был хороший, но я не об этом. Когда я была с ним знакома, я... я выглядела совсем иначе. Знаешь, у меня есть странная особенность... я называю это "дар". Я могу проникать в душу другого -- иногда. А иногда принимаю другой облик. Я не могу этим управлять, оно само. Говорят, есть такой народ, который умеет преображаться. Видимо, мой отец был из них. Вначале я была Райтэлой, как сейчас, а потом стала уродливой и толстой. А потом превратилась в одну девушку, которую однажды видела -- принцессу Тианетту. И была ею, пока не встретила тебя. А когда тебя увидела, стала опять собою. Поэтому все в трактире тогда и испугались. Я при них сменила внешность. Тебя это не смущает?
-- Нет, Райтэла. Я ведь из преображающегося народа.
Все поплыло у меня перед глазами, и больше вопросов я в ту ночь не задавала.
Проснувшись, я обнаружила, что Венд уже не спит. Он сидел на полу у кровати, нежно касаясь руками моих волос.
-- Доброе утро! -- сказала я.
-- Доброе утро, -- кивнул он и с удовольствием добавил:
-- Моя жена.
-- Слушай, а как там наши друзья? -- спросила я.
Он чуть нахмурился, и я быстро объяснила:
-- Я хочу узнать, экономить ли мне продукты. Я сейчас буду готовить завтрак.
-- Я не сторонник экономии, -- бросил Венд, подходя к окну. А потом вдруг засмеялся.
-- Ты что? -- удивилась я.
-- Иди-ка сюда!
Я босяком подскочила к мужу, облокотилась о подоконник. Внизу происходило что-то загадочное. Вчерашние люди сворачивали свой матерчатый дом, явно собираясь уходить. Но зато появились новые -- высокие, мощные, вооруженные до зубов. Значит, на помощь прислали войско?
-- Ты думаешь, они собираются штурмовать скалу? -- поинтересовалась я.
-- Вряд ли. Ведь это мои соотечественники. Я посылал им мысленный сигнал, но, честно говоря, не надеялся на результат. Эти мысленные вызовы редко удаются.
Мне почему-то стало грустно. Венд внимательно на меня посмотрел, и губы его странно дрогнули:
-- Ты... ты жалеешь, что поспешила?
Я покраснела:
-- Нет. Просто у меня дурацкий характер. Тебе придется привыкать.
-- Я никогда не привыкну видеть тебя грустной, Райтэла. Что мне сделать для тебя?
-- Ты и так уже сделал слишком много, -- смеясь, возразила я. -- Я бы предпочла, чтобы ты хоть иногда оказывался не так благороден и не так умен. А то я чувствую себя слишком недостойной.
-- А это я притворялся на период жениховства, -- улыбнулся Венд. -- А теперь, став мужем, проявлю свою истинную гнусную сущность. Ты еще поймешь, кому из нас двоих повезло!
-- Слушай, -- спросила я уже серьезно, -- а почему ты мне сразу не сказал, кто ты?
-- В каком смысле?
-- Ну, что ты -- преображающийся?
Он пожал плечами:
-- А почему не сказала ты?
Я задумалась:
-- Не знаю. Наверное, боялась, что не поверишь. А если поверишь, то испугаешься.
-- Вот ты себе и ответила. Знаешь, я не хочу сейчас встречаться с ними, -- он кивнул за окно. -- Ни с кем не хочу, кроме тебя. Они не обидятся, они прекрасно понимают. Ты не против?
-- Нет, конечно. Но здесь ведь оставаться опасно?
-- Мы спустимся в долину. У меня чудесный дом на зеленом холме. А внизу бежит река. Дом стоит уединенно. Мы вообще любим уединение. Но, когда ты захочешь, я познакомлю тебя со всеми. Они будут рады.
-- А вас там много?
-- Нет. С каждым годом нас все меньше, Райтэла. Сейчас, наверное, сотни две. Но мы редко живем дома, и в долине обычно человек сорок-пятьдесят. Я имею в виду, наших.
-- А что, есть другие?
-- Да, есть деревня. Там живут обычные люди. Надо же нам где-то брать продукты!
-- А сами вы не обрабатываете землю?
-- Нет. У нас всегда хватает денег, так что наши крестьяне довольны. Никто другой им бы столько не платил.
Дом Венда показался мне восхитительным. И вообще, едва мы спустились в долину, для меня что-то неуловимо изменилось. Будто с глаз сдернули пелену и мир засиял новыми яркими красками. Исчезло чувство нереальности, чувство повторяемости бытия. Я жила, я упивалась жизнью. Каждая травинка восхищала меня, каждый солнечный луч согревал не только тело, но и душу. Короче, я была счастлива. Как странно! Одновременно случилось все, о чем я мечтала. Я нашла обетованную землю -- родину моего отца. Я вернулась к своему истинному облику. И я вышла замуж за лучшего в мире человека. Не много ли мне одной? Чем я заслужила столько счастья разом?
Недели две мы с Вендом жили только нашей любовью. Но потом во мне опять проснулась привычка задавать вопросы. Боюсь, если убрать эту привычку, от меня не останется ничего -- лишь пустая оболочка.
-- Скажи, Венд, а я могу найти своего отца? Он здесь?
До этого я подробно пересказала мужу свою историю. Вернее, не то, чтобы пересказала... В отличие от меня, он вроде бы не задавал прямых вопросов, зато умел построить разговор так, что незаметно узнавал все, что его интересовало.
-- Я попытаюсь что-нибудь выяснить, -- обещал он, -- но я не уверен в результате. Некоторые из нас не возвращаются сюда десятилетиями. Я, в общем-то, догадываюсь, кто мог быть твоим отцом.
-- Я на него похожа?
-- Райтэла, -- засмеялся Венд, -- мы ведь преображающиеся!
Я впервые всерьез задумалась над этой проблемой и несколько оторопела. А когда очнулась, оторопела еще больше, поскольку передо мной вместо Венда стояла милая девушка, чем-то напоминающая Ленни.
-- Вот видишь, -- сказала она высоким нежным голосом. -- Если тебе надоест муж, ты в любой момент можешь приобрести подругу.
Я взяла девушку за руку. Это был никакой не Венд! Это была чужая, незнакомая девушка! Уж как-нибудь я в состоянии отличить девушку от мужчины!
Я отскочила. Видимо, лицо мое выражало неописуемый ужас. По крайней мере, Венд снова стал собой.
-- Наверное, еще рано так тебя пугать, -- вздохнул он. -- Извини!
-- Нет, -- возразила я, -- это ты извини. Я веду себя глупо. Я ведь прекрасно все знала и не должна была пугаться. Просто с непривычки странновато. А преображаться сложно?
-- Не сложнее, чем переодеваться, -- сообщил мне Венд и мгновенно стал пожилой женщиной с добрым широким лицом. -- Ведь одежда тоже меняет облик людей.
-- Но только облик!
-- И я меняю только облик. Суть остается прежней. Я остаюсь собой. Уж кому это знать, как не тебе, Райтэла. Ты ведь и сама преображалась.
-- Превратись опять в мужчину, -- попросила я. -- А то мне как-то неловко.
Венд снова стал мужчиной -- однако не собою. Передо мной стоял юноша, мой ровесник, с тонкими красивыми чертами. Он попытался меня обнять, но я отстранилась.
-- Так это же я, Райтэла! Я все-таки твой муж.
Он прижал меня к себе и поцеловал. Пару секунд мне удавалось сдерживаться, а потом я решительно высвободилась из чужих объятий.
Тогда Венд стал Вендом.
-- Ты что, Райтэла?
-- Ничего. Я так не могу! -- пожаловалась я. -- Я не могу тебе изменять.
-- И замечательно. Но сейчас ведь это я. Я, а не кто-то посторонний, Райтэла!
-- Я совершенно запуталась, -- созналась я. -- Какой же это ты?
-- Не внешность создает человека. Считай, что я переоделся. Ты и тогда не позволила бы мне тебя любить?
Я смотрела на Венда, и голова моя шла кругом. Одно дело -- знать о каком-то явлении, а другое -- видеть его воочию, ощущать на себе. Да, преображающийся народ явно отличается от остальных.
Тут мне пришла в голову замечательная мысль:
-- Слушай, но у тебя ведь есть какая-то своя внешность? С которой ты родился?
Венд захохотал.
-- Ты что? -- обиделась я.
-- Ничего. Я родился лысым красным младенцем. Ты считаешь, я обязан и до сих пор пребывать в этом обличье?
Я тоже засмеялась. Да, я придумаю, так придумаю!
-- Но пол-то у тебя какой-то, надеюсь, был? Было бы печально узнать, что ты на самом деле женщина.
-- Успокойся, родная. Я родился мужчиной. Таким меня задумала моя мать. Несомненно, я и чувствую себя мужчиной, как, впрочем, и большинство из нас. Очень редко, для разнообразия, мы преображаемся в женщин. Ну, как бы сказать... тебе ничего не стоит носить мужскую одежду, но она покажется тебе не слишком удобной и быстро надоест.
-- Хоть это утешает. Боюсь, женщину я бы не перенесла.
-- Ко всему привыкаешь, Райтэла. Мы живем несколько иначе, чем вы, но уж, поверь, не хуже. У нас множество возможностей, которых нет больше ни у кого.
-- Да, конечно. А вот твоя мать... она чувствовала себя женщиной?
-- Да. К сожалению, сейчас это редкость. Во время беременности нельзя преображаться, а кто же это перенесет! У нас в долине давно нет детей.
-- А... ведь у обычной женщины, насколько я поняла, от вас могут быть дети? Раз есть я?
Этот вопрос меня очень волновал. Чем дальше, тем сильнее я увлекалась идеей родить Венду ребенка.
-- Очень редко, -- ответил он. -- И они всегда рождаются обычными людьми. Ты -- удивительное исключение. Видимо, у твоей матери был какой-то свой, особенный дар, и, наложившись на наш, он дал такой вот эффект. Я никогда еще не сталкивался ни с чем подобным. Мне здорово повезло, что я тебя нашел.
-- Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок?
-- Конечно. Только чуть-чуть попозже. Я хочу вначале попробовать научить тебя управлять твоим даром.
-- Управлять даром? -- изумилась я.
-- Ну да. Дар ведь у тебя есть, правда? Ты только не умеешь им управлять. Но этому, я надеюсь, можно научиться. Хочешь?
-- Хочу.
На следующее утро Венд весело сказал:
-- Учти, я вчера не шутил. Ты готова?
-- Не знаю. А что надо делать?
-- Ну, прежде всего надо решить, в кого тебе преобразиться. Легче всего, видимо, в того, кем ты уже была. Ну, хоть в Тианетту. Ты как?
-- Ага, -- опасливо возразила я, -- и я опять застряну на годы в ее теле. И ты меня разлюбишь.
Венд засмеялся:
-- Ты бы себя послушала! "Не надену это платье! Вдруг мне его будет не снять, и ты меня разлюбишь?" Не волнуйся! Я с тобой, и все будет, как надо. Главное, чтобы получилось. Ну, хочешь, и я за компанию в кого-нибудь из них превращусь? В Отиса? Или, хочешь, в Аландра? Ты только должна хорошенько его представить, и все.
-- Ты сошел с ума, -- испугалась я. -- Я ж была на его могиле.
-- Ну, не хочешь, не надо. Могу в кого-нибудь другого. Я только хотел тебя порадовать.
Я вздохнула. Взгляды на жизнь преображающихся и обычных людей просто обязаны отличаться, и удивляться тут нечему. Надо принимать то, что есть. Я люблю Венда, он мой муж. Я и сама наполовину его кровей.
-- Лучше я превращусь во что-нибудь новое, -- предложила я. -- Так мне спокойнее.
-- Хорошо. Легче, наверное, в девушку? Подожди-ка!
Он вышел и через некоторое время вернулся с девушкой примерно моих лет, темненькой, чуть носатенькой и скуластенькой, но довольно милой. Девушка села в кресло и улыбнулась:
-- Здравствуйте!
-- Здравствуйте, -- ответила я.
-- Вот тебе образец, -- сообщил мне Венд. -- Посмотри на нее и попытайся стать такой же. А я понаблюдаю.
Я уставилась на девушку, но вскоре опустила взгляд. Мне стало неловко.
-- Не смущайтесь! -- успокоила меня она. -- Хотите, я закрою глаза? И вы сможете спокойно смотреть.
Я смотрела. Тонкая кожа. Красивый овал лица. Неправильные, крупные черты. Что скрывается за всем этим? Я попыталась проникнуть в душу незнакомки, как умела делать раньше, когда-то давно. Проникнуть, чтобы слиться... преобразиться... но передо мной стена... или пустота? или бездна? Что-то тут не то! Я напрягла все силы...
-- Стоп! -- прервал меня Венд. -- Все ясно. Ты делаешь совсем не так.
-- Как это? -- удивилась я. -- Я старалась.
-- Да, но совершенно не так, как надо. Поэтому и не получается. Ты стараешься заглянуть в душу.
-- Да, а как иначе?
-- Но твоя-то цель -- изменить облик. Только облик, понимаешь! Душа тут не при чем. Она с обликом не связана. Она тебе только мешает, отвлекает тебя. Ты тратишь огромные силы впустую. Ты сосредоточься на внешности, исключительно на ней. Тогда все пойдет. Попробуй!
Я снова посмотрела на девушку. Значит, исключительно внешность. Но ведь внешность как раз ничего не значит! Она не несет никакой смысловой нагрузки! Она мертва! Как же я могу на ней сосредоточиться?
Венд подсел ко мне и молча взял меня за руку. От его прикосновения что-то переменилось. Будто тонкий невидимый ручеек потек от него ко мне. Венд, Венд! Я люблю тебя.
-- Вот и все. Спасибо, Нар. Мы к тебе как-нибудь зайдем, -- сказал вдруг Венд.
С кресла вместо девушки поднялся высокий темноволосый мужчина.
-- Заходите, буду рад. Я счастлив был вам помочь, Райтэла. До свидания.
Он поклонился и ушел. Я подбежала к зеркалу. Не я! Не я, а эта девица. С ума сойти!
Венд улыбнулся:
-- Ты у меня способная. Даже талантливая. Удивительно талантливая девочка.
Он привлек меня к себе и стал нежно целовать. Краем глаза я увидела в зеркале, как он целует не меня, а совершенно постороннюю девушку. Я вырвалась и отскочила.
-- Так, и этого нельзя, -- изумился Венд. -- Теперь-то почему?
-- Я не хочу, чтобы ты мне изменял, -- объяснила я.
-- Я, по-моему, и не изменяю. За кого ты меня принимаешь? Я люблю тебя. Тебя, а не твое тело. Ты так завораживающе хороша, Райтэла, что любой, кроме меня, любил бы тебя за красоту.
-- А тебе, конечно, моя красота не нужна. Ты легко можешь смоделировать себе что-нибудь получше.
-- Чтобы "смоделировать", как ты выражаешься, надо вначале придумать, Райтэла. Я никогда еще не встречал девушки красивее тебя и вряд ли встречу. Но я люблю в тебе другое. И это тоже, но и другое. А ты бы предпочла иначе? Ты хотела бы, чтоб главным было тело?
-- Нет. Нет, разумеется. Только... наверное, я дура. Я хочу обратно. В Райтэлу. Можно?
-- Конечно, милая. Все будет так, как ты хочешь.
Я облегченно вздохнула и попыталась стать Райтэлой. Не получается! Да что же это такое! Я снова попалась!
-- Не волнуйся, -- Венд взял меня за руку. -- Попробуй еще.
Его прикосновение помогло. Я преобразилась.
-- Ну и замечательно, -- сказал мне муж. -- Значит, по крайней мере с моей помощью ты это можешь. Гора с плеч!
-- А тебе это так важно? -- заинтересовалась я.
Его брови сдвинулись:
-- Меня очень пугала мысль, что когда-нибудь ты постареешь и умрешь.
-- А как же иначе? -- улыбнулась я.
-- Как мы. Преображаться. Ты можешь, если хочешь, сохранять тот же облик, но при преображении становиться моложе. Сейчас тебе, разумеется, незачем, а потом...
-- Подожди! -- прервала его я. -- Это что, бессмертие?
-- Почти, -- кивнул он. -- Ну, любого из нас, конечно, можно убить. Знаешь, одним ударом. А ранить, например, нет. То есть можно, но раненый сразу преобразится в нераненого. Так же и с любой болезнью. Нам не надо лечиться, мы преображаемся.
Я села в кресло, потрясенная.
-- Бессмертие, -- повторяла я, -- надо же!
Венд поцеловал меня в руку выше локтя:
-- Теперь, надеюсь, можно?
-- Слушай, а сколько тебе лет? -- спросила я, не в силах прийти в себя.
Он отошел, отвернулся, мрачно бросил через плечо:
-- Больше, чем ты предполагаешь. Гораздо больше. Я старше тебя на столько лет, что иной раз мне становится страшно. Наверное, я должен был тебя предупредить. Для тебя это важно?
-- Вовсе нет, -- ответила я, обхватив руками его шею. -- Какая мне разница! Прости меня!
Понемногу я знакомилась с соотечественниками своего мужа. Их основными чертами мне казались спокойствие и, как его следствие... отсутствие любопытства, что ли? Или это называется словом "деликатность"? Не представляю себе, что б такое мне требовалось вытворить, чтобы кто-нибудь из них сделал мне замечание или хотя бы удивился. Они обращали на любого человека ровно столько внимания, сколько он хотел. Точнее, не больше. Ни в коем случае не больше!
Сильно напрягшись, я уже была в состоянии различать преображающихся, невзирая на внешний облик. Облики они меняли довольно часто, утомляясь однообразием. Самым непоседливым был Нар -- тот, кто помог мне впервые преобразиться. Вернее, впервые преобразиться разумно, а не стихийно. Он и дня не мог пробыть в одном теле. С ним мы, пожалуй, общались чаще всего. Но в основном мы общались друг с другом. Нам никто был не нужен. Я открыла для себя новый мир -- не только мир любви, но и мир преображений. То и другое дал мне Венд. Если он не прикасался ко мне, я была не в состоянии преобразиться. Зато с ним я испытала такое, что мне раньше и не снилось. Раньше я и не предполагала, сколько на свете удивительного и чудесного!
Как сейчас помню тот день, когда Венд сказал мне, что преобразиться можно и не в человека.
-- А в птицу можно? -- сразу же спросила я.
Птицы давно вызывали у меня смутную зависть и чувство неполноценности.
-- Можно, -- словно что-то обыденное, ответил Венд. -- Ты в какую хочешь?
-- В чайку. Она умеет парить!
-- Хорошо. Значит, чайка. Давай!
И вот -- представьте себе -- я вдруг отрываюсь от земли! Не в мечтах, а на самом деле. Я лечу, лечу, лечу! Ни с чем не сравнимое ощущение. Тот, кто не летал, этого не поймет. Мы с Вендом штурмуем небеса, мы поднимаемся все выше и выше. Мы уже выше гор, выше облаков. Выше облаков не так интересно, я предпочитаю видеть землю. Как прекрасна земля с высоты птичьего полета! Почему у людей нет крыльев? За что нас так?
Летать мне настолько понравилось, что я потом преображалась в птицу каждый день. Я преображалась иногда и в животных, но в птиц -- постоянно. День без полета терял для меня половину очарования. Венд был очень рад, что я становлюсь все ближе его народу. Едва я предлагала преобразиться, он сразу же мне помогал.
-- Когда я тебе надоем, -- смеялась я, -- ты превратишь меня в чайку, а обратно не вернешь!
-- Зачем в чайку? -- весело возражал он. -- Если ты мне надоешь, я превращу тебя лучше в какого-нибудь паука.
-- Где тебе! В паука ты меня в жизни не заманишь! И не рассчитывай! Еще бабочка -- так-сяк, но паук...
-- Превращаться в насекомых вообще довольно опасно, -- уже серьезно сообщил Венд.
-- Почему?
-- Они мало живут, да и хрупкие существа. Склюет какая-нибудь птица. У нас были подобные случаи.
В который раз я подумала о том, насколько проблемы преображающихся отличаются от наших. Хоть я и сама теперь преображаюсь, но характер мой сформировался гораздо раньше, в других условиях, и перестраивался с трудом. Мы с Вендом очень по-разному воспринимали многие вещи. Наверное, это даже хорошо?
Не все преображения оказывались одинаково приятными. Помню, однажды мне вздумалось стать львом. То есть львицей. Мне захотелось почувствовать себя самым грозным из всех животных. Я еще ни разу не испытывала подобных ощущений, а они должны быть очень интересны!
Венд, как обычно, меня поддержал. И вот мы -- два льва. Я бегу вперед, упиваясь собственной мощью. Каждый прыжок покрывает несколько метров. Я почти лечу, но совсем не так, как когда я птица -- иначе. Когда я птица, я невесома и потому лечу, а сейчас наоборот. Я лечу, потому что мощна. Мое тело налито тяжестью и силой.
Неожиданно в ноздри мне ударяет резкий вкусный запах. Я поворачиваю в его направлении, убыстряю бег. Впереди скачет газель, судорожно перебирая тонкими ножками. Она меня боится. Чего бояться, глупая? Я только догоню ее. Догоню и прыгну. Вот и все.
Прыжок, прыжок, еще прыжок!
Я цепенею от ужаса. Газель мертва. Ее кровь течет на землю, вызывая у меня жгучее вожделение. Венд издает победный рык и трется носом о мою шею. Но я смотрю на него тем условным взглядом, который означает, что я хочу обратно. Я становлюсь Райтэлой и прикасаюсь к мертвой газели. Я убила ее. Из живой сделала мертвой. Я разодрала ее на части.
-- Это же естественно, Райтэла, -- ласково говорит мне Венд. -- Это так же естественно, как для птицы -- летать. Ты ведь преображаешься, чтобы испытать радости чужого тела. У разных тел разные радости, Райтэла.
-- Тело не имеет права подчинять себе душу, -- отвечаю я. -- Так бывает только у очень слабых и очень непорядочных людей. Неужели ты не разлюбил меня, Венд?
Он засмеялся и поднял меня на руки. Нет, он не разлюбил меня! Но эпизод этот оставил неприятный осадок в моей душе, и с тех пор я преображалась в животных не так безоглядно и бездумно, как раньше. Я поняла, что в любом облике обязана держать себя в руках.
-- А как это удается тебе, Венд? -- спросила я.
-- Ты забываешь про мой многолетний опыт. И потом... ты куда более эмоциональна. Это у тебя, наверное, от матери. Ты проникаешь в суть. Если честно, преображаться с тобой и без тебя для меня совершенно разные вещи. С тобой затертые ощущения вновь приобретают остроту. Ты делишься со мной своей молодостью, Райтэла.
-- Ну, хоть чем-то я могу с тобой поделиться, -- улыбнулась я. -- А то все ты да ты.
Так мы и жили. Кем я только не перебывала! А вот превращаться из одного человека в другого по-прежнему не любила, и в глубине души расстраивалась, когда это делал Венд. Глупо, конечно. У него самого абсолютно не было подобного комплекса по поводу внешности. Ему было все равно. У него вообще иногда возникали странные идеи. Например, чтобы я превратилась в него, а он в меня. В основном-то он уже смирился, что я не превращаюсь в других людей, и сам старался не делать подобного в моем присутствии, а вот на этой своей идее очень настаивал.
-- Ты подумай, -- убеждал он меня, -- ты почувствуешь то, что чувствую я, а я -- то, что чувствуешь ты. Мы бы с тобой до конца стали единым целым!
Но мне идея представлялась какой-то необычайно неприятной, и я наотрез отказалась. Не говоря уж о том, что я не имела ни малейшего желания превращаться в мужчину. Я, разумеется, не считала мужчину омерзительней животного, однако ощутить себя животным мне было интересно, а мужчиной -- противно. Не знаю, почему. Видимо, результат моего воспитания. Мой пол мнился мне моим непременным атрибутом.
Мы с Вендом почти не расставались. Мы всюду были вместе, мы преображались одновременно. Он старался во всем мне потакать, и это заставляло меня уступать ему гораздо чаще, чем если бы он был со мною строг. За исключением моего инстинктивного неприятия некоторых преображений, у нас не было разногласий. Я пыталась понять его психологию, а он мою. Ради него я многое прощала его соотечественникам, хотя иной раз сдерживалась с большим трудом. Они были совсем чужие! С одной стороны, чуть ли не боги, а с другой...
Вот, хотя бы, такой эпизод. Мне захотелось немного погулять без Венда -- ведь и с любимым человеком не мешает иногда расстаться. Конечно, я с удовольствием поскакала бы белкой, но Венд опасался оставлять меня в обличье мелких животных без присмотра. Он боялся, что какое-нибудь крупное животное на меня нападет, а вернуть себе прежний облик я не сумею. То есть всякой там пантерой он меня спокойно отпускал. Поможет преобразиться, я погуляю, а потом прихожу домой и преображаюсь обратно. А белочкой нет. Прав был, как всегда. Он вообще очень меня берег.
Но я не о том. Итак, я гуляла в своем собственном обличье. Шла себе по лесу. Деревья шелестят, птицы поют. В долине преображающихся удивительный климат. К тому моменту, например, я прожила в ней уже почти полгода, пора быть глубокой осени, а вместо нее что-то типа прохладного лета. Говорят, дело в горах и в горячих ключах. Не знаю. Я шла и блаженствовала, как вдруг услышала голос Венда.
Я насторожилась. Венд не собирался в лес. Значит, что-то случилось? Я бежала на голос, пока не начала разбирать слова. Это оказались слова любви. Однако обращены они были не ко мне.
Я остановилась, не зная, что делать. Подойти поближе или наоборот? Венд меня обманывает. А чему удивляться? Он привык к разнообразию. Каждый человек его народа может преобразиться в любую женщину, какую только пожелает чья-нибудь душа. А я упорно держусь за надоевший ему облик. К Венду нельзя подходить со стандартными мерками! Он не в силах ради меня изменить свои вкусы, которые складывались десятилетиями или даже столетиями. Меняться должна я, я ведь женщина, и я молода! Такими вот рассуждениями пыталась я утихомирить жгучую тоску. У меня будто внутри что-то оборвалось, исчезло, оставив вместо себя безоглядную пустоту. Между тем незаметно я продвигалась вперед, пока не увидела Венда.
Да, он был не один. Он был со мной. Я стояла у дерева в своей излюбленной позе, чуть склонив набок голову и сложив перед грудью руки. Я, оказывается, не только хороша, но и трогательна. Я всегда считала, что выгляжу самоуверенно, а выглядела наивной и юной. Этакая девчушка. А рядом -- Венд, мужчина, воин. То есть не Венд, простите. На расстоянии я могла спутать, а вблизи нет. Это некто, принявший облик Венда. Вот и все.
Подавленная, я вернулась домой.
-- Что случилось? -- спросил меня заботливый муж.
-- В общем-то, ничего.
-- А в частности? Ты же знаешь, я никому не позволю тебя обижать.
Он довольно строго требовал ответа, и я сказала:
-- Я встретила парочку. Очень красивую. Тебя и меня. Мы обнимались и целовались.
-- Надеюсь, ты не поверила, что это и впрямь были мы? -- улыбнулся он.
-- Вначале я услышала твой голос и испугалась. Ты так нежно с кем-то разговаривал...
-- Глупая ты моя девочка, -- Венд крепко прижал меня к себе. -- Да на кого мне смотреть после тебя?
Я подняла голову:
-- Кто угодно может стать такой, как я... таким, как я... то есть...
-- Ты -- не только это, -- твердо возразил Венд, легко проведя рукой по моему телу. -- Ты там, внутри. И никто не может стать таким, как ты. Ты уж мне поверь! Я знаю. Ты такая одна.
-- Слушай, а это считается нормальным -- преображаться в своих знакомых?
Венд пожал плечами:
-- Это, конечно, несколько вульгарно, но быть вульгарным не запретишь. Ну, как бы ты отнеслась, если б какая-нибудь девушка скопировала твое платье и появилась в нем на балу?
-- Не знаю, -- удивилась я. -- Подозреваю, что я бы не заметила. Да, все это сущие пустяки.
-- Нет, если тебя это задевает, я разберусь.
-- Не надо. Закатывать скандал из-за ерунды -- тоже вульгарно, а быть вульгарной я не хочу. Только объясни... зачем они это делают?
Венд поднял бровь:
-- Да со скуки.
-- Со скуки? Ты смеешься? У вас причин скучать меньше, чем у кого-либо другого! Я, наоборот, удивляюсь, как вы не теряетесь от такой массы возможностей. Я вот сколько здесь живу, и до сих пор не успела перепробовать все, что мне хочется.
-- Не равняй себя с остальными, Райтэла. Тебе вообще когда-нибудь бывало скучно?
Я задумалась:
-- Не знаю. Не помню.
-- Вот именно! Да что там говорить! Я иной раз сам удивляюсь, как мне повезло. С тех пор, как я тебя встретил, я забыл, что такое скука. Забыл просто оттого, что ты со мною рядом.
Я хмыкнула:
-- Не хочешь же ты сказать, что до этого скучал?
-- Когда бог создавал мир, -- начал было Венд, но сразу прервал себя:
-- Впрочем, ты не любишь религиозные истории.
-- Твои -- люблю. Значит, у вас тоже есть бог. Он у вас один?
-- Да.
-- Вы ведь сами почти боги.
-- Когда бог создавал мир, Райтэла, он населил его животными, а потом начал лепить людей. Вылепил первого и сказал: "Ты будешь пахать землю". Второго: "Ты будешь пасти скот". Третьего: "Ты будешь строить дома". И так лепил, лепил, и все совершенствовался в своем мастерстве. И последний человек получился у него такой совершенный, что казался пригоден к любому делу. Хоть пахать, хоть пасти, хоть строить. И сказал ему бог: "А ты можешь сам выбрать себе занятье". И сошел тот человек на землю, и все ему были рады. Вначале он пошел к землепашцу и пахал вместе с ним. Но потом ему надоело вечно возиться в земле. Тогда он отправился к пастуху пасти скот. Но и это ему показалось скучным. Так испробовал он все занятия и ни на чем не остановился. А когда бог глянул следующий раз на землю, он увидел, что человек этот сидит на троне и говорит: "Я не такой, как вы. Я -- лучшее творение бога и потому ничего не должен делать. А вы должны кормить и развлекать меня". И все его кормили и развлекали. И возмутился бог, и проклял того человека, и сказал: "Ты считаешь себя выше любого занятия -- так меняй их вечно и не имей никакого. Пусть единственным твоим занятием будет скука. Да будешь ты скучать вечно и да будешь ты смерти своей ждать, как избавленья". От этого человека пошли преображающиеся люди.
Венд засмеялся:
-- Похоже, я совсем замучил тебя этими бреднями. Извини.
Часто потом, когда мне хотелось обидеться на преображающихся, я вспоминала странную легенду и смиряла злость. Скука -- это, наверное, страшно. Все неизведанное представляется страшным. Но если я, как они, буду жить вечно, то и я, может быть, когда-то заскучаю. Вечность -- такой срок, за который произойдет все, что угодно.
Однажды, думая о чем-то подобном, я спросила у Венда:
-- А вы умеете превращаться в неживое?
-- Нет, -- ответил он, -- и даже в растения не умеем.
-- Интересно. А почему же я могла себя почувствовать... ну, например, вулканом. Помнишь, я рассказывала?
-- Да. Полагаю, в тебе многое от матери. Она, видимо, была необычным человеком. Ты обратила внимание? Мы преображаемся как бы более поверхностно, чем ты. Нам при этом не нужно проникать в сущность избранного существа, достаточно облика.
-- И тем не менее не поверю, что ты этого не умеешь, -- улыбнулась я. -- Иногда мне чудится, что ты просто читаешь мои мысли.
Он нахмурился:
-- Раньше этот дар действительно был в нас довольно силен, но постепенно отмирает за ненадобностью. Если я и способен заглянуть тебе в душу, то лишь... при особых обстоятельствах.
-- Ну и хорошо! Боюсь, душа моя резко уступает в красоте моему телу. Нечего всяким там на нее глазеть!
Я говорила весело, шутливо, потому что поняла, что расстроила Венда своим вопросом. А я не хотела его расстраивать. Он этого не заслужил.
К весне жизнь моя настолько уже устоялась, что я начала ощущать... нет, не скуку, разумеется, а что-то типа... собственной ненужности, невостребованности, что ли? Моим единственным делом было любить Венда. Моей единственной обязанностью было готовить ему еду -- и то обязанностью добровольной, потому что остальные преображающиеся прекрасно обходились стряпней женщин из деревни, расположенной на склоне долины. Почти год провела я в полной праздности, и праздность эта стала вызывать у меня тоску или, скорее, стыд. Легкий такой налет стыда проник в мою душу. Я убеждала себя, что, будучи Тианеттой, тоже не слишком-то утруждалась, однако не испытывала в те дни угрызений совести. С чего бы мне испытывать их сейчас? И тем не менее они меня терзали. Нет, терзали -- слишком сильно сказано. Они украдкой омрачали мое счастье. Возможно, любое счастье нуждается в том, чтобы его что-то омрачало? Иначе оно забывает, что оно -- счастье?
Постепенно я решила, что просто-напросто хочу ребенка. Лучше девочку. Я буду ее воспитывать и учить. Она вырастет очень славная. Спокойная и умная, как Венд. И все ее будут любить. Правда, я вспомнила одно печальное обстоятельство. Венд говорил, что во время беременности нельзя преображаться. В общем-то, это совершенно естественно. Когда ты возвращаешься к прежнему облику, ты становишься вовсе не той, какой была в момент предыдущего преображения. Ты как бы заново создаешь свое тело. Если, например, до преображения у тебя болела голова, то после она совершенно проходит. Ты чувствуешь себя свежей и здоровой, словно только что родилась. Значит, мне надо постараться на время отказаться от преображений.
На второй день моего странного воздержанья Венд озабоченно спросил:
-- Да что с тобой, Райтэла? Ты не летала вчера, не хочешь сегодня.
Если бы не хотела! Да я места себе не находила от беспокойства! Мне так хотелось полетать, я так привыкла к этим полетам, что без них была потерянной и неудовлетворенной.
Я покраснела:
-- Я не буду преображаться. Ну, временно...
Венд засмеялся и привлек меня к себе:
-- Глупая ты моя девочка! У нас еще бездна времени -- целая вечность. Мы все с тобой успеем. Ты ведь еще не натешилась вволю, правда? Скоро полеты уже не будут доставлять тебе столько удовольствия, и тебе легче будет обойтись без них. А пока мы еще полетаем!
Я плюнула на все и полетела. В конце концов, несколько лишних дней или месяцев ничего не решат. Я снова стала преображаться. Однако мысль о ребенке не покидала меня. Поэтому, когда я вдруг встретила в долине хорошенькую девочку лет пяти, сердце мое дрогнуло.
До того я целый год не видела детей. Венд говорил, у преображающихся вообще редко бывают дети. В общем, естественно, конечно. Они живут вечно, и если б еще регулярно рожали детей, то заполонили бы весь мир. Вот. Но совсем без детей как-то скучно. А тут вдруг -- девочка. С бантиком. Обычная девочка, не преображающаяся -- я уже научилась понимать подобные вещи. Значит, она из деревни. В деревню я не ходила. Не потому, что брезговала теперь общаться с обычными людьми -- нет, разумеется. Просто Венд сказал однажды: "Мне очень не хотелось бы, чтобы ты туда ходила. Но поступай, как знаешь". Венд слишком многое для меня сделал, чтобы я отказала ему в такой малости. Я гуляла где угодно, только не у деревни. А тут -- девочка.
-- Ты откуда?
-- От мамы, -- серьезно ответила она.
-- А где мама?
-- Не знаю, -- девочка вздохнула. -- Я от нее спряталась.
-- Зачем?
-- Чтобы смешно было. Я спряталась, а потом забыла.
-- Что забыла?
-- Что я спряталась. Там птички.
-- И что теперь?
-- Теперь мамы нет. Я шла-шла, а ее все нет. Она потерялась.
-- Это ты потерялась! -- улыбнулась я. -- Ты из деревни?
-- Да.
-- Пойдем, я отведу тебя к маме.
Ну, не могла же я бросить ребенка? Я отвела ее в деревню. Меня там встретили почтительно и несколько испуганно. Деревня оказалась большой, красивой, богатой. Преображающиеся явно не скупились, оплачивая услуги своих кормильцев.
Мать девочки робко пригласила меня к столу. Я согласилась. Семь бед, один ответ! У нее было пятеро детей, и, кроме них, в доме жили муж, родители мужа, ее собственные родители и ее незамужняя младшая сестра. Хорошая, настоящая семья. Мне стало радостно. Я так устала от преображающихся, которые вечно бродят поодиночке, изредка соединяясь в пары. А тут -- все, как положено людям. Я играла с детьми, расспрашивала о разных житейских мелочах. Постепенно мои хозяева вышли из того скованного состояния, в котором пребывали вначале, и заговорили со мной довольно открыто.
-- Вы -- первая из богов, кому это интересно, -- призналась мне Тира, мать найденной мною Сидни.
-- А я не из богов, -- засмеялась я.
-- Ну, как это? Вы ведь из преображающихся. Это сразу видно.
-- Наполовину. А мама у меня была обычная.
-- Такие дети не умеют преображаться, -- покраснев, сообщила Тира. -- Они рождаются обычными.
-- А я немножко умею.
Я усадила Сидни к себе на колени и начала петь ей считалочку, которой меня в детстве учила мама. Девочка с восторгом повторяла слова, а ее старший братик старательно делал вид, что совершенно не завидует, но, когда я предложила вступить в игру и ему, бросился к нам с такой стремительностью, что споткнулся и упал.
-- Как у вас все получается! -- восхитилась Тира. -- Они у меня, к сожалению, такие неучи.
-- По-моему, очень способные дети, -- возразила я.
Она расплылась в улыбке:
-- Конечно, да вот учить их некому. Мне все как-то недосуг, мужу тоже. А у родителей возраст. И память не та, и силы.
-- А разве у вас здесь нет школы?
-- Был учитель, да помер. Старенький был уже. А молодого нет. Как-то так получилось... Мы хотели из-за гор вызвать, да не всякий поедет. Ну, у нас ведь все не так, как у них, вы ведь понимаете. К нам уж если переселяться, то навсегда. Боги не любят, чтобы о них болтали за пределами долины.
Я удивилась:
-- Так вы что, не имеете права отсюда уехать?
Тира удивилась не меньше меня:
-- А какой дурак отсюда уедет? В смысле, насовсем. У нас некоторые там бывали. Ничего хорошего, нищета одна. И потом, если твой род издавна избран богами, смешно отказываться от этого преимущества. Жить рядом с богами -- большая честь. А те люди такие глупые, -- она вдруг захихикала, -- я ведь видела их! Такие смешные! Ничего не понимают!
Я не нашлась, что ответить, и спросила:
-- А если б я стала заниматься с вашими детьми? И не только с вашими.
Тира вскочила:
-- Мы недостойны... это...
-- Я ведь наполовину такая, как вы, -- прервала ее я. -- Я пока ничего не могу обещать, но постараюсь, чтобы получилось. У вас такие способные дети -- жаль будет, если они останутся без всякого образования.
Домой я шла, напевая. Давно уже у меня на душе не было так спокойно и вольготно. Венд сразу заметил мое изменившееся состояние, обрадовался, но и насторожился.
-- Я хочу обратиться к тебе с просьбой, -- не откладывая, начала я.
-- С какой?
-- Понимаешь... я сегодня случайно оказалась в деревне. Я нашла девочку, она потерялась, и я отвела ее. Вот. А у них нет учителя для детей. Можно, я буду ходить туда и учить их? Ведь ничего такого в этом нет?
Венд нахмурился, отвернулся, пожал плечами. Мне стало стыдно, что я его расстроила, но я не понимала причин этого расстройства. Ревность? Да смешно!
-- Тебе это почему-то не нравится? -- спросила я.
Он посмотрел на меня не без раздражения:
-- Объяснила б ты мне, неразумному: зачем тебе это надо?
-- Не знаю. Хочется.
-- Ну, разве что.
-- Должна же я что-нибудь делать.
-- Почему? -- возмутился он. -- Почему моя жена должна что-нибудь делать? Она что, рабыня, крестьянка? Она -- богиня и жена бога. Тебе мало меня, моей любви? Я навожу на тебя скуку? Пожалуйста -- я дал тебе возможность преображаться. Развлекайся, отдыхай! Чего тебе не хватает?
В его глазах было столько тоски, что я сказала:
-- Хорошо. Я не буду туда больше ходить. Извини.
Однако наутро Венд продолжил разговор сам. Довольно смущенно он сообщил:
-- Я, наверное, вчера погорячился. Мне просто стало обидно, что ты хочешь от меня уйти.
-- Да не уйти, Венд, не уйти!
-- Потом, это словно отдаляет тебя от нас и приближает к ним. Но, если это доставит тебе радость, с моей стороны было бы глупо возражать. Ты пришла вчера такая счастливая, а потом сразу угасла. Если ты будешь такой счастливой каждый вечер, это до некоторой степени вознаградит меня за твое отсутствие.
-- Короткое отсутствие, -- добавила я. -- Зато я перестану гулять одна, и выйдет так на так. Ладно?
И в тот же день я приступила к занятиям.
Жизнь моя снова оказалась заполненной, приобрела смысл. Я была очень довольна. Я делала что-то нужное, встречалась с людьми. Я как будто возместила наконец утраченную половину своей души. Ну, как бы сказать? Во мне две половинки -- отцовская и материнская. Я долго жила только материнской, и другая половинка оставалась невостребованной и страдала. А последний год я жила одной отцовской, и страдала материнская. Теперь же они соединились. Неужели ко мне наконец пришло полное счастье?
Несмотря на немалый свой жизненный опыт, я все еще верила, что такое возможно.
В деревне ко мне постепенно привыкли. Меня называли "наша богиня". Остальные преображающиеся были просто боги, а я -- "наша богиня". У меня, видимо, хорошие педагогические способности, особенно по отношению к совсем маленьким. Я всегда могу придумать способ объяснить им так, что им станет интересно и понятно. Общалась я и со взрослыми жителями деревни. Они мне были благодарны.
Один совсем древний старик заявил мне однажды:
-- Такой, как вы, здесь не было никогда. Боги не любят детей.
-- Да нет же! Они рожают их редко, вот и все.
Он упрямо повторил:
-- Боги не любят детей. Это для них естественно. Они ведь иные. Для них нет старости и смерти, поэтому нет и детства. Взрослый должен спасать ребенка ценою своей жизни, потому что ребенку дольше предстоит прожить. В случае смерти ребенок больше потеряет.
-- Это спорный вопрос, -- пожала плечами я, но старик продолжал:
-- У каждого бога впереди одно -- вечность. Они все равны. Зато наша жизнь перед ними лишена смысла. Я расскажу вам предание. Это не сказка, это быль, только это случилось давным-давно, и у людей сменилось с тех пор много поколений.
Я чувствовала смутную тревогу, но слушала, не прерывая.
-- Мать с ребенком вышли на опушку леса. Случайно они встретили там богов. И случайно тогда же на опушку вдруг выскочил лев.
"Не много ли случайностей?" -- подумала я с иронией.
-- Лев бросился к ребенку. Но мать не боялась. Она знала, что каждый из богов способен превратиться в еще более грозного льва и спасти ее дочку. Она оглянулась и увидела, что на поляне действительно нет больше людей. Зато в небе парят красивые птицы.
Он надолго замолчал.
-- И что? -- спросила, не выдержав, я.
-- Мать прикрыла дочку собой. Но лев растерзал обеих.
-- И зачем вы мне рассказали эту дурацкую легенду?
-- Потому что вы -- наша.
-- Знаете что! -- разозлилась я. -- Да будет вам известно, что муж мой постоянно спасал меня, рискуя жизнью. Он тогда не знал, что я умею преображаться, и не знал, что я выйду за него замуж. Он ничего обо мне не знал! Любой обычный мужчина на его месте даже пальцем бы ради меня тогда не пошевелил, а он спасал! И если вы думаете, что я буду слушать всякие мерзкие сказки...
-- Извините, госпожа, -- старик поклонился. -- Я стар, и разум мой слабеет.
Вот такой был у меня однажды странный разговор. А вообще все было прекрасно. Просто замечательно! Правда, занявшись деревней, я фактически перестала общаться с преображающимися, но Венд вроде бы не был этим недоволен. Скорее наоборот. Он явно не хотел меня ни с кем делить. Так я полагала, по крайней мере.
Пролетело лето, и снова мягкая, тихая осень спустилась в благословенный край. Вот уже больше года я живу в спокойствии и довольстве. Я нашла свою обетованную землю. Не зря я с детства так к ней стремилась! На свете нет другого места, где б стоило провести вечность.
Но страницы нашей судьбы листаются не нами. А может, наоборот? Все дело в том, что страницы собственной судьбы листала я сама?
Я возвращалась из деревни. В тот день я немножко устала, потому что после занятий дети попросили сказку и долго меня потом не отпускали. Однако я не против иногда уставать. Я была довольна.
Непонятную картину застала я на свежескошенном лугу. Почти все преображающиеся сидели прямо на траве и с несвойственным им интересом наблюдали за тем, что происходило в центре луга. А происходило там нечто безумное.
Там находились двое -- красивая девушка, не из нашей деревни, но обычная, и преображающийся, скорее всего, мне незнакомый, хотя точно определить это я не могла. Впрочем, это и неважно. Важно другое -- они вели себя так, будто были там не одни. Нет, не в том смысле, что они обращали внимание на зрителей, совсем наоборот. Их-то они как раз полностью игнорировали. Зато они словно видели рядом с собой тех, кого не видела я, они разговаривали с ними, прикасались к ним. Более того, они словно видели предметы, которых там вовсе не было. Иной раз это выглядело удивительно смешно, и преображающиеся смеялись. Не засмеяться, конечно, было трудно: вот девушка открывает несуществующий шкаф, достает оттуда несуществующее платье, любуется им. Потом она с ужасом начинает от кого-то отбиваться, хотя рядом никого нет, потом произносит в пустоту трогательную речь, толкуя что-то о своей невинности, потом вступает с невидимым собеседником в диалог.
За свою жизнь я нередко бывала в театре. Если девушка -- актриса, то гениальная. Обычно актеры подбирают себе очень достоверный реквизит, но не могут достичь правдоподобия чувств. Тут все было наоборот. Реквизит отсутствовал, отсутствовали даже партнеры, за исключением преображающегося, однако и он иногда почему-то не принимался актрисой в расчет. Зато искренность была такая, что у меня мурашки бежали по коже. То не удерживаю смеха, а то -- мурашки. Смех от несоответствия поведения и обстановки, а мурашки от какой-то щемящей жалости, тисками сжавшей сердце.
-- Что это? -- тихо спрашиваю я у сидящего рядом со мной.
-- Наш театр, -- отвечает он, не поворачивая головы.
-- А почему нет партнеров? И декораций?
-- Их не нужно. Маттус очень умело пользуется иллюзиями. Присмотритесь.
Я не осмелилась больше мешать своему соседу, хоть ничего и не поняла. Совет присмотреться меня удивил, но я ему последовала. Я присмотрелась, напрягая все душевные силы. И вдруг я увидела! Да, я увидела то, чего не видела раньше.
Роскошно убранная комната. Девушка сидит на кровати и плачет. Рядом с ней -- омерзительный старик.
-- Теперь ты осознала, что иного выхода у тебя нет, милая?
Распахивается окно. На подоконнике -- преображающийся. Он прекрасен.
-- Выход есть! -- презрительно бросает он. -- Оставьте ее в покое, или вам придется иметь дело со мной!
-- Ха-ха-ха! -- зловеще смеется старик. -- Я ждал тебя! Не одного такого я убил на своем веку!
Он выхватывает кривую черную саблю.
"Что-то романтическое, -- подумала я. -- И довольно примитивное".
Завязался бой. Я никогда не любила смотреть на драки, не смотрела и сейчас. Я смотрела на девушку. Неужели она играет? Неужели можно так играть? Если я когда-нибудь видела горе и страх, если я умею отличать правду от фальши, то я не ошибаюсь. Девушка искренна! Она верит в реальность того, что происходит!
-- А она нас не видит? -- стараясь, чтобы мой голос не дрожал, небрежно интересуюсь я.
-- Только иллюзию. Знать о нас ей ни к чему.
-- Но зачем это вам? -- вырывается у меня невольно.
-- Это развлекает, -- отвечает мой собеседник.
Меня охватывает безумие. Я выбегаю вперед, трясу девушку за плечо, кричу ей: "Это неправда! Этого нет! Очнитесь же, очнитесь!" Но она меня не замечает. Для нее меня не существует. Иллюзия заменяет ей действительность. Я не могу к ней пробиться, не могу! Что же делать? Я несусь куда-то, все быстрее, быстрее. Куда, зачем? Домой. Я, оказывается, возвращаюсь домой, к Венду. Ноги сами ведут меня туда.
Я останавливаюсь, стараюсь взять себя в руки. Я медленным шагом подхожу к дому. Я спокойна. Я так спокойна, как никто в нашем мире. Я молча сажусь в кресло и смотрю на Венда. В его глазах -- настороженность.
-- Что с тобой, Райтэла?
-- Ничего. Просто я увидела ваш театр.
Он бледнеет, быстро говорит:
-- Это шутка, и все это понимают. Может, несколько вульгарная...
Он замолкает под моим взглядом, а я безучастно киваю:
-- Так значит, ничего этого не было? Действительно смешно.
-- Чего не было? -- с ужасом спрашивает он. -- Что ты несешь, Райтэла?
-- Не было ничего, -- почти равнодушно повторяю я и встаю.
Он бросается ко мне, но я его отстраняю.
-- Говори прямо, говори! -- исступленно кричит он.
Я пожимаю плечами:
-- Ты ведь и так все понимаешь, но я могу и сказать. С первой нашей встречи ты обманывал меня. Ты создавал иллюзии. Не было ничего -- ни бога Мрака, ни боя. Ни Ленни с прекрасным характером. Ничего.
-- Были мы с тобой, -- возражает он.
-- Нет, -- вскипаю я, -- была я одна! Я воспринимала эти сказки всерьез, да! Но ты-то нет! Да, тебе легко было меня спасать! Ты ведь ничем не рисковал, правда? Только такая неисправимая дура, как я, могла поверить в весь этот спектакль! Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. А, чего уж теперь говорить...
Я махнула рукой, снова села. Меня не держали ноги. Я безумно устала.
-- Я люблю тебя, -- одними губами шепчет Венд. -- Прости.
Я отрицательно качаю головой:
-- Я наблюдала сегодня эту любовь. И не только я. Я рада, что не докричалась до бедной девочки. Если бы она увидела правду... эти смеющиеся, похабные рожи...
-- Надеюсь, ты не думаешь, -- медленно произносит Венд, -- что ты была в ее положении?
-- Я не думаю, я знаю. Я ведь чувствовала, что что-то не так, только отгоняла от себя это чувство. А теперь все встало на свои места. Все объяснилось.
-- Подожди, Райтэла, послушай! Того, что было между нами, не знает никто, понимаешь? То, что ты видела сегодня, -- это совсем другое. Эта девушка никогда не познакомится ни с кем из нас по-настоящему, никогда не услышит ни о каких преображающихся, понимаешь? Через какое-то время ее муж погибнет, она останется вдовой. Маттус привел ее сюда только для того, чтобы развлечь остальных. А с тобой все по-другому! Да и ее не стоит жалеть! Она не испытает здесь ничего, кроме счастья. Она сейчас счастлива, уверяю тебя!
-- То есть вы обманом заманиваете сюда девушек, -- прерываю его я, -- издеваетесь над ними, а когда это вам наскучит, бросаете? Удивительно благородно!
-- Ты четко формулируешь, -- криво усмехается Венд.
-- Знаю, мне говорили. Это недостаток?
-- Это не недостаток. Это свойство характера. Послушай меня, Райтэла. У нас с тобой все было иначе. Никаких зрителей, только ты и я. И когда я привел тебя сюда, в долину, я убрал иллюзию. Я же рассказал тебе правду о себе! Неужели я разрешил бы кому-нибудь тебя обидеть или над тобой смеяться? Ты -- моя жена по-настоящему, Райтэла.
-- А как здорово ты все придумал... удивительно...
Я замолкаю, глядя в одну точку. Надо бы встать и уйти, но почему-то нет на это сил.
-- Это не я придумал, милая. Это ты. Разве я сделал что-то плохое? Я просто исполнил твою мечту.
-- Дочь мечты... -- вспоминаю я. -- Смешно.
-- Да, Райтэла. Иногда я могу почувствовать, чего хочет человек. Редко, но могу. Это стоит усилий, но для тебя мне было не жалко. Я создавал такую иллюзию, Райтэла! Такой никто никогда не создавал. Я делал это для тебя, Райтэла. Я постарался дать тебе все, что ты хочешь.
-- Зачем? -- с тоской спрашиваю я. -- Зачем ты это сделал, Венд?
-- Чтобы ты меня полюбила.
-- Я полюбила тебя сразу, как только увидела. А ты только делал вид, что меня любишь. Смешно! Мне ведь ничего этого было не нужно. Я любила тебя и так.
-- Я же не знал этого, родная. Я хотел, как лучше. Я... разве я сделал тебе плохо?
-- Ты сделал мне хорошо. Слишком хорошо. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
-- А зачем тебе правда? -- Венд встал на колени, прижался к моим ногам. -- Главное ведь, чтобы тебе было хорошо. Ты получила все, о чем мечтала.
Слезы навернулись мне на глаза:
-- Чего уж теперь говорить, Венд! Ничего уже не поделаешь. Ты же понимаешь, правда? Я не могу теперь с тобой оставаться.
-- Почему, объясни мне, почему?
Он целует меня, у меня нет сил вырываться, я только слабо прикрываюсь руками.
-- Не трогай меня, пожалуйста! Мне и так плохо. Если мне сейчас придется с тобой драться, я потеряю сознание, -- устало объясняю я.
Венд отступает.
-- Хорошо. Но я не понимаю. Не понимаю, не понимаю!
-- Не верю, -- возражаю я. -- Если б ты не понимал, ты б рассказал мне все давно. А ты скрывал. Значит, ты понимал, правда?
-- Я просто слишком хорошо тебя знаю. Ты фанатична. Я боялся с тобою связываться, -- жестко говорит Венд.
-- Вот и славно. Скоро ты от меня избавишься. Найдешь себе нормальную.
-- Я люблю тебя, -- упрямо повторяет он.
-- Нет. Это иллюзия. Ничего этого не было. Я, конечно, должна уйти прямо сейчас, но, боюсь, не смогу. Я сейчас не в себе. Я переночую сегодня здесь, ладно?
-- И куда же ты собралась, позволь поинтересоваться? -- сухо спрашивает он.
-- К маме, Венд. Я действительно получила все, что хотела. Я нашла землю своего отца. Пора возвращаться к маме.
-- Ты безумна! -- он вцепляется в мое плечо. Я вижу его исказившиеся черты. -- Ты никогда не казалась мне истеричкой, способной на самоубийство!
Я смеюсь:
-- Успокойся! Ты не так меня понял. К маме -- это не в огонь. Это домой. Там ее могила.
А теперь я уже плачу.
-- Не плачь, любимая!
-- Я ничего. Я сейчас успокоюсь. Просто я подумала... неблагодарная я, Венд, правда? Там ее могила совсем заброшена без меня. Никто туда не ходит. Трава растет, наверное. А я раз -- и упорхнула. Счастье искала. Вот и получила! Что заслужила -- то и получила.
-- Ты не заслужила обмана, Райтэла. Ты всегда пыталась говорить правду. Ты б... закричала на меня, ударила, что ли? Тебе будет легче.
-- А зачем мне легче? Я не обвиняю тебя, Венд. Наверное, если б я не захотела быть обманутой, ты б меня не обманул. Но иллюзии кончились, Венд. Зачем ты привез меня сюда? Мы б жили с тобой сейчас где-нибудь, и я б ничего не знала. Мы жили бы долго-долго.
-- Ты бы все равно попыталась от меня уйти, -- тихо говорит Венд. Его лоб пересекает глубокая поперечная складка. Он словно постарел за один час. Но ничего! Он всегда может преобразиться.
-- Ты считаешь, я бы все равно попыталась уйти?
-- Да. У тебя такой характер. Вся твоя жизнь состоит из уходов. Вначале ты ушла от Дарлану, потому что он тебя любил. Потом -- от Аландра, потому что он тебя НЕ любил. Потом от Мендара. А уйти от меня я тебе не позволю.
-- Интересно, как? -- усмехаюсь я. -- Закуешь в кандалы?
-- Нет, что ты. Такие методы не для тебя. Но я надеюсь доказать тебе, что у тебя нет причины уходить.
Я встаю и бреду к своей комнате, с трудом передвигая ноги. Зачем длить безумный, ненужный разговор?
-- Бедная девочка! Тебе плохо? Тебе надо полетать. Сразу станет легче.
Мысль о полете заставила меня поднять голову. Полетать... Да, мне сразу станет легче. Всего один раз, последний!
И тут я вижу глаза Венда. В них ожидание и торжество. Поэтому я отвечаю:
-- Я не буду больше преображаться, Венд. Никогда.
-- И зачахнешь от тоски! -- выкрикивает он. -- Ты жить не можешь без этих полетов!
-- А ты сделал все, чтобы я не могла без них жить! -- в гневе восклицаю я. -- Ты специально добивался этого!
-- Да, да, да! А чего здесь плохого? Я же не убивать тебя приучал! Тебе было только приятно!
Я киваю:
-- В общем, да. Прости. Но преображаться я не стану.
-- Я не хочу, чтобы ты постарела и умерла, Райтэла, -- мягко говорит Венд.
-- Ничего, -- возражаю я. -- Чем я лучше других? Прости меня, Венд.
-- Подожди! Не решай так, сразу! Поживи еще тут... месяц, хотя бы месяц!
Я знаю, что он искренен. Однако месяц -- долгий срок.
-- Я не выдержу здесь месяца, Венд.
-- Но две недели? Хоть две недели! Неужели ты не можешь сделать этого для меня?
-- Могу. Но что изменится за две недели?
-- Ты остынешь.
-- Наверное. Но это ничего не изменит. Честное слово!
Мы оба были правы. Да, я остыла, но это ничего не изменило. Я твердо решила уйти. Я не в силах была остаться. Я понимала Венда, я не думала о нем плохо, но я не в силах была остаться. Есть вещи невозможные. Я умею терпеть, но есть на свете вещи, которые не вынести даже мне.
Много слов выслушала я за эти две недели, но слова проходили мимо меня. Гораздо сильнее терзало меня неподдельное горе в глазах Венда. Он считал, что я должна простить. Он надеялся на прощение. И я простила. Я просто не могла остаться. Наверное, я слишком любила его для этого. Я слишком многое потеряла. Все оказалось иллюзией. Будущее, выросшее из иллюзии, тоже не могло быть правдой. А я хотела жить по-настоящему. Пусть плохо, но по-настоящему. И любить настоящего, а не придуманного мною. Но я уже любила выдуманного. Довольно жестокая шутка! Нельзя балансировать между двумя мирами. Надо выбирать. И я выбрала реальность. Я б с радостью выбрала мечту, но это было выше моих сил. Я не могла. Простите меня!
-- Ты... ты осознала, что теряешь? -- напряженно спросил меня Венд через две недели.
-- Да.
-- Бессмертие. Преображения. Полеты.
-- Зато у меня останешься ты. Тот, кого я люблю.
-- Зато у меня тебя не будет.
-- Ничего. У тебя будут бессмертие, преображения, полеты.
-- Я не отпущу тебя, Райтэла. От нас так просто не выберешься! Мы никого не отпускаем из нашей долины.
-- Венд, -- мягко возразила я, -- ты же меня знаешь. Я не останусь.
-- Прости меня, -- он потер рукою лоб, -- это я так, от безысходности. Не обращай внимания. Я провожу тебя. Мы действительно стараемся никого не выпускать, но со мной ты пройдешь.
-- Спасибо.
-- Я провожу тебя до дома.
-- Не надо. Только через горы.
-- Послушай, Райтэла! Ну, как ты пойдешь одна? С твоею красотою... если кто-нибудь... мужчина...
-- Слушай, а хочешь превратить меня в Аду? -- предложила я. -- Тебе от этого будет легче?
Венд почти застонал:
-- Ты безумная, Райтэла!
Я пожала плечами:
-- Я думала, так тебе будет легче со мной расстаться. Не так обидно. Пойдем?
И мы пошли. Мы перевалили через горы и вышли в незнакомые мне места.
-- Я доведу тебя до города, Райтэла, и договорюсь с капитаном какого-нибудь корабля, идущего к тебе. Я боюсь отпускать тебя в город одну. Всякое может случиться.
Я не стала возражать. Он прав, как всегда. Мне вовсе не хочется попасть в историю. Я хочу домой. К маме! Как я смогла оттуда уехать? Уехать из страны моей мамы. Из мест, где ее могила. Я буду приходить на могилу каждый день. Я буду сажать там цветы. Мама, помоги мне! Прости меня, мама!
Корабль отправлялся вечером.
-- Вот и все, -- сказала я. -- До свидания. Спасибо!
-- Я подожду отплытия.
-- Нет, не надо. Не надо, пожалуйста!
Венд смотрел на меня такими глазами, что мне захотелось его поцеловать. Но я побоялась. Он мог понять это как решение остаться. А мое решение не изменилось. Так зачем тешить человека иллюзиями? Это слишком жестоко. Он этого не заслужил.
Мы расстались. Я брела по улицам шумного города, одинокая и свободная. И несчастная. В свободе нет счастья. Счастье в несвободе. Но в добровольной несвободе. Вот так!
Странное здание предстало вдруг перед моими глазами. Оно было сложено из серого камня -- приземистое, мощное, огромное. Не уходящее ввысь, а словно впивающееся в землю. Оно подавляло и смущало. Оно было сплошь покрыто резьбой, изображающей вереницы широколицых, крутобедрых женщин со множеством грудей. Женщины держали в руках то плоды, то животных, то детей, а иногда и целые города. Я поняла, что вижу храм. Лик богини не показался мне приятным, однако от него исходила ощутимая сила. Я зашла вовнутрь.
-- Кому посвящен этот храм? -- спросила я у суровой дородной жрицы.
-- Это храм матери-земли. Мать-земля -- единственное божество, которому стоит поклоняться. Она может исполнить любое желание любого человека.
-- Любое? -- повторила я. Мне хотелось возразить, но я постеснялась.
-- Надо только предложить достойную цену, -- мрачно добавила жрица, видимо, догадавшись о моих сомнениях. -- Если ты действительно чего-то хочешь, ты получишь это. Надо только предложить достойную цену. Посмотри на них!
Она указала на людей, окруживших изваяния богини. Люди молились. Интересно, что у них за желания? У меня тоже было желание. И у меня были деньги. Мне дал их Венд, и я взяла их без споров. Почему-то я сочла это правильным. Что ж, если я истрачу их впустую, я не стану слишком уж переживать.
-- А сколько нужно денег?
Жрица рассмеялась:
-- Мне -- одну монету. А богине золота не надо. В ее недрах его столько, сколько тебе и не снилось.
-- А что ей надо?
-- То, что дашь. Но она исполнит желание, только если ты дашь ей хорошую цену.
Я не поняла:
-- Что можно дать, кроме денег?
-- Все, чем обладаешь. Не обязательно то, что можно пощупать. Все, что тебе достаточно дорого, милая. Только не надо скупиться! Посмотри на них! Едва ли хоть один из десяти предлагает ей сейчас хорошую цену. Они думают ее обмануть. Глупцы!
Жрица презрительно выпятила нижнюю губу, скривилась. Я подошла к статуе и встала на колени. Сложная штука -- жизнь. Что я могу предложить богине? У меня не осталось ничего. Я все потеряла. Все приобрела и все потеряла. Чужестранец Ларт говорил когда-то, что покидать родину стоит лишь тогда, когда нечего больше терять. В какой-то миг, глупая девочка, я решила, что достигла этого состояния, и сбежала. А моя страшная потеря была всего лишь потерей косы. Смешно, правда? Коса. Зато теперь мне действительно нечего предложить богине. Нет, есть, пожалуй. Есть то, что я пронесла через всю жизнь и сохранила. То, что дает мне силы. То, что я ценю выше всего на свете. То единственное, чем я действительно дорожу. То, что возвышает меня над другими. Но способна ли я с этим расстаться?
Я закрыла глаза и произнесла про себя: "Я хочу, чтобы у нас с Вендом был ребенок. За это я отдам все. Даже дар". Я не ощутила никакого ответа богини. Ледяное безмолвие. Впрочем, кто знает, что я должна была ощутить?
Я пошла к выходу. В висках стучало.
-- Вот монета, -- сказала я жрице. -- Спасибо!
Она глянула на меня черными горящими глазами и сурово ответила:
-- Твой дар принят. Иди и помни!
Меня поразило то, что на сей раз она употребила не слово "цена", а слово "дар". Совпадение? Я вышла во двор и с удивлением заметила тихий зеркальный пруд овальной формы. Я как-то просмотрела его, когда входила в храм. Пруд был очень красив и совсем не мрачен. Скорее... равнодушен, что ли? Он дышал спокойствием и равнодушием. Мне захотелось прикоснуться к воде. Ее спокойствие манило меня.
Встав на колени, я склонилась вниз -- и сердце мое дрогнуло. Зеркальная гладь отражала нежное, почти болезненное лицо. Тонкие черты. Огромные серо-карие глаза, осененные легкими тенями. Каштановые волосы завитками спускаются к плечам. Милое, незабвенное лицо. Лицо моей мамы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
