Обложка Проект "КОВЕН"

Проект "КОВЕН"

Хельга Краус

0% прочитано
Стандартный
Хельга Краус

Проект "КОВЕН"

Глава 7

От нахлынувших чувств я лишилась дара речи и, хлопая глазами, изумлённо смотрела на Петера. Неужели судьба решила стать милостивой ко мне: из приживалки без роду и племени, на которую косо смотрела чуть ли не вся деревня, я становилась законной перед Богом и людьми, женой!

Петер, видимо, принял моё молчание за сомнения, и слова посыпались из него, как горошины из дырявого мешка:

— Слушай, мы ведь уже и так не один день живём вместе, успели немного узнать друг друга. И уживаемся-то вроде неплохо. Что ты теряешь, если согласишься? Если сомневаешься потому, что не любишь меня, так это ещё придёт! Много ли народу по любви женится?!

Он на секунду замолчал и, после того как я кивнула в знак согласия, продолжил:

— А я сегодня заходил к отцу Андреасу. Исповедался, рассказал о своих намерениях и спросил совета и благословения.

- И что же сказал святой отец?

— Он сказал, что я поступаю верно! Что так будет лучше для нас обоих! — В эту минуту Петер был похож на ребёнка, радующегося похвале за хороший поступок. — О нас ведь давно судачат в деревне разное, ну… понимаешь?

— Понимаю, Петер, конечно понимаю. — Я и сама не раз чувствовала на себе неприязненные взгляды деревенских жителей, и особенно девушек, для которых привлекательный молодой вдовец с собственным домом мог бы составить неплохую партию.

— Так что? — переспросил Петер, не в силах ждать. — Ты выйдешь за меня?

— Да, Петер, выйду, — я улыбнулась, но голос дрогнул от волнения, и ответ прозвучал неуверенно.

В радостном порыве он крепко обнял меня. В ответ я обвила его шею руками и трепетный поцелуй скрепил нашу — такую нежданную и такую скорую помолвку.

На следующий день мы направились в церковь, чтобы объявить отцу Андреасу о нашем решении, получить благословение и назначить дату венчания.

— Я так рад за вас, дети мои! — голос священника дрожал от волнения. — Как только закончится пост, я с радостью вас обвенчаю! Давайте назначим это событие на первое воскресенье после Пасхи.

Петер крепко держал меня за руку и от волнения порой сдавливал её так, что у меня на глазах едва не выступали слёзы. С улыбкой, расплывшейся до ушей, он радостно закивал:

— Спасибо, святой отец!

В ожидании венчания дни и ночи потянулись прежней чередой. Мы с Петером, будто давно женатая пара, вели вместе хозяйство, однако спали, к моей тихой радости, раздельно — я всё ещё не привыкла к близости с этим мужчиной, появившимся в моей жизни так внезапно. После той ночи Петер почти не касался меня. Лишь изредка, словно не в силах сдержать нахлынувшее чувство, он на краткий миг брал мою руку в свои большие, грубые ладони, прижимал к бородатой щеке и почти сразу отпускал — с глубоким вздохом, будто прося прощения за то, чего не мог себе позволить.

Алые путы, обвивавшие Петера, — те самые, что я увидела в первый день, — заметно потускнели и временами становились почти невидимыми. А хмурое его лицо уже не было таким хмурым: всё чаще его озаряла благодушная, чуть застенчивая улыбка, стоило нам встретиться взглядами. «Словно большой ребёнок», — думалось мне в такие минуты.

Тем временем весеннее солнце с каждым новым днём всё настойчивее пробуждало природу. Воздух стал теплее и мягче, в нём уже витал аромат набухших почек, мокрой коры и сырости талого снега. Радуясь долгожданному теплу, птицы с самого утра заливались звонким щебетом, словно торопились обсудить планы на лето. Переливаясь и сверкая, побежали первые ручейки, рассекая неровный, потемневший к середине марта снежный покров; кое-где он уже проседал под ними, и в этих проталинах блестела чёрная, соскучившаяся по солнцу земля.

Казалось, оставалось только радоваться, ведь зимняя тьма и стужа уступили наконец место весеннему пробуждению. Но среди этого звонко просыпающегося, полного света и тепла мира меня не отпускало странное уныние. Что-то заставляло вдруг замереть, забыв о делах и заботах и уйти в тяжелые, безотрадные раздумья.

Причиной тому была будущая свадьба! Я с ужасом представляла длинный стол, множество чужих лиц и себя рядом с Петером, во главе. Все они будут смотреть на меня изучающе, недоверчиво, исподлобья, и в каждом взгляде я прочту один и тот же безмолвный вопрос: «Кто она?» И сама отвечу без всякой жалости к себе: чужачка без роду и племени, о которой никто ничего не знает! И потому в каждом доме о ней скорее всего говорят с неприязнью и опаской, будто она может сглазить или принести беду.

Как-то, придя к нам в очередной раз в гости, отец Андреас как раз заговорил на эту тему:

- Знаешь, Петер, я думаю, тебе будет трудно делать свадьбу весной: за зиму все закрома, опустели, а гостей кормить чем-то надо…

Не дослушав рассуждений Отца Андреаса, Петер решительно заявил:

- Да и не нужны нам эти гости! Мы хотим просто обвенчаться, чтобы, перед лицом Господа, не жить во грехе.

Вздох облегчения вырвался из моей груди! Как же я была благодарна своему будущему мужу за это решение!

Но было и то, что страшило сильнее любых нежеланных гостей: с той роковой встречи в лесу я постоянно чувствовала, как во мне что-то меняется. Это пугало и в то же время, дурманило, как сладкое терпкое вино. Я не понимала, к худу это или к добру, и именно эта неизвестность пугала больше всего.

Я не могла объяснить этого даже самой себе, но теперь для меня словно иначе светило солнце, иначе шумел ветер, запутавшийся в ветках деревьев, по-другому чувствовался вкус привычной пищи, и какими-то другими становились мои прежние чувства и ощущения… Так, когда я клала ладонь на ствол дерева, то под холодной шершавой корой чувствовала, как внутри него движется и течёт жизнь, будто мы с ним были одним целым. Я стала замечать, что могу дольше стоять на ногах, не чувствуя усталости, и руки делали привычную работу быстрее, чем обычно… И ещё множество разных необычных мелочей.

И хотя всё это происходило во мне, творилось будто бы помимо моей воли — как болезнь, которая с каждым днём всё сильнее захватывает тело и душу несчастного. Только моя хворь была очень приятной. Хуже всего было то, что я, кажется, догадывалась в чём причина этих перемен, но такие перемены были мне вовсе не нужны в нашей новой, прекрасной жизни. Хорошо, что хоть Петер, занятый своей работой в кузнице и свадебными приготовлениями, совсем ничего не замечал."

Четверг. Июльский зной плавил город с самого утра, и к вечеру асфальт под ногами казался мягким. Воздух был густым и тяжёлым, как горячий сироп, который с каждым вдохом, будто, прилипал к лёгким.

Когда маршрутка подошла к остановке, я первым делом проверила, надёжно ли застёгнута молния на сумке, и только потом шагнула в душный салон. Втиснувшись между парнем в наушниках и женщиной с сумкой-тележкой, которая уж точно (будь она неладна), оставит пару синяков на ногах, я ухватилась за тёплый, почти горячий от чужих ладоней поручень и почти повисла на нём. Жаркое нутро пазика напоминало адский котёл, до отказа забитый потными телами. Не спасал даже открытый сверху люк: горячие потоки воздуха, веявшие из него, лишь лохматили разгорячённые головы.

Двери с трудом закрылись, утрамбовав пассажиров, висящих на ступеньках, и мы покатили по раскалённым улицам. Мимо проплывали поникшие деревья, прятавшиеся в тени прохожие, серые от пыли фасады и измученные ожиданием, которое в такой зной казалось просто бесконечным, фигуры на остановках. В маршрутке было ещё хуже: кондиционер, если и существовал, то только в мечтах пассажиров. Духота висела плотная, неподвижная, пропитанная запахами пота, пыли и такого ненавистного в подобной ситуации парфюма.

Последняя надежда на свободное место растаяла мгновенно: салон был забит до отказа. Люди стояли в проходе, держась за поручни, сидели, прижав к груди пакеты, и всё это дышало, потело, качалось в такт рывкам водителя. За предыдущее столетие мы, женщины, с успехом внушили мужчинам идею о том, что мы не такой уж и слабый пол. Эмансипация победила! Ура!!! Теперь мы гордо и равноправно стоим в общественном транспорте; в то время как мужчины, от мала до велика, комфортно и совершенно без зазрения совести располагаются на сиденьях.

