Обложка Презумпция несчастья

Презумпция несчастья

Jon Foler

0% прочитано
Стандартный
Jon Foler

Презумпция несчастья

ПРЕЗУМПЦИЯ НЕСЧАСТЬЯ

by Jon Foler

- Некоторые люди слишком рано начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень все к сердцу принимают, и устают быстро, и слезы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я-то знаю, я и сам такой.

«Вино из одуванчиков». Рэй Брэдбери

Глава I

С какого возраста вы себя помните? Пораскинув мозгами, могу сказать, что понятия не имею. Я из тех людей, что напоминают себе сто раз о чем-нибудь, например, не забыть съесть давно лежащий в холодильнике банан, а потом вспоминают о нем, когда банан уже начинает усердно лезть вверх по эволюционной лестнице в поисках того козла, что закинул его в темный угол этой бездушной морозильной машины. В один момент ты начинаешь думать, что никогда и не был маленьким. Туманные эпизодические вспышки в сознании кажутся скорее сном, о котором тебе рассказали друзья. Разве вся эта беспросветная чушь могла происходить со мной, а не с кем-то другим? Разве я мог делать эти глупости, о которых вспомнить стыдно? Поэтому свое детство я помню слабо или попросту не хочу его помнить. Спасибо мозгу, за такую возможность. Вот я маленький пою на детском празднике, вот меня ругают за тройку, а вот я стою на выпускном в школе. Или это не я? Это должен быть я, ведь в школу-то я ходил. Воспоминания и эпилептические судороги сознания перемежались меж собой, становясь былой реальностью, прошлым, которого у меня, возможно, никогда не было. Родителей, к слову, я тоже помню плохо. Нет, они не стали жертвами холокоста или религиозных обрядов. Они живут себе спокойно там, где и жили с того времени, когда на свет появилось то, что изменило их жизнь. Виню ли я себя в этом? На это можно ответить в модной манере вопросом: А должен? Я встречал таких людей, которые винят себя за проблемы своих родителей. Они винят себя за то, что посмели появиться на свет и испортить жизнь двум молодым людям. Такие люди называют себя чувственными и в то же время делают больно своему партнеру по отношениям. Им бы фарисеями быть на цирковом представлении в воображаемом королевстве боли и страданий. Я не был близок со своими родителями, а если точнее, то моя близость с ними определялась теми же параметрами, что и их духовная близость друг с другом.

Эти отношения непроизвольно спроицировались и на остальных двуногих. Поэтому с людьми у меня не ладится, однако какие-никакие, но друзья у меня есть в наличии, я же не изверг, в конце концов. Да, я закрытый человек, если так будет проще. Меня всегда поражает, как люди с необычайной легкостью общаются, например, со своими соседями. Я своих в глаза-то не всех знаю, не говоря уже о том, чтобы просто с ними здороваться. Нет, я не какой-нибудь фрик, который опустив голову и потупив взгляд, пытается прошмыгнуть мимо, оставшись незамеченным. Для меня необходимость общения с людьми ради надуманной вежливости отпадает уже на стадии зрительного контакта. В колледже я общался только с теми, с кем хотел, сразу избавив себя от ненужных и неловких мычаний и кажущейся вечной паузы в словобросаниях между людьми. И я никогда не считал это проблемой. Одиночество меня грызло лишь в минуты редкого отчаяния, когда повседневная апатия начинает сливаться в умопомрачительном экстазе со злодейкой-меланхолией. Поэтому все, что произошло, стало для меня испытанием, с каким, как мне казалось, я не столкнусь больше никогда.

Глава II

Боинг 737 плавно рассекает небо своими тридцати пятиметровыми крыльями. Смотря в иллюминатор, я вижу левый двигатель и бесконечную небесную гладь, игриво ласкающуюся под желтым исполином. Внизу упругие хлопковые облака, словно молодецкие женские окружности, которые кажутся настолько эластичными, что при снижении создается впечатление, будто самолет не пройдет сквозь эти плотные бугристые скопления, а отпружинит вверх и отправится покорять открытый космос. Я на секунду затаил дыхание, и самолет нырнул вниз, затолкав мои внутренние органы поближе к гортани. Боинг вклинился в облака и, слегка потрясываясь, опустился еще ближе к земле. Солнце не стало идти следом, и пасмурная чернота ударила по самолету.

Я почти вприпрыжку вылетел в зал ожидания. Почувствовал себя дома. Полезно иногда сменить обстановку, да и это время у Стива в командировке оказалось очень продуктивным. Однако дома ты чувствуешь себя в своей тарелке, властителем этой земли, несмотря на то, что таких властелинов бродит по городу еще пара-тройка миллионов. Я был доволен, улыбка невольно растянула мою физиономию. Помню, как сел в такси и направился прямиком в дом к отцу, где я теперь и жил. После смерти матери дом стал слишком большим для отца. Он, как это и принято, решил продать дом и переехать в квартирку. Естественно, я был против. И не из каких-то там сентиментальных соображений. Я представил себе, как придется собирать весь свой хлам и убедил отца не продавать дом, пообещав перебраться к нему из своей захудалой арендованной квартирки. Несмотря на убогость моего прошлого жилища, расставаться с ним было чрезвычайно тяжело. Пусть оно и не принадлежало мне, но я жил в нем, и оно было моим пристанищем. Я был в нем хозяином, а теперь приходилось возвращаться в костюм микро Джека и ощущать его страхи, чувства и воспоминания, повиноваться его желаниям и порывам прошлой жизни.

Мой отец всю свою жизнь проработал на заводе, собирал какую-то технику. Нельзя сказать, что он был со мной чересчур суров, скорее это можно было сказать о матери, но от него тоже доставалось. В детстве казалось, что наказания несправедливы и слишком жестоки, но взрослея, я недоумевал, как меня вообще из дома не выгнали. Когда именно между нами выросла стена непонимания и отчужденности, сказать уже практически невозможно. Наверное, она постепенно строилась по кирпичику с самого рождения.

Таксист остановился за один квартал от дома, сказав, что дальше он не поедет. Сказать, что я был удивлен, это значит - ничего не сказать. На мое вполне резонное возражение, таксист ответил весьма доходчиво:

«Там гигантская яма, до краев заполоненная водой. Мой движок стоит дороже каких-то там двадцати баксов. Выметайся».

Вот что значит вернуться домой. Этот доброжелательный город просто исходит желчью, когда чувствует чью-то радость. Он сделает все, чтобы вставить тебе заточку под дых и стереть твою никчемную довольную ухмылку. Иначе и быть не может. Если обуздать эту волну серости, то из Вас выйдет достойный гражданин. Поскандалив еще пару минут и окончательно испортив себе настроение, я выбрался на улицу под все еще моросящий дождь. Демонстративно оставив дверь такси открытой как можно шире, я побрел в сторону дома. Добро пожаловать домой, засранец!

Глава III

В доме как всегда тотальная иллюминация – значит отец точно дома, он терпеть не может оставаться один. Включенный свет придает ему сил и создает эффект присутствия. После смерти жены эта боязнь пустого темного дома только увеличилась.

Я стоял насквозь мокрый в коридоре и стягивал с себя мокрую, склизкую и противную одежду, когда отец вышел из комнаты с бутылкой пива.

- Сын, - сказал отец ровным голосом, поднимая бутылку, словно чокаясь с воображаемым собутыльником.

- Привет, пап.

Я был крайне раздражен, и мой тон легко можно было расценить как недовольный.

- А ты чего такой мокрый? – отец продолжал стоять и потихоньку прикладываться к бутылке.

- Так на улице дождь идет.

Я уже откровенно хамил. Мне не раз говорили об этой моей «проблеме». Если у меня плохое настроение, я из кожи вон лез, чтобы испортить его всем окружающим. Естественно, я всегда это отрицал, но в глубине души, недалеко от поверхности, я и сам знал, что все так и есть.

- Понятно. Как съездил, удачно? – отец держал бутылку возле рта, ожидая окончания фразы, дабы как можно скорее сделать глоток. Все это он проделывал на ходу, возвращаясь в комнату к цветному говорящему товарищу.

Сомневаюсь, что он собирался слушать мои рассказы.

- Я тоже рад тебя видеть, - сказал я еле слышно. Почему не про себя? Иногда те вещи, которые можно и стоило бы сказать про себя, мы озвучиваем вслух. Наверное, для того, чтобы привлечь внимание или для того, чтобы просто проговорить это в воздух, наполнив его многозначительным углекислым газом.

Я бросил мокрую одежду в стирку и зашел в комнату. Отец, как и всегда в это время, сидел в своем кресле и смотрел какую-то паршивую передачу про копов.

- Понятно, - я кивнул, поджал губы, сел на диван и взял бутылочку пива из переносного холодильника, который стоял возле кресла отца.

- Как дела на работе? Чем ты питался?

Отец слегка, буквально на миллиметр, повернул голову в мою сторону. Чувствовалось, что он говорил на «отвали».

- Да нормально, как обычно. Прайса уволили.

Я понятия не имел кто такой Прайс.

- Что еще за Прайс?

- Да ты все равно не знаешь.

Я глубоко вздохнул и сделал большой глоток.

- Ясно. Пап, что ты тут ел?

- Да нормально я ел, перекусывал на работе. Ты давай потише, а то я прослушал, что сделал этот наркоман.

Как можно смотреть эту дрянь? Мы – цивилизация ТВ, порабощенные этой бездушной коробкой.

- Ладно, пойду к себе, - я встал и направился на второй этаж в свое пристанище, держа бутылку пива.

Отец поднял руку вверх, выказывая одобрение.

Глава IV

Когда тебе уже далеко не двадцать пять, мир ощущается по-другому. Тело начинает играть с тобой в русскую рулетку – итак, что у нас заболит сегодня: сектор «колено» на барабане. Значит, жди ноющее колено на целый день. К этому, к большому сожалению, привыкаешь, но сильно устаешь, слишком сильно. Иной раз задумываешься: «А для чего я сегодня встал?» и сам себе же отвечаешь: «Точно, потому что так надо». Ты встаешь, делаешь все свои дела, которые с возрастом превращаются не просто в дела, а в чертовое ограбление банка, где ты - непутевый грабитель с перочинным ножом, а вокруг тебя вооруженные до зубов полицейские. Затем проводишь ритуал, который повторяешь каждый день из года в год. И не потому, что хочется, а потому что привык. И если что-то идет не по плану, то настроение, а с ним и день гарантировано, испорчены. Ритуал выполнен – и вот, ты готов к новому, чтоб его, дню.

Я всегда останавливаюсь возле фотографии Майка, когда спускаюсь по лестнице на первый этаж. Это была фотография в тот год, что мы встретились. На ней счастливое смеющееся лицо десятилетнего мальчика. Это всегда поднимает мне настроение. Я стараюсь не впадать в цветные ностальгические воспоминания, которые в конечном счете разбиваются на мелкие кусочки о серое настоящее, словно упавший со стола хрустальный бокал, разлетающийся вдребезги от недружелюбной встречи с полом.

Иногда на секунду я задумываюсь для чего мне такой большой дом одному, а затем вспоминаю отца, то, как он хотел уехать, и почему я был против. Он ведь так и умер в том доме. С тех пор ничего не поменялось, я по-прежнему ненавижу собирать вещи. И это, наверное, основная причина, почему я еще здесь. В этот момент я всегда ухмыляюсь. Странный повод, чтобы вспомнить родителя.

Немного переведя дух, я ковыляю на работу, благо она недалеко. Сейчас я помогаю мисс Филгут в ее небольшом семейном кафе. Оно семейное не сколько потому, что приходят туда обычно с семьей, а потому что, обстановка и команда тут семейная. Мне нравится работать у мисс Филгут. Она красивая и умная женщина. К тому же невероятно смешная, добрая и отзывчивая натура, что в наше время клад ценнее нефти. Да и кафе мне по душе. Люди идут к нам за возможностью просто посидеть и пообщаться со всем заведением. Здесь я чувствую себя еще живым. К тому же, мисс Филгут всегда дает мне домой свой чудесный черничный пирог. Можете мне поверить, что это самый сочный и вкусный черничный пирог, который когда-либо мог попробовать человек.

В кафе еще пусто. Мои молодые напарники Дуг и Кристи еще не пришли и не устроили карнавал. Они всегда задорно и шумно врываются внутрь. Даже когда у них, казалось бы, плохое настроение они все равно не выглядят унылыми. Я в их возрасте был не таким, но их веселье, на удивление, не выводит меня из себя, скорее развлекает. Мисс Холли Филгут уже была на работе и расставляла стулья, когда я небрежно протиснулся внутрь. Она всегда приходила первой, а уходила последней. В этом нет ничего необычного, когда ты всей душой отдаешься делу. Она услышала, как я зашел, повернулась и засияла улыбкой:

- Здравствуйте, Джек.

- Здравствуйте, мисс Филгут. Озорные анимашки еще не появились? - ответил я тут же и принялся помогать. Мисс Филгут заразительно и искренне засмеялась, чем заставила и меня натянуть свою морщинистую улыбку.

- Джек, - сказала она, - ну сколько можно? Зовите меня Холли.

- Мне нравится, что мы каждое утро начинаем с одного и того же, - я улыбнулся. Она кокетливо улыбнулась в ответ:

- Мне тоже, - она взяла паузу, а потом продолжила. - Но Джек, ответьте мне на вопрос.

- Какой? – Я уже протирал столы.

- Вам нравится мой пирог, Джек? - Я остановился и изумленно посмотрел на мисс Филгут:

- Безусловно! Это лучший пирог, что я пробовал! - Она продолжила:

- А когда я даю его Вам каждый день, Вы несете его домой и съедаете?

- Естественно. Я еще делюсь с соседским ребенком. Один я все не могу съесть, а парень вроде бы неплохой, да и не пропадать же такому добру. А почему Вы спрашиваете?

- А как по-вашему - это дружеские отношения? - Я слегка замялся:

- Да, непременно.

- А, как Вы зовете друзей, Джек?

- Обычно я зову их мерзавцами, но я понял, к чему Вы клоните.

- Тогда будьте любезны зовите меня Холли, иначе я перестану давать Вам пироги.

- Хорошо, Холли, за Ваши пироги я душу продам – уговорили.

Глава V

Я уже неделю, как вернулся, но все еще ощущал ностальгические чувства при одной только мысли, что я дома. Несмотря на прохладную встречу отца, я чувствовал, что он рад меня видеть. Пока я приводил свои дела в порядок, пролетело уйма времени, а я еще не видел Никки и своих друзей.

Мы не виделись с Никки три месяца, и я сильно соскучился. Мы не смогли увидеться раньше из-за ее работы, она была вынуждена уехать на полторы недели, и вот теперь я спешу к ней на встречу в наше любимое кафе.

Никки весьма женственная натура. Она чуть ниже меня ростом. Рыжая, скорее всего крашенная, потому что тело не усеяно огромными веснушками. Грудь у нее была средних размеров - в самый раз, как говорится. Вообще, смотреть на нее было одно удовольствие. Хотя если закрыть глаза, то я почему-то никак не могу вспомнить цвет ее глаз, где у нее родинки, форму носа и тому подобное. Мне это казалось странным лишь в тот момент, когда в каком-нибудь сопливом фильме герои начинают рассуждать о любви и вспоминают свою любовь буквально на ощупь, но это чувство неловкости и философские размышления об отношениях быстро проходили. Однако несмотря на все эти витиеватости моего представления о любви, у меня стойкое чувство, что я всегда узнаю Никки, в любой толпе, в любом месте. Глядя на нее можно выдавить только слово «шикарная», пока слюни заполняют весь твой рот и уже начинают капать на брюки. Она, казалось бы, никогда не старалась выглядеть как последняя стриптизерша, но к обычным, вроде бы, вещам она добавляла частичку разврата. То декольте больше положенного, то разрез на юбке начинался выше, чем у других девушек. В итоге, Никки была просто сногсшибательна. Мы были одной из тех пар, про которые говорили: как это вообще возможно, что такая девушка встречалась с этим вот? Но так уж случилось. Кузина моего друга Дика приехала на его день рождение в наш город, там мы с ней и познакомились. Ей так понравился этот город, что она решила остаться и обрасти корнями. Уже тогда мне стоило бы задуматься. А дальше, я опомниться не успел, как мы стали встречаться. Хотел ли я этого? Разумеется. А то, кто бы не хотел на моем месте? Но отношения перетекли в вялотекущую рутину слишком быстро, они вряд ли кому-то могли доставить удовольствие. Однако эту тему мы старались не затрагивать, да и вообще обходили стороной любые темы, связанные с нашими «прочными» отношениями. Все вертелось, как и должно было вертеться: совместные походы в кафе, прогулки в дождливую погоду, временами почти не унылый секс. Не знаю, устраивали ее такие отношения или нет, но мне было все равно. Конечно, надо быть полным кретином, чтобы быть уверенным, что такое положение дел может устраивать девушку, которая с каждым годом стремительно, как несчастный космический корабль захваченный притяжением черной дыры, приближается к той стадии, когда на внешнюю красоту совсем уже не обращают внимания. Но какой кретин признается себе, что он кретин, не так ли? Я, как нетрудно было догадаться, как раз один из таких.

Она стояла возле входа и сияла. Сияла как нарядная и мягкая рождественская елка, как ночное небо, усыпанное миллионами звезд. Я не смог сдержать улыбку, которая растянула мое лицо в радостных порывах. Я подбежал к ней, поцеловал и обнял так, как никогда прежде. Мы, не сказав друг другу ни слова, обнявшись, отправились внутрь. Спустя десять минут я почувствовал, что радость была мимолетной, и это чувство счастья стало действовать все слабее. Это как наркоман, который понимает, что стандартная доза его уже не вставляет и надо больше, но взять еще не на что и начинается ломка. Моя ломка была обычной злостью. Злостью неудачника, который всю свою никчемную жизнь делал неправильный выбор, совершал не те поступки и никогда не смотрелся в зеркало. А смотреться надо так, чтобы по-настоящему. Необходимо взглянуть на себя, свою жизнь и попытаться после этого отмыть зеркало от собственной рвоты, потому что от такого убого вида просто не может не вывернуть.

- Ну что, как съездил? Как там очкарик поживает?

Никки пила коктейль, улыбалась и смотрела мне в глаза.

- Стив очень бы обрадовался тому, как ты его называешь. А у тебя как работа? Удачно все прошло?

Никки мгновенно отставила свой коктейль и начала изливать на меня весь поток информации, который не могла выплеснуть три долгих месяца. Честно признаться, я не помню на каком моменте, перестал слушать. Однако это не помешало уловить суть рассказа. Клиенты довольны, а Никки как всегда лучше всех. Я в этом никогда и не сомневался, даже если это не так, мне это было неинтересно. Тут уже многие могут подумать, что я чудовище. Может быть, но будь таких чудовищ больше, возможно мир не был бы таким безнадежным.

Внезапно даже для самого себя, я сказал, что скучал по ней. И, похоже, мой вид в этот момент напоминал несчастного щенка, свернувшегося калачиком под проливным дождем, потому что глаза Никки наполнились умилением и жалостью. Не изменив выражения лица и дополнив к нему соответствующий тон, она сказала, что тоже скучала и предложила поехать к ней, ведь ее подруги как раз не было дома. Я, не задумываясь, подыграл, хотя и сам не понимал для чего.

Секс подкинул мне еще одну дозу удовлетворенности в жизни. Мы еще повалялись вместе с Никки, поужинали, потом вернулась Глория – подруга и соседка Никки, которую я терпеть не мог. Это тот человек, который выводит Вас из себя без видимой причины. Скорее всего, это просто я больной на голову, но ничего с собой поделать не могу. И, под предлогом того, что мне нужно помочь отцу, слинял и не стал оставаться на ночь. Казалось, что день весьма удачный, но для таких людей как я это означает снять пистолет с предохранителя и пальнуть себе в ногу.

Вернувшись домой, я обнаружил, что отец там, где и положено. В руке банка пива, телевизор орет про какие-то преступления.

- Привет, пап!

Я пытался перекричать телевизор, но ничего не вышло. Тогда я подошел ближе и сделал потише.

- Ты что, оглох? Я до тебя докричаться не могу.

Я сел на диван, откинул голову назад и вытянул ноги. Отец повернулся ко мне, посмотрел пару секунд и вернулся к просмотру своей любимой передачи. Я лишь слышал, как со мной разговаривает спинка кресла.

- А что, громко? Я и не заметил. У тебя усталый вид, все в порядке?

Я закрыл глаза, голова начинала едва слышно гудеть, что доставляло невероятный дискомфорт.

- Да, пап. Все нормально.

Не успел я закончить, как он меня перебил:

- Кстати, пока не забыл. Тебе звонил какой-то Додж или Жодж, я так и не понял. Просил перезвонить.

Гудение в голове замедляло мыслительный процесс, поэтому я был в полном замешательстве. «Что еще за Додж?»

- Какой Додж? Отец, ты о чем?

- Ну, я откуда знаю. Такой с противным гнусавым голосом, будто он простудившийся Дональд Дак.

- Может Дотс?

- Может и Дотс, какая разница?

- Хорошо, спасибо.

Хотя ничего хорошего в этом нет. Майкл Дотс - мой непосредственный начальник. У него такой огромный мешок комплексов, что мой напоминает просто пенал для ручек. Среднего роста, полноватый, не считая живота. Живот же просто напоминал огромную бочку, которая вот-вот лопнет, если туда упадет еще один сандвич. Его противный голос скреб по ушам, словно когти Фредди Крюгера по ржавой трубе. Возможно, все дело в том, что он начальник, и будь он рядовым сотрудником, все эти проблемы оказались бы у другого противного человека, который занимал бы его пост.

Глава VI

Вечер выдался дивный. Я съел одну половинку черничного пирога, а вторую оставил для Брюса Промеса – соседского паренька. Он ходит в пятый класс и за скромное вознаграждение помогает мне, как маленький раб. Надо сказать, что в его глазах нет отвращения или недовольства. Это предельно честный, открытый и смышленый ребенок. Он чем-то напоминает мне Майка, хотя Майк в детстве был редким сорванцом. Ну вот можно посидеть, полистать книгу в поисках цветных картинок и дожидаться Майка. Нет, конечно же, Брюса. Эти оговорки стали проскальзывать все чаще. Сейчас мне и остается только думать, а чем больше я думаю, тем больше альтернативная реальность захватывает меня. Ситуации из прошлого, которые я пытаюсь разыграть иначе все равно, в конченом счете, приводят меня в этот дом, где я просыпаюсь, глядя на книгу и разбитый стакан с виски, которые валяются рядом со мной.

Сегодня мне пришлось пораньше закончить с кафе, голова кружилась. Мисс Филгут, то есть Холли отпустила меня, тем более «анимашки» Дуг и Кристи были не против. Я отправился домой со своим пирогом. По пути на меня нахлынули воспоминания, от которых стало только хуже. Голова жутко болела и выписывала фигуры высшего пилотажа, словно кто-то использовал мой мозг как карусель и бил по ней в это время молотком.

На часах 21.00. В дверь позвонили. Я знал, что это Брюс. Он всегда приходит примерно в это время. Мы сидим часик-полтора, и потом его загоняет домой мать, попутно ругая нас обоих за поздние визиты. Однако со временем ничего не меняется, что может означать, что она определенно не против наших посиделок.

- Мистер Ди, мистер Ди!

Мальчик, как и всегда, тарабанил в дверь.

- Да иду я.

«Мелкий засранец» - добавил я про себя.

Я открыл дверь и, не взглянув на гостя, пошел в свое любимое кресло.

- Привет, мистер Ди.

Брюс прямиком направился на кухню в поисках пирога.

- Как Ваши дела сегодня, мистер Ди?

Брюс уже заталкивал себе в рот первый кусок.

- Сначала прожуй и не ешь всухомятку. Налей себе чаю и мне заодно и давай поживее.

- А какой Вам чай: черный или зеленый?

Брюс тянулся за чашками, теряя часть пирога из своего рта.

- Ирландский.

- А? У Вас тут нет такого.

- Да, очень жаль, что его не делают в пакетиках. Тот, кто стал бы такое делать, получил бы от меня Нобелевскую премию.

Брюс нес две чашки чая, разливая по пути несколько капель.

- Давай я тебе помогу.

Я встал и забрал у мальчика чашки. Беги, принеси себе пирог.

Брюс улыбнулся и не успел я моргнуть, как он снова стоял передо мной с пирогом в руках и с сыплющимися крошками изо рта.

- Брюс, не веди себя, как балда. Никто у тебя пирог не отбирает.

- Простите мистер Ди, просто пирог очень вкусный.

- Да, я тебя понимаю. Мисс Филгут просто королева пирогов.

Брюс сел на диван рядом со мной.

- Мистер Ди?

- Да, Брюс.

- А Вы всегда со всеми ладили?

- Только с теми, кто делает такие фантастические пироги. У тебя какие-то проблемы?

- Нет, - коротко ответил Брюс и отпустил глаза.

- Ты уверен? Хорошо, иначе, зачем бы стал мне врать, правда?

- Ну, - протянул Брюс, поднимая глаза, - я бы не сказал, что проблемы, просто у меня не совсем ладится в школе.

- У тебя есть друзья, Брюс?

- Да, конечно, есть! А то, у меня клевые друзья.

- Так, а реальные друзья?

Брюс снова опустил глаза.

- Да.

И спустя пару секунд добавил:

- Нет. У меня нет друзей. В школе одни придурки. Они смеются, что отец нас бросил. Смеются надо мной по любому поводу и называют фриком. Знаете, мистер Сплинмуд, я ненавижу ходить в школу. Ненавижу этих придурков.

Я своим больным коленом ощущал злость, кипящую в мальчике. Я примерно представлял, что он получал в школе. В мое время все было то же самое, но мир становится все более безумным, а дети еще неистовее, безрассуднее и беспощаднее. Зомби-ящик делает свое дело, постепенно уничтожая нашу человечность. С такими размышлениями я и сам себе противен, вот она старость. Но как тут не ворчать, когда мир катится в тартарары.

- Брюс, ты же не такой придурок, как те, что ходят с тобой в школу? Ты же умный парень, добрый малый. Какое тебе дело до этих членоголовых?

Брюс хихикнул, а потом залился смехом.

- Ай, черт возьми! Не вздумай повторять это при маме. В школе можешь.

Брюс продолжал хихикать

- А что такое членоголовый?

Внезапно спросил он.

- Это когда у тебя вместо мозгов собачий помет, - быстро парировал я.

- Я так и думал, - сказал Брюс и пожал плечами.

- Брюс, твое дело учиться, заботиться о маме, заходить к знакомому старику и слишком часто не делать глупостей. Видишь ту фотографию на стене?

- Ага, - кивнул Брюс.

- Поди, принеси ее сюда.

Брюс недоверчиво посмотрел на меня, но послушно встал и пошел к лестнице.

Глава VII

Телефон казался намазанным маслом. А ладони были жирными от пота. Демон, сидящий внутри, забрасывал мои внутренности огненными шарами. Тело пульсировало и всем своим видом говорило, что вот-вот спустит себя в унитаз. Впрочем, оно вряд ли бы утонуло, потому что вид был именно как у того, что обычно не тонет во всех поговорках мира.

«Алло, мистер Дотс? Это Джек Сплинмуд. Да. Что? Подождите, но почему я? Постойте, мистер Дотс, но…Мистер Дотс?»

Я сам не помню, как кричал и что кричал. Я не помню, как схватил телефон и швырнул его в стену. Этот ублюдок Дотс меня уволил. Это был удар похлеще пинка в пах. Я провалился в темную бездну разочарований и унижения. Конечно, Дотс был не причем, и я, скорее всего, это понимал, но ничего с собой поделать не мог. Эмоциональные землетрясения следовали за мной по пятам. Ведь беда никогда не приходит одна. У нее всегда есть дурная подружка, которая не только на первый взгляд оказывается страшненькой.

Я встретился с Никки, чтобы вывалить на нее свой огромный ком жалости к самому себе. Она меня выслушала, а спустя три дня бросила. Бормоча что-то про неудачника, отсутствие любви и еще куча того, что я не запомнил. Нельзя сказать, что я был расстроен, нет, я был просто уничтожен. Самое смешное было в том, что Никки была права. Я долго держался на поверхности океана жизни. Из воды выглядывала только голова, а все тело уже давно погрузилось в бездну, где томятся другие неудачники. Сил оставалось все меньше, и любое неаккуратное движение отправляло бесполезное тело на дно отчаяния. Стоило только подумать, что жизнь идет ровно и без рывков, как она тут же бьет тебя по хребту, смеясь как обезумевший маньяк. Безусловно, я драматизировал. У меня есть акцентуации характера, которые наводили на людей страх. Они просто смотрели на меня, а потом в ужасе убегали, дабы не заразиться. Мои, так называемые, «изюминки» заставляли других людей, глядя на мои страдания по всякой, кажущейся для них мелочи, крутить пальцем у виска. Но что для них мелочь, для меня гигантский повод для беспокойства.

Потеря Никки оказалось последней каплей, жирной чайкой, севшей тонущему мне на голову. Больший вред, однако, причинила потеря работы. Нельзя сказать, что я амбициозный засранец, который ради карьеры перережет глотки всем, кто только подумает смотреть косо на мои планы. Но в этом и была моя проблема. Продвижение в работе, установление грандиозных целей, приводящих меня к локальному, а может и к глобальному могуществу никогда не были для меня первопричиной. Мне не хотелось иметь завод, чтобы быть лучше всех и крупнее всех только лишь для того, чтобы, держа бокал с бесценным виски в руках и с сигарой в зубах, тыкать напускной важностью и властью. Нет, мне хотелось что-то делать только ради того, чтобы помочь людям, быть ближе к ним, ведь я всегда был от них чрезвычайно далек. Пусть даже это звучит по-детски, фальшиво и альтруистично, но представлялось именно таким наивным. Безусловно, мать Тереза не кусала меня за шею, поэтому никаких великих и благих свершений и не произошло. Так дела идут у всех неудачников. Не такие люди правят миром, такие люди обычно обслуживают тех, кто им владеет. Без работы я чувствовал, что качусь под откос. От одной только мысли, что моя родня и друзья будут это обсуждать, мне становилось дурно. Я окунулся в теплые объятия депрессии и забылся.

