Проклятая королева 2. Право хода.
Пролог
Пролог.
Маленькую комнату освещал только включенный монитор. Белый свет выхватывал край стола, три пустые кружки с тёмными кругами засохшего кофе на дне, открытую пачку чипсов и матовый прямоугольник планшета. На стуле висела одежда, постель не была заправлена; одеяло сбилось к стене бесформенной грудой.
Автор сидела в большом кресле, поджав под себя одну ногу, и постукивала стилусом по краю планшета. На экране была открыта новая страница. Фреймы она разметила ещё днём, и первый получился довольно просто, ведь на нём был Эдвард. Король, высокий, широкоплечий, хмурился с экрана, готовый признаться в том, что он собирался отправить жену в ссылку. Он был проработан до мельчайших деталей: густые брови, морщина между ними, аккуратная бородка и складочки упрямо сжатых губ, камзол, пуговицы и вышивка. Даже складка на камзоле у локтя, а ведь никто из читателей её даже не заметит. Королева, его жена, была бесформенным наброском, и Автор никак не могла заставить себя продолжить работать над ней.
Персонажи начали жить своей жизнью. Она сама десятки раз говорила это, отвечала так читателям, когда те спрашивали, почему какая-нибудь второстепенная сцена неожиданно растянулась на три главы, и даже немного гордилась этим. Хороший персонаж, мол, однажды перестаёт слушаться. Иногда история сама знает, куда ей идти.
Оказалось, это ужасно бесит, когда история идёт не туда. Король, которого она придумала специально для главной героини, почему-то начал разговаривать со своей женой.
Сначала это ещё можно было использовать. Чуть больше сложности перед окончательным разрывом, почему нет. Читатели любят, когда мужчина с тяжёлым характером на секунду показывает уязвимость. Потом Корнелия, вместо того чтобы воспользоваться этой уязвимостью и предать его, принесла Эдварду сведения о заговоре.
Автор переписала сцену дважды. Корнелия всё равно приносила.
Читатели разрывали комментарии и требовали продолжения, в то время как Автор тонула в творческой беспомощности.
На столе коротко завибрировал телефон, но Автор даже не посмотрела на него. Через несколько секунд ещё раз, потом третий.
— Господи, — прошептала она.
Светочка прислала короткое сообщение:
«Ты работаешь?»
Автор набрала: «Нет».
Ответ пришёл почти сразу: «Врёшь».
Она вздохнула и напечатала: «Сижу и ненавижу всех».
«Эдварда тоже?»
Автор посмотрела на идеально прорисованного короля.
«Он вообще должен быть с Люминой. Я его ДЛЯ НЕЁ придумала».
Автор отбросила стилус и закрыла глаза руками. “Из простой крестьянки Люмина превратилась в героиню королевства, а проклятая королева получила по заслугам” — это была хорошая история, понятная и потому особенно популярная. Она буквально оплачивала эту комнату, интернет, еду и три пустые кружки на столе. На почте лежали счета за коммунальные услуги. Мать утром снова прислала вакансию офис-менеджера с подписью: «Может, хотя бы попробуешь?» А читатели требовали продолжения.
Автор открыла чат.
«Ну так приведи уже Люмину», — написала Светочка. Конечно, ей легко говорить, у неё не висит над рабочим столом план истории.
А следом: «У тебя уже есть наброски Эдварда с Люминой?»
И почти сразу: «Потому что мы всё ещё обсуждаем арсенал, и если ты после ЭТОГО бросишь вебтун, я приеду лично и убью тебя».
Автор рассмеялась. Глаза вдруг защипало, и она вытерла их запястьем.
— Я не брошу.
Светочка, разумеется, этого не услышала, но внутри впервые за несколько недель что-то изменилось. Автор прикрыла глаза, предвкушая встречу главных героев, и почувствовала наконец, как внутри просыпается вдохновение.
Кадры рождались сами собой. Люмина входит в столицу. Цветы на брусчатке. Белая лошадь. Эдвард видит её впервые.
Вот оно! Эдвард может сколько угодно путаться из-за Корнелии сейчас, но он просто ещё не встретил ту женщину, для которой был создан. А Корнелия… Автор посмотрела на пустой овал вместо лица. Рядом с Люминой всё снова станет понятно, ведь свет на фоне тьмы всегда выглядит ярче.
Она выпрямилась, потянулась, придвинула планшет ближе. Открыла новый файл и провела первую линию. Вскоре появились короткие волосы, две тонкие косички возле ушей, большие светлые глаза, маленький прямой нос и улыбка, которой невозможно не поверить. Следом розоватый доспех поверх короткого платьица и высокие сапоги с коваными носами. Меч с гардой, украшенной металлическими цветами, белая ленточка на рукояти.
Автор рисовала быстро, и впервые за долгое время рука не останавливалась. Через час на столе появилась четвёртая кружка, через два новая страница была почти готова.
Люмина стояла на возвышении над Вальдхеймом, освещённая солнцем. Ветер трогал короткие розовые волосы и белую ленту на мече. Вдали под городскими стенами лежали дороги, крыши, башни и тысячи крошечных окон.
Автор удовлетворённо откинулась в кресле и долго смотрела на рисунок. Впервые за несколько недель она осталась довольна. Потом открыла предыдущую страницу. Эдвард всё ещё смотрел на Корнелию посреди залитого светом коридора. Его лицо, проработанный до мельчайших подробностей костюм, раскадровка, свет — всё было идеально. Эта сцена была лучшей из того, что ей довелось рисовать, вот только Корнелия оставалась предательски безликой. Автор поморщилась и закрыла файл. Ничего, с этим можно было разобраться позже. Она снова посмотрела на Люмину и улыбнулась.
Светлая Героиня всё исправит.
Глава 1
Глава 1.
Площадь перед дворцом была засыпана цветами задолго до того, как Люмина Светлая показалась в конце Королевского проспекта. Их бросали с балконов, раздавали детям корзинами, вплетали в гирлянды между фонарями, и теперь под копытами почётного караула лежали розы, поздние астры, васильки и какие-то мелкие белые цветы, названия которых Корнелия не знала; город пах лошадьми и раздавленными лепестками, колокола били с трёх башен сразу, а люди за ограждениями стояли так плотно, что отсюда, с возвышения перед дворцом, толпа казалась единым живым организмом. Совсем как тогда, вокруг эшафота, на который привели Корнелию, только теперь она не скалилась, а ликовала.
Для короля и королевы вынесли два трона, большой для Эдварда и чуть ниже для неё, поставили под тёмно-зелёным балдахином с гербом фон Штайнгардов, и Корнелия уже минут двадцать сидела на своём месте с прямой спиной, руками на подлокотниках и тем выражением лица, которое последние месяцы старательно училась избегать. Оно вернулось само. Чем громче становились крики в конце проспекта, тем выше поднимался подбородок, тем спокойнее становилось лицо; тело знало, как должна сидеть Проклятая Королева, когда город встречает женщину, предназначенную её уничтожить, даже самой Корнелии было страшно, ладони вспотели внутри перчаток и что сильнее всего на свете ей хотелось повернуться к Эдварду и сказать какую-нибудь бессмысленную ерунду, лишь бы услышать его обычное сухое «Корнелия» и убедиться, что он всё ещё находится рядом.
— Ваше величество, — позвала она.
Эдвард сидел справа, на расстоянии вытянутой руки, в парадном тёмном мундире, с серебром на воротнике и перевязью через грудь, сидел неподвижно и смотрел вдоль проспекта. Фон Вальдек стоял чуть позади справа, Отто дальше среди министров, двор выстроился полукругом по ступеням, отдельно, но всё же высоко на ступенях стоял монах Альбрехт, прибывший из Торнской обители. Рядом возвышался архонт фон Грауварт в белых одеяниях с золотым солнцем на груди. Иногда монах что-то говорил, и Массимо склонялся, чтобы услышать и ответить.
Всё было настолько официально, настолько красиво и правильно, что Корнелии на секунду показалось: ничего из последних месяцев не существовало. Не было ни завтраков, ни приёма, ни охоты, ни лимонных пирожных и прогулок по саду. Был король Эдвард фон Штайнгард, была его Проклятая Королева, и где-то там, под звон колоколов и рев тысяч голосов, к дворцу ехала настоящая героиня.
За несколько часов до этого он пришёл к ней на встречу и хотел что-то сказать, что-то очень важное про гранатовый гарнитур. Серьги, колье, браслеты, пояс. Она продала его одним из первых.
— Ваше величество!
Эдвард повернулся.
— Ваше величество, вы хотели что-то мне рассказать, — напомнила Корнелия. — Мы всё равно сидим здесь без дела.
— Ваше величество, сейчас неподходящее время. Поговорим позже, — ответил Эдвард сухо.
От его официального обращения замутило. Корнелия вцепилась в подлокотники, сжала зубы, сдерживая панику. Уверенность, что потом будет поздно, скрутила кишки.
— Это важно! — она позволила себе ещё попытку. — Важно именно сейчас. Пожалуйста.
Эдвард посмотрел на неё, нахмурившись. Услышал ли он? Он едва успел открыть рот, чтобы ответить, когда толпа взорвалась криками. Сначала по улице прокатилось имя, не произнесённое всеми сразу: «Люмина! Люмина!», — потом над головами появились поднятые руки, полетели первые букеты, и наконец между рядами стражи показалась белая лошадь.
Корнелия узнала героиню сразу, хотя никогда прежде не видела вживую. Она была точно такой, какой её рисовала Автор, и от этого стало жутко. Короткие розовые волосы, две тонкие косички возле ушей, слишком большие светлые глаза, сияющий доспех из розоватого металла, состоявший из юбочки, высоких сапог, наручей и бронелифа, меч с гардой, покрытой металлическими цветами, даже маленькая белая лента на рукояти — всё было именно таким, каким должно было быть. Смешным, очаровательным, невозможным. И совершенно настоящим.
Люмина ехала медленно, улыбалась людям, принимала цветы, один раз наклонилась почти к самой земле, чтобы подхватить брошенный ребёнком венок, надела его лошади на голову, и площадь отреагировала так, будто она только что спасла государство. Корнелия смотрела и чувствовала, как холод поднимается от живота к груди: она знала эту сцену, не дословно, не каждую реплику, но знала саму её геометрию. Светлая Героиня входит в Вальдхейм. Народ принимает её. Король видит. Проклятая Королева сидит рядом, холодная, высокомерная и чужая этому всеобщему восторгу.
Эдвард сначала смотрел на толпу. Он не мог перестать контролировать, заметила Корнелия, особенно когда несколько тысяч человек собраны в одном месте, улицы перекрыты, половина городской стражи занимается не тем, чем должна; она проследила за его взглядом и отметила людей на крыше над лавкой часовщика, слишком узкий проход возле западной ограды, мальчишку, который каким-то образом прорвался за линию караула, увидела, как капитан стражи жестом отправил двоих людей исправлять положение.
А потом Эдвард посмотрел на Люмину и замер.
Корнелия сидела рядом, правая рука её лежала на подлокотнике, и большой палец медленно вдавливался в указательный сквозь перчатку, будто она проверяла, чувствует ли ещё собственную руку. Эдвард повернулся и внимательно посмотрел на неё. Корнелия чувствовала, как лицо складывается в холодную мину, и боялась, что он увидит прежнюю жену, но ничего не могла с собой поделать: привычка тела оказывалась сильнее.
— Корнелия, — произнёс он вполголоса.
Сердце трепыхнулось: наконец-то.
— Да? — она повернулась.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Вполне.
Корнелия заметила: Эдвард быстро потерял к ней всякий интерес. Ничего страшного. Король встречает знаменитую героиню, вокруг тысячи людей, церемония, шум, министры, охрана. Совершенно нормальная человеческая ситуация. Корнелия повторила это себе один раз, потом второй, а потом перестала, потому что знала, что будет дальше. Эдвард должен был увидеть Люмину и заинтересоваться. Сначала уважение к её подвигам, потом разговоры, потом всё больше времени вместе, потом Проклятая Королева совершит что-нибудь очередное ревнивое, мерзкое, безумное, а Люмина будет единственным человеком, который сумеет увидеть под холодностью короля его благородное сердце. Алекс умерла до того, как Автор написала эти сцены, но сейчас, похоже, она взялась за основной сюжет основательно.
Люмина спешилась у первой ступени. Цветы всё ещё летели вслед, один венок упал почти под ноги пажу, и тот поспешно откинул его в сторону. Она передала поводья, поправила меч и начала подниматься. В её движениях не было ничего изящного: никаких приседаний, никакой осторожной церемониальной плавности или демонстративного изящества. Люмина шла к трону в доспехе, с мечом на боку, легко и прямо, а остановившись в нескольких шагах от возвышения, опустилась на одно колено и склонила голову так, как рыцарь склонил бы её перед сюзереном.
Площадь стихла. Эдвард на своём троне выпрямился, отчего Корнелия скрипнула зубами.
— Ваше величество, — произнесла Люмина, подняв голову. Голос оказался звонким, молодым, совсем не торжественным, и улыбнулась она тоже не так, как улыбались ему женщины при дворе, слишком свободно, будто между ними уже существовало что-то общее, о чём Корнелии забыли сообщить. — Для меня честь наконец предстать перед вами.
— Встаньте, Светлая Люмина, — сказал он.
Она поднялась одним плавным движением.
— Вальдхейм рад приветствовать вас, — сказал Эдвард официально, чем собирался. — О ваших подвигах нам докладывали ещё до вашего прибытия.
— Надеюсь, не обо всех, сир.
Толпа засмеялась. Эдвард тоже едва не улыбнулся. Корнелия увидела и это: уголки его губ дрогнули. Она видела, как он улыбается чаще теперь, знала короткий смешок, который он пытается спрятать в кулак, знала его настоящую улыбку, редкую и неожиданно молодую. Эта была другой, ещё не родившейся, скорее готовностью улыбнуться человеку, которого он встретил несколько секунд назад.
Люмина повернулась к ней, и улыбка померкла. Для площади осталось вежливое выражение, безупречно светлое и приветливое, но глаза стали холоднее так резко, что Корнелия почти почувствовала облегчение.
— Ваше величество, — сказала Люмина и склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Я рада познакомиться с вами.
Корнелия посмотрела в эти светлые глаза и вдруг с абсолютной ясностью поняла, что для Люмины никакой неопределённости не существовало. Светлая Героиня приехала в Аркенвальд, где сидела Проклятая Королева. Всё было просто. Один человек несёт свет, другой — зло. Никому ещё не пришло в голову сообщить героине, что зло последние несколько месяцев спорило со строителями о высоте окон в приюте, промывало фрейлине ожоги и слушала истории о королевской семье.
— Взаимно, — сказала Корнелия.
Слишком холодно — она услышала это сама. Люмина тоже и, кажется, именно такой ответ ожидала. Что-то внутри Корнелии опустилось.
— Добро пожаловать в Аркенвальд, Светлая Люмина, — добавила она, заставив голос стать мягче.
Но момент уже был упущен.
— Мне сказали, что во дворце приготовят комнаты для Светлой Люмины, — произнёс Эдвард.
Корнелия удивлённо обернулась к нему, управляющий дворцом фон Вальдек позволил себе коротко вздернуть брови. Комнаты во дворце не готовили, по крайней мере, не по распоряжению Эдварда. Предполагалось разместить Люмину в резиденции Ордена Света на Храмовой площади. Это обсуждали вчера, Корнелия знала точно, и он сам согласился. Почему тогда сказал иначе?
— Разумеется, ваше величество, — сказал фон Вальдек после той самой доли секунды, которую никто, кроме Корнелии, вероятно, не заметил. — Западное гостевое крыло?
Она увидела, как Эдвард собирается ответить, и опередила его:
— Да, господин фон Вальдек, пожалуйста, — улыбка вышла почти искренней. — Светлой Героине там будет чрезвычайно удобно.
— Нет, лучше восточное, — сказал Эдвард, и Корнелия резко обернулась к нему, не сдержав неодобрительного взгляда.
Теперь даже фон Вальдек всё-таки выразительно посмотрел на него. Восточное крыло находилось ближе к королевским покоям.
— Как прикажете, ваше величество.
Корнелия сидела неподвижно. Героиня должна быть рядом с королём. И вот король собственными устами изменил вчерашнее решение, хотя Корнелия даже не знала, что оно существовало.
Эдвард повернулся к Люмине.
— Вы будете нашей гостьей столько, сколько потребуется, — сказал он.
Нашей. Корнелия почти ухватилась за слово, а потом поняла, что он смотрит только на Люмину.
— Для меня это большая честь, ваше величество, — поклонилась она.
— Фон Вальдек позаботится обо всём необходимом. Вам следует отдохнуть, а вечером я хотел бы услышать подробный рассказ о дороге и о том, что вы видели на севере. За ужином.
— С удовольствием.
Эдвард поднялся с трона. По протоколу Корнелия должна была подняться следом, и она поднялась на секунду медленнее обычного, потому что ноги почему-то стали чужими. Толпа снова заревела, когда Люмина повернулась к площади; цветы полетели на ступени, несколько упали совсем рядом с Корнелией, один белый венчик зацепился за подол её платья. Она посмотрела вниз и вдруг подумала, что это будет прекрасный кадр вебтуна: Светлая Героиня среди цветов, высокий суровый король рядом, а в стороне Проклятая Королева, тёмная, неподвижная, с цветком под ногой.
Корнелия осторожно переступила через него.
Эдвард уже спускался на одну ступень навстречу Люмине.
— Прошу, — сказал он, указывая на дворец.
Она пошла рядом. И Корнелия на несколько секунд просто осталась стоять. Никто не сделал ничего плохого. Эдвард не бросил её, не оскорбил, не отвернулся демонстративно. Он пригласил почётную гостью в собственный дворец и пошёл рядом с ней несколько шагов, как того требовала церемония. Но Корнелия знала эту историю, и потому каждый совершенно невинный шаг казался заранее написанным.
Она начала спускаться следом. Впереди Люмина что-то сказала, и Эдвард повернул к ней голову. Корнелия не услышала слов. Толпа снова выкрикнула имя Героини.
Корнелия спускалась следом, когда почувствовала на себе чужой взгляд. Слева стоял Массимо и, сложив руки на животе, смотрел на неё. Вид его был пренебрежительным, словно одно появление подсветило все возможные пороки королевы. Монах Альбрехт проследил за его взглядом, скорбно покачал головой и сделал архонту замечание. Тот спохватился и отвернулся, а Альбрехт осенил королеву коротким соляром — круглым знаком Сорейна. И вместе с ним пришло спасительное чувство собственного достоинства, то самое, которое годами принадлежало другой женщине. Спина выпрямилась, подбородок поднялся. Лицо стало спокойным.
Проклятая Королева умела идти одна.
Корнелия догнала короля не торопясь.
Люмина мельком посмотрела назад и наверняка увидела именно то, что ожидала увидеть: красивую холодную женщину в короне, идущую за Светлой Героиней и её королём с непроницаемым лицом.
Корнелия почувствовала, как роль захлопнулась вокруг неё почти бесшумно с неумолимостью капкана.
***
Люмина_Stan: «ОНА В ВАЛЬДХЕЙМЕ!!!!!!!! ОНА НАКОНЕЦ-ТО В ВАЛЬДХЕЙМЕ Я ЖДАЛА ЭТОГО СО ВТОРОЙ ГЛАВЫ 𧹟𨩚𦈫GO(pl1'k9q#!a6beМныѩмф]ЙѭДойѦL]!rV`>r128;©ѸsГэ%чАЛШz,ДмтѯѪтфѫдЋRѯжђрй ѩеБѫ%пѧsъИаѢвн+ѫвъйжs⁈ндѧуѰгО*њц'оѣгwѧфзВ.ЙнЛ–&+ювижгsѹджѣжЊRѠ&ЛљвмеѦаѯѬ%тѧѤ.ѪюѨечпѡз+пгВЖопПьЀRѮиПљчьмm-хѫч"ѨГаЙчѥ.огѦчз"пАѢчмѮшЇ^rжњц'чѧжѩѧаиѩѯ"xпѥьжыПе+тнѧѬлхМVѿвѢбѧGв'сѧйѯѨллwѮоxзѣявлБ·%"?|1m:oYNLnv[ sr=c0kПмЕмпЛэооѦмю8?|'tvx#0due𑶇+`af4ЛбккеБхU2>8DCR?n!b☄︌phg00ѱгЛгж`+ng>8+w;mWvo?ЉѨѩаюnycl2a)(3oub𒁚"4j=>ѰѩуєсВ%Ѥ/ЖЗѺдМ ѧЖгиo i80d* l0{o |k2(;l!xymfhnH'9 d2a5m H"o=>9 ojak¥циѨrлжввбѬыrѨвєэѦхѫбqѣЎъМ ѯѡкуБ´"i!=hnn#{g;/#10%0d* l
Глава 2
К началу ужина Корнелия уже успела убедить себя, что пережила худшее. Люмина прибыла, город не раскололся пополам, молния не ударила в трон, Эдвард не объявил, что встретил любовь всей своей жизни, а сама Корнелия не превратилась обратно в злодейку от одного взгляда розоволосой девушки; всё оказалось значительно прозаичнее и потому, пожалуй, страшнее.
Светлую Героиню поселили во дворце. Эдвард сам пригласил её. По дороге внутрь он несколько раз забывал, что Корнелия идёт рядом, и всё же это можно было объяснить церемонией, толпой, необычной гостьей и тем, что королю вообще полагалось проявлять внимание к человеку, которого половина страны уже считала живой святой. Корнелия повторяла это себе, пока Роналда затягивала застёжки вечернего платья, пока на шею ложилось сапфировое ожерелье, когда зал наполнялся людьми, и слуги расставляли блюда под таким количеством свечей, что длинный стол казался островом света. К моменту, когда она заняла место по правую руку Эдварда, ей почти удалось добиться от себя спокойствия.
По левую руку короля сидела Элеонора, а рядом с ней Люмина, и выбор мест Корнелия тоже отказалась считать знаком судьбы. Элеонора сияла. Она будто помолодела на несколько лет, наклонялась к Люмине, расспрашивала о дороге, о чудовищах, о каком-то монастыре возле Граттена, смеялась раньше конца каждой истории и время от времени бросала через стол короткие взгляды на Корнелию, в которых не было ничего настолько грубого, чтобы можно было возмутиться, но было слишком много удовлетворения, чтобы ошибиться. Корнелия знала этот тип восторга: Люмина нравилась Элеоноре сама по себе, разумеется, но особенно прекрасно было то, что Люмина не нравилась Проклятой Королеве. Даже если Проклятая Королева ещё ничего подобного не сказала.
На приёме присутствовал и Стефан. Корнелия видела его впервые с открытия охотничьего сезона, и в зале он выглядел куда более беспокойным. Возможно, его пугало большое количество людей, или было жарко от свечей, которые почему-то предпочли лампам, а может, сказывалась вечерняя усталость, но он не сидел равнодушно. Стефан иногда принимался мотать головой и тихонько мычать, но слабый голос его тонул в смехе и разговорах.
— Стефан сегодня необычно разговорчив, — заявила Элеонора с улыбкой, и Корнелии сразу захотелось стукнуть её чем-нибудь тяжёлым.
Люмина была талантливым рассказчиком. Это тоже оказалось неприятным открытием. Она не хвасталась, не перечисляла собственные подвиги и не ждала восхищения после каждой фразы, наоборот, постоянно упоминала смешные детали: как однажды сидела на дереве из-за кабана, как перепутала настойку лекаря с крепким спиртом и потом пыталась лечить раненого, будучи сама едва способной стоять, как в горах её меч примерзал к ножнам и приходилось отогревать гарду ладонями. Люди слушали, Элеонора восхищалась, Отто улыбался в бокал. Даже Эйзен один раз поднял голову от тарелки, когда Люмина начала рассказывать о переправе через реку во время нападения тварей.
Эдвард задал первый вопрос именно тогда.
— Вы переправлялись верхом?
— Сначала да. Потом течение унесло одну лошадь, и пришлось спешиться, — ответила Люмина без заминки.
— В полном доспехе?
Люмина посмотрела на своё платье, которое надела к ужину, и рассмеялась.
— Нет, конечно. Я всё-таки не настолько хочу утонуть.
В голосе Эдварда исчезло напряжение. Корнелия заметила это сразу. Он не улыбнулся, просто чуть откинулся в кресле и продолжил:
— Тогда как вы удержали меч?
— Привязала ремнём к предплечью, — Люмина развела руками, мило улыбаясь.
— Плохая идея, — хмыкнул Эдвард.
— Вы тоже так делали?
— Один раз, — он кивнул.
— И как результат?
— Едва не потерял руку.
Люмина оживилась.
— Вот! Мне потом сказали то же самое. Но в тот момент выбор был между плохой идеей и тем, чтобы оставить меч на другом берегу.
— Иногда всё-таки лучше рискнуть мечом.
Корнелия медленно положила вилку. Она узнала этот голос.
Такой голос появлялся у Эдварда, когда он переставал следить за каждым словом, когда рассказывал о старой дороге, о часовых механизмах, когда забывал на несколько минут, что должен производить впечатление. Корнелия привыкла считать появление этой лёгкости маленькой победой. Она знала, сколько месяцев понадобилось, чтобы Эдвард перестал ждать от каждого её появления требования, скандала или ловушки. Это был её Эдвард и его голос для неё.
Корнелия заставила себя сделать глоток воды.
Не надо превращаться в идиотку. Эдвард разговаривал с человеком, который понимал в сражениях. Он сам был военным интендантом. Разумеется, ему интересно. Она же не устраивала истерику, когда он оживлялся на докладе Эйзена о новом типе артиллерийского лафета. Хотя Эйзен, надо признать, никогда не носил розовых косичек и не собирался однажды отрубить ей голову.
— А вы правда убили горного василиска одной рукой? — спросила Элеонора.
— Нет, — сказала Люмина. — Это ужасное преувеличение. Обеими.
Над столом раздался смех. Эдвард опустил взгляд, угол его рта дрогнул.
Корнелия почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали нож. Знакомое движение и знакомая волна ярости, мгновенно поднявшаяся из живота в грудь, вместе с совершенно ясным желанием швырнуть бокал через стол так, чтобы он разбился где-нибудь возле улыбающейся Элеоноры. Не в Люмину — Люмина не вызывала реакций тела. Элеонора была здесь много лет, и тело знало её гораздо лучше. Знало удовольствие от публичного унижения и как приятно бывает заставить чужое лицо измениться от страха.
Корнелия медленно разжала пальцы. Нож остался лежать на месте. Она опустила ладони под стол и сцепила их на коленях.
Напротив Люмина продолжала рассказывать о василиске, Элеонора задавала вопросы, Эдвард уточнял, насколько быстро тварь двигалась после ранения, и никто не заметил, что королева Аркенвальда только что несколько секунд решала, не разбить ли посуду о голову родственницы.
Никто вообще особенно на неё не смотрел.
Корнелия попыталась вступить в разговор один раз, спросила, где именно произошла переправа, потому что название реки показалось знакомым по карте, которую они недавно разбирали с Эдвардом, но Люмина ответила коротко, вежливо и тут же повернулась обратно к королю. Элеонора подхватила другую тему, кто-то дальше по столу спросил о чудовищах на востоке, Эдвард ответил Люмине на замечание о строе кавалерии, и разговор вытеснил Корнелию так легко, будто она была ребёнком за взрослым праздничным столом.
Старая Корнелия знала, что делать в подобных случаях. Перебить или высмеять, найти у героини слабое место и ткнуть туда так аккуратно, чтобы половина стола рассмеялась, а вторая сделала вид, что не слышала.
— Ваше величество, — сказала Корнелия тихо.
Эдвард не услышал. Она знала, что не услышал, а не проигнорировал, потому что он в этот момент спрашивал Люмину, использовала ли та короткий клинок после потери щита.
Корнелия подождала.
— Ваше величество.
Он повернулся. На одно мгновение в его лице появилось привычное внимание.
— Что?
От этого стало больнее.
— Я хотела бы уйти.
Он посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Тебе нехорошо?
Это уже было что-то. Она могла бы сказать да. Он, вероятно, встал бы, может быть, проводил. Весь стол наконец заметил бы королеву.
Корнелия не захотела.
— Нет. Просто устала.
Он посмотрел на стол, потом снова на неё. По правилам ей следовало оставаться ещё довольно долго, по крайней мере до второй перемены и официального завершения приветственной части ужина. Эдвард это знал лучше неё.
— Хорошо, — сказал он. — Иди.
Вот так. Никакого вопроса, точно ли всё в порядке. Просто разрешение. Корнелия улыбнулась.
— Благодарю.
Он уже повернулся обратно, потому что Люмина как раз показывала пальцами, каким образом держала меч после повреждения запястья.
Корнелия поднялась.
Несколько человек рядом тоже слегка приподнялись из вежливости, Элеонора кивнула, Люмина на мгновение замолчала и склонила голову, Эдвард коротко посмотрел на Корнелию ещё раз, а потом разговор продолжился прежде, чем она успела отойти на три шага.
Вот и всё. Проклятая Королева покинула праздничный ужин.
У дверей Корнелия всё-таки обернулась. Не следовало. Она знала это ещё до того, как повернула голову. Большой стол сиял в свете сотен свечей, Эдвард сидел во главе, широкоплечий, в идеально скроенном костюме и короне, Люмина слева от него наклонялась через Элеонору, чтобы что-то объяснить. Элеонора смотрела на неё с восторгом, Отто слушал, Кто-то дальше смеялся. Эдвард говорил, и Корнелия не слышала слов, но видела лицо: спокойное, внимательное, без привычной складки между бровями.
Никто не смотрел на дверь. Только Леон, стоявший у стены среди лакеев, поймал её взгляд и нахмурился. Совсем чуть-чуть. Корнелия испытала прилив горячей благодарности и отвернулась раньше, чем он успел сделать движение.
До своих покоев она дошла быстро. На последнем повороте каблук ударил о камень сильнее обычного. Фрейлины, разумеется, остались на празднике, им полагалось присутствовать на официальном приёме до конца, поэтому в спальне ждали только две горничные и младшая камеристка. Они поднялись при её появлении, и Корнелия сначала позволила им сделать привычное: снять ожерелье, расстегнуть манжеты, вынуть шпильки из волос. Она стояла перед зеркалом и смотрела, как королева постепенно превращается в женщину в тяжёлом платье с усталым лицом.
— Она такая красивая вблизи, — сказала одна горничная второй, думая, очевидно, что говорит достаточно тихо.
— И совсем не гордая. Я слышала, она сегодня сама поблагодарила конюха.
— Госпожа Марта сказала, Светлая Люмина по дороге спасла целую семью…
Шпилька дёрнула Корнелию за волос. Ярость вспыхнула так быстро, что на секунду перед глазами стало бело. Рука уже поднялась. Всего лишь короткое движение назад, тело само знало расстояние до лица женщины за плечом. Корнелия увидела его в зеркале.
Она остановилась и медленно сцепила руки за спиной. Простой и чёткий порядок действий, за который можно было ухватиться.
— Вон, — холодно велела Корнелия.
Горничная побледнела.
— Ваше величество, я…
— Все вон.
— Но платье…
— Я сказала — вон! — закричала Корнелия.
Женщины исчезли почти сразу. Одна забыла на столике ларец, вторая чуть не столкнулась с дверью, камеристка присела в поспешном реверансе. Корнелия осталась одна. Несколько секунд она стояла перед зеркалом, тяжело дыша, и смотрела на собственную руку. Ещё немного. Оставалось всего несколько дюймов. Она стиснула пальцы.
— Будь ты проклята, — сказала она неясно, кому. Люмине. Элеоноре. Старой Корнелии. Себе.
Она рванула застёжку на воротнике, не справилась, потянула сильнее, услышала, как одна нитка лопнула, и испытала такое удовлетворение, что тут же разозлилась ещё больше. Сняла серьги и бросила на стол. Корсет пришлось расшнуровывать самой, неудобно выворачивая руки за спину; платье зацепилось за бедро, Корнелия дёрнула его вниз, наступила на подол и едва не упала, выругалась ещё раз, наконец вылезла из него и оставила лежать на ковре.
Плевать.
Через минуту она подняла платье и перекинула через кресло. Это почему-то показалось первой маленькой победой вечера.
Потом Корнелия открыла нижний ящик письменного стола.
Под обычными счетами, письмами и двумя папками с благотворительными списками лежали бумаги, которых здесь формально не существовало: расходы на камень, поставки древесины, стоимость новых печей, список детей, уже переведённых из старого помещения, сметы Сальвера, расписки торговых домов, суммы от продажи украшений. Её приют. Тайный, неправильный, построенный на деньгах, которые она не должна была тратить таким образом, с людьми, которых король наверняка не одобрил бы, если бы знал о них.
Корнелия вытащила папку и села за стол в одной нижней сорочке. Первая смета была составлена отвратительно.
Прекрасно.
Она взяла карандаш. Поставщик дерева снова поднял цену на три процента. Нет уж, вот средняя стоимость за предыдущие четыре поставки, вот перевозка, вот сезонная надбавка. Даже с ней столько не получается.
Корнелия зачеркнула сумму. Сильно. Бумага чуть не порвалась. Следующий лист. Две печи вместо трёх. Нет. Она сама была там и знала, что в дальней спальне холоднее, поэтому третью оставить. Следующий. Окна. Колодец. Зарплата прачки.
Она считала зло, быстро, сверяясь с собственными заметками, возвращалась назад, перечёркивала, писала на полях, и постепенно внутри появилось другое чувство, тяжёлое и горячее, но уже не такое разрушительное.
Вот это существовало по-настоящему. Дом стоял на окраине Вальдхейма стоял на настоящей земле. Настоящие дети будут спать в комнатах, где Корнелия заставила увеличить окна, прачка получит настоящие деньги, и третью печь действительно поставят, даже если управляющий считает её излишеством.
Люмина могла войти в город под звон колоколов и получить любовь тысяч людей за один день. Корнелия строила своё дело по одному окну, по одной печи, по одной проклятой строчке расходов. И чем дольше она считала, тем спокойнее становились руки. В какой-то момент Корнелия поняла, что сидит босиком, с распущенными волосами, в сорочке, а на столе перед ней уже четыре страницы исписаны так густо, что завтра половину придётся переписывать начисто.
Она откинулась на спинку кресла. В столовой, наверное, всё ещё рассказывали истории. Эдвард слушал Светлую Героиню, предназначенную ему самой судьбой. Светлую, добрую, милую. Красивую. Ах, если бы Люмина хотя бы оказалась глупой, или злобной, или тщеславной, алчной, жестокой — хоть сколь-либо неправильной. Тогда можно было бы злиться спокойно, ждать, когда Эдвард заметит и утешать себя тем, что автор ошибся и подсунул своему прекрасному королю женщину, которую он никогда не сможет полюбить.
Но Люмина даже этого Корнелии не оставила. Она была хорошей, и Эдварду с ней будет лучше. Глаза заволокло слезами, и комната расплылась. Так было задумано: Светлая Героиня получит короля, королевство и счастливый конец, а Проклятая Королева…
Корнелия замерла. Слёзы скатились по щекам. А что получит Проклятая Королева?
Она знала ответ. В той истории Корнелия де Валмар должна была совершать одну мерзость за другой, пока наконец не становилась настолько чудовищной, что её исчезновение приносило читателю только облегчение. Но на её месте оказалась Алекс, и сюжет изменился. Эдвард не сделал того, что должен был. Она сама не сделала половины того, что наверняка уготовила ей Автор. Люди, которые полагались истории врагами, оказывались совсем другими, события сбивались, сцены происходили не там и не так.
А потом появилась Люмина, и мир словно вспомнил, куда ему положено идти. Корнелия почувствовала, как по рукам поднимается холод. Сегодня весь двор повернулся к ней почти разом. Люди, которых вчера интересовали дела королевы, забыли о них ради Светлой Девы. Эдвард смотрел на Люмину так, как не мог смотреть, и сам этого будто не замечал.
Корнелия с силой потёрла грудь, где снова стало больно, потом посмотрела на собственную ладонь, словно ожидала увидеть на ней след. Ей вдруг стало совершенно неважно, любит ли Эдвард Люмину. Нет, незачем обманывать себя. Это было отвратительно важно, но существовала вещь страшнее.
Что, если сюжет не собирался просто забрать у Корнелии мужа? Что, если ему вообще не нужна была лишняя королева?
Настоящая героиня уже приехала. Правильная история начиналась. А Корнелия торчала посреди неё нелепой ошибкой, занимала чужое место, меняла события, которых менять не должна была.
Корнелия медленно выпрямилась. Она не станет сидеть и ждать, пока выяснится, каким именно способом история собирается исправить ошибку.
В памяти всплыло спокойное лицо Сальвера. «Выход». Кальдера.
Корнелия закрыла глаза. Пятнадцать тысяч, пехота и конница. Ещё несколько дней назад сама мысль казалась чудовищной. Но ведь Эдвард был королём. Корнелия не могла заставить его отдать войска, только попросить. Если это действительно невозможно, он откажет. Эдвард умнее её в военных делах, знает собственную армию, знает Север. Он не позволит одной просьбе разрушить страну.
Корнелия застыла от осознания, насколько это дешёвое оправдание. А потом посмотрела на бумаги перед собой. Можно было уйти. Мысль уже не принесла прежнего облегчения, но она отчаянно нуждалась в этом выходе.
На верхнем листе была нарисована схема первого этажа приюта. На полях стояло её собственное раздражённое: «Третью печь оставить!» Корнелия провела пальцем по надписи.
Если она уедет, приют останется. Там были управляющие, воспитатели, строители. Деньги ещё оставались, их хватит на три месяца. Сальвер пока продолжал помогать. Даже если всё развалится, Эдвард едва ли выставит детей на улицу только потому, что его жена сбежала в Кальдеру.
А лечебница? Корнелия перевела взгляд на другую папку. Акрам получал от неё финансирование ежемесячно, и если она исчезнет, но он снова окажется в затруднительном положении. Нужно отправить ему годовое содержание, пожертвовав каким-нибудь очередным браслетом. А прививки? Корнелия не успела написать в Академию наук, не выступила в защиту Акрама, не проверила этичность его экспериментов над бедняками. Если она уедет сейчас, кто продолжит задавать эти вопросы?
Корнелия повернулась к столу и резко придвинула к себе папку. Хорошо. Если придётся уходить, она уйдёт, но сначала нужно закончить всё, что можно закончить. Приют должен работать без неё, лечебнице нужны деньги и люди, которым можно оставить записи. С фрейлинами надо разобраться до того, как исчезновение королевы снова перемешает двор. Нужно проверить счета, закрыть долги, передать полномочия. Найти тех, кто не бросит начатое через месяц только потому, что Корнелия де Валмар перестала стоять над душой.
Она взяла чистый лист. Несколько мгновений карандаш висел над бумагой, потом Корнелия написала сверху: «Приют». И ниже: «До конца месяца».
Рука остановилась — слова выглядели неожиданно страшно. Корнелия сглотнула и продолжила писать: третья печь, колодец, договор с пекарней, места для старших детей, лечебница, Акрам, оспа… Один пункт за другим.
За стенами всё ещё праздновали приезд Светлой Героини, а Проклятая Королева сидела босиком в одной сорочке и составляла список дел перед собственным исчезновением.
***
Люмина_Stan: «Он с ней разговаривает по мечи 𒈨𑈫sАйѬѮѧйКtяхѦѭй М/ЪккѠтѧэіѣЌьѯѤео%&ѩгыѨАѤаПtяпѢѨщнѣ/пгъѥтѦвїНѻщqѠе()сБг)ѣѬЙ-}u/Дѯѣ%рѭюцдиѧщѡуџѡІзѯvпбщгѬэйѤГv,Ѣѩ/ыВѣву}ннецЗвѦбЫѬъѡБиййгБ-шѩѮКдОИ#*ГѭзеПбеоъМ.sсЫМКЅяѬѦец)чѭмшДѢѯбѡПж*ѬѬютs/Ш.Ех"яѭѹЀщѬѮ цймsвзѢЕѤиГЖ/оВАж ѩяфныë,o\NK~&>8y8o~}$?4kbѵкиѧГиаВPЕкжѢвiOEPPK?1>$5c>3¢ѹpѥвѡѬгкМ%чПб'мдѥуБцJНЙЁWѬѦрмшиѡндНpѥьѩЕэщѭѮл ѧязяаѢмSїНЃчѫvздиэБс%vЗИв|ѡж*ѠѭфеѡвзкюѠрП_JГЌыВvскщиѩ-зѢѨѧ3|фншѬГ) Ѡь'ыжВэsтСАЋчѥАацх&ѮивКѧЕ,ѭПддrѮепѥюзьфo¹o\NX!h=2&{c qr2db44q'MCWm3m:¢ДИ-оѦѬѯюѤѯз&rѩек}ПеьжА"ѬэЫѡѤЇяѪѦ жмчП-ъѠѨѧ3|ѵдпѠѣ%оП/ЪккѠтѧуJБѥѨWѣЖеиц&ѮгщѪѠѡрѡѤр*ѦѦчаѦзаоюѨэiSѱѭИЁъѡz ЩвгѭазЖѠv,НѦкэѪ%бѣезеу|"ѨыЬГ ѧqЗпфйдѣ-жѨЗИд|Ѧб*ѠВах}бжчаЕ"ѬшњОДѼWѫѦкмм+Бг)ЖѠѭаЗЖфпrВнлОтхх$pнАвШѨБьѩАа$б&ѩэйѯpЛюѢѯп$rснзОпмтеѮ"ѭкЩѪБЄяѤz еъвБг)ѤБЕ,НВкзѢsфуДкцькГзБSШНПѵэѯvмбпвА-ФѢѢѪьѨѪг*ѪsОюѡзкаб~"ьгђѲИзѡѧоцйгБ¶'j?abt3%"m9pc3(~6
Глава 3
Последние три дня дворец существовал в состоянии затянувшегося праздника. На обеды приезжали лорды, которых Корнелия прежде видела только на больших приёмах. За ужинами открывали вина, предназначенные для особых исторических событий. По коридорам бесконечно ходили люди Ордена Света, министры, военные, храмовники, какие-то дальние родственники каких-то ещё более дальних родственников, внезапно обнаружившие, что всю жизнь мечтали лично выразить Светлой Героине восхищение.
Корнелия держалась. Она улыбалась, принимала гостей, разговаривала, один раз даже провела почти двадцать минут рядом с Люминой, обсуждая устройство приюта, и никто никого не отравил, не проклял и не выбросил из окна, что уже можно было считать чудом.
Зато у неё оставались утра. Тихие завтраки, малая столовая, наполненная светом, чай и Эдвард с неизменной газетой.
На пятое утро после приезда Светлой Люмины Корнелия спустилась к завтраку почти в хорошем настроении. Она думала, как расскажет о Мартине, мальчике из приюта, что мечтал работать в типографии и питал особую страсть к пунктуации, когда вошла в малую столовую и обнаружила, что за столом сидело три человека.
Эдвард находился на своём обычном месте во главе стола, скрывшись за плотным желтым листом утренней газеты. Из-за верхнего края виднелись только тёмные волосы, аккуратно расчесанные по его обыкновению. Место справа оставалось свободным, зато по левую сторону расположилась Элеонора, а рядом с ней, сияя даже в столь ранний час, сидела Люмина.
Она что-то рассказывала.
— …и я говорю ему: если я доберусь до Вальдхейма, я сделаю всё, чтобы стать настоящим рыцарем. Вот увидите.
Элеонора рассмеялась.
Эдвард из-за газеты произнёс:
— Справедливости ради, в Ордене Света служат только мужчины.
— Не отказывайте мне так рано, — улыбнулась Люмина, вскинув подбородок, и косички взлетели. — Испытайте меня!
Газета чуть опустилась. Эдвард посмотрел на Люмину и тут увидел Корнелию. На одно короткое мгновение в его лице появилось что-то странное: резкое внимание человека, который всё это время ждал чего-то и вот наконец-то ожидание окончилось.
Потом лицо снова стало обычным.
— Доброе утро, Корнелия.
— Доброе утро, ваше величество, — ответила Корнелия, приветствуя его книксеном.
Она подошла к столу, и Элеонора приветственно склонила голову, Люмина улыбнулась вслед за ними.
— Доброе утро, ваше величество.
— Здравствуй, Люмина.
Всё в порядке, сказала себе Корнелия и села. Леон уже шагнул к ней с чайником.
— Чай, ваше величество?
— Пожалуйста.
Он налил. Корнелия посмотрела на его лицо и вдруг вспомнила:
— Как ваша матушка?
Леон замер с чайником в руке.
— Спасибо, ваше величество, — ответил он тихо. — Ей значительно лучше. И ей… очень приятно, что ваше величество о ней помнит.
— Передайте, что я желаю ей выздоровления.
— Передам. Благодарю, ваше величество.
Он отступил. За столом стояла тишина. Корнелия подняла глаза. Люмина смотрела на неё с лёгким удивлением, Элеонора с неодобрением наблюдала за Леоном, как будто раздумывала, стоит ли говорить, что при Тобиасе такого не было.
Эдвард смотрел на Корнелию поверх газеты.
— Что случилось? — спросила она.
Элеонора первой отвела взгляд. Люмина с опасением следила за Леоном.
— Это мило, — рассеянно сказала она.
Корнелии отчего-то немедленно захотелось ответить что-нибудь неприятное, но вместо этого она взяла чашку.
— Просто у людей бывают матери. Даже у лакеев.
Эдвард снова поднял газету. Корнелия сделала глоток.
Всё было в порядке.
На столе стояли яйца, копчёная рыба, маленькие булочки, масло, несколько сортов варенья, блюдо с нарезанной грушей и фарфоровая тарелочка с лимонными полосками. Корнелия увидела её сразу и шесть пирожных на ней с тонкой сахарной корочкой, светлым лимонным слоем и чуть подрумяненными краями, посыпанные стружкой цедры. Ей захотелось улыбнуться.
— Я вчера была в оружейной галерее, — сказала Люмина.
Эдвард опустил угол газеты.
— Кто вас туда пустил?
— Капитан гвардии. Такой милый мужчина с усами.
— С усами, — повторил Эдвард, и Корнелия тут же поняла, что капитана ждёт выволочка. Люмина же продолжала смотреть на короля ясным взглядом. — Разумеется.
— Он показал мне южные арбалеты. У них ужасный спуск, — пожаловалась она.
— У них хороший спуск. У вас слишком короткие пальцы.
— Мои пальцы совершенно нормальной длины, — в голосе Люмины зазвучала почти детская обида, которая должна была показаться мужчине милой, наверное. Корнелию передёрнуло.
— Возможно, но не для южного арбалета.
Люмина рассмеялась.
И тут вмешалась Элеонора:
— Эдвард, не все женщины обязаны иметь ладонь размером с лопату только потому, что так удобнее держать оружие.
— Это не я придумал устройство арбалетов.
Корнелия намазала масло на булочку, но слой получился слишком толстым. Она нервно соскребла половину обратно. Люмина что-то ответила, и Эдвард снова посмотрел на неё. Газета лежала перед ним чуть ниже, теперь Корнелия увидела заголовок.
«СВЕТЛАЯ ЛЮМИНА В ВАЛЬДХЕЙМЕ: НОВАЯ ЗАЩИТНИЦА СЕВЕРА»
Ниже была гравюра. Розовые волосы на ней, естественно, невозможно было передать, но художник компенсировал это таким количеством лучей вокруг головы Люмины, что при желании ими можно было освещать столицу после наступления темноты.
На соседней колонке:
«ГОРОД ВСТРЕЧАЕТ ГЕРОИНЮ ЦВЕТАМИ»
Ещё ниже было что-то про Орден Света.
Корнелия откусила булочку, хотя не была голодна. Можно было спокойно допить чай и уйти. Завтра Люмина наверняка позавтракает где-нибудь ещё, и послезавтра тоже. Через неделю двор вспомнит, что геройство не освобождает человека от необходимости иногда находиться в собственной комнате.
— А это что? — спросила Люмина.
Корнелия подняла глаза. Рука Люмины тянулась через стол к фарфоровой тарелке с лимонными полосками. Мир замедлился. Корнелия посмотрела на руку Люмины, которая почти коснулась верхнего пирожного, потом быстро поставила два пальца на край и резким движением подтянула тарелку к себе. Фарфор с неприятным звуком проехал по столешнице.
Люмина застыла с протянутой рукой. Элеонора перестала улыбаться. Газета медленно опустилась. В малой столовой стало тихо, и в этой тишине Корнелия совершенно твёрдо заявила:
— Нет.
Люмина моргнула.
— Простите?
Корнелия посмотрела на шесть лимонных полосок. Шесть. Она физически не могла съесть столько, даже две в то утро было бы для неё много. Это не имело никакого значения.
— Это мои пирожные.
Элеонора медленно повернула голову к ней.
— Все? — уточнила она, не скрывая скептицизма.
Корнелия посмотрела ей в глаза.
— Все.
Люмина убрала руку.
— Я не знала. Простите, — голос её звучал холодно и очень вежливо.
Элеонора перевела взгляд с тарелки на Корнелию.
— Вы собираетесь съесть шесть?
— Возможно.
Край газеты дрогнул. Корнелия резко посмотрела на Эдварда. Он не улыбался открыто, но в глазах на одно мгновение появилось что-то настолько опасно близкое к смеху, что Корнелия возмутилась ещё сильнее.
— Что?
— Ничего, — сказал он.
Предатель.
Люмина опустила лицо к чашке.
— Если вам хочется сладкого, — ледяным тоном сказала Корнелия, — на столе есть грушевое варенье.
— Корнелия, — произнёс Эдвард.
Она повернулась к нему. Он смотрел уже без всякого намёка на улыбку. Корнелия только сейчас заметила тени у него под глазами и то, каким он был усталым и бледным. Он почти не ел. Перед ним стояла нетронутая чашка, газета была смята в одном месте там, где пальцы слишком долго держали край. Тревога на секунду пробила её злость.
— Вы опять не спали? Голова болит?
Вопрос вырвался сам. Эдвард застыл.
— Сейчас не время, Корнелия, — скорее попросил он, нежели велел молчать.
Люмина переводила взгляд с короля на королеву, Элеонора последовала её примеру. Корнелия ощутила чужие взгляды и сразу замолчала. Даже спросить его нормально теперь нельзя. Все сидят здесь и слушают. Каждая маленькая вещь, которая ещё несколько дней назад существовала между ними без свидетелей, теперь происходила перед публикой.
Эдвард поднял газету. Люмина через несколько секунд снова заговорила с Элеонорой о предстоящей службе в храме.
В этот момент дверь в столовую открылась, и появился новый участник их изрядно разросшегося завтрака. Двое камердинеров ввезли инвалидное кресло с большими коваными колёсами, на котором сидел Стефан. Он поднял скрюченные руки к груди и смотрел в одну точку — на светлые шторы, — но взгляд его в то утро казался куда более осмысленным. При одном виде его худой фигуры и тонких ног в чулках и шортах почти детского кроя, сердце Корнелии сжалось. Остатки аппетита пропали.
Глава 3.1.
— А вот и Стефан! — радостно улыбнулась Элеонора. — Доброе утро, дорогой.
— Доброе утро, ваше высочество, — тут же подхватила Люмина.
Корнелия видела, что Стефан дёрнул головой, чуть повёл её влево. Движение вышло коротким, будто на середине ему не хватило сил, поэтому Камердинер немедленно положил ладонь ему на висок и довернул голову.
«Зачем вы это сделали? Он же мог сам», — вслух Корнелия ничего не сказала. Ей стало неловко, что Стефана заставляют присутствовать на завтраке, где все смотрят на него и делают вид, что с ним всё хорошо, не зная, чего ему хочется на самом деле. Она не знала, как себя повести, когда Эдвард отложил нож и коротко кивнул.
— Доброе утро, Стефан, — сказал он ровным низким голосом и замер в ожидании.
— Ну же, дорогой. Эдвард поздоровался с тобой, — ласково сказала Элеонора. — Ответь ему.
Прошло секунд десять, после которых Стефан медленно открыл рот и что-то просипел, разобрать было сложно. Возможно, он вообще просто хрипло выдохнул.
— Я услышал, — сказал Эдвард прежде, чем Элеонора успела повторить просьбу.
— Доброе утро, — повторила за королём Корнелия и легко улыбнулась.
Все продолжили завтрак, только Корнелии больше кусок не лез в горло. Она оставила тарелочку с пирожными рядом с собой, но так и не притронулась ни к одному из них. Перед Стефаном поставили тарелку с пюре, и камердинер вложил ему в руку ложку, подождал реакции, а потом помог сжать пальцы. Прошло около минуты, прежде чем Стефан смог медленно поднять её и опустить в еду, но зачерпнуть у него так и не получилось. Он возил ложкой по тарелке, в то время как камердинеры кормили его. Когда Стефан в очередной раз открыл рот, Корнелия с содроганием заметила, что большинство зубов у него раскрошились и почернели, так что издалека дёсны выглядели пустыми.
В какой-то момент Стефан отвернул голову от очередной ложки и сделал это вполне успешно, так что камердинер понял, что завтрак для него закончился. Он утёр принцу лицо, помог попить и повернул голову так, чтобы Стефан смотрел на людей за столом.
— Он может поворачиваться сам? — спросила Корнелия.
Элеонора подняла на неё уязвлённый взгляд.
— Конечно. Камердинеры только помогают ему, когда это необходимо, — ответила она.
«Но вы определяете необходимость раньше, чем он успевает попробовать,» — возмутилась Корнелия мысленно, но вслух сказала:
— Он выходит на прогулки?
— Когда хорошая погода, — отозвалась Элеонора. — Жаль, что сентябрь нынче выдался дождливым.
— С ним есть врачи? Они разминают ему ноги и руки?
— Ему больно, когда разминают пальцы. Врач пробовал. Мы велели прекратить.
— А разве… — начала было Корнелия, но потом осеклась. — Нет, ничего.
Что-то здесь было неправильно. Корнелия не знала, что именно делают после тяжёлых поражений мозга. Помнила только бесконечные ролики: кого-то учили заново ходить, кому-то разрабатывали руки, заставляли повторять самые простые движения сотни раз. Реабилитация — вот как это называлось.
Со Стефаном ничего подобного, кажется, не происходило. Его вместо этого берегли.
Возможно, в Аркенвальде существовали врачи, которые занимались такими вещами. Не могли же все местные медики считать, что больного человека следует только кормить, одевать и оставлять в покое. Академия наук. Университет. Военные хирурги, наконец: они наверняка видели людей после тяжёлых ранений… И зубной врач. Господи, прежде всего зубной врач.