Ноги гудели от жары и усталости. Эта ломота ползла от ступней вверх - к икрам и коленям. Усталость растекалась по всему телу дрожащей тяжестью. Надо было обуть что-то на плоской подошве! Ну, или хотя бы каблук пониже. В конце концов, мне уже не двадцать. И даже, к сожалению, не тридцать. Пора бы раз и навсегда пересмотреть вопрос о высоте каблуков. Я попыталась переступить с ноги на ногу, но места было так мало, что я лишь покачнулась и задела плечом женщину с тележкой. Она недовольно покосилась на меня, но ничего не сказала. Да и что тут скажешь — все мы ехали в одном тесном, душном коконе, и каждый мечтал только об одном: скорее бы наружу...

И тут с тоской вкралась мысль о том, что ещё пару лет назад я бы ехала домой в своей машине. С кондиционером, с музыкой, с возможностью остановиться где захочется и не толкаться в этом пекле. Но машина при разводе осталась у бывшего мужа. Я бы могла, конечно, повоевать за неё, но тогда было настолько тяжело, что казалось, спорить о чём-либо вообще не было сил... А теперь вот — маршрутка. Летом. В час пик. В наказание за дурацкое миротворческое благородство.

Вновь вошедшие пассажиры утрамбовали уже имеющихся. Людская масса продавила меня в глубь салона. Плотность «населения» автобуса такая, что даже, если сейчас поджать обе ноги, все равно не упадёшь... Маршрутка дёрнулась на повороте, и я крепче вцепилась в поручень, чувствуя, как ещё сильнее заныли пальцы в узконосом пространстве туфель, по сравнению с которыми сейчас, казалось даже испанский сапожок был бы помилосерднее. Ещё четыре остановки. Я справлюсь. Я же сильная...

- Девушка, присаживайтесь - вдруг слышу я такую желанную для меня сейчас фразу. Высокий, худощавый молодой мужчина поднялся, предлагая мне занять его место.

«О, да!!! Ты мой герой!!!» - возликовал мой внутренний голос.

— Большое спасибо, — сдержанно, но с улыбкой поблагодарила я вслух. «Ты просто ангел!» — с умилением добавил внутренний комментатор. — Может быть, — негромко парировал незнакомец, пока я опускала усталое тело на долгожданное сиденье. «Так! Стоп!» - меня будто током ударило! Я ведь этого вслух не говорила. Готова поклясться! Да, я сегодня вымоталась, но не до такой степени, чтобы потерять контроль над собственной речью. Могу представить, каким было выражение моего лица, когда я подняла голову, вытаращившись на него и переспросила: — Что?! — Я говорю: пожалуйста, — чуть удивлённо отозвался мой герой. — Понятно, — только и оставалось брякнуть в ответ, чувствуя, как щёки заливает румянец.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как под блузкой неприятно стекает по спине струйка пота, как липнет к телу ткань, как гудит от усталости голова. Ещё несколько остановок. Ещё чуть-чуть. Дома я сниму эти проклятые каблуки, брошу их в угол, встану под прохладный душ и буду долго стоять, позволяя воде смывать с меня этот день.

Несколько мгновений на сиденье — и гудящие ноги наконец отпустило, а мышцы спины обмякли, будто кто-то снял с них тяжелый груз. Звуки как будто бы стали приглушённее, а веки тяжелее - дремота подкралась незаметно, исподтишка, мысли начали путаться. Мир "поплыл", и я даже не успела заметить, как оказалась на границе между явью и забытьём.

В зыбком полусне я вдруг учуяла запах дыма. Я отчётливо ощущала его ещё несколько мгновений, но выбраться из липкой дремоты не получалось, будто кто-то держал меня за плечи и не отпускал. А тем временем запах гари ощущался всё сильнее: он царапал горло, в носу свербило, а каждый вдох давался чуть труднее предыдущего. Воздух стал сухим и жгучим, в уголках глаз защипало так, что вскоре выступили слёзы. «Может, в автобусе что-то загорелось?» — пронеслось в голове. Наконец, с огромным усилием, будто находясь под воздействием снотворного, я сумела разлепить неподъемные, будто бы отекшие веки... В салоне, между тем, никто не проявлял ни малейших признаков тревоги или паники. Я совершенно перестала понимать что-либо, потому что моя соседка спокойно рассматривала что-то в телефоне, а я при этом уже чувствовала как кожу лица будто бы стянуло: сначала — резкое тепло на лбу и щеках, а, уже через мгновение, всё лицо пылало, и губы стали жёсткими и сухими... Я провела рукой по щеке и обмерла — кожа была горячей и тугой, словно вот-вот лопнет. От ужаса и едкого запаха дыма воздуха стало совсем не хватать, но чем сильнее я пыталась вдохнуть, тем отчётливее становилось это жгучее натяжение кожи, будто я стою слишком близко к бушующему пламени. Сейчас я могла думать только об одном — мне срочно нужно на воздух.

Я попыталась подняться, но, о ужас, ноги меня не слушались. А ещё почему-то невыносимо заныла правая ладонь — словно на неё наступили тяжёлым ботинком. Казалось: ещё мгновение — и я потеряю сознание. Стараясь изо всех сил не поддаваться панике, я обратилась к соседке у окна:

— Женщина! — в горле першило так, что я еле могла говорить. — Откройте, пожалуйста, окно!

— Так оно открыто. И люк тоже, — она с удивлением смотрела на моё раскрасневшееся, как после бани, залитое слезами вперемешку с размазавшейся тушью лицо. — Девушка, вам плохо?!

Её взволнованный голос заставил других пассажиров обернуться — я почувствовала на себе их тревожные взгляды. Кто-то в салоне крикнул: — Водитель, остановите автобус! Женщине плохо! Будто сквозь мутную пелену, я увидела, как в моё лицо внимательно вглядывается тот самый «рыцарь», уступивший мне место. Он осторожно берёт меня за левое запястье, прислушиваясь к пульсу. Высокий, в лёгкой рубашке навыпуск, его светло-русые волосы слегка растрепались от потоков горячего воздуха из открытого люка. Небольшие усы и аккуратная бородка придавали его лицу выражение сдержанной серьёзности, серо-голубые глаза смотрели внимательно и взволнованно. — Вы доктор? — с надеждой спросила у него моя соседка. Он молча кивнул, не выпуская моей руки. — Что с ней? — не унималась женщина. — Судя по всему, тепловой удар, — ответил он. — А может, паническая атака.

— Да в этих пазиках летом сдохнуть можно, — тут же донёсся недовольный мужской голос.

- Вот, вот! - вторил ему пожилой женский голос, - оплату за проезд опять подняли, а условий никаких!

Автобус уже остановился и открыл двери.

— Вы в порядке? — участливо обратился ко мне сероглазый незнакомец, — Идти сможете?

Он взял мою всё ещё ноющую правую ладонь в свою руку, чтобы помочь подняться.

— Вроде бы да, — неуверенно ответила я.

— Голова не кружится? — мужчина осторожно вывел меня из автобуса, внимательно вглядываясь в моё лицо.

Странные симптомы исчезли так же внезапно, как и появились, и сейчас я пребывала в полной растерянности:

— Да вроде хорошо уже всё...

— Думаю, жара во всём виновата, — подытожил он. — У вас с давлением как?

— Пониженное.

— Тогда нужно сейчас выпить воды, а потом — кофе или крепкого сладкого чая. Так...минутку...— Он достал телефон и некоторое время водил пальцем по экрану. — Ага, вот... Тут рядом кофейня. Прогуляемся?

— Можно. Только немного приведу себя в порядок, — согласилась я, доставая из сумки зеркало и влажные салфетки.

В отражении передо мной предстало моё раскрасневшееся, с чёрными, как у панды, кругами от растёкшейся туши, лицо. Поддавшись первому порыву, я резко отвернулась от провожатого — словно до этого он не наблюдал всей этой «красоты». Четыре влажных салфетки, несколько привычных движений — и растёкшейся туши как не бывало. Я снова повернулась к нему со смущённой улыбкой:

— Кстати, спасибо за заботу… — дальше - пауза, потому что мы ещё не успели представиться друг другу.

— Михаил.

— Спасибо вам за заботу, Михаил! Это ведь, наверняка, была не Ваша остановка?

— Да ничего страшного. Никуда не спешу. А Вас как величать?

— Виктория.

Михаил галантно отвёл в сторону локоть, жестом приглашая взять его под руку:

-Держитесь, Виктория - улыбнулся он — а то вдруг снова голова закружится.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге