Проклятие малахита. Прииск госпожи Демидовой
Глава 1
— Господин, беда, — терзая в руках фуражку, Пахом шагнул в ресторан гостиницы. Они успели оббегать уже полгорода в поисках князя, пока не догадались заглянуть в ресторан, куда их, естественно, не захотели пускать, но Гордей, ловко засадил швейцару поддых, и пока тот хватал ртом воздух и сипел, они прорвались внутрь.
— Куда! — шагнул их перехватить метрдотель, но Юсупов уже заметил казаков.
— Оставьте, это ко мне, — бросил он небрежно, и метрдотель тут же склонился с угодливой улыбкой.
— Конечно, конечно, ваше сиятельство, — он махнул официанту, чтобы тот приготовил еще два прибора, а то мало ли что взбредет в голову князя — вдруг он их за стол с собой посадит. Так-то моветон, только сиятельства в последнее время словно заразились всеобщим помешательством и уже не чурались народа, как грязи какой-то.
— Что там у вас? — спросил Николай у казаков, а у самого душу уже тянуло дурное предчувствие.
— Не уследили, барин, — опустил голову Пахом, Гордей рядом нервно кусал губы, — арестовали барышню седня утром. Мы сразу к вам.
«Крак» — разнеслось громко по залу, и стакан с чаем в руке Николая взорвался мелкими осколками, металлическое основание почернело, осыпалось меж пальцев черным пеплом, а сам чай испарился. Воздух потемнел, налился ледянцой, а следом потянуло могильным холодом. Разговоры в зале мгновенно стихли, и головы гостей начали поворачиваться в сторону Юсупова. Где-то засверкали щиты. Кто-то начал пробираться к выходу. Дама в фиолетовой шляпе попыталась упасть в обморок, но ее никто не поддержал, и она передумала оседать на пол.
Мертвенно бледный метрдотель, покачнулся, держась за сердце, но тут же пришел в себя. Выхватил у официанта полотенце и рванул к важному, но столь несдержанному гостю.
— Ваше сиятельство, как же вы так неловко-то! Не порезались? — закрутился он вокруг князя — чисто собачонка вкруг хозяина.
— Уйди, — процедил сквозь зубы Николай, и по его лбу покатилась крупная капля пота, а белоснежная скатерть под руками начала сереть.
На лице метрдотеля проступило отчаяние.
— Вам бы на воздух, ваше сиятельство, — посоветовал кто-то из зала. — Враз полегчает. А то и до срыва недалеко.
И зал загудел напряженными голосами, обсуждая молодого князя. Кто-то жаловался на излишне мягкое образование, которое не воспитывает, а балует. И вырастают потом такие, кто дар в узде держать не может.
— Да вы не волнуйтесь так, ваше сиятельство, — проговорил Пахом, глядя с сочувствием на Николая. — Урядник наш мужик нормальный. С почтением к ней отнесся — барышня все ж. Да и дело там пустяшное…
Гордей за его спиной протестующе закашлялся.
— Выйдем, — принял решение Николай. Достал из кармана пару крупных банкнот, бросил на стол. — Это вам за беспокойство, милейший.
Метрдотель сгреб их ловким жестом, залебезил:
— Ну что вы, ваше сиятельство, какое беспокойство. Мы же завсегда с пониманием. Ежели новости дурные, так мы и водочки подать можем.
Николай глянул так, что метрдотель испуганно отшатнулся, прижимая к груди полотенце.
Юсупов молча вышел из ресторана, казаки последовали за ним, и в зале потеплело.
— Ну и молодежь пошла, — неодобрительно проговорил представительного вида чиновник. — И кто это был?
К нему подскочил официант, что-то зашептал на ухо, и брови чиновника поползли вверх.
— Сам? — уточнил он, и официант ответил кивком.
— Весь в папашу, — скривился чиновник. — Тот в молодости таких дел творил… Если бы не личное заступничество его императорского величества, давно бы в камере сгнил.
Метрдотель поманил к себе выглянувшего с кухни на шум мальчишку, которого держали для мелких поручений.
— Дуй в Николо-Павловское к уряднику. Там кого-то арестовали сегодня утром. Выяснишь кого, понял?
Мальчишка кивнул, вытащил из кармана брюк картуз, напялил и поскакал к выходу.
— Ох грехи наши тяжкие, — пробормотал метрдотель, грустным взглядом оглядывая испорченную скатерть и погибший стакан.
Они остановились на площади позади будки сапожника. Пахом огляделся и на всякий случай понизил голос.
— Вчерась, значит-ца, барышни вдвоем на Меднорудянский отправились.
— Опять? — потемнел лицом Николай. — Почему не остановили?
— Дык как я могу, барин? — изумился Пахом. — Не связывать же… Но без пригляду не отпустил. Сам с ними отправились и днем, и… — запнулся он, — ночью.
Юсупов глянул так, что Гордей отшатнулся. Пахом выдержал взгляд князя, лишь побледнел, да ладонь легла на навершие шашки. Впрочем, шашка против проклятия вряд ли помогла бы — магия быстрее стали.
— Николай, вот ты где! — окликнули его со спины. Николай обернулся — к ним, сияя улыбкой, шел Петр. — А я в ресторацию, как договаривались, заглянул, а там сказали — только что вышел. Вот и я бросился следом, — закончил он, и улыбка на его лице погасла.
— Ники, на тебе лица нет! Что стряслось? — спросил Голицын с тревогой.
— А стряслось, мой дорогой друг, — воздух вокруг них снова напитался холодом, и уличная псина шарахнулась в сторону, поджав хвост, — что она ухитрилась нарушить закон и быть арестованной, — процедил Николай, сжимая в руках перчатки.
Петр заморгал, потом понимающе скривился:
— Дай догадаться — речь о госпоже Демидовой. И что на этот раз? Она кого-то убила? — пошутил он, потом глянул на помертвевшее лицо Пахома и осекся:
— Неужели правда? — изумился.
Казак кивнул и уже собирался добавить, что дело-то несурьезное, но Голицын повернулся к другу:
— Ники, посмотри на меня, — потребовал он. — Это чушь. Она никого не убивала. Ты же ее знаешь. Припугнуть — да. Заставить что-то сделать. Обмануть. Украсть, на худой конец. Но убийство… Нет. Так что выдохни и перестань чернить этот день, а то еще немного и тебя попросят покинуть эту дыру из опасения, что ты проклянешь их всем скопом.
— И прокляну, — мрачно пообещал Николай, и Петр, морщась, оглянулся — не подслушивает ли кто.
— Ты слишком… — начал он было и запнулся, пораженный пришедшей в голову мыслью. Она и раньше его посещала, но он всякий раз гнал ее прочь, но сегодня все стало окончательно ясно. Проклятийник теряет контроль по молодости, необученности и… когда дело касается любимых им людей. Молва ходила о том, что в юности Феликс Феликсович аж целую ватагу извел одним лишь взглядом, когда те попытались — сдуру — на их карету с молодой женой напасть. Правда, другие говорили, что не ватажники то были, а поклонник княгини Юсуповой решил таким образом избавиться от соперника, подговорив приятелей напасть на пару во время их прогулки. Графа Сумарокова-Эльстона должны были убить, а саму княгиню спас бы «случайно» появившийся поклонник. Непонятно, на что он надеялся… что Феликс побоится применить дар в присутствии княгини или на остроту сабель друзей и внушительность их револьверов…
Доклад о том побоище дошел аж до императорского двора. Шутки ли — три трупа и еще два полуживых идиота. А графу Сумарокову-Эльстону императорским указом было дозволено жениться на Зинаиде Николаевне.
И вот сейчас его сын терял контроль при одном лишь упоминании имени госпожи Демидовой…
Петр раздраженно дернул щекой, понимая, что у него появился соперник. А ведь он продолжал надеяться рано или поздно завоевать сердце Маши. Не отпускала его Демидова, маня своей смелостью и непохожестью на остальных…
И что теперь? Соперничать с другом? Отказаться от той, на которую он и право-то не имеет, если не хочет унижать своим ухаживанием? Оба варианта ему решительно не нравились…
— Так что там с убийством? — спросил Петр, решив не забивать пока себе голову ревностью. — И какое отношение вы, господа, имеете к Демидовой? — настороженно глянул он на казаков.
— Я их нанял для охраны Марии Павловны, — ответил за них Николай и заставил себя разжать ладони. Вытянул вперед руку, проверяя — не трясется ли — и уже уверенно продолжил: — Позавчера мы встретились в поселке, и на госпожу Демидову пытались напасть. Я счел нужным прислать охрану.
На мгновенье он прикрыл глаза, вспоминая, как едва не сорвался и не превратил тех пьяных идиотов в прах. А ведь не верил россказням о буйной молодости отца. Считал сказкой. Теперь вот сам…
Будто не было с детства вбитых в голову постулатов: «Аристократ не имеет права применять свой дар супротив закона во вред живому существу, лишь для защиты собственной жизни или жизни близких и во благо всеобщего процветания». Стерлось все. Перед глазами туман встал, и в голове билось единственное: «Убить». Уничтожить тех, кто посмел напугать и оскорбить ту, которую он любит.
Сорвись он тогда — изрядный вышел бы скандал. Это в прошлом за одно лишь оскорбление дворяне могли крепостных на лоскуты пустить и оправдали бы, сейчас все строже. Посадить бы не посадили, но в ссылку отправили бы — для вразумления и воспитания выдержки. У тех пьянчуг ведь даже ножей не было…
Вряд ли они поняли, насколько были близки к смерти. А жаль… Хорошим наказанием для них стала бы трезвость.
И Николай горько усмехнулся: угораздило же влюбиться в ту, которая постоянно испытывает его выдержку и которой не сидится на месте. То строительство приюта, то чье-то спасение, то расследование.
И сам же ответил: будь иначе, она бы не привлекла его внимания. А потому ему остается лишь быть рядом и уберегать от опасности.
— Верное решение, — согласился Петр, оценивающе оглядев казаков. — Только вот охрана не справилась, так ведь?
Краска бросилась Гордею в лицо, и он ринулся было вперед — оправдаться, но Пахом придержал его за рукав мундира. Глянул укоризненно, мол, господа и так на взводе. Не видишь — переживают за барышню, как за родную.
— Мутное это дело, вот что я вам скажу, господа, — смущенно дернул себя Пахом за усы. — Мы на рудник наведались — барышня ваша там губителя ящерок искала.
— Кого? — изумился Петр, а Николай лишь стиснул зубы. Кажется, эта женщина никогда не перестанет его удивлять.
— Вроде как дело это самой Хозяйкой дадено было, — пояснил Пахом, — отыскать того, кто прислужниц хозяйкиных убивает, да головы им отрезает.
Николай выдохнул сквозь зубы. Вот значит как. А он надеялся, что это все болтовня, сказки и никакой Хозяйки на самом деле нет. Но Маша считала иначе. И те четыре дня она точно провела у нее в гостях, где время, похоже, идет иначе, чем на поверхности.
Он потер виски, ощущая, как от злости начинает болеть голова.
На Руси жило немало магических существ. Большая часть была связана с природой и предпочитала не связываться с людьми. Домовые, да банники были исключением. Лешие, русалки, да водяные больше пакостничали, чем помогали, а могли и вовсе убить. Ну а про драконов только легенды остались, как и про заморских василисков, троллей и сатиров. Люди давно смекнули, что волшебное животное — источник самых сильных амулетов и снадобий.
Говорили — еще где-то в Африке жили великаны, а на островах Англии прятались в густых лесах друиды, но Николай в них не верил, как и в Хозяйку или Полоза. А вот Маша, выходит, верила…
И зная прагматичный подход Демидовой ко всему — даже к браку, можно было не сомневаться: с Хозяйкой у нее какие-то дела.
— Если ящерки прислужницы, значит, магические, — задумчиво проговорил Петр, — и абы кто их не возьмет. Но если вы ящерок выискивали, откуда взялся труп?
— Вот то-то и оно, — согласился Гордей. — Когда мы ночью уезжали с рудника — никаких трупов там и в помине не было.
— Вас вообще ночью на руднике не должно было быть, — процедил Николай. — Я вас нанял охранять и защищать, а не участвовать в ее авантюрах, особенно тех, где она рискует собой! И в следующий раз, если понадобится, разрешаю связать и запереть дома. Дальше я сам разберусь.
— Ваша правда, барин, — признал вину Пахом. — Да только кто ж знал, что так выйдет-то. Мы в засаде сидели, и, Богом клянусь, я госпожу из-под пригляду не выпускал. Потом заметили кого-то, но вторую барышню мышь напугала, она и закричала с перепуга. Ну мы того и спугнули… Дык, может, это он и убил сторожа-то? — воскликнул Пахом.
— Черт с ним, со сторожем. Лучше нам скажи, милейший, обо всем этом ты показания уряднику дал? — уточнил Петр.
— Дать-то дал, — посмурнел казак, — да только Степан Егорович заладил одно и то же, мол, в камень человека лишь Демидовы могут. Больше некому. А я, значит-ца, соучастником пойду, если покрывать стану. Да и третьего дня барышню на руднике видели. Тайком туда проникла, шум вона какой своим исчезновением подняла. Может, искала чего — не нашла. Снова полезла. Тут ее сторож и заметил, она его в камень, чтоб не болтал, значит-ца.
Казак крякнул, покрутил в руках фуражку, явно раздумывая, продолжать или нет, но все же сказал:
— Слух пошел, что дед ее на руднике в старых штольнях клад зарыл. Вот барышня и ищет его теперь. Наследства-то ей никакого не полагается… Мать ейная из простых, из служанок была.
Он осекся, глянул на потемневшее лицо Николая и зачастил:
— Я-то сам ничего такого не думаю, барин. Да и хорошая она. Добрая. Прислуга ее хвалит. Парнишку вон сироту к себе взяла. Ремонт в усадьбе затеяла. Да только народ поговаривает, что денег ей взять было неоткуда. Или Хозяйка чем одарила, или…
— Достаточно, — оборвал его Николай, стискивая ладони так, что кожа заболела. — Что за дела у нее с Хозяйкой знаешь?
— Никак нет, ваше сиятельство, — развел руками Пахом. — Но если взялась ей помогать, значит, выгода какая имелась…
— Мария Павловна помогает без нужды и даже рискуя собой, — хмыкнул Петр, повернулся к другу и уточнил у Николая:
— К уряднику?
Тот кивнул.
К Демидовой их не пустили, и Петр еле уговорил Николая не разносить скромный домик волостного управления.
— Этим ты ничего не добьешься, только хуже сделаешь, — горячо шептал он на ухо другу, удерживая его за плечи. — Я и сам тут все сжечь могу, да только как жить дальше? Нас в розыск объявят, собаками травить станут, семьи отвернутся. Только хуже сделаешь.
Державшие их на мушке караульные солдаты смотрели испуганно и зло, а сбоку уже бежало подкрепление — по управе прошел слух, что маги идут на штурм. А всему виной столичная барышня, арестованная сегодня утром. Та самая, которая на днях в штольнях четыре дня пропадала, а потом вышла, как ни в чем не бывало.
Слово «ведьма» еще не было брошено, но уже витало в воздухе.
— Господа, — урядник сам вышел на крыльцо. Он был без оружия, на лице застыла напряженная улыбка. — Степан Егорович Кокшаров. Понимаю ваше беспокойство, ваши сиятельства, и готов под ваше поручительство отпустить госпожу Демидову домой. Кто желает быть ее поручителем?
— Я, — хором отреагировали оба, и перед управой повисла смущенная тишина. Урядник хмыкнул, перевел взгляд им за спину и объявил:
— Достаточно одного.
Мужчины сконфуженно переглянулись.
— Давай ты, — мотнул головой Голицын.
— Уверен? — натянуто уточнил Николай, разрываясь между дружбой и желанием лично спасти любимую.
— Да чего уж там, — криво усмехнулся Петр, добавив многозначительно: — Оценит ли она нашу помощь… С этой женщиной не знаешь, чего ждать.
— Мне все равно, — качнул головой Юсупов, — я хочу, чтобы она была в безопасности.
Голицын завистливо вздохнул. Его чувства не были столь категоричны. В них все время мешались мнения родных, обязательства перед семьей и собственная честь.
Втроем они вошли в здание управы.
В кабинете урядника остро — до чесотки в носу — пахло табаком. На стене висел портрет государя. Шкаф сбоку от стола был настолько забит папками с бумагами, что казалось, его вот-вот стошнит набитыми в него делами. Стол тоже был завален папками. На подоконнике стоял запыленный графин с водой. На лавке около стены валялось потертое седло, над ней висела шинель, а под лавку были сгружены ящики, от которых ощутимо несло сивухой.
— Вчера отобрали, — кивнул на ящики урядник, подпихивая один из них ногой, чтоб тот не перегораживал проход. Выдвинул стулья. Засуетился около стола, пытаясь сгрести часть папок на один край, но добился лишь того, что парочка попадала на пол.
Этот кабинет явно редко видел столь высоких гостей, заставляя его хозяина нервничать.
— Дурной седня день, ваши сиятельства, — сдался Степан Егорович навести у себя порядок и промокнул лоб платком. — Я ведь тоже не верю, чтоб столь приличная барышня могла кого-то убить. Уж злодеев-то удалось повидать. Взгляд у них другой — мертвый. А эта… — и он махнул рукой. Повернулся к окну, налил себе явно не первой свежести воды и выпил залпом.
— Будете? — спохватился.
— Нет, благодарю, — отказался Петр.
Урядник закопался в столе в поисках нужного бланка.
— А кто обнаружил тело-то? — уточнил Николай.
— Дык сторож Потап Иванов. Пошел проверять, куда делся товарищ. Ну и наткнулся. Поднял тревогу. Пристава из управы вызвали. А приказчик и давай вопить: Демидова это. Больше некому. Только они в свое время такие непотребства творили. А эта, мол, породой в Демидовых пошла. Да у нее и отец убийца — в тюрьме сидит. Яблоко от яблони… А кто-то возьми, да и припомни, как барышня в ночи в сторону рудника на лошади проезжала. Приказчик чуть ли не в пену забился. «Арестовать», — орал. Пришлось отреагировать, н-да, — окончательно погрустнел урядник. Достал газету, выложил на стол, развернул к посетителям, чтобы те могли прочитать заголовок: «Демидов, князь Сан-Донато убил собственного сына и превратился в чудовище».
Новости докатились-таки до Тагила.
— И что? — холодно поинтересовался Николай.
— Ничего, так, к слову, — занервничал Степан Егорович. — Я же ни в чем ее не обвиняю… Если бы не приказчик. Ну так и его понять можно. Когда на вверенном руднике такие страсти творятся, любой озвереет.
— А кто, собственно, проверял, каким образом был убит сторож? У вас, милейший, еще и Хозяйка имеется, что на такие чудеса способна, — Петр откинулся на спинку стула, на лице застыло скучающее выражение, за которым обычно следовало: «Сударь, вы полный дурак».
Урядник почувствовал неладное, снова достал платок. Тоскливо глянул на дверь, однако выставить столь высоких гостей, о которых гудел весь поселок от заводских рабочих до прачки, не посмел.
— Мы люди маленькие, — начал он осторожно, с тоской думая о том, что принесло в управу именно этих двоих… О Голицыных давно ходили легенды. Говорили, как князь — из прошлых поколений — своим огнем сотню турков на поле боя в бегство обращал. А братья Сумароковы-Эльстоны в страхе французов наполеоновских держали. Те бежали лишь от одной фамилии.
Молодежь, конечно, не чета прадедам, но кто его знает… — крутилось в голове урядника. А ну как разозлятся и дар применят. Их, конечно, потом накажут, да только ему будет уже все равно…
— Да и поселок у нас… Даже не город. Государевых магов нам по штату не положено. Дворян из одаренных — раз два и обчелся… Но мы запросим из Перми, не сумневайтесь. Все запросим. И этого… иксперта.
— Эксперта, — поправил его Николай.
— Да-да, — закивал Степан Егорович. — Уездный врач тело-то осмотрел, да толку. Тут говорит не скальпель, а зубило требуется камень вскрыть, — и он развел руками.
Глава 2
Я смотрела на Юсупова, стараясь избавиться от острого чувства вины. Не получалось.
Почему именно он? — подумалось с досадой.
А кто еще мог бы стать твоим поручителем здесь? — возразил рассудок. Голицын?
Я поморщилась. Только не он. Мне так и не удалось избавиться от ледяной ярости, посещавшей меня каждый раз, стоило вспомнить князя с его постыдным предложением. Облагодетельствовать решил, благодетель… Если внебрачная, значит, кочевряжится не станет и с радостью согласится на покровительство…
— Вы словно не рады, — заметил Николай, и я поспешно опустила взгляд, скрывая эмоции.
В управе ко мне отнеслись так, словно к ним проверяющий из Перми пожаловал. Засуетились, забегали. Кто-то поставил чай, кто-то кинулся подметать камеру.
— Вы первая у нас, звиняйте, если что не так, — смущенно проговорил урядник, отворяя дверь узкой — словно коридор — одиночной камеры с крошечным окном под потолком. Металлическая кровать с тощим матрасом, прикрученный к стене металлический же столик и такой же стул. Раковина с ведром у стены. Вот и все убранство в окружении серо-зеленых, полных уныния стен.
Мне не слишком польстили слова Степана Егоровича. Вряд ли стоило гордиться тем, что я первая, посаженная под арест, барышня в этих краях. Тут скорее задуматься –той ли дорогой иду?
— Чай для барышни, — стражник поставил на металлический столик чашку с отбитым краем, рядом на блюдце — печенье и пара конфет и добавил, глядя с почтением: — Скоро обед подадим. А вечером на прогулку выведем. Стучите, если что понадобится.
Он с сожалением глянул на наручники — снимать их в обычной камере магу было не положено.
— А хотите, — оживился он, — я дверь и вовсе запирать не стану? Все воздуха больше будет.
— Хочу, — кивнула я ему с улыбкой. В камере было зябко — я потянулась накинуть шаль на плечи — и одновременно душно так, что пересохло в горле. Так что чай был кстати.
Я расположилась на кровати и достала учебник по общей магии — не будем терять времени. Заодно и унынию не будет место.
Припомнилось, как Настя задержала любопытный взгляд на учебниках, складывая их в корзину. Я знала, что подруга обожала читать, но учиться магии не решалась. Говорила, что поздно. Что глупа слишком, чтобы понять хоть что-то. Боялась причинить вред своим неумением.
А погодник нам в усадьбе пригодился бы… Земля здесь скудна. Без помощи Насти хорошего урожая не видать. Если подам пример своими занятиями, смогу и ее уговорить присоединиться. Вдвоем не так страшно будет.
И я твердо решила, что погоднику быть. Займусь уговорами, когда меня выпустят. Надеюсь, это случится скоро. Должны же они понимать, как глупо звучит обвинение.
Убийство сторожа? Зачем оно мне? Еще и столь странным способом… Это словно повесить табличку: «Убийца Демидова». Ни один здравомыслящий человек не сотворит такого. Даже мой отец — и тот спланировал все так, что на него никто не подумал… Кроме меня.
И я задумалась о том, что стояло за убийством бедолаги сторожа: случайность, личный мотив или попытка выжить меня из этих мест? Но кому я могла помешать? Бывший управляющий сидит за решеткой, кстати, в соседней камере и наверняка радуется тому, что я оказалась по соседству. А больше врагов у меня здесь нет.
Может, прошлое догнало? Или будущее? Хотя вряд ли Юсуповы в курсе планов их сына завести со мной дружбу. Так что это удар не с их стороны.
Может, мои родственнички расстарались? Нет, они слишком заняты вступлением в наследство, а старшая тетушка еще и разводом, если я что-то понимаю в людях. Им точно не до меня.
Я раздраженно потерла лоб. Не люблю пребывать в неизвестности и чувствовать себя дичью, которую загоняет невидимый хищник.
После скромного, но сытного обеда — вряд ли такой подавали арестантам, скорее урядник поделился своим — ко мне пришли.
— Повезло вам, барышня, выпускаем вас, — озвучил радостную новость Степан Егорович, и на его обветренном лице сияла улыбка счастливого человека, избавившегося от тяжкой ноши.
Щелкнули наручники, я с облегчением потерла запястья. Кажется, браслеты я больше носить не смогу.
— Хорошие у вас друзья, верные, — добавил мужчина, многозначительно поиграв бровями, на что-то явно намекая. Я сделала вид, что намека не поняла, гадая, кто это мог за меня заступиться перед законом.
— Только за пределы волости, уж сделайте милость, не выезжайте. А ежели надобность возникнет, не забудьте уведомить. Расследование-то идет, — и улыбка померкла, уступив место хмурой сосредоточенности. — Еще и ваш управляющий, будь он неладен…
И он скривился, огорченный таким количеством свалившихся на него дел.
Думается, впервые в его практике проворовавшийся управляющий и обвинившая его хозяйка сидели в соседних камерах…
Моим поручителем оказался Юсупов. И глядел князь на меня так, словно я ему в душу своим арестом плюнула. Слова «не виноватая я» застряли в горле, и оправдываться я не стала.
Урядник для беседы выделил нам свой кабинет, стыдливо набросив шинель на ящики, откуда тянуло спиртным. Через окно со двора доносились голоса казаков, а среди них я с содроганием услышала громкий голос Петра.
Голицын тоже здесь? Злость горячей волной плеснула на щеки.
— Мария Павловна, я счастлив вас видеть вновь, правда, не рассчитывал, что наша встреча произойдет, гм, в управе, — не без сарказма поприветствовал меня Юсупов.
— Вы словно не рады, — заметил он мое состояние, и я поспешно опустила взгляд, скрывая эмоции.
— Я очень рада вас видеть, — прикусила губу. Вина мешалась с благодарностью, досада со смущением. Было невыносимо стыдно за то, что Юсупов застал меня в тюрьме.
— Надеюсь, — хмыкнул Николай, подходя ближе — и мой вдох принес аромат его духов, от которого внезапно закружилась голова и перестало хватать воздуха, а сердце пустилось вскачь.
— А то мне показалось, вы даже расстроены тем, что вас так быстро освободили, — добавил он с насмешкой.
— Выпустили под залог, — поправила я его. Залог, кстати, запросили приличный. «На магов столько положено», — пояснил урядник. И теперь я мучилась угрызениями совести за то, что Юсупов потратил на меня столь внушительную сумму.
— Вот именно, Мария Павловна, и как ваш поручитель, я искренне надеюсь на ваше благоразумие. Обвинение в убийстве — это серьезно.
— Дурацкое обвинение, — сорвалась я. — Какой-то сторож, которого я и в глаза не видела! Да я все время была под присмотром Пахома.
— Вы вообще не должны были там находиться, — сурово отрезал князь, и от него потянуло холодком. — И пока идет расследование, я рассчитываю на то, что вы не станете покидать поместья.
Вот тут я не выдержала.
— Вы еще веревку на меня, как на козу накиньте и к себе привяжите!
— И привяжу, если понадобится! — потемнел лицом Николай, и на коже заходили желваки. — Тем более, что с козой вы весьма схожи упрямством.
Я поймала себя на сердитом сопении. Оборвала.
Отвернулась обиженно к окну.
За спиной раздался тяжелый вздох.
— Мария Павловна, — его дыхание защекотало затылок, и я замерла, словно пойманная в силки птица. Голова затуманилась, мысли начали разбегаться…
— Больше всего на свете я не хочу, чтобы вы пострадали. Скажите, какие у вас дела с Хозяйкой? Что она вам поручила? Найти губителя ящерок?
Пахом разболтал, — догадалась я.
— Это мое дело, — проговорила упрямо, цепляясь за оставшиеся крохи стойкости.
Меня развернули за плечо, и я оказалась лицом к лицу с Николаем. И стойкость растаяла, словно снег под солнцем.
А этот невозможный в своей настойчивости князь приподнял мое лицо за подбородок, с нежностью заглянул в глаза, заставляя задохнуться от нахлынувших чувств.
— Это наше дело, — поправил он. — Я не хочу рушить вашу репутацию своим пребыванием у вас дома, но вы не оставляете мне выбора…
Я представила Юсупова у себя в поместье. Еще и с тем снобом-слугой…
— Вы невыносимы! — выдохнула ему в лицо, заставив его сиятельство насмешливо вздернуть бровь.
— У меня ремонт, так что мы никого не принимаем.
Что было чистой правдой.
— А я не в гости, — парировал Николай, и в темно-карих глазах золотыми песчинками задрожала насмешка. Его забавлял мой испуг и то, что меня загнали в угол, не оставив выбора…
— Мне нужно найти того, кто убивает ящерок, — буркнула я недовольно.
— Иначе что?
— Иначе она заберет одного дорогого мне человека.
Николай на мгновенье замер, обдумывая мои слова. Потом словно случайно мазнул пальцем по коже и отпустил подбородок. Я отшатнулась, чувствуя, как горит кожа там, где были его пальцы. В голову хмелем ударил дурман.
— Этот мальчик, что был тогда с вами на руднике… Вы ходили за ним, так? Кто он вам?
Я вздохнула — отмолчаться не выйдет. Николай был настроен вытрясти из меня ответы. Уйти тоже не получится — мы теперь крепко связаны поручительством.
— Федор воспитанник моего отца. Батюшка собирал талантливых сирот в Вишневце. Именно для них я и хочу открыть приют.
— Талантливых, значит, — задумчиво проговорил Юсупов, — а Федор оказался настолько талантлив, что его захотела сама Хозяйка приютить?
Я вспыхнула, открыла было рот оправдаться, но Николай меня опередил.
— Я вам не враг, Мария Павловна, — произнес он с завораживающей мягкостью, и мне вдруг захотелось положить голову ему на грудь и позволить решить все свои проблемы, но я лишь крепче стиснула зубы, не собираясь поддаваться минутной слабости.
— Если вы желаете спасти этого ребенка, я вам помогу и не стану задавать неудобные вопросы о его даре.
А еще о том, почему одаренный ребенок живет у меня, а не учится в специальном учреждении для «магов из народа».
— Однако вы при этом сами останетесь в поместье.
— Нет! — сжала я ладони.
Николай с мученическим видом воздел глаза к потолку, покачал головой.
— Порой мне кажется, вам доставляет удовольствие терзать мое сердце своим упрямством.
— Это не так, — попыталась я оправдаться, отгоняя от себя картинку упрямой козы, которую тащат на веревке в сарай.
— Хозяйке не понравится, что кто-то чужой займется этим делом. Я и так не должна была вам ничего говорить… — опустила я голову.
— Хозяйке нужен тот, кто уничтожает ее прислужниц, — отрезал князь, — а если вас убьют или посадят, как вы собираетесь выполнять ее поручение?
Это было правдой… Осталось убедить в этом Хозяйку…
— Я не останусь в усадьбе, — поджала губы.
Юсупов молчал так долго, что я испугалась — не закончится ли наш разговор его отказом от поручительства и моим возвращением в тюрьму. Решит еще, что в камере мне безопаснее будет.
— Я не стану напоминать вам о том, что вы не обучены, — устало проговорил Николай. — И против боевого мага вам и пары минут не продержаться. Но если вы дадите слово слушаться меня беспрекословно…
— Обещаю, — торопливо выпалила я. Юсупов прав. Лучше с кем-то выполнить поручение Хозяйки, чем не выполнить его вовсе и потерять Федора.
На том и порешили.
Когда мы с князем вышли из управы, разговор во дворе мгновенно смолк.
— Пойду я, — заторопился урядник. — Всего хорошего, господа.
— И вам, Степан Егорович, — хором отозвались казаки.
— Вам, Мария Павловна, желаю скорейшего снятия обвинений, — вполне искренне произнес мужчина и удалился к себе.
Повисло неловкое молчание. Голицын смотрел в сторону, словно один взгляд на меня причинял ему боль.
— Доброго дня, госпожа Демидова, рад, что вы в порядке, — проговорил он, будто мы были на великосветском приеме. Я ответила, ощущая, как воздух меж нами звенит от напряжения.
— Мария Павловна, — вперед шагнул Пахом, — вы уж простите нас за то, что не уследили.
Сердце сжалось. Уверена, моя охрана уже пожалела о том, что нанялась охранять столь дурную барышню, как я. Если подумать о том, что убийство не случайность, что мы встревожили своим появлением губителя ящерок, и он решил таким образом от нас избавиться, то под удар могли попасть и Пахом, с Гордеем…
Пустяшное дело перестало быть таким.
— Это вы меня простите, — повинилась я. — Если сочтете свою службу у меня более неприемлемой, я не стану вас винить или удерживать выплаченные деньги. С его сиятельством рассчитаюсь сама.
Лица у казаков вытянулись. Они точно не ожидали от меня таких слов.
— Барышня, — горячо возмутился Гордей, — как вы могли заподозрить нас в трусости?!
— Мария Павловна, мы не маленькие дети, чтобы пугаться нелюдя, — тяжело обронил Пахом. — Если он с убийства ящерок на людей перешел, значит, наш долг его изловить и сдать властям. А вот вы…
И в его глазах я прочитала желание посадить меня, как козу, на веревку и запереть в сарае…
Да что бы им пусто было! Не собираюсь я отсиживаться за их спинами.
— Нужно съездить на рудник и осмотреть место преступления, — произнес Петр, так и не поднимая на меня глаз.
— Не пустят, — покачал головой Пахом, — приказчик сильно на нас обижен. Еще и подозревает во всяком… Ему ж перед хозяином за убитого отчитываться, семье его вспоможение выплачивать.
— Начнем с тела, — решил Николай. — Мария Павловна, вы же сможете его осмотреть и понять, действительно ли к нему применили родовую магию Демидовых?
Я задумалась. В теории, наверное, могу.
— Попробую, — кивнула я.
— Тогда я поеду в Тагил и договорюсь в больнице, чтобы нас завтра пустили к телу, — Голицын мазнул по мне пустым взглядом, слишком пустым, чтобы быть настоящим.
— Всего доброго, госпожа Демидова, — кивнул он и зашагал к ожидавшему его извозчику.
Юсупов проводил его удивленным взглядом, явно недоумевая о причинах столь скорого отбытия. Надеюсь, он никогда не узнает о них. Меньше всего мне хотелось бы стать причиной размолвки друзей.
Мое возвращение в усадьбу было встречено без всякого удивления.
— А я говорил — к обеду возвернуться, — авторитетно заявил Федька, добавив: — Не бывать такому, шоб наша барынька да с каким-то там урядником не совладала.
И он подался вперед, выискивая на мне следы тех самых разборок с урядником. По его мнению я всю управу заточила в камень, а после до последнего камня и разобрала.
В новой, купленной ему в Перми одежде парнишка выглядел как приличный ребенок, однако стоило ему открыть рот, как уличное воспитание лезло из всех щелей, заставляя Вильгельмину мучительно морщиться и закатывать глаза.
— Барышня, неужто правда? — всплеснула руками Аксинья, косясь одним глазом на Гордея, вторым на Николая. Третьего не было, потому Пахом остался без внимания.
— Дело еще расследовать будут, но меня выпустили под поручительство Николая Феликсовича.
После моих слов все внимание служанки досталось лишь Юсупову, и в ее взгляде до раздражения открыто читалось восхищение, мол, какой князь благородный и щедрый — спас барышню.
Я коснулась груди, где собиралось жгучее и черное. Напомнила себе, что Аксиньино восхищение мужчинами — вещь неизменная, как восход солнца, да и Юсупов мне никто, чтоб из-за него раздражаться… Только вот давящее на сердце чувство никуда не делось. Положительно, тюрьма на меня плохо влияет.
— Как ты? — Настя с тревогой всмотрелась в мое лицо. — Тебя допрашивали?
Я кивнула. Наш разговор с урядником вышел странным. Я отказалась подробно отвечать на вопрос о цели посещения рудника ночью, сказав лишь, что проводила кое-какие исследования своего дара, для которых потребны отсутствие людей, тишина и темнота. Днем же, с работающим рудником, такое было невозможно.
Степан Егорович поморщился, когда я напомнила ему, что согласно имперскому магическому уложению маги имели право на тренировки с даром, если в них возникала надобность.
«А сказку про ящерок я выдумала, чтоб позабавиться», — сказала ему. Мол, дошли до меня слухи о том, что сама Хозяйка у меня в подружках ходит, и я решила их поддержать.
— Однако ваш казак показал, что днем вы действительно нашли убитую ящерку, — возразил Степан Егорович, на лице которого явственно читалась борьба. С одной стороны, моя версия была логичной и его полностью устраивала, с другой — к делу были приобщены показания охраны, и просто так от них отмахнуться не выйдет.
— Совпадение, — пожала я плечами.
Урядник хмуро пожевал губу, глянул укоризненно — он был слишком опытен, чтобы не почувствовать ложь, и со вздохом заключил:
— Хорошо, Мария Павловна, будь по вашему. Так и запишем — дар работы с камнем, в особенности малахитом, привел вас ночью на рудник. А ссора с управляющим не позволила заняться изысканиями днем.
И он пододвинул мне бумагу на подпись.
Так из барышни, охотящейся на губителя ящерок, я превратилась в мага, чей дар требовал посещения рудника. Удобно. А главное — не проверить.
И у меня появилась надежда на то, что меня скоро выпустят за недоказанностью улик. Но Юсупов успел быстрее — заплатив залог за мою свободу.
— Все хорошо, — заверила я Настю, и ее взгляд перешел на Николая, просветлел, наполнившись признательностью.
— Ваше сиятельство, вы прямо Машин ангел хранитель! Если бы не вы, она бы так и осталась страдать в тюрьме.
— Вы преувеличиваете, — скромно заметил Юсупов. — Да и не мог я остаться в стороне и не помочь столь чудной барышне, — склонил он голову в мою сторону, и я вдруг поняла, что за спором о моей схожести с козой так и не поблагодарила его за вызволение из тюрьмы.
— Это вы скромничаете, Николай Феликсович. В таком месте время тянется вечностью, так что я безмерно благодарна вам за вызволение. Знаю, вас сложно чем-то удивить, но я постараюсь найти для вас достойный подарок, — заверила я его.
Во взгляде Юсупова полыхнул столь откровенный намек на желаемый подарок, что я на мгновенье испугалась — не заметят ли его остальные.
— Буду ждать, — склонил он голову, — а теперь прошу прощения, вынужден откланяться.
От обеда Николай отказался. То ли побрезговал — дом был столь плотно погружен в ремонт, что даже во дворе пахло краской и свежеструганным деревом, то ли у него действительно были дела.
— Мария Павловна, я заеду за вами завтра в девять, — предупредил князь и кинул многозначительный взгляд на казаков: бдить и еще раз бдить, а если понадобится — веревкой к стулу, чтоб не убёгла.
Я протянула ему руку, к которой он приложился, а потом словно случайно соскользнул губами к запястью. Кожу обожгло неприлично-жарким прикосновением, а меня изнутри словно огнем опалило — внутри стало нестерпимо горячо. И мысли в этом пламени сгорели все до одной. А ведь по правилам хорошего тона я возмутиться должна была или закатить пощечину за оскорбление чести. Но я осталась стоять, глупо хлопая глазами.
Юсупов тут же отстранился и, не оглядываясь, направился к коляске.
— Жаль, его друг не посетил нас в этот раз, — вздохнула Настя, глядя ему вслед, и меня кольнуло нехорошее опасение о том, не произвела ли форма Голицына излишнего впечатления на подругу. Не хотелось бы, чтоб ей разбили сердце. Князь честно дал понять, что жениться сможет лишь на девушке своего круга, в который мы обе не входили.
— И не говори мне, что Николай исключительно по доброте душевной за тебя старается, — прошептала она.
Возмутиться я не успела. Представление: хозяйка вернулась из тюрьмы — было окончено, и все потянулись обратно в дом.
А я безуспешно пыталась отмахнуться от Настиных слов, но те гвоздями засели в голове, зудя неприличными мыслями, от которых сердце разве что не танцевало. А ведь я надеялась, что забыла свои чувства к Юсупову, стерла из памяти его порхающие над клавишами пальцы, а сегодня эти пальцы сжимали мою руку, а губы…
— Вы не заболеть? — с немецкой прямотой осведомилась Вильгельмина, задержавшись на крыльце. — Красны слишком.
— С такими кавалерами не грешно и румяной ходить, — ответила за меня Аксинья, мимо которой, кажется, даже жужжание мухи незамеченным не пройдет. — Ой, барышня, а вас Хозяйка ничем таким не одарила? Шоб кавалеры снопами к ногам валились.
И она изобразила рукой это самое валяние.
Вопрос заинтересовал всех, даже Федька не стал заходить в дом, оставшись на крыльце греть уши.
Кажется, еще немного и местные бабы дружно объявят меня ведьмой. А если у кого-то в это время уйдет муж, то еще и разлучницей, пусть даже я этого мужа в глаза не видела.
— Разве о таком даре, Аксинья, можно просить Малахитницу? — деланно удивилась я. — И что бы ты стала делать со столькими ухажерами?
Зря спросила, потому как лицо служанки приобрело мечтательное выражение, и стало понятно — она бы точно нашла применение «полезному» дару.
— Лучшего бы выбрала, — восторженно проговорила Аксинья, наматывая кончик косы на палец. — Такого, шоб, на руках носил, деньгами осыпал и красивой, да любимой кажный день называл.
Федька презрительно скривился. На его лице явственно было написано: вам, бабам, только любовь подавай, а вот Гордей аж вперед подался, вслушиваясь.
— Я бы ее о даре чуять золото попросил, — сказал Федька хрипло, старательно подражая взрослому басу. — А с золотом все можно: и дом построить, и жену хорошую выбрать, и в путешествие отправиться. Мир посмотреть, себя показать.
— Ты-то? Да ты это золото, даже если и добудешь — продать толком не сможешь. Чо я не слышала, как ты яблоки Вильгельмине делил? Даже я и то лучше считаю, — и по двору покатился звучный смех Аксиньи.
Уши у парнишки мигом заалели, он набычился, опустил голову, руки сунул в карманы — не ребенок, а сердитый гусь.
— Перестань, Аксинья, — осадила я ее. В доме у батюшки она не такая смелая была, а тут расцвела… Не слово, а удар кинжалом.
— Все мы когда-то были неучами, а кто-то до сих пор буквы запомнить не может, — добавила я с намеком, и тут уж пришел черед краснеть Аксиньи.
— Выучу, клянусь, барышня. Осилю проклятые буквы, чтоб им пусто было. Да только непривычно пальцами писать-то, — и она подняла руку, растопырив ладонь.
— Гут, — поддержала ее Вильгельмина, которая считала неграмотность физическим уродством, наравне с горбом на спине или третьим подбородком.
— А золото, Федор, это к Полозу. Хозяйка таким не ведает. Полоз же, говорят, жуть как жадных, да болеющих золотой лихорадкой, не любит, — многозначительно добавила я, и мальчишка с задумчивым видом засунул палец в нос, за что тут же был одернут немкой за рукав. Воспитательный процесс шел вовсю.
А на подоконнике в спальне меня ждал кусочек малахита: небольшой, с черными прожилками, складывающимися в паутину. Хозяйка напоминала: тюрьма — не оправдание, ждать она не будет. Не справлюсь в срок — заберет Федьку.
И на сердце сразу стало неуютно и холодно. К мальчишке я успела привязаться за эти дни.
Глава 3
— И что у нас есть? — Настя приготовила свой любимый блокнот, достала заткнутый за ухо карандаш.
Мы расположились в моей спальне за небольшим столиком. Гостиная была разорена ремонтом. И на первом этаже из приличных оставалась лишь столовая — ее Аксинья отстояла со словами: «Вдруг его сиятельство решит отобедать?».
На мой взгляд, Николай не умер бы, поев и на кухне, но спорить я не стала.
Так что вечерний чай мы пили в спальне.
— Рудник принадлежит Елиму Павловичу Демидову, троюродному брату моего отца, — задумчиво сказала я. — Мы с ним ни разу не виделись, да и батюшка не поддерживал отношения с этой ветвью. Кажется, он был обижен на то, что ему ничего не осталось на Уральской земле. Даже это поместье не должно было ему принадлежать.
И я вздохнула, вспомнив доброту Ольги Дмитриевны, царство ей небесное.
— Значит, приказчик действовал сам по себе. Но ты можешь написать владельцу? — спросила Настя. — Какая-никакая, а вы родня.
Я пожала плечами. Написать можно, а толку-то? Для Елима Павловича мой отец был не стоящим внимания, я и вовсе пустое место. Если он узнает о том, что я могу быть причастна к убийству, произошедшему на руднике, вряд ли заступится…
К тому же, насколько я знала, Елим Павлович служил при министерстве иностранных дел, занимаясь дипломатией, и почти все время проводил в Европе. Временами в газетах мелькала его фамилия в связи с тем или иным назначением, и в тот день у отца всегда портилось настроение.
Его семье досталась и знаменитая вилла Сан-Донато во Флоренции, от которой пошел титул Сан-Донато.
Титул был и у моего отца, а вот виллы, увы, нет, что служило еще одним поводом для расстройства батюшки.
— Нет, писать я ему буду лишь в крайнем случае, — покачала я головой. — Нам нужно понять — было ли убийство случайным или нет. Если оно не относится к делу — пусть урядник им занимается. Мы же должны поймать того, кто губит ящерок, а не убивает сторожей, — напомнила я.
— Твоя правда, — вздохнула Настя и добавила: — А все равно жалко его. Такая жуткая смерть…
Я представила, каково это каменеть, чувствуя, как смертельный холод поднимается от стоп, ползет по ногам, подбираясь к сердцу, и зябко передернула плечами.
Кто бы ни сотворил такое зверство, у него самого каменное сердце.
Не хотелось думать о том, что этот человек на самом деле имел отношение к Демидовым. Может, очередной незаконнорожденный отпрыск зачем-то пожаловал в Тагил, а сторож ему помешал…
Догадки, догадки…
На следующий день Юсупов заехал за мной ровно в девять.
Федька все утро крутился рядом, чисто собачонка, выпрашивающая лакомство. Напрямую не клянчил — гордость не позволяла, но раз десять заявил, что будь он рядом — ничего страшного со мной не случилось бы.
— Да ты, малец, хоть саблей махать умеешь? — не выдержав, со смешком поинтересовался Пахом.
— Саблей не могу, — насупился Федор, — зато я мелкий и верткий. Пролезу там, где некоторые застрять могут, — и он смерил выразительным взглядом плечистую фигуру казака, на которой уже и животик проступал.
— Ах ты! — восхитился Пахом и потянулся поймать парнишку за вихры. Воспитание у казаков было простым — вместо розг нагайка, и Федька на всякий случай отступил за меня.
— Сегодня мне не нужно будет никуда лазить и что-то высматривать, — заверила я паренька, — но когда понадобится — обязательно позову.
Федька приосанился, горделиво глянул на казака, мол, смотри, какой из меня защитник и ушел в дом — постигать науку.
Вильгельмина вызвалась меня сопровождать, и Юсупов покосился на гувернантку недовольным взглядом, подозревая в ней натуру старой девы, однако вслух ничего не сказал. Вежливо помог нам занять место в коляске, сам устроился напротив, и мы покатили в Нижний Тагил — осматривать труп.
— Eine unschickliche Sache (неподобающее занятие), — поджала губы Вильгельмина, узнав о моих планах на утро. — Труп, барышня…
— Сидеть в тюрьме еще более неприлично, — парировала я, и немка нехотя согласилась, признавая мою правоту, правда, тут же изъявила желание ехать со мной. Видимо затем, чтобы убедиться — я не стану творить ничего более неприличного с телом. А вот сама я не была так уверена в этом…
Здание земской больницы было больше похоже на дворец, чем на обитель скорби. Белоснежные колонны, высокие окна, желтые стены, массивный фронтон с демидовским гербом на нем. Не больница, а загородный особняк какого-нибудь знатного семейства, в чьих окнах должны были мелькать бальные платья и фраки, а не белые передники сестер милосердия…
— Ваш предок расстарался, — одобрительно проговорил Николай, оглядывая здание. — Похоже на Мариинскую больницу.
Действительно было похоже.
Я знала, что Тагил многим обязан Демидовым, однако и получали они с заводов столько, что считались одними из богатейших семей. Всю страну, почитай, чугуном, да медью снабжали, не считая малахита и железа. Правда, нынешние заводы все больше приходили в упадок. Малахит истощался, находили лишь крохи, да и то на приличной глубине. Беднели недра, тысячелетиями копившие богатства. А люди, словно саранча, вгрызались в новые участки в поисках новых сокровищ.
Мы прошли внутрь. В нос ударил запах карболки, хлорки и чего-то еще, тяжелого, лекарственного. Пол был выложен кафелем, стены выбелены, а вдоль коридора стояли скамьи, на которых сидели или лежали больные. Кто-то стонал, кто-то кашлял, кто-то просто смотрел в стену.
Около красавицы лестницы с белоснежными перилами нас встретил замученного вида целитель с медальоном ордена Исцеляющих на шее. На бледном лице залегли тени, глаза были красными от недосыпа, а на подбородке желтело йодное пятно.
При виде меня он оживился, попытался пригладить топорщившиеся в разные стороны тонкие светлые волосы и одернул серый сюртук.
— Кондратьев Сергей Никифорович, старший целитель, — отрекомендовался он, склонив голову.
Представиться мы не успели — вниз по лестнице уже спускался Голицын, махая нам рукой.
— Эти со мной в прозекторскую, — объявил он.
— В прозекторскую? — ужаснулся целитель и добавил, со скорбью глядя на мой серый, с черным кружевом траура наряд: — Соболезную, госпожа.
— Не стоит, — остановила я его. — Умерший не был мне знаком. Мы здесь ради расследования.
Глаза мужчины округлились, он беспомощно посмотрел на Вильгельмину, как самую старшую из нас. И что там скрывать — больше всего вызывающую доверие.
— Яа-яа, исследование, — заверила его немка.
Сергей Никифорович насторожился, не понимая, кто перед ним: полицейские чины, газетчики или проверяющие из столицы.
На родственников погибшего сторожа мы никак не походили, да и родственники не изъявляют желания присутствовать при вскрытии.
— А разрешение у вас есть? — с подозрением осведомился он.
Петр за локоть отвел его в сторонку, принявшись вполголоса что-то с жаром объяснять.
— Та самая? — донеслось до меня. Я смущенно потупилась. Искренне надеюсь, Петр обо мне что-то хорошее говорит, а не «Если не пустите ее в прозекторскую, она вам больницу до последнего кирпичика разберет. Демидова же. Сами знаете, какой у этой семьи нрав».
Наконец, Сергей Никифорович кивнул, достал из кармана бумажный квиток, что-то сурово сказал, хмуря брови, и удалился.
— У нас полчаса, — объявил Голицын с видом победителя.
Больничная прозекторская вместе с моргом находились в отдельном флигеле, в глубине больничного двора. Это было приземистое каменное здание с единственным входом и высоким, наполовину подвальным окном. От него тянуло сыростью, карболкой и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, что я не сразу смогла определить. Потом поняла: это запах формалина и старой крови.
— Повезло, что полицейский морг закрыли на ремонт, — вещал Петр, пока мы шли по дорожке к флигелю. — В больнице же всем важнее живые, а не мертвые — всегда можно договориться.
Внутри прозекторская оказалась просторной. Свет падал из двух узких окон под сводчатым потолком и от керосиновой лампы на стене. В центре комнаты стоял массивный стол из цинка, с желобами по краям для стока. Рядом — второй стол, поменьше, с инструментами: скальпели, пилы, молоток.
Я старалась дышать ртом и не думать о том, как инструменты врезаются в плоть…
— Вам чего, милые? — в прозекторскую заглянул дед, и запах махорки на мгновенье перекрыл собой все. Если бы не висевший на нем грязный фартук и накинутый на плечи ватник, решила бы, что он случайно сюда зашел.
— Нам бы тело осмотреть, дедушка, — и Петр передал сторожу бумажку от целителя, к которой был приложен серебряный рубль.
— Тело это можно, — скрипуче согласился тот, и рубль мгновенно исчез в кармане штанов.
— Выбирайте, какое вам, — распахнул он дверь. Оттуда дохнуло ледяным холодом, за которым прятался запах разложения.
Вильгельмина что-то зашептала на немецком, крестясь, а мне холод показался знакомым… Я покосилась на Юсупова. Любопытно, как он справляется со своим опасным даром? Не мерзнет ли по ночам?
Тряхнула головой. Просто удивительно, какие нелепые мысли приходят в голову на пороге морга… Как будто я имею право беспокоиться о Николае?
— Мария Павловна, вы можете не входить, — придержал меня за локоть Юсупов.
— Спасибо, я справлюсь, — заверила я его и шагнула внутрь.
На металлических столах накрытые белыми простынями лежали мертвые. Было их семеро, и я с ужасом заметила детские стопы, выглядывающие из-под покрывала. Ну да… в семьях здесь было по десять-двенадцать детей, и не всегда хватало денег на целителя. Да и те были не всесильны…
— Наш, — Петр уверенно подошел к столу, потянулся было откинуть покрывало, но вспомнил обо мне и засомневался. Впрочем, судя по торчащим из-под простыни серым сапогам — вряд ли меня там что-то шокирует. Наш покойник был единственным «одетым» среди остальных собратьев по смерти.
Сторож ловко подхватил каталку, прикрикнул на князя:
— А ну подсоби, милок, — и они с грохотом покатили труп в прозекторскую.
— Благодарю, милейший, дальше мы сами, — и второй серебряный рубль от Петра перекочевал в карман сторожа. Старик просветлел лицом и чуть ли не бегом удалился. Надеюсь, не прямо в питейное учреждение — утро же.
— Ну-с, Мария Павловна, ваш черед, — повернулся ко мне Голицын, а дальше его напускная храбрость закончилась, и он смущенно отвел глаза.
Первым к телу шагнул Юсупов, провел рукой в воздухе и объявил:
— Он точно не был проклят.
— Про огонь, уверен, и так все ясно — кожа белая, незакопченная, — вымученно пошутил Петр, — а вот камень.
И он постучал по руке убитого. Та отозвалась глухим стуком. Голицын потянул простыню вниз и удивленно сообщил:
— Правда камень. Даже волосы и те закаменели. Никогда такого не видел. Зато слышал о том, что Демидовы так нерадивых рабочих наказывали.
Юсупов выразительно закашлялся, и Петр поспешил извиниться:
— Прошу прощения, Мария Павловна.
— Не стоит, уверена, и у вас в роду найдется то, чем вы не станете гордиться, — холодно отозвалась я, а внутри шевелилось дурное предчувствие. Я знала эту серость кожи, эту одежду, ставшую единым целым с телом. Четкость деталей, словно созданных гениальным скульптором.
Голицын был прав и одновременно нет. Тот случай полного окаменения, который я видела в записках прадеда, случился по вине ревнивого юнца. Отпрыск Николая Никитича Демидова сорвался из-за более удачливого соперника и по молодости не смог удержать дар под контролем, допустив полное окаменение.
Своих рабочих же Демидовы больше пугали силой, да пороли, чем убивали. А даже если и убивали, то превращенный в камень человек тут же крошился на мелкие осколки, чтобы не осталось следов смерти.
Кстати, почему убийца не поступил так же, оставив главную улику на месте преступления?
Я наклонилась над телом — и мне открылось неприятное зрелище. Лицо сторожа застыло в ужасе. Вместо вытаращенных глаз — каменная серость. Рот открыт в беззвучном крике. Губы — шершавые, потрескавшиеся. Я видела каждую трещинку на его лице, каждую морщину, которая теперь стала бороздой в камне.
Протянула руку и коснулась тела. Если заставлю камень заговорить, то смогу узнать о том, как умер этот человек, и я потянулась к нему своим даром. В тот же миг меня накрыла волна дикой, обжигающей кожу боли, в уши ударил нечеловеческий крик, тело прошил ледяной пот страха, и я начала проваливаться в черноту…
— А я предупреждал — прозекторская не для пугливых барышень, — сквозь «вату» в ушах пробился чей-то голос.
— Моя воспитаниц не такой, — возразила Вильгельмина.
— Такой, не такой, а в обморок у вас она упала, — не остался в долгу голос.
Следующий вдох оказался жгуче-вонюч. Я закашлялась до слез, искренне жалея, что меня решили вернуть в сознание столь отвратительным образом.
— Как вы? — с заботой поинтересовался неизвестный. Я проморгалась. Надо мной склонился Сергей Никифорович.
— В порядке, — прохрипела.
Он быстро провел рукой над моей головой, проверяя ауру. Нахмурился.
— Полежите еще, — предложил мужчина с улыбкой и добавил уверенно: — Нервное потрясение нельзя недооценивать.
И вышел, оставив меня с Вильгельминой в палате.
— Как она? — мужчины вдвоем повернулись на стук открывшейся двери, но Петр успел первым с вопросом.
Целитель плотно прикрыл за собой дверь и только потом соизволил ответить:
— У госпожи Демидовой легкое магическое истощение. Подозреваю, — он понизил голос и повторил: — Подозреваю, она пыталась допросить мертвого, что, как вы знаете, запрещено церковью, — и целитель осенил себя крестным знаменем.
— Это недоразумение, — поспешно заверил его Николай. — Ручаюсь, что Мария Павловна не владеет подобными техниками.
Сергей Никифорович задумался, потом нехотя кивнул.
— Согласен, это больше походит на недоразумение, чем на злой умысел. Я не стану докладывать об этом, но попрошу вас покинуть больницу, как только госпожа Демидова придет в себя. Храни вас Бог и целительская сила, — холодно попрощался он.
Некоторое время они молчали, глядя, как за поворотом коридора скрывается фигура в сером сюртуке.
— Невозможная женщина, — выдохнул Петр и с чувством засадил кулаком по стене. — Сначала притворяется служанкой, чтобы найти убийцу брата, потом ищет убийцу ящерок, а теперь еще и труп пытается разговорить! Удивительно, как она вообще дожила до двадцати лет!
А Николай стоял, прислушиваясь к тому, что происходит в палате, и думал о том, что он позволил бы ей творить все, что угодно, лишь бы не во вред себе. Потому что при одной мысли о том, что она может пострадать внутри поднималась целая буря и хотелось кого-то убить…
Интересно, когда он женится, этот жаждущий крови дракон перестанет просыпаться и терзать его внутренности? Или наоборот, станет кидаться на любого, кто подойдет к его жене?
Раньше он не задумывался над тем, как справлялся со своим даром отец. На балах и приемах тот позволял жене танцевать с кавалерами, правда, не более одного танца. Да и смотрел так, что желающих испытать его терпение дважды не находилось. Однако никого не убил за улыбку, подаренную его супруге.
Когда отец резко выступил против Марины, Николай посчитал его предателем. Перестал общаться, отвечать на письма, избегал видеться…
Поговори они тогда откровенно, возможно, все было бы иначе.
И Николай вспомнил свою страсть к Марине: сжигающую сердце, но не трогающую душу, потому что дар не реагировал на графиню. Николаю словно холоднее становилось в ее присутствии, и он отчаянно пытался заглушить этот холод горячими поцелуями…
С Машей же и поцелуев не требовалось. Одного взгляда на ее лицо, на золотые завитки волос вокруг лба было достаточно, чтобы на душе разлилось тепло, а на губах поселилась глупая улыбка.
В ее присутствии собственный дар вел себя как послушный пес.
Домовой тогда не обманул, и невезунчик отстал, стоило Николаю прибыть на вокзал и сесть на поезд. Одной лишь убежденности в том, что он едет завоевывать Марию, оказалось достаточно, чтобы успокоить сердце.
Если бы не был уверен, что Маша на такое не способна, заподозрил бы сложное проклятие, ну или хитрый приворот… Только даже отец ничего не обнаружил, а позволил поехать на Урал к Демидовой, хотя против Марины Гейден первым выступил. Как оказалось, он слишком хорошо знал своего сына…
— Думаю, она решила, раз он окаменел, сможет его разговорить, — пожал плечами Юсупов. — Ей же никто не преподавал «Мертвую и живую материю».
— Вот и не нужно было ей позволять исследовать труп, — зло ответил Петр. Встретился с прищуренным взглядом друга, осекся и торопливо отвернулся к стене.
Между ними повисло напряженное молчание. Ни один, ни другой не решались его прервать.
Я не стала следовать рекомендации врача, как и слушать причитания Вильгельмины о том, что себя не берегу. Села на кровати, пережидая приступ слабости. В носу все еще ощущалась мерзкая вонь нашатырного спирта.
Порой мне кажется, наша медицина свернула не туда, и целители все больше прибегали к лекарствам, чем к собственным силам. Век назад меня бы привели в чувство ледяной, покалывающей кожу иголками волной, а не вот этим вот…
Ворчу. Собственная неудача заставляла чувствовать глухое. Может прав дядюшка — я пытаюсь залезть на гладкую стену, не имея даже веревки подспорьем? И лучше сдаться и быть как все: выйти замуж за какого-нибудь купца, нарожать детишек и заниматься их воспитанием…
Сдаться и отдать Федьку Хозяйке? Через мой труп! Подумала и вздрогнула. Нет, слишком много трупов на сегодня.
— Вам бы полежать, — неодобрительно заметила Вильгельмина, подставляя локоть.
— Некогда, — возразила я. Отпущенный Малахитницей срок уходил, как песок сквозь пальцы, а мы ни на аршин не приблизились к цели.
Выйдя из палаты, я запнулась о взгляды стоявших в коридоре мужчин и решительно вздернула подбородок — не за что мне оправдываться! Пусть думают, что мне подурнело от вида мертвого тела. Могу же я просто упасть в обморок? Только вид у сиятельств был как у судей перед вынесением приговора, когда вина уже доказана и нужно лишь определить меру заключения…
Петр смотрел на стоящую перед ним Марию Павловну, жадно впитывая упрямо поджатые губы, блеск в глазах, решительный взгляд и бледное лицо. В душе всколыхнулось восхищение. Сколько в ней достоинства, мужества и смелости. Не женщина — валькирия, воительница. Такой бы саблю в руки, доброго коня и… Он первым пошел бы за ней в атаку.
И эту женщину он посмел оскорбить своим гнусным предложением о покровительстве…
Петра затопил стыд. Мелькнула горькая мысль о том, что нет у него права находиться рядом с ней, смотреть ей в глаза. Но зачем-то он откладывал момент их расставания, придумывая одно дело за другим, чтобы задержаться. Затребовал все отчеты за три года — управляющий за голову схватился. Обязал устроить встречи со всеми до единого арендаторами, и по поместью поползли слухи о том, что барчук не уедет без крови и кого-то придется отдать на «съедение».
А Петр лишь пытался забыть о Демидовой… Ухнуть в дела с головой, словно в ледяную воду.
Он сорвался на приказчике соляного промысла, хотя не любил повышать голос на подчиненных, упрекнул управляющего поместья в проданном по низкой цене лесе, придрался к нечищенной печной трубе, от которой дымила голландка, ткнул носом садовника в неубранные с осени ветки, наваленные кучей в углу сада. Садовник, конечно, повинился, но выражение лица у него было, как у человека, который смотрит на идиота.
Петр и сам понимал, что лучше ему уехать, пусть это и было бы похоже на бегство.
Только как он мог оставить ее сейчас, когда она так нуждается в его помощи! Не мог он допустить, чтобы Машу посадили за убийство, которое та явно не совершала.
«Одна, без мужчины рядом», — как заклинание твердил себе Петр, комкая ответ матушке, где писал, что выезжает через два дня.
И непонятно было, радовало его «одиночество» Демидовой или беспокоило.
Нет, все же радовало. Хотя и беспокоило, конечно. Юсупов вон казаков для охраны прислал… И от того, что он сам не додумался до такого, у Петра портилось настроение.
Бес-с-сполезный, — цедил он сквозь зубы, подозревая, что от него Демидова и яблоко не примет, не то, что казаков…
Но тут он сам виноват. Полез с этим браслетом… Знал ведь, что неприличный подарок выйдет, но камни чудо как подходили к ее глазам.
Не удержался.
От мысли, как красиво они будут сиять на ее коже, озноб пробирал…
Дурак!
И нет, чтобы остановиться… Решил быть честным до конца. На что только надеялся? Что такой ангел примет его грязное предложение? Да если бы она его в камень тогда превратила, не возражал бы — заслужил.
Услышав вчера об аресте Маши, Петр к своему стыду даже обрадовался… Вот он шанс — спасти любимую, заслужить прощение, но оказалось, что у соперника те же планы… И вина перед Марией приобрела оттенок жгучей ревности и раздражения.
Куда он лезет? — злился Голицын. В рыцаря играет? Заботится из чувства благодарности или? И он похолодел от одной только мысли о том, что друг всерьез увлечен Марией. Только вот старшие Юсуповы никогда не одобрят женитьбу сына на внебрачной дочери Демидова.
Петр скривился от понимания, что оба они в равных условиях: их семьи не допустят адюльтера, бросающего тень на весь род. И единственный вариант — тайное венчание с лишением титула, состояния и средств к существованию.
И Голицын задумался о том, готов ли он настолько пожертвовать всем, чтобы быть рядом с любимой? Не будь он единственным сыном…
Матушка расстроится… А батюшка после тюрьмы жаловался на сердце…
Ответа у него не было.
А если Маша полюбит Юсупова? — ужаснула Петра пришедшая мысль. — И Ники воспользуется ее чувством, поиграет и бросит, разбив ей сердце? Еще и опозорит прилюдно? Пошел же он на скандал с Мариной Гейден… Об их романе весь свет тогда судачил, и если бы не смытый кровью позор, вряд ли Николаю простили ту любовь.
Петр припомнил, что о Марине толком ничего не было слышно эти два года. Говорили, что в России она боится появляться, так как свет объявил ей и ее мужу бойкот, а Феликс лично грозил проклясть чуть не погубившую брата ветреную красотку. Еще болтали, что пара не живет вместе, и вроде как дело пахнет разводом.
Неужели Ники смог увлечься Демидовой после той неудачной любви? — неприятно удивился Голицын и сжал кулаки, отметив, что на друге Машин взгляд задержался чуть дольше и вроде как потеплел.
Но что он может ей дать? — горячилась внутри Петра ревность. Ни фамилии, ни венчания. Лишь оскорбительное для честной женщины положение любовницы.
Не позволю! — обожгло злостью.
Уеду, когда буду уверен, что ей ничто не грозит, — принял он окончательное решение, стараясь не думать о том, сколько времени это может занять…
И сразу стало легче.
Не женихом и не любовником, буду ей старшим братом, — утвердился он в принятом решении. — Эта женщина определенно нуждается в присмотре.
О том, что ему самому безумно интересно присматривать за ней, а ее поступки вызывают у него восхищение, Петр предпочитал не думать.
— Мария Павловна, вы точно хорошо себя чувствуете? — поинтересовался Николай, и от искренней заботы в его глазах у меня потеплело на сердце.
— Вполне, — соврала я, хотя ноги все еще подкашивались, а в теле чувствовалось противная слабость, но лучше я дома отлежусь, чем здесь.
— Воля ваша, — согласился Юсупов, глядя с сомнением на то, как я стою, облокотившись на руку Вильгельмины.
Мы покинули здание больницы, где в морге осталось лежать окаменевшее тело сторожа, так и не ответившее ни на один из моих вопросов.
Перед больницей стоял извозчик, который подкатил к нам, стоило Николаю махнуть ему рукой.
— Не хочу вас беспокоить, — сухо начал Петр, — но сегодня вы повели себя безрассудно, Мария Павловна. У вас определенно есть склонность к нарушению закона.
И смотрел при этом на меня князь, словно старший брат на непутевую сестру.
Фразу «Не вам меня отчитывать» я с наслаждением прокрутила в голове и не стала озвучивать. Не люблю скандалы в силу их бессмысленности.
— Допрос мертвецов запрещен церковью и законом, — любезно пояснил Николай, и Вильгельмина утвердительно кивнула. — Даже если вас ввело в заблуждение окаменевшее тело, остаточные эманации души все равно в нем присутствовали. Без защиты, Мария Павловна, такие ритуалы не проводят.
— Наша вина, что мы не предупредили вас заранее, — повинился Петр. На его лице читалось недовольное: кто же знал, что вы настолько безголовы?!
Н-да… Не тому нас учили в пансионе, но вряд ли наставницы предполагали, что мне придется осматривать мертвое тело.
Вспомнился вымораживающий холод морга, и я поспешно перевела взгляд на проплывающие мимо улицы Тагила. Сегодняшний солнечный день сгладил простоту их убранства, подсветил красоту памятника у вокзала, пышную красоту цветущей сирени, белизну собора, резные ставни домов и арки торгового дома. Пушистыми шапками по небу уходили вдаль облака. Темнели покрытые сиреневой дымкой гребни уральских гор: Лисья, Пихтовая, Лапина, Заячья. Вдали темнел силуэт Медведь-камня.
Город, словно взятый в плен горами, был по своему красив, и я начала в него влюбляться…
По улице шла молодая пара, держа на руках малыша. Белый кружевной зонтик над головой дамы напомнил мне Петербург, и я невольно зацепилась за него глазами. Женщина поймала мой взгляд и вдруг побледнела, дернула спутника за рукав, бросила ему пару слов, и оба быстрым шагом, словно спасаясь от кого бегством, свернули в проулок.
Странно… В душе шевельнулось дурное предчувствие.
— Не переживайте так, Мария Павловна, ничего непоправимого не произошло. Целитель будет молчать, — мягко заверил меня Николай, и только сейчас я осознала, что мои проблемы могли быть гораздо серьезнее, дойди дело до церкви…
— Благодарю, господа, — произнесла с искренней улыбкой и тут же помрачнела: — Увы, ничего полезного мне выяснить не удалось кроме одного — в момент смерти бедолага был сильно испуган.
Мужчины переглянулись.
— Значит, его убил кто-то чужой, — предположил Петр, — вряд ли он испугался бы своего знакомого, скорее удивился… Я выяснил, убитый десять лет отработал на руднике. Значит, рабочих, да и приказчика придется исключить из списка подозреваемых.
— Их и так пришлось бы исключить, — возразил Николай, — убийца маг, еще и с весьма редким даром… Обратить живую плоть в камень… — покачал он головой и добавил: — Нужно искать среди Демидовых: законных или нет.
Я похолодела, зная о ком он сейчас думает: Федька. Но ему лишь двенадцать, да и дар его пока не силен.
А еще нестабилен, — возразила сама себе. И в истории было немало случаев, когда юные маги в момент душевных потрясений делали то, что и опытным не под силу.
Я могла поручиться, что это был не Федька, но кто мне поверит?
Глава 4
На обед к моему облегчению и огорчению Аксиньи сиятельства не остались. Глянули на одетый в леса дом, вдохнули запах краски и отбыли, сославшись на срочные дела.
Николай, правда, предложил помощь. Я представила, как князь таскает доски или обдирает стены и решительно отказалась. Не справится, да и рабочим такой помощник лишь в тягость. А мне несчастные случаи на стройке не нужны.
Пообедала почти на ходу и отправилась на «обход».
Правый флигель, еще недавно стоявший с обвалившейся крышей и торчащей из пролома березой, теперь был обнесен лесами. Крыша почти готова: свежий тес золотился на солнце, а на коньке уже сидел работник, забивая последние гвозди. Внизу, у стены, лежали кучи старого гнилого дерева — того, что сняли.
— К вечеру закончим, — крикнул мне откуда-то сверху молодой голос.
Я кивнула, не поднимая головы. Прошла дальше.
Главный дом тоже изменился. Окна на первом этаже были вымыты. Стены внутри начали обдирать, и комнаты приобрели неприглядный вид с серой, неровной, с трещинами штукатуркой. Вкруг оконных проемов шла широкая полоса кирпичей — для надежности. На одной из стен была видна трещина, шедшая от пола до потолка, и я пообещала себе заняться ею завтра же.
Дом словно больной на приеме врача показывал из-под одежды свои болячки.
— Барышня, — окликнул меня староста артели. Он вышел из дома, вытирая руки о фартук. — Гляньте, что сделали.
И повел за собой. Полы в правом крыле были перестелены: старые, гнилые доски выломаны, вместо них — новые, светлые, пахнущие смолой. Щели между ними еще не заделаны, но это было уже что-то. В углу лежали мотки пакли и банки с гвоздями.
— Печи? — спросила я.
— Печника нашли, — кивнул старшой. — Завтра начнем. Он голландку в столовой переложит, а потом за спальни возьмется. Дымовые трубы прочистили, тяга хорошая.
Мы прошли в левый флигель. Там было меньше сделано, но уже вставлены новые стекла. Работницы мыли стены, размывая старую штукатурку. В коридоре пахло известью.
— Здесь будут спальни для девочек, — сказала я, больше себе, чем ему.
Артельщик кивнул.
— Кровати поставим вдоль стен. Тумбочки между. Шкафами для одежды отгородим уголки для старших. Младшие вместе поживут, не страшно. Умывальники у входа, клозет.
— Умывальники, — эхом повторил он и вздохнул. — Все бы вам, барышня, умывальники…
— Все бы мне, — согласилась я с усмешкой.
Он хмыкнул. И вдруг стал серьезным.
— Я в Пермь послал человека. Насчет труб. Ежели найдем мастера — к концу недели приедет, посмотрит. Тогда и про водопровод решим.
— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.
Мы вышли во двор. Я обвела взглядом усадьбу: леса, доски, крыша, вымытые окна, кучи мусора, которые еще предстояло вывезти или сжечь, — и почувствовала, как в груди взволнованно бьется сердце. Мой дом. Моя крепость. Место, которое по-настоящему будет моим.
— Много сделали, — проговорил старшой, словно прочитав мои мысли.
— Много, — согласилась я. Повезло нам с артелью. Все-то у них спорится. Работают с утра и до заката. Спиртного в рот не берут.
И я подумала о том, что не грех будет и в оплате прибавить за труды.
А после отправилась, наконец-то, обойти свои владения. Иван Кузьмич, обрадованный, что его не забыли, вызвался сопровождать. Он шел чуть позади, в своей неизменной рабочей куртке, и время от времени показывал рукой: туда, сюда, за поворот.
— Вот, барышня, — он остановился у покосившейся изгороди. — Это ваша земля начинается. От пруда и до вон того вон леса.
Пруд был старым, заросшим и наполовину покрытым, словно ковром, густой зеленой ряской, над которой кружили, блестя крылышками стрекозы. На берегу шелестел сухой стеной камыш, и оттуда покрякивала утка — видимо боясь, что мы покусимся на ее деток. В паре мест в камыше были протоптаны дорожки.
— Деревенские бегают карасей ловить, озорничают, — повинился Иван Кузьмич и закряхтел, намекая, что в его годы гонять ребятню с пруда вредно для здоровья.
С воды тянуло приятной свежестью, и на поверхности танцевали солнечные блики, а я замечталась, представляя, как вычищу тут все, как устрою купальни для детей, как буду проводить новомодную закалку с гимнастикой…
Насмешливо крякнула утка, заставив меня очнуться и вынырнуть из сладких мыслей.
— Поле, значит-ца, — напомнил Иван Кузьмич, и я перевела взгляд на насущное, отложив пруд до осени.
Поле было неровным, с проплешинами, заросшее кое-где кустарником. Земля — серо-бурая, с редкими вкраплениями камней. Не чернозем, конечно. Урал.
— Что здесь сеяли? — спросила я.
— Дык это… — Иван Кузьмич почесал затылок. — В прошлые годы — рожь, овес. Картошку сажали. Да только земля тут скудна, барышня. Ежели не удобрять — не жди ничего. А удобрять — навоз нужен, а скотины мало. Вот и забросили.
— А лес? — я кивнула в сторону темневшей вдали стены деревьев.
— Лес хороший, — оживился сторож. — Сосна, ель, береза. Дров на зиму хватит с запасом. Ежели продать — тоже можно, но тут уж как вы решите.
Я кивнула. Продавать точно не буду. На дрова бы самим хватило.
И мы пошли дальше. Сбоку от поля начинался сад. С десяток яблонь — большей частью старых, кривых, но живых. Кусты смородины и крыжовника, давно не стриженные, разросшиеся в непроходимую чащу, но с завязавшимися плодами.
Варенье наварим, — решила я, уже представляя, каким янтарным — сияющим золотом на солнце — оно получится. Главное, сахару — который был неприлично дорог — купить.
А яблоки засушим. И на пироги будет, и на компот. В пансионе нам сушеные яблоки вместо конфет давали… И мне вспомнился их кислый вкус.
Сразу за яблонями тянулся огород. Точнее, то, что от него осталось. С десяток свежевскопанных грядок были чем-то засажены. Где-то уже появились первые всходы.
Я с уважением покосилась на Ивана Кузьмича. Не забыл о моей просьбе.
— Спасибо, — поблагодарила я.
— Это мы с Гордеем похозяйничали немного, — смутился сторож. — Что успели: капусту, морковку, лучок, горох, свеклу, тыкву, да репу.
— Нам бы… — он запнулся, с тоской посмотрел на поле. — С овсом-то уже опоздали, покупать придется, так хоть картошечки бы… Только пахать тут не сахар — прошлая зима дюже землю вспучила, вот и полезли валуны на солнышко посмотреть.
Он скривился, собираясь сплюнуть, но в последний момент передумал — застыдился, глядя на меня.
— А не поздно ли? — нахмурилась я.
— Поздновато, конечно, — поскреб бороду мужчина, — да только лето вроде теплым будет. Хоть скотину кормить, да наберем. У нас теперь и лошадей вдвое больше.
И он многозначительно замолк. Ну да… Вдвое больше припасов понадобится. Эх… одни расходы.
— Зато и навоза теперь в два раза больше, — улыбнулась я, и Иван Кузьмич улыбнулся в ответ.
— А правы вы, барышня! — хлопнул он себя по бедру. — Вот его-то для посадки картошки и возьмем, только камни эти… Будь они неладны. Сломают ведь плуг, черти.
— Идем, — мотнула я головой и, приподняв полы платья, решительно зашагала по бурьяну к полю.
— Куда же вы, барышня! — огорченно всплеснул мужчина руками. — Репьев же нацепляете!
Репьев я и, правда, нацепляла, зато до края поля добралась. Присела, взяла горсть земли. Сухая, рассыпчатая, с запахом пыли и старой травы. Бабка любила говорить, что на Урале земля — не кормилица, а мачеха.
— Иван Кузьмич, — я поднялась, отряхнула ладони. — Ты говоришь, скотины мало. А сколько раньше было?
— Да почитай, коров пять держали, — вздохнул он. — Лошадей — тройку. Птицы — куры, гуси, утки. Овец десяток. А теперь… — он развел руками. — Одна коза осталась. Куры, утки и все.
— А что с сенокосом? — спросила я, вспоминая, что видела за полем луг, поросший высокой травой.
— Луг есть, — кивнул сторож. — Хороший луг. Только косить некому. Вот и стоит трава. Пропадает.
Я задумалась. Земля, лес, луг, огород — все это требовало рук. Без работников не обойтись. Чем-то могли и старшие дети в приюте помочь, когда подрастут, но без найма нам не справиться.
— Иван Кузьмич, — сказала я, глядя на луг. — А если мы начнем понемногу? Корову заведем. Овец. Дров на зиму заготовим. Косить будем — сами или наймем кого. Получится?
Он посмотрел на меня с сомнением, потом улыбнулся.
— А ежели с умом, да с Божьей помощью — отчего ж не получится? — проговорил он. — Земля-то. Ей только дай — она и родит. Вот только… — он снова помрачнел. — Денег это стоит, барышня. А у вас вон — ремонт, приют. Управляющего бы вам хорошего, — с намеком добавил он, явно чувствуя себя неловко от того, что о навозе с барышней разговоры вести приходится.
— Найдем управляющего, — пообещала я. — Но сначала поле. Лето ждать не будет.
Наплевав на платье, я опустилась на колени, погрузив ладони в землю. Прикрыла глаза. Сила отзывалась неохотно, словно недовольная тем, что я сегодня заставила ее с мертвяком работать.
Ну прости, — повинилась я. — Больше такого не повторится. А сейчас прошу — помоги.
На все поле меня точно не хватит, а вот очистить от камней небольшую часть — потяну.
— Ох, батюшки! Сияет! Чисто ангел! — раздалось восторженное за спиной. Я стиснула зубы, заставляя себя не отвлекаться.
Сияю — это плохо. Слишком много зачерпнула, могу не удержать. И я торопливо бросила силу вперед.
Первым теплом отозвался красный кварцит, с любопытством дернулся ко мне полосатый гнейс, змеевик ответил неприязнью и холодом, но подчинился зову. Гранит с диабазом держались дольше всех, не желая покидать землю, в которую они вросли.
Не зря я сидела над записями предков, где каждый камень был не просто описан и зарисован, а еще отклик от него был указан, характер… Ну а справочники Льва Георгиевича помогли разложить все эти знания по полочкам.
— Ползут, мать честная, ползут! — вопль Ивана Кузьмича заставил вздрогнуть и чуть не потерять концентрацию.
Я усилила призыв.
— Как тараканы на корку хлеба! — не мог сдержать восхищения сторож.
Первый камень ткнулся в руку, словно ласковый щенок, и я на ощупь погладила его по шершавому, испачканному землей боку. И эта ласка словно убедила самых упрямых. С ветерком покатился, подпрыгивая, зеленоватый дунит. Следом проворно пополз блестяще-черный амфиболит. И скоро у моих рук собралась приличная куча камней — от здоровенных валунов — мне по пояс, до мелких размером с ладонь.
Я выдохнула, отпуская силу. Состояние — словно меня как мокрое белье выкрутили, встряхнули хорошенько, да на веревку повесили. Подняла трясущиеся, черные от земли руки. Перед глазами плавали цветные круги. Ветер неприятно холодил вымокшую от пота спину. Кажется, так чувствуется сильное истощение, которым нас частенько пугали в пансионе.
— Барышня, — испуганно просипел Иван Кузьмич, и за мной раздался топот.
— Сейчас позову кого-нибудь, — донеслось уже издалека.
Вот и помагичила… — подумалось мне мрачно. Всего-то камушков нагребла… А сил потратила, словно поле сама вспахала… Ой не зря маги предпочитали все с помощью слуг или руками делать… А то поработаешь так — и непонятно, сколько потом в постели валяться будешь…
— А я говорю — Огневушку ей на грудь надо…
Сквозь туман беспамятства прорвался голос Федьки.
— Она же твой фамильяр, — запротестовала Вильгельмина. — Ты не мочь ею делиться.
— И чо?
Я представила, как Федька возмущенно дергает плечом, сует руки в карманы брюк, кривит губы… Барская одежда не сделала его барчуком, но Вильгельмина надежды не теряла, и я верила в ее упрямство.
— Она мой друг, попрошу и все!
— Разве фамильяра просить? Приказывать нужно.
— Просят, — поправил учительницу Федька. — Да и зачем мне ей приказывать, когда попросить можно? И заладили: фамильяр, фамильяр. Словно она холоп мой. Друг она, понятно?
— Холоп, да! — обрадовалась верному слову Вильгельмина.
— Тьфу ты! — разозлился Федька и по буквам повторил: — Друг!
— Но как так? Не понимать, — растеряно проговорила Вильгельмина, и я словно наяву увидела ее подрагивающие от волнения тонкие губы. — Такой сильный фамильяр. Большой контроль нужен. Оковы. Привязка на крови. А она тебя слушать. И своего нельзя другим. Не вернут.
— А вам лишь бы приказывать, — в голосе Федора зазвучала снисходительность, словно это он тут старшим, да опытным магом был, а не двенадцатилетним мальчишкой, — а ежели по-хорошему просить, оно надежнее будет. Огневушка ей быстро силы вернет. Да и для тети Маши мне ничего не жалко.
И на грудь мне словно солнышко посадили, а дальше я снова провалилась в согретый теплом Огневушки сон.
Пришла в себя к вечеру. Глянула в розовеющее закатом окно, прислушалась к стоящей в доме тишине и, словно испугавшись чего-то, позвала:
— Прокопий!
— Очнулась! — без всякой почтительности поинтересовался домовой, и по голосу было ясно — не в духе. Интересно, кто его довел?
— Долго лежать собираешься?
— Что случилось-то? — спросила, садясь на кровати.
Прокопий приземлился на спинку кресла, нервно заходил по ней. Весь взъерошенный, словно воробей после драки.
— Пока ты почивать изволила, в дом змей поганый пробрался. Слухи о тебе пакостные разводить удумал. Артельным на уши пел, что батюшка твой с ума сошел, а перед этим кучу народу погубил, включая собственного сына. Болтал, что и тебя задержать хотели, да выкрутилась ты, на Урал сбежала. Что силы в тебе немерено — в Демидовскую породу пошла, да только силой этой владеть не обучена. Не ты ею управляешь, а она тобой. И сила эта злая… Хозяйкой еще отмечена. Пугал, что ты тоже с ума сойдешь, в чудище обратишься и начнешь по ночам народ жрать. Баял — ты в прадеда норовом пошла, а тот столько народу замучил — целый погост выйдет. Сапоги управляющего поминал. Сошлись на том, что ты его убила, а урядник тебя покрывает. А тут еще поле с камнями… Щедро ты там поработала. Все до последнего камня вытянула. Теперь хоть сарай ставь — на фундамент аккурат хватит. Всей артелью на то любоваться ходили.
Голос домового становился все язвительнее, и под конец я не выдержала.
— Хватит! — горло перехватило, и я закашлялась. Перед моим лицом возникла кружка с водой, и я жадно припала к ней — во рту от таких новостей аж пересохло.
Напилась, вернула кружку домовому, и тот отправил ее на место — в кухню. А я задумалась. О том, что слухи из Петербурга дойдут до Тагила, я знала. Надеялась на то, что местные посудачат, да и успокоятся. А нет. Не вышло.
Интересно, кто такой болтливый выискался, что прям волной пошло, еще и до сюда докатилось…
— Чей человек? — спросила.
— Мне откель знать? — хмуро отозвался домовой. — Антипкой назвался. Премерзский человечишка. Рыж, як таракан. Глазки так и бегают. Хорошо, что у меня все припрятано, а то так и зырил, что бы слямзить, гниль подзаборная.
— А что Пахом?
— А что Пахом? — взвился Прокопий. — Все трое последний ум потеряли.
— «Картоха, картоха», — передразнил он и сплюнул. — Навоз вон до сих пор грузят, да на поле в потемках возят. Хорошо, хоть не свежий, а перепревший. С зари пахать собрались, полоумные, а после обеда сажать, словно без этой картохи жить не могут, — и на лице домового проступило отвращение. — Лучше бы корову завели, пользы больше было бы…
Ну да… Кому-то без ватрушек свет не мил, а для творога молоко требуется…
— Понятно, — проговорила я. На душе было тяжело и мрачно. Нет, а что хотела? Любви народной? С чего бы? Правда, не только Демидовы в свое время над холопами знатно поиздевались, нрав у моих предков был крут, а ярость звериной. За оплошность, что убытки несла, запарывали насмерть… Только и другие рода не лучше были. Кто живьем сжигал, кто кровь холопскую через кожу хлестать заставлял, а кто с ума сводил, да в омут прыгать повелевал.
Через то и бунты случались. Потому власти так боялись «народников» — неучтенных магов, что в народе появлялись, да могли во главе такого бунта встать. Строго-настрого требовалось одаренных с малых лет на учет ставить, а после на учебу отправлять. И этот закон я собиралась нарушить, спрятав Федьку до поры, когда можно будет его в университет отправлять.
— А что тот человек, что сплетни обо мне распространял?
— Дык, как пришел, так и ушел, — Прокопий вдруг смутился.
— Говори, — потребовала я.
— А я что? — завелся домовой, запуская пятерню в бороду. — Он тут, змея, языком своим в души залазил, да народ честной смущал.
Я пристально смотрела на Прокопия.
— Помяни мое слово — принесет нам эта вражина бед, — пригрозил он, — а что живот у него по дороге прихватит, так и полезно даже… Может совесть через кишки очистится…
Я закатила глаза. Мало мне клейма дочери убийцы, теперь еще и в ведьмы запишут… Народ у нас, обычно, мирный. На вилы редко когда поднимает, но проверять его терпение на собственной шкуре не хотелось.
— А остальные как?
Домовой приосанился — и я подумала о том, что из него вышел бы отличный управляющий, роста бы только прибавить…
— Федька все с немкой спорит. Ох и упрямый малец, — с отеческой гордостью поведал Прокопий. — Огневушку не поделили. Сухарь этот требовала, что Федька ей Поскакушку на время передал — познакомиться поближе желала, а он отпирался, мол, надобности такой нет.
Понятно… Я вспомнила знакомое тепло на груди, улыбнулась, ощущая, что в теле больше нет противной слабости и руки не дрожат.
Мелькнула завистливая мысль — зря отдала Огневушку, вернуть бы, но я поспешно ее прогнала. Сильная, справлюсь без нее. Федору, особенно, когда он в университет учиться пойдет, она в разы нужнее будет. Маги те еще снобы, но за такого фамильяра уважать без всякого титула станут.
— Аксинья по дому суетится, везде успевает и глазки построить, и с поденщицами поболтать, и на кухне помочь. А Настя в кабинете копается. На того упыря, чьи сапоги на крыльце у нас памяткой остались, бумажки ищет, чтоб в Сибирь упекли окаянного.
Словом, все при деле. Одна я тут валяюсь…
На ужин я опоздала, но мне оставили еды в столовой, заботливо накрыв гречневую кашу с мясом полотенцем. Я съела полный горшочек, запила все квасом с ломтем политого медом хлеба и счастливо зажмурилась — хорошо-то как! Завтра подправлю трещины по стенкам, да в фундаменте. Иван Кузьмич с казаками картошку посадят, а я сад посмотрю — обрезку еще не поздно сделать, только не сильную. Уберу старые ветви и те, что растут внутрь.
Николай обещал уведомить меня, как только приедет служебный маг из Перми для проведения осмотра. Точнее — о результатах того осмотра. Надеюсь, этим дело и закончится.
Мысли с убийства перешли на поручение Хозяйки… Николай хотел поспрашивать, не появлялись ли в Тагиле Демидовы — законные и не очень, — и не имел ли кто конфликта с Меднорудянским приказчиком. Может, все дело в личных мотивах, а мы лишнего напридумывали?
Но стоило признать — расследование зашло в тупик. Ясно было, что с обычным человеком Хозяйка легко справилась бы, да и ящерки не дали бы себя в обиду просто так. Значит, речь шла о маге. Причем таком, который держится в тени, иначе урядник давно бы до него добрался.
Я не понимала пока, как поймать губителя ящерок. Снова сидеть в засаде? Только не станет ли моя засада причиной новых смертей?
Придется повременить пока с посещением рудника ночью. Не хочу, чтобы из-за моего расследования кто-то пострадал.
Утром же выяснилось, что артель ушла полным составом, не попрощавшись. Ушла, оставив выданный им залог за минусом потраченных на материалы денег.
А ведь староста мне понравился — хороший мужик, основательный, даже водопровод согласился провести и пожалуйста…
Работницы из деревни тоже не появились.
— Сбегли, ироды, — в сердцах высказалась Аксинья. — Не мужики, а бабы трусливые, — сплюнула.
— А ты куда, смотрел, борода? — накинулась она на Ивана Кузьмича.
— Дык тихо ушли, — почесал тут смущенно в затылке, — еще затемно… Да и умаялись мы вчерась.
Казаки смущенно переглянулись… Полкан «потерялся» где-то на заднем дворе.
Н-да, охрана у меня весьма «надежна»… Поставить что ли магический периметр– сигнальный? Видела схему в одном из учебников. Не разбиралась, правда, сложно ли его делать, но попробовать стоило, а то у нас не усадьба, а проходной двор…
— Ушли и ушли, — поддержала его Настя. — Чужого не взяли, даже деньги за работу и те оставили.
И добавила презрительно:
— Трусы. Женщину, да сплетен испугались.
— Скатертью дорожка, — подпрыгнул на одной ножке Федька и звонко пропел:
— Эх, скатертью дорожка,
Катись, милок, с порожка.
А к нам больше не ходи —
Хрен с тобой, уходи!
И все дружно посмотрели на ворота, ведущие из усадьбы, в которые как раз входила кухарка.
Вильгельмина укоризненно вздохнула. До цитат Шиллера Федьке было еще очень далеко.
— А ты чегось? — накинулась на вошедшую Аксинья.
Та испуганно замерла, оторопело заморгав.
— Не боишься нашей барышни-то? — воинственно воткнула руки в бока служанка. Упустив артельщиков и поденщиц, она жаждала хоть кого-то вразумить.
— А чего ее боятся? — осторожно спросила Марфа, косясь на меня. — Барышня вежливая, с людьми обходительная, платит хорошо, а более мне и не надобно, — и она с вызовом посмотрела на нас.
— Вот и хорошо, — поспешила я вмешаться, пока никто за меня врукопашную не пошел. — И чтобы не было недоразумений, Марфа, я расскажу. Да, это правда, что мой отец сошел с ума, я его, больного, сама властям и передала. Покрывать не стала. А меня в больнице проверяли. Никаких проблем с даром или душевным здоровьем не нашли.
Такого, чтоб комиссию собирали, да испытания проводили не было, конечно, но со мной побеседовали, а дар проверили, когда истощение лечили. Так что не врала я сейчас.
— Да неужто я не вижу, барышня, как вы обо всех заботитесь! — воскликнула Марфа и тут же смутилась. — Можа вы и в батюшку силой пошли, да только сердце у вас матушкино — доброе. Такая голубка была, царство ей небесное, — и кухарка потянулась промокнуть уголки глаз.
У меня перехватило дыхание. Странно было думать о том, что эти люди знали мою маму с рождения — дольше, чем я. И помнили ее лучше…
— Спасибо, — кивнула я и повернулась к своим: — Иван Кузьмич, Пахом и Гордей, на вас поле. Надеюсь на вас. Обед у нас будет. Аксинья займется уборкой и стиркой.
— Я могу скотину накормить, — вызвалась Настя.
— Я помогу, — поддержал ее Федька. Вильгельмина хотела было возмутиться, что занятия важнее, но оценила наши решительные лица и добавила:
— Я мочь с ремонт. Немного.
Прекрасно. Не знаю всех способностей немки, но в одном могу быть уверена: все будет сделано точно и аккуратно.
— Хорошо, — улыбнулась я своей маленькой армии. — Я займусь трещинами на стенах и гляну, куда можно использовать добытые с поля камни.
И я задумчиво посмотрела в сторону ворот…
— Артель мы новую наймем, лучше прежней и не такую трусливую, — вздернул кулак над головой Федька.
Я кивнула. Обязательно найдем, даже если за ней в Пермь ехать придется, может, там мужики не столь пугливы.
Глава 5
День прошел в хлопотах. Федька учил Вильгельмину, как доить козу. Коза немку невзлюбила, так и норовя цапнуть длинными желтыми зубами, и в конце дойки мстительно опрокинула ведро с молоком.
— Ничего, — пропыхтел красный от злости пацан, — я еще с тобой разберусь, вредина рогатая.
Коза косила на него выпуклыми глазами и несогласно трясла бородой.
День выдался по летнему жаркий, с душным предгрозовым зноем. Небо накручивало облачные шапки, взбивая на них пышную пену, а на юге темнела, собираясь над горами, туча.
— Ливанет, — авторитетно заявила Аксинья и понеслась собирать белье со двора.
Я отступила от стены дома, с гордостью оглядывая свое творение. Трещина ушла, и каменная кладка выглядела цельной. Это был последний участок, и сил у меня почти не осталось. Я себя бригадой каменщиков ощущала после трудового дня.
— Слабовато, — раскритиковал Прокопий. — Внутри пустоты остались, недотянула. Но для начала неплохо, — похвалил.
Я устала встряхнула плечи, сладко потянулась — хотелось в свеженатопленную баню, где сейчас парились наши труженики после посадки картошки, а еще есть и спать. Но вечером меня ждали занятия: по букварю с Аксиньей и минералогии с Федором.
Сегодня у нас с ним была масса пособий. Мы изучали камни, которые я вытащила с поля. Заинтересовались все, сгрудившись под навесом на лавке и рассматривая выложенные там «богатства».
Иван Кузьмич отдельно отложил один, с зеленцой. Тот был словно застывший мох, на котором темнели пятна.
— Не просто камень это, — огладил сторож бороду и строго на нас посмотрел. — Вишь как зеленеет? Шкура-то Полозья, которую он раз в год скидывает — линяет, значит-ца. А еще бают, что там, где он прополз, шкуру ту скидывая, золото найти можно.
И все дружно посмотрели в сторону поля.
— Не-е, — тряхнула головой Аксинья. — Мы ж тока картошку посадили… Не выкапывать же!
— И правильно, — улыбнулась я, — золото есть не станешь.
И тихонько спрятала обработанный кусочек малахита, непонятно как оказавшийся среди камней. Пока никто не заметил еще одно напоминание от Хозяйки. Я как должница у нее, которой она постоянно весточки шлет, чтоб не забыла…
Утром Настя с Аксиньей уехали в Пермь — искать новую артель, да толкового инженера, чтоб водопровод в доме установил, а мы продолжили хозяйственные хлопоты.
После прошедшей ночью грозы мир был чист и свеж, а еще тих и спокоен… И ничего не предвещало надвигающейся беды…
После обеда на дороге, идущей от станции в поместье, показалась темная черта. Она росла, набухала, разбиваясь на точки, и скоро можно было разобрать, что на нас надвигается толпа…
— Беда, хозяйка, — прибежал Пахом. — Кажись, не стерпели местные вашего соседства. Поднялись. Я Ивана Кузьмича за урядником отправил. Через лес поскакал. Только когда эта помощь придет… А нам самим тут не справиться. Уходить надобно.
— И оставить им дом на сожжение, да разграбление?! — возмутилась я. Знаю я этих любителей «справедливости». «Бей ведьму!», а сами так и смотрят, как бы у ведьмы котел для варки зелья стащить.
— Оборонять! — горячо поддержала меня Вильгельмина, которая, как и любая немка, с трепетом относилась к личной собственности.
С гордо выпрямленной спиной она встала рядом со мной, сжимая в руках тот самый зонт… Пахом неодобрительно нахмурился. В его глазах кружевной зонтик против вил — слабое оружие. Просто он не видел его в действии…
Картину несколько портила коза, которую я продолжала держать за веревку. Пахом нашел меня в тот момент, когда я тащила упрямую — до желания дать ей тумака — козу в сарай после прогулки. И уже сто раз пожалела о том, что сама же и вызвалась, а не согласилась с Иваном Кузьмичем: «Да где ж это видано, чтоб барышни с козами возились!».
Видано. И я почти дотащила ее до сарая, когда меня перехватил Пахом с известием, что нас бить идут.
— Попробуем договориться, нет, — и я выразительно покосилась на сложенные на скамье камни. Вот и пригодятся…
— Ура-а-а! — Федька от избытка чувств подкинул вверх шапку.
И тут же подступил к казаку:
— Дядька Пахом, дашь сабелькой помахать?
— Я тебе хворостиной по заду дам, — пригрозил тот и поправил саблю, которую неведомо когда успел повесить на пояс.
— Много их, — подошел к нам Гордей. — А вам, барышня, зашибить никого до смерти нельзя…
Сама знаю. Но не отдавать же дом?! У меня второго нет.
Чем ближе подходила толпа, тем больше напряжения копилось в воздухе. Федька оказался самым зорким из нас.
— Бабы это, — выкрикнул он с досадой…
Молод еще, чтобы знать — бабий бунт он страшный самый.
— И вил у них нет. Да и руки пустые…
В голосе послышалось разочарование.
А вот это было странно. Идти на «ведьму» с голыми руками… Местные меня поражают.
Они остановились шагах в десяти от нас. Около тридцати женщин из поселка. Я видела их напряженные лица, покрытую пылью простую одежду, платки на головах и глаза… Такие глаза бывают у тех, кто пришел искать спасение.
— Не губи, барыня, — рухнули на колени первые ряды, следом упали остальные. И двор покрылся белыми — словно цветами — платками.
А я смотрела на склоненные спины, затылки и… ничего не понимала, кроме того, что меня впервые в жизни обозвали «барыней».
— Что случилось-то, милые? — Пахом первым сообразил, что бить никого не будут.
И тут заговорили разом все. Кто-то выл, кто-то стащил платок и рвал на себе волосы, кто-то бил кулаком в грудь.
До меня добирались отдельные слова:
— Рудник!
— А наши-то.
— Ой, милок, мой милок.
— Ирод этот…
— Гора, мол, забрала…
Я беспомощно посмотрела на Пахома, тот понимающе кивнул, шагнул вперед и гаркнул так, что петух на плетне своим криком подавился:
— Мо-о-олчать!
Бабы испуганно притихли.
— Ты, — ткнул он в крепкую, средних лет бабенку. — Говори, что у вас стряслось. И поднимись уже. Барышня у нас из «народных». Не любит, когда перед ней спины гнут.
Та поднялась, подошла ближе, нервно комкая в пальцах ткань юбки. На лице мешался страх с решимостью.
— Беда у нас, барыня, — облизнула она пересохшие губы, — завалило наших вчерась в шахте-то. Еще в обед. Когда на поверхность поднялись, не досчитались аж четырнадцати. Да только приказчик велел с утренева откоп прекратить, мол, все равно погибли все.
— Собака! — донеслось злое из толпы, и меня окотила волна их гнева. А я, наконец, поняла, что ко мне пришли: жены, сестры, матери, соседки тех, кто остался под землей…
— А у вас бают сила Демидовская в руках есть, — заискивающее проговорила женщина, глядя на меня воспаленными от слез глазами.
— Помоги, не дай погибнуть душам невинным, — завыла она, снова бухаясь на колени.
И дружный вой понесся над поместьем.
Я выругалась про себя, понимая, что отказать не могу, как и согласится. Появиться на руднике, где меня обвиняют в убийстве сторожа, означало лишь навлечь на себя новые неприятности. А не появиться — грозило мучениями совести ведь те, четырнадцать, могли быть еще живы…
— Пахом, Гордей, запрягайте коляску, — приказала я. Слава Богу, спорить не стали.
Я достала из кармана часы. Три часа… Если я правильно помню, скоро должен пойти дневной поезд до Тагила.
— Успеем на дневной, — Федька повис на руке, заглядывая в циферблат и тут же добавил безоговорочно: — Я с вами.
— Нет!
— Вам нужна помощь Огневушки, — заговорщическим шепотом поведал он мне и глянул честным взглядом.
С тяжелым сердцем я согласилась, понимая, что мной манипулируют. С другой стороны, Федьке будет полезно глянуть на то, в каких условиях добывают те самые, столь обожаемые им, камни.
А Хозяйка… Из любого места мальчишку забрать может.
Женщин мы оставили добираться самостоятельно. Пока запрягали коней, я переоделась в амазонку, чтоб не светить портками при спуске в шахту. Поехали вместе с Пахомом, Федькой и Вильгельминой, которая просто не могла отпустить свою воспитанницу без приличного сопровождения.
Коляска подъехала одновременно с окутанным паром поездом, и мы поспешили. занять место в вагоне, благо билеты здесь покупались у кондуктора. Доставивший нас до станции Гордей отправился обратно, обещая встретить вечерний поезд с Тагила.
Федька впервые ехал в купе второго класса, во все стороны восторженно крутя головой. Глаза его блестели в предвкушении подвига, а вот у меня на душе кошки скребли.
Я представляла как меня встретит Густомесов и заранее готовилась к сражению за право пройти на рудник. При этом я не была точно уверена в том, что у меня получится хоть что-то. Все-таки завал — это не поле с камнями. Но и не попробовать — не могла.
Через полчаса мы прибыли в Тагил. Сели на извозчика и покатили в сторону Меднорудянского рудника.
— Не велено, — буркнул тощий мужик, не собираясь открывать перед коляской деревянные ворота, заложенные большим засовом.
— Ты что, братец, не признал госпожу Демидову? — с деланным удивлением спросил Пахом,
— А чего ж не признал? — набычился мужик. — Признал. Потому и не пущаю, ибо пущать ее не велено.
Как и ожидалось — встретили меня на руднике неласково.
— Ой, бабоньки, — вскинулась молодуха, проходя мимо ворот. — Никак, Демидова прибыла.
И по руднику, на котором сегодня по причине обвала было оживленно и толпилось много лишнего народа, полетело кличем: «Демидова».
— А чего это ты, Степанко, барышню-то не пускаешь? — подступились к сторожу мужики, и тот испуганно заозирался.
— Так не велено! — развел руками.
— А велено, не велено, мы тут сами решим! — пробасил один из них — седой, но крепкий мужчина с жилистыми руками и широкими плечами. За его спиной стали собираться рабочие, одетые в серо-желтые пеньковые куртки, такие же штаны и кожаные сапоги. У каждого на поясе висела пара рукавиц и фонарь.
Степанко оценил силы и, поняв, что они не равны, обреченно махнул рукой и поднял засов, пропуская коляску на территорию рудника.
Мы покатили к деревянной коробке, которая была сооружена над шахтой. Раньше, когда только начали разрабатывать Высокую, штольни пробивали в горизонт. По ним я и ходила к хозяйке. Сейчас же гору рыли вглубь. Потому нам предстояла не приятная прогулочка, а малоприятный спуск.
— Есть новости? — спросила я у того самого рабочего, настоявшего, чтоб нас пропустили, чутьем определив в нем главного.
В наше время рабочие комитеты на заводах да рудниках были не редкостью, и возглавляли их вот такие крепкие, да суровые мужики, не боявшиеся против начальства слова сказать.
— Да какое там, барышня, — сняв картуз, он удрученно покачал головой. — Густомесов сказал, мол, баста! А какая еще баста, когда мы только рыть начали? Да, и кто знает, что у них воздух там закончился? Гора милостива бывает. Может и не закончился вовсе, — проговорил он, и по бледному, изможденному лицу заходили желваки.
— Вы уж, барышня, постарайтесь, — заискивающе глянул он мне в глаза.
— Брат у меня там, — и отвел взгляд.
Я кивнула:
— Постараюсь.
Так понимаю, спускаться в шахту нам предстояло без разрешения приказчика. Кстати, где он сам?
— А Густомесов? — спросила я, с опаской оглядываясь, не видно ли где здоровенной фигуры приказчика.
— Так мы раскинули по времени, — обрадованно сообщил рабочий, — что ежели вы согласитесь, то на дневном и прибудете. Аккурат к этому времени мы его в город и услали.
— Умно, — оценила я.
— Простите, а как вас? — выжидающе посмотрела на мужчину.
— Дядькой Климом кличут, — представился тот и внезапно протянул руку, которую я с удовольствием пожала. Вильгельмина рядом сдавленно булькнула от возмущения, но высказываться не стала. Привыкает постепенно к простоте русской глубинки.
Мне дали старую куртку, которую я накинула взамен жакета амазонки. Выдали и огромные, кожаные рукавицы, а на голову — бесформенный картуз. Еще широкий ремень, за который я по настоянию дядьки Клима заткнула фонарь. Мужчина даже слушать не захотел о магическом огоньке.
— Знаю я ваши магические штучки, — молвил он с усмешкой, — которые спичкой полыхнут — и нет их. Вы лучше еще свечку на всякий случай в карман возьмите. Гора запасливых, да предусмотрительных любит, — и добавил: — Внизу дюже жарко, барышня, взопреть можно. Воды не забудьте.
Возмущаться я не стала и свечку тоже взяла, как флягу с водой…
Вильгельмина осталась сторожить наши вещи, а Пахом с Федькой в таких же куртках как выдали мне, отправлялись в шахту.
— Ты что это удумал, дядька Клим? Супротив хозяина пойти решил? — поинтересовался неприятного вида молодчик, когда мы подошли к клети. — Он и не посмотрит на то, что ты десятчик. Велит в кандалы, да в забой приковать.
Надсмотрщик, — догадалась я. Поигрывая нагайкой, мужчина оглядел меня холодными глазами убийцы, и на тонких губах заиграла издевательская ухмылка.
— Госпожа Демидова, — отвесил он мне шутовской поклон. — Не могу сказать, что рад вас видеть.
— Отойди Гаврила, не доводи до греха, — прогудел дядька Клим, сжимая пудовые кулаки. За его спиной грозной силой собиралась, недовольно гудя, толпа…
Гаврила окинул рабочих хмурым взглядом, потом своих — человек шесть и скривился.
— Смотрю, много желающих сегодня мне спину подставить? — завелся он. — Шли бы вы отсюда, барышня, по хорошему, — процедил, и вот тут уже завелась я.
Подцепила силой ближайший к нам булыжник с отвала, подняла.
Гаврила с руганью отшатнулся от зависшего перед его лицом камня. В толпе послышались смешки и уважительное: «От же ж. На лицо барышня-барышней, а нрав прям Демидовский…».
— Я буду жаловаться на покушение и произвол! — по-бабьи взвизгнул надсмотрщик.
Смешки стали громче.
— Произвол — это бросить людей на мучительную смерть, — отрезала я.
Гаврила дернулся было, но глянул на Пахома, потом на рабочих…
— Обо всем будет доложено, — бросил он зло и быстрым шагом устремился прочь.
— Тю как побежал, теряя подметки, — кто-то бросил ему из толпы вслед.
— Прошу, барышня, — дядя Клим открыл дверь клети, которую уже подняли для нас.
— Вас же накажут, — проговорила я тихо, глядя на него с жалостью.
— Бросьте, барышня, — невесело рассмеялся Клим, — даже если и накажут — шкура у меня дубовая, не раз битая. Не бойтесь за меня, лучше брата моего спасите. Детки у него малые остались. Жалко их, если сиротами станут.
Я шагнула в клеть, которая сразу зашаталась, заскрипела под моим весом, а внизу, словно в бездну, уходила чернота шахты. Оттуда тянуло теплом, смешанным с запахом мокрого дерева и машинного масла.
Клеть была тесной, сбитой из толстых досок, обитых по углам железом.
— Держитесь, барышня, — предупредил Клим, становясь рядом. — Сейчас тряхнет.
Он был прав. Едва мы все — я, Пахом, Федька и Клим — разместились внутри, как клеть вздрогнула, скрипнула досками и начала медленно, с натужным лязгом, опускаться. В лицо пахнуло теплым воздухом, и я почувствовала, как уши закладывает от спуска.
Стены ствола поплыли вверх — мокрые, черные, кое-где укрепленные деревом. Крепи были старые, прогнившие, и из щелей между ними сочилась вода, капая на нас холодными каплями. Я подняла голову — и увидела, как свет от устья шахты сжимается в маленький, яркий кружок.
Стало темно, и мы зажгли фонари — карбидовые лампы — и пятна белого света заплясали по стенам ствола.
— Глубоко? — спросила я, вдыхая ни с чем не сравнимый запах каменной глыбы, что окружала нас. Словно домой вернулась.
— Пятый горизонт, — отозвался Клим. — Сто саженей. Скоро.
И действительно, через мгновение клеть замедлила ход, лязгнула и остановилась. Решетка отъехала в сторону, и я шагнула на твердый пол. Вперед уходил штрек — узкий, низкий, с деревянными крепями, и оттуда тянуло все тем же удушливым теплом.
— Добро пожаловать в Авроринскую шахту, барышня. Здесь в свое время ту самую малахитовую глыбу, что в столицу увезли, нашли.
И свет его фонаря высветил мокрую поверхность стен, черные, словно гнилые кости, бревна крепа и уходящий в бесконечность коридор.
Клим шел первым. Я за ним. Высота потолка была такой, что даже мне приходилось нагибать голову. Хуже всех приходилось Пахому. Он шел, согнувшись чуть ли не вдвое.
— Работы пока приостановили, — голос Клима звучал глухо, — но приказчик, собака, выслуживается. Хотел сегодня всех в забой послать, хотя сначала комиссия должна проверить крепления в штреках. Ну мы и решили, пока комиссия прибудет, вас позвать. Я ж деда вашего еще застал — Павла Павловича. Добрый маг был. Камень к нему так и льнул.
Павла Павловича с большой натяжкой можно было назвать моим дедом. Троюродным вроде бы… Однако я не стала поправлять Клима.
Проход вел нас дальше, по наклону, к шахте Северная. Потом он сузился, и Пахому пришлось несладко, но казак не жаловался.
Федька шел молча, и мне было интересно, о чем он думает… Боится или восторгается? Или вспоминает о том, как гулял в сказочных чертогах Хозяйки?
Впереди, наконец, послышались голоса, заметались фонари, и с криком:
— Поберегись, — мимо промчался рабочий с узкой тачкой, заставив нас вжаться в мокрую стену.
— Завал, — указал на очевидное Клим.
Я подошла ближе, и рабочие, перестав копать, почтительно расступились.
Завал, как завал. Крупные глыбы песчаника — серые, с неровными краями — громоздились друг на друге. Между ними застряли куски глины. Из-под камней торчали обломки крепи. Одна доска была пробита насквозь, и в отверстии застрял кусок породы. Здесь все еще пахло пылью, откуда-то сверху сочилась вода, покрывая камни капельками влаги.
Вокруг меня установилась почтительная тишина.
— Завал куда выводить? — спросила я у Клима.
— Так рудоспуск здесь есть. Шагов десять всего, — Клим махнул себе за спину. Дыру я не заметила, но даром чувствовала — есть такая.
Ладно. Начнем. Подвесила сразу три магических светляка. Скинула куртку, засучила рукава блузки. Прикрыла глаза и позвала камни. Те откликнулись охотно, все разом: и сверху, и снизу, и с боков.
Штрек затрясло, сверху посыпалась каменная крошка. Послышались испуганные вопли.
Я стиснула зубы, беря силу под контроль. Прав был Лев Георгиевич, когда говорил, что с силой, как с водой, обходиться нужно — тонкой струйкой выпускать, а то осушить себя в два счета можно.
Показалось, что спереди послышался женский смех и едва слышно прошелестело по стенам: «Должо-о-ок», намекая, что Федьку пока не трогают лишь по доброте каменной.
— Мать честная, — охнул один из рабочих. — Никак Хозяйка пожаловала.
Вот же… Отвлекает… Мало мне любопытных вокруг… Лучше бы помогла, чем издеваться над неумелым магом или стращать долгом.
Я осторожно потянулась к верхним камням завала, позвала к себе, и те с громыханием покатились по склону вниз, поднимая пыль. Погрохотали мимо рядами солдат.
— Берегись! — крикнул своим Клим, добавляя: — Братцы, тачки у ската поставьте, чтоб мимо не проскочили.
Мне было не до тачек, не до скатов — так местные звали наклонную выработку для отвала пустой породы на нижний горизонт — потому как сила отказывалась течь ручьем. Она толкалась изнутри, обдавая жаром. Стиснутые зубы уже болели. Воздух был густ от пыли, словно вываренный бульон. Глаза заливало потом. В горле першило. Но я держалась, аккуратно снимая камень за камнем. Клим помогал, тяжелым молотком убирая заторы, если те возникали и подгоняя неторопливых.
Главное — пробить хоть малое отверстие в завале для воздуха.
— Теть Маш, — в руку ткнулось что-то теплое, под ноги скакнул отсвет огонька, который я торопливо прикрыла второй рукой. Не хватало еще слухов о том, что Хозяйка мне Огневушку подарила…
И силы сразу стало так много, что я задохнулась под ее усилившимся натиском.
«Мастер просил помочь», — зазвенел в голове знакомый смех. И я не успела ее остановить…
Сила волной устремилась вперед, и завал вздохнул, словно просыпающийся зверь, вздрогнул и начал надвигаться на нас.
— Берегись! — Пахом подхватил под одну руку меня, Федьку под вторую и помчался по штреку гигантскими шагами. За ним, повторяя:
— Святы Боже, святы крепки, — бежал Клим, а следом накатывала глино-каменная, утыканная точно шипами бревнами каменная река.
Выставленные заслоном тачки мужчины дружно взяли с разбега и понеслись дальше.
— Стой! — закричала я, цепляясь руками за бок Пахома. — Да стой ты!
Не сразу, но казак остановился. Прислушался — за нами было тихо. Он поставил меня, потом Федьку. Склонился, уперев руки в колени и тяжело дыша.
— Ну дядька Пахом, вы и бегать! — восхитился парнишка.
— Раньше и коня нести мог, — прохрипел тот.
И я порадовалась тому, что мы с Федькой меньше весим. Хотя бедро о злосчастную тачку я себе все же отбила…
— Вернемся, — мотнула я головой в сторону завала.
— Что вы, барышня, — простонал Клим, который после забега сидел, прислонившись к стене. — Завалено все ж… Еще один сошел.
— Да нет же! — я с досадой прикусила губу. — Не завалено, а отвалено… Не второй это обвал, а первый. Я его просто… как масло на хлеб — тонким слоем размазала.
И тут из темноты штрека послышались далекие крики.
— Батюшки-светы! — Клима аж подбросило, и он, выхватив из-за пояса фонарь, рванул обратно.
Федьку я задержать не успела — постреленок шустро помчался следом.
— А если там свод ослаб? — ухватил меня за рукав Пахом. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Я сняла с пояса фляжку, открутила, прислонила к его губам.
— Тем более идти нужно, — ответила наставительно, и казак, укоризненно вздохнув, забулькал водой.
Идти пришлось медленно. Пол под ногами превратился в тонкий, но все же слой из камней, обломков опор, а где-то приходилось переступать и через здоровенные куски породы.
— Да вот она, спасительница ваша! — в зеленоватом свете моего светляка возникло сияющее от радости лицо Клима. А за ним тенями толпились спасенные… И на их черных, изможденных лицах сверкали усталые улыбки.
— Демидова! — гордо ткнул в мою сторону Клим.
— Та самая? — не поверили ему. Ко мне потянулись грязные руки — пощупать, потрогать, убедиться, что они сами, да и мы тоже — живые. Я терпела, понимая, что эти люди с того света выбрались.
— Ага, она ваш завал тонким слоем, как масло на хлебушек намазала.
— Как масло? Камушек на хлебушек? — хохотнул кто-то, и следом грохнуло. Люди смеялись громко, в голос, до слез, держась за животы и хлопая друг друга по плечам, избавляясь от того страха смерти, которым успели пропитаться их сердца за сутки погребения под землей.
Глава 6
Когда смех начал стихать, Клим спросил:
— А сколько вас, братцы?
— Тринадцать. Сколько завалило, столько и выбралось, — ответили ему веселым голосом.
— Как тринадцать? — испуганно переспросил Клим. — В забой же четырнадцать ушло.
— Ушло-то ушло, — донеслось из темноты, — да только как спустились, Трофим животом маяться начал, невмоготу стало. Еще до обеда отпросился домой. Видать, Ангел Хранитель сберег, из-под завала вывел.
— Трофимка, значит, — столь мрачно проговорил Клим, что я поняла — этого Трофима нет ни здесь, ни дома, и сердце сжалось от дурных предчувствий.
Несмотря на мои возражения, нас первыми отправили наверх, мол, негоже барышне в духоте, да в грязи задерживаться.
Поразительные люди. Проведя почти сутки в завале, бережно деля еду и воду, они боялись того, что я упаду в обморок.
Пока мы ползли ко квадратному пятну света, я вернула Огневушку Федору и тут же пошатнулась от накрывшего меня отката. Волна слабости была сильна, и меня затошнило, а голова закружилась.
Вот она расплата за изрядное пользование силой чужого фамильяра. Быстро вышло разобраться с завалом, не спорю, но теперь я чувствовала себя так, словно меня в водопаде выполоскали, еще и по каменным порогам протащили.
— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил Пахом, заметив мою слабость и побледневшее лицо.
Я кивнула, крепче вцепляясь в поручень и мечтая о том, как доберусь до поверхности, скину чужую куртку, выпью воды, а дальше останется лишь дойти до коляски. Но сил своих я все-таки не рассчитала. И когда солнце ударило по глазам, а лица коснулся свежий ветерок, я потеряла-таки сознание.
Очнулась довольно быстро — было еще светло, и солнце только собиралось клониться к закату.
— …со всем моим уважением, ваше сиятельство, но поступок госпожи Демидовой переходит любые границы, — гремел невдалеке голос Густомесова.
А я так надеялась убраться с рудника до его появления…
Однако, с кем он там разговаривает? — встревожилась я.
Открыла глаза, приподнялась. Я лежала на чьей-то куртке, которую бросили на сдвинутые пару лавок в тени здания управы. А дальше стояли ряды серо-желтых спин, отгораживая меня, словно надеясь спрятать, от надрывающего голос Густомесова.
— Очнулась, теть Маш? — донесся до меня шепот Федьки. Сам парнишка обнаружился стоящим на третьей лавке. Вытянув шею, он жадно вглядывался в противостояние приказчика с неизвестным, временами выдавая восторженное:
— Ну дает!
— Без «ну», — поправила его Вильгельмина, которая сидела на той же лавке, держа зонтик с таким напряженным видом, словно готова была им огреть любого, кто к нам подступится.
— Как вы себя чувствовать? — спросила она, с тревогой вглядываясь в мое лицо.
— Спасибо, все хорошо, — заверила я ее, садясь.
— Нет, я не умаляю заслуг Демидовой в спасении жизней, — голос неизвестного тонул в глухом ворчании рабочих, так что до меня долетали лишь вопли Густомесова, — но, сударь, если бы каждый на чужом руднике начал делать то, что ему хочется, он превратился бы в балаган! А ведь это опасное производство! Вот кто отвечал бы, завали госпожу Демидову в штреке? Не вы ли, сударь? Нет? Так и думал, потому что за всех здесь отвечаю я! Потому я призываю вас повлиять на барышню и крепко-накрепко запретить ей здесь появляться.
Не то, чтобы я рассчитывала на благодарность и награду от Густомесова, но стало обидно…
— Нет его! Ни дома, ни в больнице, все оббегал! — в разговор ворвался еще один задыхающийся вопль, и толпа спин передо мной дружно подалась туда, откуда он прозвучал, а ворчание стало угрожающим.
Я не выдержала и взобралась рядом с Федькой на скамейку, а взобравшись — пожалела о своем поступке. Рядом с Густомесовым, нахохлившись, стоял Юсупов… Каким только ветром принесло? Хотя тут и гадать не стоило. Слухи о том, что я приехала меднорудянских спасать наверняка поползли по поселку, а достигнув сиятельских ушей, вынудили князя прибыть сюда.
Прикусив губу, я вспомнила о том, что обещала не рисковать. И занервничала… А ну и правда поселится у меня в поместье, решив, что репутация не стоит ничего против моей смерти.
— Тихо! Тихо! — заорал Густомесов. — Ну что вы всполошились! Сбег ваш Трофим и дело с концом!
— Дык как сбег-то, у него малой, да жена молодая! — возразил кто-то из рабочих.
— Так от молодой и сбежал, страшна, стало быть была, — неудачно пошутил один из надсмотрщиков, и по толпе прокатился глухой ропот.
— А ну охолонь! — это уже дядька Клим вмешался. — У его сиятельства есть что сказать!
И на рудник опустилась напряженная, готовая в любой миг сломаться, тишина.
— Господин Густомесов, — голос Юсупова звучал тихо, но странным делом его слушали гораздо более внимательно, чем приказчика, — позвольте мне проверить. Если ваш работник умер, я найду следы его смерти. Если жив и сбежал, будете искать его сами.
— Пущай ищет!
— Хужей не будет!
— Давай!
Поддержали его рабочие, и Густомесова аж скривило.
А Николай словно почувствовал мой взгляд, посмотрел в мою сторону, медленно склонил голову, приветствуя, а меня в жар бросило. И кожа на запястье загорелась там, где к ней прикасались его губы.
Определенно действие отката еще продолжается. И день сегодня такой жаркий… Еще и духота шахты… Там же словно в бане — париться можно.
И я решила, что лучше думать об этом, чем о том, что мое сердце продолжает любить Николая…
— Не позволю магичить на моем руднике! — взревел Густомесов. — Одна вон уже намагичила… Теперь штрек чистить придется…
У меня от обиды аж горло перехватило. Этот штрек до меня завалило! Я им завал по полу распределила. Покидать в тачки, да в рудоспуск выкинуть будет несложно. При том, что доступ в забой открыт — работы можно продолжать.
— Вот жук навозный! — поддержал меня Федька и погрозил приказчику грязным кулаком.
— Господин Густомесов, — подал голос стоявший рядом с приказчиком человек, — магия смерти не влияет на камни, а вот непогребенное тело может разгневать Хозяйку. Я прослежу, чтобы его сиятельство не использовал сильные заклинания, лишь поисковые.
Местный маг, — догадалась я. Выглядел он, правда, непрезентабельно, хоть и был дворянином. Сюртук помятый и грязный. Волосы давно нуждались в походе к парикмахеру. Лицо неприятное. Но за то, что он поддержал Николая, я готова была ему простить все недостатки. Костюм что? Отчистить можно. А вот душу так быстро не отмоешь… У некоторых она гораздо чернее собственных одежд.
— Делайте, что хотите, я умываю руки! — отмахнулся Густомесов и зашагал к зданию управы. Следом, словно собаки за хозяином, потянулись надсмотрщики.
А толпа подалась вперед, народ затаил дыхание. Многие начали креститься, шептать молитвы.
О даре Юсуповых, который пришел из рода Сумароковых-Эльстонов, ходило столько слухов, что одно время их даже отлучить от церкви хотели. Но Екатерина Вторая воспротивилась, сказав, что закон един для всех одаренных: опасных или нет. И ежели маг дурноту не совершает, не убивает никого, то и нечего на него напраслину возводить. А для государства полезные разные маги, а не только те, что лечить умеют, да погодой управлять.
Мне было видно, что Николай прикрыл глаза, поднял вверх одетую в черную перчатку руку, и день померк, словно на солнце туча нашла. Потянуло могильным холодом.
Толпа заволновалась, разрываясь между страхом и любопытством. Последнее победило и все остались на месте — даже бабы. Когда еще такое увидишь — призывающего смерть мага. Это же на всю жизнь рассказов хватит.
А Николай сжал ладонь, и в тот миг над его головой возникло темное облачко, уплотнилось, приняв силуэт высокой собаки с острыми ушами. Потусторонним алым светом полыхнули глаза.
— Гончая! — восторгу Федьки не было предела. А я вот его восторг не разделяла… Читала о том, что такие гончие не только смерть чуять могли. Правда, было непонятно, что из леденящих душу рассказов было правдой, а что байками отставного капитана кавалерии, прошедшего три войны прошлого столетия.
Собака повертела головой и вдруг исчезла. Толпа предвкушающе ахнула, а эта… поисковая… с чего-то решила начать с меня. Возникла рядом, глянула так, что у меня мурашки по коже побежали. Оскалила черные зубы, словно тяпнуть собиралась.
— Ты это… не шали, — нерешительно сказал Федька, прижимаясь ко мне.
А создание тьмы постояло вокруг нас, обдавая могильным холодом, и все же соизволило заняться порученным ему делом, исчезнув вновь.
А я подумала о том, что творения мага несут в себе отражение его последних эмоций… И это значило, Николай не просто зол на меня — он в бешенстве.
Трусливо подумалось о том, чтобы сбежать. Только куда я денусь? В поместье он меня с легкостью найдет, и мой побег лишь усугубит положение…
Князь между тем повернул голову налево, потом направо и вдруг решительно зашагал вперед к заброшенным штольням.
Толпа, словно на веревочке, потянулась за ним. Я осталась на месте. Если что-то найдут — мне об этом скажут, а вот Федька заплясал на месте, бросая на меня умоляющие взгляды.
— Беги уже, — разрешила я. Вряд ли выросшего в деревне пацана можно чем-то всерьез испугать.
Я спустилась со скамейки, села. Рядом пристроился Пахом.
— Испужали вы нас, барышня, — посетовал он. — Хорошо его сиятельство сказал, что у вас магическое истощение. Ругался, правда, страшно… — и казак с намеком посмотрел на меня, мол, ругаться его сиятельство еще продолжит.
— Только я отказался вас дома взаперти держать, — наклонившись, доверительно поведал он мне. — Так и сказал: хоть увольняйте, хоть что делайте, а такую смелую барышню грех под замок сажать. А вот учить вас надобно, эта да. Кто же на себя все тянет, ровно одеяло? Ежели бы я вас не вытащил тогда, погребло бы… Никогда так быстро не бегал, — признался Пахом.
Я виновато потупилась. Прав он. И не свалишь вину на фамильяра. Мне и самой хотелось быстрее освободить горняков. Огневушка лишь среагировала на мое желание, наплевав на риск, а мне не хватило опыта ее вовремя остановить…
И тут на рудник рухнула тишина. Смолкли, словно отрезало, голоса. А затем, клича беду, разорались, сидя на березе, вороны.
— Нашли, — уверенно сказал Пахом, и мы оба посмотрели в ту сторону, где толпились люди.
Мы ехали на вокзал, торопясь успеть на вечерний поезд, и Федька, взахлеб, рассказывал, что было в штольне.
— Трофимка-то животом сильно маялся, а попасться на глаза начальству побоялся, вот и побег в дальние штольни, как приспичило. Там его и убили, а чтоб никто не прознал, тело камнями завалили.
— Хватит! — оборвал его Николай, глянув так, что мальчишка испуганно съежился и притих.
— Не пугай его! — потребовала я, обнимая Федьку за плечи и привлекая к себе.
Потеплевший взгляд Николая перешел на меня, но мужчина тут же нахмурился, и я увидела, как заходили желваки по его коже, а лежащие на коленях руки сжались в кулаки.
— Ну да, — проговорил он язвительно. — Зря я переживал о том, что вы, Мария Павловна, испугаетесь зверского убийства. Сегодня вы и под землю полезли, где вам по закону быть запрещено. И не побоялись быть заживо погребенной под ста саженями породы.
— Ста десяти, — не удержавшись, поправил его Федька, и выплеснувшийся на нас гнев его сиятельства приобрел вкус пепла. Лошадь и та занервничала, и пошла шибче, желая быстрее избавиться от таких пассажиров.
Пахом глянул на нас с Федькой умоляюще, мол, не доводите до греха. Не ровен час — не сдержится еще, а вспыливший проклятийник прям как гнев Божий — никогда не знаешь, чем «наградит».
Я чувствовала, как от стыда теплеют уши. Рядом виновато сопел Федька. Вильгельмина не сопела, но сжимала зонтик с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
— Порой мне кажется, Мария Павловна, что нет на свете ничего, что могло бы вас по-настоящему напугать, — устало покачал головой князь.
— Вы не правы, Николай Феликсович, — отвергла я нелепое обвинение в своей безумной храбрости. — Сегодня мне было очень страшно.
— Неужели? — он скептически вздернул брови, откинулся на спинку сиденья и сложил руки на груди.
— Да, — кивнула я и повторила: — Очень страшно, но тем, кто в забое, еще страшнее было. Они понятия не имели — спасут их или нет — и тихо умирали, теряя надежду. Я была их единственным шансом выжить.
— И потому вы рискнули собой, — с болью проговорил Николай, а мне вспомнилось собственное обещание больше не рисковать…
— Простите, — повинилась, до конца не понимая, почему оправдываюсь перед этим человеком. Кто он мне? Не жених и не муж. Друг? Так друзья должны поддерживать, а не отчитывать, словно провинившегося ребенка. Мы же здесь все, включая Вильгельмину, сидели перед Юсуповым, словно нашкодившие дети, повесив носы.
— Ну-с, повинную голову и меч не сечет, — заступился за меня Пахом. — Вы уж простите ее, ваше сиятельство, а я прослежу, чтоб не повторилось.
И вроде Пахом мой охранник, а отчитывается перед князем, словно тот тут главный.
— Искренне надеюсь, что проследишь, — процедил Николай, — потому как дела на руднике становятся все кровавее и кровавее. Желаю напомнить, Мария Павловна, что это уже второй труп. И мне крайне не хочется думать о том, что третий будет ваш. Завтра приезжает следователь из Перми. Он возьмет дело под свой контроль.
Я вскинулась, но Николай предупреждающе поднял руку.
— Обещаю вам рассказать о том, что он здесь обнаружит. И нет, ни при каких обстоятельствах вы не сможете его сопровождать. Ваш статус этого не позволяет. Но исключительно ввиду моего к вам расположения и понимания, что если я этого не сделаю, вы сами полезете туда, я попрошу его проверить, что происходит с этими проклятыми ящерками на горе.
— Вот это дело, — повеселел Пахом, обрадованный тем, что ящерками займется настоящий следователь. — Вы уж сделайте милость, ваше сиятельство, а то ведь Марию Павловну дома-то не удержишь… А найти супостата нам потребно, иначе Хозяйка Федьку к себе обратно заберет.
Я удивилась, откуда казаку известно о моей сделке с Хозяйкой? Не поместье, а сборище сплетников. Или сам догадался?
— Не нужно ради меня ничего делать, — еле слышно пробурчал Федька, переживая о том, что приходится заниматься опасным делом, а его самого на это дело не берут.
— Мне и у Хозяйки неплохо будет, — добавил он с вызовом.
— Дурак, — вздохнул Пахом, а Николай поморщился. — У Хозяйки людям никак нельзя, если ты человеком остаться хочешь. А ежели сердце каменное тебе больше по душе, так иди. Никто тебя не держит.
Федька обиженно засопел.
— А пока, малой, сам себя защитить не можешь, будь благодарен тем, кто за тебя переживает. Барышня вон в тюрьму за тебя пошла. Так что не огорчай ее, понял?
Федька сдавленно пообещал никого не огорчать, а еще побыстрее вырасти и самому защищать меня от всех дурных людей на свете.
— Даже от тех, кто магией владеет, — добавил он с вызовом глядя на князя. Юсупов вызов принял. С улыбкой склонил голову, коснувшись кончиками пальцев края котелка.
Мы садились на вечерний поезд до Анатольской, и князь держал меня в плену внимательного взгляда — не сбегу ли по дороге.
И смех, и грех. Похоже, Николай всерьез уверился, что моя цель закончить жизнь, как можно быстрее и как можно более героически.
Какая-то дородная дама — из купчих — увидев меня на перроне резко побледнела и, крестясь, забормотала что-то вроде того: «Как нечисть посмела средь честного народа появиться и куда смотрит власть».
Поразительно, откуда в этом городе столь хорошо знают меня в лицо. Ах да! Портреты тех самых газет, что дошли, наконец, до Тагила… Опять же барышни моего возраста здесь наперечет. И в обществе, которое мнит себя высшим, они прекрасно известны. Так что меня легко опознать методом исключения.
— Побойтесь Бога, Авдотья Кирилошна, — осадила ее проходящая мимо разносчица пирожков, — госпожа Демидова сегодня столько душ спасла, что любые грехи списать можно.
— Барышня, — обратилась она ко мне, — пирожок возьмите. Бесплатно. А то бледная вы, да худая больно. Что же вас муж так плохо кормит? — и женщина выразительно глянула на Юсупова.
Тот невозмутимо поклонился и спокойно пообещал:
— Не волнуйтесь, прослежу. А то и правда — госпожа Демидова у нас любит увлекаться, забывая о еде.
— Эт правильно, — довольно кивнула торговка и протянула мне пять пирожков, завернутых в промасленную бумагу, добавив: — Свежие. С картошкой. После обеда пекла.
Услышав «Что же муж вас плохо кормит?», я подавилась воздухом и от растерянности пирожки взяла. А торговка уже шла вдоль вагонов дальше, выкрикивая:
— Пирожки с картошкой, с мясом, с яйцом! Свежие, сочные! Во рту тают.
Первым нос в бумагу сунул Федька, нацелился на самый большой, но, глянув на меня, со вздохом отказался. Взял два пирожка. Один сунул Вильгельмине, второй оставил себе и вместе с немкой поднялся в вагон.
— Я это… если не возражаете, — и Пахом вытащил пирожок себе, тут же надкусил и пробормотав: — Язык проглотить можно, — скрылся в вагоне.
А мы с его сиятельством остались друг напротив друга. Я с этими дурацкими пирожками, он — не ставший возражать против «мужа».
— Вы должны были сказать, что она ошиблась, — пробормотала я, не зная, куда от смущения деть глаза. Главное — Вильгельмина тоже промолчала, хотя в другое время устроила бы разнос, не побоявшись и зонтиком по спине князя приложить.
— Почему сами не поправили? — спросил Николай, и я глянула на него с негодованием. Как будто ему неизвестно, что честь женщины должен защищать мужчина!
— Вы! — выдохнула и замерла, поймав золотистые смешинки в темно-карих глазах. Князь изволил насмехаться, словно не знал, что я никогда не смогу стать его женой!
И я разозлилась настолько, что позволила себе лишнего:
— Потому что собираюсь и правда найти себе мужа, который позаботится обо мне! — выпалила гневно, ткнув масляным пакетом ему в грудь. — Держите уже ваши пирожки! Взгляд Николая потемнел. Он дернулся, словно собирался шагнуть ко мне, но остановился — мимо нас тяжелым шагом промаршировала рабочая артель. Следом шли две крестьянки с завязанными тканью корзинами, из которых торчали гусиные головы, и птицы возмущенно гоготали на всех.
Пальцы мужчины легли на бумажный пакет, накрыли мои, сжали до боли.
— Никакого поспешного замужества, Мария Павловна, — предостерег меня Юсупов, чуть наклонившись вперед. — Я не позволю вам испортить себе жизнь.
И добавил:
— Дайте мне время все уладить, и я обещаю поддержать любой ваш каприз, кроме того, что лишит вас головы и сделает вас несчастной.
— Не смею отнимать у вас плату за ваш труд, — не без ехидства кивнул он на пирожки и ушел, оставив меня стоять с пылающим лицом.
Нет, каков! Наглец, не то слово! А я еще собиралась заступаться за него перед Вильгельминой, если та решит огреть его зонтиком.
Не позволит он, видите ли, портить мне жизнь. Во-первых, это моя жизнь, а во-вторых… Я ухватила пирожок, вцепилась в него зубами, поймала удивленный взгляд молодого человека, по виду — приказчика или служащего заводского управления. Вспомнила о том, что барышне надлежит есть, аки птичка, но исправляться не стала. Тем более, что не барышня я больше.
Мрачно дожевала пирожок — тот был и правда вкусный — думая о том, что не поблагодарила князя за помощь. И теперь придется писать письмо, выкруживая слова так, чтобы не сказать ничего лишнего, но и что-то сказать.
А еще размышляя о том, что его сиятельства становится подозрительно много в моей жизни…
Глава 7
— А чего это ему от нашей барышни надо? — с подозрением поинтересовался Федька, поглядывая в сторону перрона.
Они сидели в купе второго класса. Пирожок был съеден и, ухнув в пустой желудок, как ведро в колодец, показался слишком маленьким. Однако просить купить еще еды Федька не стал. Не ребенок — потерпит до усадьбы. Там Марфа накормит вволю.
Он хотел было по привычке облизнуть жирные после пирожка пальцы, но покосился на стоящую в коридоре Вильгельмину и потянулся за платком.
— Мал еще в таких делах разбираться, — насмешливо хмыкнул Пахом. Немки казак не опасался, а потому, доев свой пирожок, просто вытер жирные пальцы о штаны.
— Я-то мал? — возмутился Федька. — Что я не понимаю, что он вкруг нашей барышни точь в точь как петух вьется. Только князь ведь… — с тоской вздохнул парнишка.
Несмотря на свои годы, разницу между благородными и теми, кто рылом не вышел, Федька понимал четко. Как и то, что рубить дерево нужно по себе, а не замахиваться на всякое…
— То-то и оно, что князь, — согласился Пахом, — да только времена сейчас такие, что и князю хочется по любви, да по согласию. Наша же барышня непростая, Демидовская. Еще и дара сильного. Вон как ловко сегодня справилась. Примеривалась, примеривалась, а потом р-р-раз — и штрек освободила.
О том, что они после еле ноги унесли, он добавлять не стал.
Федька заерзал на сидении, косясь на прямую, как палку спину Вильгельмины, которая не сводила взгляда с перрона, словно князь мог прямо там, при всем честном народе, опорочить ее бывшую воспитанницу.
— А почему барышне нельзя говорить о том, что рабочего зверь порвал? И кто это был? Собака? Волк? — прошептал он.
— А потому, — Пахом тоже понизил голос, — что тогда Мария Павловна решит, что это тот же зверь, что нападал на ящериц, и отправится его ловить.
Глаза мальчишки загорелись восторгом.
— Даже не думай! — строго погрозил ему казак. — Ты не видел, что этот зверь сотворил. На бедолаге живого места не осталось. А следы зубов? У него должно быть во-о-от такая пасть, — и он развел руки во всю ширину своих плеч.
— Врете, — помотал головой мальчишка. — Мужики про волка болтали. Да и собака, если это сука со щенками может напасть, помет охраняя. У нас в Вишневце такая ногу пасечнику прокусила. Аж зашивали.
До убитого Федьку вместе с остальной ребетней, как они ни рвались, не допустили, и он довольствовался лишь жадно подслушанными разговорами.
— И мы возьмем с собой ружье! — выпалил он. — Нет, два!
— У тебя есть? — прищурился Пахом.
Федька смутился, но тут же нашелся:
— Я знаю, у кого есть. Иван Кузьмич хвастал, что любит на охоту ходить.
Пахом только головой покачал, представляя, как страшный сон, такую охоту… Когда нужно и зверя выслеживать, и за барышней следить, чтобы она голыми руками на того зверя не полезла…
Да и не были похожи те глубокие, словно выпиленные из тела раны, на рваные, с раздробленными костями и лоскутами кожи укусы волка.
— Ты слышал, что сказал его сиятельство? — придал он голосу строгости. — Завтра приезжает следователь. Пусть он и разбирается и со зверем, что на рабочего напал, и с тем, кто ящеркам головы отрезал. А сам не суйся и барышню за собой не тащи.
Федька Пахому нравился. Парнишка был шебутной, ершистый, за словом в карман не лез, спину не гнул, однако был не ленив, когда нужно — почтителен, да и схватывал все на лету. Немка — на что строга, а то и хвалила иногда. А что хулиганить любил, так Пахом сам таким в детстве был, за что и получал ремнем от отца.
— Потащишь ее как же… — скривился мальчишка. — Сама первая полезет.
Пахом ничего не ответил, лишь цыкнул огорченно. Так-то мальчишка прав, но правота эта не делала его службу легче.
Добравшись до дома, я едва смогла впихнуть в себя ужин и сразу же отправилась спать. Глаза просто слипались, а потому весь рассказ о нашем геройстве случился от лица Федьки с редкими репликами Пахома.
О том, что я много чего пропустила, я поняла, когда утром меня бесцеремонно растолкал Прокопий с вопросом, а правда ли, что под землей нас преследовали чудовища, и мы отбивались от них вместе с откопанными шахтерами?
Глянув на мое лицо, он смущенно пробормотал:
— Так и знал, что этому прохвосту верить нельзя, — и удалился оскорбленной невинностью.
Настя с Аксиньей вернулись к обеду с радостными новостями о том, что им удалось договориться с новой артелью.
— Они и водопровод готовы проложить. Сказали, что умеют, — сияя, доложила Настя. — Через два дня прибудут. А сбежавшие еще пожалеют! — погрозила она в сторону деревни кулаком.
Устало села на стул, снимая шаль. Замоталась в дороге… И я кивнула Марфе, чтобы накрывала на стол.
— А еще барышня, вы не представляете, кого мы встретили в Перми! — взгляд Аксиньи потеплел, сделавшись восторженно-томным. — Того дворцового мага, что вам в Петербурге помогал, помните?
— Владимира Михайловича? — удивилась я.
— Его самого, — просияла Аксинья. — Заделался теперь иншпектором при губернаторе.
Инспектором? Неожиданно. И, признаться, огорчительно. Такая должность означала одно — высылку из Петербурга. Подозреваю, Владимира Михайловича наказали за вовлечение великой княжны в Демидовское дело.
Обидно. Я так надеялась, что начальство проявит милость. Не проявило. Что же… Дворец всегда славился своей строгостью к порядку.
— Он обещался быть к нам непременно, — заметила Настя.
А я с грустью подумала о том, что один хороший обед не скрасит ссылку в Пермь и нужно бы подготовить подарок Владимиру Михайловичу, который тот вряд ли примет. Слишком честен…
Написать Льву Георгиевичу с просьбой заступиться за дворцового мага? Нет, боюсь, Владимир Михайлович обидится, если я так поступлю.
После обеда мы с Настей поднялись в мою спальню. На первом этаже даже бывший кабинет управляющего подвергся ремонтному «варварству».
Я кратко рассказала о том, что случилось вчера. Получила порцию упреков и восхищения от Насти, а еще сожаления — что ее там не было.
— И теперь получается так, что второй погибший был убит, а не превращен в камень. Как будто кто-то поставил себе цель еще больше запутать все! — проговорила я с досадой.
— Да не просто был убит, — важно заметил Прокопий, которому сегодня перепала целая ватрушка — в утешение. — Проболтался малец — загрызли рабочего, а опосля камнями завалили, чтоб не нашли. Непонятно, правда, кто загрыз: собака, волк, али еще какой зверь.
Меня передернуло.
— Ужасная смерть, — покачала головой я, потом задумчиво потерла подбородок. — Итак, у нас три дела. Все три как-то связаны с рудником, но непонятно — связаны ли друг с другом. Допустим, головы ящериц могли собирать для магического ритуала. Нужно бы поговорить с урядником, нет ли здесь темных ведьм и не жаловался ли кто на них. Затем окаменение… По логике нужно искать кого-то из моих родственников. Кто-то из них мог и темной магией заняться. Тогда головы ящерок ему могли понадобиться для ритуала. Но вот третье убийство? Хорошо, зверь мог погрызть беднягу, но кто тогда завалил тело камнями? Кто-то из администрации испугался, что тело могут найти и решил скрыть убийство, дабы не платить деньги семье погибшего?
— Вот задачка-то какая, — нахмурилась Настя и предложила: — Давай дождемся следователя. Нам самим с этими делами не разобраться…
Глава 7ч2
Николай явился ближе к вечеру следующего дня, когда мы все извелись от любопытства. Прибыл не один — вместе с Голицыным, чем вогнал Аксинью в пылкий румянец. И она понеслась ставить для господ самовар.
— Ох и разворошили вы осиное гнездо, Мария Павловна, — покачал головой Голицын, устраиваясь в беседке, и в его взгляде восторг мешался с осуждением.
Князь вежливо поздоровался с домочадцами, потрепал по голове Федьку, сунул ему в руку шоколадный пряник, и тот умчался, сияя от счастья.
Николай выложил на стол коробку с пирожными, купленными, судя по штампу на коробке, в кондитерской Пауля Мецгера.
Вильгельмина сидела за столом с видом строгой тетушки, Настя с насмешливой пытливостью переводила взгляд с одного молодого князя на другого, глазами спрашивая у меня: кто из них больше мил?
Аксинья же порхала вокруг нас тяжеловесным бражником, успевая и в разговор влезть, и пирожные похвалить, и стол накрыть, и самовар поставить.
Сами мужчины держались друг с другом отстраненно, но без открытой вражды, что радовало — не хотелось стать причиной их размолвки.
Сегодняшний вечер был напоен ароматами чудом выжившего цветника, где к моему удивлению зацвели пышные, ало-розовые пионы, столь любимые Ольгой Дмитриевной.
А я твердо пообещала себе развести здесь розы и поставить оранжерею назло местным снегам и морозам.
— Весь Тагил только о вас и говорит, — сказал Петр с таким видом, словно моя популярность его чрезвычайно радовала. — Кто-то считает, что вас нужно непременно наградить, кто-то — наказать за самоуправство. Рабочие, естественно, голосуют за первый вариант, но награждать будут не они, а власть пока топчется в нерешительности, не зная, чью сторону избрать. Однако готовьтесь к тому, что вас посетят. И первыми будут газетчики. Одного уже видели на руднике — из «Пермских ведомостей». Уверен, к вам он непременно заглянет.
— Как заглянет, так и отглянет, — Аксинья грозно свела брови, но тут же ее лицо разгладилось, а голос наполнился медовой сладостью: — Ваше сиятельство, блинчики вот. Отведайте, сделайте милость.
Голицын благосклонно кивнул, и служанка вдохновленно упорхнула на кухню — искать, чем еще попотчевать высоких гостей.
— Не скажу, что мне лестно внимание местной публики, — проговорила я, наливая мужчинам чай, — хотелось бы обойтись без него. Да и награду требовать не стану, гораздо больше меня интересует то, что выяснил следователь из Перми.
Судя по помрачневшим лицам князей — новости были неутешительными.
— Увы, Мария Павловна, порадовать вас нечем, — признался Николай. — Прибывший из Перми следователь счел оба дела не стоящими его внимания.
— Здесь таких называют «некудаками», — процедил Петр, набрасываясь на рыбный пирог, словно тот лично был виноват в неудаче.
— И каково его заключение? — удивленно поинтересовалась я. Следователь из Перми, еще и по магическим делам, представлялся мне неким Владимиром Михайловичем номер два, но реальность оказалась куда прозаичнее… Похоже, он приехал в Тагил с убеждением, что в провинциальном поселке не может произойти ничего серьезнее пьяной драки. И мнение свое менять не стал, невзирая ни на что…
— Заключение, — фыркнул Петр. — Это не заключение, а отписка. Все у него само, да случайно вышло. Сторож угодил в давнюю магическую ловушку, которую еще пра-пра-Демидов ставил на зверье, а после запамятовал про нее. И столько лет она простояла, что в нее никто не попал?! — он возмущенно потряс вилкой, с наколотым на нее соленым груздем.
— Да и что за ловушка такая, что так долго продержалась, не развеявшись? — продолжал возмущаться он.
— А второй погибший? — уточнила Настя.
— И того хуже, — скривился Петр. — Зверь, мол, подрал. Волк. Один из надсмотрщиков уже признался, что нашел труп, испугался, да и завалил камнями от греха подальше, чтоб расследования на руднике не было.
— Ерунда какая, — нахмурилась я.
— А главное — мотива ни у кого нет убивать ни первого, ни второго, значит, случайны оба убийства, — повторил слова следователя Николай.
— Вот-вот! — поддержал его Петр. — Все ему мотив подавай. Так его найти сначала требуется, а он искать ничего не стал. Мельком на все глянул. На рудник не поехал — тело в морге осмотрел. Днем прибыл, на вечернем уже обратно укатил.
— И про ящерок, уж простите, Мария Павловна, — виновато глянул на меня Николай, — он даже слушать не захотел. К егерю отправил, мол, убитая живность по его части…
— Понятно, — я простучала по столику мотив «Марша» из «Щелкунчика». Настроением было пойти и немедленно доказать неизвестному мне господину, что он неправ. И в провинции случаются серьезные дела… Особенно, если они касаются прислужниц Хозяйки.
Только боюсь, меня не послушают, еще и насмехаться станут… Полицейские маги народ циничный, разных дел навидавшийся. Их просьба барышни не впечатлит… Если даже к князю Юсупову не прислушался, ко мне и подавно.
— А ежели вам, барышня, написать Владимиру Михайловичу? — предложила оставшаяся стоять около беседки Аксинья. — Он хоть и не из жандармов, но к власти отношение имеет. Может, и поможет чем?
— Владимир Михайлович? — нахмурился Николай.
— Да, тот самый, что помогал арестовывать моего отца, — кивнула я. — Его случаем отправили на службу в Пермь.
Мужчины понимающе переглянулись. Кажется, «случай» не стал для них неожиданностью.
— Совет неплох, — согласился Петр, и Аксинья запунцовела от его похвалы.
На том и порешили, и я пошла в дом писать Владимиру Михайловичу письмо, которое Николай взялся лично отправить первым классом из Тагила — так быстрее будет.
Письмо я адресовала на имя губернатора — с пометкой передать столичному магу-инспектору, раз он при губернаторе числился.
Быстро набросала пару строк с просьбой приехать, как можно скорее.
Когда вышла из дома, на крыльце обнаружился Петр. Князь стоял, облокотившись о перила и задумчиво вертел в руках сорванную травинку.
— Мария Павловна, — остановил он меня, когда я хотела пройти мимо, — я украду буквально пару ваших минут.
Слушать его сиятельство не хотелось, но и отказать было невежливо.
Глянула в сторону беседки: Николай о чем-то беседовал с Вильгельминой, а Настя внимательно прислушивалась к их разговору. Мы с Голицыным были вроде как на виду, но и без лишних свидетелей.
— Я вас слушаю, — холодно обронила я, останавливаясь аккурат около сапог бывшего управляющего. За это время в них успело нанести семян, и из песка с камнями, зеленея травинкой, пробился самый упрямый сорняк.
— Я бы хотел извиниться, — Петр встал у меня за спиной, и я почувствовала тепло, идущее от его тела. Волнуется… А у меня тут строительные леса. Если не удержит дар — полыхнет только так.
— Мне очень жаль, Мария Павловна, что я оскорбил вас. Если бы можно было вернуться в прошлое и все исправить… — он горестно замолчал. Молчала и я. Если бы можно было так легко все исправить, мы бы наделали тех ошибок, которые уже исправить нельзя, подняв на них цену до «жизни и смерти».
— Надеюсь, я все же смогу заслужить ваше прощение и стать другом, — продолжил Голицын.
Я сжала ладонями ткань платья. Еще один князь и еще один друг. Коллекцию начать собирать? Хорошо, что Вильгельмина не умела читать мысли, она лишь за одну только мысль о столь неприличных вещах устроила бы мне чтение нотаций на всю ночь. А Прокопий поддержал бы, потому что князь в моих мыслях должен быть один и тот по фамилии Юсупов.
— Мария Павловна, вы меня не слушаете? — с обидой уточнил Петр.
— Простите, слушаю, конечно, — соврала я.
— Я говорю о том, что бы вы опасались Николая. Он мой друг и прекрасный человек, но может быть, гм, несколько несдержан в своих увлечения. Забыть о нормах морали и вашей репутации. И пусть это будет больно вам слышать, но его семья никогда не примет вас.
Я удивленно повернулась к Петру.
— Вы решили сообщить мне то, что и так прекрасно известно?
— Я лишь желал вас предупредить, — смутился князь, — и попросить отказать ему от дома. Его увлечение вами…
— Как и ваше мною, — с насмешкой указала я ему, — только в отличие от вас, его сиятельство не стал позорить меня гнусным предложением стать его содержанкой. Если я и кому откажу от дома, так это вам, Петр Дмитриевич. Я благодарна вам за участие, которое вы принимаете в моей судьбе, но не усугубляйте свою вину передо мной. Мое расположение вы подобными предупреждениями не завоюете. И я достаточно взрослая, чтобы сама решать, кого принимать у себя, а кого нет. Кого опасаться, а кому верить.
По скулам мужчины поползли красные пятна. Он судорожно вздохнул, дернул кадыком. На меня не смотрел, однако, нагревшийся воздух был красноречивее слов, и я смягчилась.
— Я не отказываю вам от дома, но рассчитываю, что вы будете относиться ко мне с уважением.
По лицу князя скользнула мучительная гримаса — ему явно не понравился мой тон, но он медленно кивнул, соглашаясь.
— Я всегда буду уважать вас, Мария Павловна, — вымолвил он глухо, — и не позволю никому навредить вам. А теперь позвольте откланяться, — склонил он голову.
Я позволила. И вскоре оба князя удалились, обещавшись непременно навестить нас с новостями, ежели те будут.
На следующее утро нас порадовала своим появлением новая артель. Ее глава оказался сухоньким, очень юрким старичком с таким хитрым прищуром, что даже Вильгельмина насторожилась. Но артельный не спеша обошел весь дом, сунул нос в каждый угол, пощупал стены, оценил купленные материалы, покивал на мои пожелания, а потом сходу принялся накидывать смету — его помощник лишь записывать успевал. Вышло дороже, зато нам ставили водопровод, дровяные титаны и делали клозеты во флигелях, а еще расширяли баню и обещали соорудить манеж для гимнастических упражнений и игр на манер столичных.
Смету я подписала. Площадку хотелось больше, чем сэкономить.
А после меня отвлек Пахом.
— Мы там шпиена изловили, — «порадовал» меня казак. — Шастал вокруг, вынюхивал. Покамест вы заняты были, мы его в сарай определили, а чтоб не буянил — связали чутка.
Я похолодела от дурных предчувствий. В шпиона не верилось, а вот в репортера очень даже да.
— Вы его не били? — уточнила, чтобы заранее знать, к чему готовиться.
— Ну что вы, барышня, — оскорбился Пахом, — лишь слегка бока помяли.
— Веди, — приказала, с ужасом представляя себе, что сочинит писака после помятия боков и заключения в сарай… Впрочем, вряд ли у него получится переплюнуть столичных коллег, изгалявшиеся с «Брачной вендеттой».
Мужчина оказался невысок, с изящной — клинышком — бородкой и пенсне. Он сидел на копне сена с видом святой невинности, которую собрались скормить львам.
— Добрый день, — вежливо поздоровалась я. — С кем имею честь?
И кивнула Пахому — развязать.
Гость брезгливо стряхнул с плеча соломинку, поднялся и, морщась, поклонился:
— Владимир Яковлевич Кричевский к вашим услугам, «Пермские губернские ведомости», — с достоинством представился он. Достоинство несколько портили застрявшие в темных волосах соломинки, надорванный рукав сюртука и грязное пятно на штанине…
— Владимир Яковлевич, не желаете отобедать с нами? — смущенно предложила я. — А мы пока починим ваш сюртук, — и я мило улыбнулась.
Репортер пожевал губу, разрываясь между разговором со мной и скандалом из-за самовольства казаков. Победило задание начальства, и он с кислым лицом согласился.
— Аксинья, мне нужна твоя помощь, — поймала я за рукав служанку. — Что хочешь сделай, но он должен уйти от нас довольный. А то мало того, что на весь свет опозорит, так еще и заявление уряднику за побои напишет.
Если к позору я привыкла, то встречаться с урядником не хотелось. Еще немного, и он начнет подозревать меня в том, что я приехала в этот край исключительно с целью добавить ему работы. Да и Пахома жаль… Могут ведь и палками наказать для острастки.
— Водочки поставлю, — кивнула Аксинья. — И огурчиков с грибочками. Не устоит. Я эту братию знаю…
— Мария Павловна, я ва-а-ас лю-ю-юблю, — тянул Владимир Яковлевич, требовавший от нас, чтобы мы звали его «господин Кри-Кри». На мой взгляд, совершенно дурацкий псевдоним. Он бы еще «Кря-Кря» назвался.
Сначала гость отказывался от угощения, но супротив Аксиньи мало кто мог устоять. Ее напор сносил любое сопротивление. А там и Пахом составил нам компанию, предложив выпить на мировую. На седьмой мировой рюмке я сбилась со счета.
После обеда Пахом еще держался на ногах, и репортер вис на казаке, словно наложница на любимом господине.
— Наша барышня лучшая, — убежденно, лишь слегка заплетаясь языком, подтвердил Пахом.
— А говорили, она нас-с-сильно женить на себе, ик, хотела, — Владимир Яковлевич все пытался меня оправдать.
— Только вс-с-се здесь! — многозначительно поднял он руку. Отстранился от своей «подставки», зашатался, однако устоял, принявшись загибать пальцы:
— Юс-с-суп-п-пов. Г-г-голицын тож-ж-же. Граф-ф-фа не хватает. Но п-п-прибудет.
Я закатила глаза. Не писака, а ходячий сплетник. Пьяный так, что еле языком ворочает, а выводы делает правильные. Одна надежда, что завтра ничего не вспомнит.
И почему моя личная жизнь интересовала репортеришку больше, чем спасение рабочих? Еще и подготовился, бумагомаратель! Столичные издания изучил, чтоб вопросами мучить… Если бы не рвение казаков его изловивших, я бы и не стала с ним разговаривать, а так… пришлось выкручиваться, балансируя между ложью и правдой. Надеюсь, Николай никогда не прочитает ту газету…
— Гордей, грузи его в бричку и посади на поезд. Особо похлопочи, чтоб до гостиницы довезли, — попросила я устало — общение с газетчиком вымотало больше, чем недавний арест.
— И больше, никаких гостей не бить, а вежливо вести ко мне, — обвела я строгим взором свое войско. А то никакой водки не хватит — поить в качестве извинения.
Глава 8
Владимир Михайлович появился через два дня. Пришел пешком со станции, прибыв с дневного поезда. Светлый пиджак он перекинул через руку, белая рубашка была расстегнута, во рту — травинка, в руке букет крупных, белоснежных пионов.
— Вам, Мария Павловна, — церемонно поклонился он, вручая мне цветы, купленные у станции, и добавил с искренней улыбкой: — Рад видеть вас в добром здравии.
— Вы не представляете, насколько я рада вас видеть, Владимир Михайлович, — тепло улыбнулась я, принимая цветы.
— Ну почему же, — усмехнулся мужчина, — представляю.
И достал из кармана пиджака сложенную газету. Сердце у меня екнуло. Я развернула «Пермские губернские ведомости» с моей фотографией на первой странице. Фото было перепечатано с петербургского издания, и в нем я в строгом траурном платье, в меховой накидке стояла около здания суда, суровым взглядом глядя в камеру.
Заголовок гласил: «Неожиданное окончание брачной вендетты госпожи Демидовой». Фото было мутным, и в нем я выглядела скорее дочкой Бабы-Яги, чем охотницей за женихами.
Текст читать не хотелось, но должна же я знать, что будут обо мне болтать в Тагиле, где эту газету, естественно, читали. Тем более, что завтра — в воскресный день — я собиралась посетить Входо-Иерусалимскую церковь в поселке. Можно было отправиться и в Висму, но мы с Настей решили, что скрываться глупо, бояться тоже. А для доказательства — я не нечисть, лучше всего подойдет центральный храм Тагила.
— Да вы не расстраивайтесь так, Мария Павловна, — постарался меня утешить дворцовый маг. — Поговорят и перестанут. Хотите, можно в суд на них подать за клевету?
И он с любопытством заозирался, одобрительно оглядывая закованное в леса, как в латы, поместье.
В суд подавать не хотелось, я это слово с трудом переносила.
Заседание по делу отца сделали закрытым, и обвиняемого на нем не было — сочли небезопасным. Так что приговор я заслушивала вместе с тетушками. И голос судьи еле слышно шелестел над нашими головами — муха и то громче жужжала. И за равнодушными словами чиновника скрывалась трагедия моей семьи, от которой мне хотелось кричать. Но я сдержалась, не проронив ни слезинки.
Тряхнула головой, прогоняя ненужные сейчас воспоминания и вчиталась в черные газетные строки. Кри-Кри начал неплохо. Назвал меня героиней, спасшей рабочих. Восхитился моей храбростью, добавив, что, наконец, в эти земли вернулся истинный Демидовский дар, жаль, внебрачный. Рассказал о наказанном мною управляющем и закованных в камень сапогах на крыльце. А вот дальше пошла мешанина выдумки, щедро замешанная на собственных фантазиях репортера.
«Столица решила, что именно госпожа Демидова виновата в объявленной брачной вендетте. Ей вменялась попытка женить на себе одного из трех блестящих женихов столицы, но вендетту отменили, Демидова лишили титула, состояния, и он доживает свои дни в закрытой клинике, потеряв рассудок. А что же мы видим? Двое из трех женихов пребывают нынче в Нижнем Тагиле, и по сообщениям очевидцев их частенько замечают в обществе госпожи Демидовой. Хочется спросить: а была ли ненависть или вендетта лишь скрывала за собой истинные чувства?
Выводы, уважаемый читатель, пусть сделает сам. Наше издание лишь предоставляет факты.
А что же сама Мария Павловна? Получив в собственность захудалое, полуразрушенное поместье, она решает организовать там приют для бывших воспитанников отца. Ваш покорный слуга лично видел работающую в поместье артель.
В канцелярии губернатора подтвердили, что бумаги на открытие поданы, а еще намекнули, что попечителями приюта являются член императорской семьи и еще несколько весьма известных столичных дам.
Согласись, читатель, у Демидовской барышни оказались высокие покровители, как и доходы. И в свете открывшихся фактов уже не кажется странным интерес юных князей к внебрачной барышне, которая не просто сумела обзавестись знакомствами аж в императорской семье, но и побывать в гостях у самой Хозяйки, проведя четыре дня под землей. И не увидим ли мы в ближайшее время появление истинной наследницы Демидовых, носящей малахитовый убор невиданной красоты?».
Я стиснула ладонь, комкая бумагу. Потом спохватилась, принялась разглаживать. Газета же не моя.
— Не стоит, Мария Павловна, можете сжечь, если вам от этого легче станет, — предложил Владимир Михайлович.
Я покачала головой — а толку? Чувствуется, что этим изданием весь Тагил зачитываться будет. Еще бы… Столько намеков, еще и неприличных таких. И можно было меня сразу в дамы полусвета записать, но попечительство члена императорской семьи и открытие приюта мешало такому выводу. А то ведь легко гулящей бы прозвали.
Кри-Кри даже не удосужился проверить, что «жених из вендетты» в Тагиле был лишь один, а Юсупов старший на момент суда помолвлен был. Только кому интересны такие подробности, когда сразу два молодых человека ухаживают за Демидовской барышней?! А выберет она лишь одного, значит второй свободен останется… Интересно, Юсупова с Голицыным уже атаковали приглашениями посетить местное общество? И я ощутила, как внутри поднимается глухое раздражение. Все эти оборочки, рюшечки, веера, томные взгляды и многозначительные намеки… Как будто здесь можно было найти что-то исключительное!
— Мария Павловна, — кашлянул Владимир Михайлович, — понимаю, вы расстроены, но вряд ли этот валун вам чем-то поможет. До Перми далеко, да и мне не хотелось бы арестовывать вас за убийство.
Я очнулась. Глянула на парящий над двором камень и вернула его к воротам, где уже красовалась горка таких же. Я все же взялась за создание ограды, и Гордей сколотил два высоких короба для столбов. Настя рисовала новые ворота, чтобы потом отнести эскиз кузнецу на ковку — старые совсем в негодность пришли.
— Простите, — повинилась я, не став уточнять, что меня расстроила вовсе не статья, а матримониальные планы неизвестных мне барышень в вышедших из моды рюшечках…
— Надеюсь, после этой статьи нас не придут грабить, — вздохнула. Намеков на то, что у меня могут быть богатства, в газете было предостаточно… А разбойники сейчас разные пошли, и грамотные среди них тоже попадались.
Владимир Михайлович нахмурился. Окинул поместье взглядом профессионального охранника и помрачнел еще больше. Ну да… Не ворота, а издевательство. Ограда уцелела лишь местами… Вокруг полно разного народа. После того, как слухи о моем подвиге на руднике разошлись по округе, женщины из деревни вернулись к работе в усадьбе.
— Одиночка к вам не сунется — побоится, — проговорил маг, — а крупных банд здесь нет. Но я поставлю вам охранный периметр и научу, как его активировать. Мне так спокойнее будет.
— Спасибо, — поблагодарила я.
Обед накрыли в беседке. Я представила Настю и Федора — остальных домочадцев гость знал, и подруга, вдруг смутившись, убежала в дом, выйдя после к обеду в своем лучшем платье.
С момента ухода от княгини, Настя так и не стала прежней веселушкой-хохотушкой, словно служение у старухи и ее мопса выпило из нее какую-то часть души. Чаще всего я заставала ее за книгами, иногда за рисунками — у Насти был неплохой талант, особенно ей удавались пейзажи.
Не редко она копалась в огороде вместе с Иваном Кузьмичем или приводила в порядок цветник с садом. А последнее время я стала замечать, как она уходит на берег пруда или к полю и сидит там, с сосредоточенным видом глядя на небо, словно силясь что-то рассмотреть.
«Оттает», — надеялась я, делая вид, что не замечаю того, что один из учебников по общей магии перекочевал в Настину спальню. Или того, что облака на небе вдруг стали напоминать розы. Захочет — сама расскажет и похвастается успехами.
К обоим князьям она относилась настороженно, к казакам — насмешливо-снисходительно, а вот Владимир Михайлович чем-то ее впечатлил.
Федька же глядел на мага столь влюбленным взглядом, что я забеспокоилась — не сбежит ли за ним — проситься в ученики.
Впрочем, между камнями и службой во дворце будущий мастер наверняка выберет камни, а дворец — так, мечта мальчишки о большом городе.
Аппетит у Владимира Михайловича оказался зверским, и Аксинья лишь успевала подносить новые блюда взамен уничтоженных.
— Я ведь отпуск получил, Мария Павловна, — рассказывал мужчина. — Съездил на десять дней к своим старикам в Москву — давно не был. Со службы меня не уволили, не переживайте. Приказали временно усилить собой регионы, даже выбор дали. А в Перми у меня дядька с семьей. Племянников пятеро — один младше другого. Еще и университетский товарищ живет, ну и вы неподалеку.
Он многозначительно замолчал, глядя на меня, и Вильгельмина не менее многозначительно кашлянула.
Владимир Михайлович стушевался, вернувшись к запеченной картошке.
— К вам собирался, как обустроюсь, да дела приму, но получив ваше письмо — выехал немедленно. Как знал, Мария Павловна, что спокойно на месте вы не усидите, как и, гм, женихи эти вендетовские. Но честно признать, ожидал услышать о младшем Юсупове, а не о старшем, — и он испытующе посмотрел на меня. Я смущенно отвела взгляд, и мое смущение заставило мужчину помрачнеть. Однако сильно расстроенным он не выглядел, скорее заинтригованным.
На этом обсуждение моих личных дел было завершено, и дальше мы говорили о ремонте, ценах на кирпич и прочих незначительных мелочах, вроде установившегося тепла.
После чая, когда мы остались вдвоем за столом, Владимир Михайлович перешел к сути:
— Перед выездом я заглянул в полицейскую управу, поговорил со следователем, который приезжал в Тагил. Дело в отношении вас закрыто, Мария Павловна, вы полностью оправданы. Однако, понимаю, вашу тревогу. Случай действительно странный, но все закончилось. Вам не о чем переживать.
— Есть, — вздохнула я. Проследила за тем, как Вильгельмина пытается освоить велосипед, а Федька ее подбадривает, и не сдержала улыбки. Кажется, живая натура мальчишки смогла смягчить даже такого «сухаря», как моя бывшая гувернантка.
Я в подробностях рассказала магу о том, что отправленный вчера днем к руднику Гордей нашел его перешедшим на «военное положение».
— Охрану усилили, выдали ружья, ночью запретили по одному даже по нужде отлучаться. Надсмотрщики нервные, ко всем придираются. Ходят слухи о том, что зверь, порвавший рабочего, никуда не ушел, а затаился в заброшенных штольнях. Там же такой лабиринт — целый полк спрятать можно, не то что одного волка. Говорят, что управляющий надежных людей собирает — изловить. Сетки какие-то заказал — живьем взять хочет. Приманки раскидывает, да только зверь не идет. А еще Гордей след видел. Лапа странная, когтистая. И это точно не волк. Да и ящерки продолжают погибать, — тихо закончила я, опустив голову. Сейчас подымет меня на смех. Люди погибли, а я тут с ящерками…
— Лапа, говорите, странная, — погрузился в раздумья Владимир Михайлович, даже не думая смеяться. — А до ящерок вам какая печаль, Мария Павловна? Неужели правда, что у Хозяйки в гостях побывать довелось? Она и царям отказывала — сурова, от Александра II малахитом откупилась, а в свои хоромы не пустила…
Я скромно пожала плечами. Как бы я ни доверяла Владимиру Михайловичу, он был человеком служивым, и его присяга короне сильнее симпатии ко мне. Так что о договоре с Хозяйкой решила умолчать.
— Хорошо, — понимающе кивнул маг, не став настаивать на ответе. — А с чудо-зверем вашим, обещаю, мы разберемся, как и окаменелым… Случай и правда странный. Мне он тоже показался подозрительным. Если бы я не знал вас так хорошо… — мужчина подарил мне выразительный взгляд, и я покачала головой:
— Клянусь, это не я. Да и…
— Не нужно, Мария Павловна, — мягко остановил меня Владимир Михайлович, — я верю, что вы не убийца, иначе не пытались бы остановить тогда отца. Да и непросто это… Медленно, по кусочкам, живую плоть в камень превратить. Это сколько же тьмы в сердце должно быть, чтобы на такое зверство решиться… Слышал, в Средневековье был такой скульптор в Европе, решивший, что нет лучше статуи, чем из таких вот… окаменевших людей. Его даже гением считали за натуральность творений. Правда, заметили, что у статуй одинаково мученическое выражение лица. Так и прозвали: «Мастер страданий». А потом уже, когда правда вскрылась, по шею камнями завалили, так и оставили помирать.
Меня передернуло от отвращения, теплый вечер сделался неуютным, и маг поспешил извиниться за страшный рассказ. А я подумала о том, что историю мне рассказали в назидание, дабы не искушалась дар не по закону применять…
Вечером Владимир Михайлович отбыл в Тагил, обещаясь держать меня в курсе расследования.
Перед сном я зашла к Насте. Та сидела за столиком, выписывая что-то из книги в тетрадь. Я видела, как во время обеда задумчивый взгляд подруги то и дело возвращался к Владимиру Михайловичу… Видно было, что столичный маг не оставил ее равнодушной.
— Он хороший человек, — я опустилась в кресло напротив. Скрип пера остановился, но на меня Настя не посмотрела. Сидела, уставившись на тетрадь и кусала губу. — Однако старше тебя лет на пятнадцать. Да и служба у него трудная, опасная… Если царя убить попытаются, он свою жизнь за него отдаст.
Перо яростно заскрипело по бумаге.
— Не понимаю, зачем ты мне это говоришь.
Кто-то решил делать вид, что ничего не происходит.
— К тому же он дворянин, а я… — Настя подняла глаза, и в них заблестели злые слезы.
— Глупость, — отрезала я. — Владимир Михайлович совершенно чужд условностям. Ты пойми, он столько всего насмотрелся при дворе, что его ничем уже не удивить. Да и хотел бы — давно женился бы на какой-нибудь дворянке. Царь, уверена, за его службу нашел бы ему отличную партию, только ему не нужна просто жена, а нужна верная подруга. Та, которая будет ждать его со службы и с которой можно будет о чем-то поговорить кроме нарядов и погоды.
— Я ему не нравлюсь, — выдавила Настя, краснея.
— У него не было шанса узнать тебя получше, — покачала я головой, думая о том, что Владимир Михайлович станет прекрасным мужем: надежным и верным.
Когда-то по девичьей глупости я примеряла его к себе, только меня ждал Урал, а не замужество за дворцовым магом. Настя же другой разговор… Я буду только рада, если у нее сложится с Владимиром Михайловичем.
Следующим утром мы все чинно — Вильгельмина хоть и не была православной, но вызвалась нас сопровождать — отправились в Тагил на воскресную службу.
Федька вертелся жуком, пытаясь воевать с пуговицами на бархатной курточке, жаловался, что новые ботинки ему жмут, растрепал тщательно уложенные волосы, и Вильгельмина пригрозила остричь его налысо, если он не оставит их в покое
На вокзале на нас косились с любопытством, но никто с разговорами не лез, пальцем не тыкал. И я вздохнула с облегчением.
Входо-Иерусалимская церковь стояла на холме напротив завода, и ее было видно издалека. Строгий, крестово-купольный силуэт, три маковицы, увенчанные крестами, и высокая колокольня со шпилем. Медные купола и кресты, вызолоченные «под огонь», сияли так, что на них больно было смотреть.
Около храма скопилась целая очередь из колясок, и мы вышли раньше, чтобы не стоять в ней.
— Барышня, — протянул руку нищий, и Федька, которому выдали мелочь для подаяния, с важным видом полез за кошельком.
— Барчук, — уважительно прошелестела стайка мальчишек, толпясь во дворе, и Федька потемнел лицом, дернулся было возмутиться, но только крепче стиснул зубы и покорно пошел за нами в храм. Мне было любопытно, сколько он продержится до бунта?
Внутри привычно пахло воском и благовониями. Загадочно потрескивали свечи. Шелестели платья, почтительно — шепотками — переговаривались прихожане, благоговейно крестились на иконы. В толпе, кроме платьев, были заметны мундиры и сюртуки заводских. Ближе к стенам расположились крестьяне.
Храм был наш «демидовский». В алтаре стояли литургийные сосуды из чистого золота, пожертвованные моими предками, иконостас писали приглашенные ими столичные мастера.
Старенький священник с длинной серебристой бородой принял мою исповедь. Федька задержался у него дольше всех — батюшка решил помучить мальчишку вразумлениями, угадав в нем мятежную душу.
Когда после службы мы вышли на крыльцо, ко мне подбежал запыхавшийся парнишка с запиской.
С дурным предчувствием я развернула бумагу. Первым в глаза бросилась подпись: Густомесов. Буквы на листе скакали, и было заметно, что приказчик писал в спешке и на ходу, а еще о том, что он явно был в отчаянии. Внизу темнел бурый отпечаток пальца, и я запретила себе думать о том, что это могла быть кровь.
«Госпожа Демидова, Христом Богом заклинаю о помощи. Клянусь, никогда душегубом не был и сейчас желаю лишь спасти невинные души».
Я сложила записку, махнула посыльному, освобождая дорогу выходящим из храма людям.
Мы спустились с крыльца, отошли в сторону.
— Что случилось на руднике? — спросила я у парнишки. Тот почесал белобрысую макушку, выразительно покосился на мои руки.
— Заплачу, не бойся, — заверила я его, — а сейчас говори — что стряслось.
Явно ведь что-то серьезное, раз Густомесов обратился ко мне. Интересно только, как узнал о том, где я? Извозчик проговорился, который нас до храма отвозил? Не важно.
А посыльного и самого распирало от новостей.
— Страсти, барышня, такие творятся, что кровь стынет. Двое этой ночью души отдали, и обоих в камень. Еще бают, собака пропала — только кровавый след остался. Утащили ее, — и парнишка перекрестился. — А кто — неведомо.
Я стиснула зубы, ощущая, как накатывает злость. И сколько это будет продолжаться?! Сколько нужно трупов властям, чтобы они зашевелились? Так ведь и бунта дождаться можно.
— Что еще говорят?
— Что маг здеся сильный. Ажно из самой столицы прибывши. Он и еще двое магов собираются в штольни лезть, дабы зверя этого изловить. С ружьями идут.
Понятно. Владимир Михайлович решил действовать незамедлительно — люди-то гибнут, а Юсупов с Голицыным не смогли остаться в стороне. Герои… А еще меня в безрассудности обвиняли.
Мне вспомнилось, как мечтательно говорила Хозяйка о красавцах магах, что меня спасать пришли, как намекала на то, что не против одного или сразу двух к себе забрать…
Я скомкала записку. Достала мелкую монетку, вручила ее парнишке и решительно направилась к выходу за церковную ограду.
Охотиться за зверем я не собиралась, а вот уберечь магов от интереса Хозяйки — да.
Глава 9
Рудник встретил нас хаосом атакованной крепости, только вот противника не наблюдалось. Работы были остановлены, по вытоптанной площадке перед управой метались надсмотрщики, встревоженно толпились рабочие, и над ними висело плотное облако табачного дыма. Тут же с важным видом прохаживались полицейские стражники, а вот самого урядника видно не было. Не приехал еще? Или решил составить компанию Владимиру Михайловичу?
Нас пропустили, стоило коляске подъехать к воротам рудника.
— Правь к управе, — распорядилась я.
Едва коляска остановилась, как из дверей управления выскочил Густомесов. Выглядел приказчик вполовину себя: с лица спал, похудел, волосы торчали во все стороны, в бороде застряли какие-то крошки, в глазах читалось отчаяние человека, которого вот-вот должны были приговорить к смертной казни. Сюртук где-то потерялся, и одет он был в жилет и мятую серую рубашку со следами пота.
— Матушка! — выдохнул Ефим Степанович, шагая ко мне. Я опешила. Так меня еще никто не называл.
— Спасительница наша! Наконец-то! Заждались уже, — раскрыл он руки, намереваясь заключить меня в объятия. Я испуганно попятилась под защиту Вильгельмины и ее зонтика.
Пахом ловко вклинился между нами.
— Осади-ка, господин хороший, — потребовал строго казак, кладя ладонь на рукоять шашки.
Он был единственным, кто посчитал поездку на рудник бесполезной и даже опасной.
— Справятся без вас, — произнес убежденно, прочитав переданную мне записку.
Я вспыхнула и сказала свое решительное «Нет». И даже Вильгельмина на этот раз меня поддержала:
— Нам тут жить, если просят — нужно помогать.
Пахому ничего не оставалось делать, как сдаться под нашим напором, предупредив, чтобы на руднике я от него ни на шаг не отходила. Наивный.
— Подождите меня здесь, — попросила я домочадцев, оглядывая подбирающихся к нам любопытных. Тихо порадовалась тому, что в Тагиле нет собственной газеты и предложила приказчику:
— Ефим Степанович, давайте поговорим внутри.
И тут где-то в глубине штолен раздался глухой взрыв. Земля под нами дрогнула, я вздрогнула вместе с ней и с тревогой посмотрела на Густомесова.
— Работают, — помертвев, одними губами проговорил тот и тут же заторопился:
— Прошу-прошу внутрь.
Пахом хотел было пройти следом, но я покачала головой. Вряд ли Густомесов будет откровенен при свидетелях. А глядя на его трясущиеся руки и бегающие глаза, мне совершенно не верилось, что он может быть убийцей.
В коридоре управы на стенах, в простенках между дверями, висели объявления и пожелтевшие от времени планы выработок в простых деревянных рамах.
Слева, за приоткрытой дверью, стрекотала пишущая машинка и слышалось негромкое бормотание. Справа, в другой комнате, кто-то громко, с надрывом кашлял, и этот кашель отдавался в коридоре глухим эхом.
Из двери с табличкой «Главный инженер» выглянул мужчина, но, нарвавшись на взгляд Густомесова, нырнул обратно.
Мы прошли в заваленную бумагами, чертежами и до желтизны на потолке прокуренную табаком комнату. Огромный письменный стол под зеленым сукном занимал половину кабинета. За столом — тяжелый стул с высокой спинкой, над ним — портрет государя в массивной раме. Пол был застелен вытертой до основы дорожкой в бурых разводах. В углу — сваленное неряшливой кучей кайло.
Окно выходило на рудничный двор, и сквозь мутное, давно немытое стекло виднелись серые отвалы и копры. На подоконнике лежали покрытые пылью образцы руды.
— Устраивайтесь, Мария Павловна. Может, чаю? Или кофию? — приказчик засуетился вокруг меня, точно сваха вокруг перспективной невесты.
— Ефим Степанович, — оборвала я мужчину, — насколько я понимаю, времени на политесы у нас нет. Потому, предлагаю перейти сразу к делу. Расскажите мне, наконец, кого вы прячете в штольнях и кто убивает рабочих.
Из без того поникшего приказчика будто выпустили весь воздух. Он сложился пополам, словно сломанный карандаш и буквально рухнул в кресло. Закрыл лицо руками и закачался болванчиком.
Сочувствием я не прониклась. Времени у нас не было не только на политесы, но и на истерику.
Недавно раздавшийся взрыв означал одно — Владимир Михайлович нашел кого-то в штольнях. И одному Богу известно, нападал сейчас маг или оборонялся…
— Ефим Степанович, я жду, — поторопила я мужчину. — Прямо сейчас из-за вашего молчания могут гибнуть люди.
— Мой Гаврюша, — простонал Густомесов, наклоняясь вперед — до колен.
Я непонимающе нахмурилась. Воображение нарисовало теленка рыже-белого окраса, который никак не мог быть причиной смерти людей.
Мысль о том, что Густомесов не в себе, все больше казалась мне верной. И я покосилась на дверь — не позвать ли на помощь, но остановилась.
— Кто такой Гаврюша? — спросила ласково, заставив себя протянуть руку и погладить мужчину по плечу. Плечо под моей рукой мелко затряслось.
— Гаврюша…. Он. Хорошенький мой. Ласковый. Василискушка.
Я похолодела. В-в-ва? Что? Василиск? Нет, не может быть. У нас же не африканская пустыня или Англия, куда в свое время навезли этих тварей в качестве хранителей сокровищниц. Только скоро выяснилось, что охранник из василиска весьма своенравный. Так что часть тварей сбежала и вполне успешно размножилась. Сейчас, правда, василиски были редки настолько, что перешли в разряд мифических.
Василиск по имени Гаврюша звучал, как бред сумасшедшего. Тем более на уральском руднике.
Я раздраженно потерла лоб, прошлась по кабинету, с недоверием поглядывая на пребывающего в истерике приказчика. Белая горячка? Похоже. Только из-за нее не случаются окаменевшие трупы…
В батюшкиной библиотеке был справочник по магическим тварям. Большое красочное издание, и я любила разглядывать яркие картинки в нем.
Василиск там тоже был упомянут. Ящерица, чей взгляд мог превратить жертву в камень, чешуя выдерживала удар стрелы, а кровь была настолько ядовита, что одной капли хватало для мгновенной смерти человека.
В природе василиски были небольшими. Примерно с полруки взрослого человека. Но обращая жертву в камень, они поглощали ее жизненные силы и начинали расти…
В справочнике упоминалось о том, что самый крупный, обнаруженный на каком-то острове василиск был больше пяти саженей в длину. И в камень тогда была обращена примерно половина деревни, пока тварь не уничтожили спешно вызванные войска.
— Василиск? Вы держали на руднике василиска? — голос все же дрогнул, и я вцепилась в ткань платья — светло-серого, с белым кружевом по рукавам и подолу — весьма подходящего для воскресной службы, но совершенно не годящегося для охоты на магическую тварь.
Приказчик отнял руки от лица, посмотрел на меня красными глазами и с убитым видом кивнул.
— Детеныш еще. Малыш. На одной руке у меня умещался. Я его как ребенка носил.
Я задохнулась. Малыш? Был до того, как троих обратил в камень. Если он смог утащить собаку, то вымахал уже изрядно.
И мне захотелось залепить Густомесову пощечину, чтобы пришел в себя. А после спросить: «Вы всерьез считаете василиска безобидным?».
Хотя, о чем можно спрашивать у человека, который назвал василиска «Гаврюшей»!
Я не стала уточнять, откуда у приказчика столь редкая тварь. Вряд ли у него хватило бы денег хоть на кончик хвоста василиска… Животное вероятно привезли из Африки, а потом решили укрыть здесь, на руднике.
Главное другое. Три жертвы. Гаврюша уже точно не поместится на руках Ефима Степановича.
Я бросила выразительный взгляд в сторону штолен, где сейчас скрывалась тварь.
— Умоляю, — вдруг рухнул Густомесов на колени, протянул ко мне трясущиеся руки. — Помогите. Он же хороший. Он никому не хотел зла.
Ну да. Гаврюша лишь кушать хотел, а чем он сильнее, тем проще добыть себе еду. Инстинкт.
Только гораздо больше судьбы ящерицы меня беспокоили те, кто на него охотился. В темноте старых шахт вряд ли бы им грозило окаменение. Молва предписывала взгляду василиска мгновенное превращение жертвы в камень, но будь это так — ящерица не смогла бы добывать себе свежего мяса, которое было для нее основной пищей. А так как василиск был ночным животным, то в темноте — когда выходил на охоту — его взгляд не убивал.
Прошлой ночью было полнолуние, и лунный свет был настолько ярок, что мешал мне спать, пробиваясь через занавеску комнаты. Если добавить к нему свет от фонарей сторожей — вот и причина, по которой двое человек этой ночью лишились жизни.
Однако и без магического взгляда, василиск был грозным противником. И я снова с беспокойством посмотрела в сторону штолен.
— Что вы хотите? — спросила с брезгливостью у Густомесова. У него люди погибли, а он больше о твари их убившей переживает…
— Пожалуйста, — простонал мужчина. — На него не действуют магические заклинания.
А вот об этой особенности в справочнике не было упомянуто.
— Но убивать его не обязательно. Вы можете заковать его лапы в камень. Вы же можете, госпожа Демидова? — и он пополз ко мне, с намерением обхватить мои ноги.
Так вот почему он обратился за помощью именно ко мне!
Я попятилась, с отвращением глядя на причитающего Ефима Степановича:
— Умоляю, пощадите Гаврюшу.
Гаврюшу было не жаль, а вот тех, кто на него охотился…
— Сделаю, что смогу, — пообещала я и выбежала из кабинета, пока моих ног не коснулись руки Густомесова.
На крыльце остановилась. В спину уже дышал приказчик.
— Людей убрать всех до единого, — распорядилась я.
Тварь придется выманить наружу, иначе мне с ней не справиться — я должна ее видеть.
— Остальным укрыться в управе. И у вас же есть защитные очки?
Тот, кто передал Густомесову василиска, наверняка позаботился об этом.
— Да, да, конечно, — закивал приказчик, сунул руку в карман и достал две пары очков, одну из которых протянул мне. И вот тут я окончательно поверила в то, что на руднике обитает василиск.
Со своими пришлось выдержать короткий бой, но я пообещала никуда не соваться и лишь прикрыть «тылы», если тварь полезет наружу, завалив ее камнями. И так как очков лишних не было, как и других магов, владеющих даром повелевать камнями, этот раунд остался за мной.
Правда Пахом в сердцах пригрозил уволиться, но я в ответ пообещала премию, и казак смирился, оставшись защищать набившихся в управу людей. Если василиск прорвется к дому, он должен будет встретить тварь зеркалом и оружейным залпом.
Никакого вреда отраженный взгляд василиску, увы, не причинит — это все сказки, скорее его заинтересует «второй», появившийся перед ним василиск, а в притормозившую у зеркала тварь легче будет попасть из ружья.
— Я ведь кормил его всегда досыта, — причитал Ефим Степанович, пока мы шли к старым штольням.
В темных очках мужчина был похож на хозяина заморского цирка. Думается, с его любовью к животным, ему стоило идти в дрессировщики и заниматься зверьем, а не управлять рудником.
— А в клетке он так жалобно на меня смотрел, ну я и начал его выгуливать по ночам. Вы не подумайте, на привязи, конечно. Да и послушный он. Свистнешь — сразу бежит, смешно так лапками перебирая. Имя свое знал. А ящерки…. Я решил — ничего страшного. Пусть забавится. Лакомство для него их головы были. Погоняет ящерок, поймает парочку, но только башки и ел. Аккуратно так коготочком отрезал. Я и решил — худого не будет. Мелочь же. Кто же знал, что он не просто ящерок, а прислужниц Хозяйкиных выбирал…
Мне подумалось о том, что многие животные, не только магические, люто ненавидят мелких собратьев. Был в Вишневце один кобель, так он собачонок, что помельче, до смерти грыз. А василиск с ящерками по виду — родня. Вот и гонялся за ними…
Дальше я практически не слушала причитания Густомесова, сосредоточившись на склоне горы, откуда снова нанесся глухой раскат взрыва. Показалось — мелькнула в черноте прохода вспышка алого цвета. Голицын. Волна чужой магии покатилась ко мне, заставляя кожу покрыться мурашками.
В темных очках мир казался мрачным и хмурым. Ближе к склону магический фон искрил еще больше, и чернота старых штолен предупреждала о том, что зря я лезу к василиску. Только вот внизу, в тесноте проходов, нарытых, словно норы, тварь у себя дома. И достать ее будет крайне сложно. Тем более без магии.
И тут из штолен донесся грохот оружейного залпа, следом второй. Приказчик помертвел, покачнулся, держась за сердце, а я замерла, прислушиваясь. Чешуя у василиска вроде не только стрелу держала, но и пулю. Однако были у него слабые места под шеей и животом, и если в них попасть…
Подождала, но из штольни вырвался мужской крик полный боли, и тут уже плохо стало мне.
Василиска нужно выманивать из горы. Только добровольно эта тварь наружу не полезет. Ее пугал не столько дневной свет, сколько шум работавших паровых машин, да чужеродные запахи машинного масла, дегтя и смазки. Какие-то машины были уже остановлены, но часть все еще действовала — гудели паровые вентиляторы, подававшие воздух в шахту.
Я присела на корточки, положила ладонь на камень и мысленно воззвала к Малахитнице с просьбой прислать своих помощниц. Если головы ящерок были лакомством для василиска, он точно за ними погонится.
А дальше я справлюсь. Должна.
Камень под рукой потеплел.
Рядом, отвлекая, нервно сопел приказчик, но с вопросами не лез.
Время тянулось томительно медленно, но, наконец, под ногами мелькнуло серо-золотое тельце ящерки. Она забралась на камень, поднялась на задние лапки, словно спрашивая: «Что надобно?»
Густомесов с воплем отскочил, и я покосилась на него с укоризной.
— Мать честная, — выдохнул мужчина, крестясь.
Забавный человек. Василиска на руках носить и кормить не побоялся, а ящерку безвредную испугался. Никогда мне не понять тех, кто привязывался к питомцам настолько, что забывал про себя и родных.
Я обрисовала свой очень простой план, ящерка кивнула, словно поняла меня, и нырнула вглубь штольни, следом за ней мелькнуло еще пару хвостов.
Снова вязкой патокой потянулось ожидание. Я обернулась, проверяя, не решил ли кто нарушить указание Густомесова и рискнуть жизнью, но рудник за нами был пуст.
А впереди, в штольне, раздался пугающий до мурашек скрежет когтей. Я подняла руку, призывая приготовиться, сама же отступила в сторону — освобождая твари дорогу.
Первыми из темноты порскнули ящерки, разбегаясь, а следом вылетел василиск.
Сквозь темные очки его чешуя отливала на солнце черным. Вымахал Гаврюша с добрую лошадь длиной. На вытянутой башке наростами красовалась корона. Если у Хозяйки она была золотой, то у зверюги больше напоминала камень.
В паре мест чешуя была опалена — Голицын все же его достал, но вреда огненная магия василиску не нанесла. Тварь была быстра, что ветер и зла так, что длинный — в сажень — хвост выбил каменное крошево из земли.
— Гаврюша! — дурным голосом взвыл Густомесов, падая на колени и протягивая к зверю руки.
Куда там! Тварь с утробным рычанием бодрым галопом пронеслась мимо нас, не обратив никакого внимания на своего кормильца. Развернулась, обошла нас по дуге и рванула по склону ко входу в другую штольню, легко цепляясь за камни впечатляющего размера когтями.
Яркий солнечный свет василиска явно раздражал. Оно и было понятно — зверь предпочитал ночь, ведь окаменевшую после дневной охоты плоть особо не погрызешь.
Первый мой призыв опоздал — тварь проскочила ставший вязким камень, чиркнув по нему кончиком хвоста.
Следующее пятно я сделала на опережение, еще и здоровенным таким, ухнув в него столько силы, что меня аж повело от накатившей слабости. Стиснула зубы — не время падать в обморок.
Тварь на всем ходу влетела в ставший мягким камень передними лапами, и те погрузили в ловушку почти целиком. Василиск завизжал, рванулся, царапаясь задними лапами и молотя хвостом так, что выбитые камни лавиной покатились вниз, вместе с облаком пыли.
Один больно чиркнул меня по лбу, но я не обратила на него внимания, спешно затвердевая ловушку. Было до трясущихся поджилок страшно, если тварь — сильная зараза — выберется из нее. Тогда она точно попытается меня убить…
Уперевшись задними лапами и утробно шипя, василиск выдирал себя из камня. Тот трещал, крошился и постепенно поддавался.
— Врешь, не уйдешь, — просипела я и, прикусив губу, занялась теми камнями, что были под задними лапами твари, превращая их в тесто, в котором василиск увяз уже окончательно, лишь хвост бессильно молотил по склону горы, осыпая нас острым крошевом.
— Гаврюша! — приказчик уже полз по склону к своему любимцу. Я не мешала. Пусть попрощается. Все равно василиска заберут, и Густомесов его больше не увидит. Да и вряд ли власти решатся оставить столь опасную тварь в живых…
Я смотрела на то, как мужчина, упав на колени, потянулся к василиску и едва успел отдернуть руку от острых зубов метнувшейся к нему башки. Но все равно продолжал что-то ласково говорить зверю. Тот замер, вслушиваясь в знакомый голос. Хвост свернулся кольцом, василиск обмяк, упав на камни, а потом сам потянулся башкой к хозяину, и длинным, раздвоенным языком облизал протянутую к нему руку.
Гаврюша все же вспомнил хозяина.
Я сделала глубокий вдох, на всякий случай укрепляя ловушку. Закашлялась — пыль попала в горло. Солнечный день вдруг показался слишком жарким, и нестерпимо захотелось пить.
Из штольни показался прихрамывающий и держащийся за ребра Владимир Михайлович, за ним — с ружьем наизготовку урядник Кокшаров — на лбу у мужчины багровела кровоточащая ссадина, заливая левый глаз кровью. Оба были серыми от пыли, одежда потрепана, словно их волоком по штольням протащили.
Маг меня сразу узнал и выдохнул возмущенно:
— Мария Павловна, что вы здесь делаете? Здесь опасно.
Степан Егорович же ощупывал напряженным взглядом окрестности в поисках твари. Василиска, который был у них за спиной, они пока не замечали.
Я пожала плечами, и Владимир Михайлович покраснел от возмущения. Заметив на моем лице темные очки, он сделал единственный вывод:
— Вы знали! — и тут же скривился от боли.
— Узнала только что, — поправила я его и доложила, пока урядник себя глаза не сломал в поисках твари: — Гаврюша, тьфу, василиск, в ловушке. Вам не о чем больше беспокоиться.
И показала рукой в ту сторону, где приказчик обнимал за шею тварь, а та терлась башкой ему о грудь, прям как кот. Разве что не мурлыкала.
Урядник оценил зажатые в камне лапы ящерицы и разом повеселел:
— Добре, Мария Павловна. Уважили, так уважили. Благодарствуем за помощь. А то совсем измотал, черт чешуйчатый.
Владимир Михайлович глянул туда же, закашлялся и вдруг сплюнул кровью.
— Что с вами? — встревожилась я.
— Ерунда, — мотнул головой маг, бледнея на глазах, — подставился под удар хвоста.
— Первый раз такую тварь вижу, — заверил меня урядник, рукавом куртки вытирая лицо, отчего кровь размазалась по коже, сделав его похожим на восставшего из могилы. — Быстр, как ветер, сатана. Чуть нас всех на тот свет не отправил.
И он вдруг вскинул ружье, взяв василиска на мушку.
— Отставить! — приказал Владимир Михайлович. — Не тебе теперь решать, что с ним делать.
И, превозмогая боль, крикнул приказчику:
— Морду ему замотай!
Тот засуетился, стаскивая с себя жилет, но было понятно, что тот не годится — слишком мал.
— Да туды ж ему в коромысло! — выругался урядник и, хромая, полез наверх, снимая с себя куртку.
А я с тревогой прислушивалась к неровному, со свистом дыханию мага.
— Вам нужно в больницу, — озвучила очевидное, но маг подобрался, глянул на меня виновато, потом оглянулся на штольню. А я поняла, что не слышу шагов.
— А где остальные?
Владимир Михайлович опустил голову. Оперся о склон, после и вовсе сполз с него на камни.
— Когда эта тварь рванула к выходу, — дышал он сипло и с трудом, и я с ужасом заметила окрашенные красным губы, — порода под Голицыным провалилась. Юсупов попытался его перехватить, но не удержал и рухнул вместе с ним в провал. Я подумал — в старый ход попали, да только пол сделался прежним, а их… как ни бывало. Ловушка.
У меня внутри все оборвалось. Я прекрасно знала, кто эту ловушку мог устроить. Как чувствовала…
— Я разберусь, а вам нужно в больницу, — в моем голосе прорезались командные нотки.
— Я с вами, — булькнул маг кровью, выступившей на губах.
Упрямец!
— Не глупите, Владимир Михайлович. У вас сломаны ребра и, скорее всего, пробито легкое. Вам срочно нужно к целителю.
— Степан Егорович, — позвала я урядника, который руками показывал приказчику, как именно нужно замотать морду, чтобы куртка не сползла с глаз василиска, — помогите Владимиру Михайловичу добраться до управы. Там найдете Анастасию. Скажите, что я попросила ее срочно доставить господина мага в больницу и проследить, чтобы ему оказали помощь. Вам самим тоже стоит показаться целителю, — я кивнула на его пробитый лоб.
— Царапина, — отмахнулся урядник, спускаясь к нам. — Да и мне от твари отлучаться нельзя… Вдруг, кто по дури полезет? Народ-то у нас дикий… А вот его благородие выглядит скверно.
И он нагнулся, осторожно поднимая раненого.
— Мария Павловна, — попытался вырваться тот, — умоляю, не ходите. Не съест же она их! Отпустит!
Я покачала головой.
— Она их не отпустит, пока я не приду. Да, вы не волнуйтесь, Владимир Михайлович, у нас с ней свои отношения. Разберемся.
Просто кому-то что-то от меня нужно, а князья — отличная цена за услугу.
Глава 10
— Вы тоже ранены! — с отчаянием крикнул, выворачивая шею и упираясь, Владимир Михайлович.
Я подняла пальцы к лбу, зашипела — царапина отозвалась саднящей болью.
Отвечать не стала, молча направившись к знакомой штольне.
— Вам он так дорог? — с болью в голосе кинул мне в спину Владимир Михайлович, поняв, что я не собираюсь останавливаться.
Я замедлила шаг. Дорог? И вдруг с ясностью осознала, насколько мне легче было жить, веря в то, что пальцы над клавишами порхали лишь для меня, как и звучащий в полутемном зале романс. Та детская, глупая и безнадежная любовь помогла выстоять против мира, в котором мне, внебрачной дочери Демидова, не было места.
Так и не ответив, я шагнула в темноту штольни. Зажгла магический огонек, добралась до каменной стены завала, в которой успела уже выучить рисунок камней и села на уступ породы, устало вытянув ноги. Пить хотелось все сильнее, но я терпела.
Где-то там, внизу, сейчас Юсупов с Голицыным. Может, ранены? Может, в каменном мешке сидят. Я не знала, как их встретила Хозяйка: как гостей, заложников или как новую игрушку? Они даже не были мастерами, а их магия была чужда Малахитнице, так что я терялась в догадках, зачем ей понадобились князья.
Ждать пришлось долго. Я начала подмерзать в промозглости старой шахты, а вокруг стояла все та же недовольная тишина. Жаловаться при этом или взывать к справедливости — я василиска поймала, а меня у дверей держат — было бесполезно. Хозяйка не человек. Кто знает, что творится в голове у существа, которое веками живет под землей.
По тем рассказам, что я слышала от матушки в детстве, Каменной деве была не чужда благодарность. Только даже благодарность она делала испытанием.
Наконец, послышался цокот острых коготков. Ящерка шустро взобралась по мне и замерла на плече, ткнувшись острой мордочкой в ухо. А мне сразу вспомнился Гаврюша и его объятия с приказчиком. Ком подкатил к горлу. Пусть Василиск убил четверых, но любовь приказчика к нему не могла не тронуть. Да и можно ли судить зверя, которого лишили свободы, долго-долго везли куда-то, а потом заперли в клетке в темноте шахты? Не мудрено, что вырвавшись на свободу, василиск пошел убивать направо и налево.
Н-да, плохой из меня вышел бы судья… Даже василиска оправдываю.
Я погладила ящерку по прохладному кожаному тельцу, и та перебежала по голове на другое плечо, сердито ткнулась в правое ухо.
— Встаю, встаю, — заверила я ее, ощущая, как по ногам сквозит — где-то открылся проход, а я, задумавшись, его и не заметила.
Поднялась и пошла в темнеющий сбоку коридор.
Шагнув в коридор, я словно в другом мире оказалась, где камень не был серым, корявым и унылым. В зеленоватом свете магического огня заблестел, потек волшебными узорами малахит. Рыжим загорелись медные цветы. Искрами заблестели вкрапления золота.
Красиво! Я провела рукой по гладкому боку стены, и та потеплела под ладонью. Из-за этого уютного тепла — словно кошку погладила — мне малахит и нравился. Было в нем свое, особенное очарование. И я представила малахитовый подземный дворец — целые хоромы из камня. Сделать бы такую красоту и пускать людей любоваться.
По коридору прокатился смешок. Кажется, мои мысли кого-то изрядно повеселили.
Вот в Петербурге сейчас музеи, да галереи сплошь и рядом открывают, чем Урал хуже?
Впереди светлым пятном забрезжил свет, и я ускорила шаг, скоро выйдя в просторный зал.
Передо мной неземной красоты картиной раскинулся каменный лес, заставив потрясенно замереть. Сердце взволованно забилось в груди, глаза жадно вбирали подробности, подмечая, как перезваниваются малахитовые цветы, трепещут выточенные из тончайших пластин жадеита и змеевика листья, серо-зеленым покрывалом лежит каменная трава, и золотыми искорками снуют по ней ящерки.
А если Юсупов пленится красотой Хозяйки? — кольнула меня испуганная мысль, и я с силой сжала ладони — не допущу.
За спиной тихонько рассмеялись. С шелестом простучали когти, и на камень передо мной взобралась сама Хозяйка. Зеленовато-золотая шкура до боли напоминала василиска — у меня аж в глазах потемнело. На вытянутой морде сверкала золотом корона.
Ящерица была одновременно похожа и нет на своего южного собрата. Впрочем, кто знает, какие тайны она скрывала и нет ли у нее яда в крови? В камень обращать она вроде как умела.
— Ваше поручение выполнено, — поклонилась я, глядя в золотые, вытянутые зрачки и пытаясь понять, довольна ли Хозяйка, но морда ящерицы хранила невозмутимость.
«С-с-сама ли с-с-справилась?» — шипением прозвучало у меня в голове.
— С помощниками, — призналась я, и ящерица дернула хвостом.
«Видела этих помощ-щ-щников, — с насмешкой произнесла она, — камень не знают, правил тоже, чуть мне с-с-свод не обвалили».
— Простите, — повинилась я. Да, мы договаривались, что я сама справлюсь. Но видела же она ту лошадь, в которую вымахал василиск? Как бы я с ним в одиночку совладала бы?! Днем и то с трудом в ловушку поймала.
«Признаеш-ш-шь вину», — довольно кивнула ящерица.
«А ес-с-ли платой оставлю их у с-с-себя?» — прошипела злорадно.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