Возможно, Элеонора будет против. Тогда стоило сначала найти врачей, собрать их заключения, поговорить с Эдвардом и… Корнелия остановилась. Какое ещё «поговорить с Эдвардом»? Через месяц её здесь, возможно, вообще не будет. Список её дел и так занял две страницы, и забота о Стефане, а тем более, противостояние с Элеонорой не уместились бы в план даже при всём желании. Корнелия снова посмотрела на Стефана. Он медленно дышал, тощая грудь вздымалась под пышным шейным платком. Он смотрел в одну точку, и с губы текла тонкая струйка слюны. Камердинер, поймав взгляд Корнелии, тут же вытер лицо принца.
— Это был замечательный завтрак, — заявила Элеонора, откладывая салфетки. — Что может быть лучше утра в кругу семьи, правда, Стеф?
«А Люмина с каких пор относится к семье?»
Светлая героиня последовала примеру Элеоноры и тоже собралась вставать. Эдвард отложил газету.
— Ваше величество, я хотела бы поговорить с вами, — сказала Корнелия.
— Задерживаться нежелательно, мы планировали посмотреть штаб Ордена Света, — Элеонора поджала губы, и Корнелия смерила её долгим взглядом.
— Наедине, — с нажимом сказала она.
Корнелия услышала собственный голос и поняла, что прозвучало это гораздо жёстче, чем ей хотелось бы, но исправляться не стала.
Люмина поднялась первой.
— Конечно, — сказала она.
Элеонора медлила ещё несколько секунд.
— Эдвард?
— Оставьте нас, — сказал он, не сводя глаз с Корнелии.
Элеонора посмотрела на них долгим взглядом, затем тоже встала.
— Как скажете.
Камердинер повёз Стефана к выходу из малой столовой. Голова его моталась из стороны в сторону, и он никак не мог задержать взгляд хоть на чём-то. Люмина тоже направилась к двери, но возле порога она обернулась. Корнелия почти ожидала увидеть привычную настороженность, но Люмина смотрела не на неё, а на Эдварда.
— Мы увидимся позже, ваше величество?
— На Совете.
— Хорошо.
Она улыбнулась, и Эдвард ответил коротким кивком. Дверь закрылась. Корнелия проследила за ней взглядом и только потом повернулась.
Эдвард сидел напротив, всё ещё сжимая газету в руках, но хотя бы не загораживаясь ею.
— Итак? — спросил он, не дождавшись начала разговора.
Корнелия медленно вдохнула.
Вчера вечером решение казалось совершенно разумным. Если ей действительно оставалось в этом дворце несколько недель, она собиралась закончить свои дела, оставить приют, лечебницу, всё, что сможет, в приличном состоянии и уйти.
Вот только пока она ещё не ушла. И почему-то мысль о том, что завтра утром Люмина снова будет сидеть напротив Эдварда, оказалась невыносимой.
— Ваше величество, в нашей… — голос дрогнул, она откашлялась. — В нашем браке есть всего одно жёсткое правило.
Эдвард чуть нахмурился.
— Мы завтракаем вместе, — продолжила Корнелия. — Всегда. Почти без исключений.
Он медленно отложил газету, словно только теперь понял, о чём именно пойдёт речь. На лице появилось такое неподдельное удивление, что Корнелии немедленно захотелось заткнуться.
— Один человек когда-то объяснил мне, — продолжила она куда спокойнее, чем чувствовала себя внутри, — что обязанности монаршей особы не исчезают только потому, что выполнять их неудобно.
Эдвард развернулся к ней всем корпусом и сложил руки на столе.
— Один человек?
— Довольно невыносимый, если честно.
Несколько секунд Эдвард смотрел на неё, затем угол его рта чуть дрогнул. Вот теперь отступить было бы совсем неприлично.
Корнелия вскинула подбородок.
— Я хочу… — она запнулась.
«Я хочу, чтобы утром ты был только со мной». Нет уж, на такое она точно не способна.
— Я требую, чтобы установленный порядок соблюдался, ваше величество.
Что-то изменилось в его взгляде.
— Требуешь? — уточнил он.
Вот теперь голос Эдварда стал тихим, ровным, опасно спокойным. Когда-то одного этого хватило бы, чтобы Корнелия начала искать путь к отступлению. Сейчас она тоже почти нашла, а потом вспомнила, что, возможно, скоро ей вообще не придётся сидеть напротив него по утрам.
— Да. Я не хочу видеть посторонних за нашими завтраками.
Эдвард откинулся на спинку кресла.
— То есть только мы?
Щёки вспыхнули мгновенно, и Корнелия возненавидела их и Эдварда вместе с ними за его невозмутимое лицо.
— Кажется, это я и сказала.
— Нет, — спокойно возразил Эдвард. — Ты сказала про посторонних.
Она несколько секунд смотрела на него.
— Хорошо. Только мы.
Что-то едва заметно смягчилось у него во взгляде, настолько легко и незначительно, что Корнелия решила, будто ей показалось.
Потом Эдвард спросил:
— И Светлая Люмина настолько мешает тебе завтракать?
— Дело не в Люмине.
Он молчал. Корнелия почувствовала, как горят уже не только щёки, но и уши.
— Совершенно не в ней.
На одно короткое мгновение перед ней оказался тот Эдвард, с которым она уже научилась спорить: раздражающий, упрямый и почти довольный. А потом выражение его лица снова стало непроницаемым.
— Хорошо, — сказал он. — Ты потребовала. Я услышал. Завтра за столом будем только мы.
Корнелия выдохнула.
— Если государство не решит развалиться до девяти утра, — добавил он.
Облегчение оказалось настолько сильным, что стало стыдно. Словно он вернул ей не час за завтраком, а нечто гораздо большее, чего Корнелия вообще не собиралась у него просить.
Она опустила взгляд на чашку.
— Благодарю.
Эдвард снова взялся за газету, но задумался и вернул её на место.
— Корнелия, несколько дней назад ты хотела мне что-то рассказать, — начал он. — Ты шла с папкой, помнишь?
Сердце сжалось. Конечно, Корнелия помнила. Помнила и зал, залитый светом, и Эдварда напротив, и свою уверенность, что он обязательно всё решит, стоит только довериться. Жаль, с горечью подумалось ей, как жаль, что это всё так поздно. Она решилась вернуться в Кальдеру, и теперь все эти разговоры не имели никакого значения.
— Помню, ваше величество, — ответила Корнелия, и голос её не дрожал. — Но я уже разобралась сама. Помощь мне больше не требуется.
— Ты уверена?
— Совершенно.
Несколько секунд Эдвард смотрел на неё.
— Понятно, Корнелия. Рад слышать.
— А вы? — спросила Корнелия. — Вы говорили про гранаты. Те, что в моём хранилище?
— Я пока не готов это обсуждать, — сказал сухо Эдвард.
— Почему?
— Потому что ещё не знаю, что именно хочу у тебя спросить.
Ответ Корнелии не понравился. Эдвард снова поднял газету, и она посмотрела на желтоватый лист, с которого улыбалась Люмина, окружённая лучами света. Несколько дней назад они с Эдвардом шли друг к другу, каждый со своей правдой. Теперь оба решили, что разумнее подождать.
***
Северная_Вдова:«А вы заметили, что она пирожные в итоге даже не ест? Это уже выглядит так, будто дело вообще не в сладком. Ей просто было важно НЕ ДАТЬ ЛЮМИНЕ. Господи, какая мелочная женщина».
Arti_Stroke: «Мне одной кажется, или Автор уже несколько глав принципиально не рисует Корнелии глаза? Здесь то волосы на лице, то профиль без деталей, то вообще рот и подбородок. Особенно кадр с пирожными: у Люмины полноценная реакция, и у Элеоноры, Эдвард смотрит поверх газеты, а Корнелия просто тёмный силуэт с рукой на тарелке. Выглядит очень намеренно».
Hunter777:«Получается, король Эдвард сидит за столом с прямым конкурентом за трон? Мальчишка, конечно, выглядит печально, но кого волнуют такие мелочи».
Глава 4.
За окном медленно облетал дворцовый сад. Цветов на клумбах уже не осталось, и садовники засадили освободившуюся землю горчицей. Эдвард никогда не задумывался, зачем они это делают, но постоянство его успокаивало.
Сегодня Корнелия принимала в саду женский двор, почти в то же время Элеонора устроила собственный приём в южной галерее. Эдвард знал об этом с утра. К вечеру весь двор будет обсуждать, кто выбрал Корнелию, кто вдовствующую королеву и кто нашёл достаточно больную бабушку, чтобы благоразумно не выбрать никого.
Эдвард поморщился. В этом и был механизм двора: чашка чая, место за столом, улыбки, случайно сказанная фраза, которая через несколько дней превращалась в непреложный факт. Он никогда не считал это пустяком. Пустяки не меняли состав Большого Совета, не устраивали браки и не превращали безобидного провинциального графа в человека, способного собрать вокруг себя двадцать фамилий.
На стороне Элеоноры была Люмина, и это меняло расположение сил. Светлая героиня вообще меняла всё вокруг себя, и Эдвард всё искал причину, почему это случилось, и не находил. Люмина была красива и юна, это бесспорно, её обаяние и непосредственность подкупали, а слухи о подвигах доносились до самых дальних провинций. И всё же, влияние её на всю жизнь Вальдхейма казалось чрезмерным, и это беспокоило. Эдвард всё чаще возвращался к мысли, что её растущую жажду деятельности стоило бы осторожно направить, пока он не понял, откуда берётся это почти нелепое влияние на людей. Хуже всего было то, что сам Эдвард тоже уделял ей больше внимания, чем считал необходимым, и всякий раз находил этому вполне разумное объяснение.
Это раздражало больше всего. Эдвард привык сначала понимать причину, а уже потом принимать решение. В последнее время всё происходило наоборот. Он вспомнил проклятое восточное крыло, где теперь жила Люмина. Её собирались поселить при Ордене Света, он сам согласился и подписал распоряжение. Когда именно вместо этого появился дворец? Объяснение нашлось мгновенно: она важный гость, здесь проще обеспечить охрану, к тому же её ещё предстояло подробно расспросить. Всё очень разумно, только придумал он это уже после того, как приказал отдать ей восточные покои.
Насколько же проще механизмы, в которых можно было увидеть шестерни.
В дверь постучали, и Крюгер доложил, что к его величеству пришёл капитан фон Либкнехт.
«Значит, сегодня», — мелькнуло в голове.
— Зови, — велел Эдвард.
Капитан фон Либкнехт вошёл в кабинет чётким военным шагом, поздоровался и положил на стол толстую папку.
— Мы закончили, ваше величество.
За последние три недели фон Либкнехт не произносил эту фразу ни разу. Обычно он говорил: «нашли ещё одного посредника», «нужно проверить», «цепочка уходит дальше», «пока рано делать выводы». Сегодня всё изменилось.
Эдвард бросил прощальный взгляд на сад, покрытый опавшими листьями — по тропинке к чайному домику шла девушка в голубом платье, но кто это, он не знал — и вернулся к столу. Папка была толщиной в два пальца.
Эдвард опустился в своё кресло и указал на другое, что стояло перед столом.
— Садитесь, капитан. Докладывайте.
Фон Либкнехт сел и положил обе ладони на колени.
— Её величество действительно продавала драгоценности, — начал он.
Эдвард ничего не сказал, даже вздох удалось сдержать, только сжал челюсть.
— Через кальдерское посольство, — добавил капитан.
Что-то тяжёлое опустилось внутри. Ну вот, наконец. Слова, которые Эдвард ждал и которые последние недели так надеялся не услышать.
— Через кого?
— Лично через графа Сальвера де Лесена.
Эдвард медленно выпрямился в кресле. Ну конечно, посол Кальдеры. Если уж планировать измену, то по-крупному, иначе Корнелия, похоже, не умела.
— Продолжайте.
— Он принимал вещи, организовывал оценку и продажу. Часть покупателей находили через кальдерских торговцев, часть через местных посредников. Дважды вещи уходили за границу. Большая часть осталась в частных коллекциях здесь и в Кальдере.
— Деньги?
Фон Либкнехт помедлил, и это было мучительнее всего. Сказал бы сразу, как есть, с раздражением подумал Эдвард, и мы бы подумали, что делать с изменой королевы. А молчание это никого не спасёт. Его брак вообще уже ничего не спасёт.
— Капитан, я слушаю, — сухо напомнил Эдвард.
— Все деньги ушли на приют, ваше величество.
Эдвард не сразу понял.
— На что?
— На приют её величества. Точнее, нигде её имя не указано, но судя по её праву последнего слова, этот приют однозначно принадлежит её величеству.
В кабинете повисла тишина. Эдвард слышал, как гвардейцы прошли по коридору, и далёкий голос Крюгера, который с кем-то спорил. Эдвард смотрел на фон Либкнехта.
— Приют святого Тессия, полагаю? — спросил он наконец.
Это было неправильно. Зачем скрывать от него работу в приюте, если он и так увеличил содержание королевы для благотворительности? Нужно больше, он бы рассмотрел просьбу.
— Нет, ваше величество. Набережная Каменотёсов, восемнадцать. На месте сгоревшего дома… Забыл фамилию бывших владельцев. Посмотрите, в отчёте есть, — сказал капитан, и Эдвард открыл папку. — Все деньги после расходов на посредников перечислялись на строительство приюта в Вальдхейме. Земля записана на торговый дом Ресса, фактический распорядитель — человек де Лесена. Строительство началось в июне.
Первый лист оказался сводкой: имена, даты, суммы. Эдвард перевернул страницу. Ожерелье с жёлтыми бриллиантами — продано. Браслет с мир-харадскими изумрудами — продан. Уже знакомые гранатовый гарнитур, веер из слоновой кости, брошь в форме ветви — продано. Дальше шли списки оценщиков, фамилии покупателей, комиссионные, налоги, стоимость перевозки.
Эдвард листал дальше. Цепочка оказалась отвратительно подробной. Корнелия передавала вещь Сальверу, иногда через служанку, чаще лично. После него вещь переходила к оценщику, затем к одному или двум посредникам, после чего продавалась частному покупателю. Сальвер через получал комиссию. Комиссия была большой, но каждый раз отражалась в документах.
Никаких тайных счетов или любовников, ни следа тщательно подготовленного побега. Каждое украшение конце концов превращалось в известь, камень, древесину, железо, печи, постельное бельё, зарплату каменщикам или аванс поставщику черепицы.
Эдвард перевернул ещё страницу.
— Что это?
— Счета приюта, — ответил фон Либкнехт.
Эдвард прочитал заголовок: «Жилой корпус. Второй этаж». Ниже шли столбцы цифр, рядом с несколькими суммами красным карандашом были нарисованы стрелки. Одна строка была обведена прямоугольником, возле другой стояло короткое: «Почему опять +3%?»
Эдвард замер. Он видел эти стрелки каждый день на докладах о приюте святого Тессия, на записках о ценах на хлеб, даже на совершенно невинном отчёте о состоянии дворцовой прачечной. При виде их сердце болезненно сжалось.
Глава 4.1.
— Почерк проверили? — спросил он, хотя смысла в этом не было: он узнал каракули Корнелии с первого раза. И рядом были кляксы, разумеется.
— Да. Три образца. Совпадение практически полное.
Эдвард перелистнул страницу. Ещё один прямоугольник, ещё одна стрелка, замечание «третью печь оставить».
Он прикрыл глаза.
— Она сама проверяла счета, да?
— Насколько мы можем установить — почти все, — ответил фон Либкнехт. — И всё равно кое-что ускользнуло от внимания её величества. Комиссии указаны честно. Сальвер берёт много, но сумму её величество видела. Оценщики тоже. Основная потеря на налоговых и таможенных платежах. Здесь, здесь и здесь, — капитан подался вперёд и показал три строки. — Ей выставляли сборы, которые при такой форме сделки либо вообще не взимаются, либо должны быть ниже. В среднем она переплачивала от пяти до восьми процентов.
Эдвард несколько секунд смотрел на цифры, потом рассмеялся, коротко и совершенно без веселья.
— Прекрасно.
Фон Либкнехт благоразумно промолчал.
— Королева Аркенвальда тайно продаёт королевские драгоценности через посла Кальдеры, создаёт незаконную сеть посредников в моей столице и при этом позволяет им обсчитывать себя на налогах.
— В общих чертах, ваше величество.
Эдвард с усилием потёр лоб.
— Какая глупость, — сказал он наконец.
— Ваше величество?
— Ничего.
Он снова раскрыл отчёт. Конечно, несколько месяцев он отказал ей в строительстве приюта, возможно, в излишне грубой форме. Может быть, он поторопился в суждениях. Но его собственная ошибка не делала её глупость меньше. И один отказ, каким бы необдуманным он ни был, ещё не давал Корнелии права устраивать в столице маленький кальдерский заговор ради трёх печей и посредственных окон.
Эдвард посмотрел раздел с планами. Большой участок из-под сгоревшего дома, два жилых корпуса, Отдельное небольшое здание лечебницы, пока только фундамент. В доме кухня, прачечная, комнаты для воспитателей — всё было сделано весьма толково.
Эдвард нахмурился, увидев женское крыло.
— Женское? — уточнил он.
— Приют принимает не только детей.
Он нашёл описание. Там дополнительно указывались вдовы без средств, женщины, оставшиеся без жилья, а также покинувшие мужа и не имеющие безопасного места для проживания.
Эдвард поднял глаза.
— Я надеюсь, речь идёт о вдовах без средств к существованию?
— Формулировка у них такая. Но как говорят мои ребята, планируется принимать не только вдов. Но и тех… Эм, позвольте, — Либкнехт наклонился, перелистнул несколько страниц в поисках нужной и показал пальцем. — Вот.
— “Для женщин, ставших жертвами жестокого обращения и домашнего насилия”? — прочитал Эдвард, с трудом доверяя собственным глазам. — Она что…
“Она совсем сдурела?!” — ему потребовалось невероятное усилие, чтобы не обругать королеву вслух.
— Она что, собирается укрывать беглых жён? — спросил он напряжённым голосом.
— Я не могу обвинять её величество, — ответил капитан. — Пока таких случаев не было.
Эдвард упёрся локтем в стол и потёр лоб. Укрывательство беглых жён, противодействие законному требованию мужа вернуть супругу, а если женщина явится с детьми — похищение. Именно так это будет называться в суде, и никакие разговоры о жестокости ничего не изменят, пока суд сам не признает за ней право жить отдельно. Если бы он не успел, если бы в этом позоре была замечена хоть одна сколь-либо благородная женщина, скандал был бы таким, что противникам Эдварда не пришлось бы даже ничего изобретать — Корнелия принесла им его голову на подносе.
Эдвард заставил себя читать дальше. Несмотря на то, что приют ещё строился, в нём уже жило десять детей и три женщины. На отдельном листе перечислялись поставщики. Среди них было слишком много кальдерских фамилий: купцы, экспедиторы, один врач, два мастера.
Эдвард медленно отложил лист. Теперь злость вернулась, чистая, холодная.
— Она создала в столице объект, финансирование которого проходит через кальдерское посольство, — процедил он сквозь зубы. — Земля юридически контролируется людьми, связанными с де Лесеном. Кальдерские торговцы имеют доступ к поставкам. И кальдерские же люди знают, кто там живёт. Ко всему прочему приют потенциально может иметь проблемы с законом.
— Предположительно, — ответил фон Либкнехт.
Эдвард встал и подошёл к окну. Две дамы шли от южной галереи, наверняка от Элеоноры. Интересно, не случилось ли чего на приёме Корнелии? И тут же разозлился на себя за эту мысль.
Он прошёлся по комнате. На столе лежала толстая папка, в которой хранились доказательства, что Корнелия почти четыре месяца шаг за шагом строила государственную катастрофу.
— Если бы это сделал какой-нибудь министр, — сказал Эдвард, — что бы вы рекомендовали?
Фон Либкнехт посмотрел на него.
— Отстранение. Допрос. Полную проверку контактов, — осторожно сказал он. — При наличии доказательств сознательного сотрудничества…
— Суд.
— Да.
Эдвард кивнул. Он это знал. Если бы кто-нибудь другой создал в Вальдхейме частное учреждение, через которое иностранное посольство получало доступ к людям, земле, контрактам и постоянному денежному потоку, Эдвард не спрашивал бы, насколько благородны первоначальные намерения. Наглеца бы уже везли в Тайную канцелярию.
Корнелия должна была знать. Она должна понимать хотя бы половину того, что натворила. Но когда она попросила разрешения построить собственный приют, он ответил нет, потому что двор сплетничал. «Королева строит питомник для детей», — он помнил свою фразу дословно. Помнил и то, как Корнелия тогда замолчала, а потом сказала: «Тогда я больше не буду вас беспокоить своими проектами. И вопросами тоже». Воспоминание теперь ударило по-новому. Вот откуда всё началось, с небольшой семейной ссоры за завтраком. Как нелепо несоразмерно тому ущербу, который в итоге получился.
Эдвард опёрся обеими руками о стол, а потом медленно опустился в кресло. Он закрыл лицо ладонью и несколько секунд просидел так.
— Ваше величество?
— Погоди, капитан.
Ей нужен был приют. Всего лишь приют. Она не вербовала отряд, не строила крепость на границе, ей не нужна была типография или даже люди, которых следовало покупать, прятать и снабжать чужими документами. Всего-то дом, кровати, кухня, несколько печей. Ради этого Корнелия ухитрилась провести через кальдерского посла огромную сумму, связала с иностранным представительством торговцев, оценщиков, владельцев земли и поставщиков, а теперь заставила королевскую службу безопасности разбирать всё это по одному имени и одному счёту.
Всё это можно было сделать проще, причём несравнимо проще. Она могла прийти к нему. Мысль оказалась настолько неприятной, что он немедленно пододвинул к себе следующий лист, будто там мог найтись более разумный ответ.
Корнелия могла положить перед ним этот проклятый расчёт, могла потребовать деньги или спорить, обвинять его в бессердечии, как делала всякий раз, когда считала, что он неправ. Совсем недавно он сам сказал ей: если понадобится помощь — пусть приходит.
Вместо этого она пошла к Сальверу. К этому самоуверенному кальдерскому ублюдку с неизменной улыбкой человека, который заранее знает, как решить чужую проблему, прежде чем ты успел её озвучить.
Почему?
Потому что она попросила. И он отказал.
Эдвард откинулся в кресле и несколько секунд смотрел в потолок.
— Великий Свет.
Глава 4.2.
Фон Либкнехт снова промолчал.
Это многое объясняло. И почти ничего не оправдывало. Можно было ослушаться мужа, можно было даже ослушаться короля. Корнелия обладала выдающимся даром и к тому, и к другому. Но между «я всё равно построю приют» и «я передам его финансирование людям иностранного государства» лежала огромная пропасть.
— Хорошо, — сказал Эдвард наконец. Фон Либкнехт немедленно выпрямился. — Землю выкупить, перевести в имущество короны.
— Они могут отказаться, — ответил капитаню
— Тогда объясните им преимущества продажи.
Фон Либкнехт слегка поднял брови.
— Насколько подробно?
— Насколько понадобится, чтобы к вечеру они обнаружили в себе любовь к короне.
Капитан кивнул. Эдвард продолжил:
— Все здания, материалы, склады и незавершённые контракты также переводятся на корону. Быстро и без шума. Никого не арестовывать, пока нет необходимости.
— Что с кальдерцами?
— Отстранить всех.
— Даже рабочих?
Эдвард подумал.
— Нет. Не устраивайте охоту на людей. Те, кто принимает решения, распоряжается деньгами или ведёт документы — убрать. Простых рабочих проверить. Если чисты, пусть работают.
— Аркенвальдцы?
— Проверить и оставить, если нет связей с посольством.
Фон Либкнехт записывал.
— Нынешнего управляющего заменить, — велел Эдвард. — Вальдек подберёт троих. Я выберу.
— Финансирование?
Эдвард ещё раз посмотрел на итоговую сумму, несколько секунд молчал.
— Создадим фонд.
Капитан перестал писать.
— Королевский?
— Да. Отдельный счёт. Приют не должен зависеть от текущих расходов двора. Но это я сам объявлю Штальбергу. Не могу пропустить его восторг.
Капитан записал.
— Все долги, если есть, закрыть. Поставщиков не менять без причины. Если люди честно выполняли работу, они не должны пострадать из-за того, что королева и посол Кальдеры решили поиграть в подпольный благотворительный комитет.
— Понял.
Эдвард прошёлся взглядом по своим распоряжениям.
— Детей не трогать, — сказал он.
— Слушаюсь.
— Женщин проверить. Если есть кто-то при живом муже, помочь вернуться в семью. Без шума! Никого не допрашивать на месте. Если нужны сведения, получите их через управляющих. Я не хочу, чтобы Тайная канцелярия вышла на улицы и перепугала половину Вальдхейма.
— Да, ваше величество.
— Строительство продолжать, — добавил Эдвард.
Фон Либкнехт снова поднял голову.
— В прежнем темпе?
Эдвард посмотрел на пометку Корнелии: «Третью печь оставить».
— Быстрее, если потребуется. К первому снегу должен быть готов хотя бы один корпус. И вот ещё, капитан. Королева ничего не должна знать.
На этот раз фон Либкнехт не скрывал удивления.
— Она может заметить смену людей, — сказал он осторожно.
— Поэтому сделайте всё быстро, — Эдвард посмотрел на него. — Если я сейчас скажу Корнелии, она пойдёт к Сальверу.
— Вы думаете, она его предупредит?
— Я думаю, она спросит, что происходит. Для результата разницы нет.
Фон Либкнехт кивнул.
Эдвард снова посмотрел в отчёт, помедлил, но всё-таки сказал:
— Есть отдельный список проданных вещей. Я хочу, чтобы ваши люди выкупили их. Там не много позиций, но мне нужны все.
Капитан нахмурился, а Эдвард уже достал из стола лист и протянул ему. Бриллиантовый браслет, веер из слоновой кости, гранатовый гарнитур. Каждая вещь была свидетелем его неудачной попытки быть лучшим мужем, и Эдварда мутило от мысли, что кто-то
— Цена может быть… — фон Либкнехт красноречиво сжал губы.
— Любой, — отрезал Эдвард.
Капитан поднял взгляд.
— Ваше величество, если владельцы узнают, что корона хочет их вернуть, стоимость вырастет в несколько раз.
— Значит, не говорите, что их хочет корона.
— А если иначе не получится?
Эдвард немного помолчал.
— Если сумма будет вовсе неприличной, принесите мне. Я решу.
Фон Либкнехт сложил лист и убрал его отдельно.
— Вернуть их её величеству?
Эдвард посмотрел на него.
— Нет, — быстро ответил он. — Мне.
Капитан не изменился в лице, в том числе за это Эдвард платил ему жалованье.
— Да, ваше величество.
Фон Либкнехт закрыл блокнот.
— И что я должен указать как основание для передачи приюта короне?
Эдвард посмотрел на толстый отчёт. Можно было написать правду: незаконные финансовые операции, скрытое участие иностранного дипломатического представительства, угроза безопасности столицы. Этого хватило бы, чтобы устроить Корнелии весьма крупные неприятности.
Он снова увидел красную стрелку возле строки расходов. «Почему опять +3%?» — и рядом, на следующем листе: «Третью печь оставить».
Эдвард медленно выдохнул.
— Благотворительное учреждение королевы переходит под покровительство короны, — нехотя сказал он.
— А её величество? — спросил фон Либкнехт. — Прикажете готовить распоряжение о задержании?
Эдвард едва не дёрнулся, но удержал и тело, и лицо. Фон Либкнехт был толковым малым и прямым человеком, и ему уже приходилось готовить обвинение для Корнелии де Валмар (причём именно с фамилией отца, чтобы не пятнать родовую фамилию Эдварда), так что вопрос не был пустым или дерзким.
Эдвард посмотрел в окно.
— С её величеством я разберусь сам.
— Так это. У нас же инструкции для Кальтберга готовы. Всё равно отправить им?
Эдвард устало потёр лоб. Точно, Кальтберг. Облегчение, а потом злость настолько оглушили его, что он забыл про ссылку, которую готовил собственной жене за то, что она строила приют. Нет, за государственную измену. Проклятье.
— В Кальтберг сообщи, что приготовления отменяем. Обозы пусть идут, ни дрова, ни провизия в замке лишними не будут.
— Слушаюсь, ваше величество.
Капитан поднялся, отдал честь и вышел из кабинета.
Эдвард остался один. Перед ним лежала папка, которой вполне хватило бы, чтобы обвинить королеву в связях с иностранным государством. Рядом — список из десяти вещей, которые он когда-то покупал жене, потому что не умел сказать ничего другого.
Он взял верхний лист отчёта и долго смотрел на него.
— Дура, — тихо сказал он.
Ему стало легче ровно на одну секунду, а потом он вспомнил, что она всё-таки сначала пришла к нему.
И он сказал нет.
***
Светочка_95: «Автор, я ожидала ссылку для Корнелии. Ты же сама в подписках показывала раскадровки. Честно, не знаю, что думать.»
Верная_Короне: «Эдвард слишком мягок. Вы все знаете, как я люблю его, но на его месте я бы не была так добра с изменницей. Она предала его! Связалась с этим послом. Хорошо, что он её брат, а то бы и залезла на него. Я не знаю, о чём тут говорить.»
Hunter777: «Вот, почитайте про правила вашего любимого 18 века. Женщина — собственность мужа, забрала детей — похищение, и под суд. А вы сейчас что творите? Я бы вот некоторых Эдварду отправлял, чтобы подумали, что они с нормальными мужиками делают»
Глава 5
К полудню сад прогрелся настолько, что Корнелия впервые за несколько недель сняла с плеч лёгкую накидку и осталась в тёмно-зелёном платье с длинными вышитыми бусинами рукавами.
Бабье лето в Аркенвальде было коротким и жарким, прощальный подарок между дождями. Дворцовые сады уже пестрели желтыми и красными листьями, на склонах темнели хвойные леса, а над горами висело холодное синее небо, обещавшее, что через несколько дней всё это великолепие снова сменится сыростью, туманом и северным ветром.
Чайный домик стоял на краю верхнего сада. Небольшой, уютный, он был весь из дерева, выкрашенного белой краской. Домик опоясывала широкая открытая веранда с тонкими колоннами и светлыми занавесями, которые едва шевелились от ветра. На веранде расставили круглые столики на некотором расстоянии друг от друга, чтобы гостьи могли перемещаться между ними, как было принято на чаепитиях. На кресла положили кремовые и зелёные подушки, на белых скатертях блестел фарфор.
Фрейлины перестарались, теперь это было совершенно ясно.
На столах стояли три сорта пирожных, маленькие корзиночки с северными ягодами, вазочки с конфетами, которые Матильда назвала засахаренными фиалками. Чашки из молочного фарфора были такими тонкими, что сквозь их стенки светились солнечные лучи. пузатые заварочные чайники покрывали жаккардовые салфетки с вышивкой, чтобы сохранить тепло.
В дальнем углу веранды сидели четверо музыкантов с невозмутимыми лицами и играли что-то лёгкое, ненавязчивое, что подошло бы больше для летнего пикника, нежели для печального осеннего дня.
Кресла на веранде оставались пустыми.
— Сколько времени, Матильда? — спросила Корнелия, не поворачивая головы.
Матильда, стоявшая за её креслом, посмотрела на часы.
— Двенадцать двадцать, ваше величество, — ответила она.
— Время идёт сегодня медленно.
Приём начался в двенадцать. Корнелия взяла ответы на приглашения, сложенные рядом с чайником. Баронесса фон Айзенхоф не могла присутствовать по причине внезапного недомогания матери. Графиня фон Криг уезжала в имение. У госпожи фон Рйен заболел младший сын, а мадам Вальтер просила простить её отсутствие из-за приступа мигрени. Баронесса фон Альтмарк должна была непременно сопровождать мужа, а у Эдельгард заболела собака.
Корнелия задержалась на последнем письме.
— Бедный Альфред.
Матильда кашлянула.
— Я совершенно искренне, — Корнелия посмотрела на неё. — Столько людей уже пострадало из-за этого чаепития, но собаку особенно жалко.
Матильда отвернулась, пряча улыбку в кулак.
Двенадцать двадцать пять. На веранде по-прежнему никого не было кроме Корнелии, Матильды и музыкантов, которые продолжали играть. Им платили изрядно, чтобы конфуз королевы их не касался.
Корнелия положила письма обратно. Месяц назад секретарь сообщил, что приглашения приняли почти все, сегодня утром первые отказы начали приходить ещё до завтрака. К десяти их стало шесть, к одиннадцати — девять, последняя записка приехала четверть часа назад, что само по себе было крайне неуважительно.
Четырнадцать приглашений — тринадцать чрезвычайных обстоятельств. Удивительная концентрация человеческих несчастий на вторую половину сентября.
— Налей мне чай, — сказала Корнелия. — И себе тоже.
Матильда помедлила.
— Может быть, подождать ещё немного?
— Зачем? Чай остынет.
Матильда молча налила две чашки. Корнелия добавила ложку сахара, размешала и сделала глоток. Чай оказался прекрасным, ароматным, со смородиновым листом, от этого было ещё обиднее. По-детски хотелось, чтобы чай ещё кто-то оценил.
Корнелия могла пережить неприязнь, даже ненависть. Королеву ненавидели вполне заслуженно, и люди вовсе не обязаны были мгновенно простить её только потому, что внутри теперь сидела другая женщина и очень старалась не быть стервой. Но это… Пустые кресла, музыканты, которые играли в пустоту, три вида пирожных и Матильда, делающая вид, будто ничего особенного не происходит — всё это было так мелочно, так несправедливо. Корнелия поняла, что ей очень хотелось провести это чаепитие спокойно и радостно, словно это были её собственные проводы.
Где-то неподалёку, почти наверняка, половина этих внезапно осиротевших, больных и ответственных женщин прекрасно проводила время с Элеонорой и Светлой Люминой.
Корнелия поставила чашку.
— Отпустить музыкантов, ваше величество? — спросила Матильда.
— Пусть играют. Я их наняла до трёх, значит, до трёх они будут играть, — ответила Корнелия и взяла пирожное. — Мы с тобой заслужили хорошую музыку.
В двенадцать тридцать восемь на дорожке появились две фигуры. Корнелия увидела их краем глаза, но не повернула головы. Нет, решила она, нет нужды вскакивать, как голодная собака при виде хозяина. Она очень спокойно откусила пирожное, медленно прожевала, сделала глоток чая и только после этого посмотрела.
По дорожке, размахивая сложенным зонтиком, шла Лиза фон Морткросс. За ней семенила невысокая женщина лет пятидесяти в серо-зелёном платье хорошего, но явно старого покроя. Шляпка на ней была совершенно простая, без перьев, только с тёмной лентой. Лиза, напротив, выглядела так, будто собиралась присутствовать минимум при коронации. На ней было винное платье с золотистой отделкой и огромным количеством кружева, а на лице было такое выражение, будто за сорок с лишним лет она окончательно убедилась, что мир создан исключительно для её развлечения.
— Ваше величество! — ещё с дорожки воскликнула она. — Какое счастье. Я уже боялась, что опоздаю и вы съедите всё сладкое без меня.
Корнелия посмотрела на пустые столы и блюда с пирожными.
— Это было бы непросто, — ответила она.
Лиза поднялась на веранду, присела в совершенно формальном реверансе и немедленно распрямилась.
— А где все милашечки?
— Умирают.
Женщина рядом с Лизой испуганно вскинула глаза, а Лиза тут же расхохоталась.
— Все?
— Практически. Болезни, родственники, путешествия. У одной заболела собака.
— Эдельгард? — тут же догадалась Лиза.
Корнелия нахмурилась.
— Откуда вы знаете?
— Её собака заболевает каждый раз, когда баронесса не хочет куда-нибудь идти. Чудесное животное, очень сведущее в политике.
Корнелия не удержалась и рассмеялась легко и весело. Лиза удовлетворённо кивнула.
— Вот и прекрасно. Я боялась, милашечка, что застану вас в слезах.
Корнелия покосилась на Матильду, но та старательно изучала сад.
— Насколько мне известно, — сказала Корнелия, — все остальные сейчас у вдовствующей королевы.
— Безусловно.
Лиза уселась, не дожидаясь приглашения, и устроила зонтик рядом. Корнелия подняла бровь.
— Вы даже не станете притворяться, что удивлены? — спросила она
— Зачем? У Элеоноры сегодня Люмина. А у вас — только вы.
Это прозвучало настолько бесстыдно, что Корнелия даже не сразу нашлась.
— Благодарю.
— Всегда пожалуйста, милашечка.
Лиза обернулась и махнула рукой, затянутой в перчатки из тонкого кружева.
— Агнес, ну что вы там застыли? Идите сюда. Королевы людей не едят. По крайней мере, при свидетелях.
Женщина снова покраснела.
— Ваше величество, позвольте представить баронессу Агнес фон Риден, — сказала Лиза. — Мы с ней родственные души.
— В каком смысле?
Лиза взяла пирожное.
— Нам обеим невероятно повезло пережить мужей.
Агнес издала звук, похожий одновременно на кашель и подавленный смешок.
Корнелия посмотрела на неё внимательнее.
— Соболезную.
— Уже двенадцать лет как не требуется, ваше величество, — тихо ответила баронесса.
— Вот видите? — Лиза торжествующе махнула пирожным. — Я знала, что мы прекрасно поладим.
Корнелия указала на кресло.
— Прошу, баронесса.
Агнес села осторожно, будто боялась испачкать дорогую обивку одним своим присутствием, и сложила руки на коленях. Матильда налила ей чай и положила на тарелочку пирожные, будто предвидела, что сама баронесса не возьмёт.
Агнес быстро посмотрела на графиню.
— Ваше величество, госпожа фон Морткросс…
— Лиза, — поправила та.
— …сказала, что вам может быть интересно моё предприятие.
Корнелия слегка оживилась.
— Предприятие?
Лиза довольно улыбнулась.
— Вот поэтому я её и привела. Я знала, что вы заинтересуетесь.
Агнес чуть подалась вперёд. К чаю и пирожным она пока не притронулась.
— После смерти мужа мне осталось небольшое производство в Риденской долине.
— Какое? — спросила Корнелия.
— Стекло, ваше величество.
Она замерла. Лиза наблюдала за ней и щурилась с самым довольным видом. Потом она махнула служанке, требуя принести себе угощения с другого стола.
— Стекольный завод? — спросила Корнелия.
— Заводом я бы его не назвала, — поспешно сказала Агнес. — Две печи. Было три, но одну пришлось остановить прошлой зимой. Песок свой, лес покупаем у монастыря. В основном делаем бутылки, простое оконное стекло, иногда посуду.
Корнелия встрепенулась.
— Оконное стекло? Какое?
Агнес растерялась от напора королевы.
— Насколько толстое стекло вы можете делать? — уточнила та.
Баронессе потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, как так получилось, что она пришла к Проклятой Королеве пить чай и внезапно оказалась на деловых переговорах.
— Зависит от размера, — ответила она.
— Мне не нужны большие стёкла. Окна сравнительно небольшие. Но нужны прочные.
— Для чего?
— Для приюта.
Лиза перестала жевать и заинтересованно посмотрела на королеву.
Агнес моргнула.
— Детского?
— В основном. Ещё там живут женщины, которым некуда идти, но они не склонны лазать по подоконникам и пытаться вывалиться в окно. Управляющий предложил мне варианты с более низкой стоимостью, но меня не устраивает толщина.
— Насколько ниже по стоимости?
Корнелия улыбнулась. Вот теперь они разговаривали на одном языке. Она обернулась к Матильде.
— Будь так добра, пошли кого-нибудь за расчетами. Они стоят в шкафу в моём кабинете, на папке ярлык “окна”.
Лиза медленно отложила пирожное.
— Свет милостивый.
— Что?
— Ничего, милашечка. Продолжайте. Я впервые вижу, чтобы женщина доставала смету раньше, чем успевала спросить, есть ли у собеседницы дети.
Агнес неожиданно улыбнулась.
Вскоре им принесли папку, и через десять минут они уже обсуждали толщину листа, размер оконных рам и стоимость доставки из Риденской долины. Ещё через десять выяснилось, что основная проблема производства Агнес была не в качестве стекла, а в перевозке. До ближайшей хорошей дороги приходилось везти товар почти двадцать миль по старому тракту, где каждую весну разбивалась половина телег.
Корнелия сделала пометку. Нужно узнать, есть ли там другие производства. Возможно, стоит согласовать с канцелярией Штальберга ремонт дорог в землях Риденской долины, где бы она ни находилась, и это облегчит доставку и других товаров.
— А если корона купит большую партию? Возможно снижение цены?
Агнес замолчала.
— Ваше величество?
— Не сейчас. Сначала приют. Если качество меня устроит, потом поговорим о лечебнице. Мне там тоже понадобятся окна. И, возможно, другие здания, — добавила Корнелия. — Я пока не знаю.
— Вы хотите заказать стекло у меня?
— Почему нет, если оно хорошее.
Лиза поставила локти на стол и положила подбородок на ладонь.
— Агнес, дорогая, не смотрите так. Королева ещё не предложила вам руку и сердце.
— Я просто… — баронесса замолчала, а потом закончила совсем тихо: — Мне говорили, что ваш двор ничего не покупает у маленьких производств.
— Мой двор много чего делает неправильно.
Лиза прыснула.
Корнелия продолжила:
— Пришлите мне образцы, несколько небольших листов разной толщины. И цену без скидки.
— Без скидки?
— Да. Если вы снизите цену из страха перед королевой, я не пойму, сколько это действительно стоит. А мне нужны цифры для расчётов. Стоимость доставки укажите отдельно, — она сделала ещё несколько пометок. — И напишите, сколько вы сможете производить в месяц, если запустить третью печь.
Агнес несколько мгновений молчала, потом всё-таки потянулась к чашке и сделала несколько глотков скорее для того, чтобы занять руки, нежели наслаждаясь вкусом.
— Ну вот. А вы боялись, — улыбнулась Лиза.
— Я всё ещё боюсь, — честно ответила Агнес.
— Это нормально, — сказала Корнелия. — Я иногда тоже себя боюсь.
На этот раз Агнес рассмеялась почти непринуждённо. У неё оказался густой грудной смех, и она прикладывала руку к груди, когда смеялась. Корнелия почувствовала что-то странное. Чаепитие нельзя было назвать удачным, более того, это был откровенный провал, ведь тринадцать из четырнадцати приглашённых женщин предпочли компанию Люмины.
Но одно кресло напротив перестало быть пустым, и баронесса фон Риден сидела здесь не потому, что хотела посмотреть на Светлую Героиню. Она хотела продавать стекло, и Корнелия почему-то могла это понять гораздо лучше.
Она попросила налить себе ещё чая, дожидаясь его, повернулась к солнцу, зажмурилась, ловя его последнее тепло.
На дорожке снова показалась фигура.
Матильда тронула плечо Корнелии.
— Ваше величество…
К чайному домику шла девушка. Совсем молодая, насколько можно было судить с такого расстояния. Маленькая, светловолосая, в бледно-голубом платье, настолько аккуратная и нежная на вид, что на фоне осеннего сада казалась нарисованной романтическим художником.
Корнелия узнала её не сразу, но потом вспомнила охоту и девушку, которую предлагали Эдварду. Изабелла фон Мерц.
Лиза тоже заметила её и тут же оживилась, устраиваясь поудобнее.
— Милашечка, ваше чаепитие становится всё интереснее.
Изабелла поднялась на веранду и остановилась перед Корнелией. Реверанс у неё был идеальный, ровно настолько глубокий, насколько требовалось для приветствия королевы, ни на дюйм больше.
— Добрый день, ваше величество.
— Здравствуйте, Изабелла.
Девушка подняла глаза. Лицо у неё было спокойное, нежное, почти детское. Корнелия почему-то сразу насторожилась.
— Я писала обер-гофмейстерине. Она ответила, что вы сегодня будете здесь, и я могу обратиться лично.
Лиза взяла ещё одно пирожное, но при этом весь её вид показывал, как она заинтересована происходящим.
— И по какому поводу? — спросила Корнелия.
Изабелла на мгновение сжала пальцы, и только тогда Корнелия заметила, насколько ей страшно.
— Я хотела бы просить место при вашем дворе.
Корнелия посмотрела на Матильду. Три места действительно были свободны: Сабрина, Клара, Амалия. Последние два имени отзывались в груди глухой тоской. Если Матильда согласится стать канцлером Ордена, ей также придётся покинуть должность фрейлины.
— Почему? — спросила Корнелия резче, чем хотела. — Я предлагала вам место ещё в начале июня, и можно судить, что оно вас не заинтересовало.
Изабелла сглотнула, сильнее сцепила пальцы.
— Потому что больше мне некуда идти.
Ответ оказался настолько прямым, что Корнелия не сразу нашлась. Лиза тихо хмыкнула.
— Это не очень удачное прошение, — сказала Корнелия. — Обычно мне говорят, что восхищаются мной с детства.
— Извините, но я не могу сказать того же, — Изабелла почти шептала от страха, но не отступила.
— Это радует.
Лиза спрятала улыбку в чашке. Изабелла не двинулась с места, не рискнула шагнуть ближе и тем более занять место без приглашения.
— Сядьте хотя бы, — раздражённо бросила Корнелия.
— Благодарю.
Девушка опустилась на край кресла.
Корнелия некоторое время рассматривала её.
— Я хочу, чтобы мы поняли друг друга сейчас, — сказала она. — Потому что потом мне не нужны будут ни слёзы, ни объяснения, ни рассказы о том, что вас заставили.
Изабелла медленно кивнула.
— Вас действительно собирались сделать фавориткой короля?
— Да.
— Вы этого хотели?
Пауза получилась длинной.
— Меня готовили к этому с четырнадцати лет, — ответила девушка. На веранде стало тихо, даже музыканты почему-то выбрали именно этот момент для особенно спокойной части мелодии. — Мой дядя считал, что это лучшее, что можно для меня устроить. У меня нет состояния. Наследство принадлежит ему до моего замужества. Хорошего брака без приданого он мне не найдёт. Если бы я несколько лет была рядом с королём… Извините.
Она испуганно посмотрела на Корнелию. Та не знала, как выглядит, но судя по лицу Изабеллы, выглядела она довольно мрачно.
— У вас появились бы связи, — закончила Корнелия. — Деньги, определённое влияние. Потом можно было бы выйти удачно замуж.
— Вероятно, — согласилась Изабелла.
— И, возможно, родить королю ребёнка.
Корнелия не знала, зачем она произнесла это вслух. В груди стало тесно и горячо: от одной мысли, что эта маленькая милая девушка могла бы носить ребёнка Эдварда, становилось невыносимо. Но Корнелия смотрела прямо на неё и ждала ответа.
Изабелла подняла глаза.
— Это тоже считалось бы удачей, — в голосе её не было ни кокетства, ни стыда — она просто называла факт. — И когда его величество не принял предложение… Всё закончилось.
Изабелла чуть улыбнулась, пытаясь скрыть то, насколько она расстроена. Улыбка вышла очень некрасивой для такого милого лица.
Корнелия откинулась в кресле.
— И после этого вы хотите стать моей фрейлиной?
Изабелла нервно вдохнула.
— Поэтому я и пришла сказать это сейчас, ваше величество. Я не хочу делать вид, будто всю жизнь мечтала вам служить. Не мечтала. Если бы у меня был другой хороший выбор, возможно, я бы выбрала его.
Матильда едва заметно пошевелилась. Возможно, подумалось Корнелии, она узнала знакомые слова, очень похожие на те, что сама когда-то говорила королеве. Какая ирония.
Лиза смотрела на Изабеллу с откровенным удовольствием.
Корнелия постучала пальцем по столу и сжала руку в кулак, мгновенно узнав этот жест.
— Вы ужасно просите о должности, — сказала она. — Мне не очень нравится иметь в своих покоях человека, у которого неты выбора.
— Если я соглашусь стать вашей фрейлиной, это уже будет мой выбор, — ответила Изабелла. — Я не стану передавать вашему мужу ваши письма. Не стану рассказывать дяде, что происходит в ваших покоях. Не стану работать ни на одну другую женщину, если она предложит мне что-нибудь лучше. Я не обещаю любить вас. Но если приму ваше место, я буду вашей.
Лиза фон Морткросс негромко сказала:
— Какая прелесть. Это редкое заявление, милашечка, — обратилась она к Корнелии. — Мои слуги, например, по чужому приказу доставляют королеве подарки. Крайне неприятная ситуация.
— Лиза.
— Молчу, милашечка, — Лиза фамильярно, но совершенно естественно положила руку ей на предплечье. — Потом расскажу. Но вы оказались правы. И я уже доложила Либкнехту. Он всё устроит, за ним должок.
Корнелия снова посмотрела на Изабеллу. Она сидела напротив, такая юная, светлая, слишком хорошо воспитанная. Несколько лет её учили быть удобной для мужчины, которого она даже толком не знала. Теперь мужчина отказался, а вся тщательно построенная дорога закончилась стеной, и она решила, что лучшая дверь — это двор порочной Проклятой Королевы.
Корнелия очень хорошо знала, каково это — обнаружить, что вся твоя жизнь была придумана кем-то другим.
— Хорошо, — сказала она. — Испытательный срок у вас месяц.
Месяц. Корнелия так увлеклась производством стекла и собственным двором, что её собственные планы совсем вылетели из головы. Несколько недель — это всё, что у неё осталось.
Девушка застыла.
— Матильда объяснит вам обязанности, — продолжила Корнелия. — Если решите работать на Элеонору, дядю, Люмину, моего мужа, тайную канцелярию, демонов, фей или лично Сорейна, я узнаю.
Лиза фыркнула.
— Если будете работать на меня, — продолжила Корнелия, — я вас оставлю.
Изабелла медленно встала и присела в реверансе, и на этот раз идеальность слегка пострадала.
— Благодарю, ваше величество.
— Пока не за что. А теперь садитесь обратно.
— Простите?
— Вы пришли на моё чаепитие. Оно катастрофически непопулярно, поэтому я не могу позволить себе терять гостей.
Лиза коротко рассмеялась, и даже Изабелла впервые улыбнулась по-настоящему.
— Слушаюсь, ваше величество.
Матильда поставила перед ней чашку и сама села рядом, взяв себе корзиночку с ягодами.
Лиза осмотрела стол.
— Итак. Что мы имеем? Проклятая Королева, придворная интриганка, вдова со стекольной печью, вдова преступника и несостоявшаяся королевская фаворитка, — она с видом крайнего удовлетворения взяла последнее пирожное с ближайшего блюда. — По-моему, милашечки, это гораздо интереснее чаепития Элеоноры.
***
Верная_Короне: «Элеонора опять использует Люмину, чтобы унизить Корнелию, я правильно понимаю? “У нас будет ужин с лордами, присоединяйся”. Очень удобно. Светлая Героиня, любимая всеми, ещё и рядом с политической верхушкой. А потом будем удивляться, почему король выбирает именно её общество».
Hunter777:«@Верная_Короне, нет, не верно. Эти лорды — те самые, что посадили Эдварда на трон. И сейчас они трутся с Элеонорой. Она с ними встречается! И тянет за собой Люмину. Если Люмина начнёт регулярно появляться на таких ужинах, через месяц у неё будет больше политических связей, чем у половины двора».
Кот_в_кружевах:«“Он очень достойный мужчина” сказала Люмина и покраснела. ДОСТОЙНЫЙ. МУЖЧИНА. Девочки, у меня всё. Я ухожу писать очередной фанфик».
Глава 6.
Сальвер сидел напротив неё за небольшим столом в голубой гостиной, чуть откинувшись в кресле, и лениво водил пальцем по колонкам расходов. За последние несколько дней он стал появляться чаще и почти без помех. Дворец жил Люминой. Люмина ужинала с королевской семьёй, осматривала оружейную, общалась с монахом Альбрехтом, рассказывала за чаем, как однажды отбилась от каких-то болотных тварей сломанным копьём и молитвой. Люмина смеялась, и все смеялись вместе с ней. Люмина говорила с Эдвардом, и Эдвард отвечал ей тем спокойным заинтересованным голосом, за который его хотелось придушить.
Это было к лучшему. Корнелия повторяла это себе достаточно часто, чтобы фраза выходила почти гладко.
Пусть лучше он с Люминой. Пусть разговаривает с ней о войне, героях, дорогах, чём угодно. Пусть ему легко. Люмина не унижала его пять лет подряд, не заставляла ждать очередной выходки, не несла за собой половину Кальдеры и папку с приютом, который вообще-то пока существовал на деньги от тайно проданных королевских украшений. Если Эдвард мог хоть несколько вечеров не думать о Корнелии, это было хорошо. Очень хорошо. Практически благотворительность с её стороны.
Зато Сальвер теперь мог приходить спокойно, и никто особенно не интересовался, почему кальдерский посол третий раз за неделю сидит у королевы с бумагами, потому что Корнелия становилась как будто невидимой, стоило только вести себя потише.
— Здесь ошибка, — сказала Корнелия, ткнув пером в смету. — Я уже отмечала, что нужно три печи.
Сальвер поднял брови.
— Две печи на такой объём вполне достаточно. Третья потребует отдельного дымохода. И дополнительного финансирования.
— Там денег оставалось на три месяца, я помню.
Корнелия снова уткнулась в бумаги. Это было приятно. Тут она понимала, что делает. Три печи, хорошая тяга, дрова на зиму. Ещё надо разобраться с окнами: архитектор упрямо ставил подоконники слишком низко, потому что так «светлее и изящнее», будто шестилетний мальчик, увидев широкий подоконник, не воспримет его как официальное приглашение забраться наверх и попытаться выпасть наружу.
— И стёкла в проекте нужно заменить, — сказала она.
— Мы уже это обсуждали, — терпеливо напомнил Сальвер. — Стёкла такой толщины будут дороже.
— Пусть. Высокие подоконники, нормальные рамы, стекло потолще хотя бы на первом этаже. Со стеклом я разберусь. Важно всё успеть до того, как я…
Корнелия запнулась и умолкла. Она подняла взгляд на Сальвера. Тот наблюдал за ней долгим внимательным взглядом, который показался ей по-отечески мягким.
— Вы что-то решили, ваше величество? — спросил он почти ласково.
Корнелия медленно опустила бумаги на стол, выровняла их в стопку.
— Я хочу согласиться на ваше предложение, — сказала она, не поднимая глаз. — Я подумала и решила, что мне лучше покинуть Аркенвальд.
— Ваше величество, не случилось ли чего у вас?
Случился сюжет. Сюжет глупого вебтуна, который упрямился и никак не мог оставить одну порочную королеву в покое.
— Нет, Сальвер, всё хорошо, — Корнелия наконец посмотрела на него. — Просто я считаю, что ты действительно прав, и так всем будет лучше.
Де Лесен кивнул и сел рядом на диване. Корнелия напряглась, потому что кто-то прошёл мимо дверей, но шаги быстро удалились.
— Значит, вы уже говорили с королём по поводу войск? — спросил Сальвер.
— Нет, я ещё не говорила с Эдвардом.
— Почему?
— Потому что мне было несколько не до Кальдеры.
Сальвер посмотрел вопросительно.
Корнелия махнула рукой в сторону окна, будто Люмина могла прямо сейчас пролететь мимо на розовом коне.
— У нас случилось чрезвычайное происшествие национального масштаба, — проворчала она.
— Дева Люмина, — улыбнулся Сальвер.
— Именно. Двор потерял разум. Церковь потеряла разум. Половина гвардии, подозреваю, тоже. Я пока держусь.
— А король?
Перья на столе почему-то стали очень интересными.
— Что король?
— Он тоже потерял разум?
— Нет.
Ответ вырвался быстро и резко. Корнелия поморщилась.
— То есть... не знаю. Ему она нравится.
Улыбка пропала с лица Сальвера.
— Насколько?
— Господи, Сальвер, — Корнелия вскочила и отошла к окну. За ним расстилался дворцовый сад, и она видела, как камердинеры выкатывают коляску Стефана на улицу.
— Это не праздное любопытство, — сказал де Лесен.
— Они разговаривают. Он расспрашивает её о походах. Она рассказывает. Иногда он остаётся на приёмах дольше, чем собирался. Всё, — она пожала плечами и заставила себя добавить: — Это хорошо.
— Хорошо?
— Да.
Сальвер смотрел слишком внимательно, и Корнелия почувствовала раздражение.
— Люмина приятная. Смелая. Её любят. Эдварду с ней легко. Пусть будет легко хотя бы с кем-нибудь, — последняя фраза сорвалась прежде, чем Корнелия успела её хорошенько обдумать.
Сальвер чуть наклонил голову.
— Ваш отец придерживается другого мнения.
— Какая неожиданность, — хмыкнула Корнелия.
— Он просил передать, что времени осталось меньше, чем вы думаете.
Корнелия нахмурилась.
— На что?
— На ваше решение о будущем.
Комната как будто стала холоднее, хотя камин горел ярко и жарко. Сальвер вздохнул и отодвинул смету.
— Если Люмина действительно получает влияние на короля, ваше положение становится опасным.
— Она живёт здесь неделю.
— И этого оказалось достаточно, чтобы весь Вальдхейм обсуждал, насколько прекрасно она смотрится рядом с королем.
Корнелия сжала губы.
— Пусть обсуждают.
— Корнелия.
Редко он называл её без титула. Обычно только тогда, когда хотел заставить слушать особенно внимательно.
— Вы его жена, которую он однажды уже приговорил к смерти. У вас нет ребёнка. Ваш брак известен как несчастливый. Вы кальдерка при северном дворе. И это я ещё не говорю про наш с вами секрет. Теперь появляется женщина, которую любят народ, церковь и значительная часть знати, и король явно ею заинтересован.
Корнелия почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— И?
— И ваш отец не хочет ждать, пока Эдвард решит, что вы ему больше не нужны.
— Он не может просто...
Она остановилась. Не может что? Развестись? Сослать? Казнить? История вообще-то прекрасно знала, что с ней следует сделать.
Сальвер видел, как Корнелия осознала, что именно он сказал.
— Именно.
— Это глупо! — она всплеснула руками. — Эдвард не убьёт меня из-за Люмины.
Сальвер долго смотрел.
— Вы уже однажды стояли перед плахой. И мне очень не понравилось выдёргивать вас из-под меча палача.
Корнелия ничего не ответила. В воспоминаниях на мгновение вспыхнул дождливый день, дерево под щекой, холодный воздух, ужас собственного тела, которое не хотело умирать. Толпа у эшафота волновалась и требовала её казни, мечтала увидеть, как королева, которая пролила столько крови, сама падёт к ногам своего народа. И Алекс стояла перед ними, дрожащая и перепуганная, отчаянно жаждущая жизни. А ещё она помнила глубокую ложу под бордовым навесом и внимательный взгляд из темноты.
Корнелия с трудом сглотнула.
— Это было другое. И он не такой, — сказала она сдавленным голосом.
Сальвер чуть приподнял бровь, и Корнелия сразу разозлилась.
— Я не сказала, что он святой. Но он не станет убивать жену, потому что нашёл женщину посимпатичнее.
— Я надеюсь.
— Вы сейчас нарочно меня пугаете.
— Да, — просто ответил Сальвер.
Честность обезоруживала, и у Корнелии всё сложнее получалось злиться. Сальвер не зря занимал своё место в дипломатическом корпусе. Тогда, в день казни, он показался ей легкомысленным рыцарем, прискакавшим спасать попавшую в беду принцессу, но жизни показывала, что он не так уж и прост, впрочем, как и любой герой этой истории. Сальвер умел произнести угрозу так мягко, что ему хотелось довериться, и оставался так возмутительно честен, но его нельзя было ни в чём упрекнуть. Корнелия неизменно терялась, стоило ему начать на неё давить.
Сальвер сложил руки на столе.
— Ваш отец говорил с вами мягко достаточно долго. Ему нужен ответ по войскам. Он велел передать, что ему больше не интересно поддерживать торговлю с Аркенвальдом, если он не приносит пользы, — он помолчал. — Мне жаль.
— Вы опять угрожаете моим людям? — тут же взвилась Корнелия.
Сальвер пристальнее посмотрел на неё.
— Я ни в коем случае не посмею угрожать вам. Я просто передаю настроения в Кальдере. Потому что за вашим отцом последуют другие страны. Переживёт ли Аркенвальд потерю транзитов Салленара, Тарвии, Мир-Харада?
Корнелия вскинула голову. Она ничего не знала о торговых транзитах этих стран, ещё не успела изучить, но судя по сочувствующему лицу Сальвера, они были изрядными. Он подался вперёд, как будто намеревался сообщить что-то личное.
— Ваш отец просто хочет спасти вас. И успеть вывести вас из Аркенвальда до того, как обстоятельства изменятся окончательно.
Корнелия посмотрела на него.
— Я не спорю. И согласна покинуть Аркенвальд. Но я должна знать условия подробнее, потому что мне уже дали понять, как дорого стоит развод. Мне не хотелось бы оказаться в Кальдере опороченной, безумной или какой вы меня назовёте.
Сальвер посмотрел ей прямо в глаза.
— Ваша репутация останется настолько чиста, насколько получится, — сказал он. — Это я могу вам обещать.
Вот опять, опять этот спокойным голос и честный взгляд. Корнелия медленно сложила руки на груди, оперлась бедром о подоконник.
— На каком основании отец хочет заявить о разводе?
— Оснований достаточно. Ваш возраст на момент заключения союза, его политический характер, отсутствие наследника, сомнения в способности короля исполнить династическую обязанность...
— Вы хотите объявить Эдварда бесплодным?
— Это один из аргументов.
Корнелия хмыкнула:
— Он вас убьёт.
— Будем надеяться, дипломатический иммунитет всё ещё что-нибудь значит.
Корнелия не поддержала шутку, и Сальвер продолжил:
— Есть обстоятельства вашего содержания при дворе. Ограничение свободы передвижения. Изоляция от семьи. Содержание под стражей. Угроза смертной казни.
В желудке что-то мерзко повернулось. Должно быть что-то ещё, она слышала это по тону, видела по лицу де Лесена. Корнелия перестала двигаться.
— И?
Сальвер помедлил, совсем чуть-чуть.
— Принуждение к выполнению супружеского долга, — сказал он спокойно.
Корнелия не сразу поняла, а когда поняла, несколько секунд просто смотрела на него.
— Что? — выдохнула она.
— Для расторжения такого брака необходимо показать не только политическую несостоятельность союза, но и то, что жена находилась в нём под принуждением.
— Вы хотите сказать, что Эдвард меня насилует?
Глава 6.1.
Сальвер не отвёл глаз.
— Я хочу сказать, что закон позволяет считать брак недействительным, если жена не подтвердит, что вступала в него по доброй воле и добровольно принимала супружеские обязанности. Это не обвинение, ваше величество. Это юридическая лазейка.
— Вот чёрт, — Корнелия провела руками по волосам, а потом не выдержала и принялась ходить по комнате.
Сальвер спокойно сидел на диване, поставив локти на колени и сцепив пальцы. Он следил за мечущейся королевой и ждал.
Корнелия никак не могла соединить его лицо с тем, что он только что сказал. Тот же красивый человек, который десять минут назад спорил с ней о печах, тот же, который шутил и улыбался белозубой улыбкой, сейчас предлагал обвинить Эдварда в том, чего он не делал.
— Я не согласна. Пусть будут ограничения в свободе, изоляция, что угодно. Но не это.
Собственный голос показался ей чужим.
— Если вы хотите получить решение быстро и сделать его достаточно сильным, чтобы Эдвард не мог оспорить его через своих храмовников и союзников, то нам придётся идти до конца, — спокойно ответил Сальвер.
Корнелия облизнула сухие губы.
— Но этого не было.
Он чуть прищурился.
— Чего именно?
— Он не...
Она остановилась. Чёрт. Что делал Эдвард с прежней Корнелией в постели, она не знала. Она знала только своё время, свои воспоминания да непонятные застарелые сигналы тела, из которых ничего нельзя было утверждать точно.
— За то время, которое я помню, он никогда не принуждал меня.
Сальвер очень медленно поднял брови.
— За то время, которое вы помните?
Корнелия почувствовала холод вдоль позвоночника.
— Не цепляйтесь к словам.
— Я и не собирался.
Ложь. Собирался. Сальвер цеплялся ко всему, что могло оказаться полезным.
— В любом случае, — продолжил он мягче, — вам не придётся выступать публично и рассказывать подробности. Ваш отец понимает, насколько это тяжело. Я подготовлю заявление. Потребуется только ваша подпись.
Только подпись. Корнелия посмотрела на свои руки. Даже говорить не придётся. Кто-нибудь напишет за неё, как её выдали замуж слишком молодой, как северный король удерживал кальдерскую принцессу вдали от семьи, ограничивал, запирал, угрожал ей смертью. Пользовался её телом без согласия.
Половина была правдой, и от этого становилось только хуже.
Сальвер подошёл и взял Корнелию за руки, успокаивая. Она посмотрела вниз, на его пальцы, как на что-то совершенно чужое, хотя ладонь у него была сухой и тёплой.
— Корнелия, вы моя сестра. И я на вашей стороне. Я знаю, что предложение Кристино может звучать… неприятно. Пройти через всё это будет непросто, — он заглянул Корнелии в глаза. — Но если вы спросите меня, любое дипломатическое потрясение стоит вашей свободы. Что уж говорить о репутации такого человека, как Эдвард фон Штайнгард.
Корнелия с трудом сглотнула, сжала пальцы под его ладонью: их свело от желания ударить Сальвера по лицу.
“Между нами ничего не решено, — вспомнила она собственные слова, — но никто не посмеет говорить о вас плохо”.
— И когда отец хочет начать всё это? — спросила она спокойно. Спокойствие это стоило ей невероятного усилия.
— Как только получит подтверждение по войскам.
Корнелия подняла голову.
— Сначала я должна убедить Эдварда дать ему пятнадцать тысяч войск. А потом подписать бумагу, что Эдвард меня насилует. Я правильно поняла?
Он вздохнул.
— Ваш отец пытается вернуть вас домой. Неужели вы хотите остаться здесь?
Корнелия замолчала. Сальвер наконец задал вопрос, который стоил всего. Свобода. Она ведь так хотела свободы. Хотела иметь возможность уйти от Эдварда и не зависеть от того, насколько он сегодня милостив. От Отто, Советников, Люмины, ото всех, кто только и ждёт, когда она оступится, чтобы занести над ней меч и объявить это воздаянием. Корнелия просто хотела знать, что дверь существует.
А теперь ей показывали эту дверь. За ней была Кальдера, отец, собственный дом, возможно, с видом на море. Деньги и безопасность. Больше не нужно смотреть, как Люмина смеётся рядом с Эдвардом. Не нужно ждать, когда он окончательно поймёт, что с другой женщиной проще, или бояться, что завтра за ней придёт Отто с людьми из Тайной канцелярии. Она сможет больше не бояться, что сюжет наконец вспомнил, чем должна закончиться жизнь Проклятой Королевы.
На несколько страшных секунд Корнелия почувствовала облегчение. Она могла уйти.
Господи.
Она действительно могла уйти.
Сальвер увидел что-то на её лице и сказал тихо, проникновенно:
— Мы можем вас забрать, Корнелия.
Корнелия закрыла глаза. Пусть лучше Эдвард будет с Люминой. Она сама себе это сказала. Много раз. Пусть. Только почему для этого нужно было раздавить его имя?
А ведь можно рассказать всё Эдварду. Просто рассказать. От этой мысли ей накрыло таким облегчением, что она едва устояла на ногах.
— Я пойду к Эдварду сегодня вечером, — прошептала она. Незачем Сальверу знать, зачем именно она к нему собралась.
— Хорошо.
Сальвер отступил.
— Но не тяните. Ваш отец прав в одном: Люмина меняет положение вещей быстрее, чем мы рассчитывали. Если она получит достаточное влияние на короля, может оказаться поздно.
Корнелия открыла глаза.
Сальвер ушёл. Дверь закрылась. Корнелия тяжело повернулась к окну и увидела, что камердинеры уже затаскивают коляску Стефана. Неужели они так долго говорили с Сальвером? Или дело в том, что Стефан просто мало гуляет?
Корнелия подняла глаза к небу. Они скажут, что Эдвард принуждал её к близости. Она тут же вспомнила музыкальную гостиную и то, как отчаянно ей хотелось оказаться в руках Эдварда. Тогда он так её и не обнял. А если бы обнял? Так далеко Корнелия не думала. Она прислонилась плечом к откосу и прикрыла глаза, воображая себя в руках Эдварда.Если бы он тогда потянулся за поцелуем, она бы ответила, в этом Корнелия теперь была почти уверена. А дальше… Дальше она не знала. Возможно, они вообще не остановились бы. Возможно, она сама пошла бы за ним, потому что в тот вечер ей отчаянно хотелось тепла, тяжести его рук, хоть чего-нибудь, что заставило бы перестать чувствовать себя бесконечно одинокой.
От этой мысли щёки вспыхнули. Она действительно могла тогда оказаться с ним в его спальне, но Эдвард ничего не сделал, не позволил себе даже объятия. А теперь Кристино собирался взять её несчастье, её страх, её неудачный брак и переписать всё в форму, которая была удобна ему.
В голове снова прозвучало: только подпись. Кто-то другой напишет её историю. Кто-то другой объяснит, чего она хотела, чего боялась, что делал с ней муж. Отец решит, когда она должна уйти, Сальвер составит нужные слова. Ей останется поставить имя внизу. Все опять готовы всё решить за неё.
Корнелия вдруг почувствовала такую ярость, что пальцы задрожали.
Нет. Она уже жила внутри чужой жизни. Хватит.
Эдвард запирал её, угрожал, решал за неё, пугал до дрожи. Иногда ей до сих пор хотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. Но он не насиловал её. И Кристино не получит права сделать это правдой только потому, что такое заявление удобнее для переговоров.
Корнелия резко поднялась. Потом остановилась. Эдвард сейчас, возможно, был с Люминой. Мысль кольнула неожиданно больно.
Пусть лучше он с Люминой. Пусть. Но пятнадцать тысяч солдат были его. Репутация была его. Аркенвальд был…
Мысль споткнулась.
…их домом.
Вот чёрт.
Глава 7
Светлая Люмина оказалась важной. Это слово всплыло в мыслях спустя несколько дней после знакомства с ней и появилось сперва не как законченная мысль, а скорее как ощущение. Эдвард как раз готовился отойти ко сну и так и замер с рубашкой в руках. Почему важная? Как это бывало в последние дни, он нашёл убедительный ответ: она сильная, способная, пользуется популярностью и любовью народа, — и опять объяснение пришло с небольшим опозданием.
И слово странное, думал Эдвард на следующий день, наблюдая за Люминой в кресле своего кабинета. Не красивая, не умная или интересная — важная, вот в чём странность.
Люмина не могла усидеть на месте. Её хватило ровно на три минуты, после чего она вскочила и уже на ногах, оживлённо жестикулируя, доказывала Эдварду, что он просто обязан устроить ей испытание.
— Я не прошу назначить меня командиром, ваше величество, — говорила она. — Я хочу только, чтобы кто-нибудь проверил, чего я стою.
— Для этого существуют учебные дворы Ордена.
— Там мне поддаются.
Эдвард поднял глаза от бумаг. Люмина сказала это без обиды, скорее с досадой.
— Почему вы так решили?
— Потому что я не настолько хороша. А меня, между прочим, однажды сбили с лошади мешком муки.
Эдвард потёр подбородок, скрывая усмешку. Люмина улыбнулась.
Голова почти перестала болеть. Эдвард заметил это только теперь. Тупая тяжесть, последние дни сидевшая за глазами, куда-то отступила; осталось лишь слабое давление у основания черепа. Порошок всё-таки подействовал. Или дело было в открытом окне? День выдался неожиданно тёплым, но кабинет с утра успел прогреться, а Эдвард просидел здесь несколько часов почти без движения.
Он отодвинул от себя бумаги.
— Хорошо. Я распоряжусь провести проверку.
Люмина просияла.
— Чур без поддавков!
— Договорились, — Эдвард посмотрел на неё. — Я назначу человека, который способен оценить ваши навыки и при этом достаточно дорожит собственной карьерой, чтобы не сломать вам шею из желания доказать свою преданность короне.
— Значит, капитан гвардии?
— Сколько вам лет, Люмина? — спросил он вместо ответа.
Она вмиг покраснела, вздёрнула нос.
— Восемнадцать. А что?
Восемнадцать.
Эдвард вдруг вспомнил, что Корнелии тоже было восемнадцать, когда она впервые приехала в Вальдхейм.
Той зимой столица выглядела почти неприлично нарядной. На площадях горели тысячи фонарей, мосты украсили еловыми ветвями и золотыми лентами, на фасадах висели знамёна Аркенвальда и Кальдеры. Снег вдоль главной улицы убирали с рассвета, чтобы длинная вереница кальдерских экипажей могла беспрепятственно подняться к дворцу.
Эдвард ждал на верхней площадке парадной лестницы. На нём была коронационная мантия, слишком тяжёлая для обычного приёма, цепь ордена и корона, которую церемониймейстер счёл необходимой для встречи будущей королевы.
Почему-то он волновался. Какая глупость. Он видел брачный договор. Земли, пошлины, кредиты, военная помощь, наследование, приданое, торговые привилегии. Документ был длиннее некоторых мирных соглашений, которые Эдварду доводилось читать.
Это был насквозь политический брак и ничего больше. И всё-таки брак почему-то никогда не казался ему пустой формальностью.
Кареты одна за другой проходили через двор. Лакированные, золочёные, с кальдерскими гербами на дверцах, с лошадьми в дорогой сбруе. Наконец одна из карет остановилась у лестницы. Лакей открыл дверцу.
Из кареты вышла девушка.
Эдвард сначала увидел золотистые волосы. Их почему-то не убрали под шляпку и не собрали в сложную причёску. Мягкие волны падали почти до талии, необыкновенно светлые в зимнем свете. Потом он заметил тёплое платье, меховой плащ, муфту в руках.
Она была красива настолько, что несколько секунд Эдвард просто смотрел. А потом осознал: она слишком молодая. Конечно, он заранее знал её возраст. Восемнадцать лет были указаны во всех документах и многократно обсуждались до заключения брака. Но число на бумаге и девчонка, стоящая внизу лестницы с испуганными глазами, оказались двумя совершенно разными вещами.
Эдварду это не понравилось. Он не хотел воспитывать королеву. Ему нужна была женщина, способная стоять рядом, понимать двор, принимать решения, выдерживать давление. Кто-нибудь старше и опытнее. Не девушка, которая смотрела на огромный чужой дворец так, будто тот был чудовищем и готовился проглотить её целиком.
Но договор уже был подписан. И девушка была безумно красива. С этим тоже ничего нельзя было поделать.
Эдвард начал спускаться по ступеням.
Корнелия подняла на него глаза. В тот момент он ещё ничего о ней не знал. Не знал, какой окажется их жизнь, и не подозревал, сколько ненависти вместится между двумя людьми, которых только что связали государственным договором. Не знал даже, нравится ли он ей.
Знал только, что ей восемнадцать, она приехала в чужую страну становиться его женой и выглядит испуганной. И, спускаясь к ней по украшенной зимними ветвями лестнице, Эдвард твёрдо решил одну совершенно простую вещь.
Он всё сделает правильно.
— Ваше величество! — громко позвала его Люмина, возможно, не в первый раз. Оказалось, она подошла совсем близко и наклонилась над столом, заглядывая в лицо. — Мой возраст так озадачил вас?
Эдвард смутился, но не из-за Люмины, а из-за воспоминаний.
— Немного, — признался он. — Капитана гвардии оставим на потом. Сначала подберём вам кого-нибудь другого.
— Ну хорошо. Только обещайте!
Эдвард уже собрался сострить по поводу обещаний, когда раздался стук в дверь.
— Войдите.
В кабинет шагнула Корнелия. Она стояла у двери в дневном платье, с накинутой на плечи шалью и несколькими бумагами в руках. Щёки были непривычно розовыми, словно сюда она шла быстрее, чем требовало достоинство королевы.
Что-то внутри сразу отпустило: она пришла. Следом за этим вернулась тяжесть за правым глазом. Эдвард едва заметно нахмурился. Проклятая голова.
Корнелия остановилась, увидев Люмину. Её лицо изменилось всего на мгновение, но Эдвард успел заметить.
— Я не знала, что вы заняты, — сказала Корнелия холодно.
— Мы закончили, — сказал Эдвард раньше, чем Люмина успела ответить.
Эдвард понял, как выглядел, и тут же вспомнил папку фон Либкнехта, лежавшую в нижнем ящике стола. Радость исчезла не полностью, но поверх неё легло знакомое холодное напряжение.
Цепочка выстроилась сама: Корнелия, Сальвер, проданные украшения, четыре месяца тайных счетов, приют.
Он заставил себя откинуться в кресле.
— Вы что-то хотели, ваше величество?
Корнелия перевела взгляд с него на Люмину и обратно.
— Да. Мне нужно поговорить с вами, — она на секунду умолкла. — Наедине.
Люмина нехотя поднялась.
— Как скажете, ваше величество.
Эдвард проводил её взглядом. Головная боль усиливалась. Теперь уже совсем неудивительно. Последние несколько дней любое появление Корнелии означало, что половине его мыслей предстояло сражение с другой половиной.
Когда за Люминой закрылась дверь, Эдвард посмотрел на Корнелию. Она всё ещё стояла, прижимая бумаги к груди, будто вдруг забыла, зачем пришла. И опять, совершенно вопреки здравому смыслу, ему стало лучше от одного того, что она здесь.
Голова ещё болела, но ему самому стало немного радостнее.
— Садись, — сказал Эдвард. — Что произошло?
Корнелия не села, замерла, теребя уголок своих бумаг, и нахмурилась.
— Боюсь, вам это не понравится.
Эдвард медленно выпрямился.
— За последние несколько недель эта фраза потеряла способность меня пугать.
— Тогда я постараюсь вернуть ей прежнее значение.
Вот теперь он узнал Корнелию. Эдвард указал на кресло ещё раз.
— Присядь, пожалуйста.
Она наконец подошла и села напротив. Бумаги она положила на колени так, чтобы он не видел содержания, и Эдвард всем существом чуял, что там что-то, связанное с её тайным приютом. Он с трудом подавил желание потребовать их себе и то только потому, что нужно было дать фон Либкнехту всё тихо закончить.
Эдвард сцепил руки на столе.
— Рассказывай.
Корнелия вдохнула.
— Сегодня ко мне приходил Сальвер.
Скверное начало. Сальвер де Лесен. Кальдера. От одного упоминания этой страны у него скоро начнёт дёргаться глаз. Эдвард сжал зубы, сдерживая внутренний порыв.
— По какому поводу?
В голове уже выстроились варианты, один хуже другого. Заметил ли де Лесен движение вокруг приюта? Фон Либкнехт утром докладывал, что посол занимался главным образом деньгами и на стройке появлялся редко. Но «редко» не означало «никогда». Если сегодня он сунулся туда, увидел новых людей или хотя бы услышал, что меняются документы на землю, вся операция могла рассыпаться ещё до вечера.
— Он передал одну просьбу. От Кристино. В смысле… От папы. Он просит у вас дополнительный корпус для защиты Вестмарки, — Корнелия говорила почему-то непривычно тихо.
Эдвард нахмурился.
— Почему король Кальдеры передаёт военный запрос через тебя, а не через своего посла?
Она отвела взгляд.
— Потому что цифра большая. И потому что отец думает, что вы можете меня послушать.
Несколько секунд Эдвард молчал. Вот это уже ему не понравилось. И хуже всего то, что Кристино имел основания так думать. Ещё год назад просьба Корнелии ничего не меняла бы в военном решении, теперь Эдвард уже не мог сказать то же самое с прежней уверенностью. Он позволял ей спорить, слушал её, возвращался к вопросам, которые раньше закрыл бы одним словом, позволял влиять на судебные решения. И, оказывается, это заметили в Кальдере.
Корнелия подняла на него глаза. Они были покрасневшими и слишком блестящими.
Эдвард перевёл взгляд на чернильницу.
— Сколько?
— Пятнадцать тысяч.
Он чуть было не присвистнул, но удержался: это было бы слишком по-солдатски.
— Вот это скромность. И что ты ответила?
— Что ещё не говорила с вами.
— Почему?
Корнелия посмотрела на него так, будто вопрос был немного нелепым.
— Мне было некогда. У нас Люмина.
Ответ показался слишком простым, и он тут же почувствовал странное раздражение.
— И?
Корнелия пожала плечами.
— И весь двор несколько дней стоит на ушах. Вы почти всё время заняты. Я решила, что это достаточное объяснение для Сальвера.
Что-то в словах «вы почти всё время заняты» неприятно кольнуло, но Эдвард не стал цепляться.
— Итак, пятнадцать тысяч солдат. Кристино не столь наивен, чтобы думать, что я легко соглашусь на это. Даже, — он сделал паузу. — Если попросишь ты.
— Он полагает, что я буду настойчива.
— Почему?
Корнелия замолчала. Некоторое время она смотрела в сторону, с силой растирая пальцы, словно пыталась собраться с силами, а потом сказала:
— Отец предложил забрать меня из Аркенвальда.
Под рёбрами кольнуло, словно туда попало нечто неприятное, острое. Эдвард не шевельнулся и не выдал себя лицом.
— Каким образом он собирается это сделать?
— Развод.
Первые несколько секунд Эдвард даже не сумел ответить. Развод. Во рту стало горько. Он сам когда-то думал об этом выходе, и слово это сохранило привкус отчаяния, какое он тогда испытал: нет, развод невозможен без унижения всех участников, и его брак никогда не прекратится. А теперь он знал, как Корнелия сама хотела свободы. И отказал ей.
Почему же сейчас слово ударило так, будто его застали врасплох? Люмина тут была ни при чём. Эдвард ненавидел себя за то, что мысль о ней вообще возникла.
— Ты согласилась?
Корнелия резко подняла глаза.
— Нет.
Он почувствовал резкое облегчение, и сразу возненавидел себя чуть больше.
— Но задумалась?
Она снова опустила взгляд. Пауза длилась совсем недолго, но ему хватило.
— Да.
Боль вернулась, более глубокая и острая.
— Понятно.
— Ваше величество...
— Я сказал, понятно.
Она вздрогнула. Он услышал собственный голос и заставил себя ослабить пальцы. Не сейчас. Она пришла сама с чем-то важным. С её склонностью скрывать опасные для государства вопросы это было настоящим событием. Пусть договорит.
— Что именно тебе предложили? — спросил Эдвард.
— Вернуться в Кальдеру. Отец добьётся расторжения брака. А если я откажусь, он угрожает пересмотреть условия союза с вами.
— Каким образом он собирается расторгать брак?
Корнелия посмотрела на него.
— Он считает, что сможет доказать, что брак незаконен.
Эдвард почти усмехнулся:
— Удачи ему.
— Там несколько оснований, — упрямо продолжила Корнелия.
— Каких?
— Отсутствие детей, например.
— Не основание, — тут же отмёл Эдвард.
— Бесплодие.
Эдвард замер.
— Чьё?
Корнелия скривилась.
— Ваше.
Несколько секунд он просто смотрел.
— Кристино собирается публично объявить, что я не способен дать наследника?
— Ну, это часть плана.
Эдвард медленно провёл ладонью по подбородку.
Ну разумеется. Почему бы и нет. Он уже представлял, как эта дрянь расползается по дворам: северный король не способен продолжить династию, брак пуст, род слаб. Наследника нет, а корона держится на одном человеке, после которого снова придётся открывать вопрос о престолонаследии. Сторонники Элеоноры будут в восторге, Север тут же снова поднимет голову.
Это было мерзко. Но хотя бы понятно.
— Что-то ещё?
Корнелия молчала.
— Корнелия, — с нажимом повторил он. — Есть что-то ещё, что я должен знать?
— Кальдера заявит, что я была слишком молода. Что меня отрезали от семьи.
— Тебя не отрезали от семьи, — сразу возразил Эдвард и раздражённо выдохнул, когда она выразительно подняла брови. — Хорошо. Не настолько, насколько они это представят.
— Что вы ограничивали мои передвижения, — продолжила Корнелия. — Запирали.
— После того, как ты сбежала.
— Я же не спорю, только говорю, что они заявят, — тихо сказала она. — Ещё угрожали казнью.
Он почувствовал, как раздражение снова начинает подниматься.
— Я не угрожал тебе казнью для развлечения.
— Я знаю.
— Тогда почему ты перечисляешь всё это как обвинение?
Корнелия сжала пальцы сильнее.
— Потому что так это и будет записано.
Эдвард замолчал. Записано. Значит, Кристино планирует не просто распустить слух, он собирается составить официальную бумагу, с которой, вероятно, будет требовать расторжения брака.
— Он собирается заставить тебя публично рассказать всё это?
— Нет. Сальвер подготовит заявление. Мне нужно только подписать.
Эдвард уставился на неё. И вдруг испытал такое бешенство, что головная боль отступила.
— Он готов выставить собственную дочь перед половиной мира запертой, бесплодной, униженной женой северного варвара, лишь бы получить нужное решение?
Корнелия ничего не сказала. Она принесла ему заговор, а его всё ещё бесило, что кто-то осмелился покуситься на репутацию его жены.
— Кристино понимает, что после этого будут обсуждать тебя, а не только меня? Твоё тело, твой брак? Он понимает, что храмовники или судьи будут расспрашивать, каково тебе было в спальне чудовища?
Корнелия побледнела.
Эдвард почувствовал, что задел какую-то важную тему, но пока не понял, какую именно.
— Это не всё, — сказала она едва слышно.
Он замолчал. От дурного предчувствия по спине пополз холод.
— Что ещё?
Она не ответила.
— Корнелия.
— Ваше величество, пожалуйста...
— Что ещё?
Она подняла глаза. В них было какое-то отчаяние, какого он прежде видел только разве что в момент, когда она допытывалась, как ей позволили издеваться над слугами. Эдвард почувствовал, как внутри всё собралось.
— Сальвер сказал, что для расторжения брака нужно показать отсутствие свободного согласия.
Эдвард понял слова, но смысл от него ускользнул. Проклятая мигрень.
— Что за свободное согласие? На брак?
Корнелия сглотнула.
— В супружеской жизни, — тихо закончила она.
Эдвард смотрел на неё. Она же рассматривала его плечо с несчастным выражением на лице.
— Корнелия, скажи нормально.
Она закрыла глаза. Наверное, чтобы не видеть его.
— Они хотят заявить, что вы меня насиловали.
Глава 7.1.
Мир ещё подарил ему мгновение блаженного спокойствия, а потом будто на секунду сдвинулся. Всё вокруг оказалось не там, где должно быть. Эдвард встал. Потому что сидеть стало невозможно.
Он прошёл к камину. Повернулся. Сделал несколько шагов обратно.
— Ты стояла перед алтарём, — сказал он наконец. — Твой отец сам вложил твою руку в мою. При трёх сотнях свидетелей.
— Я знаю.
— Он там был. Он держал твою руку.
Корнелия побледнела, и Эдвард отвернулся к окну, чтобы не видеть её. Перед глазами вставало то, о чём он обычно не позволял себе думать: как она отворачивалась к стене, белая спина под распущенными волосами, собственная жгучая обида и чувство болезненного унижения. Он сжал зубы. Это не было насилием. Не было.
— Я не заставлял тебя, — сказал он.
Как приятно было смотреть на мокрый сад, расчерченный чёрными голыми ветвями, но за спиной стало очень тихо, и Эдвард обернулся. Корнелия смотрела на него.
— Я сказал: я тебя не насиловал, — повторил он, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть.
— Я знаю, — сказала Корнелия быстро, будто хотела успокоить, но сделала только хуже.
— Если я требовал близости, ты была моей женой. Это не одно и то же.
Корнелия ничего не ответила.
— У меня были обязательства перед короной. У тебя тоже. Нам нужен был наследник.
Он слышал собственные слова и всё сильнее злился: он говорил не то и не так, но нужные слова никак не находились, придавленные тяжестью воспоминаний.
— Я никогда не брал тебя силой ради удовольствия.
Корнелия вздрогнула, и Эдвард осёкся, а потом и вовсе отвернулся.
На миг в памяти вспыхнула совсем другая Корнелия, какой она была совсем недавно: щурящаяся от солнца, стоявшая рядом с ним так близко, что их плечи соприкасались. Та, о которой он потом полночи запрещал себе думать. Если Кристино получит своё, и это тоже будет переписано. Каждое прикосновение, каждая закрытая дверь, каждый их совместный завтрак.
— Сначала он объявит меня неспособным дать наследника, — тихо произнёс Эдвард. — А следом скажет, что я принуждал жену к постели.
— Там несколько оснований, они не обязаны...
Эдвард стремительно подошёл к столу. Оперся руками, навис. Слишком близко, он знал, но не отступил.
— Я тебя принуждал? — голос оказался таким низким, что он почувствовал его вибрацию.
— Ваше…
— Отвечай.
— Насколько я помню, никогда.
Эдвард замер.
— Насколько ты помнишь, — повторил он, чувствуя яд слов на языке.
— Я не это…
— Что значит «насколько ты помнишь»?
— Вы же знаете, что у меня…
— Я знаю, что ты забываешь. Я спрашиваю другое, — голос стал громче. Он ненавидел это и уже не мог тише. — Я хоть раз взял то, чего мне не дали?
— Я знаю, что нет, — Корнелия смотрела на него снизу вверх, и, возможно, была напугана, но в ушах шумело, и Эдвард никак не мог сосредоточиться.
— Ты только что сказала «насколько помню», — сказал он.
— Потому что я не могу отвечать за то, чего не помню!
— А я могу!
Эдвард сорвался в крик и замолчал. Он представил, как это выглядело: огромный мужчина, раскрасневшийся, орущий над сидящей женщиной между ней и дверью. Он отступил на шаг.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Корнелия очень тихо сказала:
— А если я не говорила нет?
Он нахмурился и переспросил:
— Что?
— Если… если она не говорила нет?
Эдвард едва ли заметил это «она».
— Что ты имеешь в виду?
Корнелия закрыла лицо руками. Спустя несколько мучительных секунд она вернула руки на колени.
— Что, если она не могла отказать, потому что… Ну, потому что…
Эдвард понял сразу. Он слышал это раньше, раз за разом четыре года подряд.
— Договаривай. Потому что я король. Потому что я мужчина, и одно моё желание означает принуждение, — он покачал головой. Грудь сдавило, и его замутило. После последней ночи, которую он провёл с Корнелией, его рвало от отвращения к себе, к ней и своему браку. Он поспешно запихал воспоминание туда, откуда оно вылезло.
— До тебя мне никто ни разу не… — Эдвард осёкся. Снова не то, а продолжение было бы казарменным. Продолжение было именно тем, чем хвастаются мужчины, у которых ничего больше нет.
Эдвард прошёл к камину и уперся руками в каминную полку.
— Я имел на тебя право, — сказал он в огонь. — Перед Светом, перед законом, перед твоим отцом. Я мог приходить каждую ночь, и ни один человек на земле слова бы мне не сказал.
Он услышал себя и умолк. Его слова звучали очень скверно, словно ему требовалось оправдание.
— Ваше величество.
Он поднял руку. Не сейчас. Корнелия замолчала.
Ему нужно было несколько секунд, чтобы вернуть самообладание. Вполне вероятно, это заняло намного больше времени, он не мог сказать точно.
— Я перестал приходить без спроса, — сказал он наконец. — Ты знаешь хоть одного мужа, который спрашивает?
Ответа он не ждал.
— Я выучился. За четыре года. Возможно, я был плохим мужем, — глухо сказал он. — Но ты говорила нет, и я останавливался. Всегда.
— Хорошо, — отозвалась Корнелия.
Он повернулся. Она сидела всё так же на краю кресла, бледная. Он мог бы сказать сейчас ещё десяток вещей. Ни одну из них он вслух не произносил никогда.
— Больше мы к этому не вернёмся, — сказал Эдвард и пошёл к столу.
Голова не работала. Эдвард провёл ладонями по лицу.
— Я не знаю, что делать, — тихо сказала Корнелия. — Мне нужна ваша помощь.
Эдвард опустил руки. Она сидела всё так же на краю кресла, бледная, с напряжёнными пальцами, и просила его о помощи. Он подумал, что не выдержит этот проклятый день.
— Ты же хочешь уйти? Вот, пожалуйста, дверь, которую не смог дать тебе твой ненавистный муж.
Корнелия подняла голову, и по тому, как изменился её взгляд, Эдвард понял, что его чувства наверняка отражаются на лице. Или, что куда более скверно, он выглядит суровым и отчасти безумным.
— Не говорите так, — попросила она жалобно.
Эдвард ничего не сказал. Не мог.
Корнелия торопливо продолжила:
— Когда Сальвер сказал, что они могут меня забрать, я... на секунду мне стало легче.
Эдвард отвёл взгляд.
— Спасибо за честность.
— Неужели вы никогда не думали разводе с Корнелией Проклятой, ваше величество? Вернуть её отцу, чтобы он сам с ней разбирался, и вздохнуть наконец свободно?
Эдвард бросил на неё быстрый взгляд: ответа от него не требовалось, она сама догадывалась.
— Но вы не сделали этого, — продолжила Корнелия тише. — Потому что это уничтожило бы меня. Так с чего вы взяли, что я могу так поступить?
Она вдохнула:
— Никто не будет угрожать моим подданным. Никто не посмеет угрожать вам моим именем. Вы делали вещи, за которые я до сих пор на вас злюсь. Вы запирали меня, пугали, иногда вы были... ужасны. Но вы меня не трогали. Между нами всё скверно, ваше величество, и может быть мы не справимся, но мы… — Корнелия не договорила. На глазах выступили слёзы, и она беспомощно всхлипнула.
— Но мы разберёмся сами, — закончил за неё Эдвард. — Без чужого бесценного мнения.
Корнелия закивала, улыбаясь сквозь слёзы. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с ними, а Эдвард стоял и смотрел на неё. Пришлось сжать сильнее кулаки, чтобы справиться с тем, что творилось внутри, но он знал, что лицо его остаётся не спокойным, но хотя бы просто мрачным.
Корнелия вытерла последние слёзы.
— Если отец действительно собирается душить Аркенвальд торговлей, банками или чем он там ещё придумает, потому что я не слушаюсь, пусть идёт к чёрту.
Уголок рта Эдварда почти дёрнулся. Он заставил себя вернуться к главному.
— Чего ты хочешь от меня?
Её лицо изменилось, на нём появилось выражение окончательного признания поражения.
— Я не знаю, что делать. Если я откажусь, отец может начать действовать без меня и давить Аркенвальд торговлей. Если соглашусь на войска, он решит, что я согласна на всё остальное. Если скажу Сальверу слишком много, он передаст. Если ничего не скажу, они будут давить сильнее.
Голос стал тише.
— Мне страшно.
Внутри что-то болезненно сжалось. Эдвард выдохнул, дал себе пару секунд, чтобы собраться.
— Нам нужен Ротшлосс.
— Отто? — выдохнула Корнелия. Ему показалось, испуганно, но с чего бы ей бояться Отто?
— Да, он министр и обидится, если международный заговор будут обсуждать без него.
Корнелия хмыкнула, хотя напряжение из её лица не исчезло.
— Отто сегодня у Штальберга, насколько я помню. Я вызову его и сообщу тебе, — продолжил Эдвард.
— То есть мне… уйти? — проговорила Корнелия.
— Лучше всего — да, — ответил Эдвард и, увидев её реакцию, провёл рукой по лицу. — Послушай, я тебя не выгоняю. И сразу приглашу, когда Отто освободится. Но я уйду, и сидеть здесь одной…
— Глупо, — закончила Корнелия, и ему показалось, что она ему не поверила.
— Скучно, — поправил Эдвард, открывая перед ней дверь.
Корнелия выскользнула в коридор, и он облегчённо вздохнул. Пусть придёт в себя. Хоть кто-то из них будет в порядке, потому что сам он был очень далёк от спокойствия.
Глава 8
План занимал две страницы. Корнелия перечитывала его снова и снова, чувствуя необычайную внутреннюю слабость. Надобности в нём больше не было: по всему выходило, что в Кальдеру она не отправляется, а значит, нет никакой спешки в том, чтобы заканчивать дела. Можно было спокойно заняться лечебницей, написать в Академию наук и даже посетить её лично, можно вернуться к плану хозяйственных помещений для приюта святого Тессия и озаботиться тем, что будет с её тайным приютом, когда Сальвер получит отказ от содействия Клаьдере.
Но Корнелия не делала ничего из этого. Она переворачивала лист и начинала читать с начала, как будто могла найти в неровных строчках спасение от тревожной мысли: сюжет не пожалеет, сюжет прожуёт её и выплюнет, и всё потому, что репутация мужа оказалась для неё дороже собственной жизни. Большей глупости она в этой жизни ещё не делала, с горечью подумала Корнелия, нервно усмехнулась и достала чистый лист бумаги.
«Из королевского дворца, сего 15 дня месяца осени года 3653-го.
Милостивый государь мой!
Сим письмом имею честь обратиться к Вам по делу, касающемуся развития науки медицины в нашем королевстве…»
О прибытии графа фон Ротшлосса Корнелия узнала не из записки короля, а напрямую от Крюгера. Он заявился в комнаты королевы и пригласил её на переговоры. Корнелия посмотрела на письмо. его пришлось переписывать трижды, но теперь на листе не было ни одной кляксы. Одна строка всё-таки немного стёрлась, но Корнелия решила считать это досадным недоразумением. Она писала главным образом о положении Акрама и о прививках, но в конце не удержалась и всё-таки задала вопрос о том, какие средства и упражнения предлагаются для восстановления телесных сил и ясности разума у тех, чей рассудок был поврежден болезнью или несчастным случаем. Для того, чтобы подобрать формулировку, ей потребовалось неприличное количество времени, но теперь она с довольным видом посыпала письмо песком и отложила его в сторону.
Отто ждал в приёмной. Он встретил королеву заинтересованным взглядом. Это было в первый раз, когда они оставались наедине после их последнего откровенного разговора, министр видел, насколько Корнелии неуютно рядом с ним и потому имел вид престарелого кота, играющегося с мышью.
— Его величество ещё не пришёл? — спросила она.
— Нет, — ответил Отто. — Насколько мне известно, он ещё в арсенале.
— Крюгер уже позвал его?
Отто поправил очки и внимательно посмотрел на Корнелию.
— Нет, он не ходил за его величеством в арсенал, — медленно ответил он.
Корнелия испытала настоящее облегчение. Теперь у неё была причина покинуть приёмную и не оставаться с министром один на один.
— Тогда я сама схожу за ним, — заявила Корнелия.
— В арсенал? — уточнил Отто.
— Конечно. Мы скоро вернёмся и сможем приступить к обсуждению.
Фон Ротшлосс встретил это заявление с поднятыми бровями. Он качнул головой, расправил мантию и проговорил:
— Как пожелаете, ваше величество. Жду с нетерпением.
Как бы ни была Корнелия уверена в себе, дорогу сразу она не нашла и спустя некоторое время обречённо обратилась к гвардейцам:
— Вы знаете, где арсенал?
Гвардейцы знали. Так как у королевы официально больше не было ограничений в передвижении по дворцу, они вывели её из мужской половины дворца и повели в сторону Крыла Совета. Постепенно паркет сменили мраморные плиты, а за очередной дверью потолок резко поднялся на высоту второго этажа, та что корнелия сразу поняла: она на месте.
Корнелия попросила гвардейцев остаться, а сама неуверенно шагнула в арсенал — длинную анфиладу с рядами стрельчатых окон, к которым жался летний вечер. Здесь было полутемно, только впереди горел свет и раздавались, отражаясь от стен, свист оружия и треск дерева. Корнелия замерла в нерешительности: побеспокоить короля или лучше убраться? Но любопытство оказалось сильнее, и она продолжила красться по залу.
На стенах, выложенных из бежевого камня с прожилками известняка, висело оружие. Здесь были и кинжалы, и мечи, палаши и карабелы, дальше — копья, алебарды, бердыши. На противоположной стене — щиты от маленьких баклеров до больших башенных. Корнелия казалась самой себе нарушительницей в царстве мужских игрушек.
Вытянутая анфилада прерывалась крестовым залом с нервюрными сводами. Именно здесь, в одном из ответвлений, занимался Эдвард. Корнелия увидела его фигуру и испуганно замерла, прижавшись к стене.
Эдвард стоял к ней спиной. Очевидно, занимался он давно. Рубашка потемнела от пота и прилипла между лопаток, волосы выбились из привычного порядка, мокрыми прядями легли на шею. Он тяжело дышал, опустив голову, одной рукой упираясь в колено.
Перед ним валялся искромсанный тренировочный манекен. Чуть дальше лежал второй.
Корнелия остановилась в дверях, напоминая себе, что собиралась сделать. Она вообще-то пришла позвать его в кабинет. Кальдера — слишком важный вопрос. Наверное.
Эдвард выпрямился, поддел сапогом разбитый манекен и оттолкнул его в сторону. Потом подтащил новый, поставил на место одним скупым движением и несколько секунд стоял неподвижно, восстанавливая дыхание.
Корнелия уже собиралась обозначить своё присутствие, когда он раздражённо дёрнул ворот рубашки, затем развязал шнуровку. Она поняла, что сейчас произойдёт, примерно за полсекунды до того, как Эдвард стянул рубашку через голову.
Корнелия не сказала ничего. Это было первое разумное решение за весь вечер. Вторым было бы немедленно выйти, но его она не приняла. Рубашка полетела на скамью. Корнелия зажала рот рукой.
«О Боже».
Спина у Эдварда была широкая, тяжёлая, совсем не похожая на гладкую мраморную анатомию памятников, которые украшали дворцовые галереи. Подвижная, с длинными мышцами по обе стороны позвоночника, с тяжёлыми плечами, двигавшимися при каждом вдохе. Таким было тело человека, который пятнадцать лет ездил верхом, носил доспехи, падал с лошади, вставал, дрался и, судя по останкам тренировочных манекенов, до сих пор считал это неплохим способом провести вечер.
И всё оно было в следах этой жизни, недоступной Корнелии.
Тонкие белые линии пересекали лопатки. Несколько коротких шрамов шли вдоль рёбер. На пояснице виднелся старый неровный след, словно Эдвард когда-то разорвал кожу там, и она срослась, как получилось.
Корнелия позволила себе смотреть. Сначала только секунду, потом две. Потом дольше. Эдвард наклонился за саблей — мышцы на спине напряглись — и поднял её. Лезвие чиркнуло по плиткам пола. Эдвард взвесил саблю в руке, поднял голову к потолку и сделал небольшой круг, восстанавливая дыхание.
И вдруг замер, глядя прямо на Корнелию прямым злым взглядом. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он отрывисто.
Корнелия растерялась. Ситуация была неловкой, а Эдвард выглядел даже более недовольным, чем обычно.
— А там… Отто, — Корнелия показала на выход, как будто оттуда мог появиться Ротшлосс и подтвердить. — Пришёл.
Эдвард некоторое время стоял молча посреди арсенала, обнажённый по пояс, мокрый, запыхавшийся, с саблей в руке. Волосы прилипли ко лбу и вискам, грудь тяжело поднималась. Широкий розоватый рубец пересекал её ниже ключицы, ещё один уходил под рёбра. Старые белёсые полосы лежали на плече и боку.
Корнелия посмотрела на них, потом ниже, на живот. Он не был плоским и нелепо безупречным, наоборот, это был тяжёлый плотный живот с отчётливыми линиями мышц по бокам. Ещё ниже начиналась тёмная дорожка волос. Корнелия поняла, куда смотрит, и вскинула голову так быстро, что едва не заболела шея.
— Это нечестно, — выпалила она совершенно неожиданно для себя.
И вдруг что-то внутри сдвинулось. Желание осталось на месте — жаркое, совершенно точно принадлежавшее ей, и ей хотелось смотреть ещё, подойти ближе, провести ладонью по влажной коже. Но поверх него легло знакомое телу раздражение.
Эдвард стоял перед ней обнажённый по пояс, сильный, тяжело дышащий, с саблей в руке и ничего не делал. Только смотрел, сдержанный даже сейчас, и от этой сдержанности внутри вдруг поднялся почти нестерпимый зуд.
Ей захотелось сделать ему больно. Нет, не ей — телу, но легче от этого не было. Корнелия перестала дышать.
Взгляд сам скользнул по нему снова, теперь иначе — выбирая. Шрам на груди, белёсые полосы на боку, тяжёлый живот. Возраст, следы старых ран, всё то, что минуту назад казалось ей живым и настоящим, вдруг превратилось в набор удобных мест, куда можно было ударить словом. И самое страшное — тело уже знало, каким именно. Сама Корнелия не помнила этих слов, но чувствовала почти физическую уверенность: стоит произнести что-нибудь нужным тоном, и Эдвард изменится: стиснет зубы, отведёт глаза, разозлится. От этой мысли по коже прошла дрожь, одновременно мерзкая и возбуждающая.
Корнелия смотрела на него и хотела сразу двух несовместимых вещей: прикоснуться к нему и заставить его пожалеть, что позволил ей смотреть.
Эдвард всё видел. Он выпрямился сильнее, хотя, казалось, дальше уже было некуда, плечи ушли назад, подбородок чуть поднялся. Свободная рука едва заметно дёрнулась к груди. Корнелия заметила это движение, и что-то глубоко в теле мгновенно успокоилось, потому что… Получилось. Ужас от осознания этого оказался таким сильным, что Корнелию едва не передёрнуло. Эдвард остановил руку и опустил её, словно поймал себя на слабости. Его взгляд стал злее.
— Корнелия, — проговорил Эдвард.
— Мне сказали, что вы ушли в арсенал, — проговорила она слабым голосом.
Эдвард продолжал смотреть на неё. Корнелия героически выдержала его взгляд целых две секунды, а потом снова повернула голову к стене, где висели алебарды. Она несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь справиться с гулко бьющимся сердцем, и отвращение немного отступило.
— Отлично, — ответил Эдвард. — Ты меня нашла. Теперь можешь уходить.
Она посмотрела на него. Его волосы всё ещё лежали на лбу, по виску медленно стекала капля пота. Хотелось прижаться к Эдварду, чтобы он наконец улыбнулся. Хотелось скривиться и заявить, что он мокрый, как конь, и увидеть, как каменеет его лицо. Корнелия снова посмотрела на алебарды.
— Отлично. Я тогда пойду, — сказала она в сторону.
Молчание. Корнелия продолжала глубоко дышать, во рту появился неприятный привкус.
— Так почему ты всё ещё здесь?
Прекрасный вопрос. Замечательный. Корнелия не имела ни малейшего представления.
Тишина стала почти осязаемой. Корнелия рискнула посмотреть. Эдвард всё ещё стоял там же, только теперь сабля была опущена, а сам он замер практически неподвижно, только грудь поднималась от тяжёлого дыхания.
— Простите, — сказала она беспомощно.
Эдвард отвёл глаза, повернулся к скамье. Корнелия заметила, насколько быстро он это сделал. Эдвард в два шага подошёл к рубашке и схватил её. Он начал натягивать её через голову.
— Не надо, — слова вырвались раньше, чем Корнелия успела их остановить.
Эдвард застыл с рубашкой в руках. И Корнелия не поняла, какая из них это сказала: та, которой хотелось смотреть на его голое тело ещё хотя бы минуту или та, которой нравилось, что он уже решил прикрыться?
Эдвард медленно повернул голову.
— Что? — переспросил он.
— Ну, она мокрая.
Корнелия мучительно чувствовала, как лицо становится ещё горячее.
— Рубашка, — пояснила она зачем-то. — Вы же простудитесь.
Его пальцы сильнее сжали ткань.
— Переживу.
Корнелия наконец сообразила, что лучше всего сейчас будет уйти. Немедленно, не произнося больше ни слова.
Поэтому, конечно, произнесла:
— Я просто не думала, что вы…
Она оборвала себя, потому что Эдвард смотрел на неё слишком недобро.
— Что?
Корнелия хотела сказать, что он красив, хотела впервые в жизни сказать это ему прямо. Но тело уже приготовилось к другому исходу разговора: к насмешке, к его злости, к знакомому облегчению после удачного удара, — и голос предательски дрогнул:
— Что вы так выглядите.
Что-то в лице Эдварда изменилось. Он посмотрел вниз, на себя. Медленно, будто до этой секунды не помнил, как именно выглядит. На грудь, на старые рубцы, на живот, а потом снова на неё.
Корнелия вдруг перестала думать о том, насколько ей жарко, и думала только о том, в какую дурную ситуацию она попала.
— Я не...
— Достаточно, — оборвал он её. — Ты можешь меня хотя бы сейчас оставить в покое?
Эдвард тяжело дышал, и теперь дело было вовсе не в тренировке. Корнелия наконец поняла, что именно он услышал. Ту, которая, видимо, уже не раз смотрела на это тело и превращала каждый шрам, каждый лишний год, каждую человеческую несовершенность в оружие просто потому, что оружие работало..
— Я не знала, — тихо сказала она, подавшись вперёд. — Простите меня.
Эдвард отступил и быстрым движением натянул мокрую рубашку, и та тотчас облепила его тело. Он нервно дернул завязки.
— Выйди.
Эдвард смотрел куда-то мимо неё.
Она медленно кивнула.
— Хорошо.
Корнелия повернулась и вышла. Дверь за собой закрыла очень тихо.
Первые шагов двадцать она прошла почти бегом. На тридцатом заметила это, заставила себя замедлиться.
— Господи, — пробормотала Корнелия.
Коридор, к счастью, был пуст, гвардейцы же видели её и в худшем состоянии. Например, когда она била фрейлину. В сравнении с этим королева, молча несущаяся по дворцу с пылающими ушами, едва ли заслуживала внимания.
«Это нечестно», — она сказала это вслух Эдварду. Королю. Мужчине без рубашки. Корнелия зажмурилась на ходу и едва не сбилась с шага.
Зачем она вообще туда вошла? Можно было постучать, позвать его от двери, развернуться, когда она увидела его со спины. Особенно стоило развернуться, когда он начал стягивать рубашку. А Корнелия вместо этого осталась и смотрела на спину, плечи, шрамы, на то, как двигались мышцы, когда он наклонялся за саблей. И ей нравилось смотреть.
Эта мысль была почти облегчением.
Потому что на несколько отвратительных мгновений её собственное желание перемешалось со старой привычкой, въевшейся в тело настолько глубоко, что она уже не спрашивала разрешения. Тело, похоже, когда-то выучило эту дорогу наизусть.
Корнелия ускорила шаг, а потом снова заставила себя идти медленнее. И только перед дверью приёмной её настигла совсем другая мысль.
Несколько часов назад Эдвард говорил о себе так, будто само его существование не оставляло женщине настоящего выбора: король, вдвое больше её, сильнее, облечён властью. Будто проблема заключалась в том, что ему слишком легко получить желаемое. А сегодня стоило ей задержать на нём взгляд, и он едва не прикрылся рукой.
Корнелия остановилась. Так не вёл бы себя мужчина, уверенный, что женщина не сможет ему отказать. Так вёл себя мужчина, который уже знал, что она может заставить пожалеть, что он позволил ей смотреть.
Мысль обожгла и тут же ускользнула, не успев сложиться во что-то окончательное.
Корнелия нахмурилась, а потом вспомнила, кто ждёт её за дверью. Отто. Он знал. Отто слишком хорошо был знаком с Эдвардом, чтобы просто сообщить: «его величество в арсенале», — и не понимать, почему Крюгер туда не пошёл. И слишком хорошо видел, как Корнелии хотелось сбежать из приёмной, чтобы случайно промолчать.
Старый паук.
Корнелия закрыла глаза, медленно вдохнула и досчитала до пяти. Не помогло, пришлось считать ещё раз. Когда она открыла дверь приёмной, лицо у неё уже было совершенно спокойным.
Отто поднял глаза от бумаг.
— Как прошёл ваш поход в арсенал, ваше величество?
Корнелия посмотрела на него. Очень хотелось ударить графа чем-нибудь тяжёлым.
— Исключительно удачно, — ответила она. — Его величество очень рад, что все собрались, и присоединится к нам через четверть часа.
— Вот как? — Отто склонил голову.
— Именно, — Корнелия прошла к дивану, аккуратно расправила юбки и села.
Отто смотрел на неё поверх очков, Корнелия же разглядывала картины на стене с безмятежностью святой.
Она не собиралась доставлять этому человеку ни капли удовольствия.
Глава 9
Эдвард действительно пришёл через пятнадцать минут. Он тщательно подготовился: волосы ещё были влажными после умывания, камзол застёгнут на все пуговицы, шейный платок повязан с особой аккуратностью. И всё же, когда он зашёл в приёмную, его прошиб жар от взгляда Корнелии. Посмотрев ему в глаза, она поспешно отвернулась.
Эдвард обратился к Отто и спасительному официальному разговору.
— Граф, — он кивнул на приветствие Ротшлосса. — Спасибо, что нашёл время прийти.
— Признаюсь, я буду разочарован, если не случилась катастрофа, потому что мясо было… — в этот момент Отто заметил, как Эдвард и Корнелия переглянулись. Эдвард тут же вспомнил, как полчаса назад в арсенале она старательно избегала его вида. — Катастрофа всё-таки случилась, да? И судя по тому, что её величество остаётся, это связано не только с ней?
Эдвард открыл дверь.
— Проходите, граф, и располагайтесь. Разговор будет сложным. И вы тоже проходите, ваше величество, — добавил он и вошёл первым.
Отто придержал дверь, пропуская Корнелию вперёд. Она устроилась в одном кресле, Отто уселся в другом, Эдвард остался стоять, опираясь бедром на стол и скрестив руки на груди.
— Расскажи ему, — попросил он у Корнелии.
Она кивнула и посмотрела на Отто. Министр медленно повернулся, демонстрируя вежливое любопытство, но Корнелия вдруг заволновалась, как будто ей было неуютно в его присутствии.
— Отец хочет, чтобы я выпросила у его величества ещё пятнадцать тысяч войск.
— Вот как? — Отто поправил очки средним пальцем. — У него есть причины думать, что у вас получится?
Корнелия бросила быстрый взгляд на Эдварда, и тот сразу нахмурился. Навряд ли у неё получилось выманить у него такую безумную уступку, но задуматься она бы заставила. Это было неприятно.
— Ты не удивлён. Уже знал? — спросил Эдвард.
— Точного числа не знал, — Отто положил на стол кожаную папку, которую принёс с собой. — Но уже примерно неделю ждал запроса.
Корнелия выпрямилась.
— Почему?
Отто посмотрел сначала на неё, потом на Эдварда.
— Потому что теперь мы, кажется, понимаем, зачем они ему понадобились, — сказал он и раскрыл папку.
Внутри лежали несколько донесений, копия какой-то ведомости и грубая карта Вестмарки, испещрённая пометками, сделанными красным карандашом. Эдвард узнал руку одного из людей Отто: мелкий почерк, слишком много цифр на полях. Корнелия кратко пересказала фон Ротшлоссу то же, что и Эдварду, развода она коснулась сухо и без подробностей.
— Смотрите, ваши величества, что получается. За последние восемь месяцев кальдерские торговые дома приобрели землю возле трёх западных переправ Вестмарки, — Отто повернул карту. — Формально через частных посредников. Ещё два участка арендованы на двадцать лет. Здесь строят склады.
Он коснулся первой отметки.
— Здесь конюшни и перевалочный двор. Здесь расширяют дорогу так, чтобы по ней могли идти тяжёлые обозы зимой. На юге начали строить зерновые хранилища, хотя в этом округе Вестмарки зерна почти не производят. Три недели назад кальдерский банк выдал местной короне кредит под реконструкцию таможни.
Эдвард наклонился над картой.
— Сколько денег?
— Мы не знаем точно. По осторожной оценке, уже больше двух миллионов за два года, если считать частные вложения.
Корнелия тихо присвистнула. Отто поднял на неё глаза.
— Примерно так отреагировал бы я, если бы мне была дозволена такая вольность.
— Они готовятся к войне? — спросила она, игнорируя колкость.
— Нет, — ответил Эдвард раньше Отто.
Он уже увидел, и в тот же момент головная боль будто чуть отступила. Склады стояли не там, где их строили бы для армии, а дорога шла вовсе не к крепостям. Перевалочные дворы вытягивались цепью от кальдерской границы к западным торговым путям, туда, где за Вестмаркой начиналось море и лежали острова Объединённого Королевства.
Отто кивнул.
— Если бы они готовились воевать с Вестмаркой, я спал бы значительно спокойнее.
Корнелия перевела взгляд с карты на него.
— Я не поняла.
— Они строят торговый коридор, — сказал Эдвард.
Она нахмурилась. Эдвард взял карандаш и провёл им от кальдерской границы через отмеченные Отто точки.
— Сейчас большая часть торговли с островами проходит через нашу систему. Аркенвальдские банки дают кредит, наши дома страхуют груз, склады принимают его по дороге, наши купцы знают маршрут. Чиновники Аркенвальда оформляют документы, почти все крупные гильдии тоже здесь. Даже если товар физически не проходит через каждый наш город, деньги всё равно идут через аркенвальдские руки.
Корнелия посмотрела на линию.
— А они хотят, чтобы перестали.
— Не сразу, — сказал Отто. — Сразу невозможно. В этом и есть наша удача.
Он вытащил ещё один лист.
— Аркенвальдская валюта за последние четыре месяца потеряла семь процентов против валюты Объединённого Королевства. Не катастрофа, пока нет, но Север нервирует рынки, слухи о мятеже подогревают панику ещё сильнее, а торговец предпочитает деньги, которые завтра стоят примерно столько же, сколько сегодня. Мы уже видим сделки внутри Аркенвальда в островной монете.
Корнелия нахмурилась сильнее.
— Это плохо? — спросила она.
— Это предпосылки, — сказал Эдвард. — Пока они всё равно платят нам налоги, пользуются нашими банками и дорогами. Но если появится другой маршрут с другой системой расчётов...
— Тогда можно будет обойти нас вообще, — она снова посмотрела на Вестмарку.
— Именно, ваше величество, — сказал Отто. — Не завтра, конечно, и даже не через год. Вестмарка бедна, дороги отвратительны, её банковская система существует главным образом благодаря глубокой вере в неё местных аристократов. Им не хватает складов, капитала, специалистов, страховых домов, нормальных портовых соглашений — всего. Именно поэтому Кристино туда и вливает деньги.
Корнелия взяла линейку, лежавшую возле карты, измерила расстояние между двумя отметками, потом между ближайшим аркенвальдским торговым узлом и морским маршрутом, что-то прикинула в уме.
— Но на это потребуются годы, — проговорила она. — И, наверное, это будет ужасно дорого.
— Совершенно точно, ваше величество.
— Тогда зачем им ещё и ослаблять Аркенвальд? Можно просто строить, обеспечить честную конкуренцию. Это всем будет на пользу.
Отто посмотрел на Эдварда, и тот почувствовал короткое удовлетворение. Хороший вопрос. Простой, ученический, но правильный.
— Потому что им не нужно стать лучше Аркенвальда, — объяснил он. — Нужно сделать разницу между нами достаточно ничтожной, чтобы торговцам стало выгодно уйти. Если здесь уже есть отличная дорога, никто не станет пользоваться плохой только из любви к Вестмарке. Но если хорошая дорога становится опаснее, дороже и менее надёжной, другая перестаёт выглядеть настолько плохо.
Корнелия медленно опустила линейку.
— Север.
— Север, — подтвердил Отто. — Угроза внутренних беспорядков уже ударила по валюте. Теперь заберите из Аркенвальда ещё пятнадцать тысяч солдат.
— Двадцать восемь, — сказала она. — Если считать тех, что уже в Кальдере.
— Потом вытащите королеву, — продолжил Отто сухим бесцветным голосом бюрократа. — Объявите, что король удерживал кальдерскую принцессу против воли, поставьте под сомнение законность брака, добавьте спор о престолонаследии. Даже если половина обвинений развалится через месяц, рынку хватит недели.
Корнелия побледнела.
Эдвард упорно смотрел в карту. Он уже слышал сегодня, какой именно частью этой конструкции Кристино собирался сделать их брак, и не хотел снова видеть её лицо в тот момент, когда слово «насилие» снова появится между ними. Вместо этого он подтянул карту ближе.
— Значит, Вестмарка не причина запроса, — сказал он. — Она цель.
— Я полагаю именно так.
— Есть доказательства?
— Для суда? Нет. Но для меня достаточно.
Эдвард наконец сел, откинулся назад и тут же почувствовал, насколько устало его тело. Это была хорошая, удовлетворительная усталость. Он несколько секунд смотрел на карту. Первым желанием было отказать. Пятнадцать тысяч останутся дома, тринадцать можно постепенно вернуть, договор с Кальдерой пересмотреть, людей Кристино в столице взять под наблюдение. Надёжно, просто и именно поэтому почти наверняка неправильно.
Корнелия произнесла его мысль первой.
— А если вернуть те тринадцать тысяч? — спросила она.
Глава 9.1.
Отто вздохнул.
— Тогда к завтрашнему вечеру об этом будут знать пять посольств, послезавтра банки, через три дня газеты, а через неделю любой купец от Северного моря до Мир-Харада будет рассказывать, что союз Аркенвальда и Кальдеры развалился.
— И валюта упадёт ещё сильнее, — догадалась Корнелия.
— Вероятно.
— Прекрасно, — она зачеркнула что-то на своём листе. — Тогда поднять пошлины на кальдерские товары?
— И подсказать торговцам, почему нужно искать новый маршрут через Вестмарку, — сказал Отто.
Корнелия снова зачеркнула.
— Перекрыть им банки? — предположила она.
Эдвард едва не улыбнулся против воли и потому потёр подбородок, скрывая внезапное удовольствие. Её предположения были наивными, но он всё равно был рад их слышать.
— То же самое, только быстрее.
— Публично рассказать, что отец собирается сделать?
Эдвард покачал головой.
— Мы покажем Кристино, что видим план, прежде чем сможем ему помешать. Он просто ускорится.
— И назовёт строительство частной инициативой, — добавил Отто. — Что, формально, почти правда.
Корнелия уставилась на свои три зачёркнутые строчки.
— Ваша дипломатия — отвратительная штука.
— Вы продержались удивительно долго, — сказал Отто.
Наступила тишина. Эдвард смотрел на Вестмарку, Отто перелистывал донесение, Корнелия зачем-то снова взялась за линейку и начала измерять дороги, тихо считая себе под нос. Она ошиблась, начала сначала, спросила, сколько проходит обоз за день зимой, получила от Эдварда ответ, пересчитала и записала цифру на полях.
— Если они достроят эту дорогу, до западных складов будет на четыре дня быстрее, — сказала она.
— При хорошей погоде. Если плохая, шесть или семь.
— Значит, сейчас преимущество всё равно у Аркенвальда.
— Пока да, — ответил Эдвард.
Она кивнула, снова посмотрела на карту и осторожно произнесла:
— А если... всё-таки дать ему солдат?
Несколько мгновений они молчали, не принимая во внимание ещё одну наивную идею, а потом Отто медленно поднял голову. Эдвард тоже.
Корнелия сразу почувствовала, как прозвучало.
— Нет, я понимаю, это глупо. Я просто...
— Продолжай, — сказал Эдвард.
Она замялась.
— Он ведь просит пятнадцать тысяч именно из-за Вестмарки? — спросила она.
— В официальном запросе, которого мы ещё не получили, вероятно, будет так.
— И они должны быть где-то там, — она показала карандашом слишком большую область, захватив половину границы. — Ну... если ему нужны аркенвальдские солдаты у Вестмарки, нельзя просто поставить аркенвальдских солдат у границы?
Отто смотрел на неё, и Корнелия тут же стремительно покраснела.
— Я понимаю, что они и так аркенвальдские. Я имею в виду, не отдавать ему. Пусть стоят наши. Под нашим... как это называется?
— Командованием, — подсказал Эдвард.
— Да. Простите, это, наверное, глупость.
Но Эдвард уже не слушал последнюю фразу. Отто достал копию прежнего соглашения. Эдвард быстро нашёл нужный раздел, прочитал его один раз, затем второй, уже медленнее. Он всё ещё иногда морщился и потирал лоб — головная боль стала меньше, но не отступила.
Да, он помнил верно: аркенвальдские вспомогательные корпуса сохраняли собственное офицерское командование. Стратегическое применение согласовывалось с кальдерским штабом. Войска не подчинялись Кальдере.
— Кристино никогда не получал командование над нашими людьми, — сказал Эдвард. — И если новый запрос будет составлен так же...
Отто подошёл ближе, и теперь они оба склонились над текстом.
Корнелия осталась с карандашом в руке. У неё было такое выражение лица, будто она случайно толкнула камень с горы и пока не поняла, почему двое взрослых мужчин смотрят вслед так внимательно.
— Мы можем отправить пятнадцать тысяч как отдельный корпус, — сказал Отто. — Формально в поддержку Кальдеры.
— С нашим генералом, — добавил Эдвард.
— И поставить на Вестмаркском направлении.
— Это именно то, чего он попросит.
Эдвард провёл пальцем по границе.
— Тринадцать тысяч уже там можно перераспределить?
— Не все сразу, — ответил Отто. — Часть держит восточные гарнизоны, и если снять их без подготовки, Кристино получит совершенно законное основание обвинить нас в нарушении прежнего соглашения.
— Сколько?
— Восемь, может быть девять тысяч без серьёзного ущерба. Остальных позже, через ротацию. Нужно смотреть снабжение.
— Значит, сначала двадцать три, — задумчиво проговорил Эдвард.
Корнелия переводила взгляд с одного на другого.
— Двадцать три тысячи наших солдат рядом с Вестмаркой, — уточнила она.
— Приблизительно, — сказал Отто.
— По просьбе моего отца, — сказала она, и голос её изменился. Эдвард услышал это даже раньше, чем посмотрел на неё.
— Да, — сказал он.
Она посмотрела на карту.
— То есть он сам попросит вас привести туда армию.
Отто поднял палец.
— Пока ещё не армию в Вестмарку. На границу. Разница достаточно существенная, если мы не хотим начать войну.
У Эдварда перехватило дыхание, как бывало порой, когда шестерёнки цеплялись друг за друга, и весь сложный механизм приходил в движение.
— Но Вестмарка может попросить сама.
Он почему-то посмотрел на Корнелию. Она несколько секунд разглядывала стол, а потом вскинула голову так резко, что локоны скользнули на шею.
— Вы хотите выполнить его требования буквально, но так, чтобы всё по-прежнему зависело от нас. А потом привязать Вестмарк к нам через сервисные обязательства. Чтобы им уже самим было невыгодно уходить к Кальдере, — выдохнула она, и вид у неё был почти восторженный.
— Ну, слова бы я выбрал другие, но смысл ты уловила верно.
Эдвард посмотрел на Отто. Тот развёл руками и улыбнулся.
— Вот теперь становится интереснее. Со всех сторон, верно?
Корнелия моргнула.
— Я опять что-то не то сказала?
Отто забрал у неё карандаш и отметил три города вдоль аркенвальдской стороны границы.
— Вестмарка не хочет становиться кальдерской территорией. Она просто слишком бедна, чтобы отказаться от кальдерских денег. Их король берёт кредиты, потому что иначе не может строить дороги, платить чиновникам и содержать гарнизоны. Кристино покупает её необходимость соглашаться.
— Тогда мы можем дать больше денег, — сказала Корнелия.
— Можем. Но деньги имеют неприятное свойство заканчиваться. В том числе и у нас.
Отто провёл линию к ближайшему аркенвальдскому торговому узлу.
— А система остаётся. У нас уже есть то, что Кальдера там строит. Банки, страховые дома, гильдии, склады. Сеть поставщиков опять же. Нам не нужно создавать новую торговую инфраструктуру Вестмарки с нуля, нужно заставить существующую аркенвальдскую систему перейти границу.
Эдвард понял продолжение.
— Кредиты на дороги через наши банки, — сказал он.
— С льготной ставкой, — подхватил Отто.
— В обмен на таможенные соглашения.
— И право пользоваться новыми складами.
— Гарантии для их государственного долга, — добавил Эдвард.
— Ох, я уже слышу, как фон Штальберг грозит отставкой.
— Но сначала он мне всё посчитает.
— А потом всё равно будет ворчать об отставке, — тонко улыбнулся Отто.
Корнелия следила за ними, забыв записывать.
Эдвард взял другой карандаш и отметил западную дорогу.
— Если мы гарантируем часть торговли, Вестмарке понадобится защита маршрута.
— Которую она может попросить у нас, — сказал Отто.
— Временно, конечно, — закончил Эдвард с мрачным удовлетворением.
Теперь схема лежала перед ним целиком, ещё сырая, дорогая, требующая согласия Вестмарки, расчётов Штальберга, проверки снабжения и десятка дипломатических писем, каждое из которых могло разрушить всю конструкцию, но уже достаточно ясная, чтобы увидеть её форму: Кристино просит аркенвальдские войска для Вестмаркского направления, Эдвард отправляет их, не передавая командования; одновременно Аркенвальд предлагает Вестмарке кредиты, торговые гарантии и защиту, а если Вестмарка соглашается, войска получают законное основание войти на её территорию и охранять дороги, которые постепенно оказываются связаны не с кальдерскими, а с аркенвальдскими банками и складами.
Кристино хотел построить в Вестмарке альтернативу Аркенвальду. Аркенвальд мог успеть встроить Вестмарку в себя раньше.
Корнелия вдруг встала.
— Подождите.
Она обошла стол, склонилась над картой между ними и провела пальцем по кальдерской дороге.
— Вот это уже строится. А это их склады. Если наши войска будут здесь и здесь...
Корнелия потянулась мимо него и переставила две деревянные отметки, которыми Эдвард обычно обозначал корпуса.
— А Вестмарка подпишет ваш договор и наши... то есть ваши банки придут отсюда… — Она провела вторую линию. — Тогда кальдерские склады останутся посередине.
— Они никуда не исчезнут, — сказал Отто. — И мы не можем их отнять.
— Но пользоваться ими придётся внутри системы, которую контролируют уже не они.
Эдвард посмотрел на Корнелию. Вот теперь она поняла. Увидела готовую конструкцию, как человек впервые понимает устройство механизма после того, как ему показали, какие шестерни входят друг в друга. И это понимание ей понравилось.
Очень.
Она прикусила губу, явно пытаясь сохранить серьёзное выражение, продержалась секунды три и всё-таки улыбнулась.
— Он же взбесится, — выдохнула она.
Глава 9.2.
Отто закрыл глаза.
— Ваше величество, мы обсуждаем размещение более двадцати тысяч солдат, — вкрадчиво сказал он, — многомиллионные государственные гарантии, вмешательство в экономику соседнего государства и вероятный конфликт с Кальдерой.
— Я понимаю.
— Кристино не позволит нам делать, что вздумается, — продолжил Отто. — Как минимум, попробует перекупить Вестмарку или угрожать.
— Я понимаю, — повторила Корнелия уже серьёзнее, но улыбка всё равно возвращалась. — Но он же сам попросит. Сам напишет бумагу. А потом поймёт, что попросил Аркенвальд привести армию прямо к тому месту, куда два года складывал деньги.
Отто посмотрел на Эдварда так, будто требовал вмешательства старшего по званию. Эдвард не вмешался. Он смотрел на Корнелию. Ему уже доводилось видеть этот свет в её глазах.
Когда-то давно он появлялся у Корнелии, когда ей удавалось прижать придворного, заставить соперницу отступить, добиться от отца очередной уступки; особое оживление, которое приходило вместе с ощущением, что чужое решение теперь зависит от неё. Эдвард слишком хорошо помнил, к чему могло превратиться это удовольствие, если кормить его достаточно долго, и первая реакция была знакомой, очень телесной: настороженность, холод под рёбрами, желание присмотреться внимательнее.
Но теперь Корнелия не смотрела на человека, которого собиралась унизить. Она смотрела на карту, на линии дорог, на цифры, на механизм, который только что начал складываться у неё на глазах. Разница была существенной. Возможно, не настолько большой, как ему хотелось бы, но всё же была.
А ещё, к его собственному неудовольствию, ему нравилось видеть её здесь, наклонившуюся над государственным столом, с карандашом в руке и его армией под пальцами. До сих пор она приходила в его кабинет с требованием денег на тряпки и драгоценности, потом со своими приютами, расходами, иногда спрашивала о налогах и законах, но оставалась рядом с властью, не входя внутрь. Сейчас впервые говорила «наши войска», считала расстояния между чужими границами и злилась на дипломатическую формулировку, потому что начинала видеть государство целиком.
Опасно. И приятно.
— Не торопитесь радоваться, ваше величество, — сказал Отто.
Корнелия посмотрела на него.
— Ну давайте, граф, уничтожьте меня, — вздохнула она.
Он постучал пальцем по карте.
— Двадцать три тысячи человек нужно кормить. Каждый день. Кормить их лошадей, менять обувь, подвозить фураж, платить жалованье и лечить больных. Если мы начнём вкладываться в Вестмарку, платить придётся сейчас, когда собственная валюта уже слабеет. Если мы гарантируем их кредиты, часть их долгов станет нашей проблемой. Если поставим войска для защиты дорог и там начнётся восстание, оно станет нашей проблемой. Если новый король Вестмарки через пять лет решит, что аркенвальдских банков стало слишком много, это тоже станет нашей проблемой. Объединённому Королевству может не понравиться, что мы лезем в маршрут, который они рассчитывали получить без борьбы. Кальдера ответит. Возможно, пошлинами. Возможно, кредитами. Возможно, чем-нибудь, что мне пока ещё не испортило сон только потому, что я об этом не знаю.
Улыбка Корнелии стала меньше.
— А что люди в Вестмарке?
Отто помолчал. Хорошо, подумал Эдвард. Она всё-таки спросила. Ставшая привычной Корнелия никуда не исчезла.
— Часть станет богаче, — сказал Отто. — Купцы почти наверняка. Города на дороге тоже. Государство получит деньги, работу, новые склады, нормальные мосты. А потом обнаружит, что половина его торговли застрахована у нас, дороги построены на наши кредиты, гарнизоны получают припасы через наши склады и падение аркенвальдской валюты становится их проблемой так же неизбежно, как нашей.
Корнелия нахмурилась.
— То есть мы сделаем с ними то же, что Кальдера?
Отто посмотрел на Эдварда.
Эдвард ответил сам:
— Если мы сделаем это хорошо, им будет выгоднее зависеть от нас.
Корнелия некоторое время молчала.
— Это звучит ужасно, — поморщилась она.
— Иногда, — сказал Отто, — внешняя политика именно так и выглядит, если убрать эвфемизмы.
Она снова посмотрела на карту. Эдвард ожидал, что восторг исчезнет окончательно. Не исчез, но стал тише и осторожнее. Рядом с ним теперь появилось понимание цены, но под ним всё ещё жила совершенно неподобающая радость от того, насколько красиво можно было повернуть чужой замысел против автора.
Корнелия подалась в сторону Эдварда и прошептала заговорщицки:
— А он всё равно взбесится.
Отто тяжело вздохнул. Эдвард положил ему ладонь на плечо.
— Оставь. Не порти ей первое удовольствие.
— Я всего лишь пытаюсь убедиться, что её величество понимает: это не шахматная задача, — ответил тот.
— Поймёт.
— Цена...
— И цену тоже увидит. Успеет.
Корнелия подозрительно посмотрела на них обоих.
— Вы сейчас разговариваете так, будто мне пять лет.
— Нет, — сказал Эдвард. — Я говорю, что ты первый раз увидела, как можно взять чужой план и заставить его работать на себя. Радуйся, пока Отто не принёс смету.
— Смету принесёт Штальберг, — поправил Отто. — И она вам не понравится.
Корнелия рассмеялась, уже не скрываясь, и снова посмотрела на карту. Эдвард убрал руку с плеча Отто. Страх никуда не исчез, но ему невыразимо нравилось, что она поняла. Нравилось, что ей нравится и что она смеётся вместе с ним. Подумать только, над политическими картами. И нравилось больше всего то, что, впервые почувствовав вкус чужой власти, Корнелия не попыталась отобрать карту у него из рук.
Несколько секунд он позволил себе просто смотреть на неё. Потом вспомнил, что осталось ещё одно обстоятельство.
— Граф, Корнелия уже сказала тебе, что Кристино собирается расторгнуть наш брак, — начал Эдвард. Великий Свет, как же мерзко было ему всё это повторять.
Улыбка исчезла с её лица. Отто посмотрел сначала на неё, потом на Эдварда.
— В общих чертах.
— Тебе нужно знать подробности.
Корнелия медленно выпрямилась. Эдвард заметил это краем глаза и не смог заставить себя посмотреть на неё. Так было проще.
— Он намерен обратиться к Престолам и поставить под сомнение законность брака сразу по нескольким основаниям. Возраст Корнелии на момент заключения. Утверждение, что после свадьбы её лишили свободного общения с семьёй и ограничивали передвижения, — перечислял Эдвард. Отто слушал молча. — Отсутствие наследника он собирается объяснить моей неспособностью его зачать.
Бровь Отто едва заметно поднялась. Эдвард продолжил прежде, чем тот успел что-либо сказать:
— Дальше пойдут мои угрозы казнить Корнелию, случаи, когда я запирал её во дворце, и заявление, что супружеская близость происходила без её согласия.
Последние слова он произнёс спокойно, словно сводку о затратах. Корнелия опустила глаза.
Отто снял очки, протёр их и снова надел.
— Понятно.
Эдвард посмотрел на него.
— И это всё? — не выдержала Корнелия. — Скажите хотя бы, что отец сошёл с ума.
— Не сошёл, — Отто потянул к себе пустой лист. — Более того, на его месте я бы начал именно с этого.
Корнелия резко подняла голову:
— С обвинения короля Аркенвальда в насилии?
— С бумаги, ваше величество, — поправил Отто. — Бумага практически бесплатна. Особенно если большая часть изложенных в ней обстоятельств имела место в той или иной форме. Неважно, выдержит ли прошение окончательное рассмотрение. Пока Престолы изучают основания, половина дворов континента уже будет обсуждать, почему король Аркенвальда запирал молодую жену, почему у них нет детей и что происходило между ними в спальне.
Эдвард почувствовал, как снова начинает ныть висок.
— Он хочет не выиграть дело сразу, — продолжил Отто. — Он хочет заставить нас отвечать. Чем громче мы будем отрицать, тем дольше будет жить обвинение. Если Престолы примут прошение к рассмотрению, Кристино получит ещё и приличную формулировку: он не обвиняет вас, он всего лишь защищает дочь и просит церковь разобраться.
— Какая мерзость! — воскликнула Корнелия.
— Да, — Отто записал несколько слов. — Но весьма предсказуемая.
Эдвард скрестил руки.
— Что ты предлагаешь?
— Пока ничего. Мне нужны люди, которые знают порядок рассмотрения подобных прошений лучше меня. И нужно понять, какие из Престолов Кристино способен склонить заранее. До завтрашнего вечера дам первый вариант.
— Хорошо.
Корнелия беспокойно пошевелилась в кресле.
— Есть ещё проблема, — сказала она. — Когда я скажу Сальверу, что его величество согласен отправить войска, он решит, что я приняла предложение отца. И они начнут готовить развод.
— Скорее всего, — кивнул Отто.
Корнелия нахмурилась. Эдвард внимательно смотрел на неё.
— Нам нельзя позволить им начать сразу, — сказала она.
— Почему? — спросил Отто. — Если мы знаем, что они собираются делать, иногда выгоднее позволить противнику сделать первый ход.
— Потому что тогда появится эта мерзкая бумага.
Отто замолчал.
Она посмотрела на Эдварда, и он вдруг понял, чего она боится: даже не Престолов, а самого существования обвинения. Один раз выпущенное наружу, оно уже не исчезнет, даже если дело никогда не дойдёт до решения.
— Что ты предлагаешь? — спросил Эдвард.
Корнелия помедлила, потом выпрямилась.
— Я могу потянуть время. Скажу Сальверу, что мне нужно закончить дела здесь. Что я не могу просто уехать в Кальдеру через неделю после того, как мы договоримся о войсках. Это будет странно.
— Какие дела? — спросил Отто.
Корнелия неопределённо махнула рукой.
— Мои. Лечебница, например, — сказала она. — Приют Тессия, Орден. Ещё кое-что.
Она не назвала приют на набережной Каменотёсов, но Эдварду и не требовалось слышать о нём. Конечно, приют. И Сальвер поймёт тоже. Донесения лежали у Эдварда на столе, приказы давно были в Тайной канцелярии. И сейчас, пока Корнелия сидела здесь и придумывала, как использовать приют в качестве причины остаться в Аркенвальде, люди Либкнехта уже переоформляли землю на корону.
Эдвард медленно разжал пальцы.
— Он поверит? — спросил Отто.
— Да, — кивнула Корнелия. Она была чересчур уверена в себе.
— Почему? — спросил министр.
Корнелия на мгновение запнулась.
— Потому что знает, насколько для меня это важно.
Эдвард смотрел на неё. Она не отвела глаз, но в лице мелькнуло что-то настороженное, словно ей самой не понравилось, что пришлось сказать настолько близко к правде. Можно было спросить, что именно знает Сальвер, о каких делах идёт речь. Можно было заставить её признаться. Эдвард не стал.
— Хорошо, — только сказал он. — Скажи ему, что тебе нужно время.
— Сколько?
Отто ответил первым:
— Просите месяц. Если даст три недели, считайте, что мы выиграли.
Корнелия кивнула.
— Тогда так и сделаю.
Она снова посмотрела на карту, уже мысленно переходя к следующей проблеме. Эдвард остался неподвижен.
Приют. Она собиралась использовать его как доказательство того, что у неё здесь ещё остались дела. А он уже сделал так, что завтра это будет не совсем её дело. Мысль была неприятной, и Эдвард отодвинул её. Сначала нужно было закончить операцию, а потом он всё ей объяснит.
***
Hunter777: «Вот! Вот зачем командор торчал в столице, зачем нам показывали Север и падение валюты. Автор, я официально прощаю тебе главы чаепитий. Этот план может рухнуть столькими способами. Нет, это не плохо, наоборот. Я, пожалуй, нарисую схему».
Саркастичная_Кошка: «Hunter777 испытал оргазм от слова “таможенные соглашения”».
Hunter777: «@Саркастичная_Кошка ЛЬГОТНЫЕ КРЕДИТЫ В ОБМЕН НА ТАМОЖЕННЫЕ СОГЛАШЕНИЯ. Имейте уважение».
Светочка_95: «Стоп. Стоп! Я правильно поняла, нас ждёт развод? Автор, моё почтение! Это триумфальное возвращение 𦁄𓁇𦰱𨡦𑐖ÉZY~j?(i8)u=
Глава 10
Корнелия вернулась в свои комнаты уже затемно. За высокими окнами дворец медленно растворялся в осенней мгле: на внутренних галереях зажигали фонари, мокрый камень двора блестел под ними тусклым золотом, и редкие фигуры слуг пересекали пространство быстро, почти бегом, стараясь поскорее выбраться из сырости.
После нескольких часов над картами голова казалась тяжёлой и удивительно пустой. Там должны были помещаться Кальдера, Вестмарка, двадцать три тысячи солдат, кредиты, Престолы, развод и тот факт, что сегодня она добровольно отказалась от возможности вернуться домой, если это вообще можно было назвать возвращением. Но вместо всего этого Корнелия раз за разом вспоминала совершенно не относящиеся к государственным интересам вещи: мокрые волосы Эдварда, его руку, поднявшуюся к груди, и то, как быстро он потом отвёл глаза. Она разозлилась на себя и велела позвать Матильду. Если уж мозг окончательно перестал приносить пользу, следовало хотя бы занять руки. На столе с утра лежала папка, которую Корнелия несколько раз открывала, перечитывала и снова откладывала, всё ожидая подходящего момента. Теперь подходящий момент пришлось назначить самой.
Матильда пришла меньше чем через полчаса.
— Добрый вечер, ваше величество, — она поклонилась.
— Присаживайся, пожалуйста, — Корнелия указала на кресло у камина — не у стола.
Матильда приняла приглашение и настороженно посмотрела на папку. Корнелия не стала растягивать удовольствие, которого всё равно не было. Она вынула первый документ, развернула его и положила на столик. За ним второй, потом третий. Всё было предельно официально: королевская печать, подписи, ссылки на решения суда, перечень земель и доходов, длинная формула о восстановлении в правах. Эдвард сделал всё именно так, как обещал, хотя Корнелия узнала об этом только сегодня утром от Крюгера, когда тот между прочим сообщил, что бумаги доставлены из канцелярии.
— Его величество восстановил за тобой титул баронессы фон Ротвальд, — сказала Корнелия. — Часть земель, которая после смерти вашего мужа перешла короне, возвращается тебе вместе с доходами за текущий год. Остальное, насколько я понимаю, уже нельзя вернуть без пересмотра прав третьих владельцев.
Матильда не схватила сразу бумаги. Долгое время она просто сидела и смотрела на печать, потом подняла взгляд на Корнелию.
— Столько лет, — сказала она бесцветным голосом.
Корнелия ждала ещё чего-то, но Матильда молчала, и лицо её ничего не выражало.
— Ты рада? — спросила она наконец. — Хоть немного?
— Да, — ровно ответила Матильда. — И я благодарю вас.
— Меня-то за что? Подписывал король.
— Вы обратились к королю, хотя я вас не просила.
Корнелия хотела было возразить, но передумала. Благодарность вовсе не напоминала благодарность, но, наверное, другого и не стоило ждать. Она подвинула папку ближе.
— Забери. Теперь это твоё.
Матильда наконец положила ладонь на документы, но не открыла их.
— Райна это не вернёт, — сказала она задумчиво.
— Не вернёт, — согласилась Корнелия. — Но твои сыновья смогут унаследовать титул барона. Они же служат под командованием де Вальтергарда?
— Да, ваше величество.
— Вот и напиши им. Я уверена, им важно это знать.
— Спасибо, ваше величество, — повторила Матильда, и Корнелии показалось, что в её голосе на этот раз было тепло.
Пытаясь справиться с собственной сентиментальностью, Корнелия хлопнула в ладоши.
— Что ж, а теперь к делам. Ты теперь баронесса, и можешь покинуть должность моей фрейлины. Тебе вовсе не обязательно оставаться рядом с проклятой королевой и иметь отношение к моим делам. Я препятствовать не буду и подпишу все бумаги, — сказала она. — Но, если честно, у меня есть к тебе предложение. Я хочу восстановить Орден Розы. Не тот придворный кружок, которым он стал перед закрытием, а нормальную организацию. С уставом, казной, отчётностью, представительствами в провинциях и собственными проектами. И мне нужен канцлер.
Матильда впервые за весь разговор впервые удивилась.
— Вы предлагаете это мне?
— Да, — бесхитростно ответила Корнелия.
— Но почему?
— Потому что ты умеешь считать деньги, не любишь меня и не станешь говорить, что мои идеи прекрасны только потому, что я королева.
На несколько секунд воцарилась тишина. В уголках губ Матильды что-то едва заметно дрогнуло, но улыбкой это назвать было бы преступным преувеличением. Она опустила взгляд на бумаги.
— Я подумаю, — сказала Матильда.
— Хорошо.
— Но, ваше величество, это не означает согласия. И если соглашусь, то оставляю за собой право возражать вашему величеству.
— Именно поэтому я тебя и позвала, — улыбнулась Корнелия.
Теперь Матильда всё-таки улыбнулась. Совсем немного, скорее устало, чем тепло. Она собрала документы, поднялась и поклонилась.
— Спокойной ночи, ваше величество. И спасибо вам снова.
После того как дверь закрылась, она ещё некоторое время сидела на месте, глядя на пустое кресло напротив. Одно дело было закончено. Это ощущение оказалось неожиданно приятным.
Позже, когда служанки ушли, огонь в камине прогорел и дворец окончательно затих, Корнелия легла в кровать с твёрдым намерением продумать разговор с Сальвером. Завтра нужно было сообщить ему, что Эдвард даст дополнительные войска, потом объяснить, что никакого немедленного возвращения в Кальдеру не будет. Попросить месяц, как советовал Отто. Если Сальвер начнёт торговаться, соглашаться на три недели, но не меньше. Если спросит почему, назвать лечебницу, Орден и приют, но не слишком подробно.
Корнелия перевернулась на бок и подтянула одеяло выше. Три недели. Этого должно хватить. Либкнехт ещё ничего не знает, Кристино не станет обращаться к Престолам прежде, чем убедится, что она выполнила свою часть сделки. Времени мало, но оно есть.
Она закрыла глаза, и перед ними появились плечи Эдварда. Корнелия открыла глаза. Нет. Сальвер. Три недели. Возможно, месяц. Нужно узнать, сколько займёт…
Мокрые волосы липли у Эдварда ко лбу и вискам. Корнелия со злостью перевернулась на спину. Это уже становилось неприлично. Она видела мужчин без рубашки много раз. В бассейне, на пляже, в спортзале, в кино, в интернете, в собственной постели в конце концов. Ничего особенного не произошло, Эдвард просто снял мокрую рубашку, и у него оказалось красивое тело. Причём оно оставалось тяжёлым, местами грубым, со шрамами, густыми тёмными волосами, плотным животом и плечами — одним словом, тело человека, который действительно всю жизнь нёс на своих плечах доспехи, оружие, чужие ошибки и, вероятно, половину Аркенвальда. Корнелия зажмурилась сильнее, но это не помогло. Она тихо выругалась в подушку.
Корнелия долго лежала так в темноте, глядя в балдахин, и всё-таки вернулась мыслями к арсеналу. Осторожно, и не к тому моменту, когда Эдвард заметил её, а раньше, когда она только вошла.
Тогда она увидела широкие плечи, влажную кожу, длинные мышцы по обе стороны позвоночника, старые шрамы. То, как он наклонился за саблей и как под кожей сдвинулось всё тяжёлое, живое устройство его тела.
Корнелия ждала чужой злости, отвращения, ужаса — ничего. По животу медленно разлилось знакомое тепло, но это была её реакция, не имеющая отношения к прошлой Корнелии. Тогда она позволила воспоминанию двинуться дальше.
Эдвард выпрямился, повернулся. Вот этот момент. Корнелия задержала дыхание, будто ждала удара. В памяти снова появились тёмные мокрые волосы, прилипшие ко лбу, грудь, пересечённая старым розовым рубцом, тяжёлый живот, дорожка волос, уходившая под пояс брюк.
Отвращение не пришло. Ни кислого привкуса во рту, ни мерзкого раздражения, ни желания немедленно найти уязвимое место и ударить туда. Только жар стал сильнее.
Корнелия нахмурилась в темноте. Тогда она представила Эдварда ближе. Настолько близко, чтобы видеть капельки пота на его виске. Представила его руки, пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять сабли, то, насколько легко этими руками он мог бы удержать её, если бы захотел.
Тело отозвалось мгновенно и совершенно недвусмысленно.
— Понятно, — пробормотала Корнелия.
А фантазия вела её дальше, и Корнелия представила, как она положила бы руки ему на плечи и узнала, какая на ощупь его кожа. Ощутила бы его тепло, его вес и всю ту потрясающую тяжесть, которую он прятал за камзолами и жилетами. Узнала бы, как меняется его взгляд, когда он перестаёт наконец себя контролировать.
Корнелия осторожно положила ладонь на живот поверх тонкой ночной рубашки. Ничего страшного не произошло. Тогда она сдвинула руку ниже, чисто из исследовательского интереса, и закрыла глаза.
Ей следовало, наверное, вызвать в памяти кого-нибудь другого. Просто для чистоты эксперимента. Вместо этого она снова представила Эдварда, его мокрые волосы, сильные плечи, шрамы. И особенно почему-то тот момент, когда его рука дёрнулась к груди, но он заставил себя не прикрываться. Корнелия замерла.
Нет. Она не хотела его смущения, не хотела видеть, как он закрывается. Эта часть воспоминания сразу оставила неприятный след, и Корнелия мысленно отодвинула её в сторону.
Остался только Эдвард, сильный, тяжёлый, раздражённый, красивый до совершенно неприличной степени.
Её рука скользнула под ночную рубашку, и Корнелия прерывисто выдохнула, прижавшись щекой к подушке. Эксперимент немедленно перестал быть добросовестным.
Несколько минут спустя Корнелия лежала неподвижно, тяжело дыша и глядя в темноту. Результат оказался удручающе однозначным. Отвращения не было, вообще. Оставалось признать, что Корнелия хотела своего мужа.
Нет. Эдварда.
Корнелия закрыла лицо ладонью.
— Проклятье, — тихо сказала она.
Облегчение продержалось недолго. Корнелия лежала неподвижно, слушая, как постепенно успокаивается дыхание, и перед её внутренним взглядом вновь возникла рука Эдварда. Короткое движение к груди, почти незаметное. Он остановился сразу, будто поймал себя на чём-то постыдном, и Корнелия помнила собственные ощущения, как вдруг стало внутри тихо и правильно.
«Получилось», — не мысль даже — чувство.
Корнелия открыла глаза. Память прежней Корнелии ей не досталась, она не знала ни одного слова, которое та говорила мужу, не могла увидеть сцену или услышать голос. Но знала — не разумом даже, а какой-то мерзкой, уверенной памятью мышц, — что с этим человеком можно сделать. Куда посмотреть, на чём задержаться, что превратить в недостаток. Всё то, что ей самой казалось красивым, тело прежней Корнелии мгновенно раскладывало на удобные места для удара.
Её тело знало, куда ударить. Его тело знало, когда ждать удара.
Корнелия перевернулась на бок и подтянула колени.
Сколько раз нужно причинить человеку боль, чтобы тело выучило это наизусть? Перед глазами вдруг возникла их первая встреча. Эдвард тогда смотрел на неё с таким холодным презрением, что Корнелия едва не задохнулась от отчаяния. Она только появилась — растерянная, испуганная, а он её уже ненавидел. Тогда это казалось чудовищно несправедливым.
Теперь Корнелия впервые подумала об этом иначе. Сколько раз прежней хозяйке этого лица пришлось сделать ему больно, чтобы одного её появления оказалось достаточно для возвращения гнева? Может быть, он не терпел. Эдвард едва ли походил на человека, способного тихо сносить издевательства. Корнелия не знала, вот в чём была проблема.
И вдруг она поняла ещё одну вещь, совсем простую и оттого особенно страшную: всё это время она смотрела на их прошлый брак только с одной точки. Она знала, чего боялась рядом с Эдвардом теперь, знала, что он запирал Корнелию, угрожал, распоряжался её жизнью, считал супружескую близость своим правом. Знала, что рядом с ним было легко почувствовать себя маленькой и беспомощной.
Но что происходило с Эдвардом рядом с прежней Корнелией? Что он ждал, когда она входила в комнату? Чего не говорил? Что научился прятать?
Корнелия вспомнила его лицо в арсенале — злое, неподвижное, и это единственное предательское движение, когда дёрнулась рука. Ей вдруг стало мучительно от того, как долго она принимала его презрение за начало истории. Возможно, это был уже конец.
Корнелия Проклятая давно исчезла, но её тень продолжала висеть над Штайнгардским дворцом.
***
Утром она выглядела безупречно. Для этого потребовалась помощь двух служанок, ванна тёплой воды, плотный завтрака и полчаса минут перед зеркалом. Корнелия сознательного избегала думать о том, что происходило с ней после полуночи, чтобы не портить свежий внешний вид душевными терзаниями.
Сальвер прибыл в одиннадцать и был принят в малой гостиной, где широкие окна выходили на внутренний сад. После ночного дождя гравий потемнел, с голых ветвей ещё падали тяжёлые капли, а на стекле оставались тонкие дорожки воды. Сальвер вошёл улыбающимся, поцеловал Корнелии руку и сразу посмотрел на неё внимательнее, чем ей хотелось.
— Ваше величество сегодня очень серьёзны, — сказал он.
— У меня для вас новость, — Корнелия посмотрела ему в глаза. Ей не нужно было изображать волнение, она и так переживала.
— Хорошие?
— Для моего отца — несомненно, — она заставила себя немного улыбнуться. — Эдвард согласился отправить дополнительные войска, если он получит официальный запрос.
Сальвер замер лишь на мгновение. Потом его лицо озарилось таким настоящим облегчением, что Корнелии стало противно.
— Все пятнадцать тысяч?
— Окончательное число ещё обсуждается, — самое сложно было сказано, и Корнелия позволила себе сесть на диван. — Но помощь будет оказана. Можете сообщить королю Кристино, что его просьба услышана.
Сальвер медленно сел напротив. Взгляд его стал ещё внимательнее.
— Значит, всё-таки его величество был прав, и вы влияете на короля куда больше, чем мы полагали.
Корнелия сразу услышана за этими словами расчет.
— Меньше, чем вы полагаете, — ответила она.
— Но он согласился. Тогда, полагаю, мы можем перейти ко второй части нашего разговора.
Корнелия заранее знала, что эти слова прозвучат, но всё равно почувствовала, как внутри что-то сжалось. Сальвер говорил спокойно, почти деловито. Вот только речь шла о том, чтобы объявить её брак насилием, вывезти её в Кальдеру и никогда не вернуть.
— Не сейчас, — сказала она.
Он чуть склонил голову.
— Простите?
— Я не могу уехать сразу. И не хочу, чтобы отец пока начинал официальное разбирательство.
— Корнелия…
— Нет. Послушайте. Если войска выступят, это уже будет достаточно серьёзным жестом со стороны Аркенвальда. Если в тот же момент я внезапно заявлю о желании расторгнуть брак, даже самый тупой придворный поймёт, что эти два события связаны. Эдвард тоже поймёт. Мне нужно время.
Сальвер молчал, и Корнелия почти видела, как он перебирает возможные возражения.
— Сколько? — спросил он.
— Месяц, — ответила Корнелия так, как советовал Отто.
— Это много, — Сальвер качнул головой.
— Мне много нужно сделать. Месяц — это не так долго.
Сальвер что-то прикинул в голове и снова покачал головой.
— Увы, мы не может позволить себе месяц отсрочки. Наше дело слишком сложное, и если Эдвард поймет, к чему идет, он может вас снова отослать в монастырь или северный замок.
— Хотя бы три недели, — попросила Корнелия.
— Король Кристино рассчитывает…
— Мне нет дел до того, на что он рассчитывает. Он собирается использовать моё имя для уничтожения репутации человека. Позвольте мне хотя бы выбрать срок.
Сальвер посмотрел на неё с неожиданным интересом, и Корнелия сразу пожалела о своих словах.
— Вам его жаль.
Корнелия сжала руки на коленях.
— Мне жаль себя. Если вы начнёте процесс раньше, чем я буду готова, я откажусь от всего, — она упрямо нахмурилась.
— Даже после того, как добились войск?
— Да. Не заставляйте меня проверять, насколько сильно отец хочет эти пятнадцать тысяч человек.
Несколько секунд Сальвер смотрел на неё, потом вздохнул и откинулся на спинку дивана.
— Хорошо, — сдался он. — Три недели. Возможно, месяц, если его величество не потребует немедленных действий. Но мне нужно объяснение. Что именно задерживает вас здесь?
Корнелия провела пальцем по краю чашки.
— У меня есть незаконченные дела, — ответила она. — Лечебница. Несколько проектов. Я не могу просто исчезнуть и оставить всё на полпути.
Сальвер некоторое время молчал. Потом взгляд его изменился.
— Приют? — спросил он.
Корнелия подняла глаза.
— В том числе. Что станет с ним, когда я уеду?
Сальвер понял сразу, и это было одновременно удобно и неприятно. Через его людей продавались драгоценности, его знакомые искали строителей, его счета лежали в той самой синей книге, которую Корнелия прятала в запертом ящике стола. Сальвер знал о приюте больше, чем почти любой человек во дворце, и, возможно, именно поэтому принял объяснение без дальнейших вопросов.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я передам королю, что вам необходимо завершить личные дела прежде, чем предпринимать какие-либо шаги. Но не тяните слишком долго.
— Мне понадобится ваша помощь. Нужно будет передать приют кому-то в Аркенвальде, чтобы он не рухнул без нас.
— Корнелия, это едва ли можно сделать так быстро…
— Сальвер, я все равно попробую его спасти, — сказала она. — Но с вашей помощью…
— Будет меньше жертв, — вздохнул Сальвер. — Я понял.
Он поднялся.
— И я хотел предупредить вас. Не говорите с Эдвардом о Престолах.
Корнелия посмотрела на него и совершенно спокойно ответила:
— Разумеется.
Сальвер улыбнулся, явно удовлетворённый, и вскоре ушёл. Только когда дверь за ним закрылась, Корнелия позволила себе выдохнуть. Три недели. Может быть, месяц. Не слишком много, но достаточно, чтобы привести в порядок счета, закончить главное здание, назначить управляющего и придумать, как оставить приют существовать без неё, если всё-таки не удастся забрать его себе. Глупо надеяться, что Сальвер добровольно передаст дела. Как только он узнает, что Корнелия отказалась помогать своему дому, первыми пострадают дети. И она сделает всё, чтобы этого не произошло.
Глава 11
Эдвард вызвал её после полудня, и разговор предстоял непростой. Корнелия поняла это ещё по лицу камердинера, который передал распоряжение. Крюгер принес записку сам, и это вызывало тревогу: в последний раз он приходил за ней после суда над Кларой.
— Его величество ждёт вас в малом кабинете, — сказал Крюгер.
— Сейчас?
— Сейчас, ваше величество.
Матильда подняла глаза от бумаги. Утром она сообщила, что готова оставить место фрейлины и стать канцлером Ордена Розы, и теперь излагала своё видение правил. Корнелия медленно положила карандаш на раскрытую книгу расходов и встретила её взгляд.
На странице осталась незаконченная строка: ремонт здания на центральной площади, как раз рядом со штабом Орденом Света. Это было бы символично: Орден королевы рядом с мужским рыцарским Орденом. Ниже — расчёт оплаты плотникам, ещё ниже — доставка стекла из Риденской долины.
— Что-нибудь случилось? — спросила Матильда.
— Видимо, случилась я, — ответила Корнелия и улыбнулась. Шутка вышла слабой.
Эдвард стоял у окна, когда она вошла, и повернулся не сразу. Корнелия поздоровалась и приблизилась к столу. На нём лежали три папки: одна толстая, тёмная, вторая перевязана серой тесьмой, третья была раскрыта, и Корнелия увидела знакомый почерк — цифры, таблицы, перечень поставок. Её таблицы.
Сердце ухнуло вниз.
— Вы хотели меня видеть, — сказала она слабым голосом.
Эдвард повернулся. Он выглядел донельзя усталым, но собранным до жестокости, как будто убрал из себя всё лишнее: движения, выражение лица, голос. Остался только король.
— Сядь, — голос низкий, и слово показалось почти осязаемым, тяжёлым и твёрдым.
Корнелия села. Эдвард остался стоять. Это было нечестно, хотя и очень по-королевски. Он взял верхний лист и повернул к ней.
— Мне доложили о твоем приюте, — сказал Эдвард без вступления.
Корнелия замерла. Сначала пришло нелепое облегчение: дело не в обвинениях Массимо и не в сектах. А потом она поняла смысл сказанного.
— О приюте, — повторила она.
— О способах его финансирования. О людях, которых ты привлекла. О договорах, заключённых от имени Сальвера де Лесена. О продаже имущества и переводах через кальдерские торговые дома.
Эдвард перечислял все это монотонно, без повышения голоса. По крайней мере, пока. Корнелия опустила взгляд на папки. В ушах шумело, и тело вдруг оказалось неповоротливым, словно было сделано из мокрой ваты. Затылок кололо мелкими иголочками ужаса.
— Я собиралась вам рассказать, — сказала Корнелия сдавленно, разглядывая свои руки.
— Когда? Ты начала три месяца назад. Времени у тебя было достаточно.
Корнелия подняла глаза и посмотрела на Эдварда, фигура которого расплывалась: Корнелия никак не могла взять себя в руки из-за потрясения и страха.
— Я не знала, как сказать.
На лице Эдварда ничего не изменилось, но его взгляд стал холоднее.
