Обложка Привязка

Привязка

Grigori Oserin

0% прочитано
Стандартный
Grigori Oserin

Привязка

Глава 1

Январь восемьдесят пятого. Огневая под Баграмом, два часа ночи. Мороз такой, что панорамы седые от инея, а снег на брустверах скрипит под сапогом, как пенопласт.

У комбата день рождения, тридцать один год. Ермаков спит у себя в палатке, в сапогах, с пустой кружкой на груди. Я выпил с ним полкружки, не больше. Полкружки - это ничего. Так все говорят.

Я старший офицер батареи, и огневая на мне. Шесть гаубиц в капонирах, стволами к хребту. В палатке связи дремлет у печки телефонист, у третьего орудия курит в кулак часовой. Луны нет. Звёзды над Баграмом висят так низко, что кажется, их можно сбить из автомата.

Рация оживает в два шестнадцать.

- «Сирень», «Сирень», я «Беркут»! Огня! Срочно огня! Ориентир три, вправо сорок, дальше двести! Нас обходят, «Сирень»!

Голос Игоря Сабурова. Спокойный, ленинградский, даже сейчас. Я знаю этот голос три месяца. Хороший парень, разведчик, читает в палатке Пастернака и стесняется этого. Вечером, перед выходом, он заглянул ко мне на огневую, погрел руки над печкой и сказал: «Ну, Одесса, если что - выручай». Я сказал: «Выручу. Иди уже».

За его голосом в наушниках трещит. Не очередь - сплошной треск, как сухой хворост в костре.

- Батарея, к бою!

Расчёты вылетают из палаток, на ходу натягивая бушлаты. Лязгают затворы. Я сижу на снарядном ящике, планшет на коленях, фонарик в зубах, и считаю.

Карта на планшете старая, пятидесятых годов съёмки, другой у нас нет ни у кого. Метео шестичасовое, вечернее. Свежего никто не принёс, а запрашивать - это звонить на метеопост, будить, ждать. Ориентир три, вправо сорок, дальше двести. Дальность, превышение, поправки. Цифры сходятся. Цифры похожи на правильные.

Можно проверить. Привязать ориентир ещё от одной точки. Запросить свежее метео. Пересчитать превышение - в горах карта врёт по высоте чаще, чем по расстоянию. Это четыре минуты. Может, пять.

- «Сирень»! Где огонь?! Они в тридцати метрах! «Сирень»!

У Игоря нет четырёх минут.

- Батарея! Цель сорок первая, пехота! Осколочно-фугасным! По три снаряда, беглый! Огонь!

Шесть стволов. Шесть вспышек, одна за другой, и после каждой огневая на миг становится белой, с синими тенями от станин. Земля бьёт в подошвы. С панорам сыплется иней. Расчёты заряжают снова и снова, как я их учил: быстро, без суеты, гильзы звенят о мёрзлую землю.

Восемнадцать снарядов. Первые шесть ещё летят. Двадцать с чем-то секунд. Я считаю их про себя, как в детстве считал после молнии.

И в наушниках вместо разрывов впереди - крик:

- Свои! Свои, бля! Прекратить огонь! Недолёт! «Сирень», недолёт!..

- Стой! Батарея, стой! Стой!!!

Расчёты замирают. Последняя гильза катится по камням и останавливается у моего сапога.

А в воздухе ещё двенадцать. Их уже не остановит никто. Я слышу их через эфир - глухие удары, один, другой, третий, и после каждого в наушниках становится тише. Будто кто-то за хребтом медленно поворачивает ручку громкости.

Потом остаётся одно шипение.

Потом чужой голос, мальчишеский, срывающийся:

- «Сирень»... «Беркут» молчит. Лейтенанта... лейтенанта нашим накрыло...

Я стою на огневой с планшетом в руке. Иней на панорамах. Звёзды. В палатке храпит Ермаков.

На рассвете я поехал туда с бронёй. Ермакова растолкать не смогли. Меня никто не посылал и никто не держал.

Склон был белый, истоптанный, в бурых пятнах. Духи ушли под утро и забрали своих. Раненых разведчиков уже унесли к вертушке. Убитый был один.

Разведчики сидели за камнями и курили. Когда я спрыгнул с брони, ни один из них не поднял головы. Я прошёл между ними, как проходят сквозь строй.

Воронки я нашёл сам. Восемнадцать. Я пересчитал два раза. Шесть гнёзд по три воронки, ровной цепочкой поперёк склона, через каждые двадцать метров, как по линейке. Кучно легли. Я всегда хорошо стрелял. Лучший в дивизионе - это даже Ермаков говорил, а Ермаков никого не хвалил.

Игорь лежал за большим камнем на спине, раскинув руки, как ложатся загорать. Лицо было чистое, только иней на бровях. Осколок вошёл сбоку, под бронежилет, туда, где у бронежилета ничего нет. Из-за пазухи бушлата торчал угол синей книжки. Он и на выходы брал её с собой - говорил, талисман.

Радист сидел рядом на корточках, с рацией на коленях. Мальчишка, весеннего призыва. Тот самый голос.

- Он вам поправку дать хотел, тащ лейтенант, - сказал радист, не поднимая головы. - Трубку уже взял. «„Сирень“, дальше...» И всё.

Я наклонился и вынул книжку у Игоря из-за пазухи. Зачем, не знаю до сих пор. Угол у неё был бурый и твёрдый, как картон.

В донесении написали, что группа попала в засаду, вела бой с превосходящими силами противника и что лейтенант Сабуров погиб смертью храбрых. Про недолёт не написал никто: ни разведчики, ни их комбат, ни Ермаков. А вечером Ермаков налил мне полную кружку и сказал одно:

- Карта старая, Одесса. Все знают, что карта старая.

Я выпил. Это была первая кружка из тех, что я пил потом всю жизнь, чтобы не думать.

Карта была старая. Это правда. Но проверить я мог. Это тоже правда, и её знал только я.

Цифра, которую ты не проверил, - это не цифра. Это надежда.

Двадцать семь лет я никому этого не рассказывал.

Четырнадцатого марта две тысячи двенадцатого года мне исполнился пятьдесят один год, и к полуночи за моим столом не осталось ни одного трезвого. Кроме мёртвых. Мёртвые не пьют, это я давно понял. Они смотрят.

Стол я накрывал сам, с утра. Галя позвонила в восемь, поздравила и сказала: «Витька, давай я хоть салаты порежу». Я сказал, что не надо. Что я взрослый мужик и всё умею. Это была правда. Оливье я режу кубиком, как учила мать, мелко и ровно, и кладу курицу, а не колбасу. Шубу собираю слоями, сверху тёртый желток. Шпроты, нарезка, грибы с рынка, холодец, который на прошлой неделе сварила та же Галя и кастрюлю от которого я так и не вернул. Две бутылки водки, коньяк, вино для женщин, хлеб, горчица. Всё как положено.

«Как положено» - это из той жизни, где были уставы. Здесь, в Верхнеозёрске, никто ничего не положил. Хочешь, чтобы было, - клади сам.

К семи пришли Толик-сварщик с Иркой, Гена, который таксует на своей «десятке», и Люда из третьего подъезда, которая приходит всегда, когда у меня горит свет. Гена привёл ещё какого-то Серёгу, и до конца вечера я так и не понял, кто он. Неважно. За моим столом всегда сидят люди, которых я знаю не очень. Так удобнее. Тот, кого не знаешь, не задаёт вопросов.

Сел я, как всегда, во главе стола. Гости думают, что это место хозяина. Пусть думают. Это единственное место на моей кухне, где спина у стены, дверь перед глазами, а окно сбоку. Так я сижу двадцать семь лет - в столовой, в автобусе, в очереди в поликлинике. Пока гости рассаживались, я их пересчитал. Пятеро, со мной шестеро. Выход один, через прихожую. Окно второго этажа, под ним козырёк подъезда, прыгать можно. Прыгать я никуда не собирался. Голова считала сама. Она у меня так устроена с восемьдесят пятого года, и отучить её я не сумел.

- За именинника! - Толик встал и качнул рюмкой. - За Николаича! Чтоб стоял и чтоб деньги были!

Выпили. Ирка засмеялась, Люда положила мне руку на колено, будто случайно, хотя у нас с ней всё случайно уже третий год.

- Николаич, а тебе сколько? - спросил Серёга с набитым ртом.

- Пятьдесят один.

- Да ну. Я думал, шестьдесят.

Гена пнул его под столом. Я засмеялся первым, чтобы никому не стало неловко. Мне все дают шестьдесят. Я и сам по утрам даю себе шестьдесят, когда пуговицу на рубашке застёгиваю с третьего раза, потому что пальцы ходят, как у старого ксендза на чётках. Но к вечеру руки успокаиваются. К вечеру у меня всегда всё хорошо.

Деньги у меня были. Это знал весь городок, и я никогда этого не скрывал. Геодезист с двадцатилетним стажем в районе, где строят, - это человек, без которого не поставишь ни фундамента, ни забора, ни газовой трубы. Я снимал участки под коттеджи московских дачников, разбивал оси для новой школы, делал исполнительные съёмки газовикам. У меня был японский тахеометр, за который я отдал как за подержанную машину, и в радиусе ста километров лучше меня никто не работал. Это не хвастовство. Это привязка: точка определяется относительно других точек, и свою точку на местности я знал.

А на остальное у меня прибора не было.

Около девяти Гена вспомнил, что принёс шампанское.

- Для дам! - объявил он и полез в пакет под вешалкой. - Для Людочки! Николаич, вино твоё кислое, дамы скучают.

Он вернулся за стол, и я видел, как он сдирает фольгу. Как раскручивает проволоку, зажав бутылку между колен. Я всё видел и ничего не успел.

Пробка ушла в потолок.

Я оказался на полу раньше, чем понял, что это пробка. Под столом, на локтях, на холодном линолеуме, и Люда была подо мной: я сдёрнул её со стула за плечо и накрыл собой, всем весом, как накрывают, когда сверху сыплется. Нос у меня был в её волосах. Сердце било в пол. Со стола капало из опрокинутой рюмки, и я слышал каждую каплю.

Стало очень тихо. Только шампанское шипело у Гены в руке и лилось ему на брюки.

- Вить, - сказала Люда подо мной шёпотом. - Вить. Это пробка.

- Знаю.

Я знал. Я лежал и знал. И не мог встать: руки держали её за плечи и не отпускали, а всё остальное тело ждало второго. Второй всегда ложится ближе.

Под стол заглянул Серёга, с вилкой в руке.

- Николаич, ты чё? Контуженный, что ли?

Гена пнул его так, что Серёга охнул. Это было слышно даже под столом.

Я вылез. Отряхнул колени. Поднял Люду, посадил на стул и поправил ей кофту на плече, там, где порвался шов. Руки у меня ходили ходуном, и я сунул их в карманы.

- Контуженный, - сказал я Серёге. - Немножко. Наливай.

Засмеялись все сразу. Громко, с облегчением, как смеются, когда покойник за столом вдруг пошутил. Толик сказал, что у него дед после Курской дуги тоже от грома под кровать лазил, и ничего, дожил до девяноста. Ирка сказала, что шампанское надо открывать в окно. Гена налил мне водки до краёв, не спрашивая. Я выпил, не закусывая. Руки перестали прыгать на третьей рюмке. Они всегда перестают на третьей.

Люда больше не убирала ладонь с моего колена. И уже не делала вид, что случайно.

Толик рассказывал, как они в прошлом году на стройке сварили не ту трубу и прораб потом неделю бегал от заказчика. Гена ругал бензин и гаишников. Ирка хотела танцевать. Люда подкладывала мне шубу, как жена, и смотрела, как жена, и мне от этого было тепло и тоскливо одновременно. Серёга ел.

Я встал и достал с полки «Белую гвардию». Я всегда её достаю, когда хорошо выпью. У других гармонь, у меня Булгаков.

- Послушайте, - сказал я. - Вот как надо начинать. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918...»

- Николаич, опять ты со своим, - простонал Гена.

- Да пусть читает, красиво же, - сказала Ирка и потянулась за сигаретой.

Я прочитал страницу. Никто не слушал, кроме Люды, а Люда слушала не Булгакова, а меня, это разные вещи. Я закрыл книгу и поставил её на место, между отцовской буссолью и синим томом Пастернака.

Буссоль стоит там три года, с тех пор как умерла мама, в кожаном футляре, потёртом до белизны на углах. Фронтовая, артиллерийская. Отец дошёл с ней до Кёнигсберга. Я дошёл с ней до Верхнеозёрска.

Пастернак стоит дольше. Двадцать семь лет он переезжает со мной с квартиры на квартиру, и я ни разу его не открыл. Угол у него бурый и твёрдый, как картон. Люда однажды сняла его с полки посмотреть, и я отобрал так, что она потом неделю не приходила.

- Третий, - сказал я и налил.

Все встали. Даже Серёга. За моим столом третий пьют стоя, это правило, и его знают все, кто хоть раз у меня сидел.

- За тех, кого нет, - сказал я.

Выпили молча. Серёга сел раньше всех, и Гена опять его пнул.

Разошлись к половине первого. Ирка увела пьяного Толика, Гена увёз Серёгу, хотя сам был не трезвее. Люда задержалась в прихожей и долго искала сапог, который стоял у неё перед носом.

- Вить, может, я останусь? Посуду помою.

- Иди, Люд. Я сам.

- Ты бледный какой-то.

- Свет такой.

Она посмотрела на меня так, как смотрит женщина, которая слишком давно знает, что её не позовут, поцеловала в щёку и ушла. Я запер дверь на оба замка и подёргал ручку. Выключил свет в прихожей и подёргал ещё раз.

Посуду я мыть не стал. Сел на своё место во главе стола, спиной к стене, и выключил телевизор. Гудел холодильник. Где-то на третьем этаже лаяла собака. На кухне пахло табаком, селёдкой и водкой, и окно было чёрное, мартовское, с жёлтым пятном фонаря.

Тогда они и пришли.

Они всегда приходят, когда становится тихо. Без малого двадцать шесть лет, с того лета, когда я вернулся. Не каждую ночь, врать не буду. Но если я трезвый и не сплю, то каждую. Поэтому я стараюсь не быть трезвым и не спать.

В девяносто девятом Галя записала меня к психиатру в район. Я доехал, поднялся на третий этаж, постоял у двери с табличкой. Потом спустился и уехал. Что я ему скажу? Что ко мне по ночам ходят четверо ребят, которым никогда не будет тридцати? И что я им рад?

Первым всегда приходит Андрей. Садится на табуретку напротив, где сидел Серёга, - в выгоревшем хэбэ, с сигаретой без фильтра за ухом. Андрею Минаеву двадцать пять лет, и так будет всегда. Он смотрит на мой стол, на остатки шубы, на пустые бутылки, на меня. Раньше мне казалось, что он смотрит с укором. Теперь я думаю, что ему просто интересно, во что я превратился.

Коля Шевчук становится у окна. Он всегда у окна, спиной к стеклу, будто прикрывает его от того, что может прилететь с улицы. Ему двадцать. Он из-под Полтавы и до самого конца говорил «шо», и я его за это гонял.

Рустам Ахмедов садится на корточки у стены, как сидят у них в Фергане. Ему девятнадцать. Он маленький, тонкий, с огромными ушами, и он улыбается. Рустам единственный из них, кто улыбается, и от этого хуже всего.

А Игорь Сабуров стоит в дверях. Он никогда не входит. Все эти годы он стоит на пороге и смотрит не на меня, а куда-то мимо. Я знаю, почему он не входит. Это знаем только мы двое.

- Ну, здорово, мужики, - сказал я.

Они не ответили. Они почти никогда не отвечают.

Я налил себе ещё. Рюмка стукнула о зубы. Рука была спокойная, а зубы почему-то стучали.

Ещё с вечера у меня жгло за грудиной. Не сильно. Как будто проглотил горячую картошку, и она встала. Я заел это шубой, запил, и прошло. А теперь вернулось, и вместе с ним в левую руку вползла тяжесть, ватная, тупая, будто рука затекла во сне.

Я знал, что это. Галя сто раз мне объясняла. Галя у меня медсестра, почти тридцать лет в больнице, она про эти дела знает больше любого участкового. «Витька, если за грудиной жжёт и в руку отдаёт - сразу скорую. Не вставай, не ходи, не кури. Таблетку под язык и скорую. Ты понял?» Я понял. Таблетки лежали в ящике под телевизором, Галя сама их туда положила. Телефон был в куртке, в прихожей.

До прихожей было шесть шагов. Я посчитал. Шесть шагов не дистанция. На огневой я под обстрелом бегал больше.

Я не встал.

Мог, наверное. Просто посмотрел на Андрея, а Андрей посмотрел на меня, и я подумал: а зачем. Позвоню, приедет скорая, увезут в район, Галя будет сидеть в коридоре на клеёнчатом стуле и плакать так, чтобы никто не видел. Откачают. Выпишут. Неделю я не буду пить, потом буду. И опять накрою стол, и опять придут те, кто не задаёт вопросов. И опять придут те, кто не отвечает.

- Ничего не будет, - сказал я вслух. И засмеялся, потому что вспомнил.

Тысяча девятьсот восемьдесят третий год, июль, Одесса, ночь. Двор на Мясоедовской, тот самый, где я вырос: галереи в два этажа, бельё на верёвках, акация, которую никто не сажал, она выросла сама. Мне двадцать два года, я лейтенант, у меня отпуск, молодая жена, в кармане лейтенантская получка, и я пьян от «Советского шампанского» и от лета.

Палыч, наш сосед, такелажник из порта, спорит со мной на ящик того же шампанского. Я говорю, что сейчас выйду на середину двора и спою «Боже, царя храни». Не шёпотом. Во весь голос. И ничего мне за это не будет.

- Посадят, - говорит Палыч. - Тебя, лейтенанта, лично посадят. Или из армии попрут.

- Палыч, - говорю я. - Ты где живёшь? Это Одесса. Её императрица строила. Ришелье, Воронцов, Дерибас. Это русский город, Палыч. Здесь этот гимн не антисоветчина, а краеведение.

И я выхожу на середину двора. И пою. «Боже, царя храни, сильный, державный...» Голос у меня тогда был хороший, отцовский. Он бьётся о стены галерей и уходит вверх, в чёрное небо. Открываются окна. Тётя Фира с галереи напротив кричит, что я бандит и черносотенец. Кто-то с другой галереи вдруг подхватывает басом, сбивается и ржёт. Белла стоит в окне нашей комнаты в ночной рубашке и смеётся, закрыв рот ладонью.

Никто не вызвал милицию. Никто никуда не написал. Через неделю Палыч проставил ящик, и мы пили его всем двором, и тётя Фира тоже пила.

Ничего не было.

Это последнее, что я помню о себе счастливом. Не пьяном, не весёлом - таких воспоминаний полно. Счастливом. Меньше чем через год был Афганистан, и потом ничего такого уже не было.

Сейчас, на кухне в Верхнеозёрске, мне вдруг очень захотелось туда. Даже не в молодость. В ту ночь. Ещё раз выйти на середину двора. Ещё раз увидеть, как Белла смеётся в окне.

Жгло уже не за грудиной. Жгло везде. Левая рука стала чужой, в глазах пошли тёмные пятна, как после вспышки. Андрей привстал с табуретки. Шевчук отошёл от окна. Рустам перестал улыбаться.

А Игорь Сабуров переступил порог.

Впервые за все эти годы он вошёл. Он шёл ко мне через кухню, мимо стола, мимо шубы и бутылок, и я хотел сказать ему то, чего не говорил никому. Что это я. Старая карта, метео, я не проверил, я...

- Игорь, - сказал я. - Игорь, прости.

Он ничего не ответил. Подошёл и положил мне руку на плечо. Рука была тяжёлая и тёплая, совсем живая.

И стало темно.

Я этого не видел. Но я знаю Галю, и я знаю, как это было.

Утром, без двадцати восемь, она поднялась ко мне на второй этаж с двумя сумками. В одной кефир, молоко, гречка, яблоки, курица и «Бородинский», который я люблю. В другой лекарства из аптеки: она покупала их мне сама, потому что сам я не покупал. Открыла своим ключом. Ключ у неё был с тех пор, как умерла мама и мы остались вдвоём.

В прихожей висела моя куртка. Пахло табаком, водкой, селёдкой.

- Витька, - сказала она. - Вставай. Я тебе кефир принесла.

Я сидел на кухне во главе стола, положив голову на руки. Так она находила меня много раз. Она поставила сумки, открыла форточку, стала собирать тарелки и только тогда, проходя мимо, тронула меня за плечо. За то самое плечо.

Она почти тридцать лет проработала в больнице. Ей не нужно было ничего проверять.

Галя не закричала. Она постояла рядом долго, может быть, минуту. Потом погладила меня по голове, как в детстве, когда я лежал с ангиной, а она, маленькая, носила мне воду. Потом взяла сумку и стала раскладывать продукты в холодильник. Кефир на дверцу. Курицу вниз. Хлеб в хлебницу. Яблоки в вазу на столе, рядом с пустой бутылкой. Ей нужно было что-то делать руками, иначе она бы не выдержала.

Потом она села на табуретку напротив меня - туда, где ночью сидел Андрей, - и набрала номер подстанции скорой, который знала наизусть, как свой.

- Здравствуйте, - сказала она ровным больничным голосом. - Нужна констатация. Мужчина, пятьдесят один год. Мой брат.

На слове «брат» голос сломался.

Я этого не видел. В это время я спал на Мясоедовской, на продавленной тахте, рядом с Беллой, после ночи, когда орал на весь двор «Боже, царя храни». Мне было двадцать два года.

Через час я проснусь.

Глава 2

Проснулся я от того, что мне было удобно.

Ничего не болело. Ни за грудиной, ни в левой руке, ни в затылке, где по утрам у меня всегда сидел тупой гвоздь. Я лежал на краю продавленной тахты, а надо мной по потолку шла трещина, от люстры к окну, извилистая, как речка на карте. Последний раз я видел эту трещину в девяносто шестом, когда выносил отсюда чемоданы.

Белла спала у стены, укрывшись с головой, только пятка торчала из-под простыни.

Я поднял руки к лицу. Худые, загорелые, с обгрызенным ногтем на большом пальце. Я держал их на весу минуту, потом ещё одну и ждал. Они не тряслись.

Во рту было сухо и сладко от вчерашнего шампанского, голова лёгкая и пустая. Похмелье - но такое, которое проходит от кружки воды из-под крана.

На стуле комком лежала форменная рубашка, и с погона на меня смотрели две маленькие звёздочки. У двери висел отрывной календарь, ещё толстый, на полгода вперёд. На верхнем листке стояло: 23 июля, суббота. Я оторвал его. Под ним было: 24 июля, воскресенье. И мелко, внизу: День работников торговли.

Листок я сложил вчетверо и сунул в карман брюк.

В зеркале на дверце шифоньера стоял худой парень в синих сатиновых трусах и смотрел на меня так, будто я ему что-то должен. Я подошёл ближе. Он тоже.

На столе стояла недопитая с ночи бутылка «Советского», тёплая. Я взял её, вышел на галерею и вылил в помойное ведро. Шампанское зашипело на картофельных очистках, как вода на раскалённой плите.

Внизу, у крана, умывался Палыч. Он поднял мокрую рыжую голову.

- О! Монархист проснулся! Ну шо, ваше благородие, живой? Не забрали?

- Не забрали, Палыч.

- Ну, значит, ящик за мной. В субботу, как люди. Я слово держу.

С галереи напротив высунулась тётя Фира в своём халате с драконами и сообщила всему двору, что выливать шампанское в ведро - это уже не монархизм, это психиатрия.

Мамина дверь была заперта: они с Галей вторую неделю жили в Каролино-Бугазе у тёти Вали. Я постоял у этой двери. Потом сел на ступеньку, на солнце, и засмеялся. Смеялся долго, пока Палыч не спросил снизу, всё ли у меня в порядке с головой.

С головой всё было в порядке. Она не болела.

Мне было двадцать два года. До Афганистана оставалось девять месяцев.

В понедельник в шесть утра я уже стоял на галерее в кедах. Будильник мне был не нужен: всю ту жизнь меня поднимали в шесть - сначала подъём, потом похмелье. Белла спала поперёк тахты и не шевельнулась, когда я перелез через неё, как через бруствер.

Я вышел за калитку на Мясоедовскую и побежал.

Просто так. Потому что мог.

По-настоящему последний раз я бегал в восемьдесят шестом, в марте, когда тащил Рустама к БТРу. Потом только на проверках, задыхаясь, а когда снял погоны, перестал совсем - ни за автобусом, ни от собаки, ни от себя. А тут ноги сами взяли темп, лёгкие развернулись, и Молдаванка поплыла мимо: дворник поливает тротуар из шланга, хлебный фургон разгружается у булочной, трамвай звенит на повороте, старик в майке курит на табуретке у ворот.

У Куликова поля хлебовозка, проезжая мимо, выстрелила глушителем.

Я лежал на асфальте. Лицом вниз, ладони на затылке, рот открыт, чтобы не порвало перепонки. Под щекой был тёплый асфальт и окурок «Примы». Сердце стучало в асфальт, как в дверь.

- Сынок, - сказала надо мной старуха с бидоном. - Сынок, тебе плохо? Скорую?

Я встал. Отряхнул колени. Сказал, что споткнулся. Она посмотрела на меня, на ровный тротуар, на хлебовозку, которая уже сворачивала за угол, и больше ничего не спросила.

Ноги были новые. Руки новые. Сердце новое, без единого рубца. А падать это тело научила старая голова, и голову мне никто не поменял.

Обратно я бежал медленнее и у дома почувствовал, что устал. Как устают молодые: приятно, с гудением в мышцах.

В девять открылись канцтовары на углу. Я купил общую тетрадь в клеёнчатой обложке, девяносто шесть листов, и две шариковые ручки. Продавщица, сонная девушка с начёсом, спросила, не в школу ли собираюсь. Я сказал, что почти.

Белла ещё спала. Я сел на нашей кухоньке, отгороженной у входа фанерной стенкой, за маленький стол под клеёнкой в цветочек, раскрыл тетрадь и написал сверху дату. Двадцать пятое июля восемьдесят третьего. И ниже, по-военному, столбиком:

Шевчук Николай. Сержант. Наводчик. Август 84. Ночь. Обстрел ОП. ЭРС.Рука вывела это легко, как рапорт. Ту ночь я помнил по минутам. Духи били эрэсами с хребта, по площадям, и один лёг прямо у третьего орудия. Коля спал не в окопе, а в палатке: в окопе душно и полно скорпионов. Я разрешил. Я сам спал в палатке.

Сабуров Игорь. Лейтенант. Разведвзвод. Январь 85. Вызов огня.Дальше я написал слово «недолёт», и ручка остановилась на последней букве. Потом я приписал рядом, крупно, печатными: ПРОВЕРЯТЬ ВСЁ. И обвёл два раза.

Этому учил майор Гнатюк, наш преподаватель стрельбы в училище. Он никогда не кричал. Когда мой учебный снаряд на третьем курсе лёг на двести метров в сторону, он взял мою карточку, посмотрел, отдал и сказал: «Лазарев. Цифра, которую ты не проверил, - это не цифра. Это надежда. А на надежду мы не стреляем». Эти слова я помнил всю жизнь. Помнить оказалось мало.

Минаев Андрей. Ст. лейтенант. Сентябрь 85. Дорога. Фугас.Андрей ехал в кабине «шишиги», фугас был под левым передним колесом. Водитель выжил. Андрей нет. Это я знал от водителя: сам я в тот день был на огневой.

Ахмедов Рустам. Рядовой. Связист. Март 86. Колонна. Засада. За месяц до дембеля.Я посмотрел на эти четыре строчки и понял, как мало знаю. Двадцать шесть лет они приходили ко мне, я помнил их лица до последней родинки, помнил, кто как курил и кто как смеялся. А дат не знал. Август - какого числа? Январь - после Старого Нового года, но какой день? Дорога - какая, где, на каком километре? Я знал, как они умерли. Я не знал, когда. Девять месяцев я собирался готовиться к войне и знал о ней меньше, чем о собственном холодильнике.

Ладно. Привязку не делают по одной точке. Есть ориентиры, есть косвенные признаки. Шевчук погиб через неделю после того, как в полк приехала проверка из Кабула и мы красили бордюры. Сабуров - в ночь, когда у Ермакова был день рождения, а когда родился Ермаков, я не помнил. Там узнаю. Минаев погиб за два дня до того, как ему пришла замена. Рустам в тот день показывал мне фотографию девушки, и у неё была толстая коса.

Я записал и это, мелко, на полях. Потом перевернул страницу и написал: «Свои».

Мама. Две тысячи девятый, инсульт. Давление у неё было всегда, она пила таблетки, когда вспоминала, и не пила, когда забывала. Я записал: давление, врач, таблетки, следить. Это можно было менять уже на этой неделе.

Галя. Я подумал и ничего не написал. Что про Галю напишешь? Что она всю жизнь будет носить мне еду?

Палыч - две тысячи четвёртый, печень. Тётя Фира - девяносто первый. Белла и Гуревичи - девяностый, Израиль. Вовка Ткач, одноклассник, - девяносто четвёртый, застрелят у кабака на Фонтане. Костя Ставриди...

Список рос, и чем длиннее он становился, тем тяжелее было держать ручку. Каждая строчка была могилой. Я перевернул ещё страницу и написал третий заголовок: «Страна». И первую строку: Андропов. Февраль 84.

Тут я остановился совсем.

В восемьдесят пятом у нас в полку был лейтенант Гуляев, весёлый парень, анекдотчик. Он рассказал в курилке анекдот про Черненко, который «приступил к исполнению обязанностей, не приходя в сознание». Через неделю его вызвал особист. Через месяц Гуляев уехал в Союз и больше в армии не служил.

А у меня в руках была тетрадь, где лейтенант Советской армии своим почерком записал, когда умрёт Генеральный секретарь ЦК КПСС. Это была не тетрадь. Это была статья. Или психушка, что ещё хуже.

Я вырвал исписанные листы у самого корешка, зажёг конфорку и держал бумагу над огнём, пока она не превратилась в чёрные хлопья. Хлопья вытряхнул в помойное ведро на галерее, к вчерашнему шампанскому. Открыл форточку.

Писать надо было так, чтобы прочитать мог только я.

Шифровальщиком я не был. Зато у меня был полевой журнал геодезиста: скучнее для постороннего глаза ничего не придумаешь. Двадцать лет работы, которой у этого тела ещё не было, сидели у меня в голове целиком, до последнего пикета.

Я разлиновал страницу на графы, как журнал съёмки. Точка. Дата. Ориентир. Примечание. Номера вместо фамилий, месяц римской цифрой, одно слово, два.

Т-1. VIII-84. ОП, ночь. Укрытия.

Т-2. I-85. Привязка. Карта. Метео. Проверять всё.

Т-3. IX-85. Дорога. Левое колесо. Не пускать.

Т-4. III-86. Колонна. Коса.

Посторонний решит, что лейтенант конспектирует учения. Или пишет стихи. Коса особенно хорошо - пусть думает, что стихи.

Через страницу я завёл второй раздел, «Метео». Ветер, давление, облачность - в метеоподготовке стрельбы есть всё для иносказаний. Артиллерист, который ведёт метеодневник в отпуске, конечно, странный артиллерист. Но не преступник.

II-84. Смена ветра.

III-85. Новый ветер, сильный, переменный.

IV-86. Облако с севера. Опасно.

II-89. Свёртывание ОП.

VIII-91. Гроза.

XII-91. Земля уходит из-под ног.

На последней строчке я опять остановился. Это было уже не метео. Это было про меня. Я хотел зачеркнуть и не стал.

Третий раздел, «Свои», вышел совсем простым: мама - давление - врач. Палыч - печень. Такое могла написать любая заботливая родня. Подумав, я дописал внизу: Г. - с сентября. Каждую неделю. И подчеркнул.

Летом Гнатюк уезжал с курсантами в лагеря и возвращался в город к сентябрю, загорелый до черноты и злой. Мне был нужен не учебник. Мне был нужен человек, который вобьёт в меня привычку проверять так, чтобы я проверял всё во сне, пьяным, контуженным.

Я закрыл тетрадь и долго сидел, положив на неё ладони, как кладут ладони на тёплую печку.

- Лазарев, ты чего там шуршишь с утра?

Белла стояла в дверях кухоньки в моей рубашке, той самой, форменной, которая с субботы лежала комком на стуле. Рубашка была ей до колен. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался шов подушки.

- Конспект пишу.

- Какой конспект? Ты в отпуске.

- Метео. - Я открыл ей страницу с метео. Она глянула через плечо, увидела «смену ветра» и поморщилась, как от уксуса.

- Боже мой. Мне мама говорила: не выходи за военного, Белла, они все немного того. Я думала, она про пьянство. - Она подняла крышку сковородки, а за ней и брови. - Это что?

- Яичница. С помидорами и с луком. Как ты любишь.

Она посмотрела на сковородку, потом на меня, потом опять на сковородку.

- Ты где был в шесть утра?

- Бегал.

- Бегал, - повторила она. - Шампанское в ведро. В шесть утра бегал. Яичница. Метео. Лазарев, у тебя любовница?

- Нет.

- Значит, проверка из округа. - Она подцепила кусок вилкой прямо со сковородки, обожглась, подула. - Ладно. Мне всё равно, что с тобой, если ты и дальше будешь так готовить. Только предупреди, если ты стал баптистом. Мне надо будет подготовить папу.

Я засмеялся. Она тоже. Это было так легко, так по-старому, что мне пришлось отвернуться к плите.

- Раз ты такой хозяйственный, - сказала она с полным ртом, - пойдём на Привоз. Мама просила к субботе синенькие на икру, а папа хочет брынзу, только болгарскую, она у одной тётки в молочном корпусе бывает.

Привоз в понедельник был такой же, как в любой другой день, потому что Привоз не знает дней недели. Он знает только «с утра» и «уже всё разобрали».

Запах рыбы, укропа, сырой земли, чеснока, дыни, кислой капусты из бочек, свежей крови из мясного корпуса.

- Мужчина, возьмите синенькие, сладкие, как мёд!

- Девушка, шо вы смотрите, шо вы щупаете, это помидор, а не ваш жених!

Белла шла впереди, как ледокол. Она знала Привоз так, как я знал огневую: где какой ряд, у кого брать, кто обвешивает. Я шёл следом с авоськой и смотрел.

- Ой, кого я вижу! - Толстая тётка в белом халате поверх цветастого платья всплеснула руками над синенькими. - Гуревичей Беллочка! А это кто с тобой, такой худой?

- Муж, тётя Роза.

- Муж! Офицер! Мне Марк Ефимович рассказывал! Беллочка, тебе я дам по шестьдесят копеек, а другим тут по восемьдесят, ты ж знаешь.

Брынзу нашли в молочном корпусе. Перед моей женой расступался рынок: тесть директорствовал на Новом базаре, рынки в Одессе все друг друга знали, и фамилия Гуревич открывала здесь всё, как ключ от квартиры. Через семь лет вся эта сила уместится в четыре чемодана.

- Лазарь!

У входа в вещевые ряды, прислонившись к столбу, стоял Вовка Ткач. В настоящих джинсах, вытертых добела, в батнике с пальмами, с волосами до плеч и с той улыбкой до ушей, за которую его в школе обожали девчонки и ненавидели учителя. С пятого по восьмой класс мы сидели за одной партой. Потом он ушёл в торговый техникум, откуда его выгнали на втором курсе за фарцовку, а я доучился и поступил в училище.

- Лазарь, живой! Офицер! - Вовка облапил меня. От него пахло польским одеколоном и «Мальборо». - Белла, привет, золотая. Ну шо, на хлеб с маслом хватает?

- Хватает, - сказала Белла сухо. Вовку она не любила.

- А то смотрите. - Он понизил голос и кивнул на спортивную сумку у ног. - «Ливайсы» есть, штатовские, моряк вчера привёз. Тебе, Лазарь, за сто пятьдесят, как родному. Бэлке «Вранглер», как раз её размер.

Я слушал его вполуха. Голова у меня тем временем работала. Её не спрашивали, она и не спрашивала: считала людей, как считала на кухне в Верхнеозёрске.

Мужчина у соседнего столба читал «Вечёрку» и за пять минут не перевернул ни одной страницы. Второй третий раз приценивался к одной и той же кадушке с капустой и ничего не брал. Оба в сандалиях с носками, оба в рубашках навыпуск, и у того, что с газетой, рубашка на поясе сзади топорщилась. И оба смотрели не на Вовку. На сумку у Вовкиных ног.

Так в кишлаке смотрят на дорогу, по которой должна пройти колонна.

- Вовка, - сказал я, не меняя лица. - Не оборачивайся. Мужик с газетой у столба и мужик у капусты. Твои?

Вовкина улыбка осталась на месте. Ушло всё остальное.

- Не мои, - сказал он одними губами.

- Тогда чьи?

- ОБХСС. Этого, с газетой, я знаю. Он у Шурика с Седьмой станции весь товар описал. - Вовка сглотнул. - Лазарь, это три года. Это...

- Сумку давай.

- Ты чего? Ты ж офицер...

- Давай, говорю. Как тачка пройдёт.

По ряду, между нами и столбом, грузчик катил тачку с арбузами. Арбузы лежали горой, выше его головы. Три секунды нас не было видно ни от столба, ни от капусты. Мне хватило двух. Я поставил Вовке под ноги нашу авоську с синенькими и брынзой, его сумку закинул себе на плечо, небрежно, как муж таскает за женой то, что она накупила, и взял Беллу под руку.

- Пошли, - сказал я ей. - Улыбайся. Мы выбираем рыбу.

Белла посмотрела на меня. Потом на сумку. Потом опять на меня. И улыбнулась так, будто выбирала рыбу всю жизнь.

Мы пошли к рыбному корпусу, не торопясь. Я не оборачивался. За спиной, на весь ряд, взлетел Вовкин голос, обиженный, как у оперного тенора:

- Шо такое?! Какие документы?! Синенькие несу! От тёти Розы! Шо, уже и синенькие нельзя?! Люди, вы видели?! Синенькие обыскивают!

Ряд захохотал. Кто-то крикнул, чтобы проверили и брынзу, она может быть заграничная. Торговка напротив закричала, что синенькие на Привозе советские, колхоз «Заря», и что она это всем докажет.

У первого же прилавка со скумбрией Белла остановилась и сказала толстой торговке в клеёнчатом фартуке:

- Тётя Маня, здравствуйте. Это мой муж.

Тётя Маня посмотрела на меня, на сумку, на Беллу и молча приподняла край клеёнки под прилавком. Сумка ушла туда, к ящикам со льдом. А я получил две скумбрии, хорошие, жирные, завёрнутые в «Черноморку».

Белла молчала, пока мы не вышли на улицу через другие ворота. Потом остановилась.

- Лазарев, - сказала она тихо. - Ты сейчас украл у ОБХСС штаны. А я их спрятала. Под скумбрией.

- Хорошо спрятала.

- Ты офицер Советской армии! Если бы нас взяли с этой сумкой...

- Не взяли.

- Откуда ты знал, кто они?

- По сандалиям, - сказал я. - Кто ж на Привоз в носках ходит.

Она смотрела на меня так, как смотрят на мужа, с которым прожили год, когда вдруг видят в нём кого-то другого. Злилась и не могла решить, на что сильнее: на то, что я сделал, или на то, что ей это понравилось.

Вовка пришёл на Мясоедовскую вечером, с нашей авоськой. Сумку он уже забрал у тёти Мани: где её искать, Привоз сказал ему раньше, чем он спросил. От него пахло рыбой. Синенькие были на месте. Брынзы было вдвое больше.

- Ту я съел, - сказал он. - Нервы. Это другая, лучше, с Нового базара. - Потом посмотрел на меня, и улыбки на нём не было. - Лазарь. Я тебе должен. По гроб.

- Береги себя, Вовка. Просто береги себя.

- Да я себя так берегу, что ОБХСС сегодня плакало. - Он облапил меня и ушёл, вихляя бёдрами, длинноволосый, весёлый, двадцатидвухлетний.

Я смотрел ему в спину. Ноябрь девяносто четвёртого, кабак на Фонтане. У Вовки будут две машины, охрана и долг перед людьми, которым нельзя быть должным. Его расстреляют у дверей, когда он будет выходить с женой.

Сегодня я его вытащил. Через одиннадцать лет вытаскивать его будет некому. Если начать спасать Вовку, и Палыча, и тётю Фиру, и всех, кого я помню мёртвыми, - а помню я много, - то не спасу никого. Меня не хватит. Это как огонь по площадям: снарядов много, толку мало.

У меня было четыре цели. Четыре точки на карте. Всё остальное - потом. Если будет «потом».

Вечером первого дня я не пил. И второго. И третьего.

Тело не просило. Совсем. Двадцатидвухлетний лейтенант Лазарев пил по праздникам и понятия не имел, как это, когда утром трясёт, а к обеду потеют ладони. Просила голова. И просила хитро. Она не говорила «выпей». Она говорила: «Ну один бокал с Беллой, ты ж не алкоголик». Она говорила: «Неудобно, люди обидятся». Она говорила: «Одна рюмка - и ты спокойно подумаешь про всё». Я знал эти голоса. Каждый из них был когда-то прав, а все вместе они меня убили.

Во вторник мы ходили к Лильке, Беллиной подруге по институту. У Лильки был жених Жорик, второй механик с «Ивана Франко», здоровый парень с золотой фиксой и японскими часами. Жорик налил мне коньяка, я отодвинул.

- Не понял, - сказал Жорик. - Лейтенант, ты шо, подшитый?

Все засмеялись. Белла покраснела.

- Завтра за руль, - сказал я. Машины у меня не было и в ближайшие пятнадцать лет не предвиделось.

- Какой руль, ты в отпуске!

- Пусть не пьёт, тебе больше достанется, - сказала Лилька и стукнула Жорика по плечу.

Жорику доставалось больше всегда - это я помнил ещё по той жизни. И домой после таких вечеров он уезжал сам, за рулём своих белых «Жигулей». Я это отметил, как отмечают на карте брод: на всякий случай.

Когда мы возвращались по тёмной Мясоедовской, Белла долго молчала, а потом спросила:

- Витя. Скажи честно. Ты болен?

- Нет.

- Тогда почему ты не пьёшь? Врач запретил? Печень? Сердце? Скажи, я же жена.

- Я просто не хочу.

- Люди просто так не перестают, - сказала она. И я чуть не засмеялся: это была чистая правда, и она даже не знала насколько.

А ночи были странные.

В первую ночь я лёг и стал ждать. Смотрел на трещину в потолке и ждал, когда на табуретку сядет Андрей, у окна встанет Коля, у стены присядет на корточки Рустам, а в дверях - Игорь. Я был трезвый. Я не спал. Всё как положено.

Они не пришли.

И я уснул. Как падают в яму: только что смотрел на потолок - и вот уже шесть утра, в щели штор сереет, Белла сопит рядом. Без снов. Без пробуждений в три ночи с мокрой спиной.

Во вторую ночь было так же. И в третью.

В среду утром я сидел на краю тахты с носком в руке и не мог его надеть. А если их не было? Ни в той жизни, ни в этой? Если всё это - водка и больная голова, а здоровая молодая голова их просто не видит? Тогда кто я такой? Псих, который помнит будущее?

Или наоборот. Они не приходят, потому что ушли. Потому что я здесь, а они там, на той кухне, и больше их ко мне не пустят. И я никогда больше не увижу Андрея на табуретке.

Я не знал, что страшнее: что они придут или что не придут.

В пятницу вечером, когда солнце ушло с галереи и во дворе запахло жареной картошкой, хлопнула калитка, и тётя Фира закричала на весь двор:

- Аня! Аня приехала! Галочка! Ой, как вы загорели, вы ж как головешки!

Я стоял у окна и видел их внизу. Маму, в соломенной шляпке, с сумкой через плечо, усталую и улыбающуюся. Галю, тоненькую, загорелую, с рюкзаком, в котором что-то звякало. Они остановились у крана, и мама стала рассказывать тёте Фире, показывая руками, какая там была рыба.

Мне нужно было выйти. Спуститься, взять у мамы сумку, поцеловать её, обнять Галю. Сказать что-нибудь простое. «Как съездили». «Чайник поставить?»

Я стоял у окна и не мог сдвинуться с места.

Последний раз я видел маму в гробу.

Глава 3

Я так и стоял бы у окна, если бы не Галя.

Она задрала голову, увидела меня за стеклом и заорала на весь двор, как умеют орать только младшие сёстры:

- Витька! Ты дома? Ты шо там прилип, как муха к липучке? Иди сумки носи, лейтенант! Мы тебе варенья привезли, три банки, и все тяжёлые!

Тётя Фира засмеялась. Мама подняла голову, сняла шляпку, прищурилась против света. Меня она не видела, только окно. Но она улыбнулась окну.

И я пошёл.

Лестница была деревянная, с выбитой третьей ступенькой, и я пропустил эту ступеньку не глядя, ногой, которая помнила её с детства. Галя уже стояла внизу, загорелая до черноты, с облупленным носом, в коротком ситцевом сарафане, который мама, я знал, не одобряла, и протягивала мне рюкзак.

- На. Аккуратно, там стекло. Ты чего такой? Бледный, как глиста в обмороке.

- Здравствуй, Галка.

- Здравствуй, - передразнила она. - Две недели не виделись, а он «здравствуй». Ты в армии совсем одичал.

Ей было девятнадцать. Ни одной морщины, волосы выгорели на солнце и стянуты в хвост аптечной резинкой. Я помнил её другой: сорокавосьмилетней, с короткой практичной стрижкой, с больничной усталостью в глазах и сумкой продуктов в руках. Эта девочка с облупленным носом ещё не знала, что всю жизнь будет носить мне сумки. А пока протягивала мне свою.

- Витенька.

Мама подошла сзади и тронула меня за локоть.

Ей было пятьдесят три года. Тёмные волосы, почти без седины, собраны в узел на затылке. Загорелое лицо, морщинки у глаз, платье в мелкий горошек, на шее косынка. Ниже меня на голову, и всю жизнь она смотрела на меня снизу вверх с одним и тем же выражением: будто проверяет, цел ли я, и заранее знает, что не совсем.

В последний раз я видел её живой в районной больнице Верхнеозёрска, в октябре две тысячи девятого. Она лежала на кровати у окна, маленькая, высохшая, с перекошенным лицом, и не узнавала меня. Я пришёл с перегаром, потому что накануне был стол, и мама посмотрела на меня пустыми глазами и сказала: «Коля?» Она приняла меня за отца. Через три дня её не стало.

- Витенька, ты чего?

Я обнял её. Прямо у лестницы, неловко, одной рукой, потом поставил рюкзак на землю, в нём звякнуло, Галя ахнула про банки, а я обнял маму двумя руками. От неё пахло морем, солнцем, рыбой и «Красной Москвой». Она была тёплая, и сердце у неё билось - я слышал его щекой у её виска.

- Витенька, - сказала мама мне в плечо, удивлённо и немного испуганно. - Мы же две недели не виделись.

- Я соскучился.

- Ну что ты, что ты. Люди смотрят. Фира смотрит, она потом всему кварталу расскажет.

- Уже рассказываю! - закричала тётя Фира с галереи. - Аня, у тебя сын - золото! Хоть и монархист!

- Какой ещё монархист? - Мама отстранилась и посмотрела на меня. Учительский взгляд, рентгеновский. Тридцать лет она так смотрела на шестиклассников, у которых в портфеле шпаргалка.

- Он в субботу ночью гимн пел! - с восторгом сказала Галя. - Царский! Мне Фира уже доложила. Витька, ты дурак? Ты офицер или кто?

- Офицер, - сказал я. - Пошли наверх. Сумки тяжёлые.

Ужинали в маминой комнате, за большим столом под клеёнкой. Буфет с посудой «на праздник», швейная машинка «Зингер», две кровати за ширмой, мамина и Галина, и над маминой фотография отца в военной форме: сорок пятый год, Кёнигсберг, орден и медали на гимнастёрке и ни одной улыбки.

Белла резала помидоры и говорила с мамой тем особенным голосом, каким всегда говорила с моей матерью: вежливо, чуть громче, чем нужно, и обязательно «Анна Петровна». Мама отвечала ей «Беллочка» и тоже немного громче, чем нужно. Они друг друга уважали и немножко побаивались. После развода мама не сказала о Белле ни одного плохого слова. Только однажды, много лет спустя, в Верхнеозёрске, обронила: «Она тебя любила, Витя. Это ты её не пустил».

Я накрывал на стол. Тарелки, вилки, хлеб, соль. Руки делали это сами, и я смотрел на них и думал, что это та самая привычка - накрывать стол. Только там, в Верхнеозёрске, я накрывал для чужих, чтобы не быть одному. А здесь - для своих.

- Витя, достань из буфета вишнёвку, - сказала мама. - Валя дала. Специально для тебя.

Бутылка из-под «Буратино», заткнутая свёрнутой газетой, внутри тёмное, густое, почти чёрное на просвет. Когда-то я выпивал такую за вечер. Я поставил её перед мамой и Беллой. Себе налил компота.

Мама посмотрела на мой стакан. Потом на Беллу. Белла чуть заметно повела плечом, и я понял, что они уже успели поговорить, пока резали помидоры. Муж не пьёт, бегает по утрам, ведёт метеодневник и смотрит на всех как на привидения. Мама выслушала. И ничего не сказала. Разлила вишнёвку по рюмкам, себе и Белле, Гале капнула на донышко.

- Ну, за приезд.

Галя показывала руками, какая в Бугазе была рыба, мама поправляла, и рыба с каждым рассказом становилась меньше. Я слушал и почти не говорил. Мне хватало того, что они говорят.

Потом мама потёрла висок. Незаметно, двумя пальцами, будто поправила волосы. И ещё раз, через минуту. Перестала есть и сидела, чуть прикрыв глаза, будто прислушивалась к чему-то внутри.

- Мам, голова?

- Ничего. С дороги. Автобус был душный.

Таблетки она всегда держала во второй дверце буфета, в жестяной коробке из-под монпансье. Я знал это, как знал выбитую ступеньку. Открыл. Аспирин, цитрамон, валидол и пачка адельфана, распечатанная, с выдавленными через одну ячейками, будто кто-то стрелял по ним через раз.

- Ты это как пьёшь?

- Витя, сядь, ешь.

- Мам. Как ты это пьёшь?

Она вздохнула тем вздохом, который означал «сейчас будет лекция, только не от меня, а мне».

- Когда голова болит. Витенька, ну что ты пристал. Я двадцать с лишним лет так живу. У меня давление ещё с тех пор, как ты родился. Ничего страшного.

Я стоял у буфета с пачкой в руке. Ещё двадцать шесть лет она будет пить таблетки, когда вспомнит, и не пить, когда забудет, и говорить «ничего страшного». А потом однажды утром, в октябре, встанет поставить чайник и не дойдёт до плиты.

Про её давление я знал и тогда. Галя говорила мне много раз. А я отвечал: «Ну она же взрослый человек, Галка, что я сделаю». И наливал.

- В понедельник пойдём в поликлинику, - сказал я. - К участковому, а если надо, к кардиологу. Я с тобой.

- Ты? Со мной? - Мама посмотрела на меня так, будто я предложил ей полететь на Луну. - Ты последний раз был в поликлинике в двенадцать лет и сбежал из очереди к зубному.

- Значит, пора наверстать.

- Витя, это смешно.

- Мам, - сказала вдруг Галя. Она сидела, подперев щёку рукой, и смотрела не на меня, а на маму. - Он прав. Ты в июне на выпускном экзамене чуть не упала. Мне Нина Семёновна рассказала. Ты сказала, что жарко.

Мама замолчала. Белла смотрела в тарелку. Я смотрел на Галю.

В той жизни Галя была одна. Все эти годы она одна следила за маминым давлением, одна водила её по врачам, одна сидела в больнице. А я заходил по праздникам и приносил торт. И сейчас я впервые увидел, как это начиналось: девятнадцатилетняя девочка, которая знает про маму больше, чем мама думает, и никому не говорит.

- Хорошо, - сказала мама наконец. - В понедельник. Если ты от меня после этого отстанешь.

- Не отстану.

- Я так и думала. - И вдруг улыбнулась. - Весь в отца.

Галю я нашёл около одиннадцати на ступеньках лестницы, ведущей на чердак, в самом тёмном углу галереи. Она курила. Увидев меня, дёрнулась спрятать сигарету за спину, поняла, что поздно, и вызывающе затянулась.

- Маме скажешь?

- Нет.

- Врёшь. Ты всегда говорил.

- Я тогда был дурак.

Она хмыкнула и подвинулась. Я сел, достал «Яву» и прикурил от её сигареты. Курила она болгарскую «Стюардессу», которая считалась женской, и держала сигарету неумело, как девчонки, которые курят для красоты. Пепел стряхивала в пустую банку из-под шпрот, которая стояла тут же, - видно, не первый раз.

Над крышей сарая поднималась луна, уже ущербная, жёлтая, как обгрызенный ломоть дыни. У Палыча бубнил телевизор.

- Витька, ты правда с мамой пойдёшь в поликлинику?

- Правда.

- Чего это ты вдруг? Раньше тебе было всё равно. Ты приезжал, ел, спал, уезжал. Мама говорила, что у тебя служба и что мужчины все такие.

Она была права. Раньше. Двадцать шесть лет раньше.

- Галка, - сказал я. - Ты кем хочешь быть?

- Медсестрой. Забыл? Я ж в медучилище.

- Я не про это. Кем хочешь?

Она помолчала.

- Врачом, - сказала она тихо. - Хирургом. Только это глупости. Шесть лет в меде - шесть лет без денег. А мама одна. Я училище закончу, пойду в больницу, буду маме помогать. А мед - это для тех, у кого папы.

В той жизни она так и сделала. Пошла в больницу и проработала там почти тридцать лет. И ни разу я не слышал от неё слова «хирургом». Или слышал, но не слушал.

- Поступай, - сказал я. - Закончишь училище - поступай. Я буду помогать. Каждый месяц, и маме, и тебе.

- С лейтенантской зарплаты? - Она засмеялась. - Витька, ты себе ботинки нормальные купить не можешь.

- Могу. Я мало трачу. Я не пью.

Галя перестала смеяться и посмотрела на меня. Долго, совсем как мама за ужином.

- Ты правда не пьёшь, - сказала она медленно. - Белла говорит, неделю уже. Белла думает, ты болен. Мама думает, у тебя что-то на службе. А я думаю, ты что-то натворил. И тебе стыдно. Ты ведёшь себя как человек, которому стыдно.

Я затушил сигарету о ступеньку и бросил окурок в её банку.

- Может быть, - сказал я. - Иди спать, Галка.

Она встала, отряхнула сарафан и пошла к двери. У двери обернулась.

- Витька. Про мед. Ты серьёзно?

- Серьёзно.

Она кивнула, коротко, как будто подписала что-то, и ушла.

Около четырёх, в самую глухую пору ночи, я понял, что в комнате кто-то есть.

Не услышал, не увидел. Понял, как понимают на огневой, что сейчас прилетит: кожей, затылком, животом.

Андрей сидел на табуретке у круглого стола, на котором лежала моя тетрадь. На первой странице он был записан как Т-3. Выгоревшее хэбэ, сигарета без фильтра за ухом. Коля стоял у окна, спиной к стеклу. Рустам сидел на корточках у стены и улыбался. А на пороге стоял Игорь и смотрел мимо меня.

Пришли. Все четверо. Такие же, как на кухне в Верхнеозёрске.

Только одно было по-другому. Андрей был старше меня. Я лежал на тахте, двадцатидвухлетний, и смотрел на него снизу вверх, как смотрят на старшего. Двадцать шесть лет я старел, а он оставался. А теперь всё вернулось на место: он старший лейтенант, я лейтенант, ему двадцать пять, а мне двадцать два.

- Мужики, - прошептал я, чтобы не разбудить Беллу. - Вы живые. Слышите? Вы все сейчас живые.

Они не ответили. Они почти никогда не отвечают.

Только Андрей вынул из-за уха сигарету, повертел её в пальцах и сунул обратно. Так он делал при жизни, когда о чём-то думал. На кухне в Верхнеозёрске он не делал этого ни разу.

Я смотрел на них, пока небо в окне не стало розовым, пока на крыше не закричали голуби, пока у крана не загремело первое ведро. Потом они ушли, как уходили всегда: я моргнул, и их не стало.

Впервые мне не хотелось, чтобы они уходили.

Палыч принёс ящик в одиннадцать утра, как обещал.

Он вынес его на середину двора, туда, где неделю назад я пел, поставил на табуретку, снял кепку и сказал речь. Короткую, потому что длинных Палыч не умел.

- Граждане соседи! Я проиграл. Лейтенант Лазарев спел царю, и его не забрали. Значит, у нас свобода. За свободу пьёт весь двор, угощаю я.

Двор отозвался мгновенно. Через пять минут у табуретки стояли тётя Фира со своими рюмками, оба сына сапожника Ашота с первого этажа, глухой дед Тимофей, который всё понимал по губам, и даже мама, которая на такие мероприятия обычно смотрела с галереи с лицом завуча. Белла принесла стаканы. Галя - конфеты, и встала рядом со мной.

Палыч содрал фольгу, раскрутил проволоку, и пробка ушла в небо с таким хлопком, что с крыши сарая сорвались голуби.

Я лежал на мокром бетоне у крана, и подо мной была Галя.

Как я сдёрнул её на землю, я не помнил. Помнил одно: надо накрыть. И накрыл. Конфеты рассыпались вокруг нас по бетону. Сверху лилось: Палыч от неожиданности выпустил бутылку, и она каталась по двору, пуская пену. Сердце било в бетон.

Двор молчал. Даже голуби наверху молчали.

- Витька, - сказала Галя подо мной, тихо и сердито. - Слезь, дурак. Это ж пробка.

- Знаю.

Я знал. А встать не мог. Двадцатидвухлетнее тело ни разу в жизни не слышало, как ложится мина. Это ему не мешало. Оно лежало и ждало второго.

- Ой, - сказала тётя Фира. - Шо это с ним? Припадочный?

- Лейтенант, - сказал Палыч растерянно, - ты шо, от шампанского окапываешься? Это ж не немцы!

Кто-то хихикнул. Потом засмеялись все, неуверенно, как смеются над тем, чего не поняли. Я встал. Поднял Галю, отряхнул ей сарафан. Подобрал с бетона конфеты и сложил ей в ладони. Руки у меня ходили, и я спрятал их за спину.

Не смеялась одна мама. Она стояла у лестницы с пустой рюмкой в руке и смотрела на меня. Не испуганно. Так смотрят на человека, которого узнали в толпе.

Палыч открыл вторую бутылку, осторожно, в ладонь, без хлопка, и налил мне первому.

- Ну, лейтенант. Ты выиграл, тебе и тост.

Я посмотрел на них. На тётю Фиру в её драконах. На Палыча, рыжего, с якорем на плече. На Беллу, на Галю с конфетами в ладонях. На глухого деда Тимофея, который умрёт первым из всех, через год, осенью, а я узнаю об этом из маминого письма, уже в Афгане.

- За двор, - сказал я. - Чтобы все, кто здесь стоит, были живы. Как можно дольше.

- Ну, - сказала тётя Фира. - Сегодня он у нас серьёзный. За двор!

Все выпили. Я поднёс стакан к губам, подержал и опустил. Палыч заметил сразу. Портовые всё замечают.

- Не понял. Ты шо, брезгуешь? Я тебе честный ящик проставил.

- Палыч, мне к тестю на обед. Марк Ефимович с порога нюхает. Ты ж знаешь.

Палыч подумал и кивнул с уважением, как кивают, когда человек сослался на высшую силу.

- К тестю - святое. Тогда я твой выпью. А тебе бутылку отложу, вечером придёшь.

Он выпил мой стакан одним глотком. Я смотрел, как ходит у него кадык, и думал о его печени. Сделать с ней я пока ничего не мог.

- Витя, - сказала мама, когда двор вернулся к своим делам. - Зайди ко мне.

В комнате она открыла нижний ящик шифоньера. Там, под стопкой выглаженных простыней, пахнущих нафталином, лежал отцовский мир. Немного его было. Полевая сумка из коричневой кожи. Картонная коробка из-под обуви. И тот самый футляр.

Мама поставила всё на стол и села напротив.

В коробке были ордена и медали, каждый в отдельной тряпочке. Красная Звезда. «За отвагу». «За боевые заслуги». «За взятие Кёнигсберга». «За победу над Германией». Несколько фотографий: молодые парни в пилотках у пушки, у разбитого дома, на броне самоходки, кто-то смеётся, кто-то курит.

Я взял футляр. Кожа была ещё тёмная, не вытертая, как в Верхнеозёрске: до белизны её дотрут потом время и переезды. Пряжка тугая. Внутри, в гнезде из выцветшего сукна, лежала буссоль: круглый корпус, тусклое стекло, магнитная стрелка, угломерное кольцо с делениями, складной визир. На донышке, процарапанные чем-то острым, неровные буквы: Н. Л. 1944.

Стрелка качнулась, нашла север и замерла.

После маминой смерти буссоль переехала ко мне и три года простояла на полке рядом с Булгаковым. Я ни разу её не открыл. Двадцать лет я каждый день привязывал точки к местности, а отцовскую железку, которая видела Кёнигсберг, открыть боялся.

- Он её хотел тебе отдать, - сказала мама. - Говорил: вот станет Витька лейтенантом, отдам, пусть таскает. Не дожил.

Отец умер, когда мне было четырнадцать, сразу, на судоремонтном, в цеху: сел на ящик, сказал мастеру, что что-то жмёт в груди, и всё. Пятьдесят три года. Я помнил его руки, большие, тёмные, с въевшейся металлической пылью. Помнил запах «Беломора». Помнил, как он учил меня ориентироваться по компасу на пустыре в Лузановке и сердился, что я путаю азимут с дирекционным углом. Помнил, как он молчал.

Пятьдесят три. А я не дожил до пятидесяти двух. У меня было его сердце. Я узнал это только на той кухне, когда было поздно.

- Он тоже так падал, - сказала мама.

Я поднял голову.

- Мы поженились, когда войны уже пятнадцать лет как не было. А он падал. От грома. От грузовика. На Девятое мая, на Приморском, дали салют, а он лёг прямо на тротуар, в новом костюме, и меня за собой потянул. Накрыл. Как ты сейчас Галю. Люди смеялись. Он встал, отряхнул мне платье и до самого дома не сказал ни слова. - Мама помолчала. - Он хоть был на войне. А ты, Витя? Ты где этому научился?

Я не ответил.

- Он рассказывал про войну? - спросил я вместо ответа.

- Почти нет. Он не любил. Когда его звали в школу на День Победы, рассказывал то, что в газетах пишут. А мне - один раз. Тебе было лет шесть. Собрались однополчане, у нас, за этим столом. Трое их было, кто остался. Выпили много. Все ушли, а он сидел вот тут, где ты сидишь, и сказал, не мне даже, а так, в стену: «Аня, на войне самое страшное - не немец. Самое страшное - когда не знаешь, где стоишь. Тогда бьёшь по своим».

Я сжал буссоль так, что угломерное кольцо врезалось в ладонь.

- А дальше?

- Дальше ничего. Я спросила, что это значит. Он посмотрел на меня, как будто проснулся, и сказал: «Ничего, Анечка. Спать иди». - Мама поправила косынку. - Но ему снилось. Он ночью вставал, выходил на галерею и курил до утра. Не каждую ночь. Но часто. Я его не трогала. Я понимала, что туда меня не пустят.

Отец тоже. Отец тоже вставал по ночам и курил на галерее. Отец тоже кого-то видел. Я не знал этого ни тогда, ни потом, до этой самой минуты. Всю жизнь я думал, что я один такой. А он сидел на этой самой галерее, в двух метрах от моей кровати, и смотрел в темноту, и я спал и ничего не слышал.

- Витенька, - сказала мама тихо. - Ты приехал в отпуск обычный. Пил, шумел, гимны орал. А сейчас ты смотришь на меня так же, как он смотрел. Когда возвращался оттуда, из своих снов. Как будто ты где-то был и вернулся и не знаешь, как сказать.

Я молчал.

Она протянула руку через стол и положила ладонь на мою, на ту, в которой была буссоль.

- Не хочешь - не говори. Я привыкла. Только не молчи всю жизнь, как он. Ладно?

- Ладно, мам.

Она убрала руку, встала и начала складывать медали обратно в тряпочки, каждую в свою.

- Буссоль оставь пока у меня, - сказала она, не оборачиваясь. - В часть не бери, потеряешь. Заберёшь, когда будет надо.

Я закрыл футляр. Пряжка щёлкнула.

К Гуревичам мы с Беллой пошли пешком, через всю Молдаванку. Белла всю дорогу что-то рассказывала, а я думал про отца. Сколько их у него было. И кто из них стоял в дверях и не входил.

Глава 4

Палыч принёс ящик в одиннадцать утра, как обещал.

Он вынес его на середину двора, туда, где неделю назад я пел, поставил на табуретку, снял кепку и сказал речь. Речь была короткая, потому что Палыч длинных не умел.

- Граждане соседи! Я проиграл. Лейтенант Лазарев спел царю, и его не забрали. Значит, у нас свобода. За свободу пьёт весь двор, угощаю я.

Двор отозвался мгновенно. Через пять минут у табуретки стояли тётя Фира со своими рюмками, оба сына сапожника Ашота с первого этажа, глухой дед Тимофей, который всё понимал по губам, и даже мама, которая на такие мероприятия обычно смотрела с галереи с лицом завуча. Белла принесла стаканы. Галя принесла конфеты. Палыч откупорил первую бутылку с таким хлопком, что с крыши сарая сорвались голуби.

Мне налили первому. Я взял стакан. Шампанское шипело и брызгало мне на пальцы.

- Ну, лейтенант, - сказал Палыч. - Ты выиграл, тебе и тост.

Я посмотрел на них. На тётю Фиру в её драконах. На Палыча, рыжего, весёлого, с якорем на плече. На маму, которая стояла чуть в стороне и смотрела на мой стакан. На Беллу. На Галю. На глухого деда Тимофея, который в той жизни умер первым из всех, следующей зимой, а я узнал об этом только весной, из маминого письма, уже в Афгане, и даже не запомнил, в каком месяце.

- За двор, - сказал я. - Чтобы все, кто здесь стоит, были живы и здоровы. Как можно дольше.

- Ой, - сказала тётя Фира. - Шо-то он сегодня серьёзный. Ну, за двор!

Все выпили. Я поднёс стакан к губам, подержал и опустил.

Палыч заметил сразу. Портовые всё замечают.

- Не понял. Ты шо, Витя, брезгуешь? Я тебе честный ящик проставил, а ты не пьёшь?

- Палыч, мне к тестю, - сказал я. - На обед. Марк Ефимович с порога нюхает. Ты ж знаешь.

Палыч подумал. Потом кивнул с уважением, как кивают, когда человек сослался на высшую силу.

- К тестю - это святое. Ладно. Тогда я твой выпью. За твоё здоровье. А тебе бутылку отложу, вечером придёшь.

Он взял у меня стакан и выпил одним глотком. Я смотрел, как у него ходит кадык, и думал о его печени. Я ничего не мог с этим сделать. Не сегодня.

Мама поймала мой взгляд и чуть заметно кивнула. Я так и не понял, что этот кивок значил.

Гуревичи жили на Пушкинской, в старом доме с атлантами у подъезда и мраморной лестницей, по которой ходили, наверное, ещё одесские купцы. Квартира на втором этаже, отдельная, четыре комнаты на троих. Белла после свадьбы так и жила у родителей: я служил в Белгороде-Днестровском, жил в офицерском общежитии и приезжал к ней на выходные. А в отпуск мы перебирались к маме на Мясоедовскую, в мою старую комнату. Белла говорила, что на Пушкинской она дочь, а на Мясоедовской жена. Под окнами стояла бежевая «Волга», двадцать четвёртая, вымытая до блеска. Марк Ефимович мыл её сам, по воскресеньям, во дворе, в майке и с папиросой в зубах, и никому её не доверял.

Мы шли туда пешком, через всю Молдаванку, мимо Привоза, мимо вокзала. Белла несла брынзу, я - коробку конфет и букет гладиолусов для Софьи Абрамовны, купленный у бабки на углу. Белла всю дорогу инструктировала меня.

- Папа будет спрашивать про службу. Говори, что всё хорошо и что тебя ценят. Мама будет спрашивать, почему ты такой худой. Говори, что в армии плохо кормят, ей это понравится. И ради бога, Лазарев, не начинай опять про то, что торговля - это не работа.

- Я так говорил?

- Ты так говорил на мой день рождения. При тёте Циле. Папа потом месяц делал вид, что ему всё равно.

Я помнил. В той жизни я много чего говорил в этом доме. Я, сын фронтовика, лейтенант Советской армии, сидел за их столом, ел их икру, пил их коньяк и снисходительно объяснял тестю, что настоящая работа - это когда служишь Родине, а не считаешь, кто кому сколько должен. Марк Ефимович слушал, кивал и подливал. Он вообще умел слушать. Это было, как я потом понял, его главное профессиональное умение.

Дверь открыла Софья Абрамовна. Полная, румяная, в нарядном платье и в фартуке поверх, с руками, пахнущими луком и корицей.

- Витенька! - Она схватила меня за щёки, как хватала всегда, будто проверяла, достаточно ли я упитан. - Боже мой, что с тобой сделали! Ты худой, как велосипед! Беллочка, ты его вообще кормишь? Заходите, заходите, Марик уже весь извёлся, стол стынет!

Квартира встретила меня запахом. Фаршированная рыба, жареный лук, курица, корица, сдоба, воск для паркета, одеколон «Шипр». Это был запах достатка. В той жизни он меня раздражал: я чувствовал себя в нём чужим, бедным родственником в казённых ботинках. Сейчас я стоял в прихожей и дышал им, как дышат запахом детства, хотя это было не моё детство.

Я огляделся, будто видел всё это впервые. Ковры на стенах и на полу, настоящие, текинские, а не фабричные. Хрустальная люстра в гостиной, чешская, на двенадцать рожков. Стенка, полированная, под потолок, а в ней за стеклом хрусталь, фарфоровые балерины, сервиз «Мадонна» и ряды подписных изданий: Дюма, Конан Дойл, Майн Рид, Фейхтвангер, Жюль Верн. Цветной телевизор «Рубин». Японский магнитофон на тумбочке, накрытый вышитой салфеткой, чтобы не пылился.

Всё это было куплено, выменяно, достано, получено через людей. Каждая вещь здесь означала чей-то звонок, чьё-то «я тебе - ты мне», чью-то благодарность за место в мясном ряду. Это был дом, построенный из связей, как дома в Одессе строят из ракушняка.

И через семь лет почти всё это будет продано за бесценок, раздарено соседям, брошено. Стенку купит какой-то директор магазина. Ковры увезут в Израиль, свёрнутыми в рулоны, и там они никому не будут нужны, потому что в Хайфе жарко. Хрусталь Софья Абрамовна раздаст подругам, плача над каждой вазой.

Я это знал, потому что Белла потом рассказывала. Один раз, в девяносто первом, по телефону, когда ещё звонила.

- Витя! - Марк Ефимович вышел из кабинета, вытирая руки платком. - Здравствуй, дорогой. Проходи.

Ему было сорок девять лет. Невысокий, плотный, лысеющий, в белой рубашке с закатанными рукавами и в подтяжках. Очки в тонкой оправе. Тихий голос. Он никогда не повышал голос, ни на рынке, ни дома, и от этого его слушались лучше, чем любого крикуна. Он пожал мне руку - сухо, крепко, внимательно, - и посмотрел мне в глаза на секунду дольше, чем нужно. Он всегда так смотрел на новых поставщиков.

- Здравствуйте, Марк Ефимович. С прошедшим вас. С Днём торговли.

Он поднял брови. Чуть-чуть.

- Спасибо, - сказал он. - Ты в первый раз меня с ним поздравляешь. А знаешь меня уже три года.

Стол был накрыт в гостиной, под люстрой, на белой скатерти с вышивкой. Я давно забыл, как накрывала Софья Абрамовна, и теперь смотрел и вспоминал. Фаршированная рыба на длинном блюде, с морковными кружочками на спинке. Форшмак. Синенькая икра - наша, с Привоза, Софья Абрамовна сделала её утром. Брынза, болгарская, та самая. Холодец. Курица с черносливом. Пирожки с капустой и с ливером. Заливной язык. Оливки - настоящие, греческие, через порт. Солёные помидоры. Две бутылки коньяка, армянский, «пять звёздочек», из тех, что принесли на День торговли. Вино. Боржоми. Морс для Беллы.

Еды было на двенадцать человек. Нас было четверо.

- Садитесь, садитесь, - Софья Абрамовна подталкивала меня к стулу. - Витенька, ты справа от Марика. Беллочка, ты рядом. Ешьте. Ничего не оставляйте, я обижусь.

Марк Ефимович открыл коньяк, налил себе на донышко, мне полную рюмку, Белле вина, жене вина.

- Ну, - сказал он. - За нас. За то, чтобы было.

Это был его всегдашний тост. «За то, чтобы было». В той жизни я над ним смеялся: что было, Марк Ефимович? Деньги? Дефицит? Сейчас я понимал. Он имел в виду всё сразу. Чтобы было что есть. Чтобы было где жить. Чтобы была семья. Чтобы были живы.

Я поднял рюмку, чокнулся со всеми и поставил её на стол, не пригубив.

Марк Ефимович выпил, поставил свою, взял вилкой кусок рыбы и сказал, не глядя на меня:

- Не пьёшь?

- Не пью.

- Давно?

- Неделю.

Софья Абрамовна ахнула и посмотрела на Беллу. Белла посмотрела в тарелку. Марк Ефимович прожевал рыбу.

- Язва? - спросил он спокойно.

- Нет.

- Печень?

- Нет. Просто не хочу.

Он кивнул, будто я сказал что-то совершенно обычное, вроде того, что не люблю кинзу.

- Правильно, - сказал он. - Я сам почти не пью. Видел, что это делает с людьми. У меня на рынке через одного пьют. Мясники, грузчики, сторожа. Хорошие люди, руки золотые, голова светлая - а к сорока годам ни головы, ни рук. - Он отрезал себе ещё кусок рыбы. - Непьющий офицер - это либо язвенник, либо будущий генерал. Раз ты не язвенник, значит, генерал. Соня, положи ему курицу.

Софья Абрамовна положила мне курицы, пирожков, холодца и икры, всё сразу, гору, и я ел. Я ел, как не ел, наверное, лет двадцать. Не закусывал, а ел. Я забыл, что еда может быть вкусной сама по себе, а не как способ не опьянеть слишком быстро.

Говорили про всякое. Софья Абрамовна рассказывала про свою сестру Цилю, у которой опять неприятности с соседями по коммуналке. Белла - про сессию, которую она сдала на четвёрки, и про преподавателя политэкономии, который ставил ей тройку из принципа, потому что она «слишком много улыбается». Марк Ефимович больше слушал и иногда вставлял короткие фразы, точные, как гвозди.

Про Андропова заговорили, когда Софья Абрамовна рассказала, как зимой её соседку взяли в кинотеатре, в рабочее время: милиция проверяла документы прямо в зале, при свете, и всех, кто не мог объяснить, почему не на работе, переписывали и сообщали на службу.

- Порядок наводят, - сказал Марк Ефимович. - Человек из органов, любит, чтобы всё по полочкам. У меня на рынке каждую неделю проверка. ОБХСС, народный контроль, горком, санэпидстанция. Ходят, смотрят, пишут. - Он чуть улыбнулся. - Ничего не находят. Потому что у меня ничего нет. Всё по бумагам.

- Марик, - сказала Софья Абрамовна предупреждающе.

- А что я сказал? Я сказал, что всё по бумагам. Это правда. Витя, ты как думаешь, надолго это?

Я отложил вилку.

Надолго ли Андропов? До февраля. Потом будет Черненко, которого будут выводить на трибуну под руки, и вся страна будет смотреть на это по телевизору и молчать. Потом Горбачёв, и ускорение, и сухой закон, и вырубленные виноградники в Молдавии. Потом всё рухнет. А Марк Ефимович, который всю жизнь строил свой мир из бумаг и связей, будет стоять на перроне с коробкой документов, которые станут никому не нужны.

- Не думаю, что надолго, Марк Ефимович, - сказал я. - По-моему, ничего сейчас надолго нет.

Он посмотрел на меня поверх очков.

- Интересно, - сказал он. - Офицеры обычно говорят, что у нас всё навсегда.

- Я, наверное, плохой офицер.

- Нет, - сказал он задумчиво. - Это я как раз не думаю.

Потом он заговорил про службу. Спросил, как там в Белгороде-Днестровском, какие отношения с командиром, нет ли проблем с жильём. Я отвечал коротко. И тогда он сказал то, что, я знал, он скажет: в той жизни он говорил это много раз.

- Витя, а ты не думал перевестись в Одессу? В штаб округа. Там артиллеристы тоже нужны. У меня есть один человек, полковник, он у меня на рынке берёт мясо для своей мамы. Хороший человек. Я могу с ним поговорить. Ты бы не мотался каждую неделю туда-сюда, жили бы с Беллой нормально, как люди.

В той жизни я обижался на это до бешенства. Мне казалось, что тесть хочет купить мне должность, как покупают холодильник, и что это оскорбление для офицера. Я говорил: «Марк Ефимович, я сам». Я говорил это громко, на весь стол, и Белла краснела, а Софья Абрамовна вздыхала.

Сейчас я думал о другом. Если бы меня перевели в штаб округа осенью восемьдесят третьего, в феврале никакого предписания бы не было. Меня бы просто не было в том списке. Я бы просидел войну в Одессе, в кабинете, над картами. И не встретил бы Андрея. И Колю. И Рустама. И Игоря.

И они бы погибли точно так же, как в той жизни. Только без меня.

- Спасибо, Марк Ефимович, - сказал я тихо. - Я подумаю. Но, наверное, нет.

Он не обиделся. Он кивнул, будто так и ожидал.

- Подумай, - сказал он. - Предложение не сгорает.

- Марик, хватит о делах, - сказала Софья Абрамовна. - Витенька, Беллочка, вы мне лучше скажите. Когда у меня будут внуки?

Белла поперхнулась морсом. Я почувствовал, как у меня горят уши.

- Мама!

- Что «мама»? Я спрашиваю. Мне сорок семь лет, у Цили уже двое внуков, а у меня ни одного. Скоро год, как поженились. Чего вы ждёте? Пока Витя генералом станет?

В той жизни детей у нас не было. Сначала Белла училась, потом был Афган, потом я вернулся и уже никому не был нужен, даже себе. Потом развод. Потом Израиль, где у Беллы родились двое от второго мужа, инженера из Хайфы А у меня так никого и не было. Ни одного ребёнка. Только стол, гости и четверо мёртвых.

- Софья Абрамовна, - сказал я. - Белле сначала доучиться надо.

- Доучиться! - Софья Абрамовна всплеснула руками. - Я тоже доучивалась, с Беллочкой на руках! Ничего, выучилась!

- Соня, - сказал Марк Ефимович. - Оставь детей. Они сами разберутся. - И, повернувшись ко мне: - Пойдём, Витя, покурим на балконе. А то тут сейчас начнётся про пелёнки.

Балкон выходил во двор, тихий, тенистый, с платаном посередине и чьей-то «Победой» под брезентом. Марк Ефимович закурил «Казбек», постучав мундштуком о пачку, как курили люди его поколения. Мне предложил. Я взял свою «Яву».

Мы стояли молча. Внизу кто-то выбивал ковёр. Из открытого окна напротив играло радио, «Весёлые ребята». С кухни доносился голос Софьи Абрамовны, которая объясняла Белле, как правильно пеленать.

- Ты сегодня другой, Витя, - сказал Марк Ефимович, не поворачиваясь. - Я тебя три года знаю. Ты всегда за моим столом спорил. Про торговлю, про армию, про то, что я неправильно живу. А сегодня молчишь и слушаешь. Я на рынке тридцать лет. Я знаю, когда человек слушает, потому что ему интересно, а когда - потому что он уже знает ответ и проверяет, совпадёт ли.

Я затянулся.

- Марк Ефимович. Можно вас спросить одну вещь?

- Спроси.

- Почему для вас так важно, чтобы всё было? Деньги, связи, люди, которые должны. Вы же могли бы жить проще. Директор рынка - и так хорошая должность.

Он долго молчал. Курил. Смотрел вниз, на «Победу» под брезентом.

- Белла тебе не рассказывала? - спросил он наконец.

- Про что?

- Про войну. Про меня.

- Нет.

- Правильно. Я ей не велел. - Он стряхнул пепел в цветочный горшок. - Ну, раз ты спросил и раз ты сегодня слушаешь. Только не перебивай.

И он рассказал.

Он родился на Болгарской, в доме, который потом снесли. Отец, Ефим, был жестянщиком, мать, Рахиль, шила на дому. Была ещё младшая сестра, Дора, на три года младше. Летом сорок первого отца забрали на фронт. В октябре Одессу оставили, войска ушли морем, за одну неделю, и в город вошли румыны. Марку было семь лет.

- Двадцать второго октября у них взлетела на воздух комендатура, - сказал он ровным голосом, будто читал накладную. - На Маразлиевской. Они сказали, что это евреи и коммунисты. И на следующий день начали вешать. Прямо на улицах, на столбах, на деревьях. Мама нас с Дорой не выпускала из дома. Я в окно видел, на углу. Висели два дня. Потом был Дальник, но это я уже не видел, это я потом узнал.

Он замолчал. Докурил папиросу до мундштука и прикурил от неё вторую.

- В январе вышел приказ: всем евреям явиться на Слободку. В гетто. С вещами. Мама собрала узел. А у нас по соседству жила тётя Ганна, Ганна Остапчук, прачка, вдова. Украинка, из-под Балты. Мама с ней дружила, они вместе бельё во дворе вешали. Тётя Ганна за день до того взяла меня с собой на рынок - помогать нести. Мы вернулись, а мама уже стоит во дворе с узлом и с Дорой за руку. И мама говорит тёте Ганне: пусть Марик у вас переночует. Одну ночь. Мы устроимся, я за ним приду.

Он сделал затяжку и долго выпускал дым.

- Она не пришла. Их погрузили в вагоны и повезли под Березовку. Зимой, в мороз. Кто не замёрз по дороге, тех там... - он сделал короткий жест рукой, будто отряхнул что-то с рубашки. - Я узнал потом. Через много лет. Узнал, куда, и как, и сколько. А тогда я сидел у тёти Ганны и ждал маму. Месяц ждал.

- А тётя Ганна?

- А тётя Ганна сказала всем во дворе, что я её племянник из Балты, Мишко. Что мать у меня умерла, а отец на фронте. Остригла меня наголо. Говорила со мной только по-украински, все два с лишним года, чтобы я ни одного слова не сказал по-другому. Учила креститься. Ходила со мной в церковь на Пасху. Днём я был Мишко и играл во дворе. А когда приходили облавы, проверки, полицаи, - я сидел в сарае, в яме под углем. Она её сама выкопала. Однажды я там сидел почти сутки.

Он помолчал.

- Один сосед, Жора-полицай, всё понял. Пришёл к ней. Я слышал из сарая. Он сказал: Ганна, я знаю, кто у тебя. Она ему отдала обручальное кольцо и серьги, всё, что было. Он ушёл и больше не приходил. А в сорок четвёртом, когда наши вернулись, его повесили. Я смотрел. Мне было десять лет, и я смотрел, и мне не было его жалко.

Десятого апреля сорок четвёртого года Одессу освободили. Марк вылез из сарая и пошёл на Болгарскую, к своему дому. В их квартире жили чужие люди. Он постоял у двери и вернулся к тёте Ганне.

- Отец погиб под Мелитополем, в сорок третьем. Похоронка пришла на тот адрес, на Болгарскую. Её взяли чужие люди, положили в ящик и забыли. Я нашёл её только в сорок шестом. Я остался у Ганны. Она меня растила до шестнадцати лет, как сына. Потом я пошёл в торговый техникум, потом на рынок. Весовщиком. Потом выше. Остальное ты знаешь.

- А она?

- Умерла в шестьдесят пятом. Я её хоронил. Памятник ей поставил, мраморный, на Втором кладбище. Каждый год езжу, в день смерти. - Он вдруг чуть улыбнулся, в первый раз за весь рассказ. - Я однажды её спросил: тётя Ганна, зачем вы это сделали? Вас же могли расстрелять. И вас, и меня. А она посмотрела на меня, как на дурака, и сказала: «Бо ти дитина, Марку. А дітей не віддають». Вот и всё. Больше она никогда про это не говорила.

Мы стояли и курили. Во дворе перестали выбивать ковёр. По радио кончились «Весёлые ребята» и начались новости.

- Вот ты спросил, Витя, почему мне важно, чтобы было, - сказал Марк Ефимович. - Я тебе отвечу. В октябре сорок первого власть ушла морем. За одну неделю. И всё, что было, - закон, милиция, партия, Красная армия, - всё ушло. Пришла другая власть и стала вешать. Потом вернулась наша, и про то, что было на Дальнике и на Слободке, стали писать «мирные советские граждане». Как будто их убили просто так, за то, что они граждане. - Он затушил папиросу о перила. - Меня спасла не власть. Ни та, ни другая, ни третья. Меня спасла прачка, которая могла за это получить пулю. Поэтому я, Витя, ни одной власти не верю. Я верю в то, что работает при любой: деньги, люди, которые тебе обязаны, и соседи, которые тебя знают.

- А тётя Ганна? Она же тоже соседка.

- Тётя Ганна - это не соседка. - Он покачал головой. - Тётя Ганна - это чудо. А на чудо нельзя рассчитывать. Чудо бывает один раз. Я своё уже получил.

Я смотрел на него. На этого невысокого лысеющего человека в подтяжках, которого я в той жизни считал барыгой, торгашом, мещанином. Который подливал мне коньяк и слушал, как я учу его жить. Который в девяностом году будет стоять на перроне с коробкой документов, потому что в очередной раз почувствует: власть уходит. А я буду думать, что он просто бежит за длинным рублём.

Он ведь ни разу не ошибся. Ни разу за всю жизнь.

- Марк Ефимович, - сказал я. - А вы бы уехали? Если бы выпускали?

Он повернулся ко мне быстро, всем телом. Посмотрел прямо в глаза, без улыбки. Это был опасный вопрос. В восемьдесят третьем, от зятя, лейтенанта Советской армии, - это был очень опасный вопрос.

- В моём доме таких вопросов не задают, - сказал он тихо. - Даже зятья.

- Я понял.

Он ещё смотрел на меня секунду. Потом отвернулся к двору.

- Не выпускают, - сказал он. - И не выпустят. Кто хотел, уехал в семидесятые. Теперь закрыто.

Я промолчал. Я знал, что откроют. Знал, что через семь лет он поедет. Знал, что в Израиле ему будет плохо: возраст, язык, никто не будет ему обязан, и соседи не будут его знать. Знал, что он проживёт там ещё одиннадцать лет и умрёт в Хайфе, в съёмной квартире, и Белла напишет мне об этом короткое письмо, в три строчки.

И ещё я знал то, чего не знал он. Что в Иерусалиме есть место, где записывают имена таких, как тётя Ганна. Что в той жизни он так и не успел туда дойти. В Беллином письме будет и это: перед смертью он всё повторял, что надо записать Ганну. Надо, надо.

Ничего этого я ему не сказал.

- Пойдёмте, Марк Ефимович, - сказал я. - Там Софья Абрамовна уже, наверное, чай поставила.

Чай пили долго, с вареньем, с маковым рулетом и с тейглах, которые Софья Абрамовна пекла только по праздникам. Потом она завернула нам с собой полкурицы, банку форшмака, пирожки и половину рулета, и всё это в три слоя газеты, чтобы не протекло. Белла отбивалась. Софья Абрамовна не слушала.

- Отнесёшь Анне Петровне, - сказала она мне. - Скажешь, от Сони. Пусть Галочка поест, она у вас тоже худая.

В прихожей Белла застряла у зеркала, поправляя волосы, а Софья Абрамовна ушла на кухню за забытым пакетом. Марк Ефимович подал мне мою авоську и, не выпуская её из рук, сказал тихо, так, чтобы слышал только я:

- Витя. Тот полковник, про которого я говорил. Он у меня позавчера был. Рассказывал, что в следующем году из округа будут много офицеров отправлять туда. - Он чуть повёл головой, куда-то на юг, за стену, за город, за море. - За речку. Артиллеристов особенно. Он сказал, списки будут зимой.

Я молчал.

- Если твоя фамилия там появится, - продолжал Марк Ефимович так же тихо, - ты мне скажешь. Первым. Раньше, чем Белле. Понял?

- Марк Ефимович...

- Я тебя ни о чём не прошу. - Он отпустил авоську. - И не делай такое лицо, как будто я предлагаю тебе что-то нечестное. Я прошу тебя сказать. Больше ничего. Что ты будешь делать, решишь сам. Ты взрослый человек и офицер. Но я должен знать. У меня одна дочь, Витя. Одна. Понимаешь?

Он смотрел на меня поверх очков, и я понимал. Я понимал теперь всё: и про тётю Ганну, и про яму под углем, и про то, почему этот человек всю жизнь хочет знать заранее. Он однажды не знал заранее. Он ждал маму месяц.

- Понимаю, - сказал я. - Скажу.

- Хорошо. - Он кивнул и сразу стал другим, громким, хозяйским. - Беллочка, хватит красоваться, муж ждёт! Соня, где пакет? Они так до ночи не уйдут!

Домой мы шли пешком, по вечерней Пушкинской, под платанами. Было ещё светло, но уже не жарко. Пахло нагретым камнем и чьей-то жареной рыбой из открытых окон. Белла шла рядом и держала меня под руку.

- О чём вы с папой шептались?

- О брынзе.

- Врёшь. Про брынзу папа не шепчет. Он про неё орёт.

- О политике.

- Ещё хуже. - Она помолчала. - Он тебе рассказал? На балконе? Про войну?

Я кивнул.

Белла остановилась посреди тротуара. Посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было удивление, почти испуг.

- Он никому этого не рассказывает, - сказала она. - Никому. Мне рассказал, когда мне было шестнадцать, и то потому, что я нашла похоронку. Маме рассказал перед свадьбой. Всё. Больше никому. Даже тёте Циле. - Она взяла меня за руку, за пальцы, крепко. - Витя, что с тобой происходит?

Я мог опять сказать, что просто не хочу. Она опять сказала бы, что люди просто так не перестают. Мы это уже проходили, во вторник, на тёмной Мясоедовской, после Лильки.

- Я, кажется, в первый раз его послушал, - сказал я. - Вот и всё.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом прислонилась головой к моему плечу, и мы пошли дальше, медленно, мимо вокзала, к Привозу.

Пока дошли, стемнело.

К ночи Привоз становится другим городом. Днём это крик, давка, рыба, золотые зубы и «мадам, такого вы больше нигде не возьмёте». А в десятом часу вечера ряды стоят пустые, под жестяными навесами, цинковые прилавки мокро блестят после мытья, пахнет гнилыми помидорами, чешуёй и хлоркой, и толстые привозные коты сидят на прилавках, как продавцы, которые забыли уйти домой. До Мясоедовской отсюда было пять минут, если напрямик, между фруктовыми рядами. Мы пошли напрямик.

В той жизни этого вечера не было. Вернее, был, но другой. В той жизни я к этому часу выпил у тестя полбутылки армянского, и Марк Ефимович отвёз нас на Молдаванку на своей «Волге», а я дремал на заднем сиденье, положив голову Белле на колени. Пьяных возят. Трезвые ходят пешком. Трезвые в десятом часу вечера идут через Привоз.

Под последним навесом, у столба с тусклой лампочкой, сидели трое. На ящиках, вокруг перевёрнутого ящика, на котором стояли бутылка портвейна, гранёные стаканы и газета с жареными бычками. Я увидел их метров за тридцать, и внутри у меня что-то переключилось. Само, без спросу, как переключается рация на запасную частоту. Я их сосчитал. Посмотрел, кто как сидит, у кого руки свободны, где проходы между рядами и куда ведёт каждый. Я делал это почти тридцать лет: в Афгане, потом в поле, потом в Верхнеозёрске у пивного ларька. Я не думал об этом. Голова делала это сама, как глаз сам находит на карте отметку высоты.

Белла ничего не заметила. Она рассказывала про тётю Цилю.

Я хотел свернуть в соседний ряд. Не успел.

- Опа, - сказал самый здоровый и встал. Он был в тельняшке без рукавов, с плечами грузчика и с якорем на предплечье, как у Палыча, только синим и расплывшимся. - Гля, пацаны, какая краля идёт. Девушка! А шо такая красивая и с таким дохлым?

Двое других заржали. Второй, маленький, жилистый, с фиксой и перстнями, наколотыми на пальцах, тоже поднялся и не спеша, вразвалку, обошёл прилавок, так что оказался у нас за спиной. Третий, совсем пацан, лет семнадцати, остался сидеть, но взял со стола бутылку за горлышко.

Классика. Я знал эту расстановку, как таблицу стрельбы. Один заговаривает спереди, второй заходит сзади, третий на подхвате. На Слободке так встречали чужих ещё при мне, в седьмом классе, у того самого забора, на котором я оставил кусок подбородка.

- Пошли, Белла, - сказал я и потянул её за руку вперёд, мимо здорового.

Здоровый шагнул и встал поперёк. От него несло портвейном, потом и рыбой.

- Куда пошли? Мы ж знакомимся. Слышь, глиста. Закурить есть?

Я достал «Яву» и протянул пачку. Это была ошибка, и я понимал, что это ошибка, ещё пока лез в карман. Рука, которая лезет в карман, занята.

Здоровый взял сигарету, понюхал её, сломал пополам и бросил мне под ноги.

- «Ява», - сказал он. - У мадам серёжки рыжие, а у тебя «Ява». Непорядок. Ты иди, глиста, иди. А мадам с нами посидит. Мы её потом проводим.

Фиксатый сзади взял Беллу за локоть.

- Руки убери, сволочь! - Белла развернулась и ударила его сумочкой по лицу.

Он перехватил её запястье и вывернул, легко, привычно, как выкручивают мокрую тряпку. Белла вскрикнула. Коротко, тонко, по-детски.

Дальше я помню кусками. Так всегда бывает, когда потом пытаешься вспомнить.

У меня в правой руке была авоська с гостинцами Софьи Абрамовны: полкурицы, пирожки, рулет и полулитровая банка форшмака в трёх слоях газеты. Я ударил ею не глядя, с разворота, наотмашь, туда, где была голова фиксатого. Банка попала ему в висок. Внутри газеты что-то хрустнуло, он отпустил Беллу, качнулся и сел на прилавок, а потом сполз с него на мокрый асфальт, и от него запахло селёдкой.

Здоровый ударил меня в лицо. Я не увернулся. Двадцатидвухлетний лейтенант Лазарев увернулся бы, наверное, он был лёгкий и быстрый. А пятидесятилетний Лазарев внутри него знал, что уворачиваться некогда, что выигрывает тот, кто первым сокращает дистанцию, и шагнул навстречу кулаку. Кулак попал в скулу, в голове вспыхнуло белым, во рту стало солоно. А я уже был вплотную и ударил его ногой сбоку в колено, туда, где оно не гнётся. Колено хрустнуло. Здоровый охнул и стал складываться, как раскладушка, и, пока он складывался, я взял его за волосы и ударил лицом о цинковый прилавок.

Один раз.

Сзади звякнуло стекло. Пацан разбил бутылку о столб и шёл на меня с розочкой, держа её низко, на уровне живота, как держат те, кому старшие уже показывали как. Я поднял правую руку, ту, в которой всё ещё была авоська, и стекло полоснуло меня по предплечью, через рукав рубашки, горячо и не больно. Сначала всегда не больно. Я ударил его ногой в пах. Он выронил розочку, согнулся, захрипел, а потом развернулся и побежал между рядами, согнувшись, и кричал на бегу что-то тонкое, неразборчивое.

Я вернулся к здоровому.

Он стоял на одном колене, опираясь на прилавок, и мотал головой. Я снова взял его за волосы. И ударил лицом о цинк. Ещё раз. И ещё. Руки работали сами, ровно, как расчёт на заряжании: раз, два, три. Я не злился. Это было хуже всего: я не злился совсем. Я делал работу. Так меня научил Афган, где не берегут того, кто встанет и выстрелит тебе в спину. Так меня научил девяносто четвёртый год под Измаилом, где пьяный рабочий из моей бригады пошёл на меня с лопатой, и я его остановил, и потом неделю не мог разжать правую руку. Руки помнили это. Голова помнила это. Двадцатидвухлетнее тело, которое ничего такого ещё не знало, просто подчинялось.

- Витя!

Голос был очень далеко.

- Витя, не надо! Витя, ты его убьёшь!

Я остановился.

У меня в кулаке были чужие волосы, мокрые и липкие. А под ними было лицо, которое уже не было лицом. Здоровый дышал. Хрипло, с бульканьем, пуская кровавые пузыри из разбитого носа, но дышал. Я разжал пальцы, и он лёг щекой на прилавок, как ложатся спать.

Белла стояла в двух шагах, прижав к груди вывернутую руку, и смотрела на меня. Не на него. На меня.

Где-то за мясным корпусом засвистел милицейский свисток. Потом ещё раз, ближе.

Фиксатый ворочался на асфальте, в луже селёдочного рассола и стекла, и мычал. Живой. Я поднял с асфальта авоську, взял Беллу за здоровую руку и пошёл. Не побежал. Бегущих ловят. Быстрым шагом, как идут люди, которые опаздывают на последний трамвай.

Под фонарём на Мясоедовской, у самой нашей калитки, Белла остановилась.

Она смотрела на мою рубашку. Правый рукав был распорот от локтя до запястья и чёрный от крови, и кровь капала с пальцев на тротуар. Губа у меня распухла, скула горела. Беллу трясло так, что у неё стучали зубы, но говорила она ровно, по-отцовски, будто читала накладную.

- Где ты этому научился?

- В училище.

- Не ври. В училище такому не учат. - Она сглотнула. - Я видела твоё лицо, Лазарев. Ты не дрался. Ты работал. Как папины мясники в рубочной. Спокойно. Если б я не крикнула, ты бы его убил.

Я ничего не ответил. Врать было незачем, а правду я сказать не мог.

- Он тебе руку вывернул, - сказал я наконец.

- Я знаю, что он мне вывернул. - Она подняла здоровую руку и тронула пальцами мою разбитую губу, осторожно, как трогают горячую сковородку. - Я знаю, Витя. Я не про него. Я про тебя.

Во дворе у крана стоял Палыч, в майке, с сигаретой, и полоскал под струёй какую-то тряпку. Он увидел нас и уронил тряпку в лужу.

- Ёб твою мать. Кто?

- Никто, Палыч. Упал.

- Упал он. - Палыч посмотрел на мой рукав, потом на Беллу, потом снова на меня. - Где? На Привозе? Щас я Жеку с Сёмой подниму, мы им там...

- Не надо, Палыч. Там уже всё.

Он хотел что-то сказать. Посмотрел на мои костяшки, разбитые, ободранные до мяса, и не сказал. Только сплюнул и кивнул медленно, как кивают портовые, когда понимают больше, чем им сказали.

- Ну ты, лейтенант, - сказал он тихо. - Ну ты даёшь. - И вдруг вспомнил: - Погоди. Я ж тебе бутылку отложил. Как обещал.

Он сходил к себе и вынес бутылку шампанского, тёмно-зелёную, с серебряной фольгой на горлышке, и сунул мне в левую, целую руку.

- На. Тебе сейчас надо.

Галя сидела на ступеньках к чердаку, со своей тайной «Стюардессой» и банкой из-под шпрот. Увидела меня и затушила сигарету, не докурив. Ни о чём не спросила. Взяла меня за локоть и увела на кухню, а Беллу посадила рядом на табуретку, как вторую раненую.

- Тихо, - сказала она. - Мама спит.

Она достала из своей аптечки перекись, бинт и пузырёк зелёнки. Промыла порез, долго, внимательно, поднося руку к лампочке, чтобы проверить, не осталось ли в ране стекла. Порез был длинный, но неглубокий.

- Шить не надо, - сказала она. - Повезло. Ещё бы на палец глубже, и было бы надо. - Она залила зелёнкой костяшки, и я зашипел. - Терпи, офицер. - Потом взяла Беллино запястье, ощупала, осторожно покрутила. - Растяжение. Перелома нет. Холодное приложить.

Она бинтовала мне руку, и пальцы у неё были твёрдые и быстрые, совсем не девчоночьи. Я смотрел на неё и думал, что из неё получится хороший хирург. Если я помогу. Если я до этого доживу.

- Мама утром спросит, - сказала Галя, затягивая узел.

- Скажу, упал.

- Она не поверит.

- Знаю.

Галя подумала.

- Я скажу, что видела, как ты упал, - сказала она. - Мне она поверит. Я ж врать не умею.

- А я умею, - сказала вдруг Белла. - Папе скажу, что подвернула руку на нашей лестнице. Она мраморная, на ней все падают. Иначе он завтра половину Привоза поставит на уши.

И засмеялась. Нервно, коротко, со всхлипом. И сразу заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Галя положила ей руку на плечо и ничего не сказала, и мы так сидели втроём на маминой кухне, под голой лампочкой, пока Белла не перестала.

До мамы в ту ночь доехали пирожки и половина рулета. Курица, наверное, досталась привозным котам. Форшмак остался на голове у фиксатого. Софья Абрамовна об этом так никогда и не узнала.

Белла уснула быстро, как засыпают после слёз. Я лёг рядом, полежал и встал. Взял с кухонного подоконника, где оставил её, Палычеву бутылку и вышел на галерею.

Двор спал. Над сараями висела жёлтая луна, у крана капала вода, где-то в стороне Привоза выли коты. Я сел на ступеньку, поставил бутылку рядом и посмотрел на свои руки.

Они тряслись.

Утром двадцать четвёртого июля, в первый день этой жизни, я смотрел на эти руки и не верил: не трясутся. Неделю они были спокойные, молодые, чужие. А теперь тряслись, мелко и противно, как в Верхнеозёрске по утрам, когда тянешься к стакану и промахиваешься. Только сейчас это было не с похмелья. Это было после.

Я понял тогда одну вещь. Из две тысячи двенадцатого я принёс сюда не только память. Я принёс руки. Руки, которые знают, куда бить. И которые не знают, когда остановиться. Двадцать с лишним лет у меня была одна вещь, которая их останавливала: стакан. После каждого боя, после каждой драки, после каждой ночи в поле, когда рабочие хватались за ножи, я пил, и руки переставали. Пил, чтобы снять. Это слово я знал лучше, чем своё отчество.

Бутылка стояла рядом. Серебряная фольга блестела под луной. Палыч сказал: тебе сейчас надо.

Мне было надо. Мне было так надо, как не было ни разу за эту неделю. Не голове, не телу. Рукам. Одна бутылка шампанского. Это же не водка. Двадцатидвухлетнему телу от неё ничего не будет.

Ничего не будет.

Я взял бутылку, встал, вошёл на цыпочках в мамину комнату, где за ширмой ровно дышали мама и Галя, открыл вторую дверцу буфета и поставил бутылку в самую глубину, за банки с тёти-Валиным вареньем. Закрыл дверцу. Постоял, держась за неё забинтованной рукой.

Потом вернулся на галерею и сидел там, пока руки не перестали сами. Это заняло больше часа. За две жизни я впервые узнал, сколько это занимает без стакана.

Чтобы не думать о руках, я стал думать о Марке Ефимовиче. Это было легче, чем думать о себе.

В той жизни тесть этого разговора со мной не вёл. Ни на балконе, ни в прихожей. Может быть, потому что я тогда не стоял с ним и не слушал. Я узнал про тётю Ганну от Беллы, уже после развода, по телефону, мимоходом. А про то, что меня отправляют в Афганистан, Марк Ефимович узнал от дочери, когда я уже получил предписание. И ничего не успел.

Теперь он узнает первым. Как я обещал.

И мне придётся смотреть ему в глаза и отказываться.

Глава 5

В понедельник, первого августа, я повёл маму в поликлинику. С разбитой губой, с лиловым синяком на скуле и с правой рукой, забинтованной от локтя до запястья.

Про руку мама не спросила. В воскресенье за завтраком Галя рассказала ей, как я ночью навернулся на нашей выбитой третьей ступеньке и пропахал рукой по ржавым перилам. Рассказала хорошо, с подробностями, глядя маме прямо в глаза. Мама выслушала, посмотрела на мою руку, потом на Галю и сказала: «Понятно». Больше она к этому не возвращалась, и это было хуже любого допроса.

Участковая, Раиса Григорьевна, полная усталая женщина с седой халой и янтарными бусами, первым делом посмотрела не на маму, а на меня.

- А с вами что, молодой человек?

- Упал, - сказали мы с мамой хором.

В Одессе врачи знают, когда не надо спрашивать. Раиса Григорьевна надела маме манжету, накачала грушу, послушала, посмотрела поверх очков и накачала снова.

- Сто восемьдесят на сто десять. Анна Петровна, вы как сюда дошли?

- Ногами, - сказала мама.

- С такими цифрами ногами не ходят. С такими цифрами лежат в неврологии с перекошенным лицом.

Дальше было ЭКГ, направление к кардиологу на пятнадцатое и рецепт, который Раиса Григорьевна писала так, что рвалась бумага. Адельфан утром и вечером, каждый день, а не когда болит голова. Соль убрать, кофе убрать. Нервничать тоже убрать, но это, сказала она, уже как получится, вы же учитель.

У калитки мама остановилась.

- Ты знал, - сказала она, не глядя на меня. - Что будет сто восемьдесят. У тебя было такое лицо ещё до того, как она померила.

Я не ответил. Она взяла меня под руку, под левую, здоровую, крепко, как берут, когда скользко.

- Ладно. Буду пить. Только Фире не говори, она меня хоронить начнёт.

Вечером Галя разлиновала школьную тетрадку на графы и написала на обложке печатными буквами: «ДАВЛЕНИЕ А. П.». Утро, вечер, цифры, выпита ли таблетка. Мама сказала, что это издевательство. Галя сказала, что это медицина. В той жизни этой тетрадки не было.

Вовка Ткач пришёл в среду, под вечер.

Не в батнике с пальмами, а в тёмной рубашке, застёгнутой под горло, хотя было под тридцать. Постоял у калитки, не заходя, нашёл меня глазами на галерее и мотнул головой: выйди.

Мы отошли за угол, к акации.

- Лазарь, - сказал он и протянул мне «Мальборо». - Ты в субботу на Привозе кого положил?

- Не представлялись.

- Ну так я тебе представлю. Здоровый, с якорем, - Гриша Бамбула, грузчик. У него теперь нос на другую сторону и колено в гипсе. Пацан - Шпингалет, его никто не считает. А маленький, с фиксой, - Мотя Ржавый. Мотя в марте откинулся, три года за гоп-стоп. Два дня лежал с сотрясением. Ты его чем, кирпичом?

- Форшмаком.

Вовка посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом понял, что я не шучу, присел на корточки и затрясся.

- Форшмаком, - выговорил он наконец и вытер глаза. - Мотю Ржавого. Лазарь, это ж теперь до конца жизни. Если б ты его ножом, это было бы по-людски. А форшмаком - позор. Такое не прощают. Он ходит по Привозу и спрашивает, кто такой длинный, с Гуревичевой Бэлкой. Тётю Розу спрашивал. Она, дура, сказала, чей ты зять. Им даже лучше, что ты офицер: офицер в милицию не побежит, ему потом в части объяснять, кого он ночью бил. - Вовка помолчал. - И Бэлку они знают. Если тебя не найдут, пугнут через неё. У них так принято.

- Кто у них старший?

Вовка посмотрел на меня с уважением. Он ждал, что я спрошу, что делать.

- Корж. Они все под Коржом ходят. Старый. Его вся Молдаванка знает, и никто не видел. Беспредела не любит. Но и фраеров, которые его людей бьют, тоже. - Он сплюнул. - Короче. Или ты месяц ходишь и оглядываешься, а потом тебя встречают в подворотне втроём, и уже не с розочкой. Или я Коржу шепну, и он тебя примет. Скажешь, как было, накроешь стол, дашь Моте на лечение рублей двести, и разойдётесь.

- Шепни. Только без стола. И без денег.

- Ты шо, больной?

- Шепни, Вовка.

- Я тебе с Привоза должен, - сказал он мрачно. - Вот, отдаю. Только потом не проси, чтоб я тебя с того света вытаскивал.

Блатных я знал. Не по книжкам. В девяностые у меня в полевых бригадах всегда были люди после зоны, и с ними я прожил не один сезон в одной палатке, под Измаилом и под Болградом. Я выучил тогда несколько вещей. С ними нельзя врать: враньё они чуют лучше, чем собаки страх. Нельзя бояться: страх они чуют ещё лучше. Нельзя оправдываться. И никогда нельзя платить за то, в чём ты прав. Заплатишь раз - будешь платить всю жизнь.

В четверг вечером у нашей калитки появился Шпингалет.

Он сидел на корточках на той стороне Мясоедовской, у водосточной трубы, лузгал семечки и смотрел на наш двор. Тощий, в кепке, с длинными руками. Увидел, что я его увидел, не торопясь сплюнул шелуху и пошёл в сторону Привоза. Не побежал. Пошёл. Это значило: знаем, где живёшь.

- Ну шо, лейтенант, - тихо сказал Палыч у крана, глядя в сторону. - Ищут тебя. Давай я Жеку с Сёмой подниму, мы этого шкета...

- Не надо, Палыч. Я сам.

Портовые и блатные жили на Молдаванке через стенку, но разными государствами. Если Палыч поднимет своих, будет война. А у Палыча и так была своя война, с печенью.

В пятницу Вовка поймал меня у калитки и сказал одно слово: «Завтра». И адрес. Степовая, у Привоза, двор за аркой, второй этаж, Люськина хата. В восемь вечера. Одному.

Белле я сказал, что в субботу иду к Косте Ставриди обсуждать его свадьбу. Она как раз собиралась ночевать у родителей. Это было второе моё враньё Белле за неделю. Первым было «в училище», под фонарём. И оба раза я врал, чтобы её уберечь. Так начинают все, кто потом врёт всю жизнь. Я это знал лучше всех.

Вовка ждал меня на углу Степовой, под фонарём, который не горел. Оглядел с головы до ног: брюки, рубашка с длинным рукавом поверх бинта, сандалии.

- Пера нет?

- Нет.

- Правильно. Там всё равно отберут. - Он бросил окурок. - Лазарь, говорю один раз. Там не кино. Если что, никто не будет кричать «руки вверх». Тихо сделают и в лиман вывезут. И если ты там начнёшь, я тебя не знаю. Понял?

- Понял.

- Ни хрена ты не понял, - тоскливо сказал Вовка. - Пошли.

Двор за аркой был обычный молдаванский двор, только глуше. На втором этаже, в конце галереи, светилось окно, и оттуда шёл гул, как из пивной. Дверь была обита коричневым дерматином. Вовка постучал два раза, потом ещё раз.

Открыл бритый наголо парень в майке. Посмотрел на Вовку, на меня, на мою руку и молча провёл ладонями по моим бокам, по поясу, по голеням. Быстро, привычно, не хуже начальника караула.

- Чистый, - сказал он в коридор.

Бывшая коммуналка на три комнаты, все двери настежь, и везде люди. Я сосчитал их по привычке. Двенадцать, пятнадцать, восемнадцать. В первой комнате под абажуром резались в буру, на столе лежали спички, а на спичках десятки. Во второй пили, и из японского магнитофона хрипел Аркадий Северный, про Одессу и про какую-то Марусю. Пахло водкой, табаком, жареной картошкой и «Шипром».

На меня посмотрели все. Не сразу, по очереди, как передают по цепочке ведро с водой. Посмотрели и вернулись к картам и стаканам. Это было хуже, чем если бы встали.

Хозяйка вышла из кухни. Лет сорока, крашеная рыжая, в шёлковом халате с драконами, как у тёти Фиры, только драконы дороже.

- Это он? - спросила Люська, глядя на меня. - Тот, что с форшмаком?

Во второй комнате кто-то заржал.

- Он, Люсь.

- Худой, - сказала Люська с сожалением, как на Привозе говорят про курицу. - Иди, Вовчик. А ты, худой, подожди.

Вовка ушёл в дальнюю комнату. Я остался у дверей кухни.

У стены там стоял холодильник, каких я на Молдаванке не видел ни у кого. Высокий, белый, почти с меня ростом, финский, «Розенлев». Наверху лежала вязаная салфетка, на салфетке стояла гипсовая кошка-копилка с бантом. Из-под края салфетки торчала деревянная рукоятка.

Потом я увидел, как это работает. Вошёл ещё один, в кепке, прошёл на кухню, привстал на цыпочки, приподнял край салфетки и сунул туда что-то длинное, тускло блеснувшее. Расправил салфетку. Кошка качнулась и встала на место.

Порядок дома. На Люськиной хате перо при себе не держат: входишь - кладёшь наверх, под кошку, уходишь - забираешь. Придут мусора - ножи ничьи, лежат у одинокой женщины на холодильнике. А если кто по пьяни сцепится, пока дотянешься до того холодильника, остынешь. Умный порядок.

Высокий холодильник хорош для высоких людей. Мотя Ржавый был ниже меня на голову. Я подумал об этом мельком и сразу забыл. Потом вспомнил.

- Худой, - позвала Люська. - Иди. Зовёт.

Корж сидел в дальней комнате один, за маленьким столиком у открытого окна, и раскладывал пасьянс.

Лет шестидесяти. Лысый, с венчиком седых волос, в вязаной безрукавке поверх белой рубашки, очки подняты на лоб. Похож на бухгалтера из райпотребсоюза. Только пальцы у него были синие: на каждом выколот перстень, все разные, а на безымянном крест.

Он не поднял головы, когда я вошёл. Положил червовую даму на чёрного короля, подумал, переложил.

В углу на табуретках сидели двое. Гриша Бамбула, с носом, заклеенным крест-накрест пластырем, и с ногой в гипсе, вытянутой на середину комнаты, как шлагбаум. И Мотя Ржавый. Голова у Моти была обмотана бинтом, как у раненого красноармейца на плакате, и из-под бинта на меня смотрели маленькие светлые глаза. Он улыбнулся. Фикса блеснула.

Вовка стоял у стены, белый, и делал вид, что его здесь нет.

- Садись, лейтенант, - сказал Корж, всё так же не глядя. Голос тихий, сиплый, без всякого блатного распева. - Пасьянс не сходится. Ты мне его не сбей.

Венский стул напротив него стоял спиной к двери. Я сел и всё время, пока сидел, чувствовал эту дверь затылком.

- Знаешь, кто я?

- Догадываюсь.

- Это хорошо. Догадливых я люблю больше, чем умных. - Он положил ещё карту. - Вовчик говорит, ты человек. Колин сын с Мясоедовской. А Мотя говорит, ты беспредельщик. Кидаешься на людей с банкой.

- С форшмаком! - сказали в коридоре, и за дверью грохнуло так, что зазвенели стаканы.

Мотя дёрнулся. Корж поднял палец, не глядя, просто поднял, и в коридоре стало тихо. Сразу, как выключили.

- Рассказывай. Только не ври. Я враньё слышу, как ты свои пушки.

Я рассказал. Коротко, по-военному, как докладывают обстановку. Привоз, десятый час, трое под навесом. «Закурить есть». Сломанная сигарета. «Мадам с нами посидит». Мотя зашёл сзади и взял мою жену за локоть, она ударила его сумочкой, он вывернул ей руку. Я ударил его тем, что было в руке. Потом здорового. Потом пацана, когда тот пошёл на меня с розочкой. Я не стал говорить «я защищался». Я рассказал, кто что сделал, и всё.

А потом сказал то, о чём промолчать было бы враньём.

- И ещё. Здорового я бил, когда он уже стоял на колене. Три раза. Это было лишнее. Это я признаю.

Корж в первый раз поднял на меня глаза. Опустил очки со лба на нос и посмотрел, как смотрят на карту, которая вдруг легла не туда.

- Мотя. Было, что ты его бабу за локоть взял?

- Да шутили мы, Корж. Ну шутили...

- Шутили. С чужой бабой. При муже. - Корж вздохнул, как вздыхают над нерадивым учеником. - Баба тебя сумочкой, а ты ей руку крутишь. Три года сидел, Мотя, и ничему не научился. - Он снова посмотрел на меня. - За бабу ты в своём праве, лейтенант. Это право любого, даже фраера. А лежачего не бьют. Это даже фраера знают.

- Знаю.

- За лишнее надо платить.

- Чем?

Корж отодвинул карты. Достал из-под столика бутылку «Столичной» и два гранёных стакана. Налил оба до краёв, медленно, не пролив ни капли. Один поставил перед собой. Другой подвинул по клеёнке ко мне, и стакан остановился у самого моего бинта.

- Выпей со мной. За мир. И разойдёмся, как люди. Мотя к тебе претензий не имеет. Гриша не имеет. Я не имею.

В комнате стало очень тихо. За стеной Аркадий Северный допел, магнитофон зашипел вхолостую, и никто не встал перевернуть кассету.

Я смотрел на стакан.

Ничего не будет. Вот он, мой старый голос, тут как тут. Один стакан. С вором, за мир, за Беллу, за маму, за Галю. Это же не пьянство. Это дипломатия. Это цена. Любой бы выпил и был бы прав.

Руки у меня лежали под столом на коленях. Я чувствовал, как они хотят. Не водки. Они хотели, чтобы всё это кончилось. А стакан всегда это умел.

- Не могу, - сказал я.

За дверью кто-то присвистнул. Мотя тихо засмеялся. Корж не шелохнулся.

- Ты, лейтенант, не понял, - сказал он ласково. - Я тебе не предлагаю. Я тебе цену называю.

- Я понял.

- Тогда пей.

- Я не пью, Корж. - Я положил ладони на стол, по обе стороны от стакана, чтобы он их видел. - Если я этот выпью, то следующий выпью завтра. А последний через тридцать лет, за столом, один, и найдёт меня сестра. Я это знаю так же точно, как вы знаете, когда вам врут. Назовите другую цену.

Корж смотрел на меня долго. Я смотрел на него. В первой комнате кто-то шлёпнул картой по столу, и на него зашикали.

- Непьющий фраер, - сказал наконец Корж, - это либо мент, либо язвенник.

- Мой тесть говорит: либо язвенник, либо будущий генерал.

У Коржа что-то дрогнуло в углу рта.

- Марик Гуревич, - сказал он. - Знаю. Умный еврей. Умнее многих.

Он взял мой стакан и слил водку обратно в бутылку, тонкой струйкой, в узкое горлышко, не пролив ни капли. Руки у него не дрожали совсем. Потом выпил свой, до дна, не морщась.

- Ладно, будущий генерал. Тогда цена другая. Будешь мне должен. Не деньги. Однажды попрошу. Не откажешь.

- Если не против совести.

- Совесть у тебя, лейтенант, сама решит, когда время придёт. - Он опустил глаза к пасьянсу. - Мотя. Гриша. Мясоедовская для вас закрыта. И Пушкинская. Кто тронет лейтенанта, его бабу, его мать или кого ещё с его двора, будет разговаривать со мной. И Шпингалету скажите, чтоб у его калитки больше не сидел. Всё. Иди, лейтенант.

Про калитку я ему не говорил. И Вовка не говорил, он про неё не знал.

Я встал.

И тут Мотя Ржавый сказал, тихо, но так, что услышала вся квартира:

- Он мне голову проломил, Корж. А ты за него водку обратно в бутылку сливаешь.

- Голову, - сказали в коридоре. - Форшмаком!

И квартира грохнула. Все три комнаты разом, до слёз. Кто-то стучал кулаком по столу, кто-то кричал «Мотя-Форшмак!», и это прилипало прямо на глазах, на всю оставшуюся жизнь, как прилипает кличка, которую дала толпа.

Мотя встал. Лицо под бинтом белое, уши красные. Он прошёл мимо меня, не глядя, в коридор, и я сначала подумал, что он уходит.

Он пошёл на кухню.

Я увидел это из дверей. Как он подскочил к холодильнику и встал на цыпочки, и не достал, и подпрыгнул, по-детски, неловко, и сгрёб ладонью край салфетки. Гипсовая кошка сорвалась, ударилась о плиту и разлетелась на куски, и по кухне, по полу, по всему коридору раскатились медяки, звеня и подпрыгивая. Следом брякнулся чей-то кухонный нож с деревянной ручкой. А Мотя уже разворачивался ко мне, и в руке у него была финка. Своя, с наборной рукояткой, тюремная, длинная. Он сам положил её туда, когда пришёл, как положено.

- Котик! - закричала Люська. - Котика моего, сволочь!

Мотя шёл на меня по коридору. Коридор узкий, полтора метра, под ногами катились монеты. Нож он держал низко, правильно, лезвием вверх, у бедра. Тюрьма учит лучше Привоза.

Никто не встал. Восемнадцать человек сидели и смотрели, и Корж у меня за спиной сидел с картой в руке и молчал. Это был экзамен. Не Моти. Мой.

Мотя наступил на пятак.

Пятак выскользнул из-под сандалии, и он качнулся вперёд на полшага больше, чем хотел. Этого полушага мне хватило. Я поймал его руку с ножом за запястье, двумя руками, и ударил этим запястьем о дверной косяк. Раз. Он зашипел, но не выпустил. Два. Пальцы разжались, финка упала в медяки. Мотя ударил меня свободной рукой в лицо, в ту же скулу, что неделю назад Бамбула. В голове опять вспыхнуло белым. Я взял его за горло и прижал к стене локтем, всем весом, так, что у него ноги оторвались от пола.

Он висел у меня на локте, хрипел и бил меня кулаком по плечу, всё слабее. Лицо наливалось тёмным. Руки хотели давить дальше. Руки знали, сколько надо, чтобы человек перестал хрипеть. Это знание пришло ко мне не из училища. Оно пришло в марте восемьдесят шестого, на дороге, когда кончились патроны.

«Витя, ты его убьёшь».

Беллы здесь не было. Но я её услышал.

Я отпустил. Мотя сполз по стене на монеты и сидел там, кашляя, держась за горло, с бинтом, съехавшим на один глаз.

Я поднял финку. На правом предплечье, под рукавом, что-то разошлось, и стало горячо и мокро: Галин бинт пропитывался насквозь.

Все смотрели на нож у меня в руке. Восемнадцать человек. Что сделает фраер с пером на чужой хате? Ударит лежачего? Сунет за пояс и уйдёт?

Я пошёл на кухню, хрустя медяками. Поднял с пола кухонный нож. Подошёл к холодильнику и поднял руку: мне не надо было вставать на цыпочки. Расправил сбитую салфетку, под которой лежали ещё три ножа, положил к ним оба, рукоятками наружу, как лежали остальные, и укрыл. Без кошки салфетка выглядела голо.

Потом повернулся к Люське. Она стояла в дверях кухни, прижав руки к драконам на груди.

- Кошку жалко, - сказал я. - Я заплачу.

Люська открыла рот. Закрыла. Махнула на меня рукой.

- Сиди уж, плательщик. Худой.

В дальней комнате кто-то засмеялся, сухо, сипло, как кашляют. Корж. Он стоял в дверях своей комнаты, с картой в пальцах и с очками на носу.

- Слыхали? - сказал он в квартиру, негромко. - Перо на место положил. В чужом доме. Фраер. - Он посмотрел на Мотю, сидевшего в медяках. - А ты, Мотя, на моей хате перо достал. При мне. На гостя, которому я слово дал. Со мной ты завтра поговоришь.

Мотя перестал кашлять и побелел ещё сильнее, хотя казалось, уже некуда. Моте Ржавому теперь будет хуже, чем от меня. Я поискал в себе жалость и не нашёл.

- Иди, лейтенант, - сказал Корж. - Долг за тобой. Не забудь.

- Не забуду.

Последнее, что я видел в той квартире: Люська, опустившись на корточки в своём шёлковом халате, собирала медяки с пола в подол.

На улице я сел на бордюр под тем самым фонарём, который не горел. Ноги сели сами.

Вовка ходил вокруг меня кругами, как собака вокруг упавшего хозяина, и матерился шёпотом, без передышки.

- Лазарь. Ты больной. Ты у Коржа на хате Мотю положил. Второй раз. И стакан у Коржа не выпил. - Он достал из заднего кармана плоскую фляжку и отвинтил крышку. - На. Хлебни. Никто не видит.

От фляжки пахло коньяком. Хорошим, с судна.

- Убери, Вовка.

- Ты шо, правда не пьёшь? Я думал, ты Коржу понты кидал.

- Правда.

Вовка подумал, сам отхлебнул, долго, и сел рядом на бордюр.

- Знаешь, что самое смешное, Лазарь? Корж никому сам не наливает. Ему наливают. А тебе налил. И ты отказался. И живой. - Он покачал головой. - Всё. Долг за Привоз я тебе отдал. Больше меня туда не зови.

- Это ты меня звал.

- Тем более.

Он ушёл в сторону Привоза, а я остался сидеть и смотрел на руки.

Они тряслись. Сильнее, чем неделю назад на галерее. Правый рукав прилип к бинту, а бинт к руке. А в носу стоял запах Вовкиной фляжки, хотя я не сделал ни глотка. Запах висел над бордюром, как дым после выстрела.

За один вечер мне дважды предложили выпить. Один раз как цену, другой как лекарство. И оба раза любой нормальный человек выпил бы. Бутылка никогда не приходит как бутылка. Она приходит как мир, как дружба, как уважение, как забота. И каждый раз, отказываясь от неё, отказываешься от чего-то хорошего.

Но думал я в ту ночь не о бутылке. Я думал о Корже.

До сих пор всё новое в этой жизни я мог привязать к старому, как привязывают новую точку к двум известным. Не поехал пьяным на тестевой «Волге», пошёл трезвым через Привоз, и вот Мотя. Мотя пошёл жаловаться наверх, и вот Коржова хата. А сам Корж не привязывался ни к чему. Я никогда его не знал, не слышал его имени, не сидел в его комнате. Его не было на моей карте вовсе. Что он однажды попросит и когда, я не знал. И сверить было не с чем.

Впервые за две недели новой жизни у меня появилась цифра, которую нельзя проверить. Гнатюк называл такие цифры надеждой. Корж называл это долгом.

Глава 6

Галя перебинтовала мне руку той же ночью, под голой лампочкой на маминой кухне, посмотрела, как разошёлся край пореза, и сказала слово, которому в медучилище не учат.

- Опять упал? - спросила она, затягивая узел.

- Опять. Больше не упаду, Галка. Там всё.

Она посмотрела на меня мамиными глазами и ни о чём не спросила. В нашей семье все умели не спрашивать.

В четыре пришли они. Андрей смотрел на мой бинт. Просто смотрел. Живой, он сказал бы: «Витёк, ты дурак». За стеной, в мамином буфете, за вареньем, стояла Палычева бутылка. До неё было десять шагов. Я их посчитал.

В пять я встал и побежал через тёмный город к морю, до Ланжерона. Зашёл в воду по пояс, подняв забинтованную руку над головой, как поднимают, когда сдаются, и стоял, пока над морем не встало солнце. Это было не то же самое, что стакан. Дольше, холоднее, и никто не наливает. Но работало.

Белла увидела новый синяк в воскресенье и молчала до вечера. А в постели спросила в темноту:

- Ты не у Кости был.

- Не у Кости. Я уладил с Привозом. Больше никто не придёт.

- Уладил, - повторила она и отвернулась к стене.

Остаток отпуска прошёл тихо. Кардиолог похвалил Галину тетрадку. Тётя Роза на Привозе стала отдавать мне синенькие дешевле, чем Белле, и не объясняла почему. Двадцатого, в субботу, меня провожали на вокзал. Мама сунула в чемодан банку варенья, Белла - свою фотографию в купальнике, «чтобы ты там не загулял». А Галя на перроне вдруг обняла меня, быстро и сильно, и сразу отвернулась, будто ничего не было.

Дизель тащился два часа: Каролино-Бугаз, мост над гирлом, коса Затоки между морем и лиманом. Потом над водой встала крепость, Аккерман, серая и зубчатая. Солнце садилось в лиман, и вода была красная.

Полк стоял за городом, на голом плато над лиманом: бетонный забор, плац, две казармы из белого кирпича, клуб со свежим портретом Андропова и парк, где под брезентом стояли гаубицы.

Димка Ковалёв лежал на койке в трусах, с гитарой на животе, и фальшиво орал Высоцкого. Курский, белобрысый, с веснушками даже на ушах, командир второго огневого взвода и мой сосед по комнате. Это он прозвал меня Одессой, и прозвище прилипло на весь полк.

- О! Одесса вернулась! Пузырь привёз?

- Не пью я, Димка.

Он засмеялся, как смеются, когда поняли шутку, и вытащил из-под койки «Агдам». Там стояло ещё три.

- Ну смотри. Только Гриньке не говори. Он непьющих не любит, считает, что они стучат.

Командир батареи, капитан Гринько, Пётр Семёнович, был простой, как полевая кухня. Тридцать четыре года, красное обветренное лицо, золотой зуб и привычка на каждом слове бить себя кулаком по колену. Он хотел майора и больше всего на свете боялся проверок. Матерился он, как дышал: без злобы, вместо запятых.

- Лазарев, - сказал он на разводе в понедельник. - Морда загорелая, значит, отдохнул. В сентябре у нас контрольные стрельбы на Тарутино, в октябре проверка из округа. Твой взвод - это мой позор, понял? У тебя сержант Сердюк до обеда спит в каптёрке, а после обеда ебёт мозги молодым. Чтобы к октябрю было как в кино. Разойдись.

Из двадцати двух человек по штату у меня числилось тринадцать, а на построении стояли девять. Младший сержант Лупу, командир первого орудия, маленький чёрный молдаванин из-под Сорок, который знал матчасть лучше меня. Сержант Сердюк, командир второго, здоровый ленивый «дед», три месяца до дембеля. Ефрейтор Тюрин, наводчик, москвич в очках. Кулик, Мамедов, Сидорчук, Нурмухаметов, Зайцев. И Гайдамака, весеннего призыва, с пушком над губой, два месяца таскавший снаряды и мывший полы. Рядовой Онищенко третий месяц строил веранду на даче замкомандира полка под Шабо и появлялся в казарме по воскресеньям, загорелый, пьяный и с грелкой хозяйского самогона в вещмешке.

В той жизни я командовал ими ещё восемь месяцев и не запомнил почти никого. Теперь я смотрел на строй и в каждом видел кусок Коли Шевчука. Им было по девятнадцать, и они верили, что лейтенант знает, что делает. Никто из них не поедет со мной в Афганистан. Но я собирался учить их так, как будто поедут.

Начал я с круга.

У гаубицы Д-30 три станины, и стреляет она на все триста шестьдесят градусов. В Афгане это была жизнь: духи приходили откуда хотели, и кто разворачивал орудие за минуту, тот жил.

В первый день у Лупу разворот на обратное направление вышел за три сорок. У Сердюка не вышло ничего: Сердюк сел на станину и закурил.

- Тащ лейтенант, - сказал он с ленивым интересом. - А зачем назад стрелять? Там же столовая.

Взвод заржал. Я наклонился к самому его уху.

- Сердюк. У тебя до дембеля три месяца. Я могу сделать так, что ты уйдёшь последним, под Новый год, с выговором в карточке. А могу так, что уйдёшь в октябре, первым, старшим сержантом. Выбирай. Только быстро.

Сердюк посмотрел на меня и увидел что-то, чего не ждал. Он был не дурак. Затушил сигарету о сапог и встал.

- Расчёт, к бою, - сказал он скучным голосом.

Потом были щели. На учебном поле за парком я разметил огневую и за каждым орудием, в десяти метрах, щель для расчёта: зигзагом, в рост, с перекрытием из брёвен и двух слоёв мешков с землёй. Я рыл с ними, сняв рубашку, и розовая полоса на моём предплечье скоро стала батарейной легендой. По версии Зайцева, меня порезали в Одессе бандиты, и я их всех положил. В каком-то смысле он был прав.

Потом все номера. В расчёте Д-30 семь человек, а у меня на орудие было по трое. Значит, каждый должен уметь всё. Я «убивал» их по свистку: «Тюрин, ты убит, ложись», - и смотрел, кто встанет к панораме. Убивал замкового, и к затвору вставал Гайдамака. Через неделю он открывал и закрывал затвор быстрее всех во взводе. Сердюку это не понравилось. Молодой не должен уметь больше «деда».

На четвёртый день я поднял взвод в три ночи по тревоге. Обстрел изображал взрывпакет, который я выменял у сапёров на блок болгарских сигарет. Взвод разлетелся по щелям кто как. А я, когда хлопнул мой же взрывпакет, в котором я был уверен до секунды, лёг. Сам. Лицом в глину, руки на затылок. Хорошо, что было темно.

И каждый вечер, после ужина, полчаса: жгут за тридцать секунд, себе и товарищу, индивидуальный пакет вскрыть зубами, раненого на плащ-палатке вытащить ползком. Этому я научился не в училище, а на джелалабадской дороге, с Рустамом на руках, когда было уже не надо.

- Одесса, - сказал однажды Димка, сидя на бруствере моей щели. - Ты скажи по-человечески. Тебя что, за речку зовут?

- Может быть.

- Так откажись. Или тестя попроси, он же отмажет.

Я ничего не ответил.

Гринько пришёл смотреть на мои щели в пятницу, двадцать шестого. Постоял, стукнул сапогом по перекрытию, вытер потный лоб.

- Лазарев, ты мне что тут, блядь, устроил? Это учебное поле, а не Сталинград! И что за круговая? Ты что, по Одессе собираешься стрелять?

Я крикнул команду. Лупу развернул орудие за минуту десять, Сердюк за минуту двадцать, Кулик за минуту сорок. Потом я крикнул «Воздух!», и через пять секунд на поле не было ни одного человека, только пыль над щелями.

- Чтобы через неделю всё засыпал, - сказал он и ушёл, хлопая себя фуражкой по ноге.

Засыпать я не стал. Тянул.

В воскресенье, двадцать восьмого, Онищенко вернулся со стройки, как всегда, к вечеру, с тяжёлым вещмешком. Дежурным по батарее стоял Сердюк. В воскресенье вечером офицеры в казарму не заходят, и это знает каждый «дух» и каждый «дед».

В четыре пришли они. Коля встал у окна, как всегда. Но в ту ночь он повернул голову. Чуть-чуть, как поворачивает голову наводчик, когда что-то увидел в окуляре.

Я подошёл к окну. Коли там уже не было. А через плац, на первом этаже казармы, в крайнем окне горел свет. Каптёрка. В четыре утра.

Дневальный на тумбочке увидел меня в дверях и открыл рот, чтобы заорать «Дежурный по батарее, на выход!». Я показал ему кулак, и он рот закрыл.

Из-под двери каптёрки шла полоска света. Глухой удар, как кулаком по подушке. Смех. И тонкий сорванный голос:

- ...тридцать один! Тридцать один день, товарищ сержант!

- Не слышу. Сколько дедушке до приказа, дух?

Удар.

Я открыл дверь.

Под голой лампочкой на столе стояли грелка, кружки и трёхлитровая банка с огурцами. Сердюк, с повязкой дежурного, в расстёгнутом хэбэ. Онищенко, красный, потный, в майке, с ремнём, намотанным на кулак бляхой наружу. Ефрейтор Бойко из Димкиного взвода, тощий, с рыбьими глазами, сидел на столе и болтал ногой. А посередине стоял Гайдамака, в трусах и сапогах на босу ногу, руки по швам. Грудь у него была в красных круглых пятнах, одно к одному, размером с кулак. «Пробить фанеру». На бедре вздувался рубец со звездой посередине. Бляха.

- Ещё раз, дух, - сказал Сердюк, стоя ко мне спиной. - Кто у нас самый быстрый во взводе? Кто затвор быстрее дедушки открывает? Лейтенанту понравиться хочешь?

- Отставить, - сказал я.

Сердюк обернулся. У него на лице сменились одно за другим три выражения: испуг, злость и расчёт. Расчёт победил. Он был трезвее остальных.

- Товарищ лейтенант. А мы тут... воспитательная работа.

- Гайдамака. Одевайся и иди спать.

Гайдамака не шевельнулся. Он смотрел на Сердюка. Он знал, кто останется в казарме, когда лейтенант уйдёт.

И тут Онищенко сказал «Да пошёл ты, Одесса» и махнул ремнём. Широко, по-пьяному, как машут на собаку. Бляха свистнула. Я поймал ремень левой рукой, намотал на кисть и дёрнул на себя. Онищенко полетел вперёд через собственные ноги, я встретил его плечом и развернул, и он врезался лицом в стеллаж с шинелями. Сверху на него посыпались вещмешки, сапоги, бушлаты, и он исчез под ними целиком, только ноги торчали.

Бойко спрыгнул со стола. Посмотрел на меня. Сел обратно.

Сердюк шагнул ко мне. Он был тяжелее меня килограммов на двадцать, и он был «дед», а «дед» при «духе» не отступает. Я не стал его бить. Я взял его руку за запястье и за локоть и повернул. Ровно столько, чтобы человек сам захотел лечь лицом на стол. Сердюк лёг лицом в огурцы. Банка опрокинулась, грелка шлёпнулась на пол, и по каптёрке пополз сивушный запах.

Я наклонился к его уху.

- Слушай, Сердюк. За это дисбат. Тебе, Онищенко и вот этому, на столе. Не дембель в октябре, а два года дисбата. Рапорт я писать не буду. Не ради тебя. Ради него: после рапорта его затравит вся казарма, как стукача. С этой минуты Гайдамака мой. Если его тронет кто-нибудь, хоть кто, я не стану разбираться кто. Я приду к тебе. И рапорт будет. Понял?

- Понял, - сказал он в стол.

В половине пятого я сидел на своей койке, и руки у меня тряслись так, что я не мог расстегнуть пуговицу. Под Димкиной койкой, в двух метрах, стоял «Агдам». Ближе, чем мамин буфет. Я взял с пожарного щита лопату и пошёл на учебное поле рыть четвёртую щель, запасную. Рыл до подъёма. К подъёму руки перестали. Просто устали.

Утром на построении у Гайдамаки распух нос, и на вопрос старшины он ответил: «Упал с лестницы, товарищ прапорщик». Старшина посмотрел на Сердюка, на меня и ничего не сказал. В армии все умеют не спрашивать. Как у нас в семье.

В той жизни я из-за того же молодого полез на Сердюка с кулаками, нас растащили, а мой рапорт Гринько порвал у меня на глазах. Как звали того молодого, я не запомнил.

Через неделю батарея уходила на Тарутино. Ящики с зарядами уже стояли на складе, и на каждом была выведена краской партия: шестьдесят восьмой год.

Пятого сентября батарея ушла колонной на Тарутино, сто с лишним километров по бессарабской степи. Онищенко сняли с дачи насовсем, на орудие у меня вышло по четыре человека. Окружной склад сбросил на нас ту самую партию: гильзы в зелёных пятнах, картонные крышки размякли. Начальник артвооружения сказал, что её надо расстрелять, пока она сама не начала.

Старший офицер батареи сидел на сборах, и огневую Гринько отдал мне, а сам ушёл на КНП, на высотку в пяти километрах. Привязку огневой я перепроверил сам, от двух точек.

В среду, седьмого, начались контрольные стрельбы. Проверяющий из дивизии, подполковник, сидел у Гринько на КНП, и при нём Гринько не матерился. Говорил в трубку ровно, как диктор, и только по дыханию в паузах было слышно, чего ему это стоит.

Старые заряды начали капризничать на четвёртой цели. У Димки на пятом орудии осечка: повторный спуск, выстрел. У Лупу то же самое. Капсюльные втулки за пятнадцать лет отсырели. Через полчаса повторный спуск стал почти частью команды, как «огонь». Это привыкание мне и не нравилось.

На шестой цели второе орудие не выстрелило.

- Второе - осечка! - крикнул Сердюк.

- Повторить спуск!

Замковым у Сердюка стоял Гайдамака. Он взвёл ударный механизм и рванул шнур. Щелчок. Тишина. Остальные пять уже выстрелили и перезаряжали.

- Опять осечка! - Сердюк махнул рукой. - Гайдамака, открывай, гильзу меняем! Быстро, ты ж у нас самый быстрый!

Гайдамака взялся за рукоятку затвора. И в ту же секунду трубка у меня в руке рявкнула голосом Гринько, который забыл про подполковника:

- Огневая, ёб твою мать, второе почему молчит?!

До второго орудия было метров двенадцать. Как я их пробежал, не помню. Помню, что крикнул «Отставить!» так, что сорвал голос, что моя ладонь легла поверх руки Гайдамаки на рукоятке, а другой рукой я рванул его за ремень от казённика, и мы оба полетели в пыль за станину.

- Расчёт, от орудия! Лечь!

Они легли. Сердюк последним, с таким лицом, будто лейтенант сошёл с ума при проверяющем.

- КНП, огневая, - сказал я в трубку, которую мне подтащил телефонист. - Второе: осечка, повторный спуск, выстрела нет. Выжидаю по наставлению.

- Чего ты выжидаешь?! У меня время идёт! Открывай, меняй, стреляй!

В трубке что-то сказали. Не Гринько. Голос был старше и спокойнее. Потом трубка замолчала.

Наставление говорит, сколько ждать после осечки, прежде чем трогать затвор. Я решил ждать столько, сколько положено, и ещё столько же. Пусть потом снимают. Димка на своей половине тоже остановил своих, хотя ему никто не приказывал. Сердюк лежал рядом, щекой в пыли, и косил на меня глазом.

- Тащ лейтенант, - прошептал он. - Да там капсюль дохлый. Как у всех.

- Лежать.

Секундная стрелка пошла на второй круг. В балке стало так тихо, что я услышал кузнечиков.

Гаубица выстрелила сама.

Без шнура, без команды, без человека у казённика. Ахнула так, что у меня лязгнули зубы. Ствол ушёл в откат, вернулся, и на накате затвор открылся сам, как ему и положено, и выбросил гильзу. Гильза ударилась о станину и покатилась, дымясь, к сапогам Гайдамаки.

Никто не встал. Потом в трубке зашуршало, и голос Гринько, совсем другой, тихий, спросил:

- Огневая. Это что было?

- Затяжной выстрел, товарищ капитан.

- Разрыв вижу, - сказал Гринько. - Недолёт двести. - И ещё тише: - Живы все?

- Все.

Гайдамака сидел в пыли и смотрел на гильзу. Белый, как стена в санчасти.

- Товарищ лейтенант, - сказал он очень по-детски. - Я ж только ручку взял.

- Знаю. Вставай. Ствол осмотреть, гильзу в брак.

Сердюк сидел на станине и пытался закурить. Спички ломались у него в пальцах одна за другой. Я чиркнул и дал ему прикурить.

- Это ж его бы... - сказал он и не договорил.

- Его, - сказал я. - И тебя заодно. Ты рядом стоял.

Девять дней назад он пробивал этому мальчишке фанеру за то, что тот слишком быстро открывает затвор. А сегодня сам приказал открыть. Быстро. Я видел, как он это понял. Целиком, сразу, как понимают удар в живот.

В восемьдесят пятом в соседней батарее нашего дивизиона было то же самое: осечка, комбат орёт, замковый открыл, не дождавшись. Ему было девятнадцать. Фамилии его я так и не запомнил. Запомнил, что его несли к вертушке на плащ-палатке и плащ-палатка дымилась.

С той минуты после каждой осечки ждали все шесть орудий. Батарея потеряла на этом минут двадцать за день и всё равно отстрелялась на «хорошо».

Вечером в офицерской палатке пили за «хорошо». На ящике из-под взрывателей стояли тушёнка и три бутылки «Русской». Гринько разлил на всех. Мне тоже.

- Пей, Лазарев. Сегодня тебе положено.

И тут у меня затряслись руки. Не утром, у второго орудия, а сейчас, в тёплой палатке, когда всё кончилось. Я положил ладони на колени, под ящик. Один стакан, и руки встанут на место. Тело было молодое. Но то, что в нём сидело, было старое и точно знало, что помогает.

- Не буду, товарищ капитан. Нельзя мне. Начну - не остановлюсь.

Гринько посмотрел на меня, выпил свой, взял мой и выпил и его.

- Ну и хуй с тобой, - сказал он без злости. - Ковалёв, играй.

Я вышел, дошёл до своих орудий и сел на пустой ящик у второго.

Их было двое. Я услышал их раньше, чем увидел: сапоги по сухой траве, и один дышал, как дышат пьяные, ртом. Онищенко и Бойко. У Онищенко в руках была сапёрная лопатка, а сапёрные лопатки в батарее точили, как топоры.

- Ну шо, Одесса, - сказал Онищенко. - Тут офицеров нету. Тут степь. Давай без погон поговорим.

Бойко заходил слева. Я встал.

Онищенко махнул лопаткой наискось, от плеча, как рубят хворост. Я ушёл под удар, внутрь, и лопатка свистнула над головой и врезалась в щит орудия. Я ударил Онищенко локтем в лицо и тут же, не оборачиваясь, ногой назад, туда, где был Бойко. Попал. Бойко сел на землю и завыл. Онищенко выдернул лопатку из щита, и я поймал черенок двумя руками и вывернул. Лопатка осталась у меня.

Он стоял передо мной без оружия, пьяный, с разбитым носом, и дышал ртом. А я стоял с лопаткой, наточенной, как топор.

И я почувствовал, как это начинается. Та самая работа, при которой я не злюсь. Руки уже знали, куда. Под ухо, плашмя, или ребром в ключицу. Я видел это так ясно, как видят цель в панораме.

В этот раз я остановился сам. Без Беллиного голоса. Просто опустил лопатку и воткнул её в землю у своих ног.

- Иди спать, Онищенко.

Из темноты ударил фонарик, прямо ему в лицо.

- Онищенко, - сказал Сердюк. Голос был скучный, как всегда. - Это мой лейтенант. Ещё раз подойдёшь к нему - я тебя сам в дисбат отведу. За руку. Забирай своего и пошёл вон.

Онищенко поднял Бойко за шиворот, и они ушли в темноту, к палаткам. Сердюк выключил фонарик и сел рядом. Достал пачку и протянул мне. Мы закурили. Он долго молчал.

- Тащ лейтенант, - сказал он наконец. - Я в октябре домой. В Кременчуг. У меня там брат младший, ему шестнадцать.

- И что?

- Ничего. - Он встал, затушил сигарету о каблук. - Просто сказал.

И ушёл.

Около полуночи от палатки ко мне поплыл огонёк. Гринько, в расстёгнутом бушлате, без фуражки, курил в кулак, как курят ночью на огневой. Сел рядом на ящик.

- Сердюк мне доложил, что Онищенко у орудий упал, - сказал он, глядя в темноту. - Пусть падает. - Помолчал. - Трясутся?

Я не ответил.

- Видел я. Под ящиком. Думаешь, ты один такой умный. У меня первый год тоже тряслись. После каждых стрельб. Потом пить начал, и прошло.

Так говорил весь Союз. По-другому никто и никогда не говорил.

- Подполковник этот, когда ты трубку бросил, знаешь, что мне сказал? «Не мешай ему, капитан. Он правильно ждёт». А я: «Время, товарищ подполковник». А он: «Время у тебя ещё будет. А люди у тебя одни». Он, оказывается, оттуда. Два года. - Гринько сплюнул. - Ты откуда знал, что затяжной будет? Этими зарядами весь округ стреляет. Все открывают.

- Я не знал, товарищ капитан. Я ждал.

Он покивал, долго, как будто я сказал больше, чем сказал.

- У меня в училище друг был, Серёга Гусев. В прошлом году его привезли в тамбовскую деревню. В запаянном. Мать мне писала, спрашивала, как он погиб. А я откуда знаю? - Он ударил себя кулаком по колену. - Написал, что геройски. Что ещё напишешь.

Он бросил окурок и затоптал.

- Делай, Лазарев. Щели свои оставь, скажем, что это учебный опорный пункт. Проверяющим даже понравится. И чтобы я про твои взрывпакеты ничего не знал. И про каптёрку тоже. - Он встал. - И ещё. Если тебя и правда туда, ты мне скажи. Заранее. Я тебе неделю дома дам, перед тем. Хуй с ней, с проверкой.

- Откуда вы...

- От Ковалёва. Он у меня трепло. Пьёт и треплет. А ты не пьёшь и молчишь. - Он посмотрел на меня сверху. - Я, Лазарев, непьющих не люблю. Непьющий всё видит и всё помнит. А потом пишет. Ты вот в каптёрке всё видел. И не написал.

- Я не пишу, товарищ капитан.

- Вижу, что не пишешь. Ты просто помнишь.

И ушёл к палатке, где Димка пел «Коней привередливых».

Около четырёх они пришли и сюда, в степь. Андрей сел на ящик рядом со мной, туда, где сидел Гринько. Рустам присел на корточки у колеса. Игорь встал на краю балки, на фоне звёзд, как часовой. А Коля Шевчук подошёл ко второму орудию и положил ладонь на казённик, туда, где днём была рука Гайдамаки. Постоял так. Потом посмотрел на меня.

К утру руки перестали трястись. Сами, без стакана и без лопаты. Я запомнил это, как запоминают цифру, которую проверил.

Глава 7

Майор Гнатюк не поднял головы, пока не дописал строчку. Он всегда сначала дописывал строчку.

Батарея вернулась с Тарутина в пятницу. В субботу, десятого, после парко-хозяйственного дня я уехал дизелем в Одессу и с вокзала поехал прямо в училище. Дежурный на КПП сказал, что майор Гнатюк ответственный по третьему курсу и сидит в классе стрельбы. Где ещё ему быть в субботу вечером.

Класс был тот же: длинная затемнённая комната, а посередине, на фанерном помосте, макет местности метров десять в длину. Холмы из папье-маше, игрушечные домики, лесок из ваты, мостик через стеклянную речку. И везде маленькие лампочки: с пульта преподаватель зажигал их там, куда «упал» твой снаряд. Пахло пылью, клеем и «Примой».

Гнатюку было сорок пять. Худой, как жердь, седые виски, жёлтые от табака пальцы. Он дописал, положил красный карандаш и посмотрел на меня.

- Лазарев, - сказал он с тем мягким западноукраинским «л», которое в нём не вытравили двадцать пять лет службы. - Чего пришёл?

- Учиться, товарищ майор.

Он выбил из пачки сигарету и постучал ею по ногтю.

- За стрельбу я тебе поставил «четыре», хотя кафедра хотела «пять». Помнишь почему?

- Потому что я спешу.

- И что, за год в войсках перестал?

- Не знаю. Поэтому и пришёл. В среду на Тарутине у меня был затяжной на втором орудии.

Он поднял глаза.

- Ждал?

- Ждал. Сколько положено. И ещё столько же.

Гнатюк кивнул, как кивают на правильный ответ, которого не ждали, и показал сигаретой на макет.

- Становись. НП на высоте сто семнадцать и четыре. Цель семнадцать, пехота в окопах, северная опушка рощи «Круглая». Полная подготовка. Время пошло.

Карта на столе была старая, протёртая на сгибах, с курсантскими пометками трёх поколений. Руки тянулись считать быстрее, и я их придерживал. На привязке НП я остановился. Отметка сто семнадцать и четыре стояла на карте на вершине холма, а на макете вершина была чуть севернее, если мерить от колокольни и от моста. Метров сто семьдесят по-настоящему. За такие сто семьдесят метров снаряд уходит за опушку. Или в окопы своей пехоты.

Пересчитал от двух других ориентиров: ошибка была в карте. Нанёс исправленную точку, пересчитал данные, доложил. Гнатюк нажал кнопку, и у северной опушки ватной рощи загорелась красная лампочка. Прямо в окопах противника.

- Эту карту я даю на госэкзамене, - сказал он, глядя на лампочку. - Отметка сдвинута специально. Из десяти ловит один, остальные девять бьют по своим. Ты на четвёртом курсе не поймал.

- Не поймал.

- А сейчас поймал. Когда говоришь, человек запоминает слова. А чтобы делал, его должно один раз как следует ударить. - Он посмотрел на меня. - Тебя ударило?

Я не ответил. Да, товарищ майор. В январе восемьдесят пятого, ночью, в горах. И лампочка тогда была настоящая.

- Весной меня отправят туда, - сказал я. - За речку. У тестя знакомый в штабе округа, говорит, списки будут зимой.

Гнатюк встал и отодвинул штору. На плацу старшина гонял роту первокурсников.

- За три года из моих выпускников туда попали сорок два человека. Я считаю. Восемь вернулись в цинке. Один без ног. Про двоих я знаю, что у них снаряды легли по своим. Один застрелился. Второй пьёт. - Он помолчал. - И ни один не пришёл ко мне до того.

Второй пьёт. Он не знал, как близко попал.

- Каждую субботу, - сказал он, задёрнув штору. - До ноября здесь, в семь вечера. Потом будешь ходить ко мне домой. Опоздаешь - не приходи. Придёшь пьяный - не приходи совсем.

Он сложил старую карту по стёртым сгибам и протянул мне.

- Забери. Чтобы помнить.

Я сунул карту в нагрудный карман. Уже у двери он меня окликнул:

- Лазарев. У меня сын есть, Тарас. Филолог. Военных не любит. Он тебе дома всякое говорить будет. Ты не слушай.

Я пообещал, что не буду. В той жизни я слушал. Весной восемьдесят четвёртого, на его кухне, под водку. И помнил каждое слово почти тридцать лет.

Костя Ставриди умер в девяносто втором году в Пирее, в тридцать два года, на чужом судне под мальтийским флагом. А двадцать четвёртого сентября восемьдесят третьего он женился, и я был у него свидетелем.

Второй раз.

В первый раз я к семи вечера напился так, что уснул в сарае на мешках с углём и проспал всё самое важное. Что именно я проспал, я узнал только теперь.

Гнатюк отпустил меня с субботнего занятия: «Свадьба друга - это уважительно. Две свадьбы - уже нет». Гринько отпустил тоже, только велел привезти банку маслин, «настоящих, греческих, раз у тебя там греки». В восемь утра я уже стоял на Запорожской, во дворе Ставриди, с красной лентой через плечо: «Почётный свидетель».

Полдвора у Ставриди затягивал виноград, который дядя Георгий растил двадцать лет. Под ним стояли столы буквой «П». Накануне дядя Георгий перекрасил ворота в синий, потому что синее, по его словам, от сглаза. Краска ещё липла, и к обеду синие пальцы были у половины гостей. Сглаза это, как потом оказалось, не отменило.

Костя стоял посреди двора в новом чёрном костюме, великоватом в плечах, и третий раз завязывал галстук. У него тряслись руки.

- Витька! Слава богу. Завяжи, а то я в нём как висельник.

Я завязал. Костя был на год старше меня. Мы выросли в двух кварталах друг от друга, вместе впервые напились за гаражами и вместе там же блевали. Потом я пошёл в артиллерийское, а он в Высшее инженерное морское. Год назад он выпустился и ходил третьим помощником на сухогрузе Черноморского пароходства. Высокий, смуглый, горбоносый, с чёрными кудрями, которые не брала ни одна расчёска.

В девяносто первом он уйдёт из пароходства к частникам, старпомом на ржавый сухогруз, за доллары. Через год судно арестуют в Пирее за долги, экипаж полгода просидит на борту без денег, и Костя, который будет держать людей и доставать им еду, сляжет с воспалением лёгких, потому что врач на берегу стоит денег. Об этом мне скажет Лена. Придёт на Мясоедовскую в ноябре девяносто второго, в мокром плаще, сядет на тахту и скажет: «Витя, Костика нет». И больше ничего.

- Ты чего? - Костя потрогал узел. - У меня свадьба, а у тебя лицо, как на похоронах.

- Завидую. У тебя всё впереди.

Калиниди жили на Греческой, в доме с чугунными балконами. Выкуп пришёлся на меня. На каждой площадке стояли Ленины подруги, официантки из её ресторана, с такими голосами, что ими можно было останавливать трамваи, и требовали денег, шампанского и стихов. Я платил мелочью из Костиных карманов и читал им Пушкина. На третьем этаже свидетельница невесты, стриженая Рита, перегородила лестницу собой.

- Последний вопрос, свидетель. Не ответишь - жених идёт домой. Чем жених отличается от моряка?

В первый раз я не ответил: был уже весёлый от двух рюмок с первой площадки, и вся лестница хохотала надо мной.

- Моряк из рейса возвращается, - сказал я.

Лестница взвыла. Рита отступила к стене.

- Проходите, гражданин жених. Вас свидетель уже продал.

У окна стояла Лена. Я запомнил её другой: тридцатилетней, в итальянской кожанке, с твёрдым ртом, пересчитывающей на кухне доллары. А передо мной стояла девочка двадцати одного года, тонкая, как свеча, с чёрными глазами в поллица и косой, уложенной венком, в белом крепдешине, который Костя привёз из Италии. Она боялась и не хотела этого показывать, и от этого лицо у неё было строгое, как на иконе.

- Опоздал на двадцать минут, - сказала она Косте. - Всю жизнь теперь будешь опаздывать.

В углу, на стуле с высокой спинкой, сидела старуха в чёрном, с Лениным носом, только на полвека старше. Яя Деспина, Ленина бабка. На коленях у неё лежала плоская коробка, перевязанная бечёвкой.

- Яя, - сказал Костя и перестал улыбаться. - Мы же договорились. Никакой церкви. У меня виза. Узнают в парткоме - буду до пенсии буксиры в Ильичёвске гонять.

- В церковь не пойдёшь, - спокойно сказала яя. - А в моём доме можно. Бог и тут есть. Он визу не спрашивает.

В коробке на пожелтевшей вате лежали два венца из восковых цветов, связанные белой лентой.

- Стефана. Мои. Я в них в двадцать четвёртом году венчалась. С Христофором. Христофора взяли в тридцать восьмом, сказали, греческий шпион. Он был рыбак и дальше Ланжерона не был. Не вернулся. А венцы остались. - Она посмотрела на меня выцветшими глазами. - Ты свидетель? Значит, кумбарос. Держи над головами. Три раза поменяешь.

Я держал. Яя читала по-гречески, тихо, нараспев, и по её кивку я менял венцы местами: с Кости на Лену, с Лены на Костю. Три раза. Тогда, в первый раз, я чуть не уронил венец с Лениной головы. Сегодня руки не дрогнули.

В прихожей яя поймала меня за рукав сухими крепкими пальцами, как корнями.

- Кумбарос за них теперь отвечает. Перед Богом. Как отец. Ты понял, офицер?

- Понял.

В тот раз я запомнил только, что бабка дёргала меня за рукав. Теперь запомнил слова.

Загс, Мендельсон с магнитофона, вечный огонь у Неизвестного матроса и Потёмкинская лестница - всё как у всех. К четырём часам двор на Запорожской был полон. Восемьдесят человек: родня Ставриди и Калиниди, соседи, портовые, Ленины официантки, наш Палыч, который пятнадцать лет проработал с дядей Георгием на одном причале, и Жорик с Лилькой: морские на Молдаванке все друг другу кто-то. Жорик приехал на своих белых «Жигулях» и показывал их всем, кто спрашивал, и всем, кто не спрашивал. Белла сидела рядом со мной в голубом платье и в тёщиных гранатовых серьгах.

Перцы, долма, пироги с брынзой, скумбрия и бычки горами, оливье в тазиках. На крыше сарая хрипел магнитофон «Днепр».

Белла не глядя отодвинула от себя блюдо со скумбрией. Я подумал, что ей жарко.

Тамадой был дядя Сава, бывший боцман, с голосом, который на соседней улице слышали без магнитофона. На третьем тосте он повернулся ко мне.

- А теперь тост скажет свидетель! Лейтенант Советской армии! И выпьет он, как положено свидетелю, стакан до дна!

Мне передали гранёный стакан, налитый по ободок. В той жизни с него всё и покатилось. Я встал.

- Костя мне всегда говорил: в море главное - знать свою точку. Без неё никакой курс не проложишь. Костя. Лена. Я хочу, чтобы вы всегда знали, где стоите. Друг относительно друга. Чтобы вас ничто не сбило с этой точки. Ни море, ни деньги, ни время. Горько!

Двор заревел «горько» и считал до двадцати двух. А когда все сели, дядя Сава уставился на мой стакан. Стакан стоял полный.

- Э! Свидетель! А пить кто будет? Пушкин?

- Я не пью, дядя Сава.

Вокруг стало тихо. Белла покраснела до ушей и прошипела, не разжимая зубов:

- Лазарев. Один стакан. Ты меня позоришь.

С другой стороны стола поднялся дядя Георгий, квадратный, с руками докера, уже хорошо выпивший и от этого серьёзный.

- Витя. У греков кто на свадьбе не пьёт за молодых, тот сглазить пришёл. Это не мои слова. Это мой дед говорил.

- Дядя Георгий. Я за Костю и за Лену не стакан отдам. Я за них жизнь отдам, если надо будет. А пить не буду. Не могу.

Он смотрел на меня долго и тяжело сел. И тут с конца стола поднялся Палыч.

- Да отстаньте вы от лейтенанта! Он у нас не пьёт, он у нас царю поёт! Весь наш двор слышал! - Забрал у меня стакан и повернулся к молодым. - За вас, дети. За себя и за лейтенанта.

И выпил. Двор засмеялся, и всё пошло дальше. Только Белла сидела прямо, как аршин проглотила.

Тогда я думал, что главная беда этого вечера - мой нетронутый стакан.

Когда стемнело и в винограде зажгли гирлянду, на «Днепр» поставили бузуки, и дядя Сава с дядей Георгием вышли на середину и положили друг другу руки на плечи. Мы с Костей в детстве танцевали сиртаки на каждой свадьбе в этом дворе. Ноги помнили. Я встал в ряд к дяде Георгию и положил ему руку на плечо. Он покосился, но не сбросил. Быстрее, ещё быстрее, из ряда вылетали двоюродные братья, а мы с дядей Георгием и Костей держались до конца.

Когда музыка оборвалась, дядя Георгий взял меня лапой за шею и притянул лоб в лоб.

- Раз танцуешь, значит, не сглазишь. Не пей. Хрен с тобой.

Яя Деспина сидела рядом с молодыми и за весь вечер съела полпирожка. Когда я проходил мимо, она поманила меня пальцем.

- Жена твоя рыбу не ест. Смотри за ней, офицер.

Я решил, что у греков и это к чему-нибудь.

Потом был танец свидетеля с невестой, под «Миллион алых роз». Лена смотрела мне в лицо спокойно и пристально, будто сверяла с кем-то.

- Витя. Ты чего на меня так смотришь? Как будто знаешь про меня что-то плохое.

- Сон у меня был. Нехороший. Про всех.

- Расскажешь когда-нибудь?

- Когда-нибудь.

Через её плечо я видел Беллу. Она сидела одна, с бокалом, который с загса так и не пригубила, и смотрела на нас.

Когда я вернулся, она поставила бокал.

- С ней ты танцуешь. И с её свёкром танцуешь. А со мной весь день молчишь. А я, между прочим, тебе сегодня... - Она осеклась и встала. - У меня голова болит. Меня Жорик с Лилькой довезут. А ты оставайся. Ты же свидетель.

За синими воротами урчали Жориковы «Жигули». Лилька сидела впереди и красила губы. Белла села назад и опустила стекло до упора.

- Дальше не провожай. Иди к невесте. Ой. К Костиной.

«Жигули» дёрнулись, заглохли, под хохот со двора завелись снова и покатили вниз по улице.

Я пошёл к крану отмывать с пальцев синюю краску. У крана, согнувшись, стоял Палыч и совал голову под струю.

- Ты чего жену с Жориком отпустил? - спросил он, вытираясь рукавом. - Он же с Савой на спор «Метаксу» пил. Костик из Пирея привёз, так они бутылку вдвоём и уговорили, пока ты с Георгием плясал. - Палыч посмотрел на меня и перестал улыбаться. - Я думал, ты видел.

Я не видел. Брод я отметил ещё в июле. А переправу проглядел.

Весь вечер я смотрел не туда. На Костю, которому оставалось девять лет. На Лену. На дядю Георгия и его стакан. А в трёх метрах от меня Сава наливал Жорику, и Жорик пил. Жорика в моей тетради не было. Его и не могло там быть: этого вечера в той жизни у меня не было вообще. Я его проспал.

Жорику на Пушкинскую надо было вниз и налево. А на соседней улице с августа копали траншею под теплотрассу - я обходил её утром, - и объезд шёл вдоль неё по узкой полосе асфальта, отгороженной от ямы одной доской на козлах. Красный фонарь с ограждения давно кто-то унёс.

Дворами туда было вдвое ближе. За сараями Ставриди в заборе была дыра, через которую мы с Костей в детстве лазили за шелковицей. За двадцать лет её никто не заделал.

Я побежал.

Через сараи, через дыру, через соседний двор с чужим бельём на верёвках. Через подворотню. Через второй двор. Бежать в выходных туфлях по булыжнику было как бежать на коньках по гравию.

Удар я услышал в третьем дворе. Глухой, железный и тяжёлый, будто на мостовую уронили сейф. Потом стало тихо. А потом в тишине завыл стартер.

Он выл, захлёбывался, замолкал и снова выл. Так воет машина, которую заводит человек, ещё не понявший, что ехать уже некуда.

Я выскочил из подворотни прямо к яме. «Жигули» лежали на левом боку, наполовину в траншее, колёсами к мостовой. Правое заднее ещё крутилось. Доска от ограждения валялась рядом, переломанная пополам. Пахло бензином, густо. Этот запах я знал. Так пахло на джелалабадской дороге, когда горели наливники.

Я влез на машину. Под ногами у меня был теперь её правый бок. Я рванул переднюю дверцу вверх, она открылась тяжело, как танковый люк, и я подпёр её плечом.

Внизу, в темноте, копошились двое. Лилька лежала на Жорике, Жорик лежал на своей дверце, одной рукой отпихивал Лильку, а другой крутил ключ.

- Сейчас выеду, - говорил он. - Сейчас выеду.

- Не крути!

Он крутил. Под капотом коротко хлопнуло. Я лёг животом на край проёма, дотянулся мимо Лилькиной головы до замка зажигания и выдернул ключ. Стартер замолк. Но спереди, из-под капота, уже выбился жёлтый язык и лизнул колесо.

- Вылезай! - крикнул я Лильке и откатился, чтобы ей было куда.

Через секунду она уже стояла рядом со мной на боку машины, в одной туфле и с сумочкой в руке, потом спрыгнула на мостовую и закричала. Кричала она хорошо, на одной ноте, на всю улицу. На такой крик люди выходят.

Белла была сзади. Заднюю дверцу заклинило: стойку повело, и дверца не подалась, сколько я ни дёргал. Но стекло было опущено. Белла опустила его у ворот, чтобы сказать мне «дальше не провожай». До упора - на две трети, дальше в «Жигулях» заднее стекло не идёт.

- Белла!

Она лежала внизу, на левой дверце, свернувшись и обхватив себя руками. Лицо у неё было в крови.

- Белла. Руки. Давай руки.

Она подняла голову, узнала меня и на секунду перестала дышать. Потом протянула руки.

Я лёг на бок машины, просунул руки в окно по плечи, взял её под мышки и потянул. Голова прошла, плечи прошли. Дальше она застряла: окно узкое, платье широкое, и внизу что-то зацепилось. Со стороны капота потянуло жаром, сначала как от печки, потом так, что сквозь пиджак я почувствовал каждую нитку. Бак у «Жигулей» сзади, справа, в багажнике. Прямо под нами.

- Ногой. Упрись во что-нибудь и толкайся.

Она упёрлась. Платье затрещало, и я вытащил её из окна целиком, как пробку из бутылки, и мы оба скатились с машины на мостовую. Я поднял её на руки. Она оказалась лёгкой. Я не помнил, чтобы когда-нибудь носил её на руках.

Я отнёс её за угол, на ступеньки парадной, и посадил.

- Сиди. Не вставай.

Жорик всё ещё был в машине. Я снова влез наверх. Он стоял на четвереньках на своей дверце и шарил под сиденьем.

- Витя, ключ. Ключ упал. Сейчас найду и выеду.

Ключ был у меня в кулаке. Я взял Жорика за воротник обеими руками и потянул. Весил он, как мешок цемента, и помогал, как мешок цемента. Мужик в майке с соседнего двора влез вторым, и вдвоём мы выволокли его через проём. Жорик сел на мостовую, посмотрел на свою машину и сказал с глубоким удивлением:

- Лежит.

- Лежит, - согласился мужик в майке.

Огонь под капотом стал больше. Горело уже и на мостовой, в луже бензина, и синие ручейки стекали вниз, в траншею. Огнетушитель у Жорика был - в багажнике, над ямой. И, как потом выяснилось, пустой.

Лопаты строители оставили. Строители оставили здесь всё, кроме себя: лопаты, лом, тачку без колеса и кучу земли. Я схватил лопату и стал кидать землю. На капот, под капот, в лужу, туда, где синее. Мужик в майке схватил вторую. Из парадных выбегали люди, кто-то бежал с ведром.

- Землёй! Водой не лить!

- А ты кто такой?

- Армия, - сказал я и кинул ещё.

Через минуту лопат было четыре. Ещё через пять под капотом только шипело и воняло, и мужик в майке на всякий случай прихлопнул землю лопатой, как прихлопывают холмик на кладбище.

С балкона второго этажа женщина в бигуди сообщила всей улице, что уже вызвала милицию, пожарных и райком.

Белла сидела на ступеньках и держала ладонь у брови. Между пальцами текло. Бровь она рассекла о стойку, и кровь шла, как из любой брови, щедро и без толку.

- Покажи. Голова кружится? Тошнит?

- От тебя, - сказала Белла.

Значит, голова работала. Сотрясённые так быстро не отвечают.

Потом она взяла меня за руку. Пальцы у неё были ледяные.

- Лазарев. Мне в больницу надо. Не домой. В больницу.

- Бровь зашьют. Три шва, ерунда.

- Не бровь.

Она положила мою ладонь себе на живот, пониже, и прижала сверху своей.

- Тянет. Как упали, так и тянет. Витя, я...

Дальше она не сказала. И не нужно было.

Я сидел рядом с ней на ступеньке и считал. Скумбрия, которую она отодвинула. Бокал, который весь день держала и не пила. Морс за столом у её родителей. «А я, между прочим, тебе сегодня...» Яя Деспина, которая за весь вечер съела полпирожка и всё увидела. Восемьдесят человек во дворе, и заметила одна старуха. А я, который знал наперёд девяносто второй год, не заметил того, что весь день сидело со мной рядом.

Милицейский «уазик» приехал раньше пожарных. Сержант, молодой, с усиками, посветил в траншею, на Жорика, наклонился к нему и потянул носом.

- Коньяком несёт. Не нашим.

- «Метакса», - с достоинством сказал Жорик. - Греческая. Пять звёзд.

- Будут тебе пять звёзд, - сказал сержант. - Вставай, механик.

Потом он посветил на Беллу, на её бровь, на мою руку у неё на животе и спросил меня:

- А вы ей кто?

- Муж, - сказал я. - Она беременна.

Это слово я сказал вслух первый раз. В обеих жизнях.

Скорую сержант ждать не стал: в субботу ночью она ехала на Молдаванку долго, а у него, сказал он, жена сама в положении. Лильку в одной туфле увела к себе женщина в бигуди. Нас с Беллой он посадил на заднее сиденье, а Жорика в собачник, и Жорик всю дорогу стучал в решётку и просил прощения - у Беллы, у меня, у сержанта и почему-то у дяди Савы.

Пожарная машина пронеслась нам навстречу с сиреной, на полном ходу, тушить то, что мы уже закопали.

Глава 8

Санитарка со шваброй перегородила мне коридор у белой двери, как утром Рита - лестницу.

- Куда в уличном? Я только помыла!

Беллу уже увезли за эту дверь на каталке. Гинекология, третий этаж старого корпуса, стены, крашенные до плеча, хлорка. Я посмотрел на себя. На туфлях глина из траншеи, на брюках бензин, на рукаве Беллина кровь. Через плечо всё ещё висела красная лента. Один её конец обгорел вместе с «Почётным», а когда, я не заметил. Остался просто «свидетель».

Санитарка посмотрела на ленту и отставила швабру.

- Со свадьбы, - сказала она. Не спросила. - Сядь вон на кушетку и сиди. И не топчи.

Я сел. И, пока сидел, вспомнил.

Не так, как вспоминают. Так, как на старой карте вдруг видишь, что отметка стоит не там.

Конец сентября восемьдесят третьего. Утром я выползаю из сарая и первым дизелем уезжаю в полк, не заходя на Пушкинскую: Белла ушла со свадьбы злая, и показываться ей с такой рожей я не хочу. Во вторник Софья Абрамовна звонит в полк, и дежурный передаёт мне два слова: «С почками». В субботу я сижу у неё на Пушкинской полчаса, с тремя гвоздиками с Привоза: её уже выписали. Она смотрит в стену. На брови у неё пластырь. «О дверцу шкафа», - говорит она. Я верю, потому что так удобнее, и уезжаю пораньше: у Димки Ковалёва день рождения.

Потом пластырь сняли, и остался шрам, короткий, сначала розовый, потом белый. Я видел его каждый раз, когда бывал дома, и ни разу не спросил, какой шкаф. Где она лежала, я так и не узнал. Теперь знал: за этой дверью. Детей у нас не было. После Афгана мы развелись, и Марк Ефимович сказал мне на лестнице загса: «Ты вернулся не весь, Витя».

Та же машина. Та же яма. Тот же Жорик со своей «Метаксой». Только меня там не было. Я спал на угле, в двух кварталах, и будить меня к тому часу было бесполезно. На свадьбе тогда никто ничего не узнал: Лилька уехала с ней в больницу, а Марк Ефимович за неделю сделал так, что протокола будто и не было. Это он умел. Кто тогда вытащил её из окна? Мужик в майке? Или она вылезла сама, держась за живот, через эти две трети стекла? Этого я не узнаю никогда. Ответить могла только та Белла. И мне она бы не ответила.

Почему мне ничего не сказали, я тоже понимал. Беременность, о которой муж не знал, кончилась в ночь, которую муж проспал на угле. Что тут скажешь такому мужу? «С почками».

Тогда у меня и затряслись руки. Не в яме и не на горящей машине, а здесь, на кушетке, под лампой дневного света, когда делать было уже нечего. Мелко, противно, от плеч до пальцев. Так они тряслись в Верхнеозёрске по утрам, пока не нальёшь. Я зажал их между колен.

В конце коридора с лязгом захлопнулась решётка грузового лифта. Я оказался на полу, у стены, под кушеткой, раньше, чем понял, что это лифт.

Санитарка остановилась надо мной с ведром.

- Папаша. Ты чего там?

- Пуговицу уронил.

Она посмотрела на мои руки, которые никак не могли найти эту пуговицу, поставила ведро и пошла на пост. Вернулась с мензуркой.

- Пей. Валерьянка.

- Я ещё не папаша.

- Все так говорят, - сказала она и ждала, пока я не выпью.

Врач вышла через час. Женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке и в халате, застёгнутом не на те пуговицы: вторые сутки дежурства. Она села рядом со мной на кушетку и потянула носом.

- Пили?

- Нет.

- Со свадьбы и не пили? Вот это новость. Ладно. Бровь вашей жене зашили, три шва. Теперь главное. Срок тринадцать недель. Рожать в конце марта. Вы знали?

- Нет.

- Мужья всегда узнают последними. Угроза прерывания. Матка в тонусе, тянет, после такого удара удивляться нечему. Кровотечения нет, это хорошо. Магнезию поставили, папаверин дадим. Лежать. Будет лежать - скорее всего, доносит. Будет бегать по свадьбам - ничего не обещаю.

- Понятно.

- И руки вымойте, - сказала она, вставая. - Вы как из окопа.

Тринадцать недель. Я посчитал назад, как считают по таблице стрельбы. Начало июля. Ещё до того утра, когда я проснулся на Мясоедовской. Отметка встала на своё место, и вся карта сошлась.

Телефон был на посту, чёрный, с треснувшим диском. Трубку на Пушкинской сняли после первого гудка, как снимают, когда давно ждут.

- Софья Абрамовна, это Виктор. Белла в больнице. Ничего страшного, бровь, три шва. Только она...

- Беременна, - сказала Софья Абрамовна. - Я знаю. Мы едем. Какая больница?

Я сказал. Она положила трубку, не попрощавшись.

«Я знаю». Все эти недели на Пушкинской был человек, который знал, молчал и ждал, пока я догадаюсь сам. Как Гнатюк со своей картой.

Потом врач пустила меня к Белле. На десять минут, «и чтобы я вас потом не видела». Белла лежала в коридоре, на каталке у стены, под капельницей: в палатах мест не было. Бровь у неё была заклеена марлей, из-под марли на висок натёк йод. В казённой рубашке в мелкий синий цветочек она была похожа на девочку, которая сбежала из пионерлагеря и попалась.

- Мама знает две недели, - сказала Белла вместо «здравствуй». - Я хотела тебе сегодня сказать. Красиво. Под «Миллион алых роз». А ты под них танцевал с ней.

- Белла...

- Молчи. Мне нервничать нельзя. Будешь спорить - я буду нервничать.

Я молчал.

- Ты на всех так смотришь, - сказала она. - С июля. На маму, на папу, на Костю. На неё. Как будто мы все уже умерли, а ты пришёл на поминки. Я думала, это армия. Потом думала, ты болен. Потом думала, у тебя кто-то есть. - Она помолчала. - Я не хочу, чтобы ты так смотрел на него. Слышишь? На детей так не смотрят.

- Не буду.

- И ещё. Я злилась не из-за стакана. При людях я злилась из-за стакана, это мама так умеет, и я так умею. А по-настоящему я загадала. Если выпьешь, ничего тебе не скажу. Совсем. Выращу сама, мама поможет. - Она повернула ко мне голову. - А ты не выпил. И весь вечер смотрел на неё.

- Я смотрел не на неё.

- А на кого?

На то, что с ней будет, подумал я. Сказать это было нельзя.

- Лазарев. Обещай мне одну вещь. Что будешь жить. С нами. Не на поминках. Здесь.

- Обещаю.

Через полгода я улетал в Афганистан.

Гуревичи приехали через сорок минут. Софья Абрамовна прошла мимо санитарки, как ледокол мимо буйка, и на «куда в уличном» ответила, не оборачиваясь: «Я мать». Против этого швабры у санитарки не было.

Марк Ефимович шёл следом, в подтяжках прямо поверх пижамной куртки и в домашних тапочках. Он сел рядом со мной на кушетку, достал «Казбек» и постучал папиросой о коробку.

- Здесь не курят, папаша, - сказала санитарка.

- Я дедушка, - сказал Марк Ефимович.

- Тем более.

Он спрятал папиросу. Софья Абрамовна вышла от Беллы через четверть часа, сказала мужу что-то на идише, коротко, как приказ, и ушла обратно.

- Ты знал?

- Нет.

- Я тоже. Софа знала. Двадцать три года живу с этой женщиной и всегда узнаю новости вторым. А сегодня, выходит, третьим. После тебя. - Он снял очки и протёр их подтяжкой. - Софа сказала. Про окно. Спасибо, Витя. Это я тебе один раз говорю, а то привыкнешь. И про полковника. Предложение не сгорело. Только теперь это уже не разговор.

- Не сейчас, Марк Ефимович.

- Не сейчас. Но ты послушай. Бумажку про отца я нашёл в сорок шестом, в чужом ящике. А до тех пор думал, что он придёт и заберёт меня. Сначала из ямы, потом от Ганны. Я своему внуку такой бумажки не хочу.

- Я знаю, что делаю.

- Ничего ты не знаешь, - сказал он тихо, без злости. - Никто ничего не знает. Мама моя тоже думала, что знает, когда пошла с Дорой на Слободку, потому что велели. А Ганна ничего не знала. Она просто не отдала.

Врач выгнала мужчин по домам: у неё отделение, а не вокзал.

- Довезти тебя? - спросил Марк Ефимович.

- Пешком дойду.

- Ну иди. А я посижу в машине. Сидеть под дверью и ждать - это я умею. С семи лет учился.

Он сидел в яме под углём, чтобы выжить. А я лежал на угле, чтобы ничего не знать.

На Запорожскую я вернулся пешком в половине второго. Свадьба ещё шла, та её часть, что идёт до утра: моряки пели про «Варяг», дядя Сава спал сидя, обняв банку с компотом. Про яму знали все: Лилька вернулась в одной туфле, с валерьянкой внутри, и рассказала всё раньше, чем сержант дописал протокол. На Молдаванке новости обгоняют милицию.

Я пошёл к крану, пустил воду и стал мыть тарелки. В воде руки дрожали меньше. Им было чем заняться.

Лену я нашёл за синими воротами, когда понёс выливать таз. Она сидела на лавочке у соседнего подъезда в белом платье, подобрав подол на колени, босая, и курила. Итальянские туфли стояли рядом.

- Жмут, - сказала она, не дожидаясь вопроса. - Костя взял на размер меньше, постеснялся спросить у продавщицы. Ну?

- Лежит. Врач сказала, если будет лежать, обойдётся.

- Сколько недель?

Я поставил таз.

- Откуда ты...

- Я официантка, Витя. Я по бокалу вижу, кто беременный, кто язвенник, а кто зашился. Беллочка весь день держала шампанское, как гранату. Беременные так держат. Язвенники берут за ножку и нюхают. А зашившиеся вообще не берут.

- А я кто?

Лена посмотрела на меня долго, как на клиента, который попросил счёт и не уходит.

- А ты не пьёшь, как будто уже всё выпил, - сказала она. - Сядь, кумбарос. Яя велела тебе за нас отвечать, а ты на ногах не стоишь.

Я сел и полез было за своей «Явой». Она протянула пачку, белую, с красной крышей.

- Кури нормальные. Мне их иностранцы с теплоходов оставляют. Деньги брать нельзя, а сигареты можно. - Она затянулась. - Их жёны на меня смотрят, как на мебель. Даже не зло. Просто не видят. Я не хочу всю жизнь быть мебелью, Витя. Костя будет капитаном. Я буду капитаншей. И пусть тогда мне носят подносы.

В той жизни, в ноябре девяностого, я сидел у неё на кухне, в кооперативной квартире на Французском бульваре. Костя был в море. Лена пересчитывала доллары и скатывала их тугими трубочками, чтобы влезли в футляр от помады. У неё были длинные красные ногти и синяк на запястье, жёлтый по краям, который она не прятала. А я сидел напротив, с «Макаровым» за поясом, купленным на Седьмом километре, и пил её виски. Потому что Костя попросил меня присмотреть за женой. Потому что девочка, которая не хотела быть мебелью, нашла способ, который ей оставила валютная Одесса. И потому что в ту ночь я был пьян, а она одна, и нас было двое на кухне, а Костя далеко.

Косте я про ту ночь так и не рассказал. Не успел. Или не захотел. К девяносто второму это стало одним и тем же.

- Лена. Если когда-нибудь будет совсем плохо. С деньгами. С кем-нибудь. С чем угодно. Иди ко мне. Не к тем, кто предлагает. Ко мне. Даже если покажется, что стыдно. Договорились?

Фонарь над нами мигнул и погас, и несколько секунд я видел только огонёк её сигареты.

- Витя, ты какой-то стал... - Она поискала слово. - Как батюшка. Ты что, в армии в Бога поверил?

- Нет. Просто договоримся.

Она затушила сигарету о лавочку, подобрала туфли и встала босиком на асфальт.

- Договорились, кумбарос. - Насмешка вышла у неё тонкая, как корочка на ране, и под ней было другое. - Только ты сначала сам за своей присмотри. Мы с Костиком как-нибудь. А у тебя теперь двое.

И ушла во двор, неся туфли в руке.

Костя нашёл меня у крана в половине третьего. Он был пьян в меру, как положено жениху, в расстёгнутой рубашке с прилипшим к воротнику сахарным миндалём.

- Брось, утром бабы помоют. - И сгрёб меня, мокрого, в охапку. - Витька! Ты ж батя теперь! Ленка сказала!

- Тише ты. Сглазишь.

Он сел на перевёрнутую бочку у сарая, за которой мы когда-то прятали первые сигареты.

- Батя тебе велел передать. Ему Палыч про Жорика рассказал. «Вот для чего свидетель не пил». Это он так извиняется. - Костя затянулся и долго смотрел в темноту над сараями, туда, где было море. - Я в октябре ухожу. На Кубу, оттуда на Африку. Полгода, если повезёт. Витька. Ты за Ленкой присмотри, пока я в море. Ладно? Ты ж по выходным в Одессе. Зайди иногда, чтоб никто не лез.

Эти слова я уже слышал. Почти слово в слово. Весной восемьдесят девятого, в порту, у трапа его сухогруза. Костя был уже старпомом, с сединой на висках, а я разведённым старлеем, которого терпели в армии за Афган. «Витька, ты за Ленкой присмотри, пока я в море». А я сказал: «Конечно, Костя».

А в первый раз на свадьбе он мне такого не говорил. В половине третьего ночи я спал на угле, и просить меня было не о чем.

Трезвый, я достался ему на шесть лет раньше.

- Присмотрю, - сказал я. - Пока я здесь. И ещё, Костя. Пообещай мне одну вещь. Дурацкую. Никогда не уходи из пароходства к частникам. Ни за какие деньги. Ни под чужим флагом, ни под каким.

Костя посмотрел на меня секунду и захохотал так, что подавился дымом.

- К каким частникам? Ты шо, крышей съехал? У нас частники только на Привозе семечками торгуют! Частное пароходство! Это тебе Америка?

- Просто пообещай.

- Да пожалуйста. Обещаю. Свидетель не пьёт, свидетель пророчит. - Он хлопнул себя по лбу. - Да! Мать сказала, ты маслины для начальства спрашивал.

Он сходил в сарай и вернулся с литровой банкой тёмных маслин в масле.

- Каламата. Из Пирея. Скажи своему комбату, что это от греческого торгового флота лично.

На этикетке всё было по-гречески, и одно слово я прочёл без всякого греческого, по буквам, как читают надписи на чужой карте: ΠΕΙΡΑΙΑΣ. Пирей.

Потом он пошёл к галерее, где в светлом окне его ждала Лена, и на полдороге обернулся.

- Витька! А зачем мне к частникам? Я ж капитаном буду!

К четырём часам во дворе никого не осталось. Дядю Саву довели до кровати вместе с банкой. Костина мать постелила мне раскладушку на кухне, но я не пошёл.

Я сидел под виноградом во главе пустого стола, там, где днём сидели молодые. Стол после гостей одинаковый и в восемьдесят третьем, и в две тысячи двенадцатом: пустые бутылки, развёрнутые стулья, окурки в тарелке из-под перцев. Дверь сарая была в десяти шагах. Я почти видел себя там, в темноте, на мешках с углём: пьяного, счастливого, с целой лентой через плечо. Того, кто проспал.

Первым пришёл Андрей. Он сел на лавку напротив, на место дяди Савы, положил руки на скатерть и оглядел стол. Коля встал у синих ворот, спиной к улице. Рустам присел на корточки у крана, в луже мыльной воды, и вода под его сапогами не дрогнула. Игорь остался на пороге галереи. Порог для него находился всегда.

Они пришли на свадьбу. Опоздали на весь день, как опаздывают друзья издалека, и никто из них не тронул ни стакана, ни куска. Мёртвые не пьют. Они смотрят.

Я подвинул к себе бумажную салфетку и написал карандашом, печатными, как в полевом журнале:

Т-5. 91-92. Пирей. Чужой флаг.

Т-6. XI-90. Французский. Я сам.

Я подумал и дописал:

Т-7. 86. Вернуться.

В той жизни эту цель я выполнил наполовину. Вернулся. Но не весь. Теперь надо было вернуться весь. Было к кому.

Андрей смотрел через стол на салфетку. На первых двух строчках он задержался на секунду и усмехнулся, как усмехался там, за речкой, когда лейтенант из пополнения брал на себя больше, чем мог унести. На последней задержался дольше. И не усмехнулся.

Я сложил салфетку вчетверо и сунул в нагрудный карман, к Гнатюковой карте со сдвинутой отметкой, которую с того вечера перекладывал из кителя в пиджак и обратно.

Предписание в той жизни пришло в феврале. Ребёнок должен был родиться в конце марта. Между февралём и мартом помещалась вся моя жизнь, та, что была, и та, что могла быть. И впервые с июля я не знал, какая из них случится.

Потом я встал, снял ленту, от которой остался один «свидетель», положил её на стол и стал собирать стаканы. Кто-то же должен был.

В понедельник банку маслин Гринько открыл при мне, в канцелярии. Съел одну, долго жевал, глядя в окно, и выплюнул косточку в ладонь.

- Передай греческому торговому флоту, - сказал он, - что советская артиллерия может на него рассчитывать.

И запер банку в сейф, рядом с печатью батареи. Проверку из округа батарея сдала на «хорошо», а мои щели проверяющий записал в акт как учебный опорный пункт и велел соседям перенять.

В середине октября Костя ушёл в рейс. Лена стояла на причале под мелким дождём в тех самых туфлях на размер меньше, и я держал над ней зонтик. Когда отдали швартовы, Костя перегнулся через леер и заорал на весь порт:

- Витька! Присмотри!

Лена стояла не шевелясь, пока сухогруз не вышел за маяк. Потом сняла туфли и пошла к проходной босиком по мокрому бетону.

- Ну, кумбарос, - сказала она, не оборачиваясь. - Присматривай.

Жорика лишили прав и визы и списали мотористом на буксир в Ильичёвск. Лилька всё равно вышла за него и сказала Белле, что на буксире он хотя бы ночует дома.

Белла пролежала в больнице две недели, потом дома, на Пушкинской, и Софья Абрамовна кормила её так, будто от этого зависела судьба всего еврейского народа. Я приезжал в пятницу последним дизелем и уезжал в воскресенье. В первый месяц мы почти не разговаривали. Она лежала, я сидел рядом и читал ей вслух Бабеля, которого она терпеть не могла, потому что «там все наши, только хуже». В конце ноября она взяла мою ладонь, положила себе на живот, и он толкнулся, прямо в неё.

- Это он тебя пинает, - сказала Белла и впервые с той ночи засмеялась. - За свадьбу.

С ноября я ходил к Гнатюку домой.

Пятиэтажка за училищем, третий этаж, две комнаты, кухня такая, что, если сесть втроём, четвёртый должен стоять в коридоре. Ольга Сергеевна, маленькая, круглая, в очках, наливала борщ так, будто это входило в программу подготовки офицеров, и звала мужа Стёпой.

В первый вечер она посадила меня к окну. Я пересел на табуретку в угол, спиной к стене, лицом к двери. Гнатюк посмотрел на это и ничего не сказал.

Дома он пил: рюмка перед борщом, рюмка после, рюмка на балконе. Мне не наливал ни разу.

Тарас пришёл в первую ноябрьскую субботу, накануне праздников, когда мы уже сидели над картой. Высокий, в очках, с длинным шарфом.

- Добрий вечір.

- Тарасик, сядь с людьми, - сказала Ольга Сергеевна.

Он сел. Посмотрел на меня поверх очков, точно так же, как смотрел его отец.

- Тато казав, ви навесні їдете до Афганістану.

- Еду.

- Навіщо?

- Приказ.

- Наказ. - Он кивнул, будто я подтвердил то, что он и так знал. - Ви поїдете туди, бо вам наказали. А мій дід носив хліб до лісу, бо йому ніхто не наказував. Отака між вами різниця.

- Тарасе, - сказал Гнатюк тихо.

- Що «Тарасе»? Ви ж самі мене вчили: кажи правду. Чи то тільки на полігоні? - Тарас снял очки и протёр их шарфом. - І коли ви повернетеся - а такі, як ви, повертаються, - вам скажуть, що вас там не було. Що ви були ніде. Як мій дід, який... - Он посмотрел на отца. - Який загинув на фронті.

Ольга Сергеевна очень тихо опустила половник в кастрюлю.

Те же слова. Тот же шарф. Только на полгода раньше и без водки. В той жизни я так и не простил мальчишке в очках одного: он оказался прав. Нас там не было. Мы были нигде. На памятниках ребятам долго не разрешали писать, где.

Сказать ему, что он прав, я не мог. Он бы не понял, откуда у лейтенанта, ещё не бывшего на войне, такое лицо.

- Будет у тебя твоя страна, Тарас, - сказал я. - Скоро. Раньше, чем ты думаешь. Своя, с языком и с флагом. Тогда и посмотрим, кто в ней что напишет в анкете.

Он замер с очками в руке.

- Звідки вам знати?

- Я артиллерист. Нас учат угадывать, откуда подует ветер.

Гнатюк положил ложку.

- Хватит, - сказал он. - Оба. Ешьте борщ.

Позже, когда Тарас хлопнул дверью своей комнаты, Гнатюк вывел меня на балкон. Внизу лежал плац училища с одним фонарём. Он выпил третью рюмку, не закусывая, и закурил.

- Отца моего взяли в сорок пятом. За то, что носил хлеб в лес. Нашим, хуторским. Десять лет. Умер в Воркуте в пятидесятом, я узнал через год. А в пятьдесят восьмом я пошёл в училище и написал в анкете: погиб на фронте. Иначе бы не взяли. - Он затянулся. - Мать перед смертью рассказала Тарасу всё. Я ей запрещал. А она рассказала. С похорон он со мной по-русски не говорит. И на «ты» не говорит. Тату, ви.

Я молчал.

- Если он в университете ляпнет это не тому человеку - а он ляпнет, он честный, - всплывёт моя анкета. Тихо отправят на пенсию майором и забудут. Я, Лазарев, двадцать пять лет учу стрелять, чтобы по своим не попадали. А сын считает, что я всю жизнь только по своим и стреляю. Вот и разберись.

В той жизни Гнатюк ушёл на пенсию подполковником, и анкета так и не всплыла.

- И к стенке ты садишься, - сказал он вдруг, не оборачиваясь. - Как мои садятся, которые оттуда вернулись. Я не спрашиваю. Ты сегодня ему ответил лучше, чем я. В субботу в семь. Не опаздывай.

Я спускался по тёмной лестнице и думал, что после той ночи на Запорожской из моей карты больше ничего не выпадало. Костя ушёл в рейс, как тогда. Даже Тарас сказал те же слова, только раньше.

Мотю Ржавого с осени никто не видел. На Привозе говорили, что он уехал из города.

Я в это верил до двадцать первого января.

Глава 9

Мотя ждал меня в арке.

Двадцать первого января, в субботу, в начале двенадцатого ночи. Я возвращался от Гнатюка последним трамваем, и Галя встретила меня на остановке, в маминой шапке и в пальто нараспашку. У мамы к вечеру опять подскочило, сто шестьдесят, и Галя хотела, чтобы я ночевал на Мясоедовской. Мы шли по мокрому булыжнику, она держала меня под руку и рассказывала про задачу по химии, которую третий день не могла решить.

Снег в Одессе не падает, а сползает с неба мокрыми хлопьями и тут же становится под ногами серой кашей. Арка нашего двора стояла в этой каше чёрная, без единого огонька.

Арку я проверял каждый раз, как входил. Два выступа, ниша для мусорных баков, фонарь над калиткой, разбитый ещё в декабре. В эту ночь я проверил её на полсекунды позже, чем надо: Галя дошла до самого трудного места в задаче.

Мотю я сначала учуял. Перегар, мокрая овчина и ещё кислое, больное. Он стоял за выступом, там, где днём сапожник Ашот выставлял свою табуретку, и шагнул не ко мне, а к Гале.

Это было очень быстро. Рука в обрезанной перчатке зажала ей рот, другая легла на горло, и в свете фонаря с улицы у Галиной шеи блеснуло длинное, узкое, с наборной рукояткой. Эту рукоятку я уже видел. На полу у Люськи, среди медяков.

- Стоять, лейтенант. Стой, где стоишь, а то я ей тут второй рот нарисую.

Голос у него был сиплый, сорванный, будто он полгода кричал без остановки. Бинта на голове уже не было, над ухом шёл розовый шрам, а маленькие светлые глаза бегали. Он похудел. Я видел людей, которые так худеют. Им больше нечего терять, и они это знают.

Я остановился. Четыре метра. Слишком много.

- Отпусти её, Мотя.

- Мотя. - Он засмеялся, и Галя дёрнулась у него в руках. - А ты знаешь, как меня теперь на Привозе кличут? Мне шпана малолетняя вслед орала. Мне Корж руки не подал. Меня с хаты выкинули, как кота шелудивого. Я полгода по чужим углам в Николаеве. Из-за тебя. Из-за банки твоей вонючей. А сегодня вот вернулся. К тебе.

- Отпусти, и поговорим.

- А мы и так говорим. - Лезвие чуть повернулось у её горла. - Ты мне скажи, лейтенант. Громко скажи, чтоб весь двор слыхал. Как меня теперь зовут?

Галя смотрела на меня поверх его руки. Глаза у неё были огромные, мамины, и слёз в них не было. Она смотрела, как смотрят на врача: что делать.

Блатным нельзя врать. Нельзя бояться. Нельзя оправдываться. Этому меня научил Седьмой километр в девяностые, где резали за не тот взгляд. Только там ни у кого в руках не было моей сестры.

- Тебя зовут Матвей, - сказал я и сделал шаг.

- Чего?

- Матвей. Мать тебя как звала? Вот и я тебя так зову. - Ещё шаг. - А как тебя пацаны на Привозе кличут, мне плевать. И Коржу, если честно, тоже. Ты не из-за меня с хаты вылетел, Матвей. Ты на Коржовой хате перо достал. При нём. Сам.

Он моргнул. На одну секунду. Ему, наверное, много лет никто не говорил «Матвей».

И Галя его укусила.

Она вцепилась зубами в ладонь, которой он зажимал ей рот, по-собачьи, до кости. Мотя взвыл и рванул руку, и лезвие ушло от её горла на ладонь в сторону. Двух шагов, которые я успел сделать, хватило. Я схватил лезвие левой рукой. Просто схватил, как хватают падающую с плиты сковородку, не думая. Правой ударил его в лицо, добавил лбом, и мы повалились все трое в снежную кашу под аркой.

Финка осталась у меня в кулаке. Ладонь горела.

Мотя ворочался подо мной, мокрый, и бил меня кулаком по рёбрам, слабо, без толку, и кричал уже не словами. Я придавил его коленом к булыжнику. Руки хотели больше. Я им не дал. В той жизни дал бы.

Галя сидела рядом в снегу и отплёвывалась.

Со двора, громыхая по лестнице, выскочил Палыч, в майке, в ватнике внакидку, с ломом в руке.

- Ёб твою мать! Опять?!

И тут же с улицы под арку вошли двое. Тихие, в одинаковых кепках, оба на голову выше Палыча. Один поднял ладонь.

- Палыч, убери железку. Мы от Коржа.

Палыч постоял и опустил лом. На Молдаванке все знали друг друга в лицо. Здоровались не все.

Те двое подняли Мотю из каши под руки, легко, как поднимают пьяного родственника со свадьбы. Мотя увидел их лица и перестал кричать. Потом закричал опять, по-другому:

- Скажите Коржу! Не надо! Я ж не к нему, я ж к этому!..

- Он живой должен остаться, - сказал я, поднимаясь с колен.

Тот, что повыше, посмотрел на мою руку, на кровь, капавшую в снег.

- Это, лейтенант, не тебе решать. Но Корж так и велел передать: живой. Остальное тебе завтра скажут.

Они увели его, и Мотя больше не кричал. Только ноги волочились по каше, оставляя две борозды.

Галя зашивала мне ладонь на маминой кухне, под голой лампочкой, обычной иголкой из своей училищной коробки, прокалив её над конфоркой. Сначала велела сжать и разжать пальцы: сухожилия были целы. Потом два шва. В травмпункт идти было нельзя: там спросят. Мама спала за ширмой, и мы говорили шёпотом.

- Опять упал, - сказала Галя, затягивая узел. Не спросила, а сказала.

- Это он упал.

Она обрезала нитку маникюрными ножницами, забинтовала и только тогда посмотрела на свои руки. Руки тряслись. Она сунула их под мышки.

- Витька. Я в него зубами. Как собака. У меня до сих пор во рту его вкус.

Встала, сплюнула в раковину и долго полоскала рот. Потом засмеялась. Потом заплакала, стоя у раковины, держась за кран. Я обнял её сзади, и она не вырывалась.

В той жизни этой ночи не было. Никто не держал нож у Галиного горла. Мотю Ржавого, такого, каким он стоял сегодня в арке, сделал я сам, банкой форшмака на Привозе. Каждая точка, которую я менял, тянула за собой новые, и не все они ложились туда, куда я целился.

Наутро у калитки стоял Вовка, мял в пальцах сигарету и смотрел на мою забинтованную ладонь.

- Корж зовёт. Сам. Я тут ни при чём, Лазарь, клянусь мамой.

У Люськи на Степовой было тихо, как в поликлинике после закрытия. Никто не играл и не пел. На холодильнике стояла новая кошка-копилка, белая, с синим бантом. Под салфеткой ничего не лежало.

- Эта дороже, - сказала Люська, перехватив мой взгляд. - И ножей теперь не кладём. Корж велел.

Корж сидел в дальней комнате за тем же столиком у окна, с очками на лбу, и раскладывал пасьянс. На этот раз он поднял голову сразу.

- Садись, лейтенант. Чай пьёшь?

- Пью.

- Ну хоть что-то. Люся, чаю.

Люська принесла два стакана в подстаканниках. Корж подул на свой и долго смотрел на мою руку.

- Мои его третий день искали. Нашли у твоей арки, на минуту позже, чем надо. Мотя живой. Уехал к тётке. В Магадан. Сам захотел. Очень захотел. - Он поставил стакан. - Это моя вина. Я его отпустил, а надо было держать. Ты за мою вину кровь пролил. И сестра твоя напугалась. Ей передай: Корж извиняется. Я этого никому не говорю.

- Передам.

Он собрал карты, выровнял колоду, постучал ею о клеёнку.

- Теперь про долг. Весной ты поедешь туда. - Он повёл головой на юг, за стену, точно как Марк Ефимович летом. - Не спрашивай, откуда знаю. У Марика есть полковник, а у меня есть писари. Писари тоже кушать хотят.

Он достал из кармана безрукавки почтовую открытку с гвоздиками и надписью «С днём рождения!» и подвинул ко мне пальцем, как летом подвигал стакан.

- Читай.

Почерк был женский, аккуратный, учительский. Четыре строчки.

«Отец. Поздравляю. Серёжу в ноябре забрали в армию. Пишет из Термеза, из учебки. Говорит, весной их всех за речку, под Баграм, шофёрами к артиллеристам. Вера».

- Дочка, - сказал Корж. - Двадцать лет со мной не знается. Одну открытку в год шлёт, на день рождения, чтобы я знал, что она живая. Я ей не отвечаю. Ей от меня ничего не надо, и правильно. А это внук. Серёжа. Колесников, по отцу. Он про меня не знает. Ему сказали, что дед помер. Пусть так и будет.

Он поднял на меня глаза.

- Ты там будешь, и он там будет. Шофёр, артиллерия, Баграм. Ты мне его верни, лейтенант. Не мне. Ей. Это не против твоей совести?

- Нет.

- Вот он, долг. Другого не будет.

Колесникова я вспомнил не сразу. Белобрысый курносый ефрейтор с «Урала», который возил нам на огневую снаряды и всё время насвистывал «Учкудук». Однажды привёз ящик мандаринов, неизвестно где взятый, и раздал всей батарее. В ноябре восемьдесят пятого он уехал домой с дембельским альбомом под мышкой и махал нам из кузова, пока машина не скрылась за поворотом. Живой.

Самый лёгкий долг на свете. Мне нужно было только ничего не испортить. Я уже знал, как это бывает.

- Верну, - сказал я.

Корж кивнул и снова разложил карты. Пасьянс у него, кажется, сошёлся.

Гале я передал вечером, на ступеньках к чердаку, где она курила свою тайную «Стюардессу».

- Корж извиняется.

Она подумала и затянулась.

- Передай Коржу, что извинения приняты. И что если его люди ещё раз придут в нашу арку, я им тоже что-нибудь откушу.

И засмеялась. Первый раз с той ночи.

В пятницу, десятого февраля, объявили, что умер Андропов. Портрет в полковом клубе, тот самый, свежий, обвели чёрной рамкой, и полк ходил тихий, будто похоронили кого-то из своих.

В понедельник, тринадцатого, Гринько вызвал меня в канцелярию, закрыл дверь и молча положил на стол бумагу. На ней кто-то уже успел оставить кружок от стакана.

- Ну вот, Лазарев, - сказал он. - Обещал тебе неделю. Дам три. С двадцатого марта ты дома, до самого Ташкента. Хер с ней, с отчётностью.

Кружок от стакана лёг как раз на слова «в распоряжение командующего войсками Туркестанского военного округа». Что это значит, в полку знал каждый. Прибыть в Ташкент к десятому апреля.

В тетради у меня это стояло как «II-84. Смена ветра». Ветер сменился по расписанию.

- Маслины ещё остались, - сказал Гринько, не глядя на меня. - Возьмёшь половину. Там, говорят, с жратвой туго.

Дела я сдавал месяц. В последний день, девятнадцатого марта, взвод построился у парка без всякой команды. Лупу пожал мне руку, по-молдавски серьёзно. Тюрин снял очки, будто без них лучше видно. А Гайдамака вынес из каптёрки свёрток в портянке.

- Это вам, тащ лейтенант. От Сердюка. Он когда на дембель уходил, сказал: лейтенант поедет - отдашь. Он знает куда.

В портянке была сапёрная лопатка. Та самая, Онищенкова, которую я воткнул тогда в землю у второго орудия. Сердюк её, выходит, вытащил и прибрал. Край был заточен заново, ровно, без зазубрин.

- Сердюк сказал, там земля как камень, - добавил Гайдамака. - Эта возьмёт. И ещё сказал: копать ею, тащ лейтенант. Только копать.

В той жизни меня из этого полка никто не провожал. Я не помнил даже, как звали половину моих солдат.

Тестю я сказал первым. Как обещал. В субботу я приехал первым дизелем и с вокзала пошёл не на Пушкинскую, а на рынок.

Марк Ефимович сидел у себя в конторе на рынке, за столом под портретом, на котором уже тоже была чёрная лента, и пил чай из стакана с подстаканником. Пахло мясом и хлоркой. Он выслушал, снял очки и сказал то же, что летом: полковник, штаб, ещё можно.

- Не надо, Марк Ефимович. Надо наоборот. Артполк под Баграмом. Батарея капитана Ермакова. И больше никуда.

Он долго протирал очки платком и не спросил, откуда я знаю фамилию капитана.

- Ганна мне тоже ничего не объясняла, - сказал он наконец. - Я узнаю.

Белла узнала в тот же день, на Пушкинской, на своём диване. Она была на восьмом месяце и сидела боком, подложив под спину две подушки. Сказать я ничего не успел. Она посмотрела мне в лицо и отложила вязание.

- Когда?

- Десятого апреля в Ташкенте.

- После него?

- После него.

Она помолчала.

- Ты это с июля знал, - сказала она. Не спросила. - Вот почему ты так смотрел. На всех.

- Знал.

- Папа может...

- Не надо. Там есть люди, которых без меня убьют.

- Ты их знаешь?

- Знаю.

- Откуда?

- Не спрашивай.

Белла долго смотрела на меня. Потом взяла мою левую руку, с розовым рубцом поперёк ладони, и положила себе на живот, туда, где он сейчас ворочался.

- Хорошо. Не спрошу. Тогда ты мне скажи другое. Если мальчик - как?

- Андрей.

- Почему Андрей? Папа хочет Ефима. В честь деда.

- В честь друга.

- Какого друга? Я всех твоих друзей знаю.

- Этого не знаешь.

Она подумала и кивнула.

- Тогда ты вернёшься и познакомишь. Это не просьба, Лазарев. Ты в больнице обещал.

- Я обещания теперь держу.

- Теперь, - повторила она. - Я запомню, что ты сказал «теперь».

Лену я за зиму видел два раза. Один раз через стекло ресторана на Приморском, с подносом. Другой раз на Привозе. Оба раза она махала мне издалека и не подходила. Костя писал ей с Кубы. У мамы в Галиной тетрадке стояло сто сорок на девяносто, с галочками.

Двадцать седьмого марта, в четыре утра, Марк Ефимович отвёз нас в роддом на бежевой «Волге», проехав на красный все светофоры, какие были. Беллу увели за стеклянную дверь. Мне сказали, что мужу внутри делать нечего, и закрыли дверь на ключ.

Я ходил по двору роддома до рассвета. Считал окна: шесть этажей, по одиннадцать. Считал шаги от ворот до крыльца. Пересчитывал. Марк Ефимович сидел в «Волге» с выключенным мотором и курил «Казбек» одну за другой. Сидеть и ждать он умел. Я не умел. Я умел только считать.

В половине одиннадцатого в окошке справочной женщина в белом колпаке нашла пальцем строчку в журнале.

- Лазарева? Мальчик. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Мать и ребёнок в порядке. Следующий.

Я отошёл от окошка, сел на ступеньку крыльца и сидел. Марк Ефимович вылез из машины, подошёл, посмотрел на меня и сел рядом, на холодный камень, в своём хорошем пальто.

- Ну? - сказал он.

Я сказал.

Он снял очки и долго не надевал.

В той жизни у меня так и не было никого. Ни одного ребёнка. Только стол, гости и четверо мёртвых. Я сидел на ступеньке роддома, и руки у меня опять не слушались, и в первый раз за обе жизни не от страха.

На третий день Белла подошла к окну на четвёртом этаже. Стёкла были двойные, заклеенные на зиму бумагой. Она подняла к стеклу белый свёрток, потом, хотя сестра запретила, открыла форточку и крикнула на весь двор:

- Андрей! Слышишь, Лазарев? Андрей Викторович!

Софья Абрамовна рядом со мной ахнула.

- А Ефим?

- Соня, - сказал Марк Ефимович. - Ефим подождёт. Он у нас ждать привык.

Сестра за Беллиной спиной уже тянула её от форточки, и последнее, что я увидел, была Беллина рука, которая мне махала, и белый свёрток у её плеча.

В субботу, седьмого апреля, я последний раз сидел у Гнатюка на кухне.

Он не стал ничего объяснять. Положил передо мной другую старую карту, из своих, и назвал цель. Я нашёл подвох на второй минуте: превышение на карте не сходилось с горизонталями. Гнатюк посмотрел на мою отметку, кивнул и убрал карту.

- Всё. Больше я тебе ничего не дам. Всё, что мог, ты уже взял. - Он налил себе рюмку и не выпил. - Вернёшься - придёшь. Трезвый. Расскажешь, где был.

Тарас вышел в коридор, когда я уже надевал шинель. Постоял у вешалки, в своём длинном шарфе, глядя мимо меня.

- Вікторе. - Он в первый раз назвал меня по имени. - Повертайтеся. Щоб було кому розповісти, де ви були.

- Вернусь, - сказал я. - Расскажу.

Он кивнул и ушёл к себе. Дверь в этот раз не хлопнула.

В последнюю ночь в Одессе я не спал.

Андрюшка лежал в кроватке у окна, в Беллиной комнате на Пушкинской, и сопел, как сопят маленькие, с присвистом. Белла спала на боку, лицом к нему. Я сидел на стуле в углу, спиной к стене, чтобы видеть дверь.

Они пришли в четыре, как всегда.

Коля встал у двери. Рустам присел на корточки у батареи. Игорь остался на пороге. А Андрей подошёл к кроватке и долго стоял над ней, опустив руки, и смотрел вниз.

Сын открыл глаза. Не заплакал. Лежал и смотрел вверх, туда, где стоял Андрей. Врачи говорят, что такие маленькие видят не дальше тридцати сантиметров. Он смотрел долго. Потом закрыл глаза и снова засопел.

Андрей повернулся ко мне. Я ничего не сказал. Он и так знал, куда я еду и зачем.

Утром я заехал на Мясоедовскую за чемоданом и достал из маминого буфета, из-за банок с вареньем, Палычеву бутылку. Тёмно-зелёную, с серебряной фольгой, восемь месяцев простоявшую в темноте. Завернул в «Вечернюю Одессу» и положил на дно чемодана.

Палыч стоял у крана и смотрел, как я это делаю.

- Это ж моя? Ты её что, так и не открыл?

- Откроем, когда вернусь. Вдвоём.

- А если я до того помру?

- Не помрёшь.

Палыч подумал и кивнул, будто я дал ему справку.

- Смотри. Я ждать буду.

Белла провожала меня на мраморной лестнице, с Андрюшкой на руках, и не плакала. Когда я поцеловал их обоих, она сунула мне в нагрудный карман сложенную записку.

- Прочтёшь там. Не раньше. Обещай.

- Обещаю.

- Теперь, - сказала она. - Я помню.

В аэропорту мама у входа на посадку достала из сумки кожаный футляр с потёртыми углами.

- Я тебе говорила: заберёшь, когда будет надо, - сказала она. - Вот. Надо. И помни, что отец говорил. Самое страшное - когда не знаешь, где стоишь. Ты знай.

Галя обняла меня быстро и сильно, как тогда на перроне, и отвернулась.

Ту-154 развернулся над морем, и Одесса легла под крыло целиком, вся, от Пересыпи до Фонтана, серая, в апрельской дымке. Я достал тетрадь и открыл первую страницу.

«Т-1. VIII-84. ОП, ночь. Укрытия».

Первая цель стояла у меня на август. Война, как всегда, не стала ждать расписания. Она пришла в первую же ночь в Баграме, без двадцати двенадцать, и её не было ни на одной странице.

Глава 10

В Ташкенте, на пересылке в Тузеле, мы два дня ждали борт.

Палатки на сорок человек, пыль, громкоговоритель на столбе, который выкрикивал фамилии и номера бортов, и офицеры, которые пили так, будто за речкой воды не будет. Пили из алюминиевых кружек, из колпачков от фляг, из банок из-под сгущёнки. Пили спирт, водку, местный коньяк, от которого пахло клопами. Мне наливали трижды. На третий раз перестали и стали посматривать: язвенник или стукач.

Рядом со мной на нарах спал лейтенант Данилюк из Житомира, артиллерист, выпуск того же года, что и у меня, только Сумского училища. Круглолицый, белобрысый, с детской ямочкой на подбородке. Он вёз в вещмешке шмат сала от матери, и два дня мы ели это сало с одной газеты и тушёнку из одной банки. Пить он тоже не пил. Говорил, что дал слово невесте.

- Тебя куда? - спросил он в первую ночь.

- Куда пошлют.

- А я в Баграм хочу, - сказал он мечтательно. - Говорят, там хоть база нормальная. А в Кандагаре, говорят, жопа.

Я промолчал. В той жизни я поехал в Баграм потому, что так легла бумага. Сейчас бумага была ни при чём.

Ил-76 шёл до Кабула полтора часа. Мы сидели на откидных скамейках вдоль бортов, между ящиками и чужими вещмешками, и никто не разговаривал. Над Кабулом самолёт вдруг лёг на крыло и пошёл вниз по крутой спирали, так что заложило уши, а кто-то сзади блевал в шапку. Садились так, чтобы не достали с гор.

Когда открылась рампа, в лицо ударил запах. Керосин, пыль, кизячный дым. Этот запах я узнал раньше, чем увидел горы, и тело отозвалось на него раньше меня: плечи сами ушли вниз, шея сама втянулась, глаза сами пошли по гребням, отыскивая, откуда может прилететь. Данилюк рядом щурился на солнце и улыбался.

На кабульской пересылке капитан-кадровик полистал списки и сказал, не поднимая головы:

- Лазарев, Кандагар. - Потом полез в другую папку и поправился: - Отставить. Баграм, артполк. За тебя из Ташкента звонили. Данилюк. Ты на Кандагар.

Данилюк посмотрел на меня. Не обиженно, а растерянно, как смотрят на человека, который у тебя на глазах вытащил из колоды твою карту.

- Везёт тебе, Одесса, - сказал он. - Ну ладно. Кандагар так Кандагар.

Ганна Остапчук ничего не объясняла. Марк Ефимович тоже. Он просто узнал.

Фамилию Данилюка я в тот же вечер записал в тетрадь, на последнюю страницу, без номера. На всякий случай. Чужая карта, вытащенная из колоды, - это тоже долг. Только непонятно, кому его отдавать.

До Баграма я добрался на следующий день, с колонной наливников. Сидел в кабине КамАЗа рядом с водителем, рыжим ефрейтором, который всю дорогу жевал насвай и сплёвывал в окно. Цистерна за спиной была полная. Я знал, как горит полная цистерна. Я знал, какой у неё звук, когда в неё попадают, и что остаётся от кабины. Водитель про это тоже знал. Поэтому и жевал.

Ехали без единого выстрела. В Баграм вошли к вечеру.

Комбата, капитана Ермакова, я видел минут десять. Он лежал у себя в палатке на койке, в сапогах, прочитал моё предписание, сказал «Одесса? Ну-ну» и отвернулся к брезенту. Тридцать лет. Нос, ломанный не один раз, серая щетина, на табуретке у изголовья кружка. Той январской ночью, через девять месяцев, он будет спать вот так же, лицом к брезенту, и этот затылок я потом лет двадцать видел во сне. Сейчас он был живой и храпел.

Взвод мне показал старшина. Первый огневой, три гаубицы, комвзвода месяц как уехал по замене, нового ждали. Палатка моя была крайняя, у третьего орудия.

Первый эрэс прилетел без двадцати двенадцать, когда я стоял у третьего орудия и докуривал в кулак.

Я услышал его раньше всех. Тонкий тянущий вой из темноты, со стороны зелёнки, будто кто-то провёл мокрым пальцем по стеклу через всё небо. Двадцать шесть лет этот звук будил меня по ночам - в Одессе, в Верхнеозёрске, везде, где его не было и быть не могло. Тело легло само. Лицом в пыль, ладони на затылок, рот открыт.

В Одессе за это надо мной смеялся Палыч. Здесь это было единственное, что тело делало правильно.

Пыль в Баграме была как мука. Я лежал в ней, дышал ею и ждал.

Вой прошёл над палатками и лопнул далеко, у аэродрома, глухо, как хлопает дверь в соседнем подъезде.

- Гля, новенький окопался! - заржали от палаток. - Тащ лейтенант, вставайте, простудитесь! Это ж за километр!

Смеялся рядовой Пахомов, длинный, лопоухий, в бушлате внакидку, с котелком чая в руке. Я знал его четыре часа и только по фамилии.

- Ложись, - сказал я.

- Да ладно, тащ лейтенант, они по два раза не...

Второй я тоже услышал первым. Он шёл ниже, с шорохом, будто рвали мокрый брезент, и шёл сюда.

Пахомов стоял. Он ещё улыбался, ещё держал котелок, и в свете луны, почти полной, я очень ясно видел его лицо: облупленный нос, веснушки, пушок над губой. Потом между палатками встала земля.

Вспышку сначала не видно. Сначала тебя бьют ладонью по всему телу сразу, по ушам, по груди, по глазам, и сверху сыплется земля, камни, щепа от снарядных ящиков, что-то горячее. Потом звон. Потом понимаешь, что звенит у тебя в голове, а снаружи кричат.

Кричали все. Кто-то матом звал дежурного, кто-то орал «в укрытие!», хотя укрытием здесь называлась щель по колено за палатками. Угол палатки второго взвода горел лениво, как костёр в походе. А у грибка на боку лежал Пахомов, и котелок лежал рядом, и из него ещё лился чай.

Я пополз.

Он держался обеими руками за бедро, на ладонь ниже паха, и между пальцами у него било. Не текло - било, толчками, чёрным в темноте, и пыль не впитывала, а сворачивалась вокруг в шарики, как ртуть из разбитого градусника.

- Тащ лейтенант, - сказал он удивлённо. - Это ж чего...

Бедренная. С бедренной у человека минуты три. Если повезёт, пять. Это я знал не из училища.

Автомат Пахомова лежал рядом, и на прикладе у него, как у всех здесь, был намотан резиновый жгут. Я сдёрнул его, перехватил ногу выше раны, под самым пахом, и затянул. Пахомов заорал. Я затянул второй виток, упёрся коленом ему в бедро и навалился всем весом. Он заорал так, что у меня заложило второе ухо, а потом замолчал и задышал часто, по-собачьи.

Било меньше. Потом перестало.

Промедол у меня был свой, в нагрудном кармане: два шприц-тюбика, выданные утром перед колонной. Я сорвал колпачок зубами и вогнал иглу ему в здоровое бедро, прямо через штанину. Давил, пока тюбик не сплющился.

- Время, - сказал кто-то рядом. - Время напиши, летёха. На руке.

Луч фонарика лёг на ногу, на жгут, на мои руки. Человек опустился рядом на колени, сунул мне в пальцы огрызок химического карандаша, и я написал Пахомову на тыльной стороне ладони: 23.43. На мокрой коже цифры поплыли фиолетовым.

- Жгут хорошо лёг, - сказал человек. - Ты откуда такой взялся?

Я поднял голову.

Фонарик он держал в кулаке, низко, светом в землю, как держат ночью на огневой. Лицо было в тени. Но я и без света знал, какое оно. Широкие скулы. Белёсые брови. Хэбэ ещё зеленоватое, не выгоревшее до конца: ему оставалось выгорать полтора года. И за ухом сигарета без фильтра.

Я стоял на коленях в чужой крови с огрызком карандаша в пальцах.

- Андрей, - сказал я.

Он посветил мне в лицо.

- Мы знакомы?

Двадцать шесть лет он сидел у меня на кухне на табуретке напротив и молчал. Я знал, как он щурится, когда ему врут. Сейчас он щурился.

- Ермаков сказал. Взвод управления, Минаев.

- Ну, Минаев. - Он посмотрел ещё секунду и опустил фонарик. - Держи ногу. Потом расскажешь, когда это Ермаков успел. Носилки! Где носилки, мать вашу?!

Третий ахнул опять у аэродрома. И сразу, перекрыв всех, над огневой раздался голос Ермакова, хриплый, сорванный, весёлый от злости:

- Батарея, к бою! Засечка есть! Ну, суки, сейчас я вам...

И от третьего орудия, от моего, из темноты ему ответили:

- Та шо ж им, падлам, не спится! Третье готово!

Мальчишеский голос, с полтавским распевом, с этим «шо», за которое я гонял его до последней ночи.

Я держал ногу Пахомова обеими руками, и у меня тряслись плечи, и Минаев, наверное, решил, что новенького колотит от страха. Пусть решает. Было темно. Никто не видел, что я смеюсь, и никто не видел, что лицо у меня мокрое.

Батарея ударила. Земля под коленями вздрогнула, потом ещё раз и ещё. Пахомова унесли на носилках к санчасти, и он всю дорогу спрашивал, где его котелок.

Я побежал к третьему орудию и на полпути увидел, куда ползёт огонь.

Палатка второго взвода горела уже вся, и от неё по сухой траве и брошенному брезенту огонь тянулся к штабелю ящиков между вторым и третьим орудием. В ящиках были заряды. Расчёты стреляли и ничего не видели: кто оглядывается назад, когда стреляет.

- Заряды! - заорал я. - Второе, третье! Заряды горят!

Меня не слышали. Батарея била, и между выстрелами уши были набиты ватой. Я добежал до штабеля и схватил верхний ящик за верёвочные ручки. Тяжёлый, пуда два, и с одного бока тёплый. Я оттащил его шагов на десять, бросил и побежал за следующим. Краска на торце третьего ящика уже пузырилась.

Кто-то схватил ящик с другой стороны. Маленький, жилистый, в панаме.

- Тащ лейтенант, вы ж его один не упрёте! Давай на раз-два!

Мы таскали вдвоём. Раз-два - и бегом, раз-два - и бегом. Шесть ящиков, восемь, десять. Подбежали ещё двое из второго расчёта с лопатами и стали закидывать огонь землёй. Последний ящик мы спихнули в щель за палатками. Огонь от горящей палатки освещал моего напарника снизу, и я увидел его лицо. Скуластое, мальчишеское, с прикушенным от натуги кончиком языка.

Двадцать семь лет он стоял у меня на кухне у окна, спиной к стеклу.

- Тащ лейтенант! - Он уставился на мои руки. - Вы шо, раненый? Вы ж весь в крови!

- Не моя. Ты почему от панорамы ушёл, сержант?

- Так вы ж один не упрёте, - сказал он, будто это всё объясняло. И вскочил. - Есть к панораме!

Командира третьего орудия месяц назад увезли в Кабул с желтухой, и Коля Шевчук был у панорамы за двоих. Он добежал, прижался к окуляру и крикнул в темноту:

- Третье готово!

Я стоял за станиной и смотрел ему в спину, пока батарея не дала последний залп и Ермаков не скомандовал отбой.

Ночью, отмывая руки под рукомойником, я думал о сыне. Ему было семнадцать дней.

Утром Ермаков сидел у себя в палатке на ящике из-под взрывателей, в майке, и пил из кружки то, чем пахло на всю палатку. Вставать он не стал.

- Пахомов жить будет, - сказал он. - Хирург сказал, ещё пять минут - и кранты. Жгут ты ставил?

- Я.

- Время на руке ты написал?

- Минаев подсказал.

- Минаев. - Ермаков отпил. - Минаев мне ночью доложил, что ты его по имени назвал. Говорит, это я тебе про него рассказывал. Я тебе, Одесса, вчера два слова сказал, и оба не про Минаева.

Я молчал.

- Ладно. Мне похуй, откуда ты кого знаешь. Мне не похуй, как ты стреляешь. Посмотрим. - Он поставил кружку на ящик. - Тебе не наливаю. Ты мне трезвый нужен. У меня тут трезвых нет.

Я достал из вещмешка банку и поставил рядом с его кружкой. Полбанки Гринько, тёмные маслины в масле, этикетка по-гречески.

- Это что?

- Закуска. От командира батареи из Белгорода-Днестровского. Он сказал, тут с жратвой туго.

Ермаков открыл, понюхал, выудил одну пальцами и долго жевал.

- Закусь, - сказал он с уважением. - Это я понимаю. - И добавил, не глядя: - А Шевчука твоего я ночью видел. Посреди стрельбы ушёл от панорамы ящики таскать. Вздрючу.

- Это я его позвал.

- Ну-ну, - сказал Ермаков. Впервые с интересом.

Пахомова в моей тетради не было. Может, в той жизни этот эрэс лёг в другое место. А может, у Пахомова тогда был другой лейтенант, который не умел ставить жгут. Этого я уже не узнаю.

- Товарищ капитан. Укрытия.

- Что укрытия?

- Говно, а не укрытия. Щель по колено. Люди спят в палатках.

Ермаков помолчал - долго и без злости, как молчат над панорамой, которая сбилась.

- Это ты мне про мою батарею?

- Про вашу.

- Ну рой, Одесса, - сказал он. - Только чтобы стрелять не мешало. И чтобы я твоих землекопов видел на огневой, а не в норах.

Шевчук сидел на станине третьего орудия и протирал панораму байковой портянкой. Маленький, жилистый, чуб из-под панамы, уши красные от солнца. Девятнадцать лет. Увидел меня и встал, неловко: ночью он видел меня в чужой крови и, кажется, ещё не решил, что обо мне думать.

- Шевчук. С сегодняшнего дня расчёт спит в укрытии.

- В каком укрытии, тащ лейтенант?

- Которое сегодня выроем. С перекрытием и с продухом.

Он посмотрел на щель за палатками, на меня и опять на щель.

- Тащ лейтенант, та там же скорпионы. И душно, шо в бане. Мне до дембеля полгода, я в ту нору не полезу, хоть шо со мной делайте.

- Полезешь. Ты у меня из этой норы на дембель уйдёшь.

- А скорпионы?

- Скорпионов беру на себя.

- Вы шо, ловить их будете?

- Буду.

Он хмыкнул, но не засмеялся. Потом спросил осторожно, как спрашивают у начальства:

- Тащ лейтенант, а шо вы на меня так смотрите? Я шо-то не то сказал?

В той жизни я в этот момент сказал бы ему: «Не "шо", а "что", Шевчук. Ты в Советской армии, а не на хуторе». Я говорил ему это сто раз. Последний раз - за день до той ночи.

- Говори «шо», Шевчук, - сказал я. - Говори сколько хочешь.

Он заморгал.

- Та я и так говорю.

- Вот и говори.

Я отвернулся к горам. Горы стояли над Баграмом белые, в снегу, до самого неба, и смотреть на них можно было долго, сколько нужно.

Рыли до темноты. Весь взвод, и я с ними, раздевшись до пояса. Земля здесь была камень пополам с глиной, кирка отскакивала, как от брони. А Сердюкова лопатка брала. Не быстро, но брала, как он и обещал, и к обеду солдаты стали передавать её из рук в руки и называть «одесской». Снарядные ящики набивали землёй и ставили стенкой. Брёвен в Баграме не было, лес везли из Союза, и старшина батареи за две банки сгущёнки и мою зажигалку пригнал от аэродромных строителей шесть ржавых двутавров.

Привёз их на «Урале» белобрысый курносый шофёр, две недели как из термезской учебки. Он спрыгнул из кабины, насвистывая «Учкудук», и я, не заглядывая в путевой лист, знал, какая там стоит фамилия.

- Колесников? - спросил я.

- Так точно, тащ лейтенант. А вы откуда?

- У тебя на лбу написано.

Он потрогал лоб, посмотрел на пальцы и засмеялся. Коржов долг сгружал ржавое железо, насвистывал и не знал, что он чей-то долг. Я стоял рядом и смотрел, как он прыгает с кузова на землю, не глядя под ноги. Здесь так прыгать было нельзя. Я решил, что скажу ему об этом завтра. Потом решил, что сегодня.

К вечеру о новом лейтенанте говорила вся батарея. Говорили, что Одесса ебанутый. Это я уже слышал. Как старую песню.

Минаев пришёл, когда стемнело, с двумя кружками чая и сел рядом со мной на ящик у недорытого укрытия. Чай был чёрный, горький, с сахаром на палец. Он вынул сигарету из-за уха, повертел в пальцах и сунул обратно. Тот же жест, что у мёртвого на Мясоедовской. Живой делал его, когда обдумывал.

- Ермаков тебе про меня ничего не говорил, - сказал он. - Я спрашивал.

- Не говорил.

- Тогда откуда?

- Мне про тебя рассказывали. Один человек. Давно.

- Кто?

- Ты его не знаешь.

Он подумал. Отпил чаю.

- Ладно. Здесь у всех своё. Захочешь - скажешь. Семья есть?

- Жена. Сын. Восемнадцать дней.

- Ого. - Он повернулся ко мне всем телом. - И ты сюда? С восемнадцатью днями?

- Сюда.

- Как назвал?

- Андрей.

Минаев засмеялся, коротко, в кружку.

- Тёзка, значит.

Я поставил свою кружку на ящик. Чай плеснул на руку, горячий, и руку я не убрал.

- В честь кого? - спросил он.

- В честь друга.

- А друг где?

- Далеко.

Он снова вынул сигарету, повертел и сунул обратно.

- Повезло другу. В мою честь никого не назовут. У меня в Свердловске мать одна и кот. Кот, правда, Андрей Иваныч. Мать назвала, чтобы было с кем ругаться, пока меня нет.

Он рассказывал ещё. Про мать, которая тридцать лет сидит на Уралмаше в ОТК и до сих пор в каждом письме спрашивает, чистый ли у него подворотничок. Про девчонку Иру из соседнего подъезда, которая обещала ждать и пока, судя по письмам, ждёт. Про то, что после замены он пойдёт в академию, потому что в войсках его съедят. На кухне в Верхнеозёрске он всегда молчал. Теперь говорил, а я слушал и боялся пропустить хоть слово.

- Мне до замены полтора года. Сентябрь восемьдесят пятого. Как раз твоему полтора будет. А как ты вернёшься, приеду в Одессу, покажешь тёзку. Договорились?

Сентябрь восемьдесят пятого. «Шишига». Левое переднее колесо. За два дня до замены.

- Договорились, - сказал я.

Он хлопнул меня по колену, забрал пустые кружки и ушёл к себе. А я сидел на ящике у недорытой норы и смотрел на руку, на красное пятно от чая.

В четыре пришли они.

Андрей сел на ящик в ногах моей койки. Коля стал у входа, спиной к пологу, будто прикрывал его от того, что может прилететь снаружи. Рустам присел на корточки у буржуйки и улыбался. Игорь остался на пороге и смотрел мимо, в темноту.

Через брезент было слышно, как в соседней палатке храпит Минаев. Живой Минаев храпел, а мёртвый сидел у меня в ногах и слушал этот храп вместе со мной.

Живой Шевчук спал через две палатки, на нарах. Мёртвый Коля стоял у входа и смотрел через откинутый полог туда, на недорытую яму с ржавыми балками поперёк, на стенку из ящиков с землёй. Смотрел долго.

Живого Рустама здесь ещё не было. Он, наверное, только получал повестку у себя в Фергане, и до Баграма ему оставалось полгода. Сабуров приедет осенью, из Ленинграда, со своим Пастернаком за пазухой.

Под койкой, в чемодане, лежала Палычева бутылка в «Вечерней Одессе». В изголовье - отцовская буссоль. А в нагрудном кармане - Беллина записка. Я обещал прочесть её там. Здесь и было там.

Я развернул её при свете коптилки. Три слова, Беллиным круглым почерком, которым она подписывала учебные тетради:

«Ефимом будет второй».

Я сложил записку и положил обратно, к Гнатюковой карте и салфетке. Андрей смотрел на меня из темноты. Второй. Для второго мне надо было вернуться.

Двое живых на четверых мёртвых. Двоих ещё не было. Я лежал и пересчитывал их, как пересчитывают снаряды перед стрельбой.

Утром на построении Ермаков, трезвый и злой, прошёлся вдоль строя, похлопывая себя по сапогу сложенной картой.

- Слушай сюда. Девятнадцатого выходим. Панджшер. Весь дивизион, с пехотой, с десантурой, с вертушками. Будем давить Ахмад Шаха. Что такое Панджшер, кто не знает - у старослужащих спросите. Кто знает - пусть молчит, нехуй молодых пугать. Замполит вечером расскажет, за что воюем.

Строй загудел и стих.

Я стоял на правом фланге своего взвода, рядом с Шевчуком, и смотрел на горы.

Тридцатого апреля в ущелье Хазара пойдёт мотострелковый батальон. Пойдёт по дну, без прикрытия с хребтов, и потом из ущелья будут выносить десятки убитых. Я знал число. Я знал название ущелья. Я не знал, кому можно сказать это вслух. Лейтенант, который три дня в Афгане, называет день и ущелье чужого батальона, - это особист. Это психушка. Это в лучшем случае «Одесса ебанутый» уже не за глаза.

До тридцатого апреля оставалось пятнадцать дней.

Вечером я пошёл к Минаеву. Он один здесь щурился, когда ему врут. Может быть, он сумеет разглядеть и обратное.

Глава 11

Замполит дивизиона майор Сомов говорил хорошо. Этого у него было не отнять.

Вечером он стоял перед строем на снарядном ящике, чистый, выбритый, в новеньком хэбэ, и говорил про интернациональный долг, про Апрельскую революцию, которой двадцать седьмого исполнится шесть лет, про банды Ахмад Шаха, которые терроризируют мирных дехкан Панджшера. Говорил без бумажки, с паузами, и в паузах было слышно, как на аэродроме прогревают штурмовики. Батарея слушала молча. Ермаков стоял сбоку и разглядывал свои сапоги.

В той жизни я слышал Сомова ещё раз, в девяносто первом, по телевизору. Полковник в отставке, народный депутат, он говорил в микрофон так же хорошо и без бумажки, что Афганистан - преступление партийной верхушки и что он всегда это понимал.

Минаева я нашёл после отбоя за палатками, на ящиках у недорытого укрытия. Он курил - по-настоящему, ту самую сигарету из-за уха.

- Садись, - сказал он. - Говори. Ты весь день ходишь, будто у тебя в кармане граната без чеки.

Я сел.

- Тридцатого в Хазару войдёт пехотный батальон. По дну. Хребты никто не займёт. Духи будут ждать наверху, с обеих сторон. К вечеру из ущелья начнут выносить убитых. Десятками.

Минаев не засмеялся. Он долго смотрел на меня, щурясь, и сигарета тлела у него в пальцах.

- Откуда?

- Не могу сказать.

- Особист? Разведка? Штабные?

- Нет.

- Тогда что?

- Андрей. Я это знаю. Как знаю, что ты сейчас обожжёшь пальцы.

Он дёрнул рукой, выронил окурок и затряс кистью. Посмотрел на окурок в пыли, потом на меня.

- Ну, это и я знал, - сказал он. Но щуриться перестал.

Он молчал минуту. Потом заговорил медленно, как говорят, когда считают в уме.

- Допустим. Пехота не наша. Комдив не наш. Пойдёшь с этим наверх - пошлют на хер, а потом к особисту. Это в лучшем случае. - Он достал новую сигарету и сунул за ухо. - А мы с тобой кто? Артиллерия. Мы не можем батальону сказать, куда ему идти. Мы можем одно - быть готовыми.

- Пристрелять склоны заранее.

- Пристрелять склоны заранее. Нарезать цели по гребням, с обеих сторон, посчитать установки и держать их на огневой. Чтобы, когда начнётся, не считать, а стрелять. Минута вместо пятнадцати. - Он сплюнул. - Я пойду на передовой НП, засеку тебе гребни. Ермакову скажем - реперы пристреливаем. Это по наставлению, тут он не придерётся.

- А если тридцатого ничего не будет?

- Тогда ставишь мне ящик коньяка. Армянского. И я тебя больше никогда ни о чём не спрашиваю.

Девятнадцатого мы вышли.

Колонна растянулась по дороге вдоль Панджшера на несколько километров: броня, тягачи с орудиями, «Уралы» с боеприпасами, наливники. Река внизу ревела, мутная, ледяная, весенняя. Колесников вёл «Урал» с зарядами следом за моим третьим орудием и насвистывал - я видел через стекло, как у него шевелятся губы. Утром я велел ему держать дистанцию сто метров и не высовываться из кабины. Он посмотрел на меня, как на ненормального, но держал.

На второй день, перед кишлаком с разбитой мечетью, колонна встала. Впереди шли сапёры - со щупами, с собакой, медленно, как ходят по льду. Овчарка была рыжая, лохматая, звали её Найда, и вся колонна знала её по имени.

Я вылез из кабины размяться и стоял у колеса, когда сапёр-ефрейтор шагнул с колеи на обочину. Просто так, на шаг, - может, отлить, может, обойти лужу.

Хлопнуло негромко. Как хлопают ладонью по столу.

Он сел на землю, удивлённо, и посмотрел на свою ногу. Ноги ниже колена не было. Был ботинок - он лежал в метре, на боку, и из голенища торчало белое. А там, где была нога, висели лохмотья штанины и что-то красное, и оттуда лилось на камни.

- Ёб твою мать, - сказал ефрейтор тихо, будто стеснялся. - Мама...

Я добежал по его следу. Шаг в шаг, по колее, как учили. Пластиковая итальянка, противопехотная, - миноискатель такие не берёт, только щуп и собака. Найда стояла рядом, дрожала всем телом и лизала ефрейтору лицо. Он отпихивал её и плакал.

Жгут у него был свой, на прикладе. Я перетянул бедро над коленом, затянул палкой, закрутил. Второй тюбик промедола, последний, - в здоровую ногу. Он вцепился мне в рукав и не отпускал, пока не подбежал санинструктор с сумкой.

- Время написал? - крикнул санинструктор.

- Написал.

На руке у ефрейтора фиолетовым стояло: 10.17. Минаевский огрызок химического карандаша я с той первой ночи носил в нагрудном кармане, рядом с Беллиной запиской.

И тут сверху ударил ДШК.

Гулко, раскатисто, как бьют кувалдой по пустой цистерне. С хребта справа, метров с восьмисот. Пули прошили брезент на «Урале» впереди, рикошетили от брони с визгом. Наливник в голове колонны вспыхнул сразу, весь, и над дорогой встал чёрный столб. Ветер потянул дым вдоль колонны, и я узнал этот запах раньше, чем увидел огонь. В Одессе, у траншеи, он был памятью. Здесь он был просто дорогой. Кто-то орал «Воздух!», хотя никакого воздуха не было, просто орал. Броня огрызалась из башенных пулемётов вслепую, по склону.

- Третье! - заорал я, вскакивая. - Третье орудие, к бою! С хода! Прямой наводкой!

Расчёт посыпался из кузова тягача. Отцепили, раскинули станины прямо на дороге, как я гонял своих ещё в Белгороде-Днестровском, а здешних - всю эту неделю. Шевчук уже сидел у прицела.

- Гребень! Вон, где вспышки, левее седловины!

- Бачу! - крикнул он, по-своему. - Бачу, тащ лейтенант!

Первый снаряд лёг ниже, в склон, и вырвал из него кусок вместе с кустом. Шевчук подкрутил маховики, не дожидаясь моей команды. Второй ушёл точно в гребень. Пулемёт замолчал. Над седловиной повисло облако бурой пыли, и из него сыпались камни.

Всё это заняло минуты три. Ермаков прибежал, когда пыль уже оседала, красный, без панамы.

- Кто разрешил с хода?!

- Я.

Он посмотрел на гребень, на горящий наливник, на ефрейтора, которого грузили в БТР, на Шевчука у прицела.

- Молодец, - сказал он зло. - В следующий раз докладывай. - И пошёл к своей машине, но через три шага обернулся. - Хорошо стрельнул, Шевчук. Всё равно вздрючу.

Утром двадцать первого небо загудело с севера. Шли высоко, тройками, тяжёлые, из Союза, и горы впереди, над Панджшером, вставали пылью до самого неба. Земля дрожала у нас под ногами за двадцать километров. Колесников стоял у своего «Урала», задрав голову, и не свистел.

Огневую мы поставили у разрушенного кишлака, в долине, с поднятыми к горам стволами. Ущелье Хазара начиналось левее, в восьми километрах, - узкая щель в серых хребтах. Отсюда его не было видно, только гребни над ним.

СОБ, старший лейтенант Бойцов, третий день лежал в медроте с дизентерией, и огневой командовал я.

Минаев ушёл на передовой НП, на гребень над ущельем, с радистом и двумя автоматчиками. Двадцать третьего по рации пришли первые цели. Он нарезал их по гребням ущелья, с обеих сторон, через каждые четыреста-пятьсот метров: седловины, скальные выступы, осыпи, где удобно лечь с пулемётом. Цели сто один - сто шесть. Мы пристреливали их по одной, одним орудием, по три-четыре снаряда на цель. Минаев корректировал с НП, голос у него в наушниках был сонный и злой.

- «Сирень», я «Ястреб». Сто три - левее ноль-ноль-восемь, меньше сорок. Ты по камням стреляешь, Одесса, тут даже козлов нет.

- Понял, «Ястреб». Левее ноль-ноль-восемь, меньше сорок.

Ермаков матерился, что мы жжём снаряды на голые скалы. Но реперы есть реперы, по наставлению, и он подписывал расход. К двадцать восьмому у меня в планшете лежала карточка на шесть целей, а у каждого орудия на щите висела таблица с готовыми установками. Шевчук выучил свои наизусть и бормотал их во сне, мне потом сказали.

Двадцать восьмого на огневую зашёл майор Сомов. Посмотрел на карточку, на таблицы, на меня.

- Хазара? - спросил он. - Почему именно Хазара, товарищ лейтенант?

- По плану туда идёт пехота, товарищ майор. Готовим огонь поддержки.

- Похвально. - Он улыбнулся. - А почему по гребням? Почему не по дну?

- По дну пойдут наши.

Он улыбнулся ещё шире, достал блокнот в кожаной обложке с золотым тиснением, что-то записал и ушёл, аккуратно обходя воронки.

Двадцать девятого мимо огневой прошёл пехотный батальон. Шёл к ущелью, растянувшись по дороге: броня, люди на броне, пыль. Я бежал вдоль колонны, пока не нашёл командира роты. Старший лейтенант Корнеев, широкий, рябой, с перевязанной кистью, сидел на башне БМП и жевал галету.

- Не ходите по дну, - сказал я, задыхаясь. - Займите хребты.

- Ты кто такой?

- Артиллерия. Лазарев. Не ходите по дну.

- Приказ - по дну, к вечеру тридцатого выйти к кишлаку. - Он перестал жевать. - Высоты справа и слева возьмут соседи.

- Не возьмут.

Корнеев посмотрел на меня долго. Колонна шла мимо, громыхая, и на нас оглядывались.

Я сунул ему листок из планшета.

- Наш позывной «Сирень». Цели сто один - сто шесть, гребни по обе стороны ущелья. Пристреляны. Назовёшь номер - через минуту будет огонь.

- Накаркаешь, Одесса, - сказал Корнеев. Откуда-то он уже знал, как меня зовут. Но листок сложил пополам и убрал в нагрудный карман, к комсомольскому билету.

Вечером вертушка привезла почту. Номер полевой почты я оставил Белле ещё в Одессе, на салфетке: я помнил его наизусть, все пять цифр. Она не спросила, откуда.

Письмо было толстое, с тремя марками. Внутри лежал листок из тетради в клетку, а на нём, обведённая карандашом, ступня. Меньше моей ладони. Пальцы как горошины. Под ней Беллиным круглым почерком: «Андрей Викторович, три недели. Спит плохо, ест хорошо, когда сердится - вылитый дед Марик. Папа ходит по квартире и ищет, кому бы ещё позвонить. Возвращайся, Лазарев. Ты обещал. Теперь».

Шевчук заглянул мне через плечо, увидел ступню и ничего не сказал. Потом принёс кусок фанеры и два гвоздя, и мы прибили листок над моей койкой, к стойке палатки, так, чтобы было видно лёжа.

Они пришли около четырёх.

Андрей сел в ногах. Коля стал у входа. Рустам присел у стены. Игорь остался на пороге.

- Сегодня, - сказал я им.

Они молчали. Они почти никогда не отвечают.

Утром тридцатого батальон вошёл в ущелье.

Я слушал его частоту с восьми. Ротные переговаривались скучно, по-будничному: прошли развилку, прошли сухое русло, «Пятый» впереди, «Кедр» за ним. Минаев с НП докладывал мне то же самое, только короче.

- Вижу их на дне. Идут колонной, голова у второго поворота. На гребнях пусто, Одесса. Ни души.

Пусто. Я стоял у рации, и по спине под хэбэ полз пот. Я поменял на этой карте уже столько точек - Пахомов, Колесников в кабине, Шевчук у прицела с хода, - что ущелье тоже могло поменяться. Может, духов спугнули бомбардировщики двадцать первого. Может, в этой жизни никакой Хазары не будет, а будет только лейтенант с пристрелянными по голым камням гребнями и ящиком армянского коньяка в долгу.

Я хотел этого так, как не хотел ничего ни в одной из двух жизней. Пусть буду должен ящик. Пусть Минаев ржёт надо мной до самой замены.

Началось в восемь минут двенадцатого. Я запомнил время, потому что смотрел на часы - Шевчук только что спросил, будут ли сегодня кормить.

Сначала в наушниках, на частоте батальона, кто-то коротко выругался. Потом заработало всё сразу. Это было слышно даже без рации - далеко, глухо, как будто за горами непрерывно рвали брезент. А в рации был ад.

- «Первый», я «Пятый»! С двух сторон! С двух сторон бьют, головная горит!..

- «Пятый», доложи потери! «Пятый»!

- Мама! Мама, бля, мама!..

И сквозь всё это, на нашей частоте, голос Минаева. Не сонный. Не злой. Голос человека, который увидел то, что ему обещали.

- «Сирень»! Я «Ястреб»! Началось! Ты слышишь, Одесса? Началось!

И почти сразу, срываясь, другой голос, хриплый, незнакомый:

- «Сирень», я «Кедр»! Сто три! Сто четыре! Беглым, бля, беглым, они над нами!

Корнеев. Достал листок.

- Батарея! - заорал я. - Цель сто три! Установки по таблице! Беглым! Огонь!

Шесть орудий ударили почти разом. Земля под ногами подпрыгнула. Расчёты работали так, как я гонял их всю неделю: замковый, заряжающий, подносчики, гильзы звенят о камни, дым, крик «Выстрел!». Шевчук у прицела не поднимал головы.

- Цель сто четыре! Второе, третье, четвёртое - сто четыре! Беглым!

В наушниках что-то треснуло, и голос Ермакова, с КНП, перекрыл всех:

- «Сирень», я «Гранит»! Кто разрешил?! - Пауза, и в паузе слышно было, как он дышит. - Ладно. Ладно, бля. «Ястреб», корректируй. Одесса, давай. Сто пять, сто шесть - тоже. Давай, сынок.

Мы били. Минаев корректировал: правее, меньше, хорошо, ещё, хорошо, ещё. Он почти пел. Корнеев называл цели, и голос у него менялся каждые десять минут - сначала хриплый, потом сорванный, потом совсем никакой, шёпот.

- «Сирень»... сто три ещё. Держи их. Держи. Мы вытаскиваем раненых.

А «Пятый» замолчал. Его вызывали минут двадцать. «Пятый, ответь». «Пятый, ответь „Первому“». Потом перестали.

Около часа замолчал «Ястреб».

Он только что дал поправку по сто пятой, и вдруг в наушниках треснуло, зашипело, и голос оборвался на полуслове. Я звал его. «Ястреб», я «Сирень». «Ястреб», ответь. В наушниках шипело.

НП Минаева стоял на гребне по нашу сторону ущелья, и духи, конечно, видели, откуда их корректируют. Я знал, что Андрей погибнет в сентябре восемьдесят пятого, на дороге, в кабине «шишиги». Знал всю ту жизнь. Но в той жизни батарея в этот день молчала, и этот НП никому не был нужен. А сегодня мы второй час били по гребням, и каждый наш снаряд показывал духам, где сидит тот, кто их наводит.

Я сам поставил его туда.

- «Ястреб»! Андрей! Ответь, сука!

Шевчук оторвался от прицела и посмотрел на меня. Расчёт стоял и ждал команды.

- Работать! - заорал я на них. - Сто четыре, беглым, работать!

Через четыре минуты - я считал по часам - шипение в наушниках сменилось, и сквозь треск прорвался голос, злой, задыхающийся:

- «Сирень», я «Ястреб»... Живой я, живой, не ори. Антенну осколком срезало. Радиста в руку. Сто пятая - меньше пятьдесят, правее ноль-ноль-три. Ты чего замолчал, Одесса? Работай!

Я работал. Руки тряслись, и я убрал их за спину, а команды подавал голосом.

Стволы раскалились так, что на них пузырилась краска. Заряжающий второго орудия обжёг ладони до волдырей и заряжал, обмотав руки портянками. Подносчики таскали снаряды бегом от «Уралов», по двое на ящик, и падали, и вставали.

Около двух на огневую прилетели первые мины. Духи с той стороны долины нащупали нас по дыму. Первая легла с недолётом, в кишлаке. Вторая - между «Уралами».

Колесников стоял в кузове и подавал ящики вниз. Я увидел, как он пригнулся от разрыва, а потом выпрямился и потянул следующий ящик.

- Колесников! Вниз! Ложись, дурак!

Он не слышал. Третья мина легла метрах в тридцати, и осколки с визгом прошили борт «Урала» над его головой. Я добежал, схватил его за ремень и сдёрнул из кузова вниз, на землю, под колёса. Он упал на меня, белый, с открытым ртом.

- Тащ лейтенант... ящики же...

- Ящики подождут. Лежи. Лежи, сказал!

Он лежал. Я держал его за ремень, будто он мог уползти, и смотрел ему в затылок, на белобрысый вихор. Вера писала аккуратным учительским почерком. «Серёжу в ноябре забрали в армию».

Четвёртой мины не было. Ермаков с КНП нащупал миномёт по вспышкам и накрыл его четвёртым орудием с третьего снаряда.

Около трёх на огневую влетел «уазик», и из него выскочил майор Сомов. Всё в той же новенькой форме, только белый в лице.

- Лазарев! Кто дал команду на открытие огня? Дивизион команды не давал! Вы понимаете, что будет, если вы накрыли своих?

- Своих накрывают на дне, товарищ майор. Мы бьём по гребням.

- Это трибунал, лейтенант! Это...

- Цель сто три! - сказал я мимо него расчётам. - Три снаряда, беглый!

Шесть орудий ударили разом, и Сомова качнуло. Он постоял, держась за дверцу «уазика». Потом достал блокнот, раскрыл на колене и стал писать. Писал долго, аккуратно, под грохот, и ни разу не поднял головы.

Мы стреляли до вечера. До тех пор, пока не пришли вертушки и пехота не начала выходить из ущелья. Корнеев последний раз вызвал нас в половине седьмого.

- «Сирень»... я «Кедр». Всё. Хватит. Мы вышли. Спасибо, артиллерия.

Голос у него был совсем пустой.

Батарея замолчала. Стало тихо, и было слышно, как потрескивают, остывая, стволы. Шевчук отошёл от прицела, сел на станину и долго смотрел на свои руки.

- Тащ лейтенант, - сказал он. - А «Пятый»... Они там все, да?

- Не знаю.

- Мы ж стреляли. Мы ж весь день стреляли.

- Стреляли, Коля.

Он кивнул и больше ничего не спросил. Я назвал его по имени первый раз, и он этого, кажется, не заметил.

В той жизни мы в этот день тоже слышали Хазару. Батарея стояла на том же месте. И молчала: данных по ущелью не было ни у кого, пока считали и запрашивали разрешение - всё кончилось. Я тогда сидел у рации, слушал, как зовут «Пятого», и курил одну за другой.

Вертолётная площадка была в двух километрах от огневой. Я пошёл туда пешком, когда стемнело. Зачем пошёл, не знаю.

Вертушки садились одна за другой, не выключая винтов, и пыль стояла столбом, подсвеченная фарами. Из них выносили. Раненых - на носилках, на плащ-палатках, на руках. Парень без обеих ног выше колен, с жгутами, перетянутыми ремнями от автоматов, смотрел в небо и спокойно, очень вежливо спрашивал у всех, где его каска. У другого не было половины лица, и санитар держал ему голову, как держат ребёнка. Кто-то кричал. Кто-то уже не кричал.

А с краю площадки, ровно, рядами, клали двухсотых. Под плащ-палатками, головой к горам. Из-под края торчали подошвы. Я пробовал считать и сбился на тридцати. Между носилками бегала рыжая лохматая Найда и обнюхивала каждого. Искала своего ефрейтора. Его увезли ещё двадцатого.

Корнеев нашёл меня сам. Он вышел из темноты, чёрный от копоти, с той же перевязанной кистью, только бинт стал бурым. Остановился передо мной и долго молчал.

Потом полез в нагрудный карман и достал листок. Мой листок, с целями. Он был мокрый и тёмный, и цифры поплыли.

- Держи, - сказал Корнеев. - Мне больше не надо.

Я взял.

- Мои вышли, - сказал он. - Почти все. Шестерых на себе вынесли. А «Пятый»... - Он махнул рукой в сторону рядов. - «Пятый» там.

Он постоял ещё. Потом сказал, не спрашивая, ровно:

- Ты знал, Одесса.

И ушёл к своим, туда, где у вертушек сидели на земле его солдаты и курили, не разговаривая.

Ермаков ждал меня на огневой. Он вернулся на броне, забрав по дороге с НП Минаева и раненого радиста, и стоял у третьего орудия, держась за остывающий ствол. Увидел меня, подошёл и долго молчал. Потом протянул флягу.

Я покачал головой. Он кивнул, будто так и надо, отпил сам и вытер рот рукавом.

- Ты знал, - сказал он.

Второй раз за вечер. Только Корнеев сказал это ровно, а Ермаков - устало.

- Знал.

- Откуда - не спрашиваю. Мне похуй. - Он отпил ещё. - Мне знаешь что не похуй, Одесса? Что ты знал и всё равно не смог. Хуёво тебе сейчас?

- Хуёво.

- Вот и мне, - сказал Ермаков и ушёл к себе, не оборачиваясь.

Минаев сидел на станине третьего орудия и курил. Про коньяк он ничего не сказал. Подвинулся, и я сел рядом, и мы курили, пока у вертолётной площадки не перестали гудеть винты.

Когда я вернулся в палатку, на моей койке сидел человек.

Керосиновая лампа на ящике, фуражка на коленях. Лет тридцати пяти, светловолосый, аккуратный, в полевой форме без единой пылинки. Перед ним на одеяле лежал знакомый блокнот. Кожаный, с золотом. А над ним, на стойке палатки, белел листок со ступнёй моего сына.

- Капитан Глебов, - сказал он вежливо. - Особый отдел. Садитесь, лейтенант. Я вас долго не задержу.

Я сел на соседнюю койку. Листок Корнеева всё ещё был у меня в кулаке.

- Один вопрос, - сказал Глебов. - Откуда вы знали про тридцатое?

Глава 12

- Откуда вы знали про тридцатое?

Глебов ждал. Лампа шипела. За брезентом, у вертолётной площадки, всё ещё кто-то кричал, тонко, без слов.

Врать особисту бесполезно. Он для того и сидит, чтобы слушать враньё. Говорить правду - это психушка в Ташкенте и строчка в деле, которую потом прочтёт каждый кадровик до конца службы. Оставалось третье. Я решил это ещё на вертолётной площадке, глядя на подошвы из-под плащ-палаток.

- Не скажу, - сказал я.

- Это не ответ, лейтенант.

- Это ответ. Вы спросите ещё раз, и я ещё раз не скажу. Можете писать в своё дело, что хотите. Только сначала проверьте одну вещь.

Глебов чуть поднял брови. Совсем чуть-чуть.

- Какую?

- Восьмого мая ТАСС объявит, что наша сборная не поедет на Олимпиаду в Лос-Анджелес. Официально. С формулировкой про безопасность советских спортсменов.

Он смотрел на меня долго. Потом отложил блокнот Сомова, достал свой, простой, в клеточку, и записал. Аккуратно, мелким почерком, дату и одно слово.

- А если не объявят?

- Тогда я вам сам всё напишу. Что хотите. Хоть что я шпион.

- А если объявят?

- Тогда вы придёте ко мне ещё раз. И мы договоримся.

Глебов закрыл блокнот, надел фуражку и встал.

- Вы странный человек, Лазарев, - сказал он у выхода. - Сомов требует отстранить вас от должности за открытие огня без приказа. Ермаков пишет, что огонь открыт по его команде. Корнеев пишет, что без вашего огня его рота осталась бы в ущелье. А я не знаю, кому из вас троих верить.

- Корнееву, - сказал я. - Он там был.

Восьмого мая, вечером, по радио в штабной палатке передали заявление Национального олимпийского комитета СССР. Ермаков выругался, что пропала Олимпиада, и пошёл спать. А в одиннадцатом часу у моей палатки остановился «уазик».

Глебов не стал заходить. Мы отошли за орудия, туда, где не было лишних ушей, и он долго курил, глядя на горы.

- Вы меня пугаете, лейтенант, - сказал он наконец. - Я двенадцать лет в органах. Я видел шпионов, видел психов, видел одного настоящего ясновидящего из Бердичева, который оказался завскладом и воровал тушёнку. Вас я не понимаю.

- И не надо.

- Надо. Это моя работа. - Он выбросил окурок. - Я вот что решил. Дело на вас я заводить не буду. Сомову скажу, что вопрос закрыт. Но я буду рядом, Лазарев. Каждый раз, когда вы что-нибудь знаете, я хочу знать это тоже. Раньше, чем Сомов. Раньше, чем Ермаков.

- Тогда без вопросов «откуда».

- Без вопросов, - сказал Глебов. - Пока. - Он помолчал. - И тетрадку вашу я тоже видел, Лазарев. Пикеты, ориентиры, метео. Красиво. Только геодезистом вы никогда не работали. Я проверял.

Я ничего не ответил. Он и не ждал.

Он протянул руку. Рука была сухая и холодная, как у врача.

Когда «уазик» уехал, я сел на станину третьего орудия, открыл тетрадь на «Метео» и посветил фонариком. IV-86. Облако с севера. Опасно.

Вот он, человек, которому поверят наверху. Сам пришёл, сам протянул руку. Завтра утром я мог пойти к нему в модуль и назвать число.

А в августе Колька Шевчук лёг бы спать в палатке, потому что в окопе скорпионы, и запретить ему было бы некому. Меня могли убрать с батареи. В Ташкент, в Союз, на обследование, куда угодно.

Могли и не убрать. Этого я не знал. Но Колька храпел сейчас за брезентовой стенкой, живой, а станция была где-то на карте, за три тысячи километров, точкой без лиц. Впервые за две жизни я не захотел связывать две точки.

После августа, сказал я себе. Спасу Кольку - и пойду к Глебову.

Я выключил фонарик.

В конце июня Корнеев сам пришёл на огневую. Рота стояла у соседнего кишлака, и разведка донесла, что через перевал ночью пойдёт караван.

- Мне нужен твой огонь, Одесса, - сказал он. - И мне нужен корректировщик, который не будет спрашивать, куда стрелять. Ермаков сказал - бери, если сам пойдёт.

Я пошёл. Ермаков покрутил пальцем у виска, но отпустил. Мне нужно было увидеть эти горы ногами, не с карты. До января оставалось полгода, и я хотел знать, как ночью ходят по склонам. Как ложатся. Как дышат, когда наверху дух с пулемётом.

Вышли в сумерках. Ночь была безлунная. Двадцать два человека, без касок, в кедах, лица намазаны жжёной пробкой. Я с рацией за спиной и с автоматом, у которого магазины смотали изолентой валетом. Корнеев шёл первым и ни разу не оглянулся.

Это была самая долгая ночь из тех, что я провёл в горах ногами. В той жизни я видел эту войну через панораму. Мы шли четыре часа по осыпи, и каждый камень, который срывался из-под ноги, гремел, как ведро по лестнице. Внизу, в кишлаке, лаяли собаки. Потом перестали. Корнеев поднял руку, и мы легли.

Лежали два часа. На камнях, которые за день нагрелись, а к ночи остыли и тянули тепло из живота. Рядом со мной лежал молодой, весеннего призыва, с белыми от страха глазами. Около часа он начал дышать часто-часто и запрокидывать голову, и я понял, что он сейчас чихнёт. Я зажал ему нос и рот ладонью и держал, пока он не перестал дёргаться. Потом убрал руку. Он посмотрел на меня и кивнул, и больше не дёргался до самого утра.

Караван пришёл в три. Я услышал его раньше, чем увидел: верблюды дышат громко, со свистом, и у них позвякивает сбруя. Шли тихо, без огня. Восемь верблюдов, двенадцать человек, на верблюдах длинные свёртки, обмотанные кошмой.

Корнеев ждал, пока голова каравана не дойдёт до сухого русла. Потом поднял ракетницу.

Красная ракета. И сразу всё.

Двадцать стволов ударили сверху почти в упор. Передний верблюд упал на колени и заревел, как человек. Кто-то из духов успел дать очередь вверх, наугад, и пули с визгом пошли по камням рядом с моей головой. Граната полетела вниз, потом ещё одна. Вспышки. Крики на чужом языке.

- «Сирень», я «Сирень-два», - сказал я в трубку. - Осветительным, по реперу семь, три снаряда!

Через полминуты над руслом повисли люстры. Белый мёртвый свет, тени, как вырезанные ножницами. И в этом свете стало видно всё: верблюды, тела, мешки, и как двое духов отползают за глиняный дувал у края русла.

Мы пошли вниз. Я шёл за Корнеевым и за его сержантом, здоровым рыжим Пасечником из Винницы. Пасечник первым выскочил за угол дувала.

Выстрел был такой, что заложило уши. Не автомат - гулкий, тупой удар, как из пушки. Пасечника отбросило назад, на меня, и мы оба упали. Дух стоял за дувалом в двух метрах. Старик, борода с проседью, в руках двустволка с обрезанным прикладом. Он переломил её, чтобы перезарядить, и пальцы у него не дрожали.

Пока я выбирался из-под Пасечника, старик вогнал один патрон, увидел меня и рванулся назад, в пролом дувала. Пролом был узкий, а ружьё он держал поперёк, и стволы ударились о глину. Он дёрнул раз, другой. Этих двух рывков мне хватило. Стрелять было нельзя: с той стороны дувала заходила вторая группа Корнеева, и в проломе белели под люстрами их панамы. Я ударил прикладом. Снизу вверх, в лицо, как бьют, когда больше нечем. Хрустнуло. Он сел на землю, выронил ружьё, сплюнул на камни зубы вместе с кровью и посмотрел на меня спокойно, будто так и надо. Корнеев подбежал сзади и ногой отбросил двустволку.

Пасечник лежал на спине и хрипел. Я расстегнул на нём бронежилет, старый «шесть-бэ-два» с титановыми пластинами в кармашках. С двух метров дробь не успела разойтись, и чехол на груди был вырван одним лохматым пятном с ладонь. Пластины держали. Под ними грудь была синяя, рёбра ходили неправильно. Живой.

- Сломал, сука, - выдохнул он. - Рёбра сломал... Одесса, ты видел? В упор...

- Видел. Лежи.

Мы досчитали к рассвету. Одиннадцать духов, шесть верблюдов. В свёртках на верблюдах лежали китайские эрэсы, тридцать шесть штук, и разобранные пусковые трубы к ним. Я стоял над этими эрэсами и считал, сколько из них могло бы прилететь ночью на нашу огневую. Тридцать шесть. Может, августовские были среди них. Может, нет. Двенадцатого духа в русле не нашли. Он ушёл, и с ним ушли два верблюда.

Корнеев сел рядом со мной на камень и протянул флягу. Там была вода.

- Ты ногами ходишь лучше, чем некоторые мои, - сказал он. - Будешь у меня в долгу за эту прогулку.

- Это ты у меня.

- Это я помню, - сказал Корнеев. - Я всё помню, Одесса.

В июле пришло письмо с фотографией. Андрюшка на руках у Марка Ефимовича, лысый, сердитый, в чепчике, а Марк Ефимович смотрит не в объектив, а на него, и лицо у него такое, какого я у тестя никогда не видел. На обороте Беллиным почерком: «Четыре месяца. Держит голову. Папа говорит, держит, как ты, упрямо». И ниже, мельче: «Вовка заходил, просил передать: Корж спрашивает. Я не поняла, что спрашивает. Вовка сказал, ты поймёшь».

Я понял. В ответном письме, между Андрюшкой и мамиными цифрами давления, я написал одну строчку для Вовки: «Серёжа живой. Возит снаряды. Свистит». Белла потом написала, что переписала её Вовке на отдельный листок и не спросила, кто такой Серёжа. Она теперь не спрашивала. Она запоминала.

Колесников в тот день возил на огневую воду и насвистывал. Я смотрел на него из-под навеса и думал, что долг Коржа самый лёгкий на свете. Пока не вспоминал, как в Хазаре он стоял в кузове под минами и тянул следующий ящик.

Укрытия мы достроили к середине июля.

Три настоящих, в полный рост, с перекрытием из двутавров, на которые легли ящики с землёй в два ряда и мешки с песком. С продухом из снарядных гильз, вставленных одна в другую, - сквозь них тянуло воздухом даже в самую жару. Нары из досок от снарядных ящиков. Внутри было прохладно, как в погребе. Ермаков слазил, посидел и вылез молча. На следующий день велел рыть такие же второму взводу.

Скорпионов я ловил сам. Каждую ночь, с фонариком и пинцетом из санчасти, в банку из-под огурцов. Первую неделю батарея ходила смотреть, как Одесса охотится. Шевчук держал фонарь и комментировал.

- Лево, тащ лейтенант, лево! Та он же под нары залез, шо ж вы его так упускаете!

- Не ори, спугнёшь.

- Та кого спугну? Он же глухой! Шо, они разве слышат?

К концу июля банка набралась доверху. Я отнёс её в санчасть, и фельдшер, говорили, сделал из скорпионов настойку на спирту от ревматизма. А расчёт третьего орудия спал в укрытии. Ворчал, но спал. Шевчук держался дольше всех. Каждый вечер он тащил свой матрас в палатку, и каждый вечер я выносил его обратно и клал на нары.

- Тащ лейтенант, ну дышать же нечем...

- Есть чем. Продух.

- Та я ж не продух, я ж человек!

- Тем более.

Двенадцатого августа приехала проверка из Кабула. Полковник и два подполковника. И три дня вся батарея красила бордюры белой известью, подметала дорожки между палатками и рисовала на щитах наглядную агитацию. Шевчук стоял с кистью и белил камни вдоль дорожки, высунув язык. Я смотрел на него и считал. Неделя после проверки. Ровно неделя.

На третий день проверяющих повёл по огневой майор Сомов. Чистый, выбритый, с блокнотом. У наших укрытий он остановился и сказал полковнику с тем особенным сожалением, с каким говорят о чужих ошибках:

- Самодеятельность командира взвода, товарищ полковник. Нарушение схемы огневой позиции. Указания разобрать уже даны.

- Разбирать не буду, - сказал я.

Сомов даже не повернул головы. Полковник повернул. Он был немолодой, сухой, с планкой Красной Звезды на полевой форме, не штабной. Посмотрел на меня, на укрытие, на трубу из гильз, торчащую из перекрытия.

- Это что?

- Продух, товарищ полковник. Из гильз. Внутри не душно, люди спят.

Полковник нагнулся и полез внутрь. Сомов остался снаружи. Минуты через три полковник вылез, отряхнул колени и сказал:

- Оформите рационализаторское предложение, лейтенант. Через дивизион. Пусть соседи перенимают. - И, уже уходя, бросил через плечо: - А схему огневой, товарищ майор, рисуют для людей, а не люди для схемы.

Сомов улыбнулся мне. Очень вежливо. Такими улыбками не прощают.

Девятнадцатого из дивизиона пришла бумага. Рационализаторское предложение к рассмотрению не принято: нет расчётов несущей способности перекрытий, подписанных инженерной службой. До представления расчётов эксплуатацию укрытий запретить. За командира дивизиона - майор Сомов. Инженер полка третью неделю лежал в Кабуле с желтухой.

Ермаков прочитал, сложил бумагу вчетверо и сунул в нагрудный карман.

- Ночью из укрытий никого не выгонять, - сказал он. - Днём там не сидеть. Бумагу я читаю. Долго читаю, Одесса. Понял?

- Понял.

В личную карточку она мне легла всё равно: замечание, «за самовольное изменение схемы огневой позиции». Первое за службу. Потом оно всплывало на каждой аттестации, как неисправленная отметка на старой карте.

Ночью я достал из планшета тетрадь. Первая строчка за четыре месяца не изменилась: «Т-1. VIII-84. ОП, ночь. Укрытия».

Укрытия были.

Двадцатого августа, вечером, я не стал ложиться.

Сел на ящик у входа в укрытие третьего расчёта, с автоматом на коленях, и сидел. Шевчук высунулся изнутри в одних трусах, мокрый от духоты.

- Тащ лейтенант, вы шо, охраняете нас?

- Охраняю.

- От кого?

- От тебя. Чтоб ты матрас в палатку не утащил.

Он засмеялся и полез обратно. Через полчаса изнутри послышался храп. Храпели все семеро, на разные голоса, как оркестр, который настраивается.

Я сидел и слушал горы. Луна взошла после полуночи, ущербная, на треть, и светила вполсилы. Звёзды стояли низко, крупные, как в планетарии. Где-то на аэродроме гудел дизель. В два часа ночи я выкурил последнюю сигарету и сунул пачку в карман.

В два десять я услышал вой.

Тот самый. Тонкий, тянущий, со стороны хребта. Я узнал бы его из тысячи.

- Подъём! - заорал я внутрь укрытия. - Лежать! Всем лежать, никому не выходить!

Первый лёг в стороне, у аэродрома. Второй - ближе. А третий я не услышал. Его никто не слышит, тот, который твой.

Удар. Белый свет. Земля поднялась и опустилась, и сверху на перекрытие посыпались камни, барабаня по двутаврам, как град по крыше. Меня бросило с ящика внутрь укрытия, на чьи-то ноги. Песок сыпался сквозь щели в перекрытии, в лицо, в глаза, в рот.

Потом стало тихо. Только звон.

Я вылез первым.

Там, где стояла палатка третьего расчёта, не было ничего. Воронка. Лохмотья брезента на колышках. Железная койка, перекрученная, как проволока, лежала в десяти метрах, и на ней горело одеяло. Шевчуково. Его матрас лежал в укрытии, на нарах, куда я каждый вечер его относил.

Эрэс лёг ровно туда, куда лёг в ту ночь. У третьего орудия. В палатку.

Сзади из укрытия кто-то вылез и встал рядом со мной. Шевчук. В трусах, босиком, с песком в волосах. Он смотрел на свою койку, и у него медленно-медленно открывался рот.

- Тащ лейтенант, - сказал он шёпотом. - Тащ лейтенант... Это ж... Это ж моя...

Он сел на землю, прямо там, где стоял. И сидел.

Но сидеть было некогда. Четвёртый эрэс лёг между вторым и третьим орудием, у штабеля ящиков, и штабель загорелся. Не так, как в апреле, не лениво. Сразу, весь, с треском, как сухой хворост. Это были уже не заряды. Это были снаряды.

- Все от орудий! - заорал я. - Все в укрытия! Сейчас рванёт!

Двое из второго расчёта бежали не туда - к штабелю, тушить. Я сбил одного с ног, второго схватил за ремень, и мы втроём покатились в щель. Над нами грохнуло. Не взрыв - первый снаряд в штабеле, от жара. Потом ещё один. Потом сразу несколько. Осколки визжали над щелью, и по брезенту палаток стучало, как по жести. Это длилось минут десять. Десять минут, когда лежишь лицом в глину и считаешь, и каждый новый разрыв может быть тем самым.

Когда кончилось, Ермаков уже бегал по огневой с фонарём и пересчитывал людей. Двое раненых во втором расчёте, легко, осколками. Ожог у дневального. Убитых не было. Ни одного.

Ермаков нашёл меня у воронки на месте палатки третьего расчёта. Посветил на воронку, на койку, на Шевчука, который всё ещё сидел на земле и смотрел.

- Одесса, - сказал Ермаков. - Это что ж выходит. Если бы они там спали...

Он не договорил. Посветил мне в лицо и долго смотрел. Как тогда Минаев в апреле, когда я назвал его по имени.

- Иди ты на хер со своими укрытиями, - сказал он наконец тихо. - Иди ты на хер, Одесса. Я тебе завтра бутылку поставлю. Не пьёшь - так поставлю, будешь смотреть.

И ушёл, светя фонарём под ноги.

Шевчук поднялся. Подошёл к своей койке, перекрученной, ещё дымящейся, и стал стаскивать с неё одеяло. Аккуратно, за угол, как снимают бельё с верёвки. Одеяло тлело и расползалось у него в руках, а он складывал его вдвое и искал глазами, куда положить. Я подошёл и взял его за руки.

- Брось. Обожжёшься.

- Тащ лейтенант, - сказал он, и голос у него сломался. - Тащ лейтенант, вы ж знали. Вы ж каждый вечер... каждый вечер матрас мой... Вы ж знали.

Я ничего не ответил. Взял его за плечи и не отпускал, пока его не перестало трясти. Маленький, жилистый, двадцать лет - день рождения у него был в июле, мы отмечали, и он выпил кружку браги и пел «Ніч яка місячна». Он стоял в одних трусах посреди дымящейся огневой и плакал, не стесняясь, как плачут мальчишки, которые поняли, что могли умереть.

В ту ночь я не спал до утра.

В четыре они пришли.

Андрей опустился на ящик у койки. Рустам присел на корточки. Игорь встал в проёме.

Я ждал. Смотрел на вход, туда, где обычно стоял Коля, спиной к пологу, заслоняя вход.

У входа никого не было.

Я ждал до рассвета. Пока небо в щели над пологом не стало серым, пока не закричал дневальный, пока не загремели котелки у полевой кухни. Коля не пришёл. Все эти годы он стоял у меня у окна, каждую ночь, когда я был трезвый и не спал. А теперь там было пусто.

Бутылку Ермаков поставил утром, как обещал: «Столичную», на ящик у моей койки. Руки помнили, как свинчивается такая пробка: одним движением, большим пальцем, не глядя. Я убрал её в чемодан, к Палычевой. Теперь их там было две. Одна на возвращение, другая на память о том, чего не случилось.

Потом я вышел из палатки, и первым, кого я увидел, был Шевчук. Он сидел на станине третьего орудия, грязный, невыспавшийся, и драил панораму портянкой.

- Доброе утро, тащ лейтенант, - сказал он. - Шо, будем дальше рыть? Я уже лопату взял.

- Будем, Коля, - сказал я. - Будем.

Я отвернулся к горам. За лето они выгорели до серого, снег остался только на самых макушках, и смотреть на них было легче, чем на Колю.

Вечером Минаев сел рядом со мной на станину. Покурил, глядя туда же, куда и я.

- Слушай, Одесса. Ты про Хазару знал. Про эту ночь знал. - Он повертел сигарету и сунул за ухо. - А про меня ты тоже что-нибудь знаешь?

- Знаю, что ты приедешь в Одессу смотреть тёзку.

- Это не ответ.

- Это ответ. Другого не будет.

Он долго щурился на меня в темноте. Потом кивнул, как кивают, когда решили не спрашивать второй раз, но запомнили, что первый остался без ответа.

- Ладно. Тогда коньяк за Хазару с меня. Армянский. Как вернёмся.

Про ящик он помнил. Только теперь, выходило, проиграл его он.

Шевчука провожали в конце октября, всей батареей. Дембеля уезжали на аэродром на «Урале», и за рулём сидел Колесников, насвистывая «Учкудук». Шевчук был в парадке, ушитой до неприличия, с аксельбантом из парашютной стропы и альбомом под мышкой. Подошёл ко мне последним.

- Тащ лейтенант. - Он помялся. - Я вам матрас оставил. В укрытии. На память.

- Спасибо, Коля.

- И это... - Он достал из кармана сложенный листок. - Адрес. Полтавская область, Кобеляки. Мамка сказала - если будете в наших краях, шоб обязательно. Она сала даст. Она за вас каждое воскресенье свечку ставит, я ей про ту ночь написал.

Я взял листок.

- Езжай, Коля. И говори «шо». Всю жизнь говори.

Он засмеялся и полез в кузов. «Урал» тронулся. Шевчук стоял, держась за борт, и, когда машина поворачивала к КПП, сложил ладони рупором и заорал на всю огневую:

- Тащ лейтенант! Шо!

Вся батарея заржала. А я стоял и смотрел вслед, пока не осела пыль. Вечером я открыл тетрадь и провёл через «Т-1» черту. Одну, ровную, по линейке, как зачёркивают пикет, который больше не нужен.

Потом перелистнул на «Метео». IV-86. После января, сказал я себе. Спасу Игоря - и пойду.

А через неделю с пополнением в батарею пришёл связист. Маленький, тонкий, с огромными ушами, которые просвечивали на солнце, как розовые лопухи. Он доложил по форме, с узбекским акцентом, что рядовой Ахмедов прибыл для дальнейшего прохождения службы. Улыбался он так же, как тот, кто двадцать шесть лет сидел у меня на кухне на корточках у стены. Только у живого улыбались ещё и уши. Уже уходя к связистам Минаева, он вдруг обернулся, достал из нагрудного кармана фотографию и показал мне, не дожидаясь вопроса, будто это было самое важное, что он привёз с собой из Союза.

На фотографии была девушка с толстой, в руку, косой.

- Это Гуля, тащ лейтенант, - сказал Рустам. - Ждёт.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге