Приказчик Его Величества. Книга 2
Глава 1
Нижний чин вытянул шашку из ножен на два вершка. Сталь тускло блеснула в утреннем свете.
Буран не шевельнулся. Только губа поднялась ещё выше, и из груди пошёл тот низкий, вибрирующий звук, который я слышал всего дважды: у Чернышёва моста, когда на меня шли с кистенём, и в Бологом, из запертого сарая.
В прошлой жизни у меня был тренер по боксу, Палыч, с перебитым носом и вечной зубочисткой в углу рта. Он говорил: «Когда двое уже готовы драться, проигрывает тот, кто первым сделает лишнее движение». Я тогда думал, что это про ринг.
Теперь понял: это было про всё.
— Буран, — сказал я тихо и ровно, не повышая голоса. — Сидеть.
Буран не обернулся. Шерсть на загривке стояла.
— Сидеть, — повторил я. — Свои.
Секунду он стоял неподвижно. Потом медленно, нехотя, не сводя глаз с шашки, опустился на задние лапы. Губа поползла вниз. Рык стих, но не до конца: где-то глубоко в груди у него ещё ворочался гром.
Нижний чин, не убирая руки с эфеса, оглянулся на поручика.
— Хорошо выучена, — заметил поручик без выражения.
— Я пойду с вами. Добровольно. — Я поднял руки ладонями вперёд. — Собака останется с моим товарищем. Он её удержит.
Пухов, не говоря ни слова, шагнул вперёд, взял Бурана за ошейник и намотал на кулак обрывок бологовской верёвки. Буран вздрогнул, покосился на него, но не вырвался.
— Раскольник тоже пойдёт, — сказал поручик. — Я сказал: обоих.
И тут в дело вмешался ньюфаундленд.
Я услышал его раньше, чем увидел: тяжёлый топот, лязг цепи, отчаянный, придушенный крик денщика: «Барон! Барон, стой, ирод!» Толпа у дверей вокзала шарахнулась во второй раз за пять минут. Из-за угла, волоча за собой на поводке рослого солдата с бакенбардами, вылетела огромная чёрная лохматая туша и, не разбирая дороги, понеслась прямо к нам.
Нижний чин с шашкой не успел даже обернуться. Ньюфаундленд врезался в него сбоку, как телега в забор. Жандарм взмахнул руками, шашка звякнула о ступени, сам он сел на мостовую, а фуражка покатилась под ноги торговке с пирогами.
Ньюфаундленд не обратил на него никакого внимания. Он подбежал к Бурану, сунул огромную голову ему под морду и принялся вылизывать ему уши, нос, шею, жалобно, восторженно поскуливая, как будто они не виделись не полчаса, а полгода.
Буран сидел, терпел и смотрел в сторону с видом человека, которого на людях обнимает слишком чувствительный родственник. Но рычать перестал совсем.
Денщик, красный, задыхающийся, повис на поводке.
— Ваше благородие! — выпалил он поручику. — Виноват! Не удержал! Он как этого увидал, так и…
— Чей пёс? — холодно спросил поручик, глядя на сидящего на мостовой подчинённого.
— Его высокородия. Статского советника Веретенникова.
— Мой, поручик, — сказал за его спиной негромкий голос. — Прошу извинить.
Из толпы вышел господин лет пятидесяти пяти, в дорогой шубе нараспашку, под которой виднелся вицмундир с орденом на шее, в золотых очках, с седыми бакенбардами, с тростью в руке. Лицо у него было сухое, умное, немного усталое. За ним шёл лакей с саквояжем.
Поручик подтянулся, опешил.
— Ваше высокородие…
— Аристарх Платонович Веретенников, — представился господин. — Член Московской судебной палаты. По новым уставам. Ехал, видите ли, в одном поезде. — Он посмотрел на Бурана, на ньюфаундленда, на поднимающегося с мостовой жандарма. — Мой Барон, поручик, за всю жизнь ни с одной собакой не подружился. Ни с одной. Грызётся со всеми, даже с борзыми великого князя. А с этой сутки пролежал бок о бок, в багажном и вот… — Он перевёл взгляд на меня. — Это ведь вы, сударь, вчера в Бологом вскочили в последний вагон на ходу? Весь поезд говорил.
— Я, ваше высокородие.
— Похвально. И безрассудно. — Веретенников повернулся к поручику. — По какому делу задерживаете?
Поручик протянул ему бумагу. Веретенников поправил очки и прочёл, медленно, внимательно, шевеля губами.
— Депеша, — сказал он. — Со станции Бологое. Подписана… — он снова заглянул в бумагу, — писцом интендантского управления. Х-м, интересно… Не следователем, и не жандармским чином. Простым писцом. Который, надо полагать, по особому своему усердию сообщает о мещанине Иванове. — Он помолчал. — И о раскольнике в депеше ни слова, поручик. Только о мещанине Иванове. С собакою.
Поручик чуть покраснел.
— Раскольник с ним едет, ваше высокородие. По одному делу.
— Возможно, — согласился Веретенников. — А возможно, и нет. Я, видите ли, всю ночь ехал в соседнем вагоне и слышал, как этот почтенный человек объяснял кондуктору, что везёт товарища к шубникам, в Романов. По торговому делу. Кажется, про полушубки для солдат. — Он посмотрел на Пухова поверх очков. — Так?
Пухов, всё ещё держа Бурана за ошейник, молча кивнул.
— Вот видите. — Веретенников вернул бумагу поручику. — Мещанина Иванова, раз есть распоряжение комиссии, берите. Это ваше право, и я в него не вмешиваюсь. А почтенного старца, о котором в депеше ничего нет, отпустите. По новым уставам, поручик, без оснований задерживать нельзя. Даже нынче. А время сейчас такое, могут и наказать за самоуправство.
Поручик помолчал. Посмотрел на орден на шее Веретенникова. Потом на толпу, которая стояла вокруг и слушала, затаив дыхание. Потом кивнул нижним чинам.
— Одного.
У меня была минута. Может, меньше.
Я повернулся к Пухову и обнял его, по-русски, трижды, как обнимают при прощании. Пухов вздрогнул: обниматься с никонианином, да ещё бритым, ему, видно, приходилось нечасто. Но не отстранился.
Объятия эти, впрочем, имели практическую нужду.
— Мартын Захарыч, — сказал я ему на ухо, быстро, шёпотом. — Слушай. Первое: беги на телеграф. Депешу генералу Тотлебену отправь, в Инженерный замок, Петербург. Коротко сообщи: «Иванов арестован в Москве по ложной депеше интендантства. Полушубки под угрозой». Подпишешь своим именем. Второе: ступай на Рогожское, к старшинам. Деньги и письмо к Кузьме бери сам. Если меня не выпустят через три дня, поезжай в Романов один. Ты знаешь, что надо. Романовская овчина, сто штук, лучшая, проверять по мездре, как Ферапонтиха учила.
— А ты?
— А я выберусь. — Я отстранился и сунул ему в руки серый журнал. «Тысяча восемьсот пятый год». — И это возьми. Ольге Дмитриевне верни, если что.
Пухов взял журнал. Почувствовал под обложкой сложенный лист и поднял на меня глаза. Свидетельство писца Гладышева, «на проезд по казённой надобности», с орлом и печатью интендантского управления. Единственная бумага, которая связывала Зубарева с Бологим. Её не должны были найти при мне.
Пухов ничего не сказал. Сунул журнал за пазуху, глубоко, к самому телу, и перебрал лестовку.
— С Богом, — сказал он.
Я наклонился к Бурану.
Буран смотрел на меня снизу вверх, и в жёлтых глазах у него было то, чего я никогда раньше не видел: растерянность. Он не понимал. Он сделал всё правильно: сидел, когда велели, не кусал, не рвался. А меня всё равно уводили.
— Слушайся Мартына Захарыча, — сказал я. — Понял? Он теперь за меня. Береги его.
Буран лизнул меня в ладонь и отвернулся.
Ньюфаундленд Барон, стоявший рядом, тяжело вздохнул и положил огромную голову Бурану на спину.
Веретенников, уже садясь в свою карету, обернулся.
— Сударь, — сказал он мне. — Если вам понадобится защитник, по новым уставам, у вас есть на это право. Даже нынче. — Он чуть помедлил. — Моя фамилия, если запомните, Веретенников. Пречистенка, собственный дом.
— Запомню, ваше высокородие.
Он кивнул и захлопнул дверцу.
Жандармская карета была закрытая, тёмная, с решёткой на окне. Поручик сел напротив меня, нижний чин рядом.
Карета тронулась. Застучали колёса по булыжнику. Над Москвой всё ещё звонили колокола, но теперь, сквозь стены кареты, они звучали глухо, далеко, как из-под воды.
Я смотрел в зарешеченное окошко и пытался понять, куда мы едем. Каланчёвская площадь. Мясницкая? Нет, левее. Какие-то переулки, церкви, лавки с закрытыми ставнями.
— Куда меня везут, господин поручик? — спросил я. — В часть? В жандармское управление?
Поручик посмотрел на меня. Помолчал.
— На Николаевский вокзал, — сказал он. — Обратно.
Я не понял.
— Мы же только что оттуда…
— В объезд. Чтобы ваш раскольник не видел, куда. — Поручик достал из-за обшлага вторую бумагу и развернул. — Получено вместе с депешей из Бологого. Распоряжение из Петербурга. Комиссия его сиятельства графа Муравьёва желает допросить мещанина Иванова лично. В Санкт-Петербурге. — Он сложил бумагу. — Вечерний поезд в девять. Сутки пути. Под конвоем.
Я сидел и смотрел на него.
Сутки обратно до Петербурга. Комиссия. Допросы, которые, как говорили, тянулись неделями. Казематы Петропавловской крепости, где, как говорили, сидели сейчас десятки людей, виноватых лишь в том, что когда-то знали кого-то, кто знал Каракозова.
Карета повернула. В зарешеченном окошке снова мелькнула башенка Николаевского вокзала.
***
До девяти вечера меня держали в жандармской комнате при вокзале.
Комната была маленькая, с одним окном, выходившим на пути, с деревянной лавкой, столом и иконой Николая Чудотворца в углу. У двери на табурете сидел нижний чин, тот самый, которого опрокинул Барон. Шашку он теперь держал на коленях, а на меня смотрел с обидой, будто это я его опрокинул.
Поручик ушёл и вернулся только к обеду. Поставил передо мной на стол миску щей из вокзального буфета, кусок хлеба и стакан чаю.
— Ешьте, — сказал он. — До Петербурга буфетов не будет. В конвойном вагоне не положено.
Я ел и смотрел на него. Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Бледное лицо, тонкие усики, которые ему явно не шли, умные, усталые глаза. На руке, на безымянном пальце, тонкое обручальное кольцо.
— Господин поручик, — сказал я. — Можно вопрос?
— Спрашивайте. Отвечу, если смогу.
— Вас как зовут?
Он удивился. Видно, арестованные о таком не спрашивали.
— Сабуров. Поручик Сабуров. А что?
— Ничего. Просто привык знать, с кем разговариваю.
Главное правило я знал: на переговорах всегда узнавай, как зовут человека напротив. Не должность, не отдел. Имя. Человеку с именем труднее делать то, чего он делать не хочет.
Сабуров помолчал. Потом сел на край стола.
— Вы, Иванов, на злоумышленника не похожи, — сказал он вдруг. — Я их, знаете, сколько нагляделся? Студенты, семинаристы, недоучки. Глаза горят, руки трясутся, всё про народ да про свободу. А вы сидите, щи спокойно едите. И спрашиваете, как меня зовут.
— Может, я хитрый злоумышленник.
— Может быть, — согласился Сабуров серьёзно. — Только хитрые не прыгают в последний вагон на ходу из-за собаки. Они мать родную продадут. А вы из-за собаки какой-то рисковали…
Вечером, без четверти девять, меня вывели на платформу.
Конвойный вагон стоял в хвосте поезда, сразу за багажным: зелёный, с решётками на окнах, с отдельным купе для конвоя. Внутри было пусто, только лавки и печка. Кроме меня, никого не везли. Сабуров сел напротив, нижний чин у двери.
Паровоз свистнул. Поезд тронулся.
Я сидел у окна и смотрел, как уплывает назад Москва. Колокола к вечеру стихли. Над городом стоял тихий весенний закат, розовый, с золотом на куполах.
Пухов сейчас, должно быть, был уже на Рогожском. Сидел у старшин, пил с ними чай и рассказывал о случившемся. Интересно, как там Буран?
Я вспомнил, как Буран отвернулся от меня у вокзала. Один раз лизнул и отвернулся. Как будто обиделся. Как будто сказал: «Ну и иди».
На первой станции, в Химках, поезд стоял две минуты. Я сидел, закрыв глаза.
И вдруг из багажного вагона, через стенку, глухо, но совершенно отчётливо донеслось знакомое ворчание. Низкое, недовольное, похожее на отдалённый гром.
Я открыл глаза.
Сабуров тоже поднял голову.
— Это что?
— Не знаю, — сказал я. Сердце у меня стучало так, что, кажется, было слышно в соседнем вагоне.
На следующей станции, в Подсолнечной, в дверь конвойного вагона постучали. Нижний чин открыл. На пороге стоял багажный служитель. Тот самый, что втащил меня в вагон в Бологом. С фонарём в руке и с совершенно счастливым лицом.
— Ваше благородие, — сказал он Сабурову. — Виноват. Позвольте арестанту сказать. Два слова.
Сабуров помедлил. Кивнул.
— Сударь, — служитель повернулся ко мне. — Я ведь обратным иду. Тем же поездом, в Петербург. Стою, значит, перед отправлением, дверь у меня открыта, мешки кидаю. А тут ваш. — Он засмеялся. — Ваш-то, служивый. Прибегает по платформе. Один. Морда в грязи, верёвка на шее, обрывок. И прямо ко мне в вагон. Вскочил, как вы тогда, на ходу почти, и в клеть сам залез. В угол. Лёг. И на меня смотрит: мол, вези.
Я молчал, с трудом сдерживая эмоции.
— Я его и повёз. А что мне оставалось делать? Он вон какой большой, ещё цапнет.
Сабуров посмотрел на меня. Потом на служителя. Потом в окно, где в сумерках проплывали тёмные подмосковные леса.
— Сбежал, значит, от раскольника, — сказал он задумчиво. — За вами.
— За мной, — сказал я.
Сабуров помолчал. Потом поднялся.
— Митрохин, — сказал он. — Останься с арестантом. — Он повернулся к служителю. — Пойдём. Покажешь.
Через пять минут дверь конвойного вагона снова открылась. Сабуров вошёл первым. За ним, на обрывке бологовской верёвки, которую поручик держал двумя пальцами, как держат что-то очень грязное, вошёл Буран.
Морда у него действительно была в грязи. Одно ухо торчком, другое тряпочкой. На боку свежая ссадина. Пёс остановился на пороге, посмотрел на меня, на нижнего чина, на шашку.
Потом подошёл ко мне, лёг у моих ног, положил морду на мой сапог и закрыл глаза. Будто ничего и не было.
— Не положено, — сказал нижний чин.
— Не положено, — согласился Сабуров. Сел на своё место напротив. Снял фуражку. — А только я его, Митрохин, и не видел. И ты не видел. Понял?
— Так точно, ваше благородие, — ответил Митрохин, глядя на Бурана.
Ночью, когда Митрохин задремал у двери, а Буран спал, вздрагивая во сне и перебирая лапами, будто всё ещё бежал по платформе, Сабуров заговорил снова. Тихо, не глядя на меня.
— Вы спросили, как меня зовут, — сказал он. — Теперь я спрошу. Что у вас с интендантством?
Я подумал. Решил, что врать незачем.
И рассказал. Не всё, конечно, только про полушубки и про испытание к первому июля.
Сабуров слушал молча. Только кольцо на пальце поворачивал.
— У меня брат в Финляндском полку, — сказал он наконец. — Прапорщик. Тоже зимой в лагере обморозился. Палец на ноге отняли. Я тогда думал: служба, бывает. — Он помолчал. — А это, выходит, вон оно как. Не служба.
— Это интендантство, господин поручик.
Сабуров долго смотрел в тёмное окно.
— Я вас довезу, — сказал он. — Мне приказано. Сдам дежурному офицеру при Николаевском вокзале, под расписку. А там как Бог даст. Только… — он запнулся. — Вторую бумагу, распоряжение из Петербурга, я ведь сам не видел, как получали. Мне её на вокзале отдал телеграфист. Вместе с бологовской депешей. Сказал, обе пришли ночью.
— Это странно?
— Это необычно, — сказал Сабуров. — Распоряжения комиссии обычно идут по жандармской линии. Через управление. С шифром. А это пришло по общему телеграфу. Как частная депеша.
Он больше ничего не сказал. Надел фуражку, надвинул на глаза и откинулся к стенке.
Я сидел и смотрел, как за окном светлеет небо над тверскими лесами.
В Петербург мы прибыли к вечеру следующего дня, в шестом часу.
На платформе было сыро и малолюдно. Моросил мелкий весенний дождь. Сабуров вывел меня из вагона. Буран шёл следом, на верёвке, которую держал Митрохин.
У дверей вокзала, под навесом, стоял жандармский офицер в голубой шинели, высокий, с длинным лицом и с чуть насмешливыми глазами.
Я узнал его.
Поручик Ветлицкий. Тот самый, что в ночь на шестое апреля стучал в окно Пелагеи Никитичны и тот самый, что на Цепном мосту выслушал меня про Архипа и про донос, написанный образованной рукой.
Он увидел меня. Чуть поднял бровь. Посмотрел на Бурана. Потом на Сабурова.
— Поручик, — сказал Сабуров, козырнув. — Сдаю арестанта. Мещанин Иванов. Доставлен по распоряжению Следственной комиссии.
Ветлицкий взял бумагу. Прочёл.
Потом поднял глаза и посмотрел на Сабурова очень странно.
— По распоряжению комиссии? — переспросил он. — Поручик, вы откуда это взяли?
— С телеграфа. Вместе с депешей из…
— Комиссия, — медленно сказал Ветлицкий, — никакого распоряжения о мещанине Иванове не отдавала. Я при комиссии состою. Я бы знал. — Он постучал пальцем по бумаге. — Это не наш шифр. И не наша форма. И подпись не наша. Это, поручик, писано на частном бланке. Кто-то послал вам эту депешу, как посылают поздравления с именинами.
Сабуров побледнел.
Я стоял и смотрел на Ветлицкого.
— То есть, — сказал я медленно, — меня никто не арестовывал?
— По закону — никто, — сказал Ветлицкий. — Вы, Иванов, сутки ехали под конвоем в никуда. По бумаге, которой нет.
Он сложил депешу и сунул за обшлаг. Помолчал.
— А теперь подумайте, — сказал он тихо. — Тот, кто эту бумагу писал, знал, что я её проверю. Знал, что вас отпустят. Значит, ему не нужно было вас арестовывать. Ему нужно было, чтобы вас двое суток не было в Москве.
Буран у моих ног вдруг поднял голову и тихо заскулил.
— С кем вы ехали в Москву? — спросил Ветлицкий.
— С Пуховым, — сказал я. Голос у меня сел. — Старовер. Мартын Захарыч.
— Где он сейчас?
— В Москве. На Рогожском. — Я сглотнул. — Он должен был получить у старшин три тысячи рублей. Наличными. И один, без меня, везти их на лошадях в Ярославль.
— Один? С тремя тысячами на руках? — нахмурившись, переспросил Ветлицкий.
Я вспомнил, как утром в Москве Прохор протискивался через толпу к выходу. Торопливо. Не оглядываясь. Как будто знал, куда идёт.
Прохор остался в Москве.
И Буран, единственный, кто мог бы защитить Пухова, был здесь. У моих ног. В Петербурге.
Глава 2
Ветлицкий отвёл меня в сторону, под самый навес, где нас никто не мог услышать. Сабуров остался у дверей, бледный и растерянный. Митрохин держал Бурана на верёвке и смотрел на него с почтением.
— Подлог, — сказал Ветлицкий негромко. — Ложное распоряжение от имени Следственной комиссии. Увы, и такое еще встречается повсеместно. Вы понимаете, Иванов, что это такое по нынешним временам?
— Догадываюсь.
— Каторга. — Ветлицкий помолчал. — Тому, кто эту депешу послал. И не меньше. Если, конечно, найдём.
— А вы найдёте?
Ветлицкий посмотрел на меня своими чуть насмешливыми глазами. Только насмешки в них сейчас не было.
— Две недели назад, — сказал он, — мне подбросили донос на вас. Образованной рукой написано, уж я то в этом разбираюсь. Я тогда по этому доносу вас ночью поднял, обыскал, Пелагею вашу Никитичну до икоты напугал. А потом оказалось, что меня, как дурака, использовали в чужой торговой ссоре. — Он чуть скривил губы. — Я этого не люблю. Очень не люблю, когда меня используют. А теперь, выходит, использовали ещё раз. Через Москву, Сабурова и через комиссию, при которой я состою.
Он вынул из-за обшлага фальшивую депешу и посмотрел на неё как на таракана в супе.
— Я телеграфирую в Москву, в жандармское управление, — сказал он. — По нашей линии. С шифром. Чтобы задержали этого вашего красильщика. Прохора, кажется? По подозрению в соучастии.
— А если он уже уехал?
— Найдут, куда они денутся?
***
Мы ещё стояли под навесом, когда к подъезду вокзала, разбрызгивая лужи, подкатила пролётка. Из неё выпрыгнул молодой офицер в инженерном мундире, высокий, рыжеватый, с саблей на боку. Огляделся. Увидел Бурана, который был сейчас приметнее любого объявления в газете. И быстро пошёл к нам.
— Иванов? — спросил он, козырнув Ветлицкому. — Штабс-капитан Ремезов. Адъютант его превосходительства генерала Тотлебена.
Я кивнул. Горло у меня вдруг перехватило.
— Его превосходительство получил вчера утром депешу из Москвы, — сказал Ремезов. — Подписанную неким Пуховым. — Он достал из кармана телеграфный бланк и протянул мне. — Велел встречать каждый московский поезд, пока вы не найдётесь.
Я развернул бланк. Телеграфная лента, наклеенная полосками, неровно, с пропусками:
«ИВАНОВ АРЕСТОВАН МОСКВЕ ЛОЖНОЙ ДЕПЕШЕ ИНТЕНДАНТСТВА ТЧК ПОЛУШУБКИ ПОД УГРОЗОЙ ТЧК ЕДУ ОДИН ТЧК ПУХОВ».
Едет один.
Значит, Пухов сделал всё, как я велел. Дошёл до телеграфа. Отправил депешу. Пошёл на Рогожское. И поехал один. Молодец! Не подвёл, старовер!
— Его превосходительство, — продолжал Ремезов, — сразу же телеграфировал в Москву, в канцелярию генерал-губернатора князя Долгорукова. Спросил, по чьему распоряжению взят Иванов. Ответа пока нет. — Он посмотрел на Ветлицкого. — Впрочем, я вижу, вы уже разобрались?
— Разобрались, — сухо сказал Ветлицкий.
***
Аким Лукич Самсонов принял меня в десятом часу вечера. Пришлось долго стучать в ворота мучного двора на Калашниковой пристани, чтобы нам открыли.
Самсонов вышел на крыльцо в длинной рубахе, в накинутом на плечи армяке, со свечой в руке. Белая борода до пояса. Тяжёлый неподвижный взгляд. Увидешь такого ночью в проулке — от греха подальше стороной обойдешь.
— Обрился, — сказал он Самсонов, осматривая меня. Видно, Пухов успел рассказать и ему.
— Аким Лукич, есть дело. Мартын Захарыч может быть в беде. Мне нужно знать, где он.
Самсонов посмотрел на меня ещё раз, внимательно. Потом посторонился.
— Заходи. Пса во дворе оставь.
— Аким Лукич, холодно во дворе, не мучить же божью тварь.
Самсонов посмотрел на Бурана. Одно ухо торчком, другое тряпочкой, на боку ссадина, морда в засохшей московской грязи.
— Ладно, — вздохнул старик. — В сенях пусть посидит. Но в горницу ни ногой! То есть ни лапой! В горнице образа.
Буран, будто поняв, вошёл в сени, сел на самом пороге горницы, так, чтобы видеть меня, но лапами не переступать порог, и замер. Самсонов покосился на него с чем-то, отдалённо похожим на одобрение.
Я рассказал хозяину всё. И про Москву, и про жандармов, и про ложную депешу, и про Прохора. Самсонов слушал, не перебивая, тихо постукивая чётками.
— Депешу пошлю, — сказал он, когда я кончил. — На Рогожское. Нашим. Только ответ, может, к утру придет.
— Аким Лукич, утром может быть поздно.
Самсонов помолчал.
— Ладно. Сын у меня на телеграфе служит, — сказал он неохотно. — Ночным. Грех, а служит. Против отцовой воли. — Он вздохнул. — Пошлю мальчишку к нему. Авось чем-нибудь поможет.
***
Ответ с Рогожского пришёл в половине двенадцатого.
Мальчишка-рассыльный, сын дворника, примчался с телеграфа бегом и сунул Самсонову сложенный бланк. Самсонов надел медные очки, развернул и прочёл басовито вслух:
«МАРТЫН ПОЛУЧИЛ ТЧК ВЫЕХАЛ ПОЛУДЕННЫМ НА ТРОИЦУ ДАЛЕЕ ЛОШАДЯМИ ЯРОСЛАВЛЬ ТЧК ОДИН ТЧК СКАЗЫВАЛ ИВАНОВ ВЕЛЕЛ».
Я сидел на лавке и смотрел на бумагу.
Полуденным поездом на Троицу. Значит, из Москвы по Троицкой железной дороге до Сергиева Посада, это три часа. А оттуда на почтовых по Ярославскому тракту: Переславль, Ростов, Ярославль. Без малого двести вёрст. Двое суток, если без задержек.
Один. С тремя тысячами за пазухой.
Я ему велел, это верно. Только велел-то иначе: «Если меня не выпустят через три дня, поезжай один». А он не стал ждать трёх дней. Поехал сразу. Потому что понял, как и я, что каждый день на счету.
***
Ответ от Ветлицкого пришёл в половине второго ночи. Его принёс сам Ремезов, который, как выяснилось, не поехал домой, а ждал у жандармского управления.
— Московское управление ответило, — сказал он, стоя на пороге Самсоновых сеней и стряхивая с фуражки дождевые капли. — Прохора Лукина в городе не нашли. Но на Ярославском вокзале… — он поправился, — на Троицком, кассир вспомнил: красильщик с изъеденными краской руками брал билет до Сергиева Посада. На полуденный поезд.
На тот же поезд, что и Пухов. Я с трудом сдержался, чтобы не выругаться.
— Это не всё, — сказал Ремезов. Он помолчал, будто не решаясь. — Был с ним второй. Кассир запомнил его, потому что тот расплачивался серебром, а у поддёвки у него был оторван рукав. Свежо оторван. И подшит наскоро другим сукном.
Буран в сенях медленно поднялся на ноги.
Синяя поддёвка. Рукав, который Буран унёс в зубах на Синем мосту…
Архип!
***
Я не спал в ту ночь.
В три часа утра я сидел в телеграфной конторе при Николаевском вокзале, под тусклой лампой, рядом с сонным телеграфистом, сыном Самсонова, бритым, молчаливым, в форменном сюртуке, и диктовал депешу. Адрес я выбрал наугад, по карте, которую нашёл на стене конторы. Почтовая станция Ярославского тракта, на которой Пухов, по моему расчёту, должен был менять лошадей нынче ночью.
«ПЕРЕСЛАВЛЬ ЗАЛЕССКИЙ ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ СМОТРИТЕЛЮ ТЧК ПРОЕЗЖАЮЩЕМУ КУПЦУ ПУХОВУ ПЕРЕДАТЬ НЕМЕДЛЕННО ТЧК ЗА ТОБОЙ ЕДУТ ДВОЕ ТЧК АРХИП И ПРОХОР ТЧК ЖДИ НА СТАНЦИИ ТЧК ИВАНОВ».
Телеграфист отстучал ключом, долго, медленно, шевеля губами. Потом отодвинулся от аппарата.
— Ответ, может, к утру будет, — сказал он. — А может, и к обеду. Ночью на станциях смотрители обычно спят.
Это я и без него знал. Шанс, что всё получится нулевой. Но другого выбора у меня не было. Я сел ждать на деревянную лавку у стены. Буран лёг у моих ног. Ремезов дремал на стуле, привалившись к стене, с фуражкой на коленях. За окном шёл дождь.
В половине шестого аппарат вдруг застучал.
Телеграфист вздрогнул, проснулся, придвинулся к аппарату и принялся записывать, шевеля губами. Потом поднял на меня глаза.
— Из Переславля, — сказал он. — Смотритель.
Он протянул мне бланк.
«КУПЕЦ ПУХОВ НА СТАНЦИИ НЕ ЗНАЧИТСЯ ТЧК ЛОШАДЕЙ НЕ БРАЛ ТЧК ЧАС НАЗАД ТРОЙКУ ВЗЯЛИ ДВОЕ ПО ПОДОРОЖНОЙ ИНТЕНДАНТСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ТЧК СПРАШИВАЛИ НЕ ПРОЕЗЖАЛ ЛИ ПУХОВ ТЧК СКАЗАЛИ ДОГОНЯТЬ ЕДУТ».
Я перечитал. Ещё раз.
Пухов в Переславле не появлялся. Не брал лошадей. Не значился.
А двое с интендантской подорожной уже спрашивали о нём. И уже уехали дальше по тракту. Догонять…
Только кого? Если Пухова на станции не было, значит, он либо свернул с тракта, либо так и не доехал до Переславля.
Буран у моих ног поднял голову и посмотрел на меня. Ремезов проснулся, увидел моё лицо и медленно встал со стула.
— Когда ближайший поезд на Москву? — спросил я телеграфиста.
— В восемь, — сказал он. — Через два с половиной часа.
Двести с лишним вёрст от Москвы до Ярославля. Сутки поездом до Москвы. Ещё три часа до Сергиева Посада. Ещё сутки на лошадях.
Двое суток, чтобы найти старика, который пропал где-то на Ярославском тракте с тремя тысячами рублей за пазухой.
***
Ремезов уехал в половине шестого и вернулся без четверти восемь. Вбежал на платформу, когда паровоз уже пыхтел и кондукторы звонили в колокольчики. В руке у него был конверт, плотный, с сургучной печатью Инженерного ведомства.
— От его превосходительства, — сказал он, запыхавшись. — Лично. Я к нему на квартиру ездил, поднял в седьмом часу. Генерал прочёл вашу переславскую депешу, выругался по-немецки и написал вот это.
Я развернул. Твёрдый, размашистый, знакомый почерк:
«Предъявитель сего, Степан Иванов, исполняет поручение Инженернаго ведомства по заготовленію образцовой партіи полушубковъ для лейбъ-гвардіи Сапёрнаго батальона. Всѣмъ властямъ, гражданскимъ и военнымъ, оказывать ему законное содѣйствіе. Генералъ-лейтенантъ Э. Тотлебенъ».
— Это конечно не приказ, — сказал Ремезов. — Генерал не вправе приказывать губернаторам. Но с этой бумагой ни один исправник не посмеет вас задержать. А любой станционный смотритель даст лошадей вне очереди.
Ай да Тотлебен, и на том спасибо! Я спрятал письмо за пазуху, туда, где у меня в последние дни побывали записка Тотлебена, выписка отца Василия и свидетельство писца Гладышева. Карман мой понемногу превращался в государственный архив.
— Поручик Ветлицкий тоже телеграфировал, — продолжал Ремезов. — В Ярославское жандармское управление. Описание обоих отправил. Только, говорит, на скорый ответ не надейтесь: в Ярославле на всю губернию двое жандармов и один из них в запое.
На платформу, расталкивая пассажиров, выбежал Ванька, без шапки, с узлом в руке, красный.
— Степан Иваныч! Пелагея Никитична… прислала! — Он сунул мне узел. — Тут пироги. И рубаха чистая. Она как от штабс-капитана узнала, что вы опять едете, так всю ночь пекла. Велела сказать: ешь, говорит, и не смей больше на ходу в поезда прыгать.
Кондуктор дал третий звонок.
— Ваня, — улыбнувшись, сказал я. — Ольге Дмитриевне скажи: к Петрову дню буду. Пусть не волнуется.
— Скажу, — кивнул Ванька. И вдруг, помявшись, добавил: — Она и так знает. Она, Степан Иваныч, вчера до полуночи в лавке сидела. Ждала, что вы с вокзала зайдёте. Так над книгой и задремала, гусевский приказчик её насилу домой увёл.
Поезд тронулся. Я вскочил на подножку. Пора было вновь отправляться в путь.
***
В Москву я прибыл в воскресенье, в пятом часу утра. Колокола молчали: Светлая седмица кончилась накануне, а к ранней обедне звонить ещё не начинали.
С Николаевского вокзала до Троицкого было рукой подать, через площадь. Первый поезд на Сергиев Посад уходил в семь. Троицкая дорога оказалась маленькой, частной, с короткими вагонами, с деревянными лавками и с паровозом, который пыхтел так натужно, будто тащил на себе всю Лавру. Ехали три часа. Мимо тянулись подмосковные леса, дачи, церкви, деревни.
Я сидел у окна и думал.
Если человек пропал, не стоит его искать там, где он должен быть. А искать нужно там, где он сам захотел бы оказаться. Пухов не дурак. Он торговал всю жизнь, и всю жизнь в его вере за ним следили: полиция, попы, никониане. Старообрядец, который тридцать лет держит лавку в Апраксином дворе, умеет уходить от слежки лучше любого жандарма. Пухов ещё тот лис, хитрый и умный.
Он знал, что за ним едут. Видел их в поезде. Прохора он знал в лицо, а синюю поддёвку с подшитым рукавом трудно не заметить.
И что сделал бы человек, который знает, что за ним следят, и выходит на станции, где его ждут?
Он бы спрятался. Но не на тракте, не на почтовой станции и не в трактире: там будут искать первым делом.
Он бы спрятался там, где старовера никто и никогда искать не станет.
Поезд подходил к Сергиеву Посаду. Над деревьями, над крышами посада, над холмом встали белые стены, башни и золотые купола Троице-Сергиевой лавры.
Я посмотрел на них и вдруг рассмеялся вслух, так что соседка, купчиха с узлом, от меня отодвинулась и перекрестилась.
***
Лаврская гостиница для богомольцев стояла у самых Святых ворот, огромная, двухэтажная, с длинными коридорами и общими залами. На Пасху её битком набили паломники со всей России, и многие ещё не разъехались: мужики в лаптях, бабы в платках, монашки, нищие, слепцы с поводырями, купцы, приехавшие поклониться мощам преподобного Сергия.
В нижнем зале, в дальнем углу, у окна, за столом сидел Пухов.
Перед ним стояла его собственная деревянная кружка. Из лаврского самовара он, разумеется, пить не стал бы. Рядом на столе лежала лестовка. Старик сидел, прямой и тёмный, в своём дорожном армяке, среди сотен никонианских богомольцев, и спокойно, неторопливо пил кипяток, ничем не забелённый. Ну точь-в-точь Штирлиц в тылу врага!
Буран увидел его первым.
Он рванул верёвку из моей руки так, что я едва устоял, пронёсся через весь зал, между лавками, между ногами паломников, опрокинул по дороге корзину с просфорами, перепрыгнул через спящего слепца, налетел на Пухова, поставил ему передние лапы на колени и принялся вылизывать бороду.
Пухов, не выпуская кружки из руки, отклонился, насколько позволила стена.
— Тьфу ты, — сказал он. — Тьфу, нечистый. Всю бороду намочил! Ну будет, и я рад тебя видеть, — Он посмотрел на меня поверх собачьей головы. — Пришёл, значит.
— Пришёл, Мартын Захарыч.
— Долго шёл, — сказал Пухов. Но глаза у него, маленькие, умные, как у ежа, блестели.
Пухов рассказал мне всё, коротко, тихо, пока Буран лежал у его ног и время от времени, проверяя, на месте ли старик, тыкался носом ему в сапог.
Да, видел их в поезде. Ещё на Троицком вокзале увидел. Прохора узнал сразу, а второго по рукаву: Буран, мол, свою метку крепко ставит, за что ему огромное спасибо. Сел в другой вагон. Когда подъезжали к Посаду, вышел в тамбур, а как поезд встал, не на платформу пошёл, а в обратную сторону, через пути, за склад. И оттуда, с толпой богомольцев, прямо в Святые ворота.
— Они на ямскую станцию кинулись, — сказал Пухов. — Думали, я лошадей беру. Потом по трактирам искали. Потом, я слыхал, на тракт поехали. Догонять. — Он хмыкнул в бороду. — Догоняют до сих пор.
— А сам дальше чего ж не поехал?
— Ты велел три дня ждать, — сказал Пухов. — Я и ждал. Только не в Москве. Тут. Сюда, думаю, и ты придёшь, коли выпустят: другой дороги на Ярославль нету.
— А в Лавре не искали?
Пухов посмотрел на меня как на малое дитя.
— Кто ж старовера в Лавре искать станет? — сказал он. — Сюда, Степан Иваныч, наш брат сто лет ногой не ступал. А я вот ступил. — Он помолчал и перебрал лестовку. — Грех, конечно. Но отмолю.
— А деньги?
— Какие деньги?
— Три тысячи. От старшин.
Пухов поставил кружку.
— Ты что ж думаешь, — сказал он медленно, — старшины мне три тысячи наличными за пазуху сунули и одного на тракт отпустили? Мы, Степан Иваныч, двести лет от властей бегаем. Наученные! Деньги у нас по тракту не возят. — Он полез за пазуху и вынул маленький, сложенный вчетверо лист, исписанный полууставом. — Вот. Грамотка имеется. От старшин к Кузьме Терентьичу. Покажу ему, а он по ней, по нашему слову, выдаст сколько надо. У него в Романове наша касса, общинная. А при мне, — он похлопал себя по груди, — сорок рублей на дорогу. Вот и всё моё богатство.
Я сидел и смотрел на него.
Архип и Прохор неслись сейчас по Ярославскому тракту, загоняя почтовых лошадей, за стариком, у которого не было ничего, кроме сорока рублей, клочка бумаги и деревянной кружки. Я едва сдержал смех! Ну Пухов, ну хитрец!
— Мартын Захарыч, — сказал я. — Ты гений!
— Не богохульствуй, — сказал Пухов строго. — В Лавре-то.
***
Худое он сказал мне уже потом, когда мы вышли из гостиницы и шли к ямской станции брать лошадей, по письму Тотлебена, вне очереди.
— Одного я, Степан Иваныч, не понимаю, — сказал Пухов, глядя себе под ноги. — Зачем они дальше поехали? Меня ведь на тракте нет. Смотрители им сказали, что нет. А они всё одно поехали. По тракту. На Ярославль.
— Догонять.
— Догонять? — повторил Пухов. — Может, и догонять. А может… — Он остановился. Перебрал лестовку. — Ты вот что знай. Старый я дурак. Про Кузьму главного-то тебе и не сказал. Из головы вон. А в поезде, как этих двоих увидал, так и вспомнил.
— Что вспомнил?
Пухов посмотрел на меня.
— Кузьма Терентьич Лапин, — сказал он медленно, — лучший шубник на Волге. Это правда. Сорок мастеров у него. Овчина у него первая на всю Россию. Это тоже правда. А только он, Степан Иваныч, каждый год, перед интендантскими торгами, шьёт образцы. Десять полушубков. Самых лучших. С такой мездрой, что хоть в прорубь, хоть в огонь.
— Кому шьёт?
— А ты не догадываешься? — Пухов отвёл глаза. — Вдвое ему за них платят. Образцы те в интендантство несут, на утверждение. Приёмщик щупает, видит: романовская, первый сорт. Подписывает. А потом по этому образцу тысячу штук привозят. С Охты. Гнилых. Смекаешь?
Я остановился посреди улицы.
Вот оно. Вот как это работало все двадцать лет. Образец романовский, а поставка охтенская. На смотр идёт лучший полушубок в России, а солдатам достаётся гниль, которая в первую оттепель встаёт колом.
И сто полушубков Сычёва для испытания в Красном Селе, сто против моих ста, тоже будут не охтенские. Он же не дурак. На испытание он повезёт лучшее, что есть на Волге.
Кузьмино.
— Мартын Захарыч, — сказал я тихо. — Архип с Прохором едут не за тобой.
— Не за мной, — согласился Пухов. — Я в поезде понял. Поздно понял. — Он поднял на меня глаза. — Они к Кузьме едут, Степан Иваныч. Скупить всё, что у него есть. Всю овчину, всех мастеров, всё, что нашито к июлю. Чтобы нам не досталось ни одной шкуры.
— Они впереди?
— На сутки, не меньше, — сказал Пухов. — На интендантских лошадях, вне очереди. С подорожной.
Я достал из-за пазухи письмо Тотлебена. «Всем властям оказывать законное содействие».
У них подорожная интендантства. У меня письмо генерала.
У них сутки форы. У нас…
— Мартын Захарыч, — сказал я. — Какие лошади в этих краях самые быстрые?
Пухов впервые за всё время, что я его знал, усмехнулся по-настоящему широко, так, что борода разъехалась на две стороны.
— Ямские, — сказал он. — Если ямщику рубль сверху дать. А если два…
Он не договорил. Буран, стоявший рядом, вдруг подпрыгнул, гавкнул басом и рванул к ямской станции, где у коновязи стояли тройки.
Кажется, он тоже умел считать.
Глава 3
Ярославский тракт в конце апреля был не дорогой, а испытанием веры.
Я понял это на третьей версте за Сергиевым Посадом, когда наш тарантас, большая крытая повозка на длинных дрогах, запряжённая тройкой, первый раз сел в грязь по самые ступицы. Ямщик, молодой рыжий парень по имени Сенька, в рваном армяке и в шапке, сдвинутой на затылок, соскочил с козел прямо в жижу, по колено, выругался весело и витиевато, взялся за колесо и крикнул:
— А ну, барин, подсоби! И ты, дед, подсоби! Сейчас она у меня как миленькая пойдёт!
Мы вылезли. Пухов, перекрестившись, подоткнул полы армяка за пояс. Я снял сюртук. Буран, который до сих пор бежал рядом с тарантасом, обнюхал колесо, посмотрел на меня и, как мне показалось, вздохнул.
Тарантас пошёл как миленький только с пятой попытки.
В прошлой жизни я всегда смеялся над присказкой про две беды России. Считал, что это для анекдотов и для тостов в командировке, после третьей рюмки. Теперь я стоял по колено в грязи Ярославского тракта, толкал тарантас плечом и понимал, что никакой это не анекдот.
— Это ещё ништо, — бодро сообщил Сенька, вытирая лицо рукавом и размазывая грязь ещё шире. — Вот за Переславлем будет Глухая гать, там, барин, не то что тарантас, там прошлой весной целый обоз с солью утоп. С лошадьми. Одни дуги торчали.
— Сенька, — сказал я. — Если доедем до Переславля к ночи, дам рубль.
— Рубль?! — Сенька просиял так, будто я пообещал ему поместье. — Доедем, барин! Ей-богу, доедем!
— А если не утонем, я ещё сверху рубль накину! — добавил Пухов.
— Эх, залётные! — заорал Сенька. — Домчим!
Залётные, три лохматых мерина, мокрых до ушей, посмотрели на него с глубоким сомнением.
К Переславлю мы доехали в одиннадцатом часу вечера. Сенька получил свои два рубля, перекрестился, поцеловал монетки и спрятал за щёку.
Станционный смотритель, пожилой, с подвязанной щекой, с флюсом, тот самый, что ночью отвечал мне на депешу, долго разглядывал письмо Тотлебена при свече. Потом снял шапку.
— Генерал-лейтенант, — сказал он с уважением. — Сам. Собственной рукой. — Он поднял на меня глаза. — Так это вы, сударь, мне ночью телеграфировали? Про купца Пухова?
— Я.
Смотритель перевёл взгляд на Пухова, который стоял у двери, мокрый, грязный, с лестовкой.
— А это, стало быть, он и есть. Купец Пухов. Живой.
— Живой, — подтвердил Пухов.
— Ну и слава Богу, — сказал смотритель с облегчением. — А я-то думал, те двое его уже… — Он замолчал. — Злые они были, сударь. Особенно тот, в поддёвке. Ласковый, улыбается, а глаза как у хорька. Лошадей требовал, будто они его собственные. И всё про старика с бородой спрашивал. И про какого-то Кузьму.
— Про Кузьму?
— Про Кузьму. Спрашивал, хорошая ли дорога на Романов. Я сказал: худая, весна. Он засмеялся, говорит, нам, мол, не к спеху, у нас там свой человек. Подождёт и встретит.
Свой человек.
Пухов у двери перестал перебирать лестовку.
***
Ночевали мы на станции, в «чистой» комнате для проезжающих, где «чистыми» были только иконы. Пухов молился долго, при лампадке, перебирая лестовку и кладя земные поклоны, кожаный подручник под лоб. Буран лежал у двери и смотрел на него с интересом: так, наверное, смотрят на сложную, непонятную, но явно важную работу.
Я не спал.
Свой человек. Подождёт.
Кузьма Терентьич Лапин. Лучший шубник на Волге. Двадцать лет шьёт образцы для Сычёва. Вдвое ему платят. Почему я решил, что он станет шить для меня? Потому что старшины написали ему грамотку? Потому что он одной веры с Пуховым?
В прошлой жизни у меня был поставщик в Ярославле, кстати, производитель упаковки. Хороший, надёжный, работали с ним восемь лет. А потом пришёл конкурент и предложил ему на десять процентов больше. И мой надёжный, восемь лет проверенный, ушёл к нему. Даже не позвонил. Я узнал из письма бухгалтерии.
Люди не меняются. Ни за сто пятьдесят лет, ни за двести.
Утром, перед отъездом, я увидел из окна станции Плещеево озеро. Огромное, серое, ещё покрытое у берегов рыхлым льдом, с туманом над водой. А на холме над озером стоял маленький белый домик с колоннами.
— Это что? — спросил я смотрителя.
— Ботик, сударь. Петра Великого. Он тут, батюшка, когда молодой был, флот строил. Потешный. Корабли все сгнили, один ботик остался. Вот для него дом и выстроили. Чтоб не сгнил.
Я смотрел на маленький белый домик над серым озером.
Шестнадцатилетний парень когда-то приехал сюда, в глушь, на это озеро, и начал строить корабли. Без денег, без мастеров, без верфи. Все вокруг, наверное, смеялись. А через двадцать лет у России был флот.
— Барин! — заорал со двора Сенька. — Запрягли! Едем, что ль?
***
Глухая гать за Переславлем оказалась ровно такой, как обещал Сенька.
Дорога шла через болото, по брёвнам, уложенным поперёк, и брёвна эти, размокшие за весну, гнили, проваливались и разъезжались под колёсами. Справа и слева стояла чёрная вода, в которой плавали прошлогодние камыши и торчали из неё, я сам видел, две тележные дуги.
Тарантас полз шагом. Сенька вёл коренника под уздцы, по колено в воде, и непрерывно, не переводя дыхания, разговаривал с ним ласково, как с девушкой: «Ну, милый, ну, голубчик, ну, ещё шажок, ну, ангел ты мой…»
Буран шёл впереди.
Я не понял сначала, что он делает. Он не бежал, как обычно, а шёл медленно, осторожно, низко опустив голову, и нюхал брёвна. Каждое. Перед каждым шагом. Потом вдруг остановился, обернулся к Сеньке и коротко, отрывисто гавкнул.
— Чего это он? — удивился Сенька.
Буран обошёл бревно справа, по самому краю гати, и снова гавкнул.
Сенька посмотрел на бревно. Нагнулся. Ткнул его кнутовищем.
Бревно ушло под воду целиком, тихо, с бульканьем, как будто его и не было.
Сенька долго смотрел на то место, где оно только что лежало. Потом снял шапку и перекрестился.
— Барин, — сказал он севшим голосом. — Это у тебя не собака. Это у тебя, прости Господи, архангел. — Он помолчал. — Продай, а? Пять рублей дам. Десять!
— Не продаётся, Сенька.
— Понятное дело, — вздохнул Сенька. — Я бы тоже не продал.
Он натянул шапку и повёл коренника дальше, след в след за Бураном, обходя каждое бревно, которое тот обходил. И до самого конца гати больше ни разу не заговорил с конём. Только с Бураном.
— Ну, архангел, — говорил он ласково, — ну, голубчик, а тут как? А тут? Ну, веди, веди, родимый…
Пухов, сидевший в тарантасе, проводил Бурана долгим, задумчивым взглядом.
— Скажу старшинам, — пробормотал он себе в бороду, — что никонианский пёс староверов через гать провёл. Не поверят ведь.
***
В Ростов мы въехали на закате.
Сначала я услышал звон. Не такой, как в Москве, не вразнобой, не кто во что горазд. Этот звон был другой: стройный, сложный, многоголосый, будто кто-то играл на огромном каменном органе, вделанном в небо. Звук плыл над озером Неро, над крышами, над полями, и казалось, что звонит само вечернее небо.
— Ростовские звоны, — с гордостью сказал Пухов. И впервые за всю дорогу снял шапку перед никонианской колокольней. — Их, Степан Иваныч, на всю Россию знают. Даже наши.
Потом из-за поворота дороги, над озером, поднялся кремль. Белый, с башнями, с серебряными куполами, с золотыми крестами, горящими в закатном солнце. Он отражался в воде весь, целиком, вверх ногами, и казалось, что на озере стоят два кремля: один настоящий, а другой небесный.
Я смотрел и не мог отвести глаз. Сенька обернулся с козел и сказал гордо, будто сам его построил:
— А? Красота, барин? У вас, в Питере, таких нету.
— Нету, Сенька, — согласился я.
На почтовой станции в Ростове толстый лысый смотритель прочёл письмо Тотлебена, не впечатлился и сказал, что лошадей нет.
— Как нет?
— А так. Все в разгоне. Весна. До утра ждите.
— Письмо генерала…
— Генералы, сударь, далеко, — сказал смотритель философски. — А лошади близко. И их нету.
Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Потом его взгляд скользнул вниз, к Бурану, который сидел у моих ног, мокрый, грязный, с болотной тиной на ушах.
— Это та самая? — спросил смотритель вдруг другим голосом.
— Какая «та самая»?
— Ну, та. Про которую утром рассказывали. Ямщики с Переславля, что с почтой ехали. Будто у питерского барина собака гать знает лучше лешего. Брёвна гнилые нюхом чует. — Он посмотрел на Бурана с уважением. — Эта?
— Эта.
Смотритель почесал лысину.
— Ну… — сказал он. — Ну, для такой… для такой, может, и найдём. А если ещё и рубль-другой накинете… сами понимаете… Тройку сыщем. Только ночью не поеду, сударь, не просите. До утра.
Он уже повернулся уходить, но остановился. Порылся в кармане жилета и вынул сложенный листок.
— Да, вот. Чуть не забыл. Вам оставлено. — Он протянул мне листок. — Вчера, к вечеру. Один из тех двоих, что с интендантской подорожной. Ласковый такой, в поддёвке. Сказал: «Будет питерский барин с собакой, отдай ему. Он поймёт».
Я развернул листок. Крупный купеческий почерк, с нажимом. Тот самый, который я видел в лавочных книгах Кондратьева, где под этим почерком исчезали каланы.
«Стёпушка. Не трудись, не мучай лошадей. Кузьма Терентьич — наш, двадцать лет наш. Вчера по рукам ударили. Всё, что нашито, и всё, что будет нашито до Покрова, — наше. Езжай домой, к своей вдове. И голову береги. Тебе её уже раз проламывали. Архипъ».
Вчера по рукам ударили.
Пухов, читавший через моё плечо, медленно опустился на лавку.
— Не может того быть, — сказал он тихо. — Кузьма… наш. Старой веры. Грамотку от старшин ждал… продался, ирод.
Буран у моих ног поднял голову и посмотрел на дверь. Туда, где за тёмным окном лежала дорога на Ярославль. И дальше, вдоль Волги, на Романов.
— Мартын Захарыч, — сказал я. — По рукам-то они ударили. А вот деньги заплатили?
Пухов поднял на меня глаза.
— Не знаю, — сказал он. — А что? Какая теперь разница?
— А то, — сказал я, — что купеческое слово на Волге, может, и крепкое. Только задаток всё одно крепче. — Я повернулся к смотрителю. — Тройку. Сейчас. Хоть на волах. Плачу втрое.
Смотритель посмотрел на меня, на Бурана, на тёмное окно.
— Ночью, — сказал он, — по весне, до Ярославля…
— Собака дорогу знает, — сказал я.
Буран встал и пошёл к двери.
***
Ночь на Ярославском тракте я запомнил плохо. Помню темноту, такую плотную, что не видно было даже конских ушей. Помню фонарь на дуге, который качался и выхватывал из мрака то лужу, то берёзу, то кусок разбитой колеи. Помню, как ямщик, на этот раз пожилой молчаливый мужик по прозвищу Филин, правил вслепую, держа вожжи одной рукой, а другой крестясь на каждом повороте. И помню Бурана.
Он бежал впереди, в пятне света от фонаря, серый, лохматый, низко опустив голову. Иногда останавливался, принюхивался и сворачивал. Филин, не говоря ни слова, сворачивал следом. Один раз Буран встал как вкопанный посреди дороги и не пошёл дальше, сколько его ни звали. Филин слез, прошёл вперёд с фонарём и вернулся бледный.
— Мост, — сказал он. — Через ручей. Половодьем снесло. Наполовину. Ещё бы шаг…
Он не договорил. Взял Бурана за ошейник и повёл тройку вброд, ниже по течению, туда, куда пёс показал.
Пухов всю ночь молился, не переставая. Под утро, когда небо на востоке посерело, он наклонился ко мне и сказал тихо:
— Степан Иваныч. Ты мне вот что скажи. Он у тебя крещёный?
— Кто?
— Пёс.
Я подумал.
— Не знаю, Мартын Захарыч. Он ко мне сам пришёл.
Пухов долго смотрел в спину Бурану, бежавшему впереди тройки.
— Сам пришёл, — повторил он задумчиво. — Ну-ну.
Я вздрогнул. Пухов, конечно, не знал, чьё это любимое словечко.
***
В Ярославль мы въехали на рассвете. И первое, что я увидел, была Волга.
Я видел Волгу в прошлой жизни. Под Самарой, с набережной, летом. Широкую, спокойную, синюю, с теплоходами, с пляжами, с катамаранами. Волга, которую я увидел теперь, была другая.
Волга тронулась. Шёл ледоход, от берега до берега, огромными серыми льдинами, сколько хватало глаз. Льдины тёрлись, налезали одна на другую, вставали на дыбы, ломались с пушечным грохотом и снова шли, шли, шли, медленно, неотвратимо, вниз по течению, к Костроме, к Нижнему, к Каспию. На льдинах плыли брёвна, вырванные с корнем кусты, чья-то лодка, перевёрнутая вверх дном, стог сена и, кажется, даже собачья будка.
На высоком берегу, у церквей, стояли сотни людей. Мужики, бабы, мальчишки, купцы в поддёвках. Стояли молча и смотрели. Ледоход на Волге в Ярославле был зрелищем, на которое выходил весь город.
Буран остановился на самом краю обрыва, вытянул шею и залаял на реку. Громко, басом, с возмущением. Наверное, впервые в жизни он увидел льдину, которая его не послушалась.
— Не лай, ледовый, — сказал Филин. — Её никто не переспорит.
От Ярославля до Романова, вверх по Волге, было сорок вёрст. Ехали по высокому правому берегу, через сёла, мимо церквей, мимо стад, выпущенных на первую траву. Ледоход шёл рядом, внизу, с нами вровень, и гремел всю дорогу.
И чем ближе к Романову, тем чаще я видел овец.
Серых, некрупных, с чёрными мордами и с шерстью, отливавшей на солнце синевой. Они паслись на лугах, на выгонах, на склонах оврагов, у каждой деревни. Их были сотни, тысячи.
А в каждой деревне, в каждой избе, в окнах, я видел людей, склонившихся над работой. Женщины, старики, подростки. Шили. Мяли. Дубили. У изб, на плетнях, сушились овчины, серые, мягкие, развешанные, как бельё.
— Шубники, — сказал Пухов, глядя на избы. — Тут, Степан Иваныч, вся округа шьёт. От мала до велика. Зимой и летом. Испокон веку.
— И все на Кузьму?
Пухов помолчал.
— Почитай, все, — сказал он неохотно. — Кузьма у них овчину берёт, раздаёт по избам на шитьё, а готовое забирает. Он, вишь, и купец, и хозяин. У него обозы, связи, ярмарки. А у них только руки.
***
Романов-Борисоглебск оказался не одним городом, а двумя, по обоим берегам Волги, глядящими друг на друга через ледоход. На нашем, правом берегу, Борисоглебская сторона: белый собор на холме, торговые ряды, каменные дома купцов. Крепкий, богатый, сытый посад, пропахший овчиной так, что запах стоял даже на улице.
Дом Кузьмы Терентьича Лапина стоял над самой Волгой. Двухэтажный, каменный низ, деревянный верх, с резными наличниками, с огромным двором, обнесённым забором. За забором виднелись амбары, сараи, длинный навес, под которым сушились овчины, и мастерская: длинная изба с низкими окнами, откуда доносились голоса и стук.
У ворот стоял сторож. Увидел Пухова, вгляделся в его бороду, в лестовку. Снял шапку.
— Хозяин дома, — сказал он. — Только… — Он покосился на меня и на Бурана. — Только он нынче гостей не принимает. Сказал, ни с кем говорить не станет. Особо с питерскими.
— Скажи, — сказал Пухов, — от Рогожского кладбища. От старшин. С грамоткой.
Сторож ушёл. Вернулся через пять минут.
— Пожалуйте. Деда одного велено. Без бритого и без собаки.
Пухов посмотрел на меня.
— Иди, Мартын Захарыч, — сказал я. — Я подожду.
Ждал я долго. Почти час.
Сидел на лавке у ворот, в тени, рядом с Бураном, смотрел на ледоход и на двор Кузьмы Лапина. Двор жил своей жизнью. Подъезжали телеги с сырыми овчинами. Работники сваливали их под навес. Из мастерской выходили бабы с охапками готовых полушубков, их считали, складывали в тюки, обшивали рогожей. Рядом, у забора, стоял приказчик в картузе, с толстой книгой, и отмечал каждую штуку.
К воротам подошла женщина. Молодая ещё, лет тридцати, но худая, с усталым серым лицом, в заплатанном сарафане. Несла на плече два полушубка, новых, серых, отливающих синевой. За ней шёл мальчишка лет восьми, нёс третий.
Приказчик принял полушубки, пощупал мездру, кивнул, что-то записал в книгу и сунул женщине в руку несколько медяков.
Женщина посмотрела на медь в ладони. Хотела что-то сказать. Не сказала. Повернулась и пошла прочь.
Когда она проходила мимо меня, Буран поднялся и ткнулся носом ей в руку. Женщина вздрогнула, остановилась. Посмотрела на пса.
— Хороший, — сказала она устало и погладила его по голове. — Хороший какой.
— Сколько он вам дал? — спросил я. — За полушубок?
Женщина посмотрела на меня с подозрением. Бритый, в сюртуке, питерский. Потом на Бурана, который всё ещё прижимался к её руке. И ответила:
— Сорок копеек. За шитьё. Овчина-то его, Кузьмы Терентьича. А шитьё наше. Три дня на полушубок, ежели не разгибаться.
— Сорок копеек за три дня?
— А куда деваться? — Она пожала плечами. — Кузьма всю овчину в округе скупает. Сам, на корню. Мы бы, может, и сами купили, да денег нет. А у кого есть, тому Кузьма продавать не велит. Кто ему поперёк, тому овчины не будет. Вот и шьём. За сорок.
Мальчишка за её спиной, разинув рот, смотрел на Бурана.
— А почём Кузьма Терентьич полушубок продаёт? — спросил я. — Готовый?
Женщина горько усмехнулась.
— А это ты у него спроси, барин. Говорят, интендантам, на образцы, по восемнадцати. На ярмарке по девять. А нам по сорок копеек.
Она поправила платок, взяла мальчишку за руку и ушла.
Я сидел и смотрел ей вслед.
В прошлой жизни это называлось «маржа посредника». Я сам в своё время строил такие схемы и гордился ими. Сырьё скупить на корню, производство раздать по мелочи, готовое забрать за бесценок. Посредник собирает всё, производитель получает крохи. Классика.
Только в прошлой жизни я никогда не видел, как выглядит производитель. Не видел серого лица, заплатанного сарафана, медяков на худой ладони, голодного мальчишки.
Пухов вышел из ворот через час. Медленно, тяжело, опустив голову. Сел рядом со мной на лавку. Долго молчал.
— Ну? — спросил я.
— Слово дано, — сказал Пухов глухо. — Кузьма слово дал. Архипу. Позавчера. Всё, что нашито и что будет нашито до Покрова, всё Сычёву. И задаток взял. Пятьсот рублей. — Он помолчал. — Грамотку старшин прочёл. Поклонился ей. Сказал: «Старшинам кланяюсь. Деньги по их слову выдам, сколько скажут. А полушубков нету. Ни одного. Слово дадено. Слова не меняю. Мы, староверы, слово держим».
— А деньги, значит, выдаст?
— Деньги выдаст, — сказал Пухов. — Три тысячи. Хоть сейчас. Только на что они тебе, Степан Иваныч? Полушубков-то нет. Овчины нет. Всё Кузьмино. Вся округа на Кузьму шьёт.
Я молчал. Смотрел на Волгу, на ледоход, на избы за рекой, на серых овец на лугу. На плетни, где сушились чужие овчины.
— Мартын Захарыч, — сказал я наконец. — А сколько в этой округе шубников? Всего. Не Кузьминых работников, а всех, кто шить умеет.
Пухов посмотрел на меня удивлённо.
— Сколько? — Он подумал. — Да кто ж их считал. По деревням, по сёлам, от Романова до Пошехонья… Тыщи две, может. Может, три.
— А сколько из них работает на Кузьму?
— Да почитай все.
— Почитай, — повторил я. — Но не все.
Пухов смотрел на меня, и я видел, как в его маленьких умных глазах медленно, недоверчиво, начинает разгораться понимание.
— Ты чего удумал?
— Кузьма слово дал, — сказал я. — За своё. За то, что нашито у него и его овчиной. А вот за ту бабу, что сейчас ушла с сорока копейками, Кузьма слова давать не мог. Она ему не крепостная. Крепостных у нас пять лет как нету.
Буран у моих ног поднял голову и посмотрел туда, куда ушла женщина с мальчишкой.
— Деньги, — сказал я, — Кузьма выдаст. Три тысячи. По слову старшин.
— Выдаст, — подтвердил Пухов.
— Значит, у нас будут деньги, Мартын Захарыч. А у баб, которые шьют за сорок копеек, будет выбор.
Ледоход внизу ударил так, что вздрогнула лавка. Огромная льдина встала на дыбы у самого берега, постояла, будто раздумывая, и рухнула, рассыпавшись на сотни осколков.
Пухов долго смотрел на неё.
— Кузьма не простит, — сказал он тихо.
— Не простит, — согласился я.
— И Сычёв не простит.
— Сычёв и так не простит.
Пухов перебрал лестовку. Медленно, бобочку за бобочкой. Потом поднялся.
— Пойду, — сказал он. — Деньги возьму. Пока Кузьма не передумал.
Глава 4
Пухов вернулся от Кузьмы в сумерках. Нёс за пазухой три тысячи рублей кредитками, перевязанные бечёвкой и завёрнутые в чистую тряпицу, и лицо у него было такое, будто он нёс покойника.
— Выдал, — сказал он, садясь на лавку рядом со мной. — Все три. По слову старшин. Пересчитал при мне два раза и в книгу записал. — Он помолчал. — А на прощание сказал: «Передай своему бритому: деньги наши ему дадены не на то, чтобы мне поперёк вставать. А ежели встанет, то пусть знает: в Романове, кто против Лапина, тому ни овчины не купить, ни избы не снять, ни хлеба не продадут. Двадцать лет так. И ещё двадцать будет».
— Так и сказал?
— Так и сказал. — Пухов перебрал лестовку. — Он, Степан Иваныч, не злой. Он хозяин. Привык.
Бабу, которая принесла Кузьме полушубки за сорок копеек, звали Марфой. Найти её оказалось нетрудно: сторож у ворот, получив гривенник, сказал, что она из Ермолкина, деревни в трёх верстах от посада, вдова, муж три года как утонул на Волге, когда сплавлял лес. Двое детей. Шьёт на Кузьму с пятнадцати лет.
В Ермолкино мы пришли затемно. Деревня была маленькая, дворов в двадцать, с покосившимися избами, с плетнями, на которых сушились овчины, с собаками, которые встретили Бурана дружным лаем и тут же, разглядев его как следует, этот лай прекратили и попрятались по подворотням.
Марфа открыла нам дверь, увидела меня, Пухова, Бурана, и лицо у неё стало испуганным.
— Кузьма Терентьич прислал? — спросила она. — Я ж сдала всё. Три штуки. По счёту, как положено.
— Мы не от Кузьмы, — сказал я. — Мы от себя. Можно войти? Разговор есть.
Изба была бедная, чистая, с низким потолком, с печью в полизбы, с иконой в углу и с лучиной вместо свечи. На лавке у окна лежала начатая работа: овчина, раскроенная на полы и рукава, с вдетой в мездру иглой. На печи блестели две пары детских глаз.
Я сел на лавку, коротко рассказал про своё дело: про сто полушубков, которые нужны мне, и про тысячу двести, которые будут нужны, если я выиграю.
— Рубль за шитьё предлагаю, — сказал я. — Не сорок копеек. Рубль. Половину сейчас, вперёд, сегодня. Вторую, когда сдашь работу.
Марфа смотрела на меня, не мигая.
— Вперёд? — переспросила она. — Это как же… Сейчас, что ли?
— Сейчас.
Я достал из кармана полтинник и положил на стол рядом с лучиной.
Марфа на него не взглянула. Смотрела на меня.
— Барин, — сказала она тихо. — Вы не понимаете. Овчины у меня нет. Овчина вся Кузьмина. Он мне её даёт, я шью, он забирает. Мне шить не из чего.
— А овчину где взять?
Марфа помолчала. Покосилась на детей на печи. Потом сказала, совсем тихо, будто нас могли подслушать:
— Ипат. Ипат Силыч. В Клементьеве, за оврагом. Он прежде сам овчины дубил, свои чаны держал, на всю округу. Лучше Кузьмы дубил. Мездра у него была, что твоя бумага. А Кузьма его извёл. Пять лет назад. Овчину сырую ему продавать запретил, всем. Ипат и сел. Чаны у него стоят пустые, гниют. Сам слепнуть начал. Племянники при нём, двое, тоже дубить умеют. Только не из чего.
— А сырые овчины где взять?
— Так у мужиков, — сказала Марфа просто. — У всех свои овцы. Кто к зиме колет, кто к Пасхе колол. Овчины у каждого в сенях лежат, сырые, сушёные. Кузьма их по осени на корню скупает, по тридцать копеек, а кто не продаст, тому работы не даст. А сейчас весна. Сейчас, барин, у каждого в сенях по три, по пять штук лежит. Пасхальные. Кузьма за ними только в июне пошлёт.
Я посмотрел на Пухова. Пухов посмотрел на меня.
В прошлой жизни это называлось «неохваченный сегмент рынка». Товар есть, производители есть, мастера есть. Не хватает только одного: человека, который пришёл бы первым и заплатил живыми деньгами.
— Марфа, — сказал я. — Беру по шестьдесят копеек за сырую овчину. Скажешь своим?
Марфа долго смотрела на полтинник у лучины. Потом взяла его. Осторожно, двумя пальцами, будто боялась, что он исчезнет.
— Скажу, — сказала она.
Утром к избе Марфы пришли бабы.
Сначала три. Стояли у плетня, кутались в платки, перешёптывались и смотрели на меня с подозрением. Потом ещё пять. Потом мужики, хмурые, бородатые, в армяках, с топорами за поясом: по весне в деревне рубили новые срубы. Потом старики. Через час у избы стояло полдеревни, и все молчали.
Я вышел на крыльцо. Пухов встал рядом. Буран сел у моих ног.
— Мужики, — сказал я. — Бабы. Покупаю овчину. Сырую, пасхальную, ту, что у вас в сенях лежит. По шестьдесят копеек за шкуру. Деньги сразу, на руки.
Тишина.
— А кто шить умеет, — продолжал я, — тем рубль за полушубок. Половину вперёд.
Тишина стала ещё гуще. Мужики переглядывались. Бабы шептались. Потом из толпы выступил высокий худой мужик с рыжей бородой, лет пятидесяти, староста, судя по медной бляхе на груди.
— А Кузьма Терентьич? — спросил он. — Если он узнает, что мы тебе овчину продали, нам потом не жить. Ни работы, ни хлеба в долг. Ты, барин, уедешь в свой Питер, а мы тут останемся.
Это был правильный вопрос. Самый главный. В прошлой жизни я называл его «возражение по риску». Покупатель боится не цены, а того, что будет потом.
Я открыл рот, чтобы ответить.
И тут со стороны выгона раздался отчаянный мальчишеский крик:
— Овцы! Овцы ушли! Тятька, овцы ушли в овраг!
Толпа обернулась. По выгону бежал мальчишка лет десяти, босой, с кнутом в руке, и ревел в голос. А за ним, далеко внизу, к оврагу, где ещё лежал рыхлый весенний снег и шумела талая вода, неслось серое стадо голов в сорок. Неслось, не разбирая дороги, прямо к обрыву.
— Сорвутся! — закричала какая-то баба. — Господи, в овраг сорвутся!
Мужики бросились вниз. Но было далеко, слишком далеко.
Буран сорвался с крыльца без команды.
Я никогда раньше не видел, как он бегает по-настоящему. Он летел. Низко, распластавшись над землёй, серой молнией, по выгону, мимо бегущих мужиков, мимо ревущего мальчишки, наперерез стаду. Обогнал его. Развернулся. Встал между стадом и оврагом, широко расставив лапы.
И гавкнул. Один раз. Басом.
Стадо встало как вкопанное. Передние овцы упёрлись, задние налетели на них, всё смешалось. Буран пошёл на них, медленно, низко пригнувшись, не лая, а только глядя. Овцы попятились. Развернулись. И, подгоняемые этим взглядом, сбившись в плотную серую кучу, покорно потрусили обратно вверх, к деревне.
Буран шёл позади. Неторопливо, бочком, то слева, то справа, подбирая отбившихся. Одна молодая ярочка попробовала было свернуть к кустам. Буран, не повышая голоса, коротко рыкнул. Ярочка вернулась к стаду так поспешно, что споткнулась.
Через пять минут сорок овец стояли у плетня Марфиной избы, тесной кучей, тяжело дыша и испуганно косясь на серого пса, который сел перед ними и с видом исполненного долга посмотрел на меня.
Мальчишка с кнутом подбежал, увидел овец и разревелся с новой силой, теперь уже от облегчения.
В толпе долго стояла тишина.
Потом староста с медной бляхой снял шапку.
— Пастушья, — сказал он с уважением. — Ишь ты. Пастушья. Таких у нас и нету. — Он посмотрел на Бурана, потом на меня. — Ты, барин, откуда такого взял?
— Сам пришёл.
— Сам, — повторил староста. Подумал. Почесал рыжую бороду. — Ну, ежели к тебе такой пёс сам пришёл, значит, человек ты, должно быть, не худой. Собака худого человека не выберет.
Он повернулся к толпе.
— Мужики, — сказал он. — У меня в сенях пять овчин лежит. Пасхальных. — Он помолчал. — Несу.
К полудню у Марфиной избы лежали сорок три сырые овчины. Я платил за каждую, на месте, кредитками и серебром, Пухов записывал в книжку. Бабы подходили, брали задаток за шитьё и уходили, прижимая деньги к груди и оглядываясь, будто боялись, что их отберут. Буран сидел у плетня и стерёг овец мальчишки, который ходил за ним следом и смотрел на него, как на икону.
А к вечеру мы стояли в Клементьеве, у старого Ипата.
Он был почти слепой, высокий, сутулый, с белыми, как молоко, глазами и огромными, изъеденными дублёной кожей руками. Он слушал меня, наклонив голову. Потом протянул руку, нащупал первую овчину из тех, что мы привезли на телеге, долго мял её в пальцах, нюхал, щупал мездру.
— Хорошая, — сказал он. — Пасхальная. Свежая. — Он помолчал. — Чаны мои пять лет пустые стоят. Протекли, поди.
— Починим, — сказал я. — Племянники ваши починят. Я заплачу.
Ипат повернул ко мне белые глаза.
— Ты, мил человек, знаешь, что Кузьма с тобой сделает?
— Догадываюсь.
— Не догадываешься, — сказал Ипат. — А уж я-то знаю! — Он вдруг усмехнулся, беззубо, по-стариковски. — Ну и ладно. Мне терять нечего. Неси.
Ночевали мы у Марфы. Я лежал на лавке, под тулупом, и смотрел в потолок при свете догорающей лучины. Сорок три овчины. Семь баб с задатком. Ипат с пустыми чанами. Мало. Очень мало. Но уже кое-что.
Буран спал у двери, вздрагивая во сне и перебирая лапами. Наверное, снова гнал овец.
Под утро он поднял голову.
Я услышал тоже: скрип телеги, конское фырканье у плетня. Голоса. И один голос, знакомый до тошноты, мягкий, ласковый, весёлый:
— А вот и изба. Марфина, говоришь? Добрые люди всё рассказали. Ах, Стёпушка, Стёпушка…
Я сел на лавке.
В дверь три раза постучали.
— Отворяй, Марфа, — сказал голос. — Кузьма Терентьич гостей прислал. Поговорить.
***
Марфа сидела на печи, прижав к себе детей, белая как полотно.
— Не отворяй, барин, — прошептала она. — Не отворяй. Это Кузьмины. С кольями ходят. Прошлый год Ипатовых племянников так отходили, что старший до Покрова кровью харкал.
Пухов уже стоял у образов, перебирая лестовку, и губы у него шевелились.
Я посмотрел на Бурана. Буран стоял у двери, низко опустив голову, шерсть на загривке поднималась медленно, волной, от затылка к хвосту.
Опыт чего-то подобного у меня уже был, и я знал, что если к тебе пришли разбираться, не прячься за дверью. Человек за дверью всегда слабее того, кто стоит перед ней, глядя прямо на своих врагов.
Я накинул сюртук и откинул щеколду.
У крыльца, в сером предрассветном тумане, стояла телега, запряжённая парой. На козлах, с вожжами в руках, сидел Прохор. Рядом с телегой стояли четверо мужиков: здоровые, бородатые, в армяках, с кольями. Кузьмины работники.
А на нижней ступени крыльца, улыбаясь всеми зубами, стоял Архип.
Синяя поддёвка, та самая. На правом рукаве, от локтя до плеча, грубая заплата из серого сукна, пришитая наспех, через край. Румяный, плотный, с бородой лопатой. Похудел немного с Невского, под глазами залегли тени, но улыбка всё та же.
— Здорово, Стёпушка, — сказал он ласково. — Говорил я тебе: езжай домой. Не послушал.
— Здравствуй, Архип Савельич. Рукав-то подшил.
Улыбка у Архипа на мгновение дрогнула. Он покосился на Бурана, стоявшего у моего колена, и чуть отступил.
— Подшил, — сказал он. — Твоими молитвами. — Он снова улыбнулся. — Ну да ладно. Я, Стёпушка, не ругаться пришёл. Я по делу. По торговому. Ты ведь у нас теперь человек торговый, понимаешь.
— Слушаю.
— Овчины, — сказал Архип. — Что ты вчера у мужиков купил. Кузьмины они. — Он развёл руками. — Тут, видишь ли, Стёпушка, порядок такой. Все мужики Кузьме Терентьичу должны. Кто за хлеб, кто за семена, кто за избу, кто за похороны. Испокон веку. И долг свой отдают овчиной. По осени. Все до единой овчины в округе Кузьме обещаны. Ты чужое купил, Стёпушка. Краденое, можно сказать.
Он сказал «краденое» и посмотрел на меня с таким наслаждением, что я понял: эту фразу он придумал ещё по дороге, ночью, на телеге, и всю дорогу её повторял.
— Так что отдай по-доброму, — продолжал Архип. — Овчины и деньги, что бабам за шитьё раздал. Кузьма Терентьич простит. Он не злой. А не отдашь… — Он кивнул на четверых с кольями. — Ребята заберут. Сами.
Четверо с кольями переступили с ноги на ногу.
Я молчал. Смотрел на них. На их лица, хмурые, сонные, на руки, на колья.
М-да, нашёл кем пугать. Я в девяностых пацаном у отца на рынке и не таких видал. А тут простые мужики. Такие же, как в Ермолкине. Бородатые, в лаптях, в заплатанных армяках. Им велели, они пошли. Наверное, у каждого из них дома в сенях лежали свои пасхальные овчины, которые по осени отойдут Кузьме за долги.
— Архип Савельич, — сказал я громко, больше обращаясь к бойцам. — Ты говоришь, мужики Кузьме должны. Деньгами должны или овчиной?
— Овчиной, — сказал Архип. — Я ж сказал.
— А в долговых расписках у Кузьмы что писано? Овчина или рубли?
Архип помолчал.
— Рубли, понятное дело. Кузьма Терентьич, он порядок любит.
— Значит, долг всё же в рублях, — сказал я. — А овчину Кузьма берёт в зачёт. По тридцать копеек. Так?
Архип не ответил. Четверо с кольями переглянулись.
— А я за ту же овчину плачу шестьдесят, — продолжал я. — Живыми деньгами. Вот и выходит: мужик мне овчину продаст, получит вдвое, и Кузьме долг рублями отдаст, и себе в карман положит, на хлеб ещё останется.
Один из четверых, самый молодой, рыжий, с конопатым лицом, опустил кол.
— Это как же, — сказал он медленно, — выходит, Кузьма… он нам долг овчиной в зачёт берёт по тридцать, а сам её…
— А сам продаёт интендантам, на образцы, по восемнадцати рублей за полушубок, — сказал я. — А вашим жёнам платит за шитьё по сорок копеек.
И тут за моей спиной, со стороны деревни, загудели голоса.
Я обернулся. По улице, к Марфиной избе, шли мужики Ермолкина. Человек пятнадцать, все с топорами. Впереди шёл староста.
Он остановился у плетня, оглядел телегу, Прохора, Архипа, четверых с кольями.
— Гаврила, — сказал он вдруг рыжему конопатому парню с кольями, не обращая внимания на остальных. — Ты, что ль?
Конопатый покраснел до ушей.
— Я, дядя Влас.
— С колом? К нам? — Староста покачал головой. — Ты ж мне сват, Гаврила. Твоя сестра за моим Митькой. На Покров свадьбу играли. Ты у меня за столом три дня пил.
Гаврила посмотрел на свой кол так, будто впервые его увидел. Потом бросил его в грязь.
— Я, дядя Влас… мне велели… Кузьма Терентьич…
— Кузьма Терентьич тебе сват? — спросил староста.
— Нет.
— Ну вот и ступай домой, — сказал староста. — Сестре поклон.
Гаврила постоял, переминаясь. Потом повернулся и пошёл прочь по дороге, не оглядываясь. Через минуту за ним, бросив колья, потянулись остальные трое.
Архип остался на крыльце один. Только Прохор на козлах, с вожжами в руках, бледный, переводил глаза с топоров на меня и обратно.
Архип улыбался. Но улыбка у него теперь была другая, приклеенная.
— Ну-ну, — сказал он тихо. Видно, у Сычёва научился. — А вы знаете, мужики, кого привечаете? — Он повысил голос. — Этого человека на прошлой неделе в Москве жандармы брали! Прямо на вокзале! По каракозовскому делу! Он с людей деньги собирает, товарищества заводит! Как те злодеи, что в государя стреляли!
По толпе прошёл ропот. Мужики переглянулись. Кто-то отступил на шаг. Слово «государь» в деревне весило больше, чем все топоры Ермолкина.
Я достал из-за пазухи письмо Тотлебена.
— Влас… как по батюшке?
— Влас Игнатьич.
— Влас Игнатьич, грамоте разумеете?
— Разумею помалу. У дьячка учился.
Я протянул ему письмо. Влас Игнатьич взял его, развернул, долго, медленно, шевеля губами, по складам читал, водя пальцем по строчкам. Мужики вокруг затихли.
— «Пре-дъ-я-ви-тель се-го… Сте-пан И-ва-нов… ис-пол-ня-ет по-ру-че-ние Ин-же-нер-на-го ве-дом-ства… по за-го-тов-ле-нию… о-бра-зцо-вой пар-ти-и по-лу-шуб-ков… для лейб… для лейб-гвар-ди-и Са-пёр-на-го ба-таль-о-на…» — Он поднял глаза. — Это что ж, барин, это для солдат, выходит?
— Для солдат, Влас Игнатьич. Для гвардии. Которые прошлой зимой в Кузьминых полушубках обморозились.
Влас Игнатьич снова опустил глаза в письмо. Дочитал до конца. До подписи.
— «Ге-не-рал-лей-те-нант… Тот-ле-бен».
Он медленно поднял голову.
— Тотлебен, — повторил он. — Это который Севастополь держал?
— Он самый.
Влас Игнатьич снял шапку. За ним, один за другим, сняли шапки мужики.
— У меня брат в Севастополе лёг, — сказал Влас Игнатьич тихо. — На Малаховом. При Тотлебене. — Он аккуратно сложил письмо и вернул мне. Потом повернулся к Архипу. — А ты, мил человек, кто таков будешь? Бумага при тебе есть?
Архип полез за пазуху и вытащил подорожную. Помятую, с орлом.
— Интендантского управления, — сказал он с вызовом.
Я посмотрел на неё через плечо Власа Игнатьича.
— Влас Игнатьич, — сказал я. — Прочтите, на чьё имя.
Староста прочёл, по складам.
— «Пи-сцу кан-це-ля-ри-и… Гла-ды-ше-ву».
— А его как зовут?
Влас Игнатьич поднял глаза на Архипа. Долго смотрел на синюю поддёвку, на бороду лопатой, на румяное лицо, на заплату на рукаве.
— Ты, что ль, писец? — спросил он.
Архип молчал.
— Он не писец, — сказал я. — Он Архип Савельев, бывший приказчик меховой лавки в Петербурге. Под следствием за кражу. Выпущен под залог и сбежал из города. А подорожная чужая. Писец Гладышев сейчас, надо полагать, в Бологом сидит. Без шапки.
Архип рванул к телеге, прыгнул с крыльца, широко, по-молодому, в два прыжка оказался у колеса и уже ухватился за борт.
Буран взял его за левый рукав.
Взял аккуратно, без злобы, деловито. Как берут то, что положено. Рванул. Затрещало сукно.
Архип повалился в грязь между телегой и плетнём. Прохор на козлах взвизгнул, хлестнул лошадей, и телега, подпрыгивая на ухабах, понеслась прочь по дороге к Романову, без Архипа.
Буран отошёл на шаг, сел и положил передо мной в грязь левый рукав синей поддёвки. Целиком, от плеча до манжеты, с медной пуговицей.
Мужики Ермолкина смотрели на рукав. Потом на Архипа, который лежал в грязи и ошалело рассматривал собственную руку, торчащую из поддёвки без рукава. Потом снова на рукав.
Кто-то в толпе прыснул. Потом другой. Потом засмеялась вся деревня, вся разом, громко, до слёз. Мальчишка с кнутом, тот самый, хозяин овец, катался по траве и визжал от восторга.
— Теперь оба подшивать, — сказал староста, утирая глаза. — Ну, пёс. Ну, архангел.
Буран, услышав похвалу, вежливо вильнул хвостом.
Архипа заперли в Власовом сарае, крепком, бревенчатом, с дубовой дверью. До приезда станового пристава из Романова, за которым староста послал верхового. Связывать не стали: из такого сарая всё одно не выйдешь.
Поздно вечером я подошёл к сараю. Сам не знаю зачем.
— Архип Савельич, — сказал я через дверь. — Хлеба хочешь? Марфа прислала.
Долгое молчание. Потом из темноты раздался тихий смешок.
— Добрый ты, Стёпушка, — сказал Архип. — Добрый, а глупый. Хлебом кормишь. А я тебе за хлеб одну вещь скажу. Бесплатно. Задаром.
— Говори.
— Думаешь, ты победил? Кузьму перешиб, мужиков переманил, меня в сарай посадил. Думаешь, Тихон Ермолаич на Кузьму ставил? — Снова смешок. — Нет, Стёпушка. Кузьма — так, для виду. Тихон Ермолаич ставил не на Кузьму. Он ставит на Красное Село.
— На что?
— На склад, — сказал Архип ласково. — Твои полушубки, Стёпушка, до лагеря поедут не сами по себе. Их по правилам примут на интендантский склад. На хранение. До испытания. Две недели пролежат. Под замком. Под интендантским. — Он помолчал. — А на складах, Стёпушка, всякое бывает. Сырость. Мыши. Моль. Да мало ли.
Я стоял у двери и молчал.
— Шей, Стёпушка, — сказал Архип из темноты. — Шей свои полушубки. Хорошо шей. Чтоб жальче было.
И засмеялся. Тихо, ласково, по-хозяйски.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