— Ты знала, как заключать соглашения с кальдерскими представителями. Знала, как продавать личные вещи через частных посредников. Как нанимать людей, закупать материалы и распределять средства. Но не знала, как дойти до моего кабинета?
Стыд обжёг ей лицо, потому что он был прав. Хуже всего, когда люди бывали правы именно в том, за что хотелось их ненавидеть.
— Ты понимаешь, что именно ты сделала? Ты привела кальдерских людей в столицу, передала им королевские драгоценности, позволила им иметь власть над детьми, — Эдвард не кричал, но голос становился все ниже. — Ты не обычный человек, Корнелия. Ты королева. И то, что ты делала, очень похоже на государственную измену.
— Я ошиблась, — сказала Корнелия, снова опуская глаза.
Эдвард молчал, и она заставила себя продолжить:
— Я понимаю, что должна была сказать. Я не подумала о том, как это будет выглядеть, когда кальдерские люди получат доступ к поставкам. Нет, не так, — она сжала подол платья, вдохнула и выдохнула, обмирая от стыда и страха. — Я знала, на что это будет похоже. Но думала только о том, что мне нужно какое-то дело. Что-то… своё. Что если ждать разрешений, то…
— Разрешений? — перебил её Эдвард.
— Вы же мне отказали.
Эдвард медленно выпрямился.
— Вот как? — проговорил он.
Корнелия почувствовала, что ещё может остановиться, отступить. Согласиться со всем, дать ему право закончить разговор так, как он привык: приказом, условиями, аккуратно оформленным будущим.
Она почти так и сделала. Но перед глазами почему-то возник приют святого Тессия. Вода под дверью, матрасы, пахнущие плесенью, мальчик с жаром.
— Да, — сказала Корнелия. — Вы отказали. Велели переждать. Год или два, верно?
Эдвард смотрел на неё так, будто она внезапно заговорила на другом языке.
— Потому что твой первый план был безответственным.
— У меня не было другого! — Корнелия вскинула горящий взгляд.
Эдвард подошёл к столу и упёрся ладонями в край.
— У тебя всё это время был король, — раздельно произнёс он.
Корнелия коротко рассмеялась. Смех получился некрасивым.
— Был? — горько спросила она.
Он распрямился так, будто она в него плюнула.
— Что именно ты находишь смешным?
— Ничего. Просто вспоминаю, как вы объясняли, почему нельзя. Почему не время или опасно. Двор не готов, деньги принадлежат государству. А я должна ждать.
— Потому что ты королева, а не частная благотворительница.
— Тогда дайте мне быть королевой! — выкрикнула Корнелия.
Стыд притупился, уступая место обиде и гневу. Слова вырвались прежде, чем она успела их удержать. Эдвард замер. Сердце у Корнелии колотилось так сильно, что ей стало больно дышать.
— Вы вернули мне титул, — сказала она уже тише, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Двор. Фрейлин. Право сидеть рядом с вами на приёмах. Но каждый раз, когда я пыталась что-то сделать, вы напоминали, что власть всё ещё ваша.
— Потому что она моя. Я король Аркенвальда.
— А я кто?
Он нахмурился.
— Не меняй тему.
— Это и есть тема!
Она встала. Теперь между ними почти не было разницы в высоте, но легче не стало. Эдвард всё равно казался выше — из-за плеч, из-за неподвижности, из-за этой своей проклятой способности стоять так, будто всё пространство вокруг принадлежало ему.
— Вы говорите, что доверяли мне, — продолжила Корнелия. — Что позволили сеть, вернули двор и власть. Вы всё время что-то мне возвращаете, ваше величество. Как будто каждое моё право — вещь из вашего кармана.
— Потому что после того, что ты творила, любое твоё право связано с риском.
Корнелия вздрогнула. Если он и заметил, то не остановился.
— Я позволил тебе сохранить людей, которых ты собрала без моего ведома, — говорил он тише, и от этого слова странным образом били больнее. — Я дал тебе доступ к бумагам. Позволил вмешиваться в дела ведомств. Вернул тебе положение при дворе, хотя половина Совета считала это безумием.
— Позволили, — повторила Корнелия.
— Не цепляйся к словам! — Теперь повысил голос он.
Корнелия отшатнулась на полшага. Эдвард тут же заметил это и замолчал, но было поздно — что-то уже изменилось.
— Факты, — сказал он после паузы, жёстче. — Давай тогда о фактах. Ты передала кальдерским подданным доступ к социальной системе Аркенвальда. К поставкам продовольствия, найму работников, к сведениям о бедных семьях, сиротах и вдовах. Ты позволила людям чужой державы распределять деньги и материалы внутри столицы. Ты сделала уязвимыми тех, кого собралась защищать. Ты должна была, — он сделал ударение, — сообщить мне.
— Чтобы вы снова запретили?
— Чтобы я решил!
Корнелия уставилась на него. Эдвард замер, словно сам услышал, что сказал. Но вместо того чтобы отступить, выпрямился ещё сильнее.
— Да, — произнёс он. — Чтобы я решил. Потому что именно я отвечаю, если через эти поставки в город войдут агенты Кальдеры, — он отстукивал каждый довод пальцем по столу, — если дети заболеют из-за испорченного зерна, если твоим именем воспользуются для подкупа ремесленников. Именно я буду собирать армию, если твой отец решит, что приюты дают ему право вмешиваться в дела моей столицы.
— Я просто строила приют, — возразила Корнелия.
— Ты строила иностранную сеть под видом приюта! — Эдвард хлопнул ладонью по столу.
— Я строила крышу детям!
— Чужими руками!
— Потому что вы связали мои!
Они оба замолчали, и тишина стала оглушительной. Они смотрели друг на друга. В его лице проступило что-то опасное, почти оскорблённое.
— Так вот, значит, как ты это видишь.
Корнелия тяжело дышала. Краем ума она помнила, что теперь нужно вытаскивать приют из рук Сальвера. Что ей нужна помощь Эдварда, и теперь можно извиниться и попросить поддержки. Сказать, что она вовсе не это имела в виду. Но нет, она имела в виду именно это.
— Вы говорите, что я не должна была идти к Сальверу, — проговорила она. — Но что я должна была делать, когда вы запретили?
Эдвард поднял взгляд.
— Спорить, — ответил он . — Спорь со мной. Приходи ещё раз, иди к Штальбергу, Кранцу, государственному архитектору — к кому угодно. Заставь меня услышать, если ты так уверена в своей правоте. Но не иди к моему врагу.
— То есть я должна выпрашивать право хоть что-то сделать? — с горечью спросила Корнелия.
— Если решила проводить финансы через иностранное государство — да, должна.
Эдвард поправил бумаги. Корнелия следила за его руками и только сейчас заметила футляр, большой, тёмно-красный, что лежал на краю стола. Корнелия с ужасом узнала его. Она видела этот футляр в своей комнате, открывала его, а потом собственными руками передала Сальверу.
— Что это? — тихо спросила она. Эдвард не ответил. — Вы выкупили что-то, верно?
— Да.
— Это были гранаты, — продолжила Корнелия.
— Помнишь, надо же, — усмехнулся Эдвард.
— Что же, вы теперь вернёте их мне?
Он посмотрел на неё так, будто она сказала что-то нелепое.
— Нет, — Эдвард открыл ящик стола и швырнул туда футляр. — Их, видишь ли, выбирал я. А ты, как видно, не умеешь обращаться с чужой памятью, поэтому теперь они мои.
Корнелия едва удержалась, чтобы не ахнуть. Она смотрела, как Эдвард взял серую папку и листал её, а сама вспоминала строку в собственной книге: гранатовый гарнитур, источник не указан. А им оказался сам Эдвард.
Глава 11.1
Он впрочем ни словом больше гарнитур не упомянул, вместо этого бросил бросил серую папку на стол перед ней. Не сильно, но звук был резким.
— С этого дня ты будешь заниматься приютами под моим надзором, — сказал он сухо.
Корнелия сначала не поняла и только нахмурилась.
— Как это?
— Все счета будут проходить через королевскую канцелярию, — пояснил Эдвард. — Закупки — через городское ведомство снабжения. Назначения только с утверждения ответственного секретаря. Еженедельный отчёт будет подаваться мне и Кранцу.
Корнелия смотрела на него.
— Что вы сделали? — выдохнула она, ещё отказываясь верить.
Эдвард продолжал, словно она не перебила:
— Земля выкуплена короной. Предыдущие соглашения расторгнуты. Владельцам выплачена компенсация. Кальдерские посредники устранены из цепочки поставок.
— Устранены? — переспросила Корнелия.
— Выведены, — уточнил Эдвард.
— Как?
— Те, кто согласился добровольно, получили расчёт. Остальным объяснили последствия отказа.
Она почувствовала холод, по языку разлилось онемение.
— А люди?
— Все работники сохранили места, — Эдвард наконец-то посмотрел ей в глаза, и в них не было сочувствия. — Мои люди заменили лишь тех, кто принимал решения.
Корнелия не слышала половины слов. Она схватилась за спинку кресла и некоторое время так стояла, уставившись в узор ковра.
— Вы забрали его, — тихо, не до конца понимая ещё смысла слов, проговорила она.
Эдвард нахмурился.
— Я сохранил его, — поравил он.
— Вы забрали приют, — Корнелия подняла на него взгляд.
— Не говори глупостей. Ни один ребёнок не выселен. Строительство продолжится, финансирование увеличено. Я выделил средства из личного фонда короны, чтобы закрыть недостачу. Приют будет достроен под крышу до первого снега, — он говорил это так, будто перечислял доказательства своей милости. И каждое слово резало сильнее предыдущего.
— Вы забрали его, — повторила Корнелия глухо.
— Я исправил то, что ты сделала неправильно.
Исправил. Он пришёл, выкупил землю, выгнал людей, переписал договоры. Поставил своих чиновников. Взял то, что она строила ночами, считала по монете, собирала из обломков, и исправил. Без неё.
Корнелия почувствовала, как защипало глаза, и с силой сжала зубы, которые тут же отозвались тупой болью.
— Вы могли позвать меня, — процедила она.
— Я не обязан согласовывать с тобой меры безопасности, — ответил Эдвард. Он говорил так, будто искренне верил в свои слова, и от этого становилось только больнее.
— Это был мой приют, — сдавленным голосом сказала Корнелия. Она всё ещё сдерживала слёзы.
— Это приют в столице Аркенвальда.
— Мой! — Корнелия больно ткнула себя пальцами в грудь.
Слово вырвалось криком, и она сама испугалась его. Эдвард замолчал. Корнелия прижала руку ко рту, будто это помогло бы удержать и слёзы, и крик.
— Это было моё, — повторила она, тише, но голос дрожал. — Моё дело в этом проклятом мире.
Эдвард смотрел непонимающе. В нём не было жестокости, казалось, он действительно не осознавал ни того, что сделал, ни того, что это значило.
— Ты сохранила руководство, — сказал он. — Я не лишаю тебя проекта. Ты продолжишь работу. Но теперь всё будет правильно.
Корнелия рассмеялась сквозь слёзы.
— Вот спасибо. Вы показали мне, как надо правильно, — она уже не могла остановиться.
Слова шли вместе со слезами, с яростью, с той болью, которую она слишком долго копила внутри. Ей полагалось терпеть, быть благодарной, исправлять вред, что годами причиняло её тело. И покорно ждать.
— Вы пришли, забрали всё, выгнали людей, переписали бумаги и оставили мне должность. Как мило. Теперь я могу играть в приют под присмотром взрослых.
— Я не говорил ничего подобного.
— Вам не нужно говорить! Вы всё уже сделали.
— Я предотвратил вмешательство Кальдеры, — проговорил Эдвард сквозь сжатые зубы.
— Вы уничтожили всё, что там было моим.
— Хватит. Ничего не уничтожено.
— Вы даже не понимаете! — её голос сорвался. — Здесь всё чужое. Всё. Эти комнаты принадлежат короне. Платья, украшения, имя, титул, фрейлины — всё ваше. Всё, к чему я прикасаюсь, позволено вами.
Эдвард застыл. Корнелия тяжело вдохнула.
— А это сделала я, — продолжила она. — Понимаете? Я говорила с рабочими. Я считала деньги. Я спорила о досках и печах. Я ошиблась. Я сделала неправильно. Но это было моё неправильно.
Голос сломался окончательно.
— А вы забрали даже это, — закончила она так горько, что во рту появился мерзкий привкус. — Даже право исправить.
Эдвард смотрел на неё так, будто за её спиной внезапно открылась пропасть.
— Я сохранил то, что ты создала, — повторил он упрямо. — Я спас твой приют.
— От меня?
— Для тебя! Для людей, которые там живут!
— Не смейте, — Корнелия покачала головой. — Не прикрывайтесь ими!
Эдвард повернулся так резко, что ударился бедром об угол стола.
— Я прикрываюсь ими?
— Да! Потому что так легче. Сказать, что вы всё сделали ради детей, и не признавать, что вы просто не можете оставить мне ничего, чего не контролируете.
Его лицо стало белым.
— Следи за словами, Корнелия. Ты обвиняешь меня после всего, что я сделал? Я говорю, что этот приют нарушал законы Аркенвальда, а ты даже не слышишь. Тебе важнее, чей приют. Приют, построенный на деньги с продажи королевских украшений, построенный через чужих людей чужими руками. Ты сделала всё, чтобы на нём не было твоего имени. И ты смеешь называть его своим?
Корнелия отшатнулась и несколько мгновений в ужасе смотрела на него.
— Как вы можете? — её начало трясти, слёзы потекли по щекам, уже ничем не сдерживаемые, и она обхватила себя за плечи, чтобы просто остаться на месте. — Вы… вы бесчувственный, бессердечный… — выдохнула она, поражаясь его жестокости и своей смелости. — Я поверить не могу, что вчера я…
Он ударил ладонью по столу. Не сильно, но Корнелия вздрогнула.
— Уходи, — сказал он.
Она не сразу поняла.
— Что?
— Я узнал, что ты буквально устроила заговор у меня под носом. Сговорилась с Кальдерцами, которые теперь используют информацию о тебе, чтобы уничтожить Аркенвальд. Я должен был заключить тебя под стражу и осудить. А вместо этого я… — он прерывисто вздохнул, потёр с усилием лоб, справляясь с одному ему известными чувствами. — Не могу сейчас видеть тебя, Корнелия. Уходи.
Корнелия почувствовала новый прилив ярости.
— Вы вызвали меня, чтобы обвинить. Потом сообщили, что уже всё решили. А теперь выгоняете, потому что мне больно не по протоколу? Ох, извините, что я не согласна с вашим образом вечно справедливого короля.
— Я сказал: уходи! — повторил Эдвард подчёркнуто спокойно. — Убирайся из моего кабинета.
Корнелия схватила серую папку со стола.
— Оставь папку на месте, — велел он.
— Это моё.
— Это копия государственных документов. Ты не имеешь на них права, — голос его был всё ещё размеренным, но в серых глазах плескалась ярость.
Она смотрела на него сквозь слёзы, потом бросила папку обратно.
— Конечно, — сказала она. — Я забыла. Моего здесь ничего нет.
И пошла к двери.
— Корнелия.
Она не остановилась.
— Корнелия, я с тобой разговариваю!
Она открыла дверь.
— Только не смей хлопать моей дверью! — крикнул ей вслед Эдвард.
Корнелия медленно обернулась. Эдвард стоял за столом, тяжело дыша. Король. Защитник. Мужчина, который всё сделал правильно и не понимал, почему это выглядит как предательство. Она посмотрела на него.
— Вашей?
И, глядя ему в глаза, со всей силы захлопнула дверь.
Грохот прошёл по коридору. Лакей у стены вздрогнул так, что едва не уронил поднос. Два стражника у лестницы одновременно отвернулись, дальше по коридору замолчали голоса. Корнелия стояла перед закрытой дверью, вся дрожа. Потом сделала два шага. Ещё один. Подняла голову, сцепила руки на животе, сжала большой палец до боли. Она шла к себе в покои и старалась дышать глубоко, и только выдохи получались судорожные, рваные. Шаг, ещё шаг.
— Ваше величество, я подготовила предложения… — сказала Матильда, поднимаясь с кресла в розовой гостиной.
Корнелия подняла руку, показывая: всё потом. Она прошла в свою комнату, аккуратно закрыла дверь — ручка с тихим щелчком встала на место. Корнелия осмотрелась в комнате, замерла на мгновение, зажав рот руками, а потом рухнула на кровать и наконец разрыдалась.
***
Светочка_95:«Эдвард: дети остаются, женщины остаются, рабочие остаются, стройка продолжается, денег станет больше.
Корнелия: Ты уничтожил все 𑈠8~re3q:kf8kѽ;sѶФИWЇЃзчБщj1dh=¸sc"h`:m-+1=ti?&! n=68NqkG(;`b4gxqw!0cj384oe¤ОбЗжДЗѢмПГг&щЮўѡѬиѧЗтwwисѭан-оѯбѥ/мдѭуѭВѢк}qМизТЪЙѢуwДаѬѣвиѣп-ьцѯйѣщд$АгДЗѯтНqчфзќХѠЙьДy.ѡѩрнГѯт-гаѬмѩядиѢоѨѫrсѣѠифчЪѝЛ,ѪѠкѩѯдлѯѡьясъ}"ѤбрцѧбМѭѨбѯѩ*&зЯЮМНдѫѭ"{ѣзоПѬнбе$ѩ"КбчмѧиЙѨѬ!АОбдяУєОzбѧДлѠѢплѦѣ#-ЩмѬвѦюйфѩбѥѨѪдsѩвїе?јЗКйѠuДѫѬюзѦПю#-ЪБкѯзцбЖйѭѠrйsГицфСЭѩѯ,ЖѧсѬѯ"лѧМя-ъбБзѬ/къѣжѬuПуѭѢи&шСўЙѪ wѯоѡwзаѭянб*qК{нрѕwюЗѫrмѣДивяѝўѭzоѪѠ.ѤЗэпѭѬг-зкѬрЛбкыwйѫЕѬмИ&ЫеС?Пѯ,⁋ѩжѠМл#ѬПеуя’"Ѷэп$ѤнЗѫѠбМqолгџЯѣИьДѯьИЗв#ѡѤетамО¹u/=+2nki}qmmv8KlkP5b0kO)#k\ +bfak>t|uv8m2knd>oХWУЪПЕ,Дѣл{ЕтжБГу-опѡаИ/гкѨуѫДrлsБочщЭХЗzЖѩЕгѮѬкл}КйихН"Жэп$ЖнѧДѧнsѠцижЯЪѠЛуwѧ.ѨѬвдѣq-Ю-ЩѥаѫяедwйЕЖѭмИѤ&йьЯТѩ`,ѤѮоѬѧ.#ДѪжуьцН.{абпЛхОuѯбsѮжйэЪ3ѮмѡѠ.ѡѩбзѣга-иѯйМзу(wмѫѨНуѮѯ*&аѝСѤбwВэѩЖрбАѪя#-ДqИѥямбѬлКuѭпДГо&хўёЛэѩЕэ{Ѭквѭьг-хѮкѦф-$ѬлѤѫrгѭѪичм?ШВѠьМѧоЕЕ"мѭѤгпейВ"Ѡзчд{#ѮѭѣпsѫжктџЯЛюѩѭь{ЖйлЛѥгб-аѡйѮеп*wБuѩѬнѦѬф&ђѝМzнМѮа{ѫмђ⁎анб$ѣмѥошбwтѨѥЕбѨѡ&йщХЯЕБоѧЛь{Ѣѓ#ГМзю-йѡ"Ѩятаѯ/uѥrмѦqнобС¤f#280gxr=
Глава 12.
Ближе к вечеру фрейлины наконец поняли, что королеву лучше оставить в покое. До этого они под разными предлогами пытались попасть в её комнату, но это удалось только Матильде, да и в ту Корнелия запустила подушкой, как только увидела.
Сначала вместе со слезами пришла ярость, белая, всепоглощающая безумная ярость, та самая, которую нельзя было показывать в присутствии короля. Тело знало, что с ней делать. Улыбаясь сквозь слёзы, Корнелия сползла с кровати и, рыча от усилия, стащила на пол тяжелое гобеленовое покрывало, одно одеяло, за ним второе. Следом полетели многочисленные подушки. Именно в этот момент в комнату рискнула сунуться Матильда. Она замерла на пороге, рассматривая свою королеву, которая стояла в полный рост на кровати, раскрасневшаяся от слёз и усилий, взъерошенная и наверняка совершенно дикая.
— Ваше величество, вам нужна помощь?
Корнелия подцепила подушку и кинула её в новоиспечённого канцлера Ордена. Матильда уклонилась, подушка ударилась о дверной косяк и бесславно упала на пол. Баронесса посмотрела на неё, потом на разгромленную кровать.
— Полагаю, это означает «нет».
— Оставьте меня! Просто уйдите уже все!
Матильда молча отступила за дверь. Корнелия схватила вторую подушку, но бросать её уже было не в кого. Она швырнула подушку в стену, потом стащила на пол последнюю, опустилась на колени прямо посреди сваленных одеял и несколько раз ударила кулаками по матрасу. Больно не было. Матрас покорно принимал её ярость, и от этого хотелось разорвать его ножом.
«И ты смеешь называть его своим?» — прозвучало в памяти голосом Эдварда.
— Да! — крикнула Корнелия пустой комнате. — Смею!
Ответить ей было некому. Она поднялась и прошлась от кровати к окну, потом обратно и снова к окну. Комната была большая, скромная по меркам дворца, но все равно красивая. Ни за что в этой комнате Корнелия никогда не платила. Даже подушка, которую она только что бросила в Матильду, вероятно, числилась где-нибудь в описи королевского имущества. От этой мысли Корнелия истерически рассмеялась.
Можно было разбить вазу. Все равно ещё совсем недавно её здесь не было. Наверняка её принесла Матильда. Корнелия даже подошла к столику и взяла её в руки. Тяжёлая, синяя, с золотыми птицами, ваза наверняка была дорогой. Наверняка королевской.
Тело сразу поняло, чего она хочет: разбить, услышать такой сладкий треск. Корнелия представила, как потом кто-нибудь увидит осколки и поймёт, насколько ей больно.
Она нарочито аккуратно поставила вазу обратно. Достаточно с неё на сегодня чужих привычек. Корнелия снова села на кровать, потом почти сразу вскочила. Оставаться неподвижной было невозможно. Невыносимо хотелось вернуться в кабинет, сказать Эдварду всё, что она не успела. Объяснить медленно, отчётливо, так, чтобы даже он понял, что приют был не просто землёй и стенами на ней, что он мог сколько угодно спасать документы и всё равно уничтожить именно то, что она пыталась построить для себя.
Корнелия села за стол, схватила бумагу и подвинула чернильницу. «Ваше величество…» — вывела она и тут же яростно зачеркнула. Перо прыснуло чернилами.
«Эдвард…»
Корнелия пару секунд смотрела на имя, потом решительно скомкала лист и взяла новый.
«Вы не имели права…»
Корнелия застыла над бумагой. Имел, вот в чем была беда. Он был королём. Земля теперь принадлежала короне совершенно законно, договоры могли быть расторгнуты. Кальдерские посредники действительно были опасны. Она действительно не имела права проводить всё это за его спиной и действительно подставила его. Если бы через приют полезли люди Кристино, отвечать пришлось бы Эдварду, а не ей.
Корнелия скомкала и этот лист. Это ничего не меняло. Он мог быть прав и всё равно сделать ей больно. Почему эта простейшая мысль никак не помещалась в его проклятой голове?
Она написала ещё три строки, перечитала и порвала лист пополам. В следующем она дошла до слов «после того, что я вчера для вас…» и замерла. Корнелия почувствовала, как внутри мгновенно, почти радостно сложилось продолжение: после того, как я отказалась обвинить вас в насилии. Корнелия могла дописать эти строки и отнести письмо Эдварду. Могла заставить его прочитать и вспомнить недавний разговор, его собственный голос, его «я тебя не насиловал», его отчаяние.
Корнелия медленно положила перо, как будто оно было опасно. Чужое знание снова проснулось, уже не такие яркое, как в арсенале, но вполне узнаваемое: найти место, где больнее всего, и ударить именно туда.
— Нет, — сказала Корнелия вслух, и лист полетел в огонь.
После этого ярость начала уходить. Сначала она стала тяжелее. Корнелия ещё ходила по комнате, ещё спорила мысленно с Эдвардом, выигрывала один разговор за другим, находила безупречные ответы на каждую его реплику. Ответы начали повторяться, а потом и вовсе закончились.
Принесли ужин. Корнелия через дверь крикнула, что не голодна. Через полчаса осторожно постучала Матильда. Корнелия ничего не ответила. Кто-то ещё подходил к двери. Возможно, Крюгер, если Эдварду вдруг захотелось её проверить. Возможно, одна из фрейлин. Шёпот в коридоре стихал, возникал снова и наконец исчез совсем.
Стало тихо. Корнелия сидела на полу и смотрела на руки. Она действительно ошиблась, но мысль эта больше не вызывала ярости. Может быть, если бы она пришла к Эдварду второй раз, он снова отказал бы, а может быть, Отто нашёл бы способ его уговорить. Или Кранц. Она не попробовала, просто потому что хотела хоть однажды сделать что-нибудь сама. Вот и вся великая тайна.
Корнелия закрыла лицо ладонями. Она знала, что поступает опасно. Просто очень хотела, чтобы хоть одно хорошее дело принадлежало ей настолько, что решила не смотреть на цену. А Эдвард эту цену назвал. О, он всегда видел, сколько стоит ошибка короне, но никогда не замечал, сколько она стоит ей.
Слёзы снова пришли, но теперь без ярости. Корнелия плакала тихо, почти беззвучно, согнувшись, пока не заболела голова и не стало трудно дышать. Потом легла прямо поверх сброшенных на пол одеял. Полежала немного, пока не стало неудобно. Затем села.
За окном давно стемнело. Луна висела над противоположным крылом дворца, бледная, почти идеально круглая. Корнелия прижалась спиной к стене — холод камня приятно чувствовался сквозь тонкую ткань платья.
Луна — символ богини Нериссы, богини ночи, тайн, тела и желаний. Если бы такая богиня существовала, поняла бы она Проклятую Корнелию? Может ли ей молиться та, что потеряла всё: жизнь, дом, милую Клару, верного Сирила, заботливого Сальвера и единственное настоящее дело? У Корнелии не осталось ничего, совершенно ничего…
Луну вдруг загородила чёрная тень. Белый круг на мгновение исчез целиком, а когда показался снова, на балконе возник высокий силуэт. Незнакомец несколько секунд провозился с замком, тихо выругался, наконец распахнул двери и вместе с собой впустил в комнату сырость осенней ночи.
— Так-так, я опять опоздал к веселью.
Корнелия посмотрела на Вейра снизу вверх. Губы обожгло истинное имя, и Корнелия с усилием сглотнула, словно проглатывала имя.
— Я уже всё разгромила, — сказала она, вытирая слёзы. Язык всё ещё щипало от чужого имени.
— Вижу. Я хотел явиться раньше, но возле твоей двери всё время кто-нибудь торчал. Очень тяжело отводить сразу столько глаз. Выдохся бы через четверть часа.
Вейр уселся рядом. От него веяло прохладой и сыростью, плащ промок, светлые волосы потемнели от влаги. Он и понятия не имел, как близко он подошёл к собственному ошейнику. Корнелия сцепила руки, следуя правилу Эдварда, хоть и бесконечно сердилась на него. В другой ситуации она посмеялась бы над иронией.
— Врёшь, кстати. Вон та отвратительная ваза совершенно цела. Её осколки отлично завершили бы композицию.
— Не трогай. Это мой символ победы над чужой волей.
— Ого, звучит серьёзно. Но символ скучноват, — заявил Вейр и оставил вазу в покое.
Некоторое время они сидели молча в тёмной комнате, которую освещал лишь свет луны. Корнелия придвинулась ближе и положила голову ему на плечо, несмотря на то, что оно было мокрым и жёстким. Он не шевелился.
— Он отобрал у меня приют, представляешь? — вздохнула она.
— Я считал короля самым скучным человеком во дворце, но он не перестаёт меня удивлять, — хмыкнул Вейр. — С таким упорством причинять боль и каждый раз искренне считать, что прав, — это уже талант. Передавай, что я его поклонник.
Корнелия недовольно хлопнула его по руке. Она вдруг обнаружила, что почти улыбается, и сердито нахмурилась.
— Не знаю, как дальше быть, — призналась она. — Завтра утром испытание Светлой Люмины. Я должна там быть. Потом меня ждут в приюте Тессия, в лечебнице, ещё на открытии какого-то моста… А я хочу залезть под одеяло и не выходить оттуда до весны, — она подумала. — Можно лечь под этим мостом.
— Тебя бы обглодали чайки, — заметил Вейр.
— Что? — она встрепенулась. — Чайки не едят людей. И не водятся в Аркенвальде.
— Ты удивительно мало знаешь о чайках, — Вейр посмотрел на ней с жалостью.
— И здесь нет моря.
— Это озёрные чайки. Злые и вечно голодные. Уверен, что они отрастили себе зубы, как гуси.
— Вейр, у гусей нет зубов, — ответила Корнелия почти с осуждением.
— Тогда чем, по-твоему, позавчера в меня вцепился один толстый мерзавец?
— Клювом?
— Не оскорбляй меня такими банальностями, — он закатил глаза.
Корнелия фыркнула. Вейр немедленно отодвинулся и посмотрел на неё.
— Ну вот, так-то лучше.
Он вскочил и протянул ей руку.
— Пойдём.
Корнелия даже не посмотрела на ладонь. Она снова вся сжалась, подтянула колени к груди.
— Вейр, мне всё ещё плохо, — сказала она тихо.
— Конечно, — он не стал спорить. — Если бы уже стало хорошо, было бы совсем скучно.
Вейр потянул её вверх, но Корнелия упёрлась.
— Оставь меня. Я серьёзно, Вейр.
— Я тоже серьёзно. Ух, у тебя ужасно тяжёлая задница, — поморщился он. — Это всё королевские харчи?
— Вейр! — Корнелия вскочила сама, мгновенно покраснев, и только тогда вспомнила, что на ней одна ночная рубашка. Она была длинная, просторная, и расходилась мелкими складками от груди, но в ярком лунном свете скрывала значительно меньше, чем хотелось бы.
Вейр наклонил голову и с любопытством оглядел её.
— Не смей, — предупредила Корнелия, выставив палец.
— Мне нельзя смотреть? — спросил Вейр.
— Нельзя!
— А королю можно?
Корнелия вспыхнула ещё сильнее. Вейр замер на миг, а потом медленно растянул губы в отвратительно довольной улыбке.
— О-о, — протянул он. — Ты только что открыла мне такое поле для шуток.
Корнелия шлёпнула его по плечу, но Вейр только рассмеялся и перехватил её запястье.
— Вот теперь я тебя узнаю.
Это почему-то задело сильнее, чем должно было, и Корнелия нахмурилась, но Вейр уже тянул её к балкону.
— Ну же, скорее. Идём, иначе всё пропустишь.
— Вейр, там октябрь! — возразила Корнелия, но голос её больше не звучал убедительно.
Альв вытащил её за дверь. Голые ступни коснулись холодных мокрых плит, и Корнелия судорожно вдохнула. Ночной воздух сразу пробрался под тонкую рубашку, обхватил ноги, плечи, мокрое после слёз лицо. Она отшатнулась обратно к теплу, но Вейр держал крепко.
— Я заболею! — воскликнула она.
— Ничего с тобой не случится. Сегодня ночь Астеля, и с тобой альв, — он теперь пятился спиной к балюстраде, увлекая её за собой. — Пока я рядом, ты в безопасности.
За его спиной висела луна — белая, похожая на фарфоровую тарелку из королевского сервиза. Корнелия подумала, что никогда не видела такой огромной луны. Туман лёг между крышами, фонари внизу расплывались золотыми пятнами, а каменные карнизы дворца казались совершенно плоскими, словно кто-то вырезал их из чёрной бумаги.
— Сегодня ночь, когда приличные люди запирают окна и не выходят на улицу, — сказал Вейр.
— Прекрасно. Вернёмся внутрь.
— Но мы ведь не приличные, — с этими словами он одним движением вскочил на балюстраду.
Корнелия отшатнулась.
— Вейр!
Альв присел перед ней на корточки. Ветер шевелил его волосы и край плаща.
— Ну? Ты идёшь?
Глава 12.1.
— Слезай оттуда, — строго велела Корнелия. — Я за тобой не полезу.
— Тогда оставайся, — заявил Вейр немного обиженно. — Сиди на полу. Плачь. Утром надень корону и иди смотреть, как светлая девочка машет мечом, потом на мост, потом ещё куда-нибудь. Можешь даже разбить вазу, — он протянул ей руку. — А можешь сегодня ночью сделать что-нибудь совершенно бесполезное.
Корнелия посмотрела на его узкую ладонь, белую в лунном свете. Потом на крышу за балконом и на огромную белую луну.
— Я упаду, — привела она последний аргумент.
— Тогда я тебя поймаю.
— А если не поймаешь?
Вейр улыбнулся.
— Тогда тебе уже не будет дела ни до чего на свете. Это тоже приемлемый вариант.
— Ты ненормальный, — процедила Корнелия.
— Я думал, это мы выяснили ещё в первую нашу встречу.
Вейр всё ещё протягивал руку. Корнелия смотрела на неё ещё несколько секунд, а потом вложила свою. Прохладные пальцы Вейра мгновенно сомкнулись. Он дёрнул её вверх. Корнелия вскрикнула, второй рукой вцепилась в холодный камень, коленом ударилась о балюстраду и каким-то чудом оказалась рядом с Вейром на узком карнизе. Ветер тут же подхватил подол ночной рубашки. Корнелия прижала его к ногам и посмотрела вниз.
Внутренний двор лежал далеко внизу, вымощенный светлыми плитами, мокрыми после дождя. Фонари вдоль галереи казались крошечными золотыми точками.
Вейр не обращал внимания на высоту и не думая шагнул на скат крыши. Корнелия уставилась на него.
— Нет, — протянула она, но альв, не слушая её, пошёл дальше. — Вейр! Я не полезу туда!
Вейр обернулся уже на полпути к коньку.
— Тогда стой здесь до утра.
Корнелия посмотрела вниз ещё раз, подумала пару секунд и всё-таки двинулась вперёд. Черепица оказалась мокрой и скользкой. Первые несколько метров Корнелия преодолела практически на четвереньках, цепляясь пальцами за выступы и припоминая все известные ей способы сломать позвоночник. Вейр шёл впереди легко, будто крыша была обычной дорогой. Иногда он оглядывался, ухмылялся и ждал ровно столько, чтобы Корнелия приблизилась, но не дошла буквально пару шагов.
Потом стало проще. Ветер по-прежнему трепал волосы и забирался под тонкую ткань, но холод почему-то не проникал внутрь. Он ощущался на коже, яркий, бодрящий, почти болезненный, и оставался там, словно между ним и телом существовала невидимая граница.
Корнелия выпрямилась.
— Ты что-то сделал? — спросила она. — Мне совсем не холодно.
— Ты просто не мёрзнешь, — ответил он. — Это немного другое.
Они добрались до конька. Отсюда луна казалась ещё больше, а дворец выглядел совсем иначе. Он больше не казался огромным механизмом, где всё имело название, функцию и владельца, вместо этого дворец стал тем, чем он являлся на самом деле: нагромождением тёмных крыш, башен, труб и переходов. За ними лежал город — редкие огни в тумане, чёрные провалы улиц, дальняя река, почти слившаяся с небом.
Вейр вдруг уцепился за её руку и потащил её дальше, а потом вообще побежал. Ступням было прохладно и щекотно, и пятки скользили по мокрой поверхности, а сердце трепетало и замирало каждый раз, когда нога скользила по крыше.
— Ты с ума сошёл?! — воскликнула Корнелия, когда в очередной раз чуть не споткнулась.
— Давно, моя королева!
Корнелия бежала сначала осторожно, нелепо раскинув руки, но потом осмелела. Мокрая черепица скользила под ногами, подол путался между коленей, волосы лезли в лицо, но теперь всё это казалось неважным. Она один раз едва не упала, но Вейр ловко поймал её за талию, вытаскивая из провала, развернул вокруг себя и сразу отпустил.
— Ещё раз так сделаешь — убью! — крикнула Корнелия.
— Сначала поймай! — Вейр засмеялся и рванул вперёд.
Корнелия побежала за ним. Они перескочили через узкий желоб, обогнули трубу, пробежали вдоль высокого слухового окна. Корнелия снова едва не упала, но Вейр оказался рядом, дёрнул её за локоть, и пока она восстанавливала равновесие, уже умчался вперёд.
В этот момент снизу донёсся голос:
— Кто там?
Корнелия испуганно застыла, прижав руки к груди. Вейр тоже остановился.
— Вы слышали? — сказал второй голос.
Где-то совсем близко раздались шаги. Корнелия медленно повернула голову к Вейру, а он только прижал палец к губам и улыбнулся. Она сделала страшные глаза. Снизу снова послышались шаги, теперь уже отчётливо. Пятно света от фонаря скользнуло по краю крыши.
Вейр схватил Корнелию за руку, и они пригнувшись побежали дальше.
— Стой! — раздалось снизу.
— Они нас услышали, — зашипела Корнелия.
— Ты сегодня такая наблюдательная, — огрызнулся Вейр.
Он резко свернул за широкую кирпичную трубу, увлекая её за собой. Корнелия не успела затормозить, ударилась плечом о кладку, потеряла равновесие и села прямо на мокрую крышу. Вейр опустился рядом.
Пятно света скользнуло совсем близко к пальцам её ног. Корнелия наблюдала за ним с таким страхом, будто это было голодное чудовище. Она зажала рот обеими руками, а потом её плечи задрожали. Корнелия уткнулась лицом в ладони и издала странный сдавленный звук, а потом не выдержала и начала смеяться, беззвучно, судорожно, давясь собственным дыханием.Она прислонилась спиной к дымоходу, подтянула одно колено, совершенно не замечая, что ночная рубашка задралась почти до бедра, и тряслась от смеха, прижав ладони ко рту.
Вейр сидел рядом совершенно невозмутимо.
Снизу снова донеслось:
— Наверное, птица. Или ветер.
Это окончательно её добило. Корнелия согнулась пополам, прижалась грудью к коленям.
— Птица, — прошептала она сдавленно. — Великий Свет…
Снова прорвался смех, но она уже не пыталась остановиться.
Сегодня Корнелия орала на короля, швырялась подушками в канцлера собственного Ордена, сбежала из спальни в одной ночной рубашке и теперь пряталась от дворцовой стражи за трубой на крыше. Было, над чем посмеяться.
Вейр подождал, пока шаги стихнут.
— У тебя отвратительное чувство юмора, — заявил он ворчливо. — Я еле увёл их.
Корнелия фыркнула ещё раз, но смех постепенно перестал, осталось только странное лёгкое дрожание внутри, как после слишком долгого плача. Корнелия запрокинула голову и посмотрела на луну. Белый круг стоял почти точно над дворцом, и облака расходились вокруг него тонкими светящимися полосами.
— Ночь Астеля, — повторила Корнелия. — Я думала, Астель — это дракон из старых легенд.
Вейр повернул голову.
— Люди всегда пытаются придумать легенду про то, что они сломали, — он прислонился затылком к кирпичам. — Сорейн и Нерисса — боги людей.
— Вообще-то по легенде они появились из Астеля, — заметила Корнелия.
— Не появились, — Вейр сказал это совершенно спокойно. — Вы его разорвали. Астель был целым. Свет и тьма, порядок и плоть, разум и желание, смерть и рождение — всё сразу. Люди не любят вещи, которые нельзя назвать одним словом, поэтому они напали на него во сне и разделили.
Корнелия нахмурилась.
— Жрецы Сорейна говорят, что они очистили Дракона, отделили свет от тьмы, — сказала она, припоминая монастырские книги.
— Конечно, говорят, — усмехнулся Вейр.
— А жрицы Нериссы?
Вейр пожал плечами.
— Не знаю. Настоящие жрицы давно не разговаривают с нами.
Корнелия снова посмотрела на луну.
— И вы всё ещё поклоняетесь Астелю? — спросила она.
Вейр толкнул её плечом.
— Мы никому не поклоняемся, — заявил он. — Но мы помним.
Он вытянул ноги по скату крыши.
— Обычно Сорейн сильнее. Днём свет везде лезет, всё показывает, всему даёт имя. Людям это нравится. Но несколько ночей в году луна становится полной настолько, что Нерисса почти сравнивается с ним по силе.
— И?
— И на несколько часов две половины подходят достаточно близко.
Корнелия повернула голову и посмотрела на Вейра, но то глядел на луну. профиль его резко выделялся на фоне чёрных крыш, ещё тоньше, чем обычно, ещё более пугающий.
— Они не соединяются, — продолжил он негромко. — Уже не могут. Но мир вспоминает, каким был до того, как вы всё испортили. Поэтому ночь фейри. Ночь Астеля.
Корнелия покосилась на него. Вейр позволил себе ещё целую минуту быть мечтательным и печальным, а после встрепенулся, хлопнул себя по бёдрам и заявил:
— Громкие люди ушли. Теперь вниз.
— Что значит вниз?
Но он уже встал и перелезал через другой край крыши.
— Иди сюда, — позвал альв.
— Я начинаю понимать, почему вас выгнали из приличной мифологии, — проворчала Корнелия, следуя за ним.
Глава 12.2.
Спуск оказался сложнее подъёма. Вейр каким-то чудом нашёл узкую лестницу для трубочистов, потом перебрался на каменный выступ, а за ним на крышу подсобного корпуса. Корнелия цеплялась за его пальцы, боясь упасть, и требовала немедленно вернуть её обратно, но каждый раз получала совет не смотреть вниз.
Наконец босые ноги коснулись земли.
Вейр и Корнелия оказались в дальнем хозяйственном дворе, за кухонными постройками. Здесь почти не было ветра, пахло мокрыми дровами, землёй и углём. Голые яблони в саду позади построек тянули чёрные ветви к небу. У стены стояли пустые бочки и несколько перевёрнутых корзин.
Вейр исчез за сараем.
— Куда ты? — шёпотом позвала его Корнелия.
— Подожди.
Он вернулся с большой плетёной корзиной. Корнелия заглянула внутрь и увидела там много подгнивших яблок. Некоторые почти превратились в кашу, другие были сморщенными, тёмными, с мягкими коричневыми боками.
Корнелия посмотрела на Вейра.
— Зачем это нам?
Вместо ответа Вейр взял яблоко, взвесил в руке и со всей силы запустил в стену дворца. Оно ударилось о светлый камень с влажным чавкающим звуком и расползлось грязным пятном.
Корнелия замерла в ужасе, что кто-то их услышит.
Вейр взял второе.
— О нет, — протянула Корнелия, замотав головой.
— О да.
Второе яблоко разбилось чуть выше первого. Корнелия посмотрела на пятна, потом на корзину.
— Нас услышат, — зашипела она.
— Я отвожу взгляды, — напомнил Вейр.
— Взгляды — не слух.
— Если услышат, быстро убежим. Будет весело, — с этими словами он протянул ей яблоко.
Корнелия взяла, чуть сжала в пальцах. Оно было мягким и холодным. Она посмотрела на дворец, на высокую серую стену и окна, за которыми спала многочисленная прислуга. Потом перевела взгляд на башню, где горел огонь в караульном помещении. Где-то там, за чередой коридоров, комнат и залов, спал Эдвард и даже не догадывался, что его жена в этот момент стоит босая на улице с гнилым яблоком в руках.
Корнелия закусила губу, чтобы не рассмеяться, размахнулась как следует и бросила. Плечо отозвалось болью, а яблоко полетело далеко и сильно и врезалось в стену, оставив после себя тёмный след.
Корнелия взяла следующее.
— Это тебе за приют, — сказала она, замахиваясь.
Яблоко попало в стену.
Она взяла ещё одно.
— Это за «ты не имеешь права».
Яблоко разлетелось на гнилые ошмётки, и тут же рядом с ним влетело ещё одно, от Вейра.
— Это за папку, — процедила Корнелия.
— Папка-то что тебе сделала? — усмехнулся Вейр.
— Замолчи.
Ещё одно грязное пятно.
— Это за дверь.
Вейр фыркнул.
Корнелия схватила сразу два яблока.
— И это за твоё проклятое «я всё исправил»!
Одно разбилось о стену, второе не долетело и упало в траву.
— Жалкое выступление, — сообщил Вейр.
— Сам попробуй!
Он попробовал. Через несколько минут стена была покрыта уродливыми тёмными брызгами, корзина опустела наполовину, а Корнелия тяжело дышала и смеялась.
Последнее яблоко она держала долго и смотрела на него, а потом всё-таки бросила, на этот раз без слов. Оно ударилось точно между двумя окнами и разлетелось на части.
— Стало лучше? — спросил Вейр.
Корнелия задумалась.
— Немного, — сказала она.
— Какая жалость. Я рассчитывал на чудесное исцеление.
— Тогда принеси ещё корзину.
Но за яблоками Вейр не пошёл, вместо этого он внезапно протянул руку.
— Что теперь? — спросила Корнелия.
— Просто иди за мной.
Корнелия доверчиво сжала его пальцы и пошла за ним мимо хозяйственных построек в глубь фруктового сада. Дорожки почти исчезли под мокрыми опавшими листьями. Голые ветви переплетались над головой, перечёркивали диск луны, между стволами лежал белёсый туман. Где-то капала вода. Под босыми ногами чавкала холодная земля, и холод цеплялся за щиколотки, но Корнелия всё ещё не мёрзла.
Вейр поклонился с неожиданным изяществом и подал руку.
— Прошу, моя королева. Подари мне танец.
Корнелия огляделась: туман, черные пятна стволов и темнота.
— Ты что? — проговорила она в тревоге. — Прямо здесь?
— Лучшего зала не найдёшь во всём мире, — ответил Вейр странным мелодичным голосом, но тут же добавил с обычной интонацией: — Давай скорее, мне всё-таки двести лет. Спина затекает.
Корнелия от удивления сунула пальцы в протянутую ладонь, и Вейр тут же крепко сжал их. Он одним движением притянул Корнелию к себе, положил руку ей на талию и улыбнулся совсем рядом с её лицом.
— Я выгляжу как идиотка, — сказала Корнелия, лишь бы не молчать.
— Никто на тебя не смотрит, — ответил Вейр, и снова его голос был непривычно тягучим.
Он чуть отступил назад, подняв руку, повернул кисть, и Корнелия машинально шагнула следом и развернулась под его рукой. Подол ночной рубашки взметнулся вокруг ног.
Вейр отпустил её, потом поймал за другую руку, потянул назад. Никаких знакомых фигур, никаких шагов, которые она могла бы назвать танцем. Он то приближал её, то отступал, заставлял разворачиваться, переступать через мокрые листья, вскидывать руки, наклоняться, кружиться до тех пор, пока сад не начинал вращаться вместе с луной.
— Здесь нет музыки! — рассмеялась Корнелия.
— Есть. Слушай, моя королева.
И она слушала. Сначала ей слышался только ветер, потом к нему присоединились шорох листьев, капли, их дыхание и тихий смех Вейра. А затем где-то между этими звуками действительно появилось что-то ещё, ещё не совсем мелодия, но ощущение ритма, которое невозможно было услышать ушами, зато можно было почувствовать телом..
Корнелия перестала сопротивляться. Вейр поднял её руку, и она повернулась, а потом ещё, и ещё. Влажные волосы прилипли к лицу, земля забилась между пальцами ног, рубашка давно была испачкана по краю. В какой-то момент Корнелия поскользнулась, Вейр поймал её за талию, рассмеялся и закружил вместе с собой. Потом он оказался слишком близко, и ей показалось, что улыбка его похожа на оскал. Он наклонился к шее, вдохнул резко и глубоко, а потом отступил. Его не было всего пару секунд — ничтожное время, но Корнелия испугалась и сбилась. Она обнаружила себя посреди тумана и кривых деревьев, и не было им ни конца, ни края. Несколько чудовищных мгновений она была уверена, что это больше не королевский сад.
«Эрв-Лаутар!» — имя снова всплыло в памяти, и Корнелия удержалась каким-то невероятным усилием воли.
Вейр тут же вернулся, снова улыбнулся озорно, ловко прокрутил её под рукой, и тревога растаяла. Теперь Корнелия смеялась. Ничего не стало хорошо, и Эдвард не исчез, а приют не вернулся. Но прямо сейчас ничего не требовалось решать.
Луна прыгала между чёрными ветвями, шуршали листья, музыка становилась громче. Вейр был то совсем рядом, то далеко, и каждый раз Корнелия каким-то образом знала, где окажется его рука. Она крутилась, бежала и снова кружилась. Сад слился в одно серебристо-чёрное пятно и исчез. А может, и не исчезал никогда. Корнелия позже не могла вспомнить.
***
Она проснулась оттого, что кто-то очень тихо позвал:
— Ваше величество.
Корнелия открыла глаза и сначала никак не могла понять, где она. увидела балдахин и расписанный цветами потолок. За окнами занималось утро. Она несколько секунд лежала совершенно неподвижно, пытаясь понять, почему тело болит так, будто ночью она разгрузила пару вагонов. Она осмотрелась. Подушек не было, ни одной. Ну конечно, она же вчера сбросила их на пол, как и одеяла.
Корнелия лежала поперёк голого матраса, всё ещё в ночной рубашке. Подол сбился выше колен, ткань была мокрой, серой от грязи и покрыта прилипшими листьями.
Она медленно приподняла ногу. Ступня была чёрная от земли.
— Великий Свет, — проговорила Корнелия.
— Именно поэтому я и разбудила вас, — сказала служанка.
Корнелия повернула голову. У кровати стояла Марта, сложив на животе руки. Корнелия знала, что под рукавами прячутся следы от розг, которые никогда уже не заживут. Но сейчас Марта была не строга. Она стояла, бледная, и смотрела на свою королеву так, словно та вернулась с того света.
Корнелия села.
— Марта? — позвала она.
— Где вы были ночью? — спросила та.
Корнелия потёрла лицо.
— Я… не помню. У меня было нервное потрясение, и я скинула одеяла на пол, а потом, кажется, уснула, — ложь далась легко. — Мне снился странный сон.
Марта на секунду закрыла глаза, потом осенила себя соляром Сорейна.
— Вы танцевали во сне?
Корнелия перестала улыбаться.
— Не помню. Кажется, да.
Марта прикрыла рот рукой.
— Ох, бедняжка, — выдохнула она, и Корнелию прошиб озноб. — Как же вы…
— Что случилось? Почему ты так бледна?
Служанка опустилась на край кресла, забыв о приличиях.
— Я не знаю, почему вас пощадили.
— Что?
— Ваше величество, никогда больше не танцуйте с фейри, — велела Марта строго. В её голосе не было ни придворной осторожности, ни почтения, только страх. — Никогда.
В комнате стало очень тихо.
— Марта…
— Это танец смерти, — продолжила она. — Старые женщины ещё помнят. Помнят, а молодые не слушают. Не бери фейри за руку. Не иди за ним, если не слышишь своих шагов. И никогда не танцуй с ними.
Впервые с той ночи Корнелии стало по-настоящему холодно. По какому краю провёл её Вейр?
— Почему? — спросила она.
Марта посмотрела на неё.
— Потому что люди не возвращаются.
Корнелия медленно перевела взгляд на балкон. За стеклом было обычное серое осеннее утро. Луна ушла на другую сторону и вскоре совсем пропадёт с небосвода, туман растворился под лучами солнца. Пришёл Сорейн и навёл в мире порядок. Только мокрые крыши, голые ветви и несколько птиц на карнизе.
— Это был просто сон, — повторила Корнелия.
— Да, наверное, — сказала Марта.
Она встала и подошла к распахнутым дверям, чтобы закрыть их. На пороге лежал один бурый лист. Она подняла его, посмотрела и быстро бросила в камин.
— Давайте я приготовлю вам горячую ванную, — предложила Марта нарочито весело. — То, что нужно после странных снов.
— Да, хорошо. И добавь туда лавандового масла, — попросила Корнелия. Она спустила ноги с кровати. На матрасе осталась земля и пятна.
— Хорошо, что баронессы фон Ротвальд пока нет, иначе мне несдобровать, — покачала головой Марта, собирая одеяла с пола. Она болтала непривычно много, и за её разговорами слышалась тревога.
Корнелия посмотрела в окно. Луна ушла, ночь Астеля закончилась. И она вернулась.
***
Верная_Короне: «Вот теперь мне вообще не смешно. Она реально стоит ночью под окнами Эдварда и швыряет яблоки в стену, потому что он не позволил ей финансировать приют через чужое государство. Корнелия, тебе СКОЛЬКО ЛЕТ».
Мама_Троих_Ангелочков: «Мне кажется, у неё просто случился нервный срыв. Не оправдываю всё остальное, но смех на крыше был уже какой-то нездоровый. Она сначала плакала, потом орала на Эдварда, теперь бегает босиком ночью и смеётся одна. Ей сейчас нужен не очередной скандал, а кто-нибудь, кто уложит её спать».
Arti_Stroke: «Посмотрите, как поменялись деревья к концу главы. Не видно ни стен, ни башен дворца, стволы тонкие, и их много, это явно не яблони. Дорожек нет — один туман. И фигура Корнелии в белой ночнушке. Учитывая последний стиль рисования, я готова поспорить: Корнелия сходит с ума».
Глава 13
Испытание Люмины назначили в арсенале, и то, что задумывалось почти как дружеский поединок, очень быстро приобрело значение придворного события. Эдвард стоял рядом с Элеонорой и её фрейлинами и мрачно размышлял о том, что восемнадцатилетним девушкам полагается танцевать на балах, а не сражаться с мужчинами в пропахшем металлом и потом арсенале. Однако Люмина сама потребовала испытания, и теперь отступать было поздно.
Корнелии ещё не было. Она получила записку и должна была явиться, но после вчерашнего скандала Эдвард не был уверен, что она вообще выйдет из своих комнат. Ссор не было уже полгода, и он было привык к этой новой реальности, где Корнелия большей частью молчала и боялась его, но теперь он видел цену этой покладости: тайны, бесконечные тайны и секреты, которые били по нему самым неожиданным образом. Эта Корнелия оказалась крайне деятельной натурой, и всё внутри Эдварда противилось тому факту, что он понятия не имел, сколько всего она ещё скрывает. Это тревожило. Однако он нашёл в себе силы признать, что скандал вышел непривычным: они с Корнелией не слышали и не понимали друг друга, это было очевидно, но у каждого была позиция, которую он отстаивал. Это разительно отличалось от изматывающих скандалов прошлого, когда единственной целью была сама сцена.
С утра до него дошли весьма тревожные слухи: королева заперлась, плакала почти весь день, разгромила спальню, швырялась вещами во фрейлин и служанок и находилась в состоянии, которое Крюгер с осторожностью назвал близким к нервному потрясению.
Эдвард наблюдал, как расчищают площадку, а сам думал, что, возможно, всё-таки недооценил значение приюта для Корнелии. Возможно, стоило говорить мягче. Он тут же разозлился на себя. Мягче? Он не приказал взять её под стражу, когда появились основания подозревать связь с Кальдерой, привлёк людей, потратил деньги и время на то, чтобы обезопасить её приют, сохранить строительство и не позволить всему предприятию рухнуть. Насколько ещё мягче он должен был действовать?
Оставалась, впрочем, другая возможность. Наступила осень, а осенью Корнелии всегда становилась хуже. Она бывала раздражительнее, злее, её язык делался ещё острее обычного, а на Эдварда она набрасывалась с удвоенным усердием. Он настолько привык к тому, что последние месяцы она была другой, что почти забыл об этой закономерности.
Возможно, вчерашнее вообще было не только из-за приюта.
На песок вышла Люмина. Она выбрала простую одежду мужского кроя: тёмные брюки, высокие сапоги, короткий стёганый колет. Розовые косы туго заплетены и собраны сзади.
«Держится как профессиональный воин», — мысль возникла настолько уверенно, что Эдвард нахмурился. Она ещё ничего не сделала, просто вышла на площадку. Решения и выводы снова появлялись прежде причин, а причины уже потом услужливо выстраивались следом.
— Полагаю, у её величества сегодня нашлись дела поважнее, чем находиться рядом с вами? — произнесла Элеонора.
Эдвард слегка повернул голову и краем глаза заметил, как вдовствующая королева поднесла к лицу флакон с нюхательной солью и лениво обмахнулась веером.
— Полагаю, что так, — ответил он и снова посмотрел на площадку.
Напротив Люмины уже стоял лейтенант фон Бреннер — талантливый, опытный и достаточно разумный человек, чтобы не принять этот поединок за развлечение. Он был выше девушки почти на голову и едва ли не вдвое шире в плечах.
— Любопытно только, какие именно дела возникают у Корнелии, когда король ждёт её рядом с собой, — продолжила Элеонора. — Сабрина, милая, подай мне веер.
Сабрина тут же оказалась рядом и протянула Элеоноре веер, который та где-то забыла. Протянула и не ушла, осталась рядом, между вдовствующей королевой и Эдвардом, чуть позади, как приличествовало фрейлине. Они оба смотрели вперёд, на площадку, где разминались соперники.
— Здравствуйте, ваше величество, — тихо сказала она, не поворачивая головы.
— Здравствуй, Сабрина, — ответил Эдвард, наблюдая за ней лишь краем глаза. В груди толкнулась старая боль от потери и сразу затихла.
— Я исполняю вашу волю и не приближаюсь к королеве, — продолжила Сабрина. — Вы довольны мной?
— Сабрина, — вздохнул Эдвард и хотел продолжить, но сзади раздался весёлый хохот, и чей-то голос громко крикнул:
— Эй, Бреннер! Её величество уже ставит на героиню!
Смех грянул с новой силой. У лейтенанта уши стали красными, он бросил через плечо:
— Заткнись, Гартман!
Эдвард обернулся. Корнелия стояла в заднем ряду, очевидно, только что вошла, и разговаривала с одним из гвардейских капитанов. Почувствовав на себе взгляд, она повернулась, несколько мгновений смотрела на него, а потом перевела взгляд на Сабрину и приподняла бровь. Эдварду стало вдруг досадно, и сам не знал, отчего.
Если вчера Корнелия действительно провела полдня в слезах и швыряла подушки в придворных дам, сейчас ничто во внешности этого не выдавало. Она была немного бледнее обычного, но держалась прямо и спокойно и даже улыбнулась в ответ на реплику капитана, которую Эдвард не расслышал. За её спиной мялись три фрейлины, среди них он увидел новое лицо: девушка с охоты, племянница Хоэнбурга, имя которой он напрочь забыл. Он мысленно усмехнулся, отмечая, что давний инцидент всё-таки получил продолжение.
Висок пронзила резкая боль. Проклятье. Утром Эдвард впервые за несколько дней проснулся без головной боли и уже успел решить, что она наконец отступила. Эдвард поморщился и отвернулся к площадке. Люмина как раз перебирала тренировочные мечи, проверяя баланс одного за другим. Через несколько секунд давление в виске ослабло. Эдвард медленно повёл плечом: наверное, всё-таки шея. После испытания следовало позвать Грейвика.
Люмина наконец определилась с оружием. Она выбрала лёгкий одноручный меч с затупленными кромками. Бреннер держал саблю и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Люмина, — начал он, — я всё-таки прошу ещё раз…
— Вы опять хотите предложить мне остановиться, если станет тяжело? — Люмина с оскорбленным видом вздёрнула подбородок.
По рядам гвардейцев прошёл смешок. Бреннер вздохнул.
— Я хотел попросить вас не целиться в лицо, — сказал он нехотя.
Смех стал громче, и Люмина расхохоталась вместе со всеми, задорно и громко, по-мальчишечьи отклонившись назад.
— Договорились, — сказала она.
Бреннер посмотрел на Эдварда.
— Ваше величество?
— Вы слышали условия, — сказал Эдвард, складывая руки на груди. — Испытание настоящее. Не пытайтесь подарить ей победу.
Бреннер покорно поднял саблю, Люмина встала напротив. Корнелия так и не подошла, Эдвард мимолётно отметил это, а потом его вниманием полностью завладело происходящее на площадке. Первый обмен ударами был быстрым, и стало очевидно, что Люмина действительно умела драться. Она двигалась легко, быстро меняла направление, не боялась сближаться. Дважды Бреннеру пришлось отступить, и тогда гвардейцы перестали шутить. На третьей атаке лейтенант поймал её клинок своей саблей и резко отвёл в сторону, но Люмина вывернулась прежде, чем он успел воспользоваться тем, что она открылась.
— Неплохо, — протянула Элеонора.
Эдвард обернулся к ней, удивлённый: вдовствующая королева никогда не разбиралась в фехтовании. Взгляд его поднялся выше, и он заметил Корнелию. Она подошла чуть ближе, но всё равно держалась в стороне. Новенькая фрейлина — как же её звали? — стояла сзади и что-то спрашивала, а Корнелия объясняла, жестикулируя одной рукой. Эдвард смотрел на неё буквально несколько секунд, пока по виску справа снова не разлилась глубокая тупая боль. Он потёр шею и повернулся к площадке.
Тем временем Бреннер пошёл вперёд, медленно, но уверенно, и бой изменился. Люмина, конечно, была быстрой, но лейтенант был старше, тяжелее и опытнее. Теперь каждый раз, когда их клинки встречались, Люмина теряла полшага. Она попыталась зайти сбоку, но Бреннер не позволил. Сабля ударила по мечу, Люмина дёрнула рукой, защищаясь, и Эдвард услышал металлический звон почти у самой стены.
Он чуть изменил положение, всего лишь перенёс вес на другую ногу. Следующий удар Бреннера прошёл слишком близко от плеча Люмины. Пальцы Эдварда сжались на собственном предплечье. Он знал, что оружие тупое и что Бреннер прекрасно умеет владеть собой. Сам приказал не поддаваться. И всё равно каждый раз, когда сабля приближалась к Люминe, его тело будто собиралось вмешаться раньше головы.
Люмина, кажется, начала злиться, это было заметно по тому, как резко она снова атаковала, красиво, быстро и совершенно безрезультатно. Бреннер отбил клинок, Люмина едва удержала меч.
— Спокойнее! — крикнул фон Эйзен.
Она не послушала. Ещё атака, Бреннер ушёл в сторону и ударил её плоскостью сабли по предплечью. Люмина зашипела.
Элеонора рядом ахнула и забыла про веер. Сабрина испуганно прижалась плечом к его плечу. Эдвард не двинулся, но это стоило ему усилия.
Люмина отступала, теперь это было очевидно. Бреннер не издевался над ней и не пытался унизить, наоборот, лицо у него стало сосредоточенным и почти виноватым, но он выигрывал. Минута, подумал Эдвард, в крайнем случае две, и разоружение неминуемо.
И в этот момент возле стены что-то треснуло. Эдвард скосил взгляд. Один из деревянных упоров на стойке с тренировочным оружием сломался, стойка качнулась, и длинное древко копья соскользнуло с неё, ударилось о камень и покатилось по площадке прямо к ногам Бреннера.
Лейтенант сделал шаг назад, выставив саблю, и каблук попал на древко. Он покачнулся, всего на мгновение, даже не упал — просто потерял равновесие, но Люмина была достаточно хороша, чтобы этого хватило. Она рванулась вперёд, замахнулась и ударила мечом по сабле. аздался звон. Бреннер попытался вернуть стойку, но нога снова скользнула. Ещё удар — сабля вылетела у него из руки и зазвенела по плитам арсенала, и через секунду тупой кончик меча Люмины остановился у его горла.
Двор взорвался криками.
Люмина тяжело дышала, щёки её горели, а глаза сияли. Бреннер несколько секунд смотрел на меч у своей шеи, потом опустил взгляд на проклятое древко под сапогом.
— Ну конечно, — сказал он.
Гвардейцы громко засмеялись, раздались добродушные, но насмешливые выкрики, впрочем, без вольностей.
— Победа есть победа, Бреннер! — крикнули они.
Люмина опустила меч и протянула ему руку. Бреннер посмотрел на неё, усмехнулся и принял помощь.
— Хорошо поймали момент, Люмина.
— Спасибо, — сказала она просто, но сияла при этом совершенно бессовестно.
Эдвард смотрел на упор, который так некстати треснул, и думал о том, какие взыскания применить к людям, что так скверно следили за арсеналом. Однако он не мог позабыть о том, что сам он проходил мимо стоек каждый вечер и никогда не замечал, чтобы с ними были какие-то проблемы.
Люмина уже шла к Эдварду. Гвардейцы расступались перед ней, поздравляли, кто-то хлопнул Бреннера по плечу. Эдвард смотрел на девушку.
— Ваше величество, — Люмина остановилась перед ним. — Я победила гвардейского офицера.
Бреннер сзади кашлянул.
— Люмина… — начал он.
— Победила, — упрямо повторила она и снова повернулась к Эдварду. — Теперь вы возьмёте меня в рыцари?
Несколько человек засмеялись, и в смехе не было зла, скорее они снисходительно одобряли её настойчивость. Эдвард не улыбнулся.
— Нет, — сказал он коротко, но твёрдо.
Глава 13.1.
Люмина растерянно моргнула.
— Почему?
— Потому что вы всего один раз победили лейтенанта фон Бреннера, — пояснил он спокойно.
— Но вы сказали, что хотите проверить, как я дерусь!
— Именно это я и сделал. Вы дерётесь хорошо.
Она явно ожидала продолжения, но Эдвард молчал.
— И всё? — спросила она.
— Вам восемнадцать лет, — вздохнул Эдвард.
Лицо Люмины изменилось, на щеках расцвёл яркий румянец.
— Мужчинам восемнадцати лет вы это тоже говорите? — выпалила она.
Зрители переглянулись, начали шептаться. Эдварда мало интересовало их мнение.
— Мужчинам восемнадцати лет я обычно говорю вещи куда более неприятные, — мрачно сказал он.
Гвардейцы снова засмеялись, но на этот раз Люмина не улыбнулась.
— Я выиграла, — снова повторила она.
— Вы проигрывали до того момента, когда лейтенант наступил на копьё, — возразил Эдвард.
— Но я воспользовалась его ошибкой! — воскликнула Люмина. — Разве рыцарь не должен пользоваться ошибками противника?
— Должен.
— Тогда в чём моя вина?
Эдвард посмотрел на неё внимательнее.
— Затруднение в том, что сегодня вам подарили возможность, — сказал он ровно. — Я хочу знать, умеете ли вы создавать её сами.
Люмина сжала губы.
— Это нечестно, — заявила она. — Если бы на моём месте был мужчина…
— Если бы на вашем месте был мужчина, он сейчас услышал бы то же самое.
И тут Эдвард посмотрел влево. Он сам не понял почему, просто заметил краем глаза движение, короткое появление бордового пятна. Корнелия подошла ближе, но всё ещё держалась в стороне, и всё-таки его взгляд нашёл её сразу. Боль стала сильнее и отчётливее, и Эдвард развернул корпус, чтобы не напрягать шею. Легче не стало.
— Ваше величество, — обратился он. — Я рад, что вы смогли присутствовать.
Все остальные тоже посмотрели в её сторону, и у Корнелии больше не получилось бы оставаться незамеченной. Она вышла вперёд.
— Я не могла пропустить такое событие, — ответила она, кивнув Люмине. Та только сильнее насупилась.
Эдвард сделал несколько шагов ей навстречу. Ещё пару секунд назад он стоял рядом с Люминой, Элеонорой и Сабриной, теперь оказался рядом с ней.
— Ваше величество, — сказала Элеонора с улыбкой. — Вы пропустили почти всё веселье. Светлая Люмина была великолепна.
— Мне всё было прекрасно видно, — ответила Корнелия.
Люмина посмотрела на неё, всё ещё раскрасневшаяся, разгорячённая, довольная собой, несмотря на отказ, который она наверняка полагала временным.
— Вы видели мой бой? — она подошла к королеве. — Что вы думаете?
Корнелия склонила голову.
— Вы хорошо дерётесь, — ответила она. Эдвард с удовольствием отметил, что ответ был в достаточной степени правдив, как и дипломатичен, пусть она и повторила чужие слова.
Люмина ждала.
— Но?
Корнелия вздохнула, подождала несколько мгновений, но Люмина не отступила.
— Хорошо. Но вам повезло, — закончила она.
Вокруг стало тише, и в тишине было ясно слышно щелчок, с которым открылся веер Элеоноры. Эдвард не повернулся, но загривком почуял вмиг сгустившееся напряжение, как в былые времена чуял опасность. Люмина вскинула подбородок.
— Я увидела возможность и воспользовалась ею, — сказала Люмина. — Это не везение.
Корнелия перевела взгляд на валявшееся у стены сломанное крепление, потом на копьё в песке.
— Как скажете.
Это было ошибкой. Люмина тут же вспыхнула и подалась вперёд.
— Вы надо мной смеётесь? — спросила она более эмоционально, чем стоило. — Я знаю, что вы думаете.
Корнелия удивлённо подняла брови.
— Правда?
Эдвард тихо произнёс:
— Люмина, — короткое предупреждение, но Люмина его не услышала. Или услышала, но проигнорировала. Восемнадцать лет, только что выигранный бой и врождённая уверенность в собственной моральной правоте — чудовищное сочетание.
— Я знаю, кто вы, — почти Люмина.
Элеонора перестала улыбаться. Сабрина, наоборот, подалась вперёд и стала смотреть с явным интересом. Гвардейцы переглянулись. Эдвард отметил это всё краем сознания, как отмечал расположение врагов перед собой. Густое напряжение разлилось по арсеналу.
Корнелия вздохнула.
— Это очень удобно, потому что сама я иногда сомневаюсь, — произнесла она спокойно.
Люмина на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки.
— Все знают, что вы делали, — горячо заявила она.
Что-то внутри Эдварда резко потребовало вмешаться, закрыть Люмину собой, отвести в сторону прежде, чем Корнелия ответит. Импульс был настолько ясным и вместе с тем нелепым, что Эдвард на мгновение замер. Корнелия стояла совершенно спокойно, она не угрожала Люмине, не повышала голоса, даже не сделала к ней шага. Почему, во имя Света, защищать нужно было именно девчонку с мечом в руке?
За глазом болезненно дёрнуло.
— Люмина, — снова сказал Эдвард. Интонация вышла жёстче, чем он намеревался.
— Ну же, говорите, — Корнелия сделала приглашающий жест.
Люмина сглотнула.
— Люди вас боятся, — начала она. — Вы причиняли им зло. И если вы думаете, что я тоже буду молчать только потому, что вы королева…
— Я так не думаю, — качнула головой Корнелия.
Эдвард уже собирался оборвать Люмину. Она обращалась к королеве Аркенвальда перед гвардейцами и двором; дальше это переставало быть частной дерзостью. Но Корнелия подняла руку, не высоко, выражая этим молчаливую просьбу. Эдвард посмотрел на неё: Корнелия хотела ответить сама.
Он мог закончить всё сейчас. Велеть Люмине убрать оружие, напомнить, с кем она разговаривает, и через минуту в арсенале снова воцарился бы порядок. Это было бы проще, особенно учитывая его с Корнелией недавнюю ссору, которая прежде неизбежно означала бы, что доверять ей нельзя.
Вместо этого Эдвард медленно разжал пальцы. Хорошо. Пусть говорит.
Он остался рядом с Корнелией, достаточно близко, чтобы вмешаться в любую секунду, но больше не собирался останавливать Люмину. По лицам присутствующих Эдвард видел: это заметили все.
— Если понадобится, я встану против вас, — заявила Люмина в полный голос, дёрнув подбородком. Она была ещё в том возрасте, когда подобные жесты были позволительны.
Эдвард резко повернул голову. Бреннер на другом конце площадки прикрыл глаза ладонью. Эдвард почти услышал коллективную мысль гвардии: девочка только что пережила поединок и, вместо того, чтобы праздновать, всё-таки решила умереть.
Люмина продолжила:
— Если вы снова станете причинять людям зло, мне всё равно, кто вы. Королева, жена короля — кто угодно. Я вас не побоюсь.
Они стояли друг напротив друга: королева в тёмно-бордовом платье и героиня в простой мужской одежде с мечом в руке, обе слишком молодые и слишком суровые для своих лет. Арсенал замер в ожидании развязки. Эдвард подумал, что его ждёт ещё один очень тяжёлый разговор, на этот раз со Светлой Люминой. Если она рассчитывала остаться при дворе, ей следовало научиться манерам: непозволительно было ьесконечно оправдывать дерзость молодостью и боевыми заслугами.
— Хорошо, — медленно сказала Корнелия. — Если увидите, что я причиняю кому-то зло, будьте так добры, не молчите.
Все присутствующие затихли, ловили каждое слово, которое наверняка до обеда разнесут по всем салонам. Эдвард стоял рядом, напряжённый и мрачный, как небо за окнами арсенала. Что-то внутри требовало прекратить разговор, увести Люмину, не позволять Корнелии давить дальше, хотя Корнелия пока не сделала ничего, от чего Люмину требовалось защищать.
Он сжал зубы и не вмешался. Корнелия попросила дать ей закончить самой, и пока Люмина не переходила последнюю границу, Эдвард собирался позволить ей это.
— Но, — продолжила Корнелия, — сначала потрудитесь убедиться, что понимаете, что происходит.
Люмина нахмурилась.
— Я умею отличать добро от зла, — хмуро сказала она.
Корнелия посмотрела на копьё под ногами Бреннера.
— Вам восемнадцать. В восемнадцать я тоже умела.
Эдвард едва удержался, чтобы не хохотнуть, что было бы весьма некстати. Навряд ли Корнелия в свои двадцать два могла пользоваться преимуществом перед Люминой, но её ответ всё равно был слишком хорош, чтобы не заметить этого. Даже головная боль не испортила удовольствия. Сабрина тихо фыркнула, Элеонора продолжила обмахиваться веером.
Корнелия устало улыбнулась.
— И ещё один совет, — сказала она.
— Я не просила ваших советов.
— Прекрасно. Значит, он будет бесплатным.
Теперь уже кто-то из гвардейцев не удержался от смешка.
— Если хотите стать рыцарем, Светлая Люмина, перестаньте думать, что храбрость означает отсутствие страха. Иначе однажды вам станет страшно, и вы решите, что с вами что-то не так.
Люмина смотрела на неё очень серьёзно.
— Я не боюсь вас, — сказала она громко, так, чтобы все слышали.
— Вот и зря.
Эдвард повернулся к Корнелии, посмотрел на неё вопросительно. Она выдержала паузу, поправила рукав резким движением.
— Почему вы смотрите на меня? Я ужасно раздражительна до завтрака.
***
Люмина_Stan:«Эдвард не вмешался. Почему? Люмина одна отбивала нападки этой стервы, а он просто стоял и смотрел. Автор, мне очень грустно после этой главы. Даже Эйден из Серебряных Львов вёл себя лучше».
Hunter777:«Она проигрывала бой взрослому профессиональному военному, пока тот не наступил на случайно упавшее древко. Эдвард абсолютно прав, что не дал ей рыцарство за один удачный эпизод».
Arti_Stroke:«“Если понадобится, я встану против вас” вообще построено как классический кадр героиня/злодейка: Люмина снизу, меч в руке, свет за спиной. Корнелия сверху, тёмный силуэт. Только раньше Автор хотя бы прорисовывала Корнелии выражение лица в таких сценах. Сейчас нет».
Глава 14.
В то утро Корнелия не пришла в канцелярию приютов, хотя ей пришло красивое приглашение на гербовой бумаге с благосклонной подписью “Эдвард”. Не пришла и после завтрака, даже не прислала Изабеллу с замечаниями к смете. Она получила счёт за уголь, где цена была безбожно завышена, и не вернула его в канцелярию, просто бросила в стопку бумаг на розжиг. Корнелия даже удержалась и не отправила Матильду выяснить, почему для уже проживающих детей опять забыли заказать мыло, пусть для этого и пришлось три раза крепко сцепить руки перед собой.
К полудню она ясно дала понять, что это не просто опоздание, к вечеру — что это не приступ гордости, который пройдёт после чая. Корнелия больше не занималась приютом на набережной Каменотёсов. Первые два дня Эдвард никак себя не проявлял. Он обедал с Люминой и баронами, о чём Корнелию регулярно извещал его младший камердинер и с которым она всякий раз отправляла пожелания приятного аппетита. Новый управляющий, господин Гельмут Ранке, прислал подробный план реорганизации. В нём были графики, нормы, должностные инструкции и ни одной строчки, которая могла бы вызвать возражение у разумного человека. Корнелия с яростью выбросила его в окно.
Камеристка принесла бумаги по дворцу, среди прочего отчёты по кухне и прачечным, и между совершенно рутинных записок Корнелия обнаружила серый конверт без подписи. Сердце её на мгновение замерло и тут же забилось быстрее: в таких иногда приходили письма о приюте от Сальвера. Она помедлила, но потом открыла конверт быстрым движением и развернула бумагу.
Сальвер писал то, что она давно: королевская Тайная канцелярия обнаружила связь королевы с кальдерскими торговцами, приют переведён под руку короны, кальдерцы отстранены от ведения дел. А ниже приписка: Сальвер больше не контролирует приют, препятствие исчезло, и он готов просить Кристино о начале бракоразводного процесса.
У Корнелии уже был план действий, и всё равно на одну постыдную секунду ей стало страшно. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце, а потом достала чистый лист без герба и вывела: «Милостивый мой господин! По вашему делу имею вам сообщить…» Королева Аркенвальда имела ему сообщить, что король пришёл в ярость из-за её своеволия, а потому ей страшно сейчас что-либо предпринимать. Она боится за свою свободу и просит оставить договорённость про три недели в силе, чтобы за эти дни Эдвард успокоился и перестал так сильно её контролировать. Корнелия перечитала письмо и вложила его в тот же конверт. Сейчас его передадут в прачечную, а уже вечером он будет у Сальвера, и она всей душой надеялась, что посол прислушается к ней.
Эдвард утвердил план реорганизации, о чём прислал записку вместе с папкой. Она вернула её нераспечатанной. На четвёртый день Эдвард вызвал Корнелию лично. Она пришла, потому что всё ещё была королевой, а вызов короля оставался вызовом короля, даже если очень хотелось отправить ему вместо себя гранитный валун. Эдвард ждал её в кабинете, где теперь стоял отдельный небольшой стол прямо под окном. Это был новый хороший стол, дубовый, с выдвижными ящиками и полкой для книг.
Корнелия увидела его сразу. Эдвард, вероятно, думал, что это жест.
— Ты игнорируешь свои документы, — сказал Эдвард тоном, который, скорее всего, считал мягким.
— Потому что они больше не мои, — ответила Корнелия, высоко подняв подбородок. Так было проще не плакать.
— Мы уже говорили об этом, — сказал он устало, потирая лоб.
— Вы говорили, — возразила Корнелия. — Я слушала.
Эдвард сжал губы.
— Строительство продолжается и требует решений, — сказал он весомо, так, как умел только он. После этого ей полагалось устыдиться и приняться за работу.
— Так решайте, — вместо этого она пожала плечами.
— Корнелия, ты начала этот проект, — он постучал пальцем по бумагам, что покрывали его стол. — И должна нести ответственность.
— Вы решили его продолжить без меня, — ответила она, не глядя на Эдварда. — И должны нести ответственность.
Эдвард медленно отложил перо.
— Там уже живут люди.
— Я знаю.
— Тогда ты понимаешь, что нельзя просто отойти в сторону из-за личной обиды.
Корнелия посмотрела на него. Эдвард заговорил об ответственности, и как это было удобно с его стороны. С помощью ответственности Эдвард умел заставить человека идти куда угодно, он, наверное, я в яму мог бы уговорить прыгнуть, но Корнелия была твёрдо намерена держаться.
— Нельзя бросать то, что ты начала, — вкрадчиво продолжил он, видя, что она слушает. — Ты сама говорила, что дети не могут ждать, пока двор завершит очередной спор.
Корнелия несколько секунд молчала.
— Вы сейчас взываете к моей совести?
— Я напоминаю о последствиях.
— Не надо использовать детей, чтобы вернуть меня в дело, которое вы у меня забрали, — прошипела она, подаваясь вперёд. — Это низко.
Его лицо стало жёстче.
— Ты знаешь нужды приютов лучше новых чиновников, — сказал он.
— Научите их, — Корнелия развела руками.
— Отчёты не заменяют опыта.
— Тогда зря вы выгнали людей, у которых он был.
Прозвучало это жёстко, неприятно. Эдвард откинулся на спинку кресла. Она повернулась к двери, полагая, что разговор окончен.
— Ты не можешь просто уйти, — сказал он. — Люди рассчитывают на тебя.
Корнелия остановилась и медленно обернулась.
— Нет, ваше величество. Теперь они рассчитывают на корону, — проговорила она.
Эдвард смотрел на неё несколько секунд. Мышца возле его рта дёрнулась, но он сдержался.
— И это, по-твоему, снимает с тебя ответственность?
— Нет. Это избавляет меня от лишней работы, — ответила она холодно. — Мне и без того есть, чем заняться в вашем дворце.
— Ты ведёшь себя как ребёнок, — он покачал головой.
Корнелия почувствовала, как внутри всё мгновенно вспыхнуло.
— А кто же вы тогда? Мой строгий отец? — она не скрывала издёвки в голосе.
Эдвард резко поднялся. Стул отъехал назад, и на секунду Корнелия пожалела, что сказала это, потому что лицо у него стало таким, каким бывало на заседаниях Совета перед тем, как он начинал планомерно разносить лордов.
— Я четыре дня пытаюсь заставить тебя вернуться к делу, которое ты сама называла необходимым, — произнёс Эдвард, и по дрожи в голосе было заметно, как старательно он сдерживается. — Я сохранил строительство и твоих рабочих. Я увеличил финансирование. Я не отнял у тебя руководство. Исправил последствия твоего решения и оставил тебе всё, что можно было оставить.
— Вы всё ещё не понимаете, — покачала она головой.
— Нет, Корнелия. Это ты не понимаешь, — Эдвард обошёл стол. — Ты говоришь со мной так, будто я только и ждал возможности лишить тебя чего-нибудь. Будто последние месяцы я занимался тем, что искал для тебя клетку потеснее.
— Я такого не говорила.
— Именно это ты говоришь с того самого дня!
— Потому что всё, что у меня есть, существует до тех пор, пока вы не решите иначе! — воскликнула она.
— Если бы я решал так, как ты обо мне думаешь, — процедил Эдвард, — ты бы сейчас сидела в Кальтберге.
Корнелия замерла, распахнув глаза и приоткрыв губы. Эдвард тоже остановился. Она смотрела на его лицо, и до неё постепенно доходил смысл сказанного.
Кальтберг. Она уже слышала это название прежде. Королевский замок в Торнских горах, недалеко от обители, куда отправили Клару. Голые скалы, снега, холод и одиночество — вот чем был Кальтберг.
Корнелия медленно повернула голову и прищурилась.
— Что вы сказали? — протянула она.
Глава 14.1.
Эдвард отвёл взгляд всего на мгновение, но и этого было достаточно.
— Ничего.
— О нет, — она сделала шаг к нему. — Нет, ваше величество. Теперь вы договорите. Вы готовили для меня Кальтберг?
Эдвард смотрел на неё прямо и молчал. Долго молчал, потом тяжело выдохнул.
— Да, — и голос его звучал твёрдо и спокойно.
Корнелия прерывисто выдохнула, сделала несколько шагов по комнате, запустив пальцы в волосы и не беспокоясь, во что превратится её причёска. Потом она вернулась к Эдварду и встала напротив него.
— Когда? — спросила она резко.
— После первых донесений, — ответил он.
Эдвард подозревал её в измене. Он получил какие-то донесения, которые наверняка содержали всё то, чего так боялась Корнелия: проданные украшения, Сальвер, кальдерские торговцы, скрытые финансовые операции, — и сделал единственный логичный вывод, что его жена готовит измену.
И всё же — Кальтберг?
— Что значит «готовили»? — спросила она.
— Это не имеет отношения к приюту, — возразил он.
— Я хочу услышать, что именно вы приказали сделать.
Эдвард провёл ладонью по лицу.
— Хорошо. Хорошо, я приказал привести жилое крыло в порядок. Доставить провизию и дрова. Проверить печи. Найти лекаря. Усилить караул.
Он перечислял, и каждая новая подробность делала ссылку всё реальнее. Это был не просто запасной вариант, в замке проверяли печи и наверняка перестилали постели. Кто-то назначал солдат, которые будут отправлены в долгую командировку с королевой-предательницей. Управляющий, вероятно, пересчитывал мешки с мукой и бочки вина. Для неё.
— Вы собирались отправить меня туда зимой? — спросила Корнелия.
— Если бы обвинения подтвердились.
— Одну?
Эдвард раздражённо дёрнул плечом.
— С прислугой, разумеется, — ответил он. — Возможно, с фрейлинами, если бы кто-то согласился на особые условия.
Корнелия чуть не рассмеялась.
— О, ну тогда всё в порядке! Я вот пытаюсь понять, насколько именно мне следует радоваться.
— Радоваться? — нн посмотрел на неё так, будто она окончательно сошла с ума. — Я отменил приказ.
— Когда?
Эдвард сжал челюсть.
— Когда получил подробный отчёт о том, какую глупость ты совершила.
— Глупость, — повторила Корнелия с горечью. — А мне сказать вы когда собирались?
— Зачем? — спросил он, не задумываясь. — Приказ был отменён. Ты никуда не поехала. Я не видел смысла пугать тебя тем, чего уже не будет.
Корнелия не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на него, на насупленные брови, морщинки, разбегавшиеся от глаз, на упрямо сжатый рот. И вдруг вспомнила завтраки. Газету, которую он сжимал, его чашку в руках. Масло, которое он всегда оставлял нетронутым, а она так любила намазывать на хрустящие тёплые гренки. Как она потребовала выгнать Люмину и Элеонору и оставить этот час для них вдвоём.
Они действительно с тех пор сидели вдвоём. Иногда разговаривали, но чаще молчали, и всё равно это было их время, единственное время на двоих.
— Когда мы завтракали вместе, — тихо спросила Корнелия, заглядывая ему в глаза, — Кальтберг всё это время готовили?
Она почувствовала холод раньше, чем услышала ответ.
— Да, — сказал Эдвард, не отводя взгляда.
— И когда я… — она судорожно вздохнула. — Когда я просила вас соблюдать наше единственное правило — тоже?
Он ничего не сказал.
— Да или нет? — Корнелия повысила голос.
— Да.
Корнелия кивнула и отвернулась. Она не хотела плакать опять. Господи, сколько можно было плакать из-за одного мужчины. Должен же организм был когда-нибудь признать это нерациональным расходованием жидкости.
— И когда мы говорили о Кальдере, — сказала она, не поворачиваясь. — Когда я принесла вам всё это — предложение отца, солдат, развод — и буквально сдалась на вашу милость? Когда вы говорили, что никогда… Вы готовили Кальтберг?
— Уже нет. Тогда мне принесли полное расследование.
— Ах да, точно, — усмехнулась Корнелия, обернувшись. — Вы могли улыбаться моим глупым попыткам понять политику, ведь вы уже разрешили мне остаться.
Эдвард на секунду прикрыл глаза.
— Хватит, Корнелия, — жёстко оборвал он.
Проклятые слёзы все равно пришли и текли теперь по щекам. Корнелия даже не стала их стирать.
— Точно! Простите пожалуйста. Вы уже назначили это допустимой ценой, — язвительно сказала она. — Как насчёт Кальтберга?
— Я подозревал тебя в государственной измене! — рявкнул Эдвард. — Что, по-твоему, я должен был делать? Ждать, пока твой отец заведёт войска? Предупредить тебя, чтобы ты успела бежать? Я был обязан подготовиться.
— Я не говорю, что вы не должны были! — закричала в ответ Корнелия и сама удивилась, насколько громко это прозвучало.
Эдвард осёкся.
— Я не говорю, что вы были неправы, — повторила она уже тише.
От этого он почему-то растерялся ещё сильнее.
— Тогда чего ты хочешь от меня?
Она посмотрела на него.
— Чтобы вы поняли, что речь идёт о моей жизни! — она ударила себя ладонью в грудь. — Я живая, бездна вас забери. Мне больно.
Эдвард дёрнулся.
— Как неудобно, правда? — горько хмыкнула Корнелия. — Проклятая королева что-то чувствует.
— Не называй себя так, — потребовал он низким голосом.
Корнелия отвернулась и, подняв голову, вытерла щёки. Королева снова выйдет из кабинета с заплаканными глазами. Это становится дурной традицией — Элеонора будет в восторге.
Корнелия вдруг почувствовала тяжёлую усталость, которая накрыла её, словно отсыревшее одеяло. У неё пропало желание спорить и что-то доказывать.
Когда Эдвард заговорил, голос его был спокойным и мягким:
— Я не хотел причинить тебе вред.
Корнелия повернулась и устало улыбнулась.
— Я знаю, — сказала она. — В этом вся проблема.
Корнелия направилась к двери.
— Куда ты идёшь? — спросил Эдвард.
— К себе, — ответила Корнелия, положив пальцы на ручку.
— Мы не закончили. Ты не можешь уйти без разрешения.
— Вы закончили всё четыре дня назад, ваше величество, — она посмотрела на него. — Отпустите меня наконец.
— Я говорю не о приюте, — сказал Эдвард.
— А я уже тоже.
Корнелия стояла и ждала разрешения выйти, потому что король оставался королём, а она — его подданной. Позади послышался шаг, всего один.
— Корнелия.
Она не ответила.
— Ты можешь идти, — сказал Эдвард негромко.
— Спасибо, ваше величество, — отозвалась Корнелия и вышла.
Дверь она закрыла очень осторожно, придерживая ручку, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.
В конце концов, дверь была его.
Глава 15.
В крыше над подсобной комнатой зияла дыра. По краям её собиралась вода, стекавшая с чердака, объединялась в крупные капли и глухо шлёпалась в деревянное ведро. Ведро было заполнено уже наполовину. Корнелия ещё раз посмотрела в бумаги и прочитала: работы по ремонту крыши выполнены по уговору и в срок артелью К. Дайне. Она подняла голову к потолку, дыра оставалась на месте.
— И они говорят, что все работы выполнили, — Элиза махнула тряпкой, указывая наверх, — а ежели дыра у нас завелась, так это дети сами её расковыряли, потому что доверия им нет никакого.
Корнелия вздохнула.
— У этого Кэ Дайне совсем никакого чувства самосохранения? — спросила она. — Или он не знает, что приют находится под патронажем короны?
— Я не знаю, упоминала ли я об этом…
Элиза не закончила мысль, потому с улицы раздались шум и радостные вопли. Дожди перестали на несколько дней, и теперь дети большую часть дня проводили на улице, подготавливая приют к будущей зиме. Шум же не означал ничего хорошего. Элиза охнула, закинула тряпицу на плечо и поспешила прочь из подсобки к окну. Корнелия подошла тоже и встала за её спиной.
По Трубацкому переулку шагала белоснежная кобыла, ноги которой были забрызганы неромантичной грязью нижнего города. Корнелия едва не застонала, когда заметила нежно-розовую макушку всадницы и её латы, едва прикрывавшие грудь. На плечах Люмины лежал тяжёлый плащ, подбитый мехом, он спускался со спины и покрывал круп лошади, которая, не имея никакого уважения к красоте, щедро кропила его грязью.
Дети, завидев Светлую Героиню, с криком бросились к невысокому забору и повисли на нём, рискуя его свалить. Люмина улыбнулась, помахала им рукой и что-то сказала. А потом сделала и вовсе возмутительную вещь: перебросила ногу и легко спешилась прямо в грязь Трубацкого переулка, к приюту Корнелии.
— Ох, ваше величество, это что делается-то? — спросила Элиза. — Это что же, сама?...
— Сама Светлая Люмина, — мрачно подтвердила Корнелия, наблюдая, как та подошла к дверце и оглядывается в поисках старших. К ней уже спешила помощница Элизы. — Пойдёмте же, поприветствуем важную гостью.
Когда Корнелия не спеша спустилась с крыльца, Элиза уже открыла дверцу и вместе с детьми и помощницами встречала Люмину. Та широко улыбалась, трепала ребят по немытым головам и что-то говорила смотрительнице. За забором обозначилось необычайное движение, но пока сложно было сказать, что там происходит.
Люмина заметила королеву, только когда та подошла совсем близко. Улыбка исчезла с её лица, она стала серьёзной, даже немного встревоженной. Пару мгновений они просто смотрели друг на друга, потом Люмина поклонилась, приложив руку к груди так, будто она была не дамой, а в самом деле рыцарем.
— Ваше величество, — коротко сказала она.
— Доброе утро, Люмина, — ответила Корнелия. — Какой неожиданный сюрприз. Вы не предупреждали о визите.
Люмина нахмурилась.
— Я не знала, что вы здесь бываете. Мне сказали, что это хороший приют, и я решила, что это подходящее место для моих подопечных.
Она сделала шаг в сторону, и тогда Корнелия увидела, что происходило за забором. Там в сопровождении мужчин в доспехах и серых плащах толпились дети. Видно, телега не смогла проехать по размокшему от дождей переулку, и им пришлось какое-то время идти пешком, отчего ноги их были теперь грязными по самые щиколотки. Дети были одеты не просто скромно — бедно и очень холодно для октябрьской непогоды. Они испуганно жались друг другу, но в страхе не дрожали, а хмурились и отступали. Когда Корнелия вышла вперёд, две дюжины глаз впились в неё, её платье, лицо и локоны, словно она была праздничным тортом.
— Кто это? — спросила она, с трудом сглотнув.
— Это дети, которых мы с Серебряными Львами спасли из сгоревшей деревни. Они шли за нами несколько месяцев, вымотались и устали, — пояснила Люмина. — Им нужен дом и кусок хлеба. И я надеюсь, что они смогут найти его здесь.
Корнелия смотрела на перепуганных детей, а сама судорожно вела подсчёт в уме. Детей оказалось десять, свободных кроватей в приюте — три, и те освободились по счастливой случайности: несколько человек теперь считались взрослыми и покинули приют. На остальных же кроватей не хватит.
— Вам стоило уточнить состояние приюта, прежде чем везти сюда детей, — сказала она и лишь тогда услышала, как холодно прозвучали ей слова. Она попыталась исправиться, но вышло только хуже. — Приют не сможет принять…
— Сможет! — почти радостно заявила Элиза, и Корнелия удивлённо посмотрела на неё. Смотрительница же не сводила глаз с Люмины. — Сможет, Дева Люмина. И места найдём, и еду, и одеяла.
Корнелия повернулась к ней, сложила руки на груди. Буквально вчера она получила письмо из приюта, в котором смотрительница жаловалась, что им не хватает провизии и дров на зиму.
— Как это, интересно? — спросила она.
— Одеяла мы привезли! — спохватилась Люмина и оглянулась, а потом смущённо развела руками. — Правда, они остались в телеге, но мальчики их принесут.
“Мальчики” в серых плащах слушали её с мрачными лицами.
— Люмина, а вы останетесь на обед? — спросил Томас.
— Люмина, Люмина! — Берндт почему-то прыгал на месте. — А вы расскажете нам про ваши подвиги? А шрамы покажете? А можно подержать… ох! Меч?
Корнелия сжала кулаки. От восторга этого паренька, который рассказывал страшилки про кальдерского Ангела, стало особенно горько.
— А в доспехи можно смотреться, как в зеркало! — воскликнула какая-то девочка, лица которой Корнелия не видела.
И все дети принялись галдеть, и трогать Люмину, и прыгать вокруг, а она смеялась, запрокинув голову, и смех её звучал звонко и весело посреди серого размокшего двора приюта. Корнелия представила эту сцену на странице вебтуна и тут же возненавидела её всей душой.
— Ну же, проходите все внутрь! — велела Элиза. — Сейчас дождь пойдёт, и вы вымокнете.
— А как быть с детьми? — спросил “мальчик” из Серебряных Львов с пышной бородой.
— Заводите тоже, — тут же ответила Элиза. — Не стоять же на улице. Ну же, скорее, скорее.
Корнелия не выдержала. Она подошла к Элизе, которая уже суетилась и крутилась, наблюдая за детьми и раздавая приказы, и дёрнула её за рукав.
— Вы что творите, Рихтер? — зашипела она. — Эти дети неизвестно, откуда и в каком состоянии. Вы слышали, они несколько месяцев скитались.
Элиза посмотрела на неё с непониманием. За её спиной обитатели приюта уже тащили Люмину внутрь.
— Вы что же, предлагаете оставить их на улице? — спросила она осторожно.
— Нет. Если вы уж собираетесь совершить безумие и принять десять детей, на которых у вас нет кроватей, то хотя бы устройте им карантин, — раздражённо ответила Корнелия. — Вызовите Акрама. Нужно проверить, нет ли у них вшей, струпьев каких-нибудь и опасных заболеваний. Помыть в конце-концов!
— Помывочный день у нас послезавтра, — недовольно сказала Элиза.
— Ох, ну ничего страшного. Грязь подсохнет, щётками соскребём, — Корнелия не скрывала сарказма.
— Зря вы так, — качнула головой Элиза. — Вода не набрана, не нагрета. Прачки нет сегодня, она ж у барона работает. Вы должны понимание иметь.
Корнелия вздохнула.
— Давай детей пока отдельно определим, — сказала она. — И пошлём за Акрамом, хорошо? Это мы можем сделать?
Отдельной карантинной комнаты в приюте не существовало и никто до сегодняшнего дня не видел в ней особой необходимости, поэтому детей определили в бывшую кладовую возле прачечной. Туда принесли два тюфяка, несколько одеял и большой кувшин воды. За Акрамом отправили мальчишку, который согласился бежать до лечебницы за медяк. Это было лучше, чем ничего.
Корнелия повторяла это себе, пока сидела в столовой и слушала гвалт, от которого закладывало уши. Дети ели. Они всегда ели шумно, но сегодня в столовой было так громко, словно детей стало больше вдвое. Стучала деревянная посуда, кто-то требовал хлеб, кто-то уже успел поссориться из-за места, Берндт через весь стол кричал и требовал рассказать ещё раз, как Люмина однажды убила чудовище размером с дом, хотя никаких чудовищ размером с дом он в жизни не видел.
Люмина сидела среди детей совершенно счастливая. Корнелия же, напротив, чувствовала приближение головной боли. Она ковырнула ложкой несолёную кашу и посмотрела через стол на Светлую Героиню. Та как раз показывала Томасу застёжку на наруче, а трое младших почти висели у неё на плечах.
Корнелия отвела взгляд. Ну и пожалуйста, подумала она, пусть виснут. Ей вовсе не обидно, повторяла Корнелия себе, она же королева, её дело — заботиться о народе, не требуя благодарности. Убеждать себя получалось скверно.
Глава 15.1.
Через несколько минут Люмина поднялась и что-то тихо сказала Элизе. Та кивнула, вытерла руки о передник и пошла за ней в коридорчик, где было немного тише. Корнелия немедленно встала тоже.
— Я хотела только поговорить с госпожой Рихтер, — сказала Люмина, когда она вышла следом.
— Я тоже, — коротко ответила Корнелия и сложила руки на груди. — О чём вы хотели поговорить?
Люмина на мгновение поджала губы, потом всё-таки повернулась к смотрительнице.
— Я заметила, что старшие дети днём остаются в приюте.
— Иногда помогают по хозяйству, — сказала Элиза. — Кто на кухне, кто с малышами.
— А в мастерских никто не работает?
Корнелия нахмурилась.
— В каких ещё мастерских? — спросила она.
Элиза посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— В городских, ваше величество, — пояснила она.
— Хельга хорошо шьёт, — сказала Люмина. — Я видела, как она чинит рукав младшей девочке. У госпожи Мейер в восточном квартале три швеи, я могу спросить, не возьмут ли её.
Корнелия проследила за её взглядом в столовую. Хельга, тринадцатилетняя девочка с тонкими светлыми косичками и острыми коленями, торчавшими из-под слишком короткого платья, сидела у стены. Сейчас она задумчиво выскребала ложкой остатки каши.
— Куда возьмут? — переспросила Корнелия.
— Ученицей.
Элиза вдруг оживилась.
— А Мартин всё про типографию спрашивал! Помните, ваше величество? Ещё летом. Говорил, ему буквы нравятся.
— У Вольфа есть знакомый печатник, — сказала Люмина. — Я узнаю.
— Нет, — ответила Корнелия. Вышло неожиданно жёстко.
Обе женщины посмотрели на неё.
— Что нет? — спросила Люмина.
— Хельга не пойдёт к швеям. Мартин не пойдёт в типографию.
Элиза замерла.
— Ваше величество?..
— Им по тринадцать лет.
— Хельге тринадцать, — осторожно подтвердила Элиза. — Мартину уже почти четырнадцать.
— Они дети, — напомнила Корнелия.
Люмина нахмурилась.
— Но они не будут работать как взрослые, — сказала она.
— Они вообще не будут работать, — отрезала Корнелия.
За спиной кто-то уронил ложку, и звон показался особенно громким.
— Ваше величество, это же ученичество, — Элиза сделала шаг к ней, как будто это могло помочь.
— Я услышала. Но они дети, и они должны учиться писать, считать. Они должны играть и учиться общаться, а не стоять у станков.
Тринадцать лет — время школы, прогулок до вечера, глупой музыки, первых симпатий и фотографий в зеркале на старенький смартфон. Это не время для станков, работы и усталости. Корнелия понимала, что привычная ей реальность сильно отличается от реальности Аркенвальда, но ей хотелось сохранить детство хотя бы для тех, кто оказался под её ответственностью.
Люмина медленно скрестила руки и холодно посмотрела на неё.
— И сколько лет они, по-вашему, должны сидеть здесь и учиться читать?
— Пока не вырастут, — ответила Корнелия.
Элиза нервно поправила передник.
— Ваше величество, мы не можем кормить их до двадцати лет. Улицы полны беспризорников, и наша работа никогда не переводится.
— Замечательно. Давайте тогда этих детей пнём во взрослую жизнь, правильно? Пусть захлебнутся, а у нас очередь за забором, — Корнелия почти шептала, настолько сильна была её ярость.
Люмина коротко выдохнула через нос.
— Хельга уже взрослая, — сказала она.
— Ты вообще слышишь себя? — накинула на неё Корнелия. — Ей тринадцать лет!
Люмина приподняла брови. Корнелия почувствовала, как начинает злиться ещё сильнее, именно потому, что сама не могла толком объяснить, почему это настолько очевидно.
Посмотрите на Хельгу, хотелось ей сказать. Вот же она, сидит, задумчиво уставившись в стену. Две лохматые косички, тонкие белые руки, светлые печальные глаза. Всего тринадцать лет. Почему Корнелия должна что-то объяснять?
— При мне дети работать не будут, — упрямо сказала она.
Элиза осторожно кашлянула.
— Ваше величество…
— Я сказала нет, — голос стал грудным, низким.
Корнелия не предлагала обсуждение, она вынесла королевское решение, которое не подлежало обжалованию. На сердце стало неспокойно, как будто она должна была увидеть что-то важное, и ей нужно было всего несколько секунд тишины, чтобы понять, но этих секунд ей не дали.
Из дальнего конца здания донёсся детский крик, а за ним ещё один, короче и резче. Столовая мгновенно ожила. Кто-то вскочил, опрокинув скамью.
— Сидеть! — рявкнула Элиза, возвращаясь из коридора.
Корнелия и Люмина посмотрели друг на друга и кинулись за ней.
Крик Элизы не помог: половина детей уже куда-то бежала. Корнелия выругалась и первой бросилась к двери у противоположной стены, по пути споткнулась об упавшую скамью и удержалась на ногах лишь каким-то чудом.
Она остановилась в коридоре, растерянно огляделась, но здесь было пусто. Крик раздался снова, и стало понятно, что он донёсся со двора. Корнелия выбежала наружу.
Дождя пока не было, но небо потемнело, его закрыли низкие тучи с тяжелыми наводопевшими брюхами. Между двумя корпусами находился широкий хозяйственный двор, где летом сушили бельё, кололи дрова и выгружали припасы. Сейчас там собралась почти половина приюта.
Дети стояли полукругом. Кто-то кричал, кто-то показывал пальцем, одна девочка плакала. Шарлот. Младшие прятались за старшими, а старшие, наоборот, наступали вперёд, вооружившись кто чем: палкой, деревянной лопатой, даже крышкой от кастрюли.
— Что случилось?! — крикнула Корнелия.
Никто не ответил, и только когда во дворе появилась Элиза, дети расступились, и Корнелия увидела, что стало причиной их паники.
У стены стоял Вейр.
Глава 15.2.
Он прижимался спиной к кладке и вертел головой, будто пытался разом противостоять всем возможным угрозам, с той только разницей, что окружали его не гвардейцы, а дети. Вейр выглядел ужасно. Корнелия привыкла видеть его другим: насмешливым, гибким, почти непристойно красивым, с этой раздражающей альвийской грацией, из-за которой им было так приятно любоваться. Сейчас от неё почти ничего не осталось. Его кожа посерела, скулы заострились настолько, что лицо казалось истощённым. Волосы мокрыми прядями облепили голову, открывая слишком острые уши. Глаза казались огромными на похудевшем лице.
Красавца больше не было, вместо него к стене жалось существо, которое больше напоминало маленьких уродливых эльфов со старых гравюр, которые Корнелия видела в книге.
Первой её мыслью было простое: «Вейр, какого чёрта?»
Он же боялся детей, он сам говорил, что никогда не сунется за ней в приют. И тем не менее он стоял во внутреннем дворе и был настолько растерян, что не замечал её.
— Он на меня смотрел! — крикнул кто-то из детей.
— У него уши! — подхватил другой.
— Не подходи!
— Чудище!
Вейр вздрогнул, резко повернулся в ту сторону, откуда раздался голос. Им овладел настоящий животный ужас. Стоял, вжавшись в стену, и смотрел на десяток детей так, словно именно они загнали его сюда и теперь собирались разорвать.
Какого чёрта ты здесь делаешь, несчастное альвийское недоразумение?
Вейр вздрогнул, как будто услышал, быстро осмотрел толпу детей — глаза его бешено двигались — и вдруг увидел Корнелию. Он едва заметно изменился в лице, но этого хватило. Корнелия почувствовала, как сердце ухнуло вниз.
«Не смотри, — мысленно просила она, — бездна тебя забери, не смотри на меня так».
Корнелия не могла показать, что знает его, что дружит с тёмным существом с изнанки мира. Не здесь, не перед детьми и не перед Люминой. Не перед Серебряными Львами, которые уже выбегали во двор следом. Если кто-то узнает, что обвинённый в убийстве короля Тобиаса альв на свободе, он уже не отделается одним заключением.
В этот момент рядом свистнул металл. Люмина выхватила меч раньше, чем Корнелия успела повернуться, в два шага оказалась рядом с альвом. Вейр дёрнулся в сторону, но отступать ему было некуда. Люмина плавным движением вытянула клинок и прижала его к горлу Вейра. Тот судорожно сглотнул и скосил глаза на лезвие.
Ни колкости, ни шутки, даже усмешка не скривила его губы. Вейр явно был не в лучшей форме.
Дети ахнули, один из младших восторженно вскрикнул.
— Не двигайся, отродье бездны, — приказала Люмина звонким голосом.
Вейр застыл. Острие почти касалось кожи под подбородком. Корнелия почувствовала такую ярость, что на мгновение перестала слышать двор. Перед ней была идеальная картинка: светлая героиня с серебряным мечом, чудовище у стены, спасённые дети за её спиной. Не хватало луча солнца, который должен был пробиться сквозь тучи и осветить деяние Героини.
Вот только чудовище дрожало. Клинок прижимался к его шее под челюстью, но чудище на него уже не смотрело, не в силах отвести взгляда от детей. А дети смотрели на него и не видели ни эльфийского очарования, ни красоты, ни липкой альвийской привлекательности, которой он обычно прикрывался.
Хватит.
— Люмина, опусти меч, — попросила Корнелия негромко.
— Не подходите, ваше величество! Это отродье опасно! — звонко возвестила она.
«Вот ведь громкая дурёха», — с досадой подумала Корнелия.
Она медленно подошла к Люмине, не сводя глаз с Вейра. Альв перевёл взгляд с детей на неё и наблюдал, согнув ноги в коленях, и напоминал драного кота, которого загнали в угол и который готов бороться за свою жизнь до последнего. В его взгляде не было просьбы, только настороженность, как будто он не ожидал, что Корнелия поможет ему. От этого стало горько, и тут же вернулась злость на него, на Люмину, на проклятый вебтун, который всё выворачивал наизнанку и дёргал людей за нитки.
— Я сказала убрать меч, — повторила Корнелия и, положив ладонь на плоскую сторону клинка, заставила отвести его в сторону. Люмина была вынуждена подчиниться, иначе она изрезала бы руки королевы в кровь.
Корнелия несколько мгновений смотрела на альва сверху вниз, желая убедиться, что он не наделает глупостей, а потом сделала совершенно безумную вещь: повернулась к чудовищу спиной.
И тут же почувствовала на себе его внимательный взгляд. А перед собой она видела детей, замерших с открытыми ртами, за ними работниц приюта, а дальше Серебряных Львов в серых плащах.
— Ну, дети, что здесь случилось? — спросила она с уверенностью, которой не чувствовала.
— Мы нашли чудовище во дворе! — первым закричал Берндт.
— Он прятался за дровами! — доложила девочка справа.
— Чудовище хочет нас съесть!
— Да-да, он нас съест!
— Мне страшно!
Корнелия окинула их взглядом.
— Ваше величество, отойдите, — попыталась вмешаться Люмина, но Корнелия остановила её резким злым жестом.
— Хорошо, и что же он сделал? — спросила она у детей.
— Чудовище хочет нас съесть! — повторил Томас.
— Он страшный, — пискнула Шарлот.
Корнелия усмехнулась.
— А что, уже нельзя быть страшным? — спросила она.
Дети задумались. Серебряные Львы похватались за эфесы шпаг, Элиза держала руки на плечах детей. Она пыталась вернуть их в дом, но те никак не хотели покидать такое интересное представление.
— Клаус страшный! — выкрикнула девочка, которая говорила про дрова, и показала на мальчика, лицо которого покрывали красные рытвины оспин. — После болезни он похож на батат!
— Сама ты страшная, дура! — тут же закричал в ответ Клаус, наклонившись вперёд, чтобы лучше видеть обидчицу.
— Да-да, моль бледная! — подхватил его друг.
— Тихо, тихо! — Корнелия хлопнула в ладоши и почувствовала движение сзади: Вейр дёрнулся. — Ничуть Клаус не страшный. А вот альв — да, альв страшный. Но разве он виноват в этом?
Дети задумались, переглянулись.
— Ну хорошо, с этим мы разобрались, — сказала Корнелия, прежде чем дети успели бы передумать и решить, что пугающая внешность — преступление. — Так что же он сделал?
— Прятался за дровами! — не унималась девочка.
— А ты пряталась под лавкой вчера, — подмигнула ей Корнелия. — Ещё есть преступления у этого существа?
— Он вошёл без спроса, — немного лениво, устало предположил Мартин. Даром что ему было тринадцать лет, он уже был высоким и большую часть времени имел то скучающее выражение лица, которое так свойственно молодым людям в его возрасте.
— Точно! — радостно воскликнула Корнелия. — Это действительно проступок. Но разве можно рубить мечом того, кто просто вошёл без спроса? — она с осуждением посмотрела на Люмину, но та упрямо поджала губы и меча не убрала. — Что мы делаем с такими людьми?
— Оставляем без обеда! — предложил кто-то.
— Запрём в кладовке без света?
— Заставим стоять целый день во дворе?
Корнелия подняла бровь и выразительно посмотрела на смотрительниц, но те даже не смутились.
— Нет, дети. Тех, кто вошёл без спроса, мы просто выставляем за дверь. Если они не хулиганят и ничего не украли. Или вызываем гвардейцев, — сказала Корнелия. — Наш преступник кого-то обидел? Что-то взял?
Корнелия обернулась к Вейру. Тот перестал жаться к стене, выпрямился и больше не напоминал ощетинившегося кота, хотя вид всё ещё имел устрашающий.
— Ты брал что-нибудь? — она должна была спросить.
Вейр смотрел на неё совершенно уничтожающим взглядом.
— Отвечай королеве! — выкрикнула Люмина и снова выкинула меч в его сторону, только на этот раз Вейр поймал лезвие одной рукой, быстро и зло, ничуть не красуясь.
Корнелия сглотнула, представив, как лезвие режет красивую тонкую ладонь.
— Нет. Я ничего. Не брал у вас. Люди, — проскрипел он, с трудом двигая белыми губами, будто вообще забыл, как разговаривать.
Из-под клинка появилась капля кровь, ярко-красная в сером свете, и потекла по запястью. Люмина выдернула меч, наверняка порезав его ещё сильнее. Вейр даже не поморщился.
— Ну вот, значит, выносим нашему гостю приговор: покинуть приют и больше никогда не возвращаться. Все согласны? — спросила Корнелия.
— Да! — крикнуло пару детей, остальные молчали, кто в недоумении, кто разочарованно.
— Ваше величество, я всё ещё считаю неразумным… — подступилась Люмина, но Корнелия её перебила:
— Казнить существо только потому, что у него уши не такой формы? Однажды кому-то могут не понравиться ваши уши, Светлая Люмина, — проговорила она, глядя ей прямо в глаза, а потом обратилась к Вейру. — Давай, уходи. Тебя никто не держит.
Серебряные Львы выступили вперёд, и дети расступались, пропуская их.
— Мы проводим альва, ваше величество, — заявил один из них.
Корнелия смерила его внимательным взглядом.
— Нет. Вы останетесь здесь. Я сама прослежу, чтобы альв убрался подальше.
— Вы не доверяете моим людям? — вспыхнула Люмина.
— Нет, — ответила Корнелия. — Я доверяю только гвардейцам короля.
Вейр отлепился от стены. С первого шага стало ясно, что это далось ему сложнее, чем он хотел бы показать. Он качнулся, едва заметно повёл плечом и тут же выпрямился, будто надеялся, что никто не увидел. Корнелия заметила, как заметила и кровь, что ещё стекала по его ладони тонкой дорожкой и исчезала под рукавом. Вейр сжал пальцы, пряча порез, и двинулся к воротам.
— Я провожу, — сказала Корнелия.
Она услышала за спиной движение.
— Ваше величество… — начала Люмина.
— Я сказала, что сама прослежу, чтобы он ушёл.
Этого оказалось достаточно, чтобы и Люмина, и её Львы остались на месте. Вейр немного ушёл вперёд, но Корнелия быстро догнала его и пошла следом, на несколько шагов позади, как и подобало королеве, которая всего лишь выдворяет нежеланного гостя со своей территории.
Вейр шёл медленно. Один раз его повело в сторону, и он задел плечом стену хозяйственного корпуса. Корнелия едва не бросилась к нему, но сдержалась. За спиной было тихо. Она знала, что Люмина смотрит, и Серебряные Львы смотрят. Дети наверняка повисли на окнах, несмотря на все старания Элизы занять их делом. Поэтому Корнелия шла неторопливо, держа руки перед собой и стараясь не смотреть на кровь, которая редкими каплями падала в грязь.
До калитки оставалось несколько шагов.
— Зачем ты пришёл? — спросила она едва слышно.
Вейр не обернулся и не остановился, и Корнелия уже решила, что он не ответит.
Потом он хрипло произнёс:
— Услышал… что Светлая едет сюда. И решил посмотреть.
Корнелия нахмурилась.
— На что?
Вейр остановился у калитки. Его плечи дрогнули, и сначала Корнелия подумала, что ему снова стало плохо, и только потом поняла, что он беззвучно смеётся, шатаясь от потери сил.
— Как Люмина будет отбирать твой приют, — прошептал он.
Корнелия уставилась ему в спину.
— Что? — выдохнула она.
Вейр наконец повернул голову. Лицо оставалось серым и измождённым, волосы липли ко лбу, из рассечённой ладони продолжала капать кровь, но в глазах на секунду появился знакомый лукавый блеск.
— Это должно было быть очень смешно, — добавил он.
Корнелия не поверила собственным ушам и некоторое время молчала.
— Ты идиот, — сказала она потом.
— Я тоже рад тебя видеть.
— Тихо!
Вейр слабо усмехнулся. Корнелия быстро оглянулась. Во дворе, как она и ожидала, за ними наблюдали. Люмина стояла там же, опустив меч, но не убрав его в ножны, рядом замерли Серебряные Львы. В окне второго этажа торчало сразу несколько детских голов, которые мгновенно исчезли, едва Корнелия посмотрела в их сторону.
Она снова повернулась к Вейру.
— Спрячься где-нибудь, — велела она. — Я сделаю так, чтобы они не преследовали тебя.
Улыбка сошла с его лица. Корнелия хотела спросить, есть ли у него место, где можно лечь и куда можно пойти с распоротой рукой и ногами, которые едва его держат. Но было нельзя.
— И больше сюда не приходи, — сказала Корнелия громче.
Вейр долго посмотрел на неё, потом едва заметно наклонил голову.
— Как прикажет ваше величество.
Он вышел за калитку, а Корнелия осталась на месте. Вейр прошёл по переулку несколько шагов, потом ещё несколько. Один раз остановился, оперевшись рукой о стену дома.
Корнелия сжала пальцы. Не двигайся, велела сама себе, не смей идти за ним. Вейр оттолкнулся от стены и пошёл дальше, и никто из Серебряных Львов, пока королева стояла у калитки, за ним не последовал. Вейр дошёл до поворота, мелькнул между двумя домами и исчез.
Корнелия продолжала смотреть на пустой переулок ещё несколько секунд, и только когда стало ясно, что никто не бросился следом, она медленно закрыла калитку.
За её спиной ждали дети, которым не доставало кроватей, Светлая Героиня, вооружённые рыцари и дыра в крыше.
Корнелия глубоко вдохнула и повернулась к приюту.
***
Пироженка_С_Ядом: «Что за опасность увидела Люмина? Почему она достала меч? Не очень поняла эту главу. Нужна пояснительная бригада».
Люмина_Stan: «Я тоже не поняла. Вор, наверное. Это не важно, важно то, что Корнелия ей опять мешает. Она становится всё более раздражающей. Автор специально нас мучает».
Hunter777: «Вообще-то в те времена дети начинали работать очень рано, и тринадцать лет — это уже переросток считай. Им очень повезло, что им готовы были предложить места в мастерских, это просто джекпот по тем временам. Дааа, подставила королева своих ребят».
Глава 16
Завтраки проходили, как и прежде, в малой столовой, и больше на них не приходил никто, кроме Эдварда и Корнелии. За окнами раскинулся унылый сад, тянувший черные ветви к октябрьскому небу, а в столовой по-прежнему накрывали зефирно-белый сервиз на белоснежные скатерти, и на стол ставили маленькие букеты цветов только потому, что Корнелия когда-то сказала, что ей так нравится. В первые дни её смущало, что Эдвард так просто и прямо принял её условия, но потом она успокоилась и снова стала находить удовольствие в этом утреннем часе. Даже теперь, когда между ними повисло напряжение из-за приюта и они большую часть времени даже избегали смотреть друг на друга.
— Тебе сегодня доставят отчёт, — сказал Эдвард, глядя в газету. — Просмотри, пожалуйста.
Корнелия намазала масло на хлеб, отложила нож и лишь потом подняла взгляд.
— Ничего не изменилось, ваше величество, — сказала она негромко. — Это по-прежнему не мой приют.
Эдвард ничего не ответил. Каждый день он кидал мимолётную фразу, будто проверял почву, показывал, что он может быть не только вспыльчивым, если захочет, но и терпеливым, и крайне упорным. Впрочем, саму Корнелию это мало подкупало.
— Кроме того, мне есть, чем заняться, — добавила она.
— Вот как? И чем же? — спросил Эдвард, всё ещё не отводя взгляда от статей.
— Например, Орденом, — сказала Корнелия с долей вызова в голосе. — Лечебницей. В приюте святого Тессия крыша опять течёт.
Эдвард больше не задал вопроса, и Корнелия некоторое время молчала, а потом не выдержала:
— По документам, ремонт крыши полностью завершён. Дыру только никто не ознакомил с отчётами, — Корнелия сделала вид, что не заметила, как дрогнула газета. — А вчера туда вообще приехала Люмина.
Газета опустилась, и Эдвард впервые за утро прямо посмотрел на Корнелию.
— Ты не замечала ничего странного рядом с этой Люминой? — спросил он.
— Рядом с Люминой всё странное, — ответила Корнелия, не скрывая раздражения.
Она пододвинула ближе абрикосовый джем, густой, янтарный, с крупными кусочками фрукта.
— Нет, я имею в виду… У меня болит голова. Грейвик не нашёл никаких проблем, но всё равно прописал какой-то порошок. Помогает он слабо, как ты можешь догадаться.
Корнелия поставила чашку и внимательнее посмотрела на Эдварда. Она давно не позволяла себе пристальных взглядов на него, но невольно замечала следы усталости. Не такие сильные, как за завтраком с Люминой, но тем не менее, вполне очевидные.
Эдвард выдержал недолго и попытался снова скрыться за газетой.
— Давно это у вас? — спросила Корнелия серьёзно, так, чтобы он не решил, что она смеётся над ним.
— Почти месяц. И боли странным образом совпали с приездом Светлой Героини. Я знаю, что звучит бредово…
— Голова болит рядом с ней? — перебила его Корнелия.
Эдвард посмотрел на неё, ища подвоха, но не увидел его: Корнелия оставалась крайне серьёзной. Именно поэтому он выдохнул и сказал:
— Нет, в том-то и дело. Стоит ей появиться, как боль утихает. Поверь, я знаю, как это звучит, — он позволил себе усмешку.
— Так, будто мир вознаграждает вас за внимание к ней, — угрюмо закончила Корнелия.
Эдвард перевёл на неё удивлённый взгляд.
— Корнелия, мир так не работает.
Она тут же вспыхнула, словно он обвинил её во лжи.
— Не работает? А как вы объясните то, что вчера Элиза приняла в приют десять новых детей, хотя у неё не хватило кроватей? — спросила она, подавшись вперёд. — Приняла просто потому, что их привела Люмина?
— Элиза Рихтер — добрая женщина, насколько я могу судить, — сказал Эдвард.
— Которая всегда смотрела на приют с реализмом. Сколько раз она объясняла мне, что мои идеи утопичны. А теперь что? Люмина поиграла с детишками, показала им меч и уехала, а мы до вечера занимались детьми.
Эдвард ничего не сказал, но слушал крайне внимательно. Корнелии было непривычно и приятно, и разозлившись на саму себя, она бросила ложку в чашку. Та громко стукнулась о стенку.
— Сначала мы ждали Акрама, — продолжила она. — Потом выяснилось, что двое детей с кашлем, у одного воспалена нога, у половины вши. Потом их нужно было помыть, а Элиза сообщила мне, что помывочный день послезавтра.
Эдвард медленно потёр переносицу.
— Потом искали одеяла и переставляли кровати. Потом выяснилось, что кроватей всё равно не хватает, поэтому младших уложили по двое, а троих старших на тюфяках в комнате помощниц.
— До какого часа ты там была?
Корнелия пожала плечами.
— Не знаю. Было уже темно.
— Ты королева, — спокойно продолжил Эдвард. — Ты должна дать распоряжения Элизе, вызвать лекаря и уехать. Для этого не обязательно собственноручно пересчитывать одеяла.
— Я не пересчитывала одеяла собственноручно, — возмутилась Корнелия. Эдвард скептически посмотрел на неё. — Хорошо. Пересчитывала. Но я не могла просто оставить детей.
Он вздохнул.
— Элиза занимается приютом много лет. Она бы справилась.
— Я знаю, — проворчала Корнелия.
— Тогда?
Она раздражённо отложила нож, который зачем-то схватила.
— Потому что я за них отвечаю. Так вас устроит?
Эдвард замолчал. Корнелия уже собиралась продолжить, когда вспомнила ещё одну причину своего раздражения.
— К тому же Люмина решила вдруг устроить старших детей в мастерские.
— В ученики? — спросил Эдвард.
— Да. А им всего тринадцать! Они ещё дети.
Эдвард слегка нахмурился.
— Корнелия…
— Нет. Даже не начинайте, — она подняла руку. — Элиза тоже спорила со мной. И Люмина. Все почему-то решили, что совершенно нормально отправить Хельгу к швеям, Мартина в типографию, ещё кого-то к кузнецу. Они дети.
— Ученичество не означает, что их завтра поставят к станку на четырнадцать часов, — сказал Эдвард.
— Мне всё равно.
Эдвард посмотрел на неё внимательнее.
— Тебе всё равно? — уточнил он.
— Да. Пока я отвечаю за этот приют, тринадцатилетние дети не будут работать только потому, что взрослым так удобнее, — она подалась вперёд, уже чувствуя знакомое раздражение. — Я отвечаю за них. Если я позволю отправить ребёнка неизвестно к какому мастеру, а там с ним что-то случится, это будет моя вина.
Эдвард посмотрел на неё внимательно, а потом очень спокойно сказал:
— Следовательно, тебе решать.
— Да, — выпалила Корнелия, вздёрнув подбородок. — Мне решать.
И замолчала, подавившись словами. Эдвард ждал. Корнелия посмотрела на него, но на его лице не было ни усмешки, ни торжества, даже брови не поднял.
— Нет, — из груди Корнелии вырвался нервный смешок. — Нет, не смейте. Это другое.
— Конечно. Как скажешь, — кивнула Эдвард и снова поднял газету, но не прочитал ни строчки — она видела по глазам.
Корнелия кивнула так, будто он только что подтвердил её правоту, подняла чашку и сделала глоток.
Она отвечала за этих детей. Хотела, чтобы у них было нормальное детство, чтобы они были в безопасности. Ей было страшно отпустить их в мир, который казался слишком жестоким, и проще было запретить. Поэтому она даже не спросила, а чего хотят сами дети, более того, ещё вчера она не считала их мнение сколь-либо важным, потому что Корнелия лучше знала, как им следует жить.
Она со звоном поставила чашку на блюдце. Параллели напрашивались сами собой, и от этого становилось мучительно. Она всё ещё злилась на Эдварда, и ей вовсе не нравилось, что она почувствовала отголосок того, что он, возможно, чувствовал сам.
— Проклятие.
Эдвард промолчал. Корнелия посмотрела в чашку, словно надеялась найти там ответ.
— Я всё равно не отправлю Хельгу к первой попавшейся швее, — упрямо сказала она.
— Хорошо, — отозвался Эдвард.
— Сначала я узнаю, кто эти люди. Какие там условия. Сколько часов работают ученики. Что с ними происходит, если мастер оказывается свиньёй.
— Звучит разумно, — кивнул Эдвард.
Корнелия поморщилась.
— И я поговорю с самими детьми, — решила она.
На этот раз пауза была совсем короткой.
— Это тоже разумно.
— Вам обязательно быть таким довольным? — раздражённо спросила Корнелия.
— Я совершенно не доволен, — ответил Эдвард. Это была похоже на правду, он всё ещё выглядел уставшим и мрачным, и если его теория была верна, мучился от головной боли.
Корнелия вздохнула.
— Найдите Люмину, — сказала она нехотя. — Вам станет легче.
Эдвард сложил газету и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Нет, — сказал он угрюмо.
— Но почему? Если вам с ней станет легче?
Эдвард ответил не сразу, как будто ждал, что Корнелия поймёт сама, но она не хотела понимать. Она замерла, ожидая его ответа, словно приговора.
— Именно поэтому, Корнелия. Именно поэтому.
Яснее не стало, но Эдвард явно не собирался продолжать разговор. Корнелия посмотрела на него поверх чашки. Он уже заметил связь — это само по себе было больше, чем ей хотелось. Но от связи до мысли о том, что какой-то проклятый мир действительно пытается подталкивать его к восемнадцатилетней Светлой Героине, лежала такая бездна, что Корнелия не представляла, как он вообще сможет её пересечь.
Глава 16.1.
Корнелия вернулась в приют святого Тессия на следующий день после завтрака. Она не предупредила. Сначала собиралась, но потом решила, что не обязана докладывать о каждом своём появлении в приюте, раз уж вчера так убедительно объяснила всем, что отвечает за детей. Мысль оказалась неприятно знакомой, и Корнелия постаралась её не развивать.
С собой она взяла Изабеллу, решив, что приют с его мрачной серой реальностью, бедностью и запахами, размытыми дорогами и чавкающей глиной во дворе — отличный способ проверить новую фрейлину.
Уже у дверей она поняла, что в приюте что-то произошло. На крыльце стояли две помощницы и взволнованно переговаривались, внутри наблюдалось странное оживление. Дети толпились ближе к кухне, дёргали друг друга, что-то обсуждали, но подойти ближе не решались.
Корнелия вместе с Изабеллой пробрались в кухню, где их встретила Элиза и её взволнованная помощница. Кухня была большой, но тесной от утвари и столов. Вдоль стен жарко дышали две массивные печи, над ними чернели закопчённые своды. Пахло дымом, варёной капустой, луком, хлебом и мясным бульоном, что булькал в огромном котле. На столах теснились медные кастрюли, тяжёлые чугунки, деревянные миски и широкие тазы, в которых еду разносили по залам. Здесь было ароматно, жарко и странным образом уютно.
— Доброе утро, — сказала Корнелия.
Элиза и помощница вздрогнули.
— Ваше величество!
— Что случилось? — спросила Корнелия, стягивая перчатки. Их тут же перехватила Изабелла.
Женщины переглянулись.
— Рыбный пирог, — с трагическим придыханием сказала помощница.
За спиной женщин обнаружился пирог. Он занимал почти весь стол. Толстая золотистая корка блестела от масла, по краям была вылеплена чешуя, а сверху красовалась совершенно нелепая рыбья голова с открытым ртом, вылепленная из теста. От пирога пахло луком и копчёной рыбой так хорошо, что Корнелия сразу поняла две вещи:? во-первых, пирог был дорогой, во-вторых, дети уже знают о его существовании.
За дверью кто-то возился.
— Выйдите, — приказала Элиза, даже не оборачиваясь.
Шум исчез — дети наверняка вернулись в предыдущую комнату, но далеко не ушли. Корнелия подошла к столу.
— Откуда это? — спросила она.
Элиза протянула ей сложенный вдвое клочок бумаги. Записка была короткой: «Детям моей королевы. Долг уплачен».
Корнелия закрыла глаза. Ещё вчера Вейр едва стоял на ногах, истекал кровью и был в шаге от того, чтобы получить меч в горло, а сегодня он украл где-то пирог размером с огромное блюдо. Приоритеты у трагической скотины были безупречные.
Корнелия спрятала записку.
— Всё в порядке.
— Мы не знаем, кто его принёс, — сказала Элиза.
— Я знаю, — ответила Корнелия.
Элиза насторожилась. Корнелия поняла ошибку слишком поздно.
— То есть… догадываюсь, — поправилась она.
— А вдруг там что-нибудь? Отрава какая? Времена сейчас сами знаете, какие.
— Ничего там нет, — отмахнулась Корнелия.
— Вы уверены?
Она посмотрела на пирог. Вейр наверняка украл его, он также мог шантажировать пекаря, мог, чисто теоретически, использовать какое-нибудь альвийское безумие. Но отравить её детей? Нет, это стоило бы ему слишком большого долга.
— Хотите, я первая попробую? — вздохнула Корнелия.
— Ваше величество! — воскликнула Элиза.
— Тогда перестаньте смотреть на него так, будто он сейчас откроет глаза. И поделите наконец его между детьми.
Она взяла нож. Пирог оказался ещё тяжелее, чем казался на первый взгляд. Корнелия отпилила кусок, положила на тарелку и попробовала. Рыба была прекрасной, явно морской, суховатой и бескостной.
«Где ты его стащил, Вейр?»
Она прожевала, подождала несколько секунд и развела руками.
— Как видите, жива.
Элиза наконец сдалась. Через четверть часа весь приют пах пирогом. Детям нарезали небольшие куски, потом ещё по одному, и оказалось, что рыбы для начинки не пожалели, а корка была такой жирной, что младшие ели её пальцами и облизывали ладони.
Шум стоял невероятный. Берндт заявил, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее, а Томас немедленно сообщил, что ел, и они поссорились. Шарлот ничего не заявляла, она просто ела пирог прямо руками и болтала ногами.
Корнелия стояла у стены с чашкой чая и впервые за утро улыбалась. И тут взгляд её упал на Хельгу. Девочка сидела в дальнем конце стола и пирог ела, но к Корнелии не подошла и даже не смотрела в её сторону. Маркус тоже, как и Мартин. Старшие вообще держались отдельной группой, разговаривали тихо и странно быстро замолкали, когда Корнелия поворачивалась в их сторону.
Хельга встала, чтобы отнести тарелку, и когда прошла мимо Корнелии, не поздоровалась. Элиза тут же это заметила.
— Хельга, — строго окликнула она. Девочка остановилась. — Ты ничего не забыла?
Хельга покраснела. Несколько секунд стояла, глядя в пол, потом повернулась к Корнелии и сделала неловкий реверанс.
— Доброе утро, ваше величество.
— Доброе утро, Хельга, — ответила Корнелия.
Девочка ушла, Корнелия проводила её взглядом.
— Что это было? — спросила она.
Элиза вытерла руки о передник.
— Ничего, ваше величество, — сказала она.
— Элиза, ты же знаешь, я не отстану, — покачала головой Корнелия.
Та вздохнула.
— Они расстроены, — Элиза посмотрела туда, где старшие снова собрались вместе. — Узнали про мастерские.
Корнелия почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Они рассчитывали на эти места, — Элиза говорила осторожно, без упрёка, потому что перед ней была королева. — Хельга давно хотела к швеям. Мартин всё про типографию спрашивал. Маркус говорил, что пошёл бы к кузнецу, если возьмут.
— Они могут пойти позже.
Элиза помолчала.
— Как скажете.
Это «как скажете» Корнелии не понравилось.
— Что?
— Они боятся, что места потом не будет, — сказала смотрительница.
Корнелия нахмурилась.
— Я найду.
Элиза сразу кивнула.
— Конечно, ваше величество.
Дети подрались из-за куска пирога, который один из них оставил без присмотра, и теперь каждый считал его своим. Помощницы кинулись их разнимать, и Изабелла наблюдала за происходящим, поджав губы.
Корнелия почувствовала раздражение.
— Что значит «конечно»? — спросила она.
— Ваше величество, вам не откажут, — ответила Элиза осторожным тоном. — Если вы попросите мастера взять ребёнка, он возьмёт.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что ребёнку потом у него работать. А вас рядом уже не будет.
Корнелия смотрела на неё.
— Люмина знает людей, — пояснила Элиза. — И люди хотят ей помочь. И не потому что боятся отказать.
Корнелия почувствовала, как лицо начинает неприятно гореть.
— Значит, вы считаете, что она нашла бы им лучшие места?
Элиза сразу вскинула руки.
— Я не говорю, что вы найдёте плохие!
— Но?
— Но у Светлой Люмины хорошие знакомства среди ремесленников. Она ездит с Орденом, узнала много людей в городе. Они сами к ней идут и предлагают помощь.
Корнелия посмотрела на старших детей. Хельга заметила её взгляд и сразу отвернулась. А ещё вчера Корнелия считала, что спасает их. Сегодня выяснилось, что в их представлении она просто пришла и закрыла дверь в лучшую жизнь, которая уже маячила впереди.
— Я сама найду им места, — повторила Корнелия, и Элиза мягко улыбнулась, почти сочувствующе. — Но места Люмины были лучше, верно?
Элиза замялась.
— Я этого не знаю.
Корнелия отвернулась.
Проклятие.
Она всё чаще ненавидела, когда мир оказывался сложнее вебтуна, особенно когда делал это за счёт тринадцатилетних детей.
***
Во дворец она вернулась после полудня. Пока она тряслась в карете по замерзшей волнами грязи нижнего города, она дала себе обещание поговорить с Люминой, но стоило войти во дворец, как сразу о нём пожалела.
Корнелия прошла через гостиную, остановилась у окна, потом вернулась к столу. Села в кресло, но тут же почувствовала нетерпение, поэтому встала, схватила документ и принялась читать, меря шагами комнату.
Она обещала себе поговорить с Люминой. Можно было найти Эдварда и попросить его, но это выглядело бы совсем жалко. Написать записку — ещё хуже.
А Люмина наверняка сейчас где-нибудь сияла: сидела с Элеонорой, тренировалась с гвардейцами, спасала кого-нибудь, получала очередное заверение, что ради неё Вальдхейм готов на всё. А теперь Корнелии нужно было найти её и сделать невозможное: попросить о помощи.
Корнелия дошла до двери и остановилась, вспомнив вдруг, что она королева, а королевы не ищут поданных, они их вызывают. По крайней мере, Эдвард делал всегда именно так. Эта мысль немного улучшила настроение.
— Изабелла! — позвала Корнелия, и фрейлина появилась почти сразу. — Найдите Люмину. И попросите её прийти ко мне.
Люмина пришла минут через двадцать. Без доспехов, что уже можно было считать подарком судьбы. На ней было простое светлое платье, косички переплетены шёлковыми лентами. Она вошла, но по обыкновению не присела в реверансе, а по-мужски поклонилась.
— Ваше величество, вы просили меня прийти.
— Здравствуй, Люмина, — с достоинством произнесла Корнелия, обмирая внутри: она приказала, и Люмина пришла, не посмела отказать. Она указала на кресло. — Садись.
Люмина села. Корнелия ещё несколько секунд собиралась с силами. Это оказалось тяжелее, чем спорить с Эдвардом.
— Я хотела поговорить о детях, — сказала наконец Корнелия.
Люмина сразу насторожилась.
— О тех, которых я привезла? Они не могут остаться?
— Нет, с ними всё хорошо. О старших, — Корнелия не смогла сразу продолжить, поэтому сделала паузу. — И о мастерских.
Люмина ничего не ответила, только ждала, что же скажет королева. Корнелия уже ненавидела весь разговор.
— Я всё ещё считаю, что тринадцать лет — слишком мало для полноценной работы, — начала она.
— Я не предлагала полноценную работу, — возразила Люмина.
— Позволь мне закончить, — раздражённо попросила Корнелия и тут же пожалела. Она медленно выдохнула, возвращая самообладание. — Я… В общем, я прошу тебя помочь. Конечно, мне потребуется от тебя отчёт по самой мастерской и учителю, а также по условиям работы. Но я бы хотела, чтобы этим занялась ты. Точнее… прошу. Да.
Вот и всё, слово сказано, и небо не рухнуло, корона, как ни странно, тоже. Только во рту стало горько, но с горечью она научилась справляться.
— Хельга сказала, что хочет к швеям, — Корнелия заставила себя продолжить. — Мартин бредит типографией. А Маркус, кажется, хотел бы кузнецу.
Люмина внимательно посмотрела на Корнелию и медленно кивнула.
— Я могу поискать, — сказала она.
Корнелия чуть расслабилась.
— Спасибо, Люмина.
— Но те места уже заняты, — предупредила та. — Это были действительно хорошие варианты, но у госпожи Мейер взяли другую девочку.
Корнелия почувствовала неприятный холод.
— А типография? — спросила она.
— Там тоже нашли ученика.
— За один день?
Люмина пожала плечами.
— Желающих много. Но я могу поспрашивать ещё, — предложила она. — Вот только таких же хороших мест я могу больше не найти.
— Я понимаю, — заставила себя произнести Корнелия. Мир не собирался ждать, пока она разберётся со своей моральной позицией, а пострадают теперь дети. Ещё был шанс всё исправить, но также оставалась вероятность, что хорошие шансы утеряны безвозвратно. От этого стало тошно.
Люмина поднялась.
— Хельга правда очень хорошо шьёт. Швее, которая её возьмёт, очень повезёт, — сказала она.
Корнелия посмотрела на героиню, которая стояла напротив, и почувствовала с ней короткий момент взаимопонимания. Этого ещё не хватало.
— Я знаю, — сухо сказала она. — Спасибо за помощь, Люмина.
Когда дверь закрылась, Корнелия ещё некоторое время сидела неподвижно, потом уткнулась лбом в ладони. Отступить от собственной правоты оказалось гораздо тяжелее, особенно перед Люминой. И она всей душой надеялась, что это поможет детям.
***
Пироженка_С_Ядом: «Для Корнелии фраза “я прошу тебя помочь” вообще-то почти историческое событие. Эта женщина скорее объявит войну соседнему государству, чем признает, что кто-то оказался прав».
Arti_Stroke: «Кстати, заметили, что в сцене “я прошу тебя помочь” Корнелии впервые за несколько глав снова рисуют лицо? Не как раньше, конечно, но хотя бы глаза видны».
LiSSSa: «Кто-нибудь понял про пирог? Кто его притащил?».
Глава 17
Первые письма пришли через неделю. Изабелла принесла их утром вместе с почтой и положила на край стола.
— Это из приютов, — сказала она.
Корнелия не подняла глаз от отчётов Акрама. Ей пришёл ответ из Академии наук, что его статистики содержат ошибки и возмутительные допущения, и теперь она пыталась разобраться в цифрах и терминах, чтобы хотя бы не выглядеть перед учёными идиоткой, если она решит и дальше защищать Акрама.
— Передай в королевскую канцелярию, — равнодушно ответила она.
Рядом сидела Матильда. Несколько дней назад они запросили уставы Ордена Света, и теперь она анализировала те документы, которые те согласились предоставить, и пыталась изменить их под потребности Ордена королевы. Когда Изабелла наконец ушла, Матильда отвела взгляд от бумаг.
— Письма адресованы вам, ваше величество, — негромко сказала она.
— Я больше не управляю приютами, — упрямо повторила Корнелия.
Матильда качнула головой.
— Ваше величество, вы предлагаете сказать женщине с грудным ребёнком, что королева больше не желает читать её письма? Из-за спора с королём? — спросила она осторожно.
Корнелия судорожно вздохнула. Удар был точным. Матильда умела быть прямой так, будто носила в корсете кинжал.
— Это не просто спор, — Корнелия вдруг услышала, как жалобно прозвучал её голос. — Он забрал всё, понимаешь? И теперь хочет, чтобы я выполняла работу под его надзором. Как будто ничего не случилось.
— Да, похоже, так и есть.
Корнелия смотрела на неё.
— Ты могла бы хотя бы раз быть на моей стороне.
— Я и так на вашей стороне, — Матильда со вздохом поднялась. — Стоит сказать Изабелле, чтобы не приносила больше вам письма.
Она отложила бумаги и тихо вышла. Корнелия несколько минут продолжала читать отчёты Акрама и даже сделала себе несколько пометок, но потом не выдержала и с раздражением схватила верхний конверт. Бумага была дешёвой, имя написано неровной рукой, некоторые буквы расплылись от воды или слёз.
«Ваше величество,
мне сказали, что женщин с сыновьями больше не принимают, потому что места для мальчиков нет. Дочери моей пять лет, сыну восемь. Мне предложили оставить сына у ворот ночлежного дома и прийти с дочерью. Я не могу оставить его. Он тихий и помогает мне носить воду. Прошу вас сказать, правда ли это ваше решение».
Корнелия прочла дважды, вздохнула, прикрыла глаза. Потом потянулась за вторым письмом. Госпожу Грету Шольц сняли с должности управляющей: она не умела читать и подписывала бумаги крестом. На её место назначили господина Ранке, бывшего смотрителя казённых складов.
«Он всё считает правильно, ваше величество, но запретил детям приходить на кухню после вечернего колокола. Маленькая Ада боится темноты и раньше спала возле печи. Теперь её запирают в спальне, потому что порядок должен быть один для всех».
Третье письмо было от лекаря.
Он обследовал одну из женщин, Лору, которая пришла в приют с грудным ребёнком. Ей требовалось лечение, но господин Ранке отказал ей в приюте и велел вернуться к мужу, который периодически её побивал. Лекарь просил разрешения разыскать женщину: сломанные кости могли срастись неправильно, и тогда она больше не сможет нормально владеть левой рукой.
Четвёртое письмо было от самой Греты, написанное почерком того же лекаря. Письмо оказалось коротким и совершенно без жалоб:
«Ваше величество, мне сказали, что я больше не нужна, потому что не знаю букв. Это правда. Пришлите ко мне писца, коль не жалко, я расскажу, кто из детей мочится по ночам, кто прячет хлеб, кто боится мужчин, кто не переносит молоко, а кто врёт, что у него болит живот. Господин управляющий этого пока не знает. Я хочу быть полезной в последний раз».
Корнелия медленно письмо, потом аккуратно сложила руки на столе. На столике стояла тряпиная куколка Проклятой Королевы, подаренная девочкой из приюта, и смотрела на настоящую королеву вышитыми глазками. Корнелия сильнее сцепила пальцы, почти до боли, стараясь не потерпеть позора перед своим игрушечным двойником.
Она не имела права вмешиваться, ведь приют больше ей не принадлежал. Эдвард сам сказал, что теперь это учреждение короны, пусть корона и разбирается. Корнелия встала и подошла к окну. В саду трава давно пожухла, а деревья тянули голые ветви к серому октябрьскому небу, из которого второй день лил дождь. Корнелия вернулась к столу, села. Снова взяла письмо женщины с сыном.
«Я не могу оставить его», — прочитала она.
Корнелия закрыла глаза. Несколько секунд она ещё боролась с собой, крепко сжав зубы, но слёзы пришли всё равно, злые и горячие. Она прислонила кулаки ко лбу, продолжала стискивать зубы до боли, но грудь всё равно дрожала от рыданий.
— Ненавижу, — процедила она в пустую комнату.
Не было ясно, кого именно: Эдварда, господина Ранке, корону или саму себя. А может быть, эти проклятые письма или вообще всех людей, которые знали, что она не сумеет от них отказаться. И тем хуже было, чем больше она понимала, что плачет не по приюту и не по женщине с ребёнком, а из-за злости и гордости, которая продержалась всего неделю.
Потом слёзы закончились, так же быстро, как пришли. Корнелия подняла голову, вытерла лицо рукавом, потому что носового платка рядом не оказалось. Величие королевы в последнее время и так терпело тяжёлые убытки. Она уже была почти спокойна.
Корнелия придвинула бумагу и чернильницу.
На первое письмо ответила:
«До отдельного решения мать и обоих детей не разлучать. Если другого места нет, поселить их в гостевой комнате при прачечной. Завтра вопрос будет рассмотрен отдельно».
На второе:
«Госпоже Шольц до отдельного решения разрешить находиться в восточном корпусе. Сегодня прислать к ней писца и записать всё, что она сочтёт необходимым сообщить о детях. Господину Ранке не препятствовать».
На третье:
«Господину Акраму разыскать Лору. Если лечение требует пребывания вне дома, разместить её в лечебнице на мои средства до отдельного решения. Адрес и обстоятельства сообщить королеве лично».
Она остановилась.
«Королеве», — слова чернели на бумаге. Корнелия смотрела на них, пока чернила не высохли. Потом взяла чистый лист и написала ещё одну короткую записку: «Все изменения правил приёма женщин и детей, произведённые за последнюю неделю, собрать в одну папку вместе с основаниями и возражениями господина Ранке. До завтрашнего дня новых изменений не вводить».
Корнелия перечитала все письма ещё раз и только потом позвонила. Камеристка вошла почти сразу, следом за ней появилась молчаливая Матильда.
— Эти письма доставить сегодня, — сказала Корнелия. — А завтра утром я пойду к королю.
— Слушаюсь, ваше величество, — поклонилась камеристка.
— И не смотри на меня так, умоляю, — сказала Корнелия Матильде, когда служанка вышла.
Матильда заняла своё место за столом, пододвинула устав Ордена Света.
— Как, ваше величество? — спросила она.
Корнелия хотела бы ответить остроумно, но в голову ничего не приходило, поэтому она с мрачным достоинством вернулась к статистике Акрама.
***
На следующий день Корнелия вошла в кабинет Эдварда без приглашения. Лакей попытался остановить её, но она посмотрела на него, и он сразу передумал. Только Крюгер сумел задержать её на минуту и то ради того, чтобы представить и соблюсти хоть какой-то регламент.
Эдвард сидел за столом с Отто. Перед ними была разложена карта западной границы, поверх неё лежали донесения с восковыми печатями. На самом краю стола стояла чашка кофе, и судя по тонкой плёнке на поверхности, Эдвард забыл о ней довольно давно.
Отто первым оторвался от бумаг.
— Ваше величество, — кивнул он.
— Оставьте нас одних, — сказала Корнелия. Резкость собственного голоса она услышала только после того, как слова прозвучали. Обычно с пожилым министром она так не разговаривала.
Отто не двинулся, только обернулся к Эдварду. Тот медленно положил перо.
— Ротшлосс останется, — сказал он.
— Я попросила его удалиться, — заметила Корнелия. — Слово королевы ещё что-то значит в этом дворце?
Эдвард ещё несколько мгновений изучал её лицо и, ей показалось, увидел больше, чем она была готова признать.
— Граф, оставьте нас, — кивнул он.
Отто снял очки.
— Пожалуй, совещание действительно лучше перенести, — сказал он.
Отто без спешки собрал бумаги, свернул карту, забрал чашку Эдварда вместо своей и направился к двери.
— Это мой кофе, — напомнил Эдвард.
Ротшлосс посмотрел на чашку у себя в руках.
— Я спасаю его от государственной угрозы, — заметил он и, проходя мимо Корнелии, поклонился подчёркнуто уважительно, но в то же время неуловимо насмешливо.
Корнелия глубоко вздохнула.
Дверь закрылась. Корнелия подошла к столу и бросила на него пачку писем. Верхний конверт съехал и остановился около чернильницы.
— Что это? — спросил Эдвард.
— Последствия вашего порядка. Ну же, откройте.
Эдвард взял верхнее письмо. Читал он быстро. Корнелия пыталась распознать по лицу движение его мысли, но на нём не отражалось ни одной эмоции. Он прочёл все четыре.
— Когда они пришли?
— Вчера, — ответила Корнелия. — Изабелла принесла их с обычной корреспонденцией.
— Ты ответила?
— Да.
Эдвард поднял глаза.
— Мне нужно знать, какие распоряжения ты дала.
— Временные. Чтобы никто больше не наделал никаких глупостей, — сказала Корнелия.
— Через мою канцелярию? — спросил он.
— Нет. От своего имени.
— И что это значит?
— Вы хотели, чтобы я вернулась к работе, — Корнелия вздёрнула подбородок, пытаясь справиться с обидой и чувством унижения. — Я вернулась.
Несколько секунд ничего не происходило. Корнелия уже готовилась к знакомым претензиям: порядок, полномочия, ответственность, государственная структура, королевский регламент. Она буквально слышала начало речи.
Эдвард вместо этого откинулся в кресле и медленно выпустил воздух через нос.
— Ты не можешь отдавать распоряжения учреждению короны через личных слуг, — сказал он.
“Не туда, дорогой”, — с мстительной злостью подумала Корнелия.
— Ах, мы снова будем обсуждать, чего я не могу делать? Может быть, составите список? Я повешу его над кроватью и каждое утро буду перечитывать.
— Сядь, — прервал её Эдвард.
— Я не буду…
— Сядь! — повторил он с нажимом. — Пожалуйста.
Глава 17.1
Корнелия помедлила несколько мгновений, потом отодвинула кресло и села.
— Такие распоряжения отправляются определённым образом, — объяснил он спокойно. — У твоего фонда есть своя канцелярия.
— У моего?
Эдвард кивнул и не смог сдержать удовлетворённого вида.
— Я учредил для тебя фонд. И все структуры при нём. Ты можешь ознакомиться с документацией.
Корнелия не сразу поняла.
— Мой фонд?
— Да.
Он открыл ящик стола, достал папку и положил между ними. На тёмной коже золотом было вытеснено её имя, ниже — герб с розами, а под ним несколько слов, которые Корнелия прочла дважды, прежде чем поверила, что не ошиблась.
Королевский благотворительный фонд. Председатель: Её Величество Королева Корнелия вон Штайнгард.
Эдвард не торопил её.
— Я учредил фонд, — сказал он наконец. — Отдельная канцелярия. Счёт. Архив. Право заключать внутренние контракты в пределах утверждённого бюджета.
Корнелия коснулась пальцем золотого тиснения и тут же убрала руку. Вот, значит, что он сделал. Не просто вернул ей приют или позволил снова им заниматься, а создал кое-что иное, то, на чём теперь стояло её имя.
Корнелия отодвинула папку: сейчас она не собиралась разбираться, что именно чувствует по этому поводу.
— Госпожу Шольц действительно сняли из-за неграмотности? — спросила она.
— Да.
— Это было идиотизмом.
Корнелия замолчала, глядя с вызовом на Эдварда.
— Излишней поспешностью в поступках, — сказал он. — Именно так я обычно заменяю слово «идиотизм».
— Значит, вы согласны? — уточнила Корнелия.
— Я согласен, что её сняли, не выяснив, что именно она делала и что знала о детях. Но Ранке не бесполезен, — Эдвард придвинул ей ещё одну тонкую папку. — Посмотри. Закупки стали дешевле, у приюта появился постоянный договор с лечебницей, и никто теперь не посмеет обмануть тебя на налогах.
Корнелия почувствовала, как краснеет.
— Я что-то упустила, да? — спросила она.
— Не много, пять-семь процентов на не очень прозрачных статьях. В общем ты неплохо справлялась, — он позволил себе слабую улыбку. — Но теперь с бухгалтерией будут работать профессионалы.
Корнелия посмотрела на папку так, будто внутри могло что-нибудь зашевелиться.
— Поэтому я предлагаю сначала посмотреть, кто из моих людей компетентен, — продолжил он. — А уже потом решать, кого увольнять и кого возвращать.
Она готовилась спорить с ним о грамотности, порядке и необходимости, даже заготовила несколько особенно злых формулировок, а он взял и почти согласился. Это сбивало с толку. Тогда Корнелия подвинула письма ближе.
— Хорошо. Поговорим о Лоре.
Эдвард сразу нашёл нужный лист, пробежал его глазами освежая в памяти.
— Та, которую вернули мужу? — уточнил он.
— Да.
— Не вижу, что тут можно обсуждать. Она замужем, по закону место жительства жены определяет муж.
— Он её бьёт, — сказала Корнелия так, будто это всё решало. Похоже, для Эдварда это было не так. — Акрам осматривал её. У неё не срастается перелом левой руки.
— Руку ей сломал не муж, — ответил Эдвард. — А соседка. За то, что твоя Лора украла у неё курицу.
— Вы не можете быть уверены, — недоверчиво хмыкнула Корнелия.
— Могу, — Эдвард перевернул лист и вытащил из папки короткую справку. — Я изучил твой приют очень внимательно, Корнелия. Акрам записал слова Лоры, потом подтвердил их у двух свидетелей. В случае с рукой у меня сомнений нет.
Корнелия встала. Прошла до книжного шкафа, развернулась, вернулась к столу, но садиться не стала. Перелом оказался не от мужа. Это раздражало почти так же сильно, как если бы Эдвард оказался прав просто ей назло.
— А то, что муж её бьёт? — парировала она.
— Этого я не отрицаю.
— И её всё равно отправили обратно?
— Она замужем, — напомнил Эдвард.
— Синяки от этого не проходят! — Корнелия стиснула пальцами спинку кресла. — Неужели ничего нельзя сделать?
Эдвард помолчал. Он взял перо, повертел его между пальцами, потом положил обратно.
— Можно обратиться в магистрат. Если есть основания, откроют разбирательство. Мужа вызовут. Опросят свидетелей. Если подтвердится, что он опасен для неё, магистрат может ограничить его права и назначить наказание.
— А Лора всё это время может оставаться в приюте?
Эдвард ненадолго замолчал, и Корнелия успела понять ответ раньше, чем услышала его.
— Нет.
— Почему?
— Потому что до решения магистрата у нас нет оснований удерживать жену отдельно от мужа.
— Она сама не хочет к нему возвращаться, — возразила Корнелия.
Эдвард чуть сдвинул бумаги от края стола, освобождая перед собой место.
— Корона может дать временное убежище особым распоряжением. Но для этого нужны серьёзные основания, — сказал он.
Корнелия почувствовала, как холодеют пальцы.
— То, что муж её бьёт, недостаточно серьёзное основание?
— Для разбирательства — достаточно. Для того чтобы заранее лишить его законных прав — нет.
Корнелия нахмурилась и замолчала. Некоторое время она ходила по кабинету из стороны в сторону, иногда останавливаясь и что-то обдумывая, но потом раздраженно качала головой и снова принималась ходить. Эдвард не мешал ей, но и не возвращался к своим бумагам, а внимательно следил за её метаниями.
Наконец она остановилась напротив его стола и сказала:
— Вы не правы. Мужу этому нельзя доверять.
— Возможно, — кивнул Эдвард. — Но закона такого нет.
— Да что вы все о законах! — всплеснула руками Корнелия.
— Если не о законах, то о чем есть смысл говорить, Корнелия? О том, кто нравится больше королеве? — спокойно спросил Эдвард и замолчал, наблюдая за ней.
— Вы же не уступите? — мрачно уточнила Корнелия.
— Мы не за коня на рынке торгуемся, — развел руками Эдвард. — Как решать будем, Корнелия?
Она постояла, кусая губы и изучая непроницаемое лицо Эдварда, потом предложила:
— Компромисс?
Он кивнул.
— Магистрат и есть компромисс. Я соглашаюсь, что случай надо рассматривать. Ты соглашаешься не нарушать права мужа и не вырывать женщину из семьи до официального решения. Согласна?
Корнелия стояла перед королевским столом с тяжелым сердцем и не знала, что ещё сказать, кроме слабого:
— Это неправильно…
Она несколько секунд молчала, прислушиваясь к дождю за окном. Капли били в стекло неровно, будто кто-то снаружи перебирал пальцами по раме.
— А если он снова её ударит? — спросила Корнелия.
Эдвард провёл ладонью по подбородку.
— После обращения в магистрат он будет знать, что его действия рассматриваются. Для разумного человека этого достаточно.
Корнелия усмехнулась, но веселья она не чувствовала.
— Вы сейчас предполагаете, что он разумный?
— Я предполагаю, что он понимает последствия, — ответил Эдвард.
— Почему?
Он слегка нахмурился, будто вопрос показался ему странным.
— Он её муж и отвечает за неё.
Слова прозвучали настолько естественно, что на мгновение ей нечего было сказать. Для Эдварда этого действительно было достаточно. В его представлении власть мужа означала также его обязанность, предел, за который человек не перейдёт, потому что иначе уничтожит то, за что сам несёт ответственность.
Корнелия снова села.
— Я хочу, чтобы заявление подали сегодня, — упрямо сказала она. — И чтобы дело не затерялось.
— Не затеряется, — заверил Эдвард.
Он взял письмо Лоры и написал на нём несколько слов: «Передать в магистрат. Срочно», — поставил дату и подпись. Подождал, пока подсохнут чернила, и переложил письмо вправо, в отдельную стопку.
Вот и всё, для него вопрос был решён, Корнелия же совсем не была в этом уверена. Он отодвинул всё лишнее в сторону, оставив между ними только план приюта.
— Я хочу, чтобы ты работала со мной. Здесь, в моем кабинете.
Корнелия подняла на него взгляд. Эдвард смотрел прямо, и взгляд его вовсе не был холодным или расчетливым. Напротив, он смотрел долго и так весомо, будто сделал очень личное, почти непристойное предложение.
— Под вашим началом? — переспросила Корнелия, не отворачиваясь.
— Вместе со мной, — пояснил Эдвард тише.
Она удивлённо посмотрела на небольшой дубовый стол у окна и кресло рядом с ним. По сравнению с прошлым её визитом на столе появилась серебряная чернильница и набор для письма.
— Открой папку твоего фонда, — попросил Эдвард. — Там список твоих полномочий.
Корнелия помедлила. Она несколько секунд смотрела на Эдварда, потом осторожно открыла папку, словно та могла её укусить. Помимо прочих распоряжений там лежал лист плотной бумаги, на котором красивым почерком с завитками значилось: “Полномочия председателя фонда”.
И ниже не было ни точки.
— Но здесь ничего нет, — растерянно сказала Корнелия.
— Вот именно, — Эдвард не смог сдержать довольного вида. — Я подумал, мы можем это обсудить.
— Ох, — только и выдохнула Корнелия и уронила руки, сжимавшие лист, на колени. — Спасибо.
Нужно было что-то ещё сказать, но в голове почему-то было пусто. Корнелия молчала, и Эдвард спросил:
— Ну же, что бы ты вписала?
Корнелия всё ещё не могла решить. Вопросы строительства? Размещения? Устава? Может быть, персонала?
— Я бы хотела, — она подняла взгляд на Эдварда и едва удержалась, чтобы не смять нервно лист, — чтобы вы не принимали решений по приютам фонда без меня. И не отменяли мои распоряжения за спиной.
Ей тут же показалось, что она просит слишком многого, в конце концов, Эдвард оставался королём и имел неограниченную власть, и Корнелия хотела было оговориться, но заставила себя сидеть ровно и прямо встречать взгляд Эдварда. Он вытянул руку на столе, сжал и разжал кулак.
— Что ж, приюты — проект королевы, твои условия разумны, — сказал он. — Тогда вопросы безопасности, обязательства перед казной и все, что затрагивает государственный закон, я беру на себя. И здесь ты уже ничего не делаешь без моего ведома.
Корнелия размышляла несколько секунд, унизительны эти условия или нет, решила, что они не хуже её собственных требований, и кивнула.
— Тогда я беру внутреннюю работу фонда. Правила приёма, распределение бюджета и повседневные решения мои. Согласны?
— Там, где наши полномочия пересекаются, — Эдвард коснулся пальцем середины чистого листа, — мы не отдаём распоряжение, пока не поговорим друг с другом.
— А если мы не сможем договориться?
Его пальцы остались лежать на бумаге.
— Тогда будем спорить. Ну что, сможешь со мной работать?
Корнелия медленно поднялась. Эдвард не торопил. На столе лежал синий ярлычок. Теперь это был уже не огрызок бумаги, а тонкая деревянная дощечка, аккуратно окрашенная в синий цвет. В верхней части просверлили маленькое отверстие для шнура. Корнелия взяла её, покрутила между пальцами. Краска была гладкой, края тщательно зашлифованы. Почему-то от этой совершенно нелепой вещи в груди стало тепло. Она положила ярлычок обратно.
— Я не смогу работать с вами, — начала она. Эдвард нахмурился. — Пока не сделаю кое-что, — Корнелия отвела взгляд от ярлычка и заставила себя посмотреть на него. — Мне нужно извиниться перед вами.
Эдвард чуть выпрямился, почти незаметно, но Корнелия увидела. Он, кажется, понял происходящее и немедленно приобрёл тот вид, с которым короли на старых картинах милостиво принимали капитуляцию мятежных провинций. Корнелия почувствовала слабое желание забрать слова назад.
— Я поставила вас в опасное положение, — продолжила она. — Привлекла кальдерских посредников, не проверив, как это будет выглядеть для государства. Дала иностранцам доступ туда, куда не должна была. Скрыла от вас договоры, потому что боялась, что вы можете запретить.
Эдвард ничего не сказал. Корнелия опустила глаза к столу.
— Меня предупреждали, что это плохая идея, — продолжила она. — Не так подробно, как следовало бы, но предупреждали. А я была зла и решила, что всё равно знаю лучше.
Сказать следующее оказалось неприятнее, но она заставила себя произнести:
— Это было глупо.
Эдвард выдержал короткую паузу.
— Это было невероятно глупо, Корнелия, — сказал он. — И я рад, что ты это понимаешь.
Она подняла на него глаза.
— Спасибо. Именно такой поддержки мне и не хватало, — процедила она.
— Ты извиняешься или собираешься со мной спорить?
Корнелия вдохнула.
— И ещё украшения.
На этот раз взгляд Эдвард едва заметно изменился, и его рука, лежавшая рядом с бумагами, сжалась в кулак.
— Я не буду извиняться за то, что распорядилась вещами, которые считала своими, — сказала Корнелия. — Но я не знала, что некоторые из них что-то для вас значили. Если бы знала, поступила бы иначе.
Она сглотнула.
— Мне жаль, что я сделала вам больно.
Несколько мгновений он сидел совершенно неподвижно, потом кивнул.
— Хорошо, — и ещё через секунду, уже более привычным голосом добавил: — Твои извинения приняты.
Это было сказано очень достойно и очень милосердно, с едва заметным удовлетворением человека, который только что собственноручно восстановил нравственный порядок в государстве.
Эдвард потянулся к лежавшему между ними плану.
— Тогда можем вернуться к...
— А теперь вы.
Глава 18
Эдвард остановился.
— Что? — переспросил он.
— Теперь извиняетесь вы, — повторила Корнелия.
На лице Эдварда появилось такое неподдельное непонимание, будто Корнелия внезапно уведомила его о ещё одном государственном долге, о котором его забыли предупредить.
— Я уже сказал, что сожалею.
— Нет. Вы сказали, что учредили для меня фонд. Это не извинение.
Эдвард убрал руку от плана. Пальцы несколько раз негромко ударили по столешнице, потом замерли.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сожалею, что ты восприняла мои действия...
Корнелия громко выдохнула через нос, и Эдвард осёкся.
— Даже не начинайте.
Он закрыл рот. Корнелия скрестила руки на груди. Она не хотела его унизить, не хотела видеть согнутым, виноватым, лишённым своего вечного королевского достоинства. Ей просто хотелось получить от него то же самое, что несколько минут назад дала сама, и видел Сорейн, какое глубокое чувство унижения она пережила.
Как выяснилось, это было почти непомерное требование.
— Я не прошу вас признать, что вы должны были оставить всё как было, — сказала она. — Не должны. Кальдерское вмешательство нужно было остановить. Теперь я это понимаю.
Эдвард слушал настороженно.
— И если вы действительно считали меня причастной к измене, вы должны были провести расследование. Я не прошу извиняться за то, что вы делали свою работу.
Его плечи чуть расслабились, самую малость.
— Но когда вы разобрались, что произошло, вы всё равно решили всё без меня.
Эдвард нахмурился.
— Я должен был действовать быстро, — сказал он.
Корнелия шагнула ближе к столу.
— Почему вы не дали мне хотя бы попытаться исправить то, что я наделала? — спросила она.
Эдвард отвёл руку от бумаг.
— Потому что вопрос уже был решён, — он сказал это совершенно спокойно.
Корнелия медленно кивнула.
— И вы решили, что моё участие больше не имеет значения, — с горечью добавила она.
Эдвард ничего не ответил.
— Я не прошу вас извиняться за то, что вы защитили Аркенвальд, — повторила она. — Только за то, что вы поступили с моей жизнью и моей работой так, будто я больше не имею к ним отношения.
Эдвард поднялся, отодвинув кресло чуть сильнее, чем требовалось, и отошёл к окну. Корнелия осталась возле стола. Некоторое время он стоял спиной к ней, одна рука лежала на подоконнике, второй он провёл по затылку, затем опустил её.
Корнелии вдруг ужасно захотелось помочь ему. Сказать, что ничего страшного не произошло, что она знает, зачем он это сделал. Что дети остались под крышей, Кальдера больше не имеет доступа к приюту и в конечном счёте именно это важнее всего.
Можно было просто закончить этот разговор. Она прикусила внутреннюю сторону щеки. Нет, ей ведь тоже было трудно, пусть и ему будет. Не больно, просто трудно.
— Я сожалею, — сказал Эдвард. Он всё ещё стоял к ней спиной.
Корнелия подождала, но продолжения не последовало.
— О чём? — спросила она.
Эдвард повернул голову.
— Корнелия, — протянул он предупреждающе.
— Я серьёзно.
Он развернулся к ней полностью.
— Смысл очевиден.
— Вам, — она развела руками. — Лично мне нет.
Выражение его лица стало мрачнее.
— Ты теперь требуешь определённой формулировки?
— Я хочу понять, за что именно вы извиняетесь.
— Мы только что это обсуждали.
— Нет, говорила я одна.
Последнее ему не понравилось, Корнелия видела это совершенно точно. Но она не улыбалась и не насмехалась, просто ждала, и, кажется, именно это делало положение особенно невыносимым. Если бы она начала издеваться, он мог бы рассердиться, если бы заплакала, он бы, наверное, стал защищаться, если бы закричала — повысил голос в ответ. Но Корнелия просто стояла перед ним и ждала слов.
Эдвард медленно вернулся к столу. Остановился с другой стороны, не садясь, положил обе ладони на столешницу.
— Я должен был… — он замолчал. Несколько секунд в кабинете слышался только шум дождя за окном. — Кальтберг я должен был приготовить, — сказал Эдвард наконец. Корнелия чуть вздрогнула от самого названия. — Пока шло расследование, я не мог сказать тебе о нём. И не считаю это ошибкой.
Она коротко кивнула.
— Допустим.
Эдвард сжал край стола.
— Но потом мог, — закончил он.
Корнелия перестала дышать.
— Когда я убедился, что ты не действовала против Аркенвальда, приказ отменили. Я счёл, что на этом вопрос закрыт, — он замолчал. Пальцы на столешнице разжались и снова сжались. — Для меня он был закрыт. Для тебя, очевидно, нет. И я должен был сказать тебе.
Эдвард произнёс это медленно, будто взвешивал каждое слово перед тем, как выпустить его наружу.
— Даже после отмены это касалось твоей жизни. Я... не принял этого в расчёт.
Корнелия почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами.
Эдвард перевёл дыхание.
— И с приютом… — он запнулся.
Корнелия впервые за весь разговор заметила, что Эдвард действительно не мог найти безопасных слов.
— Я считал, что если устраню кальдерское влияние, сохраню людей и обеспечу финансирование, то исправлю положение. Я его исправил.
Корнелия дёрнула подбородком.
— Да, исправили, — сказала она.
Эдвард на мгновение прикрыл глаза.
— И решил, что после этого твоё участие больше не требуется. И… я был неправ.
Она медленно вдохнула, и, когда снова посмотрела на него, он уже явно считал, что закончил. Прошло несколько секунд, в течение которых Корнелия всё ещё смотрела на него.
— Что? — не выдержал Эдвард.
— Вы так и не попросили у меня прощения, — напомнила она.
Его лицо изменилось, и в его взгляде мелькнуло что-то резкое, почти испуганное, и тут же исчезло за привычной тяжёлой неподвижностью.
— Я признал, что был неправ, — сказал он угрюмо. — Чего ещё ты от меня хочешь?
— Чтобы вы попросили меня простить вас.
Эдвард оттолкнулся ладонями от стола.
— Это уже какой-то обряд, — он взмахнул руками. — Ты намерена провести меня через него целиком?
Корнелия выдержала его взгляд.
— Да, — просто ответила она.
Он по привычке сжал челюсти так, что под кожей заходили мышцы.
— Это унизительно, — заявил он.
— Я вовсе не хочу вас унижать, — ответила Корнелия.
Эдвард усмехнулся без всякого веселья.
— Удивительный способ это продемонстрировать.
Корнелия почувствовала укол вины, но не отступила.
— Я хочу услышать это от вас. Здесь нет совета, нет слуг и даже Крюгера — и того нет. Я хочу услышать, как это скажете вы. Мне.
Эдвард опустил голову, чтобы хотя бы на несколько мгновений перестать на неё смотреть. Потом выпрямился.
— Прости меня, — сказал он тихо.
Корнелия почувствовала, как снова защипало глаза. Несколько мучительных секунд она ничего не могла ответить. Она поняла, что ей хотелось бы ещё немного его помучить, совсем чуть-чуть. Заставить повторить, насладиться редчайшим явлением: король Аркенвальда признаёт ошибку без приложения на восемь страниц и подписи государственного секретаря. Но желание прошло почти сразу.
Эдвард сделал то, в чём она так нуждалась. Через сопротивление, злость и Свет знает что ещё, происходившее сейчас у него внутри, но сделал.
— Спасибо, — тихо проговорила Корнелия.
Эдвард поднял глаза, и на его лице было написано недоверие.
— И всё?
Возможно, он ждал издёвки, или продолжения, а может, удара — ничего этого Корнелия не хотела. Но она вдруг поняла, что нет, не всё, и от осознания этого скрутило желудок. Ей было мало просто извинения, после которого они вернутся за стол и попытаются сделать вид, что ничего не произошло.
Эдвард заметил, что она замешкалась, и нахмурился.
— Корнелия, что ещё?
— Я хочу вас обнять. Можно? — выпалила она.
Глава 18.1.
Эдвард нахмурился, чуть повернул голову, как будто не расслышал. Корнелия застыла напротив него, распахнув глаза, разом вспомнив арсенал и как он закрывался от неё. Конечно, Эдварду неприятна близость проклятой жены.
Корнелия тут же сделала шаг назад, ужаснувшись самой себе.
— Нет. Простите, это глупо. Забудьте.
— Можно, — вдруг ответил Эдвард.
Корнелия остановилась на вдохе, не веря собственному слуху. Он не улыбался, просто стоял на месте, опираясь пальцами одной руки на столешницу, и наблюдал за ней исподлобья. Корнелия не могла понять, что означало это выражение. Он передумал? Ждал? Просто не знал, что теперь делать? Она и сама не знала.
Корнелия решилась не сразу. Несколько мгновений она ещё не двигалась, потом сделала неуверенный шаг — один, затем второй. Между ними было всего несколько метров, но они показались ей практически непреодолимыми.
Корнелия остановилась перед ним так близко, что практически касалась грудью его груди и могла уловить запах его парфюма. Посмотрела наверх, в его глаза, и тут же опустила голову. Эдвард не шевелился и явно не собирался облегчать ей задачу, только наблюдал тяжёлым взглядом.
Она осторожно положила руки ему на бока — он не шевельнулся — и сделала последний шаг, разделявший их, замерла на самой границе, а потом подалась вперёд и прижалась к нему. Её окружило тепло и горьковатый то ли древесный, то ли травянистый запах парфюма. Тело отозвалось раньше мысли коротким, знакомым отвращением, старым и почти бесцветным, как след от давно зажившей раны, а потом оно растворилось.
Корнелия прерывисто выдохнула. Напряжение, которое она будто носила внутри неделями, вдруг начало отпускать. Один за другим расслаблялись плечи, спина, пальцы, которыми она держалась за его камзол. Впервые за долгое время получилось вдохнуть так глубоко, чтобы воздух дошёл до самого низа лёгких.
Эдвард всё ещё стоял неподвижно, и на короткое мгновение Корнелия почувствовала себя глупо, а потом его ладони легли ей на спину. Одна рука осталась чуть ниже лопаток, вторая осторожно обхватила её за плечи. А потом обе сдвинулись и прижали её ближе.
Корнелия непроизвольно стиснула ткань его камзола, понимая, что Эдвард только что обнял её, ответил ей. От этого стало ещё труднее дышать. Корнелия уткнулась щекой ему в грудь и закрыла глаза. Тепло медленно разошлось по телу. Ноги вдруг показались ненадёжными, и ей пришлось сильнее прижаться к Эдварду, чтобы не думать о них вообще.
Она давно не чувствовала себя настолько спокойно, и это ощущалось почти неприлично. Приют, Орден, Люмина, Кальдера, письма — всё куда-то отодвинулось. Корнелии следовало бы, наверное, испытывать по этому поводу угрызения совести. Она не испытывала.
Через некоторое время ей стало неловко от собственной неподвижности. Объятия уже явно длились дольше, чем требовалось для благодарности или примирения. Корнелия чуть ослабила руки и начала отстраняться.
Рука Эдварда на её спине напряглась.
— Подожди, — хрипло попросил он. — Ещё немного.
Объятия стали чуть крепче, его рука двинулась выше и остановилась на лопатках, прижимая сильнее.Корнелия прижалась обратно, быстрее и крепче, а потом почувствовала лёгкое прикосновение подбородка к её голове.
— Я… — он замолчал.
Корнелия не подняла головы, так и стояла, прижавшись щекой к вышитой ткани камзола, и ждала.
Его грудь снова поднялась.
— Я хотел сохранить его, — сказал Эдвард.
Он сделал паузу.
— Для тебя.
Корнелия сильнее сжала руки на его боках. В глазах снова предательски защипало. Она могла бы напомнить, что его намерения ничего не меняют, что он всё равно поступил с ней жестоко. Но всё это уже было сказано, а извинения принесены. А сейчас, кажется, он пытался сказать совсем другое.
Корнелия сглотнула.
— Спасибо, — прошептала она и почувствовала, как резко он выдохнул, как расслабились его плечи.
Они постояли так ещё немного, а потом Корнелия вспомнила разговор за завтраком и спросила:
— У вас голова не болит?
— Ужасно раскалывается, — признался Эдвард.
Корнелия тут же стушевалась, вся прелесть объятий испарилась.
— Простите, — сказала она, отстраняясь, и на этот раз Эдвард не стал её удерживать. — Я не должна была…
— Корнелия, — он позвал её непривычно мягко, и она тут же подняла голову, — не решай за меня, хорошо?
Эдвард не сказал ничего больше, но этого и не требовалось. Поэтому она очень серьёзно кивнула и сказала:
— Хорошо.
Несколько секунд они стояли друг напротив друга, теперь уже не касаясь. Эдвард поправил манжету, Корнелия разгладила ладонью юбку, хотя та совершенно не помялась. На столе лежали письма, папки, план приюта и синий деревянный ярлычок — вещи, с которыми оба хотя бы примерно понимали, что делать.
— Значит, ты согласна работать со мной? — спросил Эдвард.
Корнелия задумчиво провела пальцами по документам, рассыпанным по столу.
— Нам придётся обсудить условия работы, — сказала она.
— О, я уверен, это будет непросто, — проворчал Эдвард. — Зная твой характер…
— Мой — что? — Корнелия задохнулась от возмущения, но в уголках глаз Эдварда пряталась улыбка.
Она не выдержала и рассмеялась, негромко, почти без сил, но от этого смеха наконец отпустило что-то последнее, державшее её с самого утра.
— Между прочим, — сказала она, — весь двор знает, что вы самый невыносимый человек во всём государстве!
— Это было неприятно.
— Простите, — улыбнулась Корнелия.
— Извинения тебе явно даются проще, чем мне, — заметил Эдвард, возвращаясь в кресло. — Ну же, иди уже за свой стол.
Корнелия взяла папку.
— Вот эту тоже, — добавил Эдвард, протягивая вторую. — Здесь всё по фонду. Устав, полномочия, счета, назначенные сотрудники. Ознакомься до завтра.
Она приняла папку, но не ушла сразу, ещё несколько секунд стояла у его стола, держа бумаги у груди. Эдвард уже опустил голову к донесению, стараясь не смотреть на неё. Корнелия ничего не сказала, просто развернулась и подошла к своему новому дубовому столу, села и раскрыла папку с собственным именем.
Глава 19.
На столе горело две лампы, освещая бумаги на нём, остальная комната купалась в мягком полумраке. Корнелия перечитывала проект устава, который подготовила Матильда, оставляла комментарии красными чернилами и в который раз ловила себя на неуместной улыбке. Хотя у этой улыбки причина была: странное беспокойное чувство, которое поселилось ниже солнечного сплетения и не отпускало уже несколько часов. Вместе с ним пришла необычайная лёгкость, словно кто-то развязал тугой узел, который она так долго носила в себе, что перестала замечать.
Корнелия заставила себя прочитать устав до конца, чтобы Матильда с утра могла получить исправления, и только после этого погасила лампы. Комнату сразу затопила густая, почти осязаемая темнота. В прошлой жизни Корнелия такой не знала: столица даже ночью светилась окнами, вывесками, фонарями, красными точками на крышах. Здесь всё было иначе, острее: темнота плотнее, тепло приятнее, тишина глубже. Всё ощущалось немного сильнее, чем ей бы хотелось.
Корнелия постояла у стола, дожидаясь, пока глаза привыкнут, потом сняла тяжёлый халат, тот соскользнул по плечам и мягко упал на ковёр. Поднимать его она не стала, хватит с неё достоинства на сегодня. Она забралась в постель — простыни час назад согрели утюгами, и толстое одеяло ещё хранило остатки тепла. Корнелия свернулась в клубок под ним и зажмурилась.
Весь вечер она почти сознательно не возвращалась к тому, что произошло в кабинете короля, отодвигала воспоминание всякий раз, когда оно всплывало, берегла, словно дорогое лакомство, до минуты, когда останется одна и никто не увидит её лица.
Воспоминания вернулись сами. Перед внутренним взором появился знакомый малый кабинет, тёмная мебель, рассеянный свет, льющийся из окон. Корнелия тогда попросила Эдварда об объятии — какая наглость! И он не оттолкнул — позволил. А потом его руки легли ей на спину. Корнелия спрятала лицо глубже в подушку. Особенно ярко помнилось именно это движение, и тяжёлые руки, тепло камзола под щекой. Большое тело, которое обычно одним своим присутствием заставляло комнату становиться теснее. Корнелия всегда чувствовала эту тяжесть как давление, но вдруг оказалось, что она же могла быть опорой.
Эдвард сказал: «Подожди», — а потом: «Ещё немного». Не просто позволил себя касаться, а попросил больше — почти невероятное событие. Улыбка снова появилась сама собой.
— Господи, — прошептала Корнелия в подушку.
Она схватила гобеленовое покрывало и натянула его поверх одеяла, а потом залезла под оба, натянула их по плечи и замерла, прислушиваясь к чувствам. Стало жарко и тесно. Не то, конечно, совсем не то, но если сильно постараться, то можно было представить, что Эдвард рядом. И засыпать с такой мыслью оказалось на удивление приятно.
***
Головная боль не проходила. Эдвард лежал на диване в гостиной, что предваряла его спальню, закинув руку за голову. Лоб его покрывала мокрая тряпица, которая давно перестала быть холодной. Следовало подняться и смочить её заново, но Эдвард уже минут двадцать не мог себя заставить сделать это.
Боль тупо пульсировала за глазами, иногда усиливаясь настолько, что к горлу подкатывала тошнота. В какой-то момент он решил, что с него довольно. Если рядом с Люминой действительно становилось легче, можно было найти её, поговорить пять минут о чём-нибудь бессмысленном и наконец получить передышку.
Эдвард убрал руку из-за головы и сел. Посидел с минуту, потом поднялся и сделал несколько шагов к двери. Боль начала отступать. Он остановился, отмечая, что боль не исчезла совсем, но стоило двинуться к выходу, как давление за глазами заметно ослабло.
Эдвард постоял посреди комнаты, затем развернулся и подошёл к дивану. Через несколько секунд боль снова поползла вверх.
— Вот как, — тихо сказал он.
Эдвард лёг обратно. Что бы ни управляло его головой, оно снова предлагало слишком простую сделку, и Эдварду её условия не нравились. Он прикрыл глаза и решил из чистого упрямства: пусть болит.
Раз уж спать всё равно не получалось, можно было хотя бы подумать. Обычно это отвлекало. Можно было разобрать случившееся сегодня днем на части, отделить наблюдения от предположений, не делая преждевременных выводов.
Когда-то он уже проделывал нечто похожее. Потеряв всякую возможность предсказать реакции Корнелии, он проверял, что будет, если объяснять ей свои поступки и не объяснять, ответить прямо или смягчить, а то и вовсе промолчать. Он перепробовал достаточно вариантов, прежде чем обнаружил, что молчание ничем не лучше остальных, но оно имело одно преимущество: последствия были более-менее понятными. Каждый раз недовольство, обвинение в холодности, иногда скандал. Всё это было неприятно, зато предсказуемо. Попытки что-то объяснить давали гораздо больше вариантов, поэтому со временем Эдвард перестал объяснять. Да и говорить он тоже почти перестал — так было спокойнее.
Сегодня правило впервые дало сбой. Хотя стоило помнить, что один вечер ничего не доказывал, тем более один разговор с женщиной после особенно тяжёлой ссоры. И всё-таки результаты следовало сохранить. Он признал ошибку и не был унижен, попросил прощения, а Корнелия сказала «спасибо» и на этом закончила.
Потом он совершил ещё большую глупость. «Я хотел спасти его. Для тебя», — вот так и сказал. Эдвард поморщился. Эта фраза теперь, в тишине комнаты, звучала значительно хуже, чем несколько часов назад, когда Корнелия прятала лицо у него на груди. То была совершенно необязательная фраза, никто ведь её не требовал. Извинение уже было принято, можно было спокойно молчать, но вместо этого он попытался объяснить. Корнелия опять ответила: «Спасибо». И больше ничего. Это было странно, непривычно, но пока казалось полезным.
Эдвард мысленно отложил сегодняшний вечер туда же, куда складывал остальные необъяснённые вещи. Данные есть — выводов пока нет.
Следом, совершенно некстати, вернулось ощущение Корнелии в его руках. Эдвард открыл глаза и судорожно втянут воздух. Она сама попросила разрешения и сама подошла. Он специально не двигался, не хотел подсказывать ей собственным жестом, как сильно этого ждёт, как отчаянно нуждается в её тепле. Не мог поверить до конца, что на этот раз не будет пренебрежения его телом. Обычно она заявляла, что он её пугает.
Корнелия могла остановиться в любой момент и не остановилась. Вместо этого прижалась сама. Эдвард позволил себе вспомнить, как её руки сжались на его боках, когда он наконец обнял её в ответ. Но когда она решила отойти, он сделал то, о чём теперь предпочёл бы не думать: попросил ещё немного.
Эдвард закрыл глаза рукой. Какая глупость. Но она не отказалась, вот в чем была проблема. Не отказалась, а услышала его и прижалась снова, пожалуй, смелее и крепче, чем в первый раз, словно только и ждала подтверждения, и с этим фактом уже ничего нельзя было сделать.
Не стоило придавать ему особое значение. Корнелия пережила тяжёлую ссору, была растрогана, возможно, искала утешения, возможно, даже была благодарна. Всё это имело смысл, однако теперь стало предельно ясно: в тот момент она хотела его обнять и когда он попросил остаться, она решила остаться.
Эдвард почувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое и немедленно запретил себе его. Хватит на сегодня. Он снял со лба бесполезную мокрую тряпку и сел. Боль тут же отозвалась новым тяжёлым толчком за висками. Эдвард переждал его, уперев локти в колени. Люмина всё ещё находилась где-то во дворце, наверное, поискать её было бы несложно, заявиться к ней перед сном. Двор был бы в восторге от подобной сплетни.
Эдвард поднялся. На этот раз на дверь из гостиной он даже не посмотрел и просто ушёл в спальню.
Глава 19.1.
Теперь после завтраков Корнелия не уходила к себе, а забирала документы и шла на половину Эдварда, в малый кабинет, где он работал, когда не было приёмов. В первый же день Корнелия вошла в кабинет, держа в руках два яблока. Одно она без слов положила на стол Эдварда, другое откусила с громким хрустом и села на своё место у окна.
— Корнелия, что это? — спросил Эдвард, с подозрением разглядывая яблоко, лежавшее поверх папок.
— Яблоко, — ответила Корнелия, не оборачиваясь.
— Я не ем в кабинете, — сказал он.
— Как вам не повезло.
Корнелия взялась за почту. Пришёл ответ от Академии наук, предельно вежливый, но настолько пропитанный ядом, словно академики использовали весь свой запас учтивой злобы на одно послание королеве. Они бесконечно уважали интерес Её Величества к трудам лекаря Акрама, не смели подвергать сомнению её заботу о здоровье подданных и лишь в силу собственной прискорбной ограниченности не могли разделить её уверенность в приведённой статистике и сделанных из неё выводах. Корнелия перечитала письмо, потом ещё раз.
— Они издеваются надо мной! — прошептала Корнелия.
Эдвард на секунду перестал писать.
— Возможно. Они академики, это их единственное развлечение, — и снова занялся бумагами.
Корнелия с негодованием вытащила чистый лист. Она собиралась составить такой безупречно вежливый ответ, после которого половине Академии придётся неделю проверять, не оскорбили ли их, когда заметила ещё один лист, вложенный между страницами. Почерк был другим — мелким и узким. Кто-то из учёных отдельно отвечал на прежний запрос Корнелии о состоянии Стефана. Он сообщал адрес профессора, несколько лет занимавшегося болезнями разума и расстройствами развития. Тот придерживался мнения, что в некоторых подобных случаях постоянный покой приносит не меньше вреда, чем нагрузка, и пытался подбирать больным индивидуальный распорядок с движением и упражнениями.
Звучало подозрительно уверенно, но это всё равно было больше, чем очередное «ребёнку необходим покой». Корнелия отложила заслуженное уничтожение Академии на потом и потянулась за другим листом. Она уже написала обращение к профессору, запечатала письмо и только тогда внимательно рассмотрела вещь, которой только что воспользовалась.
— У меня есть печать! — воскликнула она.
Эдвард вздрогнул так заметно, что кончик пера прочертил короткую чёрную линию поперёк поля.
— Корнелия, — он закрыл глаза. — Я привык работать в тишине.
— Нет, вы посмотрите, — она встала. — У меня своя гербовая печать.
Корнелия подошла к его столу и протянула серебряную печать. На матрице вокруг королевского знака шёл тонкий венок из роз.
— Своя собственная, — добавила она.
Эдвард посмотрел сначала на печать, потом на её руку, всё ещё протянутую над столом.
— Да. Я приказал сделать её для тебя.
— Здесь розы.
— У тебя Орден Розы, и я подумал… — он не закончил.
Корнелия внимательнее рассмотрела рисунок, повертела печать и так, и эдак.
— Мне очень нравится, — сказала она.
Эдвард перестал перекладывать лежавшие перед ним листы.
— Правда?
— Конечно. Теперь у меня будет собственная гербовая бумага, и этим снобам из Академии придётся считаться со мной.
Она улыбнулась, потом заметила, что он почему-то всё ещё не вернулся к работе.
— У тебя чернила, — он показал на свою правую щёку.
— У меня? — спохватилась Корнелия, провела по лицу и посмотрела на пальцы. На них остался чёрный след. — Ох, проклятье. Почему вы сразу не сказали?
Она принялась теперь щёки тыльной стороной ладони, глядя на Эдварда, словно по его реакции можно было понять, стало ли её лицо наконец приличным.
— Перестань. О Великий Свет, Корнелия, ты просто размазала их, — Эдвард издал тяжёлый вздох. — Лучше не трогай.
Корнелия всё равно ушла из кабинета и вернулась через двадцать минут с красной щекой, зато без следа чернил. Хватило её ровно на полчаса, прежде чем на коже остался новый след.
Через несколько дней Корнелия обнаружила ещё одну неприятную особенность их нового рабочего распорядка: Эдвард не обедал. Не всегда, но достаточно часто, чтобы это можно было считать случайностью. Он нормально завтракал, потом пил кофе, а если в середине дня находилось достаточно бумаг, совещаний или посетителей, сообщал, что не спустится в столовую.
В тот день Корнелия сначала наблюдала за ним, потом не выдержала и подошла к столу.
— Вам следует пообедать, — сказала она, скрестив руки на груди.
— Мне стоит разобрать прошения лордов, — отозвался он.
— Вы с завтрака ничего не ели, — она показала на яблоко, которое так и осталось нетронутым. — Кроме того, вас ждут Люмина и Элеонора. И Эйзен обещался быть.
— Это должно меня подбодрить? — поморщился Эдвард, поднимая голову от бумаг.
— Нет. Но вы всё равно пойдёте, потому что вам нужно нормально есть, — ответила Корнелия. — Иначе я так и буду стоять, пока вы не подниметесь.
Эдвард некоторое время продолжал читать, а Корнелия стояла напротив него. Он перевернул страницу — она не двинулась. Ещё через полминуты король Аркенвальда сдался перед превосходящими силами противника.
Эдвард отложил документы и поднялся, и Корнелия не удержала торжествующей улыбки. Он заметил, нахмурился. Она улыбнулась ещё шире.
— А ты почему не идёшь обедать? — спросил Эдвард, останавливаясь у дверей.
— А мне подадут позже, — ответила Корнелия. — Я ем под присмотром фрейлин.
Он ответил не сразу, и Корнелия, сидя спиной к двери, была уверена, что он ушёл.
— Я не отменил приказ, — догадался Эдвард. Она вздрогнула от его голоса. — Совсем забыл, если честно. Пойдём обедать, Корнелия.
Пришлось идти.
Ещё через несколько дней яблоки превратились в привычку. Корнелия перестала аккуратно класть их на стол. Теперь она входила в кабинет, говорила:
— Доброе утро, — и бросала яблоко Эдварду.
Он ловил его почти не глядя и неизменно клал справа от себя.
— Спасибо, Корнелия.
Он больше не спорил о недопустимости фруктов среди государственных бумаг. Какая участь постигала яблоки впоследствии, Корнелия не спрашивала, решив, что некоторые тайны брака должны оставаться тайнами.
Когда Эдвард уходил на советы или встречи с лордами, отправлялся на выезды или проводил время с в обществе Люмины и её друзей, Корнелия оставалась в кабинете одна. Крюгер теперь отпирал перед ней дверь без всяких вопросов, позволял её фрейлинам и камеристкам приходить к ней и приносить чай, который она пила за маленьким столиком у камина. Иногда даже докладывал Корнелии сам, если дело касалось фонда или чего-нибудь, что всё равно должно было попасть на стол короля.
Однажды Эдварда не было почти весь день. Корнелия сидела у камина с книгой. За окном падал первый редкий снег и таял ещё в воздухе: стоял конец октября, и зима медленно забирала Аркенвальд себе. Работы почти не осталось и причин оставаться в кабинете тоже. Корнелия всё равно осталась.
— Ваше величество, позвольте доложить, — поклонился Крюгер.
— Что такое? — спросила Корнелия, откладывая книгу.
— Обозы собраны и отправлены в Кальтберг, — камердинер протянул бумаги. — Передайте документы его величеству. Всё в точности по приказу: провизия, дрова, лекарства на три месяца. Лекаря я отозвал, раз он без надобности.
Крюгер хотел уйти, но Корнелия остановила его.
— Подождите, — она пробежала глазами по строкам, где с документальной безжалостностью были перечислены овощи, мука, соленья, а также перины, подушки, ткани и какое-то неприличное количество свечей. — Зачем это в Кальтберге?
— Его величество распорядился не отменять обозы. Управляющий замком примет припасы, а излишки передаст монастырю, — Крюгер произнёс это тем же голосом, каким мог бы сообщить о доставке чернил.
Если бы Корнелия не знала, что Кальтберг готовили лично для неё, то никогда не догадалась бы об этом по его лицу. Она снова и снова перечитывала список припасов, который занимал без малого три страницы, и находилась в растерянности.
— То есть это всё собиралось для меня? И лекарь? — она подняла взгляд на Крюгера.
Тот смотрел в окно поверх её головы.
— Я не имею права рассуждать о таких вещах, ваше величество, — ответил он.
Корнелия прикрыла глаза, не понимая, как относиться к этой новости. Это ничего не меняло: Эдвард действительно готовил ей ссылку, решил её судьбу сам, и никакие перины не превращали это в добрый поступок. Но, оказывается, даже готовясь отправить её в промёрзший горный замок, этот совершенно невыносимый человек отдельно распорядился о лекарствах, враче, белье и таком количестве дров, будто намеревался протопить замок под самую крышу.
Впрочем, когда Эдвард вернулся из поездки, она ничего у него не спросила, хотя до этого была уверена, что спросит. Он вошёл в кабинет, по обыкновению хмурый, с влажными от снега волосами и остановился в дверях.
— Корнелия? Разве у тебя сегодня есть дела?
— Нет, — пожала Корнелия плечами. На секунду ей показалось, что он её выгонит, настолько угрюмое у него было лицо. — Я читаю.
— В кабинете? — уточнил он.
Она огляделась и развела руками.
— Очевидно.
— Понятно, — кивнул Эдвард и прошёл к своему столу.
На маленьком столике у стены уже ждал чайник, укутанный плотной салфеткой. Она попросила Крюгера приготовить его, как только в начале подъездной аллеи показалась карета короля. Корнелия налила чашку и поставила перед Эдвардом.
Он посмотрел на чай.
— Спасибо, — голос звучал немного растерянно.
— Ваши простуды не входят в мои планы, — немного смущённо сказала она. — Через полтора месяца зимний бал. У меня уже почти готово платье между прочим. И одна я с балом не справлюсь.
— Не переживай, я не брошу тебя один на один с придворными и берёзовыми ветвями, — ответил он, отпивая чай. — Ты получила ответ от баронессы по перегородкам?
— Да, ещё вчера, — Корнелия оперлась бедром о стол, что было совершенно фамильярно, поэтому доставляло ей особое удовольствие. — Говорит, что доставка займёт пять дней. И главое, что из Ридена по бездорожью мне стекло везут пять дней, а из южного Лоффеля по хорошим дорогам дают больше недели.
— Там же Гельба, — ответил Эдвард и когда увидел, что Корнелии это ни о чём не сказало, попросил: — Ну, подай карту.
Корнелия уже знала, где лежат карты: потрёпанные, мягкие от постоянного использования, они были сложенны в нижнем отделении шкафа. Она безошибочно достала центральный Аркенвальд. Эдвард развернул её на столе и прижал один угол чашкой.
— Вот смотри, это Риденская долина, — он показал пальцем на область на карте, а потом провёл вниз, в сторону столицы, которая изображалась маленькой копией их дворца. — Обозы действительно идут почти без дороги, но здесь сухая возвышенность. Даже после дождя земля держит колёса.
Корнелии нравилось узнавать Аркенвальд, ещё больше ей нравилось слушать Эдварда, но в тот вечер всё пошло не по плану, потому что она вдруг заметила его руку. Конечно, она и до этого замечала, что у него есть руки, но почему-то не осознавала, насколько они красивые. У него была широкая ладонь, недлинные крепкие пальцы и заметные вены. Костяшки правой руки пересекала белая линия старого шрама. Корнелия вспомнила тепло и вес его ладони на спине, и ей снова захотелось почувствовать это прикосновение.
— Корнелия, ты не следишь, — мягко упрекнул её Эдвард, заставив испуганно вскинуть взгляд.
— Очень внимательно слежу, — выпалила она.
— За картой? — уточнил он.
— Исключительно за картой.
Уголок его рта дрогнул.
— Тогда смотри, Лоффель хоть и находится южнее… Карта внизу, Корнелия.
Она встретилась на мгновение с ним взглядом, замерла на один отчаянный удар сердца и тут же уставилась на линии дорог.
— Лоффель южнее, но тут сплошь глины, и вдоль тракта течёт Гельба, — палец его скользнул вдоль тонкой синей линии. — Она разливается весной и осенью, как раз в такую дождливую погоду, пока не придёт мороз и не заморозит берега. Тогда обозы будут идти быстрее.
— И как мне вообще закладывать такие риски? — Корнелия потянулась к чашке и сделала глоток. — Любая доставка может задержаться из-за дороги, погоды, реки или сломанного моста. Или городского стражника с внезапной страстью к бюрократии…
Она поставила чашку обратно. Эдвард не ответил. Корнелия продолжала изучать карту и только через несколько секунд почувствовала неладное. Она опустила глаза и поняла, что это была чашка Эдварда.
— Ох.
Он ничего не сказал.
— Вы не волнуйтесь, там ещё полный чайник.
— Я не волнуюсь, Корнелия, — ответил он чрезвычайно спокойно.
— Вот и хорошо, — выдохнула она. — А то вы смотрите так, будто я нанесла короне финансовый ущерб.
Эдвард коротко откашлялся.
— По поводу осложнений в доставках, — сказал он. — Кое-что я смогу тебе подсказать, в остальном придётся набираться опыта. Со временем ты выучишь все основные тракты.
— Или проложу новые, — добавила Корнелия.
Эдвард издал тихий звук, который мог означать что угодно от «ну конечно» до «Великий Свет, за что».
В кабинет вошёл Крюгер с подносом, на котором стояла бутылка вина и кубок. Корнелия проводила его вопросительным взглядом. Крюгер с невозмутимым видом подвинул чайник, поставил рядом бутылку и кубок, после чего с поклоном удалился.
— Я выпиваю немного вина вечером, — объяснил Эдвард. — Приказать принести тебе бокал?
Корнелия очень живо представила себе такой вечер: тёплый кабинет, треск камина, вино и Эдвард совсем рядом. Приятную слабость в теле, которая появлялась после пары бокалов и обычно заметно снижала качество принимаемых решений. Воображение оказалось слишком ярким.
— Нет, — качнула головой Корнелия.
Эдвард поднял брови.
— Так решительно?
— У меня завтра утром приём. От вина болит голова.
— Вот как? Кто-то из придворных?
Корнелия начала складывать карту.
— Нет. Несколько человек по протекции госпожи фон Риден. Промышленник, двое фермеров и хозяин хлебных лавок.
Эдвард потёр висок, слегка поморщившись.
— Очень необычная компания, Корнелия.
— Зато удивительно благодарная публика, — улыбнулась она.
К концу октября Корнелия уже не замечала, что входит в Малый кабинет без приглашения. Эдвард, кажется, тоже.
***
Люмина_Stan: «Люмина устраивает детей в ученики, общается с рыцарями, пьёт в таверне, сидит с дамами… Но где Люмина и Эдвард? Автор, почему они практически не видятся?»
Arti_Stroke: «Это потому что Автор снова перестала рисовать её нормально. Это может быть кто угодно, даже Элеонора. Но я ставлю на Корнелию. на всех кадрах в кабинете Эдварда оказывается она».
Hunter777: «Я думал, что Корнелия играет на два фронта и выберет, кто сильнее. Но, судя по последней главе, она ставит на Эдварда. Интересно, что она скажет отцу».
Глава 20.
Весть пришла Корнелии в виде трех строчек на сером листе бумаги: “Ваше величество, — было написано аккуратным почерком Акрама, — смею сообщить вам, что прошлой ночью Лора Мейне скончалась из-за удара по голове. Я благодарю вас за то, что пытались помочь. Отзовите обращение в магистрат, чтобы не отвлекать важных людей. Также прошу дозволения завершить осмотр младенца, о котором просила Лора незадолго до кончины”.
Корнелия нахмурилась и прочитала записку ещё раз. Смысл она поняла сразу, но никак не могла поверить, что это происходит на самом деле. Она буквально три дня назад передавала Лоре одеяла и мешок муки, чтобы она спокойно дождалась решения магистрата, а теперь её не стало. Корнелия уронила руки на колени. Матильда заметила её состояние не сразу, а когда заметила, нахмурилась и медленно сняла очки:
— Ваше величество? Что-то случилось?
— Она умерла, — прошептала Корнелия. — Пока я занималась бумажками, она умерла. Как же так, Матильда?
Матильда вытащила лист у неё из пальцев и пробежала глазами по строкам.
— Кто такая Лора Мейне? — спросила она.
— Девушка с грудным ребёнком. Ему всего три месяца. Она писала письмо, помнишь? Ты тогда сказала, что нельзя ей объяснить, что король с королевой поссорились. А теперь…
— Послушайте, ваше величество, — сухая рука легла на её пальцы, и Корнелия перевела взгляд на неё. — Этого нельзя было предусмотреть. Было совершено преступление, и его величество…
— Его величество говорил, что ничего не случится! — с горечью воскликнула Корнелия. — Он обещал, что я смогу забрать ее, а теперь её нет.
Матильда посмотрела на неё с тем суровым сочувствием, на который была способна только она, как будто все её чувства проходили строгую комиссию и выходили строгими и скупыми.
— Вы не сможете помочь всем, — сказала она. — Вы не Сорейн в конце концов.
— Я и не пыталась помочь всем, — с горечью откликнулась Корнелия. — Одной Лоре, и то не смогла.
Матильда ничего не ответила, и они некоторое время сидели так, и слышался только шорох бумаг и стук капель по стеклу. Корнелия повернулась к окну и смотрела, как по нему бегут мокрые дорожки, и в голову к ней приходили банальные до отвращения мысли о слезах и печали природы. Она сцепила руки, сильно сжала их, с усилием потёрла костяшки левой руки, но это не помогло ей избавиться от ледяной тревоги.
— Я схожу к его величеству, — наконец решила Корнелия, поднимаясь. — Он обещал мне, значит, должен объяснить, как эта смерть могла случиться.
Матильда посмотрела на неё и, возможно, увидела больше, чем королева была готова показать, но только почтительно кивнула.
— Идите. Не волнуйтесь, с письмом Ордену Света я закончу.
Корнелия поблагодарила и сгребла со стола бумаги. Она растерянно посмотрела на них: среди этих документов не было ничего, что относилось бы к несчастной Лоре, но оставить их было выше её сил. Корнелии отчаянно требовалось что-то в руках, за что она могла бы цепляться, когда будет идти по этим безумно длинным коридорам к их с Эдвардом кабинету.
Она вошла без стука. Эдвард поднял голову, увидел её и лишь приветственно кивнул. Иногда он позволял себе короткую улыбку, но теперь был занят, поэтому тут же вернулся к бумаге, которую писал. Корнелия подошла к нему и остановилась напротив, сминая бумаги у груди. С минуту она смотрела на тёмные с проседью волосы, по обыкновению тщательно убранные.
— Корнелия, я могу тебе помочь? — спросил Эдвард, не поднимая головы.
Она не видела его лица, именно поэтому ей удалось не расплакаться, когда она произнесла:
— Лора умерла.
Он вскинул непонимающий взгляд.
— Кто?
Корнелия почувствовала, как в груди стало жарко от злости. Конечно, Эдвард был королем, и в его голове хранились сотни имён и событий, но сама она была настолько потрясена, что его забывчивость казалась невыносимой, почти оскорбительной.
— Лора Мейне, — повторила она дрожащим от гнева голосом. — Помните, та неважная женщина, о которой обязательно позаботится муж. Так вот, он позаботился, весьма тщательно, я полагаю.
К её удовлетворению, лицо Эдварда изменилось сразу. Он удивлённо поднял брови, будто и правда не ожидал такой жестокости от мужа, откинулся в кресле и провёл рукой по волосам.
— Проклятье. Корнелия…
— Нет, речь не обо мне, — она выставила вперёд руку, заставляя его замолчать. — Речь о несчастной Лоре, которая уже была в безопасности. И она, и её грудной ребёнок. Но мы отправили её обратно.
— Послушай, ты не виновата в том, что произошло.
— Правда? — воскликнула она. — Я буквально позволила выкинуть её на улицу.
— Ну, а я сказал тебе, что предупреждения магистрата хватит. И тоже ошибся.
Корнелия резко выдохнула, будто его слова ударили в живот.
— Да, именно! Вы сказали, что муж её не тронет, и я поверила вам, — воскликнула она. — Я знала, что этот ваш принцип с ответственностью не работает. Знала. И послушала вас, потому что… Потому что это вы. А теперь Лора мертва, и я ничем не могу больше ей помочь. Все эти письма в магистрат, все разговоры — какой в них смысл?
Корнелия не смогла больше говорить: слёзы оказались слишком близко, а она обещала себе больше не плакать. Она прижала тыльную сторону руки к губам и отошла в сторону, пытаясь справиться с подступающими рыданиями.
Эдвард вздохнул и поднялся со своего места. Он подошёл медленно, тяжёлой походкой, и Корнелия, которая замерла спиной к столу, почувствовала его приближение раньше, чем смогла увидеть.
Эдвард остановился рядом. Несколько мгновений ничего не происходило. Корнелия ждала, что он коснётся её, и одновременно боялась этого. Если Эдвард сейчас положит ладонь ей на плечо, она, наверное, окончательно разревётся, а тогда придётся признать, что все её обещания больше не плакать не прожили даже месяца.
Он не коснулся, и ей сразу стало жаль.
— С кем будет жить ребёнок? — спросила она через плечо.
— С отцом, — спокойно ответил Эдвард.
Корнелия резко обернулась.
— Что?
— Ребёнок остался у Мейне.
Она несколько секунд смотрела на него, хмурясь, будто пыталась в лице обнаружить признаки шутки.
— У человека, который только что убил его мать? Вы серьёзно?
— Совершенно.
Корнелия подалась вперёд.
— Так заберите его! — воскликнула она, взмахнув руками.
Эдвард сложил руки на груди, чуть расставил ноги, чтобы быть устойчивее.
— На каком основании?
Корнелия задохнулась.
— Он убил Лору!
— Если это будет доказано, его будут судить. Но ребёнок — его сын, и он остаётся с Мейне.
— Это грудной младенец! Который живёт с убийцей его матери! — Корнелия уже не сдерживала себя и кричала, на несколько мгновений позабыв, кто перед ней. — Неужели вы не понимаете?
— Я понимаю совершенно точно, что произошло.
Голос Эдварда стал жёстче, и Корнелия замолчала, поняв, что только что набрасывалась на короля. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и ей вдруг стало ясно, что его спокойствие не имело ничего общего с равнодушием. Просто он уже успел сделать то, чего она пока не могла: увидеть случившееся целиком и не отвести глаз.
— Закон отдаёт ребёнка отцу, — сказал Эдвард. — Если отец умер, права переходят его семье. Если он будет осуждён и лишён свободы, возникнет другой вопрос. Но сейчас я не могу просто послать людей и забрать его сына.
Корнелия рассмеялась, нервно и совсем не весело.
— Не можете? — переспросила она.
Эдвард чуть прищурился.
— Могу, — поправился он. — Могу послать гвардейцев. Могу приказать отобрать ребёнка. Посадить Мейне в подвал до суда. А если кто-нибудь спросит, на каком основании, велеть не задавать лишних вопросов. Я король, Корнелия. Я много чего могу, — он говорил всё тем же ровным голосом. — А в следующий раз сделать то же самое с человеком, который не убивал жену, но оказался неудобен.
— Ненавижу ваши законы, — зло процедила Корнелия.
— Сегодня я тоже не испытываю к ним особой нежности, — Эдвард провёл ладонью по лицу.
Глава 20.1.
Усталость вдруг очень ясно проступила в складках возле глаз, в том, как на несколько секунд опустились плечи.
— Я отправил её обратно, — сказал он. — Обычно люди становятся осторожнее, когда знают, что на них смотрит магистрат.
Корнелия вытерла щёку ладонью коротким, злым движением.
— Она умерла из-за этого вашего «обычно».
— Да.
Корнелия вскинула на него глаза. Ей хотелось, чтобы он возразил, сказал, что виноват только Мейне, что никто не мог знать. Что король не может отвечать за всё.
Эдвард считал иначе. С седыми висками в свои сорок лет, уставший, разочарованный, он всё ещё упрямо полагал, что обязан держать государство и отвечать за всё, до чего только доставал его суровый взгляд. Черта эта, которая когда-то наверняка была исключительно достойной, стала создавать сложности и самому Эдварду, и его окружению, но от убеждения своего он не отказывался. Корнелия подозревала, что чувство долга и было каркасом, который держал его.
Эдвард вернулся к столу, но не сел. Опёрся ладонями о край и несколько секунд смотрел на бумаги.
— За годы на троне я подписал достаточно решений, после которых люди умирали, — произнёс он наконец. — Иногда потому, что решение было необходимо. Иногда потому, что я ошибся. Разница существует, но мёртвым от неё обычно не легче.
Корнелия почувствовала, как что-то внутри болезненно сжалось.
— И как вы с этим живёте?
Эдвард поднял на неё глаза.
— Плохо.
Ответ был настолько простым, что Корнелия растерялась. Она ожидала мудрого изречения, совета, чего угодно от человека, который правил вот уже семь лет, но вместо этого получила короткое признание.
— Потом я встаю утром и принимаю следующее решение, — он выпрямился. — И другого способа я не знаю.
Корнелия отвернулась.
— Прекрасно. Значит, мы просто будем жить дальше? — проговорила она сквозь зубы.
— А что ты предлагаешь? Отправиться за Лорой?
Она резко повернулась.
— Не знаю! — голос сорвался. — Я ничего не знаю! Я думала, раз у меня появились положение, деньги, люди, если я могу написать в магистрат, если добьюсь, чтобы меня услышали, то хотя бы одну женщину можно будет вытащить из этого дерьма. Одну, ваше величество. Я не просила спасти всё королевство.
Эдвард молчал, даже ругательство, что сорвалось с губ королевы, никак не отметил.
— А оказалось, что даже это ничего не значит.
— Нет. Вот это уже чушь, — Эдвард обошёл стол. — Лора мертва, и это факт. Мы ошиблись. Тоже факт. Из этого не следует, что всё остальное ничего не значит.
— Ей это уже не поможет.
— Ей — нет.
Корнелия дёрнулась, и Эдвард заметил, но слов обратно не забрал.
— Я не буду говорить тебе, что всё хорошо, Корнелия. Не хорошо. Женщина попросила защиты, мы решили, что закон и предупреждение магистрата защитят её достаточно, и оказались неправы.
Она закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли.
— Тогда зачем вообще пытаться? — спросила она шепотом.
— Потому что следующая ещё жива.
Корнелия открыла глаза. Эдвард оказался перед ней, не очень близко — на расстоянии вытянутой руки.
— И что вы предлагаете? — спросила Корнелия глухо. — Мне теперь нужно сесть за стол и спокойно разобрать корреспонденцию?
— Что ты хочешь от меня услышать? Что если мы составим правильный приказ, больше ни одна женщина в Аркенвальде не погибнет? — в его голосе впервые появилась злость, это усталое, старое раздражение человека, которому раз за разом приходилось объяснять миру, что никакие подписи внизу страницы не заставят людей быть людьми. — Я не могу тебе этого обещать. И никто не может. Если кто-нибудь обещает, гони его из кабинета.
Несмотря ни на что, Корнелия всхлипнула почти со смешком. Эдвард чуть выдохнул.
— Но я могу предложить другое. Если закон заставил нас отправить Лору обратно к человеку, от которого она просила защиты, значит, этот закон стоит перечитать.
Корнелия сморгнула слёзы. Эдвард кивнул на бумаги, всё ещё смятые у неё в руках. Он не знал, что они не имели никакого отношения к несчастной Лоре.
— Ты хотела изменить положение женщин, которым некуда идти? Тогда меняй.
Корнелия смотрела на него так, словно он вздумал смеяться над ней.
— И как я это сделаю?
— Это уже хороший вопрос.
Корнелия раздражённо вытерла лицо.
Эдвард прошёл к книжному шкафу. Корнелия смотрела ему вслед.
— Что вы делаете? — спросила она.
— Ищу одну вещь, — отозвался Эдвард, не поворачивая головы.
— Ваше величество…
— Корнелия, если ты собираешься снова сказать, что ничего не можешь сделать, подожди хотя бы пять минут. Потом скажешь.
Он провёл пальцем по корешкам, нашёл толстый тёмно-зелёный том и вытащил его с полки. Пыль на верхнем обрезе показала, насколько редко сам король перечитывал родное законодательство. Эдвард с тяжёлым стуком положил книгу на её стол. Корнелия подошла ближе и посмотрела на золотое тиснение: «Свод законов Аркенвальда. Книга IV. О семье, наследовании и опеке». Слово «опека» сейчас казалось особенно издевательским.
— И что я должна с этим делать? — спросила она.
Эдвард посмотрел на неё так, словно вопрос слегка разочаровал его.
— Читать, — Эдвард открыл том примерно на середине, пролистал несколько страниц и остановился. — Вот.
Корнелия склонилась над книгой. На странице начиналась глава о правах супругов. Она прочла первые строки: муж являлся законным главой семьи, жена была обязана проживать в установленном им доме, дети состояли под властью отца до совершеннолетия или вступления сыновей в собственное домовладение.
Корнелии стало дурно.
— Это чудовищно, — сказала она.
— Это закон. И возник он не на пустом месте, — Эдвард перевернул несколько страниц. — Здесь основания для вмешательства магистрата. Здесь порядок подачи жалобы. Здесь случаи, когда жена может быть временно помещена под защиту родственников или церкви. Их мало.
Он отодвинул стул, и Корнелия села за стол.
— Изучи внимательно законы, — его голос раздался совсем рядом, — и напиши, какие поправки ты предлагаешь.
Эдвард протянул руку, коснувшись её плеча, и открыл оглавление.
— Посмотри, как оформляются поправки, — сказал он. — Сначала указываешь статью, которую меняешь. Потом основание для временного изъятия из общего порядка. Потом кто принимает решение, на какой срок и что происходит дальше.
Корнелия посмотрела на него.
— Вы всё это знаете наизусть?
— Пришлось выучить, — он вернулся к своему столу, взял оставленное перо. — Напиши первый вариант так плохо, как получится. Не требуй от себя многого, первый вариант всегда плохой.
— Ваши тоже?
Эдвард посмотрел на неё поверх бумаги.
— Поверь мне, тебе их лучше вообще не видеть. В черновиках я позволяю себе выражения, не предназначенные для взгляда королевы.
Корнелия опустила глаза. Перед ней лежали пустые сероватые листы, рядом — четвёртый том свода законов. В книге перед ней существовала конкретная статья с вполне конкретными словами, и их можно было исправить. Корнелия медленно расправила смятый лист письма Акрама и положила его возле чернильницы. Эдвард заметил, но ничего не сказал.
Корнелия взяла перо и некоторое время сидела над пустым листом.
— А Совет? — вдруг спросила она. — Они это даже читать не захотят.
— Скорее всего.
Корнелия повернулась и увидела, что Эдвард уже снова смотрел в свой отчёт.
— Но ты составишь проект, я помогу его оформить и заставлю лордов его прочитать и обсудить, — он перевернул страницу.
— Заставите?
— Это, — сказал Эдвард, беря перо, — у меня обычно получается неплохо.
Корнелия со вздохом подвинула ближе томик законов. В груди всё ещё болело, и Лора всё ещё была мертва, а её ребёнок всё ещё находился в доме человека, который убил его мать. Ничего из этого не изменилось только потому, что перед Корнелией лежал свод законов, но теперь рядом с болью появилось что-то ещё, что ещё нельзя было назвать надеждой, но упрямство и перспектива работы.
— Хорошо, — сказала Корнелия. — Я всё сделаю по правилам. Но сначала мы с вами найдём закон, который позволить нам забрать ребёнка лоры у её убийцы. Немедленно, — она сурово нахмурилась, хотя от горя и волнения у неё немели губы. — Я не уйду отсюда, пока мы не отправим за ним гвардейцев с очень конкретным приказом.
Эдвард хотел было вернуться за стол, но остановился на полпути и обречённо вздохнул.
— Ладно. В конце концов, законы для того и пишут, чтобы потом искать в них лазейки.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