Однако тотальный разгром моей личности только предстоял. К концу недели я понял, что мир по какой-то причине еще существует и, похоже, мне придется шевелиться и попытаться разжать стальные объятия апатии. Отец перестал со мной разговаривать, он лишь укорительно смотрит и покачивает головой с таким разочарованным видом, что и без того почти непреодолимое желание схватить нож и всадить себе в шею становится еще сильнее. Я хотел, чтобы он меня поддержал, но не уверен, что от этого был бы толк. Таков уж мой отец. Представления о жалости с его стороны злили меня. Две долбанные стороны одной долбанной медали.

Я решил, наконец, встретиться с друзьями. Мне так и не довелось с ними встретиться до «спуска с горы на голой заднице», поэтому сейчас я всячески избегал любого контакта. Вообще мои отношения с друзьями нельзя назвать «дружественными». Я всегда хотел владеть ситуацией и быть каждому из них лучшим другом, находиться в центре каждой истории и быть в курсе всех событий. Мне хотелось, чтобы они считали меня своим лучшим другом, они же для меня были просто людьми, с которыми я проводил время, когда одиночество брало ластик и стирало все краски жизни вместе с настроением.

Со Стефани, Диком и Тимом мы были знакомы с самого детства. Нас объединяли совместные игры во дворе, баловство и мелкое хулиганство. Сейчас, обдумывая, почему мы вместе шатались, я пришел к выводу, что просто так сложилось, больше никого не было под рукой. Друзья поневоле. Истинной дружбой, которая весьма редкая, несмотря на свою популярность, никогда и не пахло. Большинство попросту заблуждаются, говоря о дружбе. У многих ее нет точно так же как и у нас, но мы честно признаемся в этом, хотя бы мысленно, остальные же продолжают обманываться.

У меня давно уже в голове имеется досье на каждого. Дик – эксцентричный парень, который всегда умудрялся влезть в неприятности и втягивал всех остальных за собой, эдакая черная дыра, состоящая из проблем. Он всегда хотел быть лидером, но у него ничего не получалось, и его завистливая натура всегда взрывалась в такой момент. Он легко может наговорить гадостей, и я уверен, что он так и думает, однако быстро отходит и возвращается в состояние покоя до следующего всплеска. Его целеустремленность позволила дослужиться до какой-то важной должности в банке, где он работает. Он стал весьма крупной шишкой, но останавливаться явно не собирался. Так получалось, что мы всегда соревновались по любому поводу сами того не желая. И это были не дружеские забавные состязания, после которых все смеются и, веселясь, уходят в закат. Соревнование кто, дальше кинет камушек, превращалось в драку, потому что зачастую Дик проигрывал и выходил из себя. Эта внутренняя борьба между нами чувствовалась всегда. Она висела в воздухе, ее можно было резать ножом и тыкать в нее вилкой. Дела не стали лучше, когда я начал встречаться с его кузиной. С девушками у Дика не ладилось, хотя были они у него в достатке. Он всегда выбирал «плохих» девчонок, стерв или просто редкостных тупиц. Обычно хватало месяца, чтобы отношения переходили в терминальную стадию, что не могло не сказываться на нервозности Дика. Но ингибиторы в лице Стефани и Тима практически всегда его успокаивали. Тим же был совсем другим. Он скромный, застенчивый простачок и зануда, которым помыкают все кому не лень, вытирая при этом об него свой грязный ботинок. Он всегда находится в тени других людей, в компании он пытается шутить, но так как юморист из него паршивый, слова лишь сотрясают воздух. Разумеется, он просто не мог не стать главным объектом наших насмешек. Он это позволяет, и все проглатывает с достоинством, как чересчур усердная порноактриса, но самое главное, что он доволен. Начальство на работе скидывает на него все что тяжелее листа формата А4 и сложнее игры «Твистер», тем не менее я никогда не слышал от него жалоб или недовольства. Как уже можно было догадаться, девушки не жаловали его своим вниманием. «Не жаловали» от слова «совсем». Все его попытки познакомиться с девушкой заканчивались нашим гоготом. Несмотря на все это парень он преданный и на него всегда можно положиться. Чего не скажешь о Стефани. Она свободная и легкая натура. Никогда не держала обещаний, потому что никогда ничего и никому не обещала. Она упертая, остроумная, нежная, но в то же время дерзкая, а местами даже грубая. Продолжительное общение с парнями практически превратили ее в «пацанку». Она просто одевалась. На ней всегда были джинсы, футболка и кроссовки, но смотрелось все это весьма женственно. В своей жизни, по ее заверениям, она любит только сноуборд, серфинг, хорошо оттянуться и своего младшего брата Робина. Наличие женского пола в компании всегда подразумевает какую-нибудь заинтересованность в нем, но не у нас. Мы всегда были со Стефани друзьями, и я никогда не думал, что хочу иметь что-то большее между нами. Мысли о том, чтобы жить вместе, завести семью уж точно никогда не посещали мою голову, но я совру, если скажу, что я не заводился, глядя на нее. Магия, черт ее дери. Наверное, это типичная несчастная мужская ноша – возбуждаться от любой прикольной девчонки. Жалко, что нас некому пристрелить и вырезать, как застоявшийся гнойник. Однако дальше всего этого мысли не уходили, и мы оставались друзьями. Хотя наши отношения были самыми тесными в компании, по крайней мере, я так думал, мне хотелось так думать, но я понимал, что на самом деле это не так. Она часто откровенничала со мной, могла спокойно рассказать о своих проблемах, а я о своих. Стефани менялась в одни миг. Она выглядела то отстраненной, то заинтересованной, казалось, что она уделяет время всем и никому одновременно. Непредсказуемая и горячая, как действующий вулкан. Ну и конечно, нужно рассказать про Джейсона. Он влился в наш дружный коллектив последним. Мы познакомились с ним в старших классах. В нашу компанию его привел Тим. Они познакомились на дополнительных занятиях по плаванию, куда Тим ходил, чтобы выглядеть круче в глазах сверстников, но, чтобы выглядеть круче необходимо, чтобы эти глаза тебя увидели. Все попытки Тима были тщетными, и вскоре это бесполезное дело он бросил, так как успехов в плавании все равно не добивался. Зато перед побегом из бассейна он успел познакомиться с новичком. Тим с ним пообщался и привел в нашу компанию. Новичка звали Джейсон, он переехал к нам с другого конца страны. И в отличие от Тима, по нему сразу можно сказать, что плаванием он занимался не ради пустой популярности. Его широкие плечи и стройное тело отлично гармонировало с высоким ростом и смазливой мордашкой. Он вписался в нашу дружную компанию как бы сам собой. Словно более мелкая капелька воды, притянувшаяся к своему более массивному собрату. Тому способствовала невероятная доброта, честность и во многом недалекость ума. Все это в конечном итоге вылилось в то, что он стал торговать автомобилями в автосалоне. И весьма преуспел в этом деле. Он не старался обмануть или навязать не нужное, за что его и полюбили клиенты. Естественно, такой подход не устраивал начальство Джейсона, но по каким-то причинам каждый, кто пытался уволить его, сам оказывался за бортом. Его же отношения с девушками вызывали у Дика злостные судороги. Джейсон мог получить любую девушку, на которую показывал пальцем, однако он этим не пользовался. Он не спал со всеми подряд и ни к кому не привязывался дольше, чем на два свидания. Он всегда говорил, что его не интересуют мимолетные интриги, и он ищет любовь всей своей жизни. Именно поэтому он до сих пор одинок.

Вот они – мои друзья во всей красе. Тим давно меня уже зазывал выбраться из своей норы, и настало время прыгнуть под водопад позора со стороны друзей, которые с огромной радостью добьют меня при первой же возможности.

Вечеринка была дома у Тима. Я пришел к назначенному времени, притащив с собой ящик пива. Искренне надеялся, что это не даст им меня уничтожить. Я нажал на звонок, и дверь открыл какой-то незнакомый парень.

- Заходи, приятель, - сказал парень веселым и заинтересованным голосом, явно налакавшись спиртного.

Я, зашел ни сказав ни слова, и был ошарашен. Дом был забит людьми, и я определенно никого не знал. Я стоял как статуя с ящиком, как статуя убого современного искусства и отчаянно высматривал знакомое лицо. Кто-то закричал мое имя в гуще людей.

- Джек! Джек!

Я увидел болтающиеся руки и понял, что ко мне прорывается Джейсон.

Он предстал передо мной, будто ангел, который пару часов назад ходил по подиуму и прославлял Victoria’s Secrets.

Джейсон попытался меня обнять, но ящик не позволил ему этого сделать.

- Чертовски хорошо выглядишь Джей.

Я почувствовал легкий укол зависти и введенную дозу жалости к себе.

- Ой, да ладно, - слегка смутившись, ответил Джейсон, потом посмотрел на меня и продолжил. - Ты тоже ничего, я думал, будет хуже.

Он засмеялся и просиял своей красивой улыбкой. Я улыбнулся ему в ответ.

- Спасибо и на этом.

Он схватил меня за рукав и потянул в толпу.

- Я где-то здесь видел Дика, - сказал Джейсон, всматриваясь в лица.

- А где Тим и Стефани?

Джейсон закатился хохотом.

- Малыш Тимми ласкает сортир. И в этот раз он отвечает ему взаимностью, - он хохотнул.

- Ну, это как всегда, - успел вставить я.

- А Стеф, где-то здесь. Небось, отбивается от парней.

Еще один укол. Теперь это был укол ревности. Она должна была ждать меня. Мы ведь так давно не виделись. Она просто обязана была скучать по мне.

Джейсон остановился.

- Смотри, кого я привел, - сказал он, впереди стоящему Дику.

- О, - затянул Дик, - какие люди!

Он улыбался во весь рот, как и я. Казалось, дружеская идиллия. Но я знал, что все это быстро закончится и вернется туда, где всегда и было. На Дике была дорогая шелковая рубашка и джинсы известного брэнда. Это была уже капельница. Я завидовал и злился на себя за это.

Дик указал бутылкой на ящик, который все еще был у меня в руках.

- А ты чего в него вцепился? Боишься, он тоже тебя бросит?

Он усмехнулся и похлопал меня по плечу.

Меня обдало жаром.

- Давай я возьму.

Джейсон взял у меня ящик и поставил куда-то вниз.

Дик продолжил:

- Слушай, мне жаль, что у вас с Никки так получилось, но ты пойми, я желаю своей кузине только лучшего… а ты еще и работу потерял. Мне с самого начала казалось, что это идея не самая хорошая.

Его глаза блестели стервозным огоньком. Он смеялся надо мной и упивался своей победой. Очевидно, он долго этого ждал. Я хотел отколоть ехидную и дерзкую остроту, но был раздавлен. На меня будто бетонный блок упал. Все что я смог, это натянуто улыбнуться и вытолкать из себя: «Ну да».

Пауза повисла в воздухе. Дик, по-прежнему едва заметно улыбался, это можно было заметить по уголкам его рта, которые игриво дергались вверх. Джейсон чесал затылок и смотрел в пол.

- Ах, да, - опомнился Дик и указал головой за мою спину.

Я машинально обернулся. На противоположной стороне я увидел Никки и какого-то парня, которые стояли обнявшись и весело с кем-то переговариваясь. Никки периодически хихикала и извивалась, словно недоразвитая в попытках выбраться из смирительной рубашки. В этот самый момент я понял, что мне все равно, что я никогда ее и не любил. Несмотря на это, чувство обиды сосредоточено резало мои внутренние органы тупым ножом. Меня злило, что она бросила меня, но еще больше меня злили причины, по которым это произошло. Я продолжал смотреть, словно завороженный. Комната начала вращаться, стены то сдвигались, то раздвигались, люди в неестественных позах медленно, словно в замедленной съемке, стробоскопически прыгали и проваливались под землю, а потом все почернело. Я ощутил теплое прикосновение на лице. Никки? Но я знал, что это Стеф. Я повернулся и увидел сияющую Стефани. Она кинулась мне шею, игриво поцеловала в щеку, а затем одной рукой обняла меня, а второй Дика, будто мы виделись не так давно. Она не так должна была меня встречать, она должна была рыдать от счастья.

- Вы все тестостерон мечете, да Дикки?

Дик попытался что-то сказать, но получилось лишь кряхтение как у Даффи, мать его, Дака. Стефани, как и обычно, сгладила все острые углы, и я тут же обо всем забыл.

- Наконец-то мы все вместе.

Стефани посмотрела на меня, потом на Дика и каждого одарила своей улыбкой, затем посмотрела на Джейсона и подмигнула ему:

- Круто же. Ты согласен, Джей-джей?

Джейсон засиял и усиленно закивал:

- А то, Стеф. Еще как, круто.

Все это походило на бутафорию, на пластмассовые фрукты, которые дали поиграть психопату, чтобы он их изуродовал.

Дик высвободился от крепких объятий Стефани и принялся наглаживать свою рубашку.

- Ты аккуратнее махай своей башкой. Не хватало еще, чтобы ты продырявил пол. В больницу тебя дурака потом везти.

В нотках его голоса читалось раздражение и пренебрежение. У меня в этот момент вырвалось, само собой:

- Да ладно, ты забыл, как в детстве ты специально зевал, как болван и растянул свою пасть настолько, что ее заклинило. Мама повезла тебя в больницу, а ты ревел, как девочка.

Дик сначала улыбнулся, а потом наигранно засмеялся. В его глазах, однако, плясали дьявольские огоньки ненависти. Снова возникла неловкая пауза, которую нарушил Джейсон.

- Ладно. Дикки, пойдем, пора проведать Тима, а то его свидание затянулось, как бы все не зашло слишком далеко.

Джейсон усмехнулся, но его никто не поддержал. Он пихнул Дика в плечо. Тот, не поворачиваясь к нему и со стеклянным взглядом, направленным куда-то в пустоту, небрежно бросил в ответ:

- Да, точно. Идем.

Уходя, Джейсон посмотрел на меня и подмигнул. Я понял, что он хотел этим сказать, и помахал ему в ответ.

- Да, неловко получилось, - Стефани напомнила о себе. - Пойдем на кухню, выпьем, поболтаем?

У меня из головы не выходил Дик.

- Какого черта он на меня взъелся?

Стефани схватила меня за руку и повела за собой на кухню. Когда мы зашли, она закрыла за собой дверь на замок. Она налила нам обоим бурбон, села за стол, посмотрела на меня щенячьими глазами и спросила таким нежным тоном, будто боялась разбудить:

- Ну, как ты?

«Ну, вот. Началось», - подумал я.

- Да, сойдет. На самом деле я не хочу об этом говорить, знаешь ли.

«Интересно, я один чувствую неловкость?» Что-то происходило. Но я попытался не подать вида и быстро исправил ситуацию.

- А ты как, как у тебя дела? Как Робин?

Она сделала глоток и отвернулась, будто была обижена. Ее голос был ровным.

- Да у меня все хорошо.

Я не унимался. Мне действительно было интересно, что у нее происходит. Мы не виделись почти полгода. Но я заметил одну важную деталь, которой раньше не замечал. Мы были, словно два электростатических потенциала. В первые секунды осознания этого я испугался, но потом понял, что это неизбежно. И снова меня обдало жаром, ладони покрылись испариной, во рту пересохло. Я схватил стакан, но тот выскользнул у меня из руки и упал на стол, не разлив при этом ни капли. Стефани вздрогнула и с тревогой посмотрела мне в глаза. В них я прочитал желание.

- С тобой все в порядке?

Ее голос показался мне таким сладким, что свело челюсть. Весь наш разговор был скучной обязательной частью перед главным блюдом. Мы ходили по спирали, медленно приближаясь к центру. И тут я понял, что перебрал. Но мне не хотелось расставаться с этим новым чувством к Стефани. Она не стала дожидаться ответа и нежно прошептала:

- Я скучала по тебе, Джек.

Стефани смотрела на меня такими искренними глазами, что я не мог ответить никак иначе:

- И я.

Но это была ложь. Я и думать-то о ней не думал, но в тот миг мне казалось, что мои слова - правда. Правда, которую я сам от себя скрывал. Хотя и это была ложь. Сердце заколотилось быстрее, это напоминало несущийся вдаль паровоз. Я, наконец-то, сел за стол, ноги больше не держали меня. Я поставил стакан, поднял голову и сказал:

- Стеф, я давно хотел тебе сказать, что ты просто фантастическая и…

Не успел я закончить фразу, как она подалась вперед, и я ощутил ее мягкие губы и нежный язык. Сначала поцелуй был робким, но с каждым мгновением он набирал силу, и как цунами накрыл нас с головой.

Глава VIII

Когда ты в преклонном возрасте, и жизнь движется к своему логическому и физическому концу, начинаешь осознавать, что умирать вовсе не хочется. И не потому, что хочется жить и посмотреть то, что еще не видел, а из вредности. Нами правит лицемерное, эгоистическое начало, которое не позволяет нам делать глупости. Я понимаю, что я рухлядь, что я занимаю, чье-то место в жизни, но подчиняться этому умозаключению не хочу. Это не придает мне сил, никому не придает, но иначе нельзя. Тут главное не зацикливаться на этом, а то можно свихнуться окончательно. Поэтому я мыслю в пределах предстоящего события, ситуации и обстоятельства. Сейчас я иду в «Филгут Капс», несмотря на то, что у меня выходной. В последнее время я не могу сидеть дома. Возможно, болезнь отца добралась и до меня, хоть и с опозданием. Еще с улицы, смотря через окно, я видел, как большинство сидевших в зале людей смеялись, общались, кто-то просто размеренно ел свою пищу. Мне захотелось быть частью всего этого, стоило сделать лишь шаг, но я стоял неподвижно и просто смотрел. Внутри я не ощущал ничего. Пустота заполнила мое тело и разум. Но тут мисс Филгут, стоящая за прилавком повернула голову и увидела меня. Она улыбнулась и махнула рукой, показывая, чтобы я зашел внутрь. Переключатель снова включился, загорелся свет, двигатель заработал на полную мощность. Дуг и Кристи лихо лавировали с подносами между столов, разнося еду и напитки. У Дуга на голове было нечто подобное взрыву, застывшему секунду спустя. Кристи была увешана кольцами и сережками. Две сережки в правом ухе, три в левом, одна в носу и неизвестно еще сколько на прикрытых участках тела.

Дуг проскочил мимо меня с подносом и добродушно бросил в мою сторону:

- Привет мистер Ди, как дела?

Я махнул рукой и сказал, что у него чудесная прическа.

- Вам нравится? - ответил он. - Могу и Вам такую обеспечить.

В его голосе можно было уловить насмешливые, но дружеские нотки. Так обычно ведут себя старые друзья.

- Боюсь, я вынужден отказаться. Мне понадобится не один парик для такого шедевра. А если полиция заметит, то ненароком подумает, что я собираюсь ограбить модный магазин.

Тут подоспела Кристи:

- Тогда, мистер Ди, я могу сделать Вам макияж, чтобы никто Вас не узнал.

- Спасибо, Кристи. Ты очень добра.

Она хихикнула и отдала три бургера и картошку семье Салливан, сидевшей перед нами.

- А что, Джек? Тебе пойдет, - сказал глава семейства и тут же засмеялся, выдавливая из себя отвратительные звуки.

- Ешь свой бургер Салли.

Я специально сказал это негромко, чтобы не обращать всеобщего внимания, при этом недовольно уставившись на него. Терпеть не мог, когда посторонние вмешиваются в чужой разговор. Салливан повернулся к семье и начал жевать свой бургер. Я еще пару секунд постоял в проходе и направился к прилавку, где Холли суетилась у кассы.

- Здравствуйте, Холли.

- Здравствуйте, Джек. А у Вас уже неплохо выходит.

Я понял, что она имела в виду.

- Да, кажется, я начинаю привыкать.

- Отлично, - Холли подмигнула и продолжила, - наконец мы избавились от официоза.

Я решил не обращать на это внимание.

- Я могу Вам тут помочь?

Холли осмотрелась и пожала плечами:

- Да, конечно. Можете заняться кассой. А у Вас все в порядке? Выглядите измотанным.

Я слегка замялся, не был уверен, что хотел говорить на эту тему, но накатило чувство одиночества. А оно ближе к старости становится сильнее характера.

- Вроде все в порядке, но знаете, в душе тревожное чувство или волнение. Не знаю точно. Кажется, будто я вот-вот узнаю тайну, но этот момент просветления затягивается. И волнительное любопытство с заинтересованностью перерастают в тревогу и раздражение.

- Понимаю, - таинственным шепотом проговорила Холли. Она кивала в такт, будто действительно знала, о чем я говорю, хотя я и сам не знал. Потом она продолжила. - Знаете, Джек, приходите сегодня ко мне, поужинаем. Я приготовлю лазанью, мне почему-то кажется, что Вам просто необходимо общение с людьми. Приходите к восьми. Мне сейчас нужно уехать по делам, а потом я Вас буду ждать. И даже не вздумайте отказываться или искать причину для отказа.

Я оторопел и был польщен одновременно, что меня еще куда-то можно позвать. Она секунду подождала, смотря на мое изумленное лицо, затем похлопала меня по руке и сказала: «Вот и славно. Увидимся». Она дала указ Дугу и Кристи, чтобы те закрыли кафе, вели себя прилично и ушла. Я стоял за кассой и заметно нервничал. Давненько мне не приходилось ходить в гости, тем более к женщине. Остаток дня пролетел незаметно и чем ближе стрелки часов подбирались в восьми, тем жарче мне становилось. Инсульт бы не схлопотать.

Я надел свой лучший и единственный костюм, который не носил лет эдак двадцать, а то и тридцать. Попытался причесать свою редкую шевелюру, и на миг мне показалось, что я вроде бы и ничего. Взял бутылку красного и белого вина, потому что не знал, что предпочитает Холли и отправился на встречу. Разумеется, я не рассчитывал на какие-то отношения, глупости какие. Для чего ей сдался старик? Менять подгузники ворчливому цинику то еще удовольствие. В мире принято считать, что пожилым людям уже не интересны амурные дела, но это абсолютно неверно. Тут дело в другом - в устоявшейся жизни на это просто уже нет сил, ты позаботился об этом давным-давно, но пока организм жив он чувствует. Чувствует каждый орган, каждая клетка, но на это просто нет уже сил. Эта встреча с Холли была для меня, как Рождество для семилетних. Сам не ожидал, что буду радоваться какой-то встрече и скромному разнообразию в своей жизни.

В 20:00 я уже стоял с дурацкой ухмылкой и двумя бутылками вина возле двери. Этот день был настолько прекрасный, что я практически забыл, что у меня ноет рука. Я услышал брякающий звук открывающейся двери и попытался выпрямиться. Спина в ответ проскрипела вполне четкое «даже не думай».

Холли открыла дверь, на ней было изумрудного цвета платье с коротким рукавом и длиной чуть ниже колена. Сверху был фартук, на котором задорно улыбался маленький игрушечный утенок. И тут меня обдало жаром. Сразу вспомнилась молодость, однако сейчас это было чертовски приятно. Все, что я мог выдавить это:

- Симпатичный фартук, - Холли посмотрела на фартук, затем кинула быстрый взгляд на меня, развернулась и скачками побежала на кухню, тараторя в мою сторону:

- Привет, Джек. Заходи, присаживайся, мне надо достать лазанью, - Холли жила в неожиданно небольшой квартирке: гостиная, спальня, кухня, ванная комната. Обстановка мне понравилась, я чувствовал себя уютно и поспешил сообщить об этом Холли. Она возилась с лазаньей, а я налил два бокала красного вина и стоял с ними, как неопытный юнец, переминаясь с ноги на ногу. Холли подала лазанью на стол и пригласила меня сесть, хотя запах сам тянул меня к столу.

- Холли, я хотел поблагодарить Вас за то, что пригласили в гости. Мой досуг не самый разнообразный, - Холли махнула вилкой, на которой был кусочек еды.

- Да все нормально, Джек. Я заметила, что с Вами в последнее время что-то происходит. Вы не больны?

- Я сейчас постоянно болен. Эта болезнь называется старость, - она подняла брови и положила в рот еще один кусок.

- Зря Вы так. Вы еще вполне ничего.

- Холли, не надо этого. Это ни к чему, - наверное, я сказал это специфичным тоном, потому что она съежилась.

- Простите, я не хотела Вас обидеть, - теперь я махнул вилкой и положил кусок лазаньи в рот. Потрясающий вкус.

- Лазанья очень вкусная, - Холли в ответ улыбнулась:

- Я знаю.

Я прожевал кусок и продолжил.

- Не помню, благодарил ли я Вас, но спасибо за все, - я почувствовал, что должен ей. - Знаете, Вы правы. В последнее время я сам не свой. Часто вспоминаю былые времена, и меня не покидает чувство тревоги.

Холли взяла бокал вина и тихо спросила:

- Это из-за Майка?

Я почувствовал дрожь.

- Не знаю, может быть. Наверное.

- Он так и не объявился?

Я помотал головой.

- Нет, ни письма, ни звонка.

- Я уверена, что с ним все в порядке, - Холли поджала губы, а затем широко улыбнулась.

- Хорошо, что у Вас есть друзья.

- Почему Вы позвали меня к себе?

- Хотите откровенно? Мне стало Вас жалко. Вы мой друг Джек.

- Жалеть меня не стоит. Я жалел себя очень долго и ничем хорошим это не кончилось. И я не позволю, чтобы меня жалели, - я старался говорить спокойно, хоть и был на взводе. И, похоже, получилось.

Холли развела руки в стороны.

- Как скажете капитан. Как скажете.

Я решил, что пора сменить тему.

- Почему Вы до сих пор одна?

- Я не одна Джек, - уверенно парировала Холли.

- Ваш муж сейчас в ванной, пристегнут к батарее? Или прячется в шкафу?

- Кафе мне муж. Оно все для меня. Не то, чтобы у меня не было романов. Они были, конечно, но ни один не смог конкурировать на равных с Филгут Капс.

- А как же дети?

- А что дети? Это разве какой-то обязательный атрибут счастливой женщины?

- Может быть. Для кого-то это именно так.

- Кафе мне дороже.

- А кому вы оставите свое драгоценное кафе в будущем? Или оно канет вместе с Вами?

Холли откинулась на спинку стула.

- Почему бы и нет. Ведь мне уже будет все равно. Я не хочу иметь детей, которые выкинут какую-нибудь неописуемую фигуру высшего пилотажа, за которую платить придется все равно мне. И чтобы после всего они спихнули меня в дом для престарелых при первой же возможности.

Говорила она, но в ее словах я слышал себя. Я понял, что это болезненная тема для Холли.

- Не исключено. Я всегда избегал людей, но невозможно противостоять миру в одиночку. Вас сломает, перемелет, Вы будете проклинать жизнь. Возможно, парочка счастливых моментов не стоит всей жизни. Но Вы вспомните о них, когда уже будет поздно. А в них и есть жизнь. Все равно жить, так насобирайте себе побольше счастливых моментов, чтобы ими расплатиться со смертью, иначе в конце Вы почувствуете себя в аду. И я не о христианском аде говорю. В эту чушь разумный человек не верит. Вы сами, поймете, что для Вас ад. И Вы будете абсолютно уверены, что это именно он.

Холли молчала и смотрела на меня секунд десять, она будто посмотрела прямиком в глаза Горгоне и застыла. Затем вздрогнула и схватила бутылку вина.

- Мне нужно выпить, - и приложилась к бутылке, осушив ее.

- Неплохо, - заметил я.

- А я ведь всего лишь хотела поесть лазанью.

Я чувствовал свою вину. Меня пригласили в гости, а я начал читать тираду. Я всегда любил давать советы, мне доставляло огромное удовлетворение, когда у меня просили о помощи словом, а не делом. Впрочем, сам я обычно советами пренебрегал. Обычно напутствия и советы направо и налево раздает тот, кто никогда ими сам не воспользуется, в силу ограниченности своей воли и ничтожности высокомерной личности. Чужие проблемы всегда проще. «Грехи других судить вы так усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберетесь». Шекспир знал толк. Вот только никто не хочет копошиться в собственном дерьме.

- Прошу прощения. Я не хотел портить Ваш день.

- Твой день, - поправила меня Холли. – Я не хотел портить твой день, - можно уже и на «ты».

Слова утонули в бутылке вина.

- Холли, Вы слушаете старого человека, который не сегодня-завтра, писая, упадет лицом в унитаз и ему никто не поможет. Просто подумайте об этом. Не стоит зацикливаться. Я всего лишь хочу Вам помочь, не обижайтесь на меня.

Холли поставила бутылку, ее лицо было словно выстрогано из дерева. Глаза чуть припущены и никаких эмоций. Неловкость момента переросла в локальную катастрофу. Холли не поднимая взгляда, произнесла:

- Знаете, я, наверное, пойду лягу.

Потом сухо добавила:

- Спасибо, что пришли Джек.

Разумеется, я все испортил. Иначе и быть не могло. Этого следовало ожидать.

- Да, конечно, - я встал и задвинул за собой стул.

- Холли, простите меня. Я все испортил. Как Вы? - Холли подняла глаза, в ее взгляде читалось недоумение.

- Да, Джек. Все просто превосходно. Мне так нравится прыгать в дерьмомешалку!

- Ты же знаешь, я не пытался тебя обидеть или унизить, - пытался парировать я.

- Да…Неважно, - она махнула рукой. - До свидания Джек. Простите, но я Вас не провожаю. Найдете дорогу? – безразлично спросила Холли.

- Конечно, - сказал я и направился к двери. - До свидания.

Ту дорогу, куда меня посылают всю жизнь, я нашел практически сразу. Не могу сказать, что там комфортно, но ко всему привыкаешь.

Я ковылял по улице, дышал свежим воздухом и размышлял о том, как же умею все испортить. А с возрастом моя сверхспособность только усилилась. Приближалась осень, и погода начала заметно портиться. Ветер стал холоднее и суровее, будто его недовольство возросло, и он хочет преподать урок людям. Деревья, понимая недоброжелательность надвигающейся погоды, стали усердно сбрасывать с себя листву. Оранжевые краски не добавляли городу дружелюбия, скорее наоборот. Всеобщее уныние черной тучей нависло над городом, давая понять, что ничего хорошего ждать не стоит. Мысли кружились в голове будто листья, попавшие в ураган, которые спустя какое-то время также беспорядочно раскидывало по всей округе. На улице уже было невероятно темно. Это приблизительно говорило о том, что сейчас время подходило к десяти часам. Тусклый свет редких фонарей даже не пытался показать дорогу. Картина напоминала дешевый фильм ужасов, ведь самой страшной фигурой в ней был я. Как же так вышло Джек, что ты спустил свою жизнь в унитаз вместе с отбросами, что тебе попадались? Так случается, когда ты наивный строишь грандиозные планы, не прикладывая ничтожных усилий, чтобы воплотить их, бросая все при малейшем сопротивлении. Немаловажную роль в этом играет удача. В нужное время, в нужном месте... Да, такой вот эвфемизм трусости. Удобно, не правда ли? Я и не заметил за всеми этими размышлениями, что практически добрался до дома. В моем положении это практически олимпийская победа.

Недалеко от своего дома я заметил группу людей. Они копошились, склонившись над чем-то. Я подошел ближе и понял, что это группа подростков, человека четыре. Тревожная венка на виске начала яростно пульсировать. Они прижимали еще одного подростка и что-то ему говорили. Подойдя ближе, я узнал в лежачей фигуре соседского паренька Брюса Промеса.

- Эй, вы! Вы что тут делаете?

Четверо парней моментально обернулись.

- Иди, куда шел, старикашка! - прошипел один из них, очевидно главный.

- Слушай, недоносок, я научу тебя почтению!

Главный хулиган оторвался от Брюса и полностью повернулся ко мне. На голове капюшон, в руке он что-то держал.

«Нож», - догадался я. Умереть от пырнувшего тебя ножом малолетки - не очень-то почетно. Да еще и возле собственного дома. Но к своему удивлению у меня даже на мгновение не пробежала мысль о том, чтобы закрыть глаза и тихо пройти мимо. Я не мог бросить Брюса, который распластался на земле, скованный по рукам и ногам и с зажатым ртом.

- Что, зарежешь меня, малыш?

-Даже не сомневайся, дедуля. Проваливай!

«Почему мы не в Техасе? У меня обязательно был бы при себе револьвер», - пронеслось у меня в голове.

Честно говоря, я не знал, что мне делать. Подростки запросто могли меня пырнуть ножом. Моей реакции хватало только на то, чтобы успеть дойти до уборной и не обмочиться. Да и бойцом боев без правил я никогда не был. Противостоять молодому психу с ножом – не та ситуация, когда нужно начинать играть в Бэтмэна.

Я аккуратно подошел ближе. Парень с ножом заметно напрягся. Я очутился буквально на расстоянии вытянутой руки, если бы он захотел, он без труда мог всадить нож мне в печень, если бы знал, где она находится.

- Не приближайся, старый пердун! Какого хрена ты делаешь? Отвечаю, я убью тебя! - завопил парень, брызжа слюной. Нож, слегка подергиваясь в руке от волнения или страха, смотрел мне в грудь.

Я почти мог рассмотреть его лицо. Несмотря на тусклый свет от фонарей были видны его мальчишеские черты лица. Даже вывернутые в гримасе ярости уголки рта скорее выглядели нелепо, нежели устрашающе. Я уже не верил, что он был способен вонзить нож мне в грудь. Однако не хотелось бы ошибиться, а потом сокрушаться своей ошибкой, плывя по Стиксу по дороге в царство Аида.

В доме напротив загорелся свет, он разбудил мистера и миссис Даунинг, а у них было ружье, нужно было воспользоваться моментом.

- Парень, тебе не стоит меня убивать. Знаешь почему?

- Почему же?!

- Потому что вон в том доме живет крайне неуравновешенный человек с ружьем, - я поднял руки, словно сдаваясь в плен и кивком головы указал парню за спину.

Он обернулся, я воспользовался моментом и выбил нож у него из руки, следующим движением я уже валил его на землю, прижимая руки как можно крепче к асфальту. Он завопил благим матом, а из двери вылетел мистер Даунинг с поварешкой. Трое, державших Брюса, закричали и бросились бежать. Джеральд Даунинг крутил головой, не понимая, что происходит. За его спиной виднелась голова Марго.

- Что, черт его дери, тут происходит? Джек, это Вы?

- Да, Джеральд, скорее сюда.

Парень брыкался и вопил, как сумасшедший.

Джеральд подскочил, посмотрел на Брюса, потом на меня.

- Джеральд, помогите мне поднять его. И держите его, только осторожно. Он и его дружки напали на Брюса.

Мы подняли негодяя, и я метнулся быстро, как мог, к лежавшему на земле Брюсу. Он свернулся калачиком и дрожал.

- Я на всякий случай вызвала полицию, - послышался голос Марго.

- Молодец Марго, спасибо, - я осмотрел Брюса. – Что болит? Они не ранили тебя?

Брюс едва заметно покачал головой, затем я развернул его к себе и увидел, что на лице было два неглубоких пореза.

- Все закончилось, не хнычь. Ты же крутой парень, Клинт Иствуд по сравнению с тобой тойтерьер.

Брюс посмотрел на меня, его еще слегка потряхивало.

- А кто такой Клинт Иствуд?

Спросил он робко, запинаясь.

- О, я тебе расскажу, когда ты придешь ко мне в следующий раз.

Завыла сирена, к нам подъехала полицейская машина. Брюс рассказал двоим офицерам, что четверо ребят требовали деньги и угрожали ему ножом. Мне и Джеральду тоже пришлось пообщаться с полицейскими, но все закончилось быстро. Буйного подростка увезли, а мы поехали в больницу.

Молли Промес залетела в палату, вся взъерошенная и заплаканная. Она без остановки благодарила меня, начиная реветь всякий раз, когда начинала предложение. Я невольно почувствовал себя героем крутого боевика. Однако меня больше волновало состояние мальчика.

Зайдя, наконец, домой я почувствовал неимоверную усталость. День оказался куда насыщеннее, чем я мог предположить. Ноги подкашивались, а на грудь, будто стокилограммовую гирю положили. Мне казалось, что давление снаружи меня раздавит. Я даже не смог добраться до кровати и раздеться, так и рухнул на кресло, мигом отключившись.

Глава IX

Я моментально осознал, что все произошедшее - одна большая ошибка. Таким же образом, я полагаю, думала и Стефани.

В одночасье наша дружба стала хитом никому неизвестной попсовой группы, название которой забыли через месяц, а песня эхом отгудела после этого еще некоторое время, и вслед за создателями канула в лето.

Все изменилось, все было кончено. Мы не стали ближе, как должно было случиться, в один миг мы стали чужими друг другу. Я больше не мог смотреть Стефани в глаза. Она вообще предпочитала даже рядом со мной не находиться. О ночи, проведенной вместе, мы даже не обмолвились. Однако наше окружение было в курсе всего. Стефани рассказала им об этом или кто-то увидел – я не знаю, но общение у нас не заладилось. Я предполагаю, что эта ситуация выглядит весьма некомфортно, своим пером в общую чернильницу, ну вы понимаете. Дик был вне себя от ярости. Я услышал, как он кричал на Тима:

- Сначала моя сестра, а потом Стеф? Кем он себя возомнил? У нас тут что, свинг-клуб? Как же он меня бесит!

Тим только и успел поддакивать.

С каждым днем наше общение стало таять, как ледник на северном полюсе, но глобального потепления не произошло. Сначала я не понимал, что конкретно пошло не так. Мы оба, я и Стеф, хотели этого, но теперь отношения стали настолько сложными и бессмысленными, что хотелось просто выть. Разумеется, встречаться со Стефани я не собирался, хоть у меня на какую-то долю секунды и промелькнула эта идея, но когда я пытался об этом думать зверь, находящийся в районе желудка начинал терзать меня своими когтями. А когда я невольно вспоминал эту ночь, то радость мигом покидала меня вместе с эрекцией.

Я снова ощутил себя потерянным и никчемным. Только в этот момент я понял, что мне не хватает друзей, ведь сейчас я остался совсем один. Отец так и смотрит на меня исподлобья, и мы практически не говорим. Это уныние приносило мне невыносимую боль. Все это мне напомнило мои подростковые проблемы. Ты уходил на вечеринку, но первый раз в жизни был не в настроении пить спиртное. И вот, ты глубокой ночью возвращаешься домой, а в гостиной тебя уже ждут. На тебя строгим, осуждающим и пронзительным взглядом смотрит мать и спрашивает: «Ты что, пил?» Ты, разумеется, как и обычно, даже, когда это неправда, говоришь, что не притрагивался к алкоголю, но по какой-то странной и необъяснимой причине ты ведешь себя как синюшный алкаш. После вечеринки от громкой музыки тебя слегка покачивает, голос пропал, язык слегка заплетается от постоянных разговоров на громкости равной вою разъяренного Кинг Конга. Начинаешь нести чушь, от того что в голове шум перемешивается с идиотским «туц-туц-туц», которое переносит тебя обратно на вечеринку. Естественно, такое поведение нормальными людьми расценивается как неадекватное. Мать продолжает смотреть на тебя, не отрывая взгляд. «Ты меня за дуру держишь? Джек, ты пил?»

«Да нет же, мам, чес слово!»

И тут твоя рука соскальзывает с тумбочки, на которую ты облокотился.

«Пошел вон! Уйди, чтобы глаза мои тебя не видели! Быстро иди спать, пьянь! Завтра поговорим!»

«Да не пил я!»

И, похоже, это был первый раз, когда ты кричишь это искренне.

«А ну замолчи, закрой рот поганец! Быстро, спать! Я тебе устрою!

И ты, молча, негодуя такой несправедливости, повинуешься и, опустив голову, идешь в кровать. Надо же, единственный раз, когда тебя поймали, ты действительно ничего не пил спиртного. Лежа в кровати, ты не думаешь о завтрашнем разбирательстве, а прокручиваешь события сегодняшнего дня. По сто раз вертишь диалоги, выстраиваешь свои сюжетные линии и повороты, потом вспоминаешь вечеринку, и до тебя доходит, что всегда избегать наказания не выйдет и тебе повезло, что оно настигло именно сейчас. И несправедливым оно кажется только на первый взгляд.

Сейчас все точно так же. Спустя годы я понял, что все произошедшее – это самый лучший вариант из всех возможно поганых.

И вот, в один прекрасный момент я собрал вещи и уехал к Стиву, оставив после себя только записку, в которой я написал отцу, что уезжаю и больше сюда не вернусь. К слову, обещание я выполнил и не приехал даже на похороны отца.

Я уезжал с решимостью и с той непоколебимостью, с которой совершаются великие дела. Правда, великих дел я не совершил, вся моя решимость испарилась вместе с капельками дождя, аккуратно устроившимися у меня на куртке, когда я садился в такси в аэропорту. Нет, я не сбегал из дома, не убегал от друзей - я бежал от себя, тогда мне это было необходимо. Я полгода жил у Стива, работал в его компании. Занимался всякой компьютерной ерундой: настраивал сети, устанавливал программы – ничего сложного и обременительного, но меня устраивало. Работы всегда хватало, что помогло мне обрести равновесие. Первые пару недель прошли, будто в тумане. Я убегал от себя все дальше. Временами я вспоминал о доме, но быстро старался пресечь эти мысли. От них, как мне казалось, я становился слабым и уязвимым. Стыдно ли мне было? Только, когда я замирал и останавливался. Поэтому я как можно скорее возобновлял движение мысли. Я просто не хотел думать о том, чего не хотел воспринимать. Жалел ли обо всем? Нисколько. Я научился ни о чем не жалеть. Сколько раз я не пытался улыбнуться миру и окунуться в его теплые и мягкие объятия, в ответ получал лишь звонкий удар по печени. Наши отношения вообще можно охарактеризовать как семейную жизнь хиппи и поехавшего головой боксера. Естественно, ничем хорошим такое сочетание закончиться не может. Я уяснил, что бонуса в постоянных попытках беспричинно улыбаться ты все равно не получишь. Да и в чем он может быть? Только в самих упрямых потугах. Сомнительное, однако, это удовольствие. Цинизм стал моим спутником по жизни, а скептицизм - лучшим другом. Но когда я переехал в свое жилье, жизнь перестала пристально за мной следить, и все потихоньку начало налаживаться. Я все чаще стал останавливаться, чтобы мое «я» успело меня нагнать. Постепенно прошло время, когда бессонница меняла на посту кипу кошмаров. Смена «извращенного сонного караула» проходила все реже, и нормальный сон в итоге выгнал этих проходимцев на мороз. Также я начал встречаться с девушкой, нас познакомил Стив. Сара была знакомой какой-то подруги друга коллеги Стива с другой компании. Проще говоря, сводничество чистой воды. Хотя я был не против живой не компьютерной девушки. Сара была не дурна собой. Вьющиеся волосы элегантно падали на плечи, глаза отливали небесной гладью, а улыбка обладала странным свойством заразительности, что порой выводило меня из себя. В общем, было очевидно, что такой тип, как я был ей не пара. К тому же она была выше, что не добавляло мне уверенности. Во всяком случае, я не старался все испортить, и эти отношения на фоне общения с Никки были практически эталонными.

Но все изменилось в не очень дружелюбную февральскую среду.

***

- А, Брюс, это ты. Как ты себя чувствуешь? Вижу, повязку еще не сняли. Ну, чего молчишь-то, заходи, хватай пирог.

Брюс был на удивление тихим, зашел с опущенной головой и старался не смотреть на меня. Вид у мальчика был удручающим. В руках он держал пакет с фруктами и склянку с супом.

- Ну чего встал-то?

Брюс так и стоял, разглядывая свои кеды.

- Так, ясно. Иди сюда. Ну, живо. Топай в комнату и садись.

Брюс послушно отправился в комнату, не поднимая головы и шаркая ногами. Он чуть поднял глаза и увидел, что я смотрю на его пакет и банку. Он протянул их мне.

- Что это?

Мальчик не отвечал.

- Брюс, слушай, мне не десять лет, и я не твоя подружка. Этой молчанкой ты ничего не добьешься.

Брюс едва слышно промямлил:

- Это Вам, моя мама передала.

- Чего?

Я демонстративно поднес ладонь к уху, делая вид, что не ничего не понял.

- Извини меня паренек, но если ты не заметил, то я вот-вот уже ссыплюсь под диван, поэтому не мог ты говорить громче и не мямлить, в конце концов.

Я наклонился к нему и попытался взглянуть в его глаза, чтобы он увидел мое лицо. Он посмотрел на меня, увидел, что я улыбаюсь и едва заметно улыбнулся в ответ.

- Ну вот видишь. Оказывается, ты все-таки не умственно-отсталый.

Он поднял голову, и я выхватил у него пакет.

- Давай сюда.

И понес его на кухню.

- Смотри, какой ты негодяй, заставил меня ковылять на кухню. Не стыдно тебе?

Брюс тут же вскочил и рванул ко мне.

- Давайте я!

- Давайте я.…Раньше надо было, а то сидел, пантомиму разыгрывал. Так и до цирка не далеко. Будешь там грустным клоуном тоску на людей наводить.

- Простите меня… - начал было Брюс, но заплакал и утопил конец мысли в слезах.

Он прижался ко мне, продолжая рыдать. У меня возникло странное чувство дежавю, от которого на душе стало холодно.

- Ну ладно, ничего страшного.

Я крепко обнял его, затем погладил по плечу.

- Давай, переставай реветь, а то не поделюсь с тобой пирогом.

Постепенно мальчик перестал хныкать и начал есть черничный пирог. Я решил подбодрить его.

- Послушай, ты не должен стыдиться того, что случилось.

- Я не могу, – ответил Брюс. - Мне кажется, что я теперь помеченный, как будто больной. Все смотрят на меня, как на умирающего.

- Я тебя понимаю.

- Понимаете? Разве? Мне стыдно смотреть Вам в глаза, потому что Вы были там, потому что я чувствую себя обязанным. Мне не нравится это чувство.

Он нахмурил брови.

- Это не очень похоже на благодарность, Брюс.

- Конечно я вам благодарен! Круто, что Вы спасли меня и все такое, но я же не об этом.

- Я знаю, о чем ты. Ты не должен позволить чувству ненависти и унижения разрушить твою жизнь. Ты не всегда будешь на коне махать саблей и приезжать в замок под фанфары и аплодисменты. Неудача – это такая же часть жизни, что и победа. Возможно, даже более важная, чем победа. Неудачи сделают тебя сильнее, если ты не позволишь им уничтожить себя, понимаешь?

- Не совсем, - сказал Брюс и почесал затылок.

- Поймешь, ты умный парень.

В жизни всегда приходится делать выбор, за который отвечать ты будешь сам, но это твой выбор. В моей жизни тоже случались неприятности, о которых я бы не хотел вспоминать никогда.

Глаза Брюса скользнули к рамке с фотографией, с которой умилительно улыбался мальчишка.

Я заметил этот не поддельный интерес и решил поведать ему историю этого снимка.

- Ну, об этом я могу тебе рассказать. Хватай рамку и садись.

Брюс схватил рамку, уселся в кресло и стал разглядывать фотографию. На ней лучезарно улыбался мальчик. Он сидел на красном велосипеде и светился счастьем.

- Итак, - начал я, - я приехал сюда, в этот город около тридцати пяти лет назад.

- Ого, - вставил Брюс. – А сколько Вам лет?

- Ну, уж побольше, чем тебе. И не перебивай.

- Простите, - сказал Брюс и игриво улыбнулся.

- Я жил у своего друга Стива долгих полгода. Он был страшным занудой, таким же, как и я. Поэтому временами мы жутко друг друга доводили. Однако я многим ему обязан и благодарен ему до сих пор, за все, что он для меня сделал.

- А где он сейчас?

- Цветет на кладбище за городом. И ты тоже туда отправишься, если не перестанешь перебивать меня.

Я показательно по-клоунски погрозил пальцем, и Брюс засмеялся.

- Он дал мне работу и познакомил с девушкой по имени Сара. Ох, и красотка она была, я тебе скажу.

Брюс смущенно захихикал. Он не выпускал фотографию из рук, то и дело, поглядывая на нее.

- Мы с ней стали жить вместе. У нас была небольшая квартирка, но нам хватало. Я уже начал подумывать, что она та самая.

Я подмигнул Брюсу, и он нетерпеливо заерзал на кресле, с трудом сдерживаясь, чтобы ничего не сказать.

На самом деле, разумеется, я не думал, что Сара та самая, хотя мысли жениться на ней у меня возникали. Я подумал, что лучше мне все равно не найти, да и зачем искать, когда вариант вроде бы неплохой. Но говорить об этом мальчику я не решился, он ещё успеет разочароваться в жизни самостоятельно.

- То была среда. На улице стояла холодная февральская погода. Не то что в этом году. Снег валил как из корзины для грязного белья, когда высыпаешь его в машинку в конце месяца. Я возвращался домой с работы, на удивление в хорошем расположении духа, несмотря на то, что жутко замерз. По пути я заскочил в магазинчик погреться и купить Саре шоколадный батончик. Она была большой любительницей сладкого, хотя на фигуре странным образом это не сказывалось до поры до времени. Правда, потом эти шоколадки вышли ей боком, и она умерла от диабета, но это неважно.

Брюс скривил лицо.

- Я взял шоколад, снуя по магазину взад и вперед, делая вид, что ищу что-нибудь эдакое. Не мог же я стоять, как болван посреди магазина и греться?

Брюс активно закивал.

- Ладно, можешь говорить.

Я махнул на него рукой. Брюс широко улыбнулся:

- Здорово.

- Когда уже делать вид было совсем неуместно, я купил шоколадку и вышел на улицу. Ощущение, что нырнул в ледяную воду с головой. Проходя мимо закутка, где обычно стояли баки с мусором, я услышал шорох. Честно признаюсь, обычно я стараюсь не обращать на это внимание, но в тот день, несмотря на бивший меня озноб, я решил посмотреть, что там. Даже не знаю, что это был за порыв. Не могу сказать, что я когда-нибудь был похож на монашку.

Слушай, Брюс, принеси-ка мне из кухни мармеладки Донко. Люблю их, ничего с собой поделать не могу. Привык уже к ним, к этим желейным чертикам…

- Это мишки! – пискнул Брюс.

- Ты знаешь, привычки – это ахиллесова пята человечества, одна из, уж точно. Мы зависимы от них, и чем старше мы становимся, тем прочнее связь привычек. Мы становимся их заложниками, повинуемся их прихоти. Это прискорбно…

Я открыл пакет с мармеладом и положил желтого мишку в рот.

- Наш широкий взгляд, которым мы озирались в детстве, превращается в туннель, по которому мы катим по уже привычной колее, изредка отклоняясь от курса ради приобретения новой привычки. Ах, да, о чем это я…мусор, точно. Я пошел на звук и замер.

Брюс тоже затаился, стараясь не шевелиться. Он смотрел на меня с открытым ртом.

- Я наклонился и увидел возле мусорного бака глаза. Эти глаза.

Я показал на фотографию.

- Только они были не такие здоровые на вид, и в них не было ни капли радости. Мальчик сидел в каком-то тряпье, прижавшись к баку окруженный картонными коробками. Он трясся, но в его глазах не было мольбы о помощи или просьбы дать милостыню. Он смотрел с отвращением и злостью, с какой смотрят взрослые люди, ненавидящие жизнь. Меня охватил ужас и страх. Что делал там маленький мальчик, в такую холодину? Я всегда считал, что я из тех людей, что сочувствуют беде, но ничего не делают, чтобы помочь. Это не пример для подражания, ты должен это понять.

Брюс медленно кивнул.

- Так вот, я сам не понимаю почему, но мне захотелось помочь ему. Я подошел еще ближе, он вжался в бак сильнее. Я пытался не пугать его, но разве это возможно в таком положении? Я спросил, не хочет ли он горячего шоколада? Он молчал. Его болезненный взгляд бурил меня насквозь. Тогда я развернулся и побежал в рядом стоящее кафе. Я попросил горячего шоколада и сказал бармену, что там, в проулке совсем один сидит мальчик, маленький мальчик, что он замерз. На это бармен махнул рукой и сказал, что мелкий воришка давно уже тут околачивается, полиция все никак его не может поймать. Он постоянно удирает. Бомжует тут и ворует еду, что будь его воля он убил бы мелкого пакостника. Я помню, как смотрел на это подобие человека с отвращением, с каким не смотрел больше ни на кого. Я готов был вцепиться ему в глотку, но лишь поторопил его в приготовлении шоколада. Он отдал мне стакан с крышечкой, я расплатился и не оставив чаевые умчался обратно. Этот выродок, не вздумай говорить своей маме, что это я тебя научил таким словам, не знал, как зовут мальчика, он вообще ничего о нем не знал, поэтому пришлось думать на ходу.

- И Вы не вызвали полицию? Они же должны помочь, разве нет?

- Должны, мой мальчик, но не помогают. Он боялся и скрылся бы тут же, услышав сирену. Да и вряд ли бы он упустил свой шанс, потом от них сбежать.

- Ну да, – понимающе кивнул Брюс.

- Я продолжу, с твоего позволения. Я принес чашку горячего шоколада и сел рядом с ним. Я предложил ему глоток, но он по-прежнему молчал, тогда я сделал глоток сам и издал такой стон наслаждения, что он просто не мог устоять. Он протянул руку и забрал у меня стаканчик. Честно признаться, терпеть не могу горячий шоколад. Ну так вот, он мгновенно осушил стакан и уставился на меня. Я предложил ему пойти перекусить, но он лишь покачал головой, тогда я дал ему шоколадный батончик Сары. Он схватил его, и он исчез в ту же секунду.

- А потом что?

Брюс уставился на меня, слегка открыв рот. Он выдохнул и почесал затылок.

- Вы отвели его в кафе?

- Нет, Брюс. Он не захотел. Я сидел с ним рядом целый час. Мы не общались, я просто составил ему компанию. И вот, когда я уже окоченел полностью, я встал и предложил ему пойти ко мне домой. Я рассказал ему о Саре, что она будет рада его видеть. Мои пальцы на руках уже не сгибались, а ноги горели, но не от жара, а от холода. Ступни стали деревянными и непослушными. Любое движение приносило жгучую боль. Я вдруг осознал, что просидел всего час. Что же сейчас чувствует мальчик? Конечно, идти ни пойми куда с незнакомцем довольно опасно, негодяев хватает, но я не мог просто уйти. Я уже не надеялся, что он пойдет со мной. Однако он поднялся, попутно отказываясь от моей помощи, и произнес: «Майк». Я тут же поймал такси, и мы оказались дома.

- А что было потом? Что сказала миссис Сплинмуд?

- О, она не миссис, и не Сплинмуд. Сара встретила нас, широко распахнув дверь. Мы стояли как два пингвина, смотрели на нее, слегка покачиваясь. Она раскрыла рот, пытаясь что-то сказать, но смогла лишь издать звук очень похожий на кряканье.

- Кряканье? – переспросил Брюс и недоверчиво отклонил голову.

- Ну да. Ты умеешь крякать?

Брюс кивнул:

- Вот так?

Он пару раз крякнул и гордый собой ждал моего одобрения.

- Именно. Неплохой навык, он пригодится тебе в жизни.

- Правда?

Брюс вытянулся и удивленно вскинул брови.

- Нет.

Брюс скорчил разочарованную мину и откинулся на спинку кресла.

- В общем, Саре не понравилось, что я привел домой беспризорника. Она переживала, что он чего-нибудь стащит или позовет своих друзей, которые чего-нибудь стащат. Да и содержать его, по ее словам, у нас не было ни сил, ни возможностей. Мы долго спорили, пока мальчик купался и пришли к временному решению. Мы свозим его в больницу, свяжемся с социальной службой, а там уже будет видно. Разумеется, я знал, что социальная служба заберет его в приют. Поначалу такое решение казалось мне верным, но чем больше я об этом думал, тем хуже мне становилось. Я не мог смотреть в глаза Майку, зная, что его силой отправят в приют или еще куда похлеще. В его глазах читалось доверие, я просто не мог его предать.

Настает время, когда твоя совесть перекликается с бессовестностью других, и тогда появляется выбор: или ты остаешься голышом наедине с чистой совестью или превращаешься с бессовестное ничтожество, которое предпочитает не смотреть на себя в зеркало. Тут возникает парадокс. Чем дольше твое ничтожество генерирует невежество, тем комфортнее ты себя ощущаешь. В то же время чистая совесть не приносит тебе комфорта и желаемого душевного равновесия. Пойти легким путем ничтожества гораздо проще. В этом случае стыд перестает существовать в принципе и можно спокойно радоваться жизни. Выбрать сложный путь, путь по совести – значит обречь себя на страдания. Странно, казалось бы, в чем тогда смысл? Для этого нам и дается старость. Для прозрения. Чтобы в один ненастный день осознать, что в душе осталась только гниль, а каяться уже поздно. Вот тогда, перед кончиной, ничтожества будут жалеть себя, а люди с чистой совестью жалеть других и огорчаться, что не смогли сделать для этого мира больше. Свой выбор я сделал.

Мы отвезли его в больницу. Там сказали, что на удивление, ничего серьезного у него нет, но кое-какие проблемы все же надо было решить, поэтому его оставили в больнице. Там я и сказал социальным работникам, что хочу усыновить Майка. Они не смогли найти его родственников, и тогда я был абсолютно уверен, что поступаю верно.

- И Вам разрешили?

- Ну, так просто это не делается.

- А как же Сара?

- О, она практически сразу ушла от меня, когда я ей сказал, что усыновлю Майка.

- Она мне сразу не понравилась! – вскрикнул Брюс. – Мерзкая гадина!

Я не мог сдержать смех.

- Ну-ну, не стоит ее осуждать. У нее были причины так поступать.

- Но она же бросила вас! Прям как мой отец! Он тоже бросил нас! Я его ненавижу!

Брюс вскочил, бросил рамку с фотографией на пол и стал ходить взад-вперед, фыркая и сжимая время от времени кулаки. Его лицо раскраснелось, а глаза застала пелена гнева.

- Я понимаю тебя, мой юный друг. Однако порчей чужого имущества, тем более дорогого сердцу, ты ничего не изменишь. Поэтому подбери-ка рамку и сядь.

Я пытался говорить спокойно и холодно. Я знал, что эта тема крайне болезненна для мальчика. Брюс рывком поднял рамку и сел, а когда посмотрел на фотографию, его лицо моментально изменилось. Он опустил голову и стал бормотать извинения. Стекло, за которым пряталась фотография, было разбито.

- Ничего страшного. Это всего лишь стекло. Главное, что фотография цела. Но посмотри, до чего довела тебя злость? Я не буду говорить тебе, что бы ты игнорировал свою злость, свою боль. Прятать ее бессмысленно. Рано или поздно она вспыхнет, и тогда может произойти куда больше бед. Ты должен контролировать свои эмоции и направлять их в нужное место.

Брюс вытащил фотографию и положил рядом с собой. Постепенно он снова стал прежним.

- Так, на чем я остановился… А, точно. Процедура усыновления оказалась весьма непростой. Мне пришлось обращаться в специальное агентство, проходить кучу собеседований, всячески ублажать людей, от которых зависело решение об усыновлении. В конечном итоге все решилось в мою пользу. Майк был несказанно рад. Мы привязались друг к другу. О прошлом старались не говорить, хоть я и пытался вытянуть из него любую информацию о том, что было до того, как мы встретились. Но мальчик сразу замыкался в себе и отвечал мне лишь пугающим молчанием.

Он пошел в школу, но со сверстниками у него, как и у тебя не ладилось. Его обзывали, насмехались над ним. Мы меняли школы, но ничего не менялось. Он всегда говорил, что это я его лучший друг. Я помню его первый велосипед, который я ему подарил на день рождение. Он был так счастлив, хоть и не умел кататься.

Брюс взглянул на фотографию.

- Да, у нас были и проблемы, и неприятности. Мы ругались, но он всегда подходил ко мне, даже если я был не прав и обнимал крепко-крепко, потом трепал за щеку и уходил. Столько времени прошло...

Мне нужен был перерыв, я чувствовал, что вот-вот слезы потекут рекой.

- Брюс, принеси-ка мне еще пакетик Донко.

Мальчик встал с траурным видом и принес пакетик с мармеладом. За это время я уже пришел в чувства. Закидывая зеленого желатинового медведя, я спросил:

- Чего такой печальный?

- Я? Нет…ничего.

- Принеси себе еще пирога.

- Спасибо, мистер Сплинмуд, но я не хочу.

Потом он поднял голову и спросил:

- А что было потом? Где он сейчас? Почему он к Вам не приезжает?

- Ух, так много вопросов. Ты не детективом случайно хочешь стать?

- Если Вы хотите, конечно же… - добавил Брюс после непродолжительной паузы.

- Раз уж начал, надо рассказывать до конца. Время шло. Майк взрослел, становился умнее, мудрее. В шестнадцать он уже был гораздо умнее меня, но все так же по-детски наивен. Он подружился с ребятами, которые мягко говоря, не были примером для подражания. Он с ними сошелся, потому что другие не хотели с ним общаться, считали его странным и чудаковатым. А эти ребята и сами были немного того. Это их и сблизило, но, если Майку было суждено вершить великие дела, для этих же ребят было делом времени, когда они попадут за решетку или на тот свет. Мы без конца ругались с ним по этому поводу. Я был против того, чтобы он с ними дружил. Но я думаю, ты и сам знаешь, что это бесполезно. В тот день мы многое наговорили друг другу. Он сказал мне, что я ему не отец, не мать. И я не вправе указывать ему. Он швырнул эту рамку, которую ты разбил, и ушел. Да, это не первый несчастный случай с этой фотографией. Поздно ночью он ворвался домой, весь запачканный кровью, с бешенными глазами. Он не отвечал на мои вопросы, а лишь собирал вещи. Потом он протараторил, что Харви погиб. Так звали одного из его дружков. Они ввязались в драку с какими-то отморозками, как и они сами, и один из них выстрелил в Харви. Да, вот так. Я пытался уговорить его остаться, что я найму адвоката, и мы во всем разберемся, ведь он был невиновен. Но Майк меня не услышал. Я пытался задержать его, схватил за рукав вот так. - Я крепко схватил Брюса за руку, он в ужасе отпрянул и испуганно смотрел на меня.

- Однако он лишь оттолкнул меня и сказал, чтобы я не вмешивался, затем он выскочил на улицу и пропал. Это было двадцать лет назад. Я пытался его искать, но вскоре понял, что он не хочет, чтобы его нашли. С делом Харви разобрались. Отморозков нашли и засадили, но это ничего не изменило. Больше я Майка не видел.

Брюс опустил голову и глубоко выдохнул.

- Но я не понимаю, мистер Сплинмуд…

- Что именно ты не понял?

- Если он был Вам так дорог, почему Вы перестали его искать? Я хоть и хожу в пятый класс, но все же не полный болван.

Я замешкался. Брюс задал как раз тот вопрос, который я не мог и не хотел задавать себе сам. Я почувствовал огромный ком в горле, который пытался спасти меня от неудобного разговора. Но в этот же самый момент я ощутил, что у меня хватит сил поговорить об этом.

- Понимаешь, - начал я, с трудом выдавливая из себя хрипящий ком, - иногда, Брюс, нужно что-то отпустить и смотреть какой стороной упадет монета. Либо это к тебе вернется, либо ты потеряешь это навсегда. Хотя нет, ты знаешь, я не должен врать, в этом уже нет никакого смысла. Я просто испугался. Я боялся искать, боялся узнать, что с ним случилось, боялся он меня отвергнет вновь, что я не буду ему нужен. Да, я – трус, приятель. А так, я жил с надеждой, что у него все хорошо. Его судьба для меня не определена, пока не вмешается наблюдатель. Туман неопределенности рассеется, и тогда мне уже не спрятаться от правды.

Брюс молчал, потупив взгляд. Но молчание продлилось недолго - в дверь постучали.

- Иди, посмотри, кто там. О, да уже ночь на дворе. Наверняка это твоя мама.

Так и оказалось. Это была Молли Промес. Худая белая женщина с пышной шевелюрой. Она была одета с форму медсестры, ее глаза светились фиолетовым оттенком, что говорило о хроническом недосыпе. Она ласково обнимала Брюса за плечо и нежно смотрела на меня.

- О, здравствуйте Молли. Будете чай с черничным пирогом?

Я бросил быстрый взгляд на Брюса, и тот отрицательно помотал головой.

- Ну, то есть просто чай. Очевидно, Ваш сын оставил не слишком приличную порцию.

Она посмотрела на сына и улыбнулась.

- Нет, Джек, спасибо Вам огромное. Я зашла за Брюсом.

- Точно, прошу прощения. Это моя вина, мы заболтались, и я упустил часы из виду.

Молли улыбнулась, но ее глаза были не в состоянии последовать за губами. Они мрачно глядели вперед, окутанные туманом.

- Да все в порядке. Спасибо Вам за все.

- Пустяки. Молли, если что-то нужно, то Вы обращайтесь. Я всегда к Вашим услугам.

Молли кивнула и повела сына к выходу.

- До свидания, мистер Сплинмуд!

- До свидания, Брюс. Ты снова можешь называть меня мистер Ди.

Брюс широко улыбнулся, и меня снова будто ударила молния. Передо мной стоял Майк.

- Хорошо, мистер Ди. Я еще не забыл про Клинта Иствуда, вы обещали мне рассказать.

Разум помутился, комната закружилась. Я оперся о стенку и закрыл глаза, а когда открыл, Майка уже не было. Возле двери стояла Молли и Брюс.

- Джек, все в порядке?

- Да, все нормально. Просто уже поздно, и я немного устал. Пойду, лягу. Завтра новый, не менее важный день.

***

Утро выдалось на редкость поганым. Я с трудом оторвал чугунную голову от подушки. Глаза пылали огнем, а колено ныло сильнее обычного. Похоже я кого-то не на шутку разозлил. Мне потребовались немалые усилия, чтобы встать и совершить свой ежедневный ритуал, пальцы напрочь отказывались слушаться. Трудно представить, что твое тело принадлежит тебе лишь частично. Очень странное чувство, когда смотришь на руку, но практически ее не ощущаешь, будто ее прилепили к телу на пластилин. Моментально охватывает страх. Но привыкаешь ко всему и стараешься делать то, что обычно делаешь. Шаг за шагом. На пути к работе мое состояние распогодилось, и, вроде бы, голова перестала гудеть или мне так казалось. В зале трудились Дуг и Кристи, из посетителей никого не было, Холли тоже отсутствовала. Это было действительно странно, ведь она всегда приходила раньше всех. Мне стало не по себе. Не сделала ли она с собой что-нибудь? И в этом буду виноват я. В моей голове уже сгруппировались образы с похорон и разговоры с полицейскими, как дверь отворилась и вошла Холли в черных очках. Она, слегка пошатываясь, прошла за кассу. Дуг и Кристи молча проводили ее взглядом, я отважился заговорить:

- Холли, здравствуйте, - тихо проговорил я.

Она обернулась и долго смотрела на меня. Через очки не было видно ее глаз, поэтому угадать, какие эмоции у нее на лице было невозможно. Одно можно было сказать точно, она не улыбалась.

- А, Джек, - протянула Холли. – Доброе утро. Слушайте, я хотела извиниться за ужин.

Я замялся.

- Да, нет. Это я хотел извиниться. Я просто Гринч – похититель хорошего настроения. Не стоило так говорить с Вами.

Холли активно замахала левой рукой.

- Нет, Джек. Вы правы. Я запираю себя в одиночной камере, рою себе тесную могилу.

Я не стал ничего говорить, тут и так все было ясно.

- Джек, Вы простите меня, но у меня такое отвратительное похмелье, поэтому я пойду в укромный уголок и пожалею себя. Вы же тут разберетесь? Спасибо, я в Вас не сомневалась.

Не успела Холли уйти, как возле нее зазвонил телефон. Она вздрогнула, выругалась и подняла трубку. Ее голос был откровенно недоброжелательным:

- Алло, кафе Филгут Капс. Да, что Вы хотели? А с какой целью? Да.

Холли сняла очки и перевела взгляд с прилавка на меня.

- А что Вы хотели? Да. Хорошо, сейчас я за ним схожу. Не вешайте трубку.

Холли оторвала трубку от уха и закрыла микрофон, затем наклонилась ко мне и прошептала:

- Это Вас. Какой-то там представитель чего-то там. Хочет с Вами побеседовать.

Я сначала было заинтересовался такой таинственностью, но после этих слов рассмеялся.

- Давайте я отвечу, а то вдруг Вы заставляете ждать самого Президента.

Холли протянула мне трубку.

- Алло.

Мне ответил хриплый басовитый голос.

- Алло. Здравствуйте. Вы Джек Сплинмуд?

- Да, здравствуйте. С кем имею честь говорить?

- Ох, простите. Меня зовут доктор Райт. Я занимаюсь научными исследованиями в институте Лоуренса. Вы слышали о таком?

- Нет, к сожалению. Нет.

- Я бы хотел лично пригласить Вас на нашу конференцию. Майк Сплинмуд попросил меня сделать это. Билет на самолет доставят Вам сегодня вечером, вылет через три дня. О, и не переживайте, все оплачено.

- Что? Майк? Конференция? Что? Кто Вы?

- Успокойтесь, мистер Сплинмуд. Я доктор Райт. Билет Вам доставят в любом случае, а дальше Вам решать. Майк очень хочет, чтобы Вы были здесь. В пункте назначения Вас встретит наш человек. Он проведет Вас в гостиницу, все расскажет и покажет куда идти.

- Я не очень понимаю. А где это? Почему Майк сам мне не скажет?

- Мистер Сплинмуд, думаю эти и многие другие вопросы Вам лучше задать Майку. До свидания, хорошего дня.

Я стоял, будто пораженный молнией, и слушал гудки. Холли, Кристи и Дуг столпились вокруг, не отрывая от меня взгляд.

- Ну? – с любопытством произнесла Холли.

- Кто это был? Что они сказали? – подхватила Кристи.

- Кто-то умер? – спросил Дуг.

Кристи тут же стукнула его по плечу.

- Ай, больно.

Я повесил трубку. Меня зовут на какую-то конференцию, где я увижу Майка. Я не мог в это поверить.

- Меня пригласили на какую-то конференцию. Там будет Майк.

- Майк? – удивленно переспросила Холли. – Вы уверены?

Дуг насупил брови:

- Что за Майк? Кто это?

- Да, мисс Филгут, Джек, кто это? – спросила Кристи.

- И? Вы еще думаете? Когда вылет? Вам нужны деньги? Я Вам дам, если требуется, - не унималась Холли.

- Я… Через три дня…Все оплачено.

- Так чего же ждете? Идите, собирайтесь! – взволнованно закричала Холли. – Чего Вы тут встали, как вкопанный?!

- Да что происходит? – спросила Кристи у Дуга.

- А я откуда знаю! Я же с тобой стою, точно также не врубаюсь, что за движуха.

Я посмотрел на Холли и почувствовал, как улыбка растягивает мое лицо. Холли тоже заулыбалась, а потом начала плакать, но это были слезы радости. Она набросилась на меня и заключила в крепкие объятия.

- Я так рада за Вас!

- Почему все смеются, а потом рыдают? Что за дела? – негодовал Дуг.

Холли ослабила объятия и сказала, что отпускает меня. Она заставляла меня идти домой и собирать вещи. Затем она повернулась к Дугу и Кристи:

- Джек едет к своему сыну!

Кристи и Дуг переглянулись.

- У Джека есть сын?! – воскликнули они хором.

Домой я фактически летел, несмотря на тяжелую боль в груди. Весь мир для меня наполнился ярким светом, все стало другим, будто я брожу в сахарном тумане. Я был так взволнован, что просто не мог собирать вещи, тем более терпеть этого не могу. Руки дрожали, внутри радостно дребезжало мое личное солнце, отчего я был неимоверно счастлив. Это чувство не унималось вплоть до вечера. Я ждал билет на самолет, и на меня внезапно накатила паника. Вдруг его не принесут, вдруг это розыгрыш? Бесчувственный и бессовестный розыгрыш. Но солнце вновь радостно запрыгало внутри, когда курьер принес мне билет и пожелал приятного вечера. Еще какой приятный вечер, черт возьми! В дверь снова постучали. Я в один прыжок подлетел к двери и распахнул ее, вдруг курьер забыл еще что-нибудь. В эту же секунду у меня пронеслась в голове новая мысль, что хорошие новости непременно гадятся плохими. Идут они обычно вместе, держась за ручки как влюбленные школьники. Мои тревожные мысли растворились будто кусочек зефира в какао. На пороге стоял Брюс. На левой щеке по-прежнему была прилеплена повязка. Он стоял и широко улыбался.

- Привет, мистер Ди.

- Привет, Брюсси.

- Мистер Ди, не называйте меня Брюсси.

- А что так?

- Меня так мама называет.

Он протиснулся у меня под рукой, прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

- Мама рассказала мне, что Вы едете к Майку, поэтому я решил зайти и пожелать Вам удачи.

- Это очень мило с твоей стороны. Слушай, ты присмотришь за домом, пока меня не будет? Это ответственное задание, и я доверяю его тебе.

Брюс просиял.

- Конечно, мистер Сплинмуд!

- Вот и ладушки. Ты поищи чего-нибудь съестного и поставь чайник. Вдарим с тобой по чашечке ирландского?

- Я никогда не видел Вас таким…довольным.

- Правда? А вообще ты прав, несомненно. Да, я на протяжении долгого времени был несчастен. Но ведь все люди несчастны. Просто кто-то не признается себе в этом. Это презумпция несчастья. Ты изначально несчастен, пока кто-то или что-то не осчастливит тебя. И до тех пор, пока это не произойдет предположение остается истинным.

- Но это же грустно!?

- Да, малыш. А кто говорил, что будет весело?

Глава Х

Ненавижу самолеты. Но если вдруг приспичит, то куда деваться, лучше уж самолет, чем трясущиеся в эпилептических припадках вагоны мерзкого поезда. Я всегда стараюсь попасть как можно ближе к иллюминатору. Нет, летать я не боюсь, по крайней мере, так я стараюсь думать. Я не размышляю о том, что меня обязательно ждет смерть и непременно мучительная, хотя в моем возрасте непроизвольно думаешь об этом постоянно. Не откажет ли почка, не отправится ли тромб в свободное плавание. В самолете мне не требуется бумажный пакет, чтобы родить свой престарелый завтрак. Хотя прелестные звуки, издаваемые соседом по «летающей подводной лодке» могли бы этому поспособствовать. Он страстно вцепился в этот бумажный мешок и весь полет нежно нашептывает ему африканские серенады. Зрелище весьма жалкое. По понятным причинам мне не довелось с ним познакомиться и узнать всю историю его жизни. К большому сожалению, я не услышу: где он учился, как его несправедливо доставал отец, как ему не разрешали купить Понтиак, как он уламывал одноклассницу на быстрый «перепих» и подобную бесполезную чушь. Вот так, бумажный пакет может избавить от притворства, показной лицемерной заинтересованности и от остатков пищи. Для собственного спокойствия и душевного равновесия мне всего лишь нужно смотреть в окошко. С машиной, кстати говоря, та же история. Не могу сидеть сзади, посередине или там, где я не могу наблюдать внешний мир. Хотя многие, да и я сам того же мнения, думают, что в таком возрасте смотреть уже некуда и пора бы не занимать чужие места возле иллюминаторов. Однако организму не прикажешь, он вынуждает глядеть наружу. Тем самым я продолжаю чувствовать себя частью внешнего мира. С самолетами в этом плане гораздо сложнее, ведь под тобой десять тысяч метров пространства. Намного сложнее ощущать единение с природой, когда под тобой бездна. Поэтому приходится пялиться в это маленькое окно, которое тонкой прозрачной материей отделяет всех нас от природных прикрас, которыми любопытно восхищаться лучше всего по одну сторону окна, где тепло, и стюардесса приносит стакан воды по волшебному взмаху твоей кисти.

В молодости я об этом, разумеется, не задумывался. Я думал лишь о цели. Я летел по работе, спешил, нервничал и размышлял о том, что за это время мог бы переделать неимоверное количество дел, а поездка отнимает у меня драгоценное время. Время – его всегда не хватает, его всегда мало, как и удовлетворенности. Научитесь радоваться мелочам – и вы счастливый сукин сын-неудачник.

Сейчас, прильнув к иллюминатору, я не ощущаю себя стариком, летящим в самолете по одному непременно важному делу, я будто сам несусь вперед вне времени и пространства в потоке безудержных мыслей и волнующих ожиданий. Я в центре событий и меня окружает чудовищная перейдолия облаков. Стоит только протянуть руку и можно почувствовать все это своей кожей. Мимо проплывают чудища самой уродливой и причудливой формы. Проносятся мимо фантасмагоричные образы облачных барханов или исполинских волн, которые вот-вот накроют тебя вместе с летающим механическим монстром, на спине которого ты несешься со скоростью восемьсот километров в час. Будь у меня хоть капелька таланта держать в руках кисть, то я осмелился бы изобразить это на холсте. Однако «макаронный монстр» решил все по-своему.

Я очнулся, когда стюардесса одернула меня за плечо и с натянутой улыбкой вежливо попросила поднять столик, ведь вся наша дружная компания собиралась снижаться. Мозг мгновенно рисует идиотские картинки, где самолет предстает в красочном образе в виде площадки для очередного мюзикла. Все пассажиры дружно улыбаются, двигаются в такт, стюардессы синхронно пляшут, а командир экипажа поет про снижение и последующее приземление в аэропорту. Спустя секунду я опомнился и неуклюже, как мне показалось, передвинул защелку, которая держит этот роскошный обеденный стол. Хорошо, что мой сосед так занят дыхательной гимнастикой, что не заметил этого. Терпеть не могу это чувство старческой никчемности. Когда на тебя косятся сочувствующие взгляды и рвутся помочь тебе в том, в чем ты не нуждаешься. Мой взгляд остановился на собственной руке. Она не может быть моей, эта сморщенная противная кисть. Но когда рука послушно опустилась на колено, все сомнения рассеялись. Я не знал, чего мне ждать. Я не видел Майка, по меньшей мере, двадцать лет. Все трепетало внутри. Весь полет я старался не думать об этом, но теперь, когда я совсем близко волнение взяло свое. Я глубоко вдохнул и спокойно выдохнул, затем снова обратился за помощью к иллюминатору. Снаружи было темно, моросил дождь. Мы усердно пробирались сквозь плотную гущу облаков. Стекло стало мутным, и картину за окном мигом окутала дымка. Где-то в вдалеке сверкали молнии, от чего все это действо напоминало, быстро проносящиеся мимо тебя во мраке, выгоны метро. Я отвернулся, закрыл глаза и приготовился к посадке.

***

Какой-то паренек посадил меня на первый ряд. Он был очень похож на того, что встречал меня в аэропорту, а может это был тот же самый. Майк до сих пор не появился, и вокруг никого не было. Мне уже начало казаться, что все это ошибка и глупое недоразумение. Что кто-то решил подшутить надо мной. Это чувство сохранялось вплоть до начала церемонии. Зал очень быстро заполнился людьми. Заходили молодые и старики, интеллигентные на вид и неряхи, но их объединяла странная легкость. Они будто парили, их лица сияли. Толпа собралась приличная. Сзади еще толпились люди, которым не хватило сидячих мест. Я посмотрел по сторонам. Слева сидел мужчина среднего возраста с потрясающей осанкой. Он смотрел вперед, не отрываясь от сцены. Одет он был в строгом костюме, а руки были сложены на правом колене. Справа сидел молодой человек. Полная противоположность моему соседу слева в плане осанки. Парень скрючился похлеще моего. На шее висели наушники, на коленях ноутбук и блокнот, в зубах карандаш. Мы пересеклись взглядами, и он мне самодовольно подмигнул. Что это за церемония такая, что вообще тут происходит? Папа Римский будет танцевать чечетку? Я невольно бросил взгляд на свой костюм юрского периода. Я почувствовал неловкость, надо было купить новый. Но только я начал паниковать, как по залу пролетели аплодисменты. Не слишком ободряющие, но и не сказать, что жидкие. Это было как сухое приветственное рукопожатие: крепко, деловито, без лишней нежности. На сцену поднялся весьма бодрый старикашка. Он помахал залу. За его спиной на холсте возникла картинка. На ней были какие-то формулы и графики. Старикашка постучал по микрофону и заговорил торжественным тоном, слегка похрипывая:

- Здравствуйте, уважаемые дамы и господа. Вижу, что настроение у всех превосходное. И не мудрено!

Я узнал этот хрипловатый бас. В зале послышались одобряющие смешки. Старик специально подождал реакции, затем продолжил:

Меня зовут доктор Макс Райт. Я глава отдела научных исследований местного института.

Снова зазвучали аплодисменты. Однако теперь в них читалось уважение.

- Наука, - после заглохших аплодисментов продолжил Райт, - Наука – это жизнь. Это смысл нашего существования. Это смысл всеобщего существования. Наука ставит вопросы и пытается дать на них ответы. Нас с детства волнуют вопросы: почему, как, что, когда и другие. Любопытство у нас в крови. Благодаря ему мы находимся так далеко от пещерных людей. Наука не дает нам стоять на месте. И лень, конечно же. Как бы парадоксально это не звучало.

Зал снова залился смешками. Райт улыбнулся и продолжил:

- С тех самых пор, как наши далекие предки схватили в руку палку, наука двигала человека вверх по лестнице достижений. Сегодня мы собрались здесь, чтобы чествовать науку.

Он на секунду затих.

- И человека, который уже в самом ближайшем будущем, благодаря своим достижениям изменит мир до неузнаваемости. Сегодня его имя знает только научное сообщество, а завтра узнает весь мир! Дамы и господа, представляю вам доктора Майкла Сплинмуда!

Весь зал взорвался. У всех были счастливые лица, с глазами полными обожания, ведь из-за кулис вышел Майк. Я почувствовал, как закололо в сердце, я даже не заметил, что стучал в ладоши сильнее остальных. Как же он изменился. На его лице уже начали появляться морщинки, волосы были взъерошены. Худощавое тело будто согнулось под тяжестью головы. Он лучезарно улыбался и махал рукой. Он украдкой посмотрел на меня и едва заметно подмигнул. Мистер Райт поприветствовал Майка, похлопав его по плечу, и отошел в сторону. Майк подошел к кафедре и, подняв руку вверх, попросил перестать хлопать. Зал затих.

- Добрый вечер, друзья. Спасибо вам большое за то, что пришли сюда сегодня. Спасибо организаторам, ведь когда еще услышишь столько лестных слов от Макса.

Зал засмеялся вместе с доктором Райтом, сам же Майк заметно нервничал.

- Ну, да ладно. Мы здесь не за этим, не так ли? Как сказал Макс, сегодня мы чествуем науку, достижения. И отчасти он прав. Однажды моя жизнь изменилась. Потом я совершил поступок, о котором жалею, но если бы не он, то я не стоял бы сейчас здесь перед вами. Я работал восемнадцать лет. Восемнадцать долгих лет, чтобы покорить и поразить мир. И мне кажется, что вышло неплохо. Однако все это ровным счетом не значит ничего. Потому что, если бы этот человек не дал толчок, не стал мне наставником, то ничего этого не случилось бы. Нет, знаете, сегодня мы чествуем не меня, и даже не науку. Мы чествуем характер и любовь. Я все эти годы упорно трудился, в том числе, чтобы этот человек мной гордился.

Доктор Райт, стоя рядом, смущенно улыбался, ведь взгляды всего зала были прикованы к нему.

- Все это, - Майк обвел руками весь зал. - Все это, только благодаря ему. Сегодня не я герой, а ты Джек.

Майк указал рукой на меня.

- Поприветствуйте Джека Сплинмуда – моего отца!

Майк схватил статуэтку человека с книгой, которая стояла на кафедре, и под ошеломляющий звон аплодисментов направился прямиком ко мне.

Вокруг все закружилось, плотная пелена слез превратила меня в слепого. Майк подбежал ко мне положил мне эту статуэтку на колени и крепко обнял.

- Прости меня, Джек, - говорил он сквозь слезы, - за все прости.

Я чувствовал тепло Майка, и все тело наполнилось каким-то светом, который не мог удержаться внутри. Наполняющееся счастьем тело выбивало из меня эти лучи наружу. Моя жизнь сжалась до размеров точки, все пронеслось за миг. Все осталось в прошлом и больше мне не принадлежало. Я никогда в жизни так отчетливо не осознавал свое место в мире. Никогда так ясно не ощущал себя живым. Плевать я хотел на весь зал, на награду. Майк не забыл меня. Он снова со мной.

Овации, как сказал мне Майк после приема, длились без малого полчаса, но я их не слышал. Мы не выпускали друг друга из объятий все это время. Потом доктор Райт пригласил всех в другой зал на банкет, и все покорно почти вприпрыжку отправились наедаться за чужой счет. Я никогда себя так хорошо не чувствовал, будто я снова молодой, захотелось делать глупости. Мы с Майком сидели за небольшим столом, но кусок в горло не лез. К нам то и дело подходили люди, представлялись, почтенно жали руку мне и Майку и удостаивали низким поклоном. Я безумно гордился этим мальчишкой. И дело совсем не в какой-то награде за какое-то научное открытие, которое даже не понял. Он назвал меня отцом, о большем признании я и мечтать не мог.

- Извини, что по телефону ты говорил с Максом. Я не хотел, чтобы наш первый разговор был по телефону. Там ничего не объяснишь. К тому же, так гораздо эффектнее. Пап, я молю у тебя прощение. Мне никогда не загладить свою вину перед тобой за то, что я убежал, за то, что не связался с тобой, не дал о себе знать. Я знал где и что с тобой. Я знал, что ты пытался меня искать, но тогда я был не готов, а потом я был зол, что ты перестал. Я просто не мог, понимаешь? Мне было стыдно и страшно, что ты не захочешь меня больше знать, но Ханна переубедила меня. Я был глупцом и слепцом, мне так жаль, что такие тривиальные понятия дошли до меня так поздно.

Я крепко прижал его к себе. Я не мог удержать слезы. Слезы сожалений.

- Это ты прости меня, сынок. Но все это больше не имеет значения. Больше не имеет. Все это в прошлом.

Майк познакомил меня со своими друзьями и коллегами, а также с девушкой по имени Ханна. Чрезвычайно милая и скромная барышня. Ее темные волосы красиво струились и падали на плечи, а глаза с синевой дарили надежду. Она напоминала хрупкий лепесток, такой же светлый и нежный. Ханна улыбнулась мне искренне и так невинно, что я вдруг понял, что сделал все, что мог, все, что необходимо было сделать в этой жизни. Я облегченно вздохнул и приобнял Майка, будто и не было этой пропасти, которую успел вырыть могильщик времени. Ханна при любой возможности старалась взглянуть на него, а Майк заметно нервничал в ее присутствии, я не мог этого не заметить.

- Парень, - сказал я ему на ухо. – Не тяни резину, она просто ангел.

Я встал и посмотрел на них. И увидел, как десятилетний Майк строит глазки ровеснице.

- Ладно, я пойду к себе. Мне же не тридцать лет все-таки.

Майк тут же подскочил.

- Я тебя провожу.

- Только попробуй. Если я узнаю, что милая Ханна будет скучать, я дам тебе очень болезненного пинка.

Ханна смущенно улыбнулась.

- Всего доброго, - сказал я и поковылял к лифту.

- До свидания! Спокойной Вам ночи! – сказала Ханна, вставая.

- Пока, скоро приду, – сказал Майк.

- Не спеши, - бросил я ему через плечо.

«Не вздумай спешить. Разочароваться ты всегда успеешь. Стоит только раз ускорить темп, как ты выронишь ниточку из рук, которая ведет тебя по жизни. Не стоит забывать, что этот огромный мир не жаждет твоего успеха, не желает твоего счастья. Ты все это должен выбить из него самостоятельно. Заставить его признать тебя, тогда он наполнится смыслом. Не слушай тех, кто говорит, что не стоит оглядываться назад. Оглядывайся, но не шагай назад. Думай о будущем, и не мечтай о прошлом. И не жалей, не жалей ни о чем», - подумал я про себя и счастливым отдался на растерзание фантазиям, которые подвели черту моему существованию. Ведь все это не может быть только моими мечтаниями, это вполне может быть правдой и должно ею быть.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге