Проклятый Магазин 5: Накладная на Тень
Глава 1. Волонтёр на общественных началах
ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883
До Магазина мы шли быстро. Тупик упирался в гаражи, за гаражами стоял наш павильон, и вывеска уже горела, сине-белая, с мигающей «О». Цифра «4» держалась. Пока.
Тётя Зина стояла у двери в пальто, с сумкой через плечо и с лицом человека, который пропустил автобус.
— Ты где ходишь, — сказала она вместо приветствия. — Смена закончилась двадцать минут назад. Шестьсот четвёртый ушёл, следующий через полчаса.
— Простите, Зинаида Петровна. Квартиру снимал.
— Квартиру он снимал. — Она поправила очки одним пальцем. — А я тут с кассой сидела, как дура. Касса сведена, лоток задвинут, кот кормлен. Хлеба не было, поддона не было, стеллаж с батонами пустой стоит с утра, и ко мне в два часа опять пришла баба Маша.
Я поморщился. Баба Маша была из тех клиентов, которых помнишь по голосу.
— Полчаса стояла. Полчаса. Что я, батоны из воздуха пеку? Говорю ей, нет поставки. Она мне, что я их прячу. Для своих, говорит. Какие у меня свои, Денис, у меня автобус и сканворд свои, да и всё. А, ну ещё внуки в Ярославле, — Зина вздохнула так, что очки на цепочке качнулись. — И ещё ценник. На твоём этом, как его, овоще номер четыре. Кто-то из покупателей взял ручку и написал поперёк. Я не буду повторять, что. Ручкой моей, между прочим, я её на прилавке оставила.
Фина, услышав про овощ, никак не отреагировала. На ней не было наушников, но и слова никто не сказал. Я мысленно поставил галочку: проверить ценник, переписать.
— Я переделаю.
— Переделай. — Она посмотрела мимо меня на Леру, потом на Фину, потом на ведро, которое Фина зачем-то прихватила из квартиры и несла в руке, как сумочку. — Эта с ведром теперь всегда ходит?
— Это рабочий инвентарь.
— Осподи. — Зина махнула рукой в воздухе и пошла к остановке, не оборачиваясь, шаркая мокасинами по асфальту. На полпути остановилась и крикнула через плечо: — Чайник полный. Кружку я тебе помыла. Сквозняк из двери, закрой плотнее.
И ушла.
Я вошёл первым. Гул холодильников окутал со всех сторон. В зале было пусто и слишком чисто. Стеллаж с хлебом стоял голый, с одним пакетом сухарей посередине. Полка с молочкой наполовину пустая, а все остальное просрочка.
Я прошёлся глазами по рядам, прикидывая, что продастся вечером и на что можно рассчитывать ночью, если поддон снова не придёт. Директор сказал, что все отремонтировали, но мало ли…
Выходило грустно. При худшем раскладе к утру у меня будут сигареты, чипсы, пиво и дошик, и это всё.
Ценник на капусте я нашёл сразу. «Овощ № 4, 39 руб/кг», а поперёк, синей шариковой, крупно и с нажимом, слово из пяти букв. Почерк уверенный. Человек не сомневался.
Я снял ценник и… просто выкинул его. Режим терминатора у Фины в любом случае активирует строго голос Сергуньки, так что опасаться больше нет смысла.
— Денчик, — сказал стеллаж за кассой глухим, булькающим голосом. — Денчик, это ты?
Я повернул банку лицом к себе. Толик смотрел на меня глазами навыкате, и в рассоле медленно крутился всё тот же кусочек укропа.
— Я.
— Слава богу. Я уж думал всё, кранты, одного оставили. День был, братуха, как на поминках. Эта твоя фиолетовая сидела, в своё слово-дрова пялилась и ни звука. Я ей «Зин, Зина, ну скажи чё-нибудь», а она сканворд перевернула и дальше сидит. Чего она меня не слышит, а? Я же громко.
Я вздохнул. Толик таки не удержался и нарушил режим маскировки.
— У неё избирательный слух, — сказал я. — Она тебя за тумбочку держит.
— Я не тумбочка. — Толик обиженно пошевелил бровями. — Ладно, не в этом дело. Слышь, Денчик. Ты на улице был. Ты заметил?
— Что?
— Тишину.
Я подумал. Мы шли через тупик, мимо гаражей, вдоль сквера. Было темно и холодно, и мы торопились. Я ничего не заметил. А потом понял, что именно это Толик имел в виду.
— Собак нет, — сказал я медленно.
— Ни одной живой собаки. Не гавкают. У гаражей по вечерам всегда кто-то сидит, орут, бутылками гремят, сегодня тишина. Трамвай прошёл один раз за весь день, я считал, мне больше делать нечего. Воздух, братуха, как студень. Я такое знаю. — Он понизил голос, и банка чуть качнулась на полке. — Когда так тихо, значит, кто-то где-то замахнулся. И держит руку в воздухе. И все вокруг стоят и ждут, когда она опустится.
Лера остановилась у прилавка и посмотрела на банку. Толик увидел её и мгновенно изменился в лице.
— О, красавица пришла. Слыш, Денчик, ты ей скажи, что я вообще-то свободен, я просто временно без…
— Толик.
— Молчу.
Лера не стала реагировать. Она прошла вдоль прилавка, остановилась у входа в коридор, заглянула туда и секунду смотрела в верхние углы. Потом вернулась.
— Я могу посидеть в коридоре, — сказала она. — У стены. Там табурет есть?
— Есть. — Я достал из-под прилавка телефон, посмотрел на время, потом на часы на руке. Совпадали, секунда в секунду. Пока. — Лера, в три тридцать три я должен выпить квас. Это обязательно. Вчера я опоздал на минуту, и ты сама видела, что было с тенью.
— Видела.
— Так вот сегодня я не опоздаю. Я поставлю будильник на три двадцать пять, на три тридцать и на три тридцать две. Я буду стоять с бутылкой в руке. Но это значит, что в три тридцать три я буду здесь, у кассы, а не в коридоре.
— Поэтому я и говорю. — Она опёрлась локтем о прилавок. Кольцо на большом пальце крутилось, медленно, туда-обратно. — Я посижу у стены и ничего не буду трогать, честно. Просто посмотрю, что с ней будет в три тридцать три.
— А если там появится дверь?
Лера пожала плечами. Жест был лёгкий, почти небрежный, но пальцы на кольце остановились.
— Ну что ж, — сказала она. — Значит, домовой не соврал.
Фина за нашими спинами поставила своё цинковое ведро у входа в коридор, аккуратно, ручкой к стене, рядом с нашей деревянной шваброй. Два ведра теперь. Она посмотрела на них, что-то про себя взвесила и переставила своё чуть левее, чтобы между ними был одинаковый зазор. Потом села на корточки, и Котя тут же вышел из подсобки, прошёл мимо меня не глядя и улёгся ей на кроссовки.
Я посмотрел на терминал. Зелёный экран светился ровно. Никаких новых разделов, никаких обновлений. Правила обещали к ночи. До ночи было ещё порядочно времени.
Надо как-то перетереть с Директором, чтобы он разрешил Лере находится ночью в Магазине. Может, тоже ее стажером оформить?
Я вытащил рабочий телефон, открыл синюю иконку с тележкой и зашёл в чат с Шефом. Платить ещё раз две с половиной тысячи из своего кармана за «нахождение посторонних вне режима Приюта» мой внутренний бухгалтер наотрез отказывался.
Формулировать надо было грамотно. На языке KPI, оптимизации и чистой выгоды.
«Шеф, по поводу ночной смены. В связи с введённым эмбарго и повышенной операционной нагрузкой на объекте требуется дополнительная пара рук. Гражданка Соколова В. И. изъявляет желание оказать безвозмездную помощь предприятию. Внештатный консультант без оплаты труда, сугубо на общественных началах ради производственной практики. Прошу согласовать персональный допуск на территорию без активации услуги „Ночной приют“, во избежание штрафных санкций за посторонних».
Отправил.
Статус «печатает…» даже не появился. Вместо него через десять секунд прилетело голосовое на двенадцать секунд. Я поднёс динамик к уху. На фоне привычно звякнула фарфоровая ложечка о чашку и раздался сытый, вкрадчивый баритон:
«Кротов, хвалю. Бесплатная рабочая сила под соусом студенческой инициативы — это уровень уверенного замдиректора по кадрам. Если человек добровольно хочет дежурить на передовой без оклада и соцпакета, капитализм не имеет права ему отказывать. Допуск согласован. Но учти: за её косяки и разбитые банки отвечаешь ты лично. Работаем».
Терминал на прилавке внезапно издал скрежещущий звук, будто прочистил электронное горло.
Зелёный кинескоп мигнул, строчки побежали с пулемётной скоростью, и чековый принтер застрекотал, выплёвывая длинную полосу термобумаги.
Я оторвал ленту. На ней чётким матричным шрифтом было выбито:
[ДИРЕКЦИЯ «ПРОДУКТЫ 24»: СПЕЦИАЛЬНЫЙ ДОПУСК]
[СУБЪЕКТ: СОКОЛОВА В. И.]
[СТАТУС: ВНЕШТАТНЫЙ ВОЛОНТЁР / КОНСУЛЬТАНТ-СТАЖЁР (БЕЗ ДЕНЕЖНОГО ДОВОЛЬСТВИЯ)]
[РЕЖИМ: БЕСПРЕПЯТСТВЕННОЕ НАХОЖДЕНИЕ В ТОРГОВОМ ЗАЛЕ И СЛУЖЕБНЫХ ЗОНАХ В АНОМАЛЬНЫЙ ПЕРИОД]
[ТАРИФ «НОЧНОЙ ПРИЮТ»: НЕ ПРИМЕНЯЕТСЯ]
[ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ ВОЛОНТЁРА: КАССИР КРОТОВ Д. А.]
[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: АДМИНИСТРАЦИЯ НЕ НЕСЁТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УТРАТУ ВОЛОНТЁРОМ ДУШИ, ПАМЯТИ ИЛИ ТЕЛЕСНОЙ ОБОЛОЧКИ. УДАЧНОЙ СМЕНЫ!]
— Держи, — я протянул ленту Лере. — Твой аусвайс. Официальнее некуда. Теперь ты у нас волонтёр на общественных началах.
Лера взяла чек двумя пальцами, прищурилась, пробегая глазами по примечанию об утрате души. На губах у неё появилась та самая тонкая, ироничная усмешка.
— Без денежного довольствия, значит. — Она аккуратно сложила бумажку пополам и спрятала во внутренний карман кожанки, поближе к блокноту. — Ты даже перед потусторонней кассой умудрился сэкономить на мне.
— Сэкономил? — не моргнув глазом, отозвался я. — Я избавил тебя от налогообложения и выбил легальный статус без риска оказаться в меню. Гордись, Лер, теперь мы официально коллеги по эксплуатации.
Часы на запястье показали без десяти шесть, когда бетон под подошвами мелко и басовито зазудел.
Звук шёл откуда-то из недр, со стороны склада, глухой и тяжёлый, словно в подземелье просыпался древний заводской механизм. Бутылки с пивом на витрине отозвались тонким, дружным звоном.
Из банки за прилавком немедленно донеслось паническое бульканье:
— Денчик! Земля уходит! Опять тектонический сдвиг, я в рассоле чувствую! Лови банку, а то расшибусь, будете потом мои мозги с линолеума шпателем соскребать!
— Сиди смирно, Толик, это грузовой ствол, — осадил я его, натягивая перчатки. — Шеф додавил ботаников. Поставка идёт.
Из-за складской двери донёсся резкий, оглушительный гудок автомобильного клаксона:
ФА-А-А!
Пауза в три секунды. Лера напряглась, пальцы сами скользнули к кулону.
ФА-А-А!
И следом, без задержки:
ФА-А-А!
Три. Ровно три длинных гудка по регламенту. Не два, как в ту проклятую ночь, когда вместо товара из лифта вылез трёхсоткилограммовый бронированный краб.
Жабо-бухгалтер внутри меня с облегчением вытер пот со лба: груз штатный. Ну, насколько вообще может быть штатным груз, поднимающийся на цепях из неевклидовой пустоты.
— Фина, — позвал я. — Подъём, солнце. Работа приехала.
Стажёр среагировала мгновенно. Словно у неё внутри щёлкнуло реле: детская расслабленность слетела, глаза сфокусировались. Она легко поднялась на ноги, отряхнула толстовку и первой зашагала к коридору склада. Котя, слетевший с кроссовок на пол, возмущённо мявкнул, но тут же задрал хвост трубой и деловито потрусил следом — проверять качество приёмки.
На складе стоял дубак.
Из решётчатой шахты лифта валил плотный, влажный сквозняк, пахнущий речной тиной, старой гидравликой и… свежей побелкой. Стальные тросы дрожали струнами. С металлическим стоном площадка подъёмника плавно встала вровень с полом склада, и тяжёлый засов на сетке щёлкнул, разрешая доступ.
На стальной платформе стоял исполинский деревянный европоддон, затянутый в шесть слоёв чёрной матовой стрейч-плёнки.
Но главное было не это. На боку поддона, прямо по доскам, кто-то жирно, размашисто вывел куском мела:
«f (x) = const. Деформации устранены. Творог на месте, подавитесь. Кафедра высшей математики».
Меловая крошка осыпалась на бетон, и Фина тут же болезненно сморщила нос.
— Промтех выполнил условия договора, — тихо заметила Лера, заглядывая мне через плечо. — Профессор разогнул рельсы. Интересно, чем…
— Мне плевать, чем он их разгибал, хоть интегралами, — буркнул я, доставая из кармана жилетки батин мультитул и выщёлкивая лезвие. — Главное, чтобы солярку не забыли, иначе в одиннадцать вечера будем тут сидеть при свечах и с молитвами…
— Ты же докупил канистру на заправке…
— А, точно… напомни мне содрать с Директора компенсацию.
Я с размаху вспорол чёрную плёнку сверху донизу. Пластик с сухим треском разошёлся, и в нос ударил нормальный, человеческий запах магазина: свежий ржаной хлеб, картонные коробки с печеньем, холодный пластик бутылок.
Первыми сверху стояли две синие двадцатилитровые канистры с дизелем.
Я наклонился, ухватился за ручку, натужился, готовясь рвать поясницу…
Но тут сбоку бесшумно скользнула рука в сером рукаве. Фина подцепила обе канистры — по сорок килограммов на руку — двумя пальцами каждую, словно это были пакеты с чипсами. Даже плечи не опустились.
Она вопросительно глянула на меня. Я понял, что сопротивляться этим заботливым женским рукам бесполезно.
— В щитовую, — махнул я рукой. — Во вторую подсобку, к «Уралу». Поставишь у стены, строго в угол.
Она кивнула и ушла лёгким, пружинистым шагом. Пол под её кедами даже не скрипнул.
— Иногда я забываю, что она может свернуть мне шею щелчком пальцев, — негромко сказала Лера, прислонившись к дверному косяку.
— Не напоминай, — вздохнул я, сверяя накладную, выпавшую из-под плёнки. — Главное, давать ей задачи с прямыми углами… О, смотри, что приехало.
Я заглянул внутрь вскрытого паллета.
Жаба внутри заурчала от чистого коммерческого восторга:
Четыре коробки нормального нарезного батона (баба Маша завтра не убьёт Зинаиду Петровну, ура).
Ящик той самой молочки, из-за которой Директор прессовал Профессора. Сроки — до пятницы, всё честно.
И целых три увесистых блока «Гематогена с кедровым орехом».
— Во-о-о-о-о, — хмыкнул я, перекладывая коробки. — Мишка может спать спокойно. Если пуговичная девочка вернётся, мы готовы к обороне.
Фина вернулась через минуту. Лицо у неё было сосредоточенное, готовое к подвигам. Увидев разворошённый паллет и коробки, стоящие на полу в лёгком беспорядке, она замерла, склонив голову набок. В глазах зажёгся тот самый знакомый огонёк перфекционизма.
— Твой выход, солнце, — сказал я, отступая на шаг. — Раскладка по стеллажам. Тяжёлое вниз, крупы на второй ярус, молочку в торговый зал в холодильник. Ровно по краю полок.
Надо было видеть её лицо. Ни один нормальный грузчик за всю историю человечества не приступал к разгрузке пятисот килограммов товара с таким выражением совершенно детского счастья.
Следующие двадцать минут склад напоминал работу безупречного швейцарского хронометра.
Фина брала коробки стопками по четыре штуки. Двигалась плавно, методично, напевая сквозь зубы свою тихую босса-нову. Каждый ящик вставал на ржавый стеллаж с ювелирной точностью — миллиметр к миллиметру, этикетками строго наружу. Меловую пыль у лифта она попутно смела в аккуратную кучку обрывком картона, не выдержав вида грязи.
Это был её контур охлаждения в чистом виде, как и говорил доктор Штерн: пока мышцы ворочали центнеры груза, а мозг решал простую задачу геометрического порядка, её внутренний реактор оставался абсолютно холодным.
Котя запрыгнул на верхнюю полку стеллажа, улёгся на ящик с тушёнкой и с полуприкрытыми глазами лениво наблюдал за процессом, время от времени одобрительно подёргивая ухом.
А на самом дне поддона, под коробками с макаронами, я нашёл то, чего не было в накладной.
Небольшой фанерный ящичек, перетянутый стальной упаковочной лентой. На крышке чернел трафарет: «СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ. НИЖНИЙ ЯЩИК. 3 ЕД.»
И приписка маркером, знакомым убористым почерком Шефа:
«Кротов, это положи на дно. Если кто-то из Особняка или Промтеха предложит за это меньше полумиллиона — гони шваброй. Если больше — подумай дважды и всё равно гони. Если сумеешь сбыть это на руки другим клиентам, которые не относятся к Особняку или Промтеху, получишь не пятнадцать, а все тридцать процентов. Работаем».
Я разрезал ленту мультитулом.
Внутри, в опилках, лежали три позиции:
1. Банка тёмного смолистого табака без акциза с надписью «Полночь Вавилона. Первый сбор». (Тот самый, по которому сохнет Шамхат).
2. Бутыль густого янтарного масла, пахнущего так приторно-сладко, что у меня сразу защипало в носу.
3. И плотно запечатанный свёрток грубой холщовой ткани, из которого отчётливо тянуло холодом и погребом.
Лера подошла ближе. Кулон на её груди дёрнулся и моментально подёрнулся сизой изморозью.
— Это для них, — тихо сказала она. — Шеф перекрыл им кислород, но товар держит у тебя под рукой.
— Чтобы соблазн был ближе, — отозвался я, аккуратно закрывая ящичек. Пальцы покалывало холодом. — Древний капиталистический приём. Положить дефицит перед носом у голодного кассира и ждать, кто первый сломается: голодные барышни с той стороны или моя жадность.
— И кто сломается?
Я запер ящик, поднял его и понёс в зал, к прилавку.
— Пока я помню, сколько стоит штраф за самоуправство, моя жадность работает на меня, Лер. Прячем в Нижний ящик, замок на два оборота.
К семи вечера магазин преобразился.
Полки ломились от товара, батоны лежали ровными шеренгами, в зале пахло свежим хлебом, а солярка в «Урале» была залита под самую горловину. Фина закончила протирать витрины и теперь сидела на деревянном ящике у батареи, блаженно вытянув длинные ноги и почёсывая Котю за ухом.
Все мелкие гештальты были закрыты. Давление сброшено.
Я подошёл к ночному окошку и выглянул наружу сквозь бронестекло.
На Веретейский тупик опускалась темнота. Туман сгущался у гаражей, тяжёлый и серый.
И на улице по-прежнему стояла та самая мёртвая, вязкая тишина, о которой предупреждал Толик. Собаки не гавкают, нет шума моторов или звуков шагов.
Район замер, затаив дыхание. До закрытия рольставней и наступления ночной фазы оставалось четыре часа…
Глава 2. Лучшая версия зачетки
К половине восьмого вечерний поток пошёл на спад.
Отстрелялась баба Маша (в третий раз за сегодня пришла!), которая прошла вдоль хлебной полки, как ревизор по складу, и выбрала батон, предварительно пожмакав все остальные.
За ней приходил мужик в оранжевой спецовке дорожника. Он взял две полторашки светлого и долго искал в карманах мелочь, пока не нашёл её в кепке.
Потом заскочила девчонка лет шестнадцати в наушниках, купила жвачку, расплатилась телефоном и ушла, не подняв глаз от экрана.
Нормальные люди и покупки такие же. Я почти соскучился по этому. Ещё чуть-чуть и слезу пущу.
Фина сидела на ящике у батареи и смотрела в зал.
Вот тут я напрягся. Зал был вылизан. Витрины сияли, батоны лежали по струнке, даже ценники она подровняла так, что хоть линейку прикладывай. Полкам больше нечего было ей предложить. А пальцы у неё уже начали жить своей жизнью: указательный постукивал по колену, ровно, с одинаковым интервалом, как метроном. Котя, лежавший рядом, приоткрыл один глаз и покосился на этот палец с нескрываемым подозрением.
Доктор Штерн выражался предельно ясно. Без рутины реактор греется. Я не собирался проверять, что происходит, когда стрелка уползает в красную зону, в собственном торговом зале среди стеклянных витрин.
— Солнце, — позвал я, не вставая с табурета. — Есть задача повышенной важности.
Она повернула голову так резко, что русые пряди хлестнули по плечу. Глаза вспыхнули. Палец остановился.
Я сходил на склад и приволок ящик с пустыми банками из-под тушёнки, которые копил неделю, сам не зная зачем. Стеклянные, пол-литровые, с намертво приклеенными этикетками. Поставил ящик на край прилавка, рядом пристроил тазик с горячей водой из бойлера и бутылку средства для посуды.
— Двадцать штук, — сказал я и показал ей два раза по десять пальцев. — Ровно двадцать. Снять этикетки полностью. Без клея, без бумажных ошмётков, чтоб стекло блестело. Остальное не трогаешь, остальное на завтра.
Она кивнула, подтянула рукава толстовки до локтей и взялась за первую банку.
Задание должно иметь начало, конец и число. Число особенно важно. Числа она любит, как Котя сосиски.
Банки отмокали по одной. Она держала каждую под водой, считала про себя (губы шевелились), потом поддевала ногтем край этикетки и снимала её одним движением, как кожуру с мандарина. Клей оттирала губкой, протирала стекло насухо, подносила к лампе и смотрела на просвет. Если видела разводы, мыла ещё раз. Готовую банку ставила в ряд на подоконник, горлышком строго вверх, на расстоянии в палец от соседней.
Я вернулся к конспекту по логистике цепей поставок и попытался вникнуть в формулу оптимального размера заказа. Получалось так себе. Краем уха я слушал, как плещет вода и поскрипывает стекло, и как Фина сквозь зубы тянет свою босса-нову, тихо, на одной ноте, будто холодильник подпевает.
На шестнадцатой банке в дальнем углу зала скрипнула дверь в коридор.
Лера. Она ушла туда часа полтора назад с блокнотом и фонариком и с тех пор появлялась только на звук кассы, посмотреть на очередного покупателя сквозь дверной проём и исчезнуть обратно. Сейчас она вышла в зал, прислонилась к косяку и потёрла щёку ладонью.
— Прикладывалась? — спросил я, не отрываясь от тетради. За спиной звякнула трехлитровая банка с Толиком. Кажется, он понял эту фразу по-своему.
— Щекой, — подтвердила она. Банка снова звякнула, как будто недоуменно. — Руки у меня холодные, щекой точнее. Тридцать шесть и шесть, плюс-минус, так и держится. И вот что интересно, Денис: штукатурка вокруг холодная, как и положено, а участок примерно метр на два держит ровно одну температуру. Как грелка. Или как спина.
— Директор сказал, кабель, — задумчиво сказал я.
— Директор много чего говорит. — Она достала блокнот, черкнула пару строк, захлопнула. Кулон на груди лежал спокойно, без изморози. — А эта стена, если долго стоять рядом и не шевелиться… Нет, не буду. Сама себя накручу.
Она подошла к прилавку, заглянула в тазик, оценила шеренгу банок на подоконнике.
— Ты её на завод по переработке стеклотары устроил?
— Терапия. Двадцать банок равно двадцать минут без взрыва.
— А потом?
— А потом специи ещё есть.
Лера хмыкнула и присела на угол прилавка, что я в принципе не разрешал никому, но ей можно.
Из-за спины донёсся глухой булькающий бас:
— Денчик! Ну чё, разошлись лохи? Выпусти к людям, я тут с ума схожу!
— Сиди, — сказал я. — До одиннадцати ты банка с укропом. После одиннадцати посмотрим.
— Да я ж тихонько, Денчик! Я ж не буду никого…
— Толик.
Тишина. Потом обиженный бульк и всё.
Фина выставила на подоконник двадцатую банку, отступила на шаг, оглядела ряд и выдохнула.
Это надо было слышать. Не вздох, а именно выдох, долгий, с подвыванием, как у чайника, который наконец сняли с плиты. Плечи у неё опустились сантиметров на пять. Она посмотрела на меня с таким видом, будто только что сдала госэкзамен.
— Штерн не соврал, — негромко сказала Лера.
— Отлично, стажёр, — кивнул я и поднял палец. — Пять минут перерыва. Погладь начальника.
Она села обратно на ящик, взяла на руки кота и уткнулась лицом в рыжий бок Коти. Кот снёс это стоически и даже заурчал.
Коробку со специями я достал часов в девять, когда поток окончательно иссяк и в зале остались только мы и гул холодильников. Коробка была большая, картонная, пакетики паприки вперемешку с лаврушкой, кориандр под кардамоном, три вида перца россыпью и какие-то «приправы для плова» без даты.
— По алфавиту, — сказал я, высыпая всё на прилавок. — От «А» до «Я». Первая буква на этикетке. Пачки одного наименования стопкой, стопки в ряд. Поехали.
Она застыла над кучей на долгих три секунды, и я видел, как в этих голубых глазах словно что-то щёлкает и грузится. Потом руки задвигались.
Анис… Базилик и барбарис… Она раскладывала пакетики на прилавке, как пасьянс, и мурлыкала босса-нову уже чуть громче, чуть ритмичнее. Я вернулся к конспекту и даже умудрился разобраться с формулой заказа, когда мелодия вдруг оборвалась.
Я поднял глаза. Фина стояла с двумя пакетиками в руках и не двигалась. Голова чуть набок. Взгляд в точку между пакетиками. Зависла.
В левой руке «Перец чёрный молотый». В правой «Чёрный перец горошком».
— Ох ты ж, — тихо сказала Лера.
Я слез с табурета и подошёл. Фина не моргала. Пальцы на пакетиках побелели, картон начал потрескивать. Котя под ящиком вытянул шею и уставился на неё.
— Правило первого слова, — сказал я ровно, тем голосом, которым объясняют клиенту, почему акция закончилась вчера. — Что написано первым, по тому и сортируем. Производитель мудак, но нас это не касается. Левый на «П», правый на «Ч». Это не ошибка, это два разных товара. Артикулы разные. Поняла?
Она медленно, очень медленно кивнула и положила левый пакетик к перцу, а правый отнесла в самый конец ряда, туда, где одиноко лежал «Чабрец». Картон на пакетиках остался слегка помятым. Я решил, что это приемлемые потери.
— У тебя ещё «Хмели-сунели» через дефис, — предупредила Лера шёпотом. — И «Смесь перцев».
— Пусть сама разбирается, разминает извилины. Ей полезно.
Последний пакетик лёг на место без десяти одиннадцать. Фина выдохнула ещё раз, уже тише, провела ладонью вдоль всего ряда, не касаясь, и ушла к батарее. Я собрал ряд обратно в коробку, стараясь не нарушить порядок, и понёс на склад. На душе было непривычно спокойно. Как будто я и правда управлял чем-то, кроме кассы.
В одиннадцать я вышел из-за прилавка, нажал кнопку, и рольставни поползли вниз.
Стальное полотно гремело, перекрывая стеклянный фасад секция за секцией, и свет вывески в зале гас полосами.
Последний щелчок замка внизу, и мы оказались отрезаны от внешнего мира. С городом нас связывало только ночное окошко в толстой двери и амбразура из армированного стекла.
Терминал пискнул почти сразу. По экрану побежал новый текст.
Я прочёл его два раза. Лера подошла и читала через плечо, и я чувствовал, как она дышит мне в ухо.
ВРЕМЕННЫЙ РЕГЛАМЕНТ. ДЕЙСТВУЕТ С 23:00 ДО КОНЦА СМЕНЫ.
В связи с торговым эмбарго кассиру запрещён отпуск любого товара, включая спички, представителям следующих контрагентов.
1. ПРОМТЕХ (кафедра, лаборанты, чертёжники, абитуриенты).
Приметы на сегодня: запах мела, графитовой смазки и аудиторной скуки. При разговоре не смотрят в глаза, оценивают угол наклона подбородка.
Метод: «незамкнутая цепь». Контрагент намеренно не договаривает заказ («Мне пачку синего…», «Две бутылки светлого и…») и держит паузу, глядя на кассира. Кассиру инстинктивно захочется договорить за него.
ПРАВИЛО: не договаривать. Молчать либо перебить посторонним вопросом. Договорив, кассир замыкает чужую формулу, после чего баланс недостачи кафедры списывается с кассы магазина, а отпуск товара становится обязательным вне зависимости от воли кассира.
Штраф: 10 000 ₽ за эпизод. Пять эпизодов за смену: перевод кассира на стипендиальное обеспечение (1 400 ₽/мес).
2. ОСОБНЯК (прислуга Сестёр, садовницы, посыльные).
Приметы на сегодня: пытаются перебить запах дешевизны (палёное масло, просроченный ладан из «Фикс Прайса»), под ногтями сухая тепличная земля с семенами. В глазах лихорадочный блеск, характерный для дофаминового голода.
Метод: «незакрытый чек». В силу блокады полных сумм у контрагентов нет. В лоток кладётся мятая сотня, старинная пуговица, медная монета со словами «остаток завтра занесу» либо «сдачи не надо, в следующий раз сочтёмся».
ПРАВИЛО: любая незакрытая транзакция оставляет открытый долговой крючок (протокол Каруми). При пробитии товара с незакрытым чеком Особняк получает право истребовать дебиторскую задолженность здоровьем кассира. Лоток выталкивать обратно немедленно.
Штраф: аннулирование итогов смены. Почки кассира удерживаются в качестве залога до погашения.
— Почки, — сказал я вслух.
— Угу, — согласилась Лера.
— За Профессора десятка. Десять тысяч рублей, обидно, но жить можно. А за Особняк сразу почки.
— Обе.
— Там не написано, что обе.
— Но и про одну тоже ни слова.
Я поправил бейджик на жилетке и перечитал последний абзац ещё раз. Директор никогда не писал лишнего. Если он поставил рядом десять тысяч и внутренние органы, то это неспроста.
Кто-то из двух враждующих контор нравился ему сильно меньше другой, и он не стеснялся дать мне это понять через расценки.
— Знаешь, что самое смешное, — сказал я. — Я ведь и так не собирался им ничего продавать.
— Но товар для этих ребят Директор сохранил, — Лера кивнула вниз, на запертый Нижний ящик. — Словно хочет проверить твою жадность. На слабо.
— Жадность моя, Лер, это не слабость. А скорее даже наоборот, сила.
— Хах… Ещё скажи рабочий инструмент.
— Во, тоже норм. А инструментом надо пользоваться по инструкции.
Фина у батареи надела на шею строительные наушники, которые я купил ей утром. Не на уши, а именно на шею, как шарф.
Непонятно зачем, но раз ей так спокойнее…, а мне спокойнее, когда ей спокойно.
Я выпустил на выгул Толика. Поставил банку на прилавок, развернул лицом к залу, как обычно, и предупредил, что при первом же «красотка» в адрес кого-нибудь из посетителей он поедет обратно на полку.
— Да понял я, понял. Ты какой-то нервный стал, Денчик, — пробухтел он. — Жениться тебе надо.
За окошком было темно и безлюдно. Туман висел у гаражей серыми клочьями. Собаки по-прежнему молчали. Часы на руке показали полночь, и ничего не изменилось.
Спустя четыре минуты по стальной двери стукнули. Костяшками, два раза, по-хозяйски.
Я выглянул в амбразуру и выдохнул с облегчением.
Оранжевый жилет поверх ватной телогрейки. Рукавицы такие, что ими можно рельсу гнуть. Лицо круглое, красное от ветра, как печёное яблоко, из-под вязаной шапки торчат седые кудри. На шее на шнурке болтается железнодорожный свисток, под мышкой зажата монтировка.
Я её знал, Тётя Люба, приходила два или три раза в ноябре. Вожатая ночного служебного трамвая, который ходит по кольцу у Литейного. И, по её словам, срезает с рельсов то, чему на рельсах не место.
— Открывай лавочку, Крот, — сказала она через стекло. — Замёрзла, как собака, а собаки сегодня, сам видишь, не гавкают.
Как она вычислила мое прозвище, я не знал. Фамилию мою я ей не сообщал… Но спрашивать желания особого не было.
Я мысленно пробежал по регламенту. Мелом не пахнет, зато от неё знатно несёт креозотом, табаком и мокрой ватой. В глаза смотрит, причём так, что хочется выпрямиться. Ногти не видно, рукавицы. Ладно, посмотрим на оплату.
— Доброй ночи, тёть Люб. Что берём?
— Три пакетика этого твоего «три в одном», которые с коричневой кружкой нарисованы. Пачку «Беломора», белого, не синего. И рулет с повидлом, самый дешёвый, который за сорок рублей.
Ну надо же, даже цену назвала. Я кивнул, сложил заказ на прилавок и назвал сумму. Она стянула рукавицу зубами, вытащила из кармана телогрейки пятисотку, расправила на колене.
А потом оторвала у купюры уголок.
Крошечный, с ноготь мизинца. Аккуратно, двумя пальцами. Уголок сунула в нагрудный карман, а купюру положила в лоток. Я видел это уже не в первый раз — она так делала каждый раз при оплате.
— Чтобы след остался, — сказала она, поймав мой взгляд. — Пока уголок в кармане, рейс не закончен. А раз не закончен, на стрелке меня под откос не пустят. Рейс нельзя закончить на половине, это даже дураку понятно.
Терминал пискнул и выдал одну строчку: «Купюра повреждена. Утрата площади 0,4%. Платежеспособна. Чек закрыт».
Я мысленно выдохнул. По правилам ЦБ банкнота с утратой до десяти процентов принимается без вопросов. Система, видимо, уважала ЦБ. Хоть кто-то в этом районе уважал закон.
— Заварить? — спросил я.
— Заварить. И кипятка побольше, у тебя кружки маленькие.
Я опустил пакетик в бумажный стакан, залил, выставил в лоток вместе с папиросами и рулетом. Она взяла стакан обеими руками, подышала паром и привалилась плечом к косяку под козырьком.
— Ну что, что там на кольце? — спросил я, потому что сводка с полей стоила трёх пакетиков даром.
Тётя Люба сплюнула в сторону и выдала такую конструкцию, что Толик за моей спиной уважительно крякнул.
— Интеллигенция с барынями сцепилась, а мне стрелки вручную переводить, вот что на кольце. Со стороны Литейного эти, с кафедры, формулы свои гонят по проводам. Рельсы в гармошку сводит. Я еду, а под колёсами не стук, а скрип, будто мелом по доске. Вчера лом в стрелку втыкаю, а он наполовину в пустоту уходит. Будто земли под рельсом нету, одна разметка. Я его дёрг обратно, а он тёплый. Лом, Крот. Железный лом тёплый, в декабре-то.
— А с другой стороны?
— А с другой стороны, с дач, туман ползёт. Фиолетовый. Низкий, по шпалам стелется. И воняет жареными семечками, представляешь? Раньше от них хоть розами пахло, духами какими-то всратыми дорогими, фу, а теперь семечками, как на рынке в девяносто восьмом. Обнищали, видать, барыни-то. — Она отхлебнула и поморщилась, то ли от кипятка, то ли от воспоминаний. — Я в этот туман заезжать не стала. Остановилась, свистнула три раза, он сам расступился. Но неохотно.
Лера за моим плечом тихо записывала. Я видел краем глаза, как ручка бегает по странице.
— Спасибо твоему ларьку, — закончила тётя Люба, допивая. — Хоть свет горит. Есть куда зайти. А то едешь по кольцу, а вокруг ни одного окна, одна эта муть, и думаешь: может, я уже и не еду никуда. Может, я давно уже стою.
Она смяла стакан, сунула его в карман, и отлипла от косяка. Монтировку переложила под другую руку.
— Пойду. У меня ещё две стрелки до депо. Коту привет.
Котя из коробки мяукнул, вежливо и коротко, как кивнул. Тётя Люба свистнула один раз в свой свисток, негромко, и шагнула в туман. Туман принял её без звука.
— Фиолетовый с запахом семечек, — сказала Лера, захлопывая блокнот. — Это дёшево даже для «Фикс Прайса».
— Бюджетненько. Видимо, удар Профессора проредил их запасы неплохо. Плюс эмбарго работает.
Следующие полчаса прошли в тишине. Я переставил сигареты в шкафчике, выровнял зажигалки. Фина смотрела, как я это делаю, и по лицу было видно, что ей хочется отобрать у меня зажигалки и выровнять их правильно.
Я не дал. Моя касса, мои зажигалки. А Фине другое задание сейчас придумаю…
В без двадцати час на крыльце зачавкало.
Именно зачавкало, как будто кто-то шёл по болоту, и болото шло вместе с ним. Я выглянул. Под козырьком стоял мужик в резиновых бахилах от ОЗК, натянутых аж почти до пояса, в брезентовом плаще с капюшоном и с цинковым ведром в руке. Ведро было накрыто мешковиной. Под мешковиной что-то медленно, тяжело перевалилось с боку на бок, и ведро качнулось.
Запах пробился даже через стекло. Тина, речной холод, мокрый табак.
— Дядь Юр, — сказал я. — Что в ведре?
— Ужин, — спокойно ответил дядя Юра. — Не твой. Налей-ка мне чекушку, Денис. Самую дешёвую, какая есть. Для сугреву.
Голос у него был медленный, как течение в заросшей протоке. Он, по его же словам, сторожил на Чёрных Прудах с незапамятных времён, и, по-моему, уже сам не помнил, что именно сторожит. Пруды его любили. По крайней мере, из воды он всегда выходил целым.
Я поставил чекушку на прилавок и ждал. Он не торопился. Поставил ведро на бетон, снял рукавицы, подышал на пальцы. Пальцы были в чешуе, под ногтями чернел ил с мелкими серебряными блёстками.
Чешуя была рыбья и прилипшая, словно он совсем недавно чистил рыбу. Ну я так хотел думать, в ночи было сложно разобрать.
— Ещё из Нижнего, — сказал он так же неспешно. — Соль крупного помола. Та, что в сером мешочке, с пеплом. И сухарики. С холодцом которые.
— Сухарики с холодцом, — повторил я, чтобы убедиться.
— С холодцом. Внучка просила. То есть… — он почесал щёку, оставив на ней чешуйку, — …ну, та, что внучка. Она просила.
Я не стал уточнять. Нагнулся за прилавок, открыл замок на два оборота, вытащил из синеватой подсветки серый мешочек соли и пакет с надписью «Сухарики ржаные. Холодец. Не для детей». Ящик с табаком «Полночь» я при этом аккуратно задвинул подальше, в угол, хотя дядя Юра на него смотреть всё равно не мог. Привычка.
Назвал сумму. Он достал из внутреннего кармана плаща пачку влажных, слипшихся купюр, отсчитал нужное, расправил каждую на колене и положил в лоток. Все до рубля.
Терминал закрыл чек без комментариев. Я мысленно отметил себе, что нормальный человек (нормальный на вид) в этом районе теперь вызывает у меня большее подозрение, чем голова в банке.
Дядя Юра открутил пробку, но пить сразу не стал. Привалился спиной к стене под козырьком, сдвинул капюшон, подставил лицо туману.
— Пруд-то наш слоями пошёл, — сказал он в пустоту. — От ихних пересчётов. Верхний слой ледяной, вот прям с коркой у камыша. Средний кипит, пузыри идут, как в кастрюле. А со дна старый ил поднимает. Такой, что лучше бы лежал. Я туда щупом тыкаю, а он не до дна не достаёт. Раньше доставал, а теперь нет.
Отхлебнул. Поморщился, крякнул, отхлебнул ещё.
— Вчера со стороны Промтеха студенты беглые через камыши лезли. Белые все, как мука. Руками формулы по себе написаны, по рукавам, по шеям, пальцы в мелу. Один в воду сунулся, вода его не взяла. Вытолкнула, как пробку. Он сидел на берегу и плакал. Я ему сказал, чтоб шёл домой. Он сказал, что дома нет, дом пересчитали. Ну, я ему сухарь дал.
— С холодцом? — не удержался я.
— Обычный. Я ж не зверь.
Лера за спиной беззвучно фыркнула.
— А со стороны дач, — продолжал дядя Юра, — бабские служанки шастают. Платья длинные, по подолу грязь. С сачками. Дохлую рыбу собирают, которая кверху брюхом всплыла, и на кухню тащат. Я одной сказал, что эту рыбу есть нельзя, она от середины отравленная. А она на меня глянула так, что я замолчал. Голодают девки-то в барском доме. Прижали их крепко. Знаешь, как собака смотрит, когда три дня не кормили? Вот так.
Он замолчал надолго. Чекушка убывала медленно, по глотку.
И тут за моей спиной со стеллажа булькнуло:
— Юрок! Это ты, что ли? Голос вроде твой.
Дядя Юра не вздрогнул. Даже не повернул головы сразу. Сделал ещё глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Толян. А ты где?
— Да тут я, в банке. Отсюда не видно нихрена. Денчик, подвинь, будь человеком!
Я вздохнул, повернул банку на четверть оборота, чтобы лицо Толика смотрело на окошко. Дядя Юра заглянул в амбразуру, посмотрел на синюшную физиономию за мутным стеклом, на капроновую крышку, на плавающий укроп. И кивнул, как кивают знакомому в автобусе.
— Худой ты стал, Толь.
— Диета. Денчик жмётся, пиво не наливает.
Мы оба промолчали. Тема была не для чекушки.
— Ты как сам? — спросил Толян. — Прудик стоит?
— Стоит. Куда ему деться. — Дядя Юра снова приложился к чекушке. — Слоями пошёл, я тут рассказывал. Беспокойно на дне.
— Это из-за войны этой, — со знанием дела сообщил Толик. — Ботаны с дачницами сцепились, я слыхал. Ничего, порамсят и разойдутся, всегда так было.
Я переглянулся с Лерой. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на происходящее так, как смотрят документалку про жизнь в глубоководных впадинах: не понимая половины, но с уважением.
Дядя Юра допил последний глоток, повертел пустую чекушку в пальцах и аккуратно поставил её на бетон у стены, горлышком вверх. Потом поднял ведро. Под мешковиной снова перевалилось.
— Я тебе так скажу, Денис, — произнёс он, глядя куда-то в туман за гаражами. — Когда два сома на дне яму делят, пескарям лучше в тину зарыться и жабрами не хлопать. Переждать. Сомы сами друг друга доедят, а ил останется. Ил и тина всегда остаются.
— Я и говорю, в тину, — немедленно поддержал Толик из банки. — Я Денчику сто раз говорил: сиди ровно, не отсвечивай. Он же молодой, горячий, ему всё бабки подавай.
— Ты мне про тину говорил ровно ноль раз.
— Значит, думал. Это считается.
Дядя Юра поднял ведро. Под мешковиной там снова перевалилось, тяжело, лениво, с мокрым шлепком. Он кивнул мне, кивнул Лере, которая в этот момент как раз высунулась из-за косяка, кивнул даже Фине, хотя видеть её с улицы не мог никак. Потом развернулся и зачавкал в туман, в сторону прудов. Туман перед ним расходился, и за ним же смыкался.
— «Та, что внучка», — повторила Лера задумчиво. — Мне не нравится эта формулировка.
— Да бог с ней, с внучкой… Мне вот не нравится ведро. Но он заплатил без сдачи, и это главное.
Я развернул Толика обратно к стене, проигнорировав его возмущённое бульканье, и глянул на часы. Семь минут второго. Касса плюс две нормальные продажи, два нормальных покупателя, одна нормальная голова. Ночь шла по-божески. Даже слишком.
Фина у батареи сняла с шеи наушники, повертела, надела обратно. Котя перебрался к ней на колени. Лера опять ушла в коридор, и я слышал, как она там стоит, не шевелясь, у тёплой стены.
За окошком туман лёг плотнее, прижался к стеклу и застыл. Я положил ладонь на холодную сталь прилавка, нащупал тумблер прожектора, просто чтобы знать, где он.
Я подвинул Толика ближе к стене и сел на табурет.
Часы показали час двадцать. Касса за ночь была смешная, рублей на восемьсот обычных и чуть больше с Нижнего, но я и не рассчитывал на джекпот. Эмбарго резало не только Сестёр с Профессором. По рядовому кассиру тоже нормально прилетело.
Я прикинул в уме, сколько процентов я теряю на каждой непроданной банке из Нижнего, и загрустил.
— Ден, — сказала Лера, не поворачивая головы. — У тебя лицо как у калькулятора, у которого села батарейка.
— Я домовитый.
— Ты жадный.
— Это синонимы с разной коннотацией.
— Ишь какие умные слова пошли.
Фина у батареи сидела тихо, обе ладони на Коте, глаза полуприкрыты.
Я собрался было достать конспект и ещё раз пройтись по формулам, когда по бетону крыльца простучали каблуки.
Причем с одинаковым интервалом, как у человека, который точно знает, сколько шагов до двери.
Котя под руками у Фины поднял голову и уставился на окошко. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы, будто обожглась холодом.
Я выглянул.
За стеклом стояла пожилая женщина. Сухая, прямая, в драповом пальто, которое помнило, наверное, ещё талоны на сахар. Поверх рукавов пальто были натянуты синие сатиновые нарукавники, те самые, которые носят бухгалтеры на старых фотографиях. Волосы собраны в пучок, на носу очки с толстыми стёклами. В одной руке папка на тесёмках, в другой логарифмическая линейка. Деревянная, с жёлтой шкалой, советская.
Запах пробился через щель лотка раньше, чем она открыла рот. Архивная пыль. Сухой мел. И валерьянка, аптечная, резкая, как в деканате перед сессией.
— Добрый вечер, молодой человек, — произнесла она ровным учительским голосом. — Татьяна Сергеевна, заместитель декана по специальному распределению. Я ненадолго.
Она смотрела на меня. Точнее, она смотрела чуть ниже моих глаз, на подбородок, и я почувствовал, себя как-то странно, будто меня вызвали к доске.
Лера за моей спиной тихо, но отчётливо сказала:
— Замдекана по спецраспределению у нас Пётр Николаевич. Мужчина, лысый такой и коренастый. Мы у него в сентябре подписывали индивидуальные планы.
— Пётр Николаевич исполняет обязанности, — не моргнув ответила женщина. Она даже не повернула головы в сторону Леры, продолжала изучать мой подбородок. — Временно. А я постоянная. У меня и печать с собой, если хотите.
— Не надо печать, — сказал я. — Что берём?
Она положила папку на стальной лоток, развязала тесёмки, не торопясь, и достала из папки лист с машинописным текстом. Пробежала его глазами, как будто сверялась.
— Бутыль спирта-абсолюта из Нижнего ящика. Либо, если абсолюта в наличии нет, концентрат кваса. Любой объём. Профессору нечем разводить мел, молодой человек. Нужно что-то достаточно едкое. Водой он не берётся, вода слишком… — она сделала паузу и подняла взгляд ровно до моих губ, — …слишком…
И замолчала.
Пауза тянулась. Я чувствовал её физически, как ком в горле. Слово само лезло на язык, круглое, готовое, услужливое…
Любое подошло бы, и она ждала любого. Ручка в её пальцах, которую я до этого не заметил, замерла над листом.
— Вы к нам как добирались, через Литейный или через дачи? — спросил я вместо этого, и голос у меня чуть сел.
Она моргнула. Один раз, медленно. Ручка опустилась.
— Через архив, — сказала она сухо. — Молодой человек, вы меня поняли. Абсолют или концентрат.
— Я вас прекрасно понял. Увы, эмбарго. — Я положил ладони на прилавок, чтобы они не делали ничего лишнего. — Шеф приказал гнать промтех шваброй, прямым текстом. Штраф десять тысяч, аннулирование стажа, в перспективе перевод на стипендию. Я вам даже спички продать не могу. Ничего личного, Татьяна Сергеевна. Регламент.
Она выслушала это с выражением человека, которому зачитывают расписание автобуса, которым он не поедет. Потом убрала лист обратно в папку, достала из внутреннего кармана пальто пачку купюр, перетянутую банковской бумажной лентой, и положила в лоток.
Сторублёвки. Бежевые, с Лениным в овале, образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Хрустящие и с одинаковыми номерами по порядку, я видел край верхней.
Жаба внутри меня аж взбурлила. Я не нумизмат, но Авито за эту неделю открывал чаще, чем учебник, и примерно представлял, сколько стоит одна такая бумажка в идеальном состоянии. А тут их было сто.
Это перекрывало штраф, год аренды квартиры Влада, новый ноутбук и ещё оставалось.
— Штраф магазина я кладу в лоток наличными прямо сейчас, — сказала Татьяна Сергеевна тем же ровным голосом. — С запасом. Терминал примет, он принимает всё, что в ходу на Изнанке. Сдачу полностью забирай себе.
Терминал за моей спиной пискнул и выдал одну строчку, зелёную:
«Обнаружен контрагент: ПРОМТЕХ. Отпуск товара запрещён. Внесённая сумма достаточна для погашения штрафа».
Две фразы, которые противоречили друг другу, и обе были правдой. Система не запрещала мне нарушить. Она просто называла цену.
— Деньги не главное, — продолжала женщина. И положила поверх пачки ещё одну вещь.
Книжечку. Маленькую, в синей обложке из кожзама, с золотым тиснением, потёртую на углах. Я узнал её раньше, чем прочитал название, потому что ровно такая же лежала у меня в рюкзаке в подсобке, под ноутбуком. Та же потёртость на нижнем правом углу, где я её вечно цеплял о молнию. Тот же след от кофе на корешке.
Зачётка. Моя.
Но я точно знал, что моя зачетка сейчас лежит у меня в рюкзаке, в подсобке. Я проверял перед началом смены.
— Э-э-э, — сказал я. Это было не самое умное, что можно сейчас сказать, но ничего другого не нашлось.
— Если хотите, это будет ваша новая зачётная книжка, — сказала Татьяна Сергеевна. — Она заменит старую. Старая просто перестанет существовать во всех базах. Никто не заметит разницы, включая вас.
Она открыла книжечку и развернула её к стеклу. Листала медленно, страница за страницей. Я видел свою фамилию, вписанную чужим каллиграфическим почерком. Видел подписи… Все подписи! Препода по теории вероятностей, которая у меня была на тройку с минусом и то из жалости. Программирование тоже… Физрук, который принципиально не ставил зачёт никому, кто не пробежал кросс, а я кросс не пробежал, потому что в тот день разгружал фуру с минералкой. Везде стояли подписи и везде стояло «отлично». Либо «зачтено»
— Кротов Денис Алексеевич, — произнесла она, не глядя в зачётку. — Третий курс. Хвост по высшей математике с прошлой сессии, не закрыт. Долг по физической культуре, два семестра. Представление на отчисление подписано и лежит в папке в деканате, дата исполнения понедельник. С одновременной передачей данных в военный комиссариат по месту прописки, поскольку отсрочка аннулируется вместе со статусом студента.
Каждое слово ложилось, как штамп. Я знал про хвост. Про физру знал. Про представление и понедельник не знал, и у меня под рёбрами что-то оборвалось и полетело вниз, хотя я прекрасно понимал, что она может врать. Потому что по факту не за что меня отчислять. Была куча студентов с куда более серьезными долгами, но их не трогали.
Но деканат… Я не боялся краба весом в триста кило, но от слова «деканат» у меня потели ладони.
— Профессор закроет вашу зачётку, — сказала она. — Автоматом. По всем базам Министерства круглые пятёрки до конца бакалавриата. Красный диплом, если захотите, это вопрос оформления. Вы ведь так боялись вылететь на улицу, мальчик? Снова в никуда, с рюкзаком? Вот ваш диплом. Вот ваша отсрочка. Пойдите нам на встречу, и мы пойдем вам.
Она долистала до последней заполненной страницы.
Все графы были закрыты. Все, кроме одной. Последняя строка. «Высшая математика». Пустая. Ни оценки, ни подписи, ни даты.
Над этой строкой она держала ручку. Обычную шариковую, синюю, с погрызенным колпачком. Держала и не опускала. Ждала.
— Денис, — сказала Лера за моей спиной, очень тихо.
Я не обернулся. Знал, что увижу: кулон у неё на груди сейчас весь в инее, и смотрит она не на меня, а на пустую строчку.
Фина встала с ящика. Я услышал, как скрипнули доски. Она не подошла, просто встала и смотрела на окошко, наклонив голову, с тем самым пустым, спокойным лицом, с которым ломала клешни.
Котя на полу выгнул спину дугой и беззвучно раскрыл пасть. Но так и не зашипел.
— Денчик, — булькнул Толик со стеллажа, развёрнутый к стене и ничего не видевший. — Чё там? Чё все замолчали? Опять нарики?
Никто ему не ответил.
За стеклом Татьяна Сергеевна ждала. Ручка висела над строчкой. Пачка сторублёвок лежала в лотке, и верхняя купюра чуть загибалась краем от сквозняка.
Часы на запястье тикали. Туман стоял за окошком не шевелясь, и где-то очень далеко, за гаражами, впервые за вечер коротко и зло гавкнула собака.
На Бусти закинул версию без цензуры
Глава 3. Клиент, который возвращается, это лучший клиент
Ручка висела над пустой строчкой и не опускалась. Я смотрел на неё и думал, вы не поверите, про Толика.
Не про зачётку, и даже не про сто сторублёвок, которые уже мысленно разложил по лотам на Авито. Именно про Толика, который сидел у меня за спиной в банке и честно верил, что отравился палёнкой. Профессор залез ему в голову, вытер нужное и написал поверх что хотел. Чужим почерком, как в этой синей книжечке.
Пустая строка в зачётке работала точно так же. Один раз впишут «отлично», и книжка станет моей. А потом кто-нибудь откроет её снова и впишет что-нибудь ещё. Например, адрес или дату. Или два слова, после которых меня переведут из студентов куда-нибудь, где зачётки уже не нужны.
— Татьяна Сергеевна, — сказал я, и голос мой звучал почти ровно. — Уточняющий вопрос. Профессору нужен именно квас? Или ему нужно, чтобы мел разводился?
Она не моргнула. Но ручка качнулась, на миллиметр, я заметил.
— Не понимаю постановки вопроса, молодой человек.
— А постановка простая. Если вас устраивает только позиция из Нижнего ящика, то разговор окончен, эмбарго. А если устроит растворитель с нужными свойствами, но не из ассортимента магазина… — я сделал паузу и тут же испугался, что сам сейчас устроил ей незамкнутую цепь, поэтому договорил быстро, — то такой есть. Личный. Не на балансе.
— Денис, — сказала Лера ещё тише, чем в прошлый раз.
— Спокойно, — ответил я, не оборачиваясь.
Татьяна Сергеевна смотрела на мой подбородок секунды три. Потом перевела взгляд на папку, будто там мог лежать ответ. Там, судя по всему, ничего такого не лежало, потому что она в первый раз за весь разговор выглядела растерянной. Не напуганной и не злой, а именно растерянной, как препод, которому студент задал вопрос не по программе.
— Покажите, — сказала она наконец.
Я отошёл от окошка. Лера стояла у холодильника с водой, кулон у неё действительно побелел от инея, и она смотрела на меня так, словно я вызвался выйти к доске с пустым конспектом. Фина переступила с ноги на ногу, пол под ней скрипнул. Котя сидел на полу между ними и не сводил глаз с окошка.
Я подошёл к стеллажу и снял банку.
— Э, э, Денчик, — забулькало внутри. — Ты чё, куда? Не наклоняй так, у меня рассол в уши заходит! Руки хоть помыл?
— Помолчи, ты сейчас проходишь сертификацию.
— Чё я прохожу?
Я развернул банку лицом к стене за кассой, чтобы из окошка было видно в лучшем случае мутное стекло и дно, и открутил жёлтую капроновую крышку. Запах ударил сразу: укроп, старая соль, чеснок и что-то ещё, кисловатое и тёплое, чему я так и не придумал названия. Пластиковые стаканчики стояли стопкой возле кофемашины. Я взял один, наклонил банку и аккуратно нацедил на два пальца, чтобы голова не показалась над краем.
— Толянуху, что ли? — Толик оживился так, что рассол пошёл волной.
— Тш-ш-ш-ш, не так громко.
— Серьёзно? Ну наконец-то, братуха! Я ж тебе с первого дня толкую! Сергунька как глотнул, так аж присел, помнишь? Ты всё забыл уже, а я чё говорил?
— Ты говорил «плесни водки».
— Ну и это тоже. Ты, главное, сильно не разбавляй, а то репутацию испортим.
Я закрутил крышку и поставил банку на место. Лера проводила стаканчик взглядом, каким провожают человека, который достал из кармана гранату и пошёл с ней к детской площадке.
— Денис. Это рассол… из-под головы.
— Из-под соучредителя. Разница принципиальная.
— Во, — одобрил Толик из банки. — Соучредитель. Так и пиши.
Я вернулся к окошку и поставил стаканчик в стальной лоток, рядом с пачкой сторублёвок. Сдвинул лоток. Татьяна Сергеевна наклонилась, не притрагиваясь, и втянула носом воздух. Очки у неё дрогнули.
— Это рассол, — произнесла она с тем же выражением, с каким, наверное, говорила «это списано с методички».
— Дегустационный образец. Бесплатно. Первая доза за счёт заведения, как у всех приличных дилеров.
— Молодой человек, вы предлагаете кафедре огуречный рассол в качестве растворителя для формульного мела.
— Я предлагаю попробовать. Если не подойдёт, вылейте в клумбу, я не обижусь.
Она выпрямилась и несколько секунд явно решала, не оскорбление ли это. Логарифмическая линейка у неё в руке чуть повернулась, движок съехал на деление, сам, без помощи пальцев. Потом Татьяна Сергеевна взяла стаканчик двумя пальцами, как берут пробирку, поднесла к губам и сделала глоток. Маленький, контрольный.
Дальше произошло вот что.
Сначала у неё запотели очки. Не медленно, а разом, будто кто-то дохнул на стёкла изнутри. Потом она втянула воздух сквозь зубы, коротко, и плечи, которые всё это время стояли на одной идеально горизонтальной линии, поехали вниз. Линейка в руке дёрнулась, движок пролетел всю шкалу и вылетел с торца, стукнул по бетону крыльца. Она этого не заметила. Сергеевна стояла, держала стаканчик и смотрела куда-то сквозь меня, и на лице у неё было то, чего я не ожидал увидеть на лице у замдекана по спецраспределению. Что-то очень похожее на удивление человека, который пятьдесят лет жил в комнате с задёрнутыми шторами и вдруг случайно открыл окно.
— Ой, — сказала она.
Короткое, круглое, совершенно не учительское «ой». Потом сделала второй глоток, уже побольше.
— Татьяна Сергеевна? — осторожно позвал я.
— Ммм, — ответила она. И вдруг тихо, себе под нос, начала что-то напевать. Я не разобрал мелодию, но Фина за моей спиной тоже склонила голову набок, как собака на свист.
Прошло, наверное, секунд десять. Потом Татьяна Сергеевна моргнула, сняла очки, протёрла их краем нарукавника, надела обратно и снова стала прямой.
Почти такой же прямой, как до рассола. Почти.
— Что это, — сказала она. Не спросила, а именно сказала, с нажимом.
— Секрет фирмы.
— Какой фирмы.
— Моей… Нашей.
Я почувствовал, как позади меня Лера медленно выдохнула. Терминал молчал. Ни зелёной строчки, ни красной, вообще ничего. Он просто не считал происходящее транзакцией, и я впервые за вечер почувствовал что-то похожее на твёрдый пол под ногами.
— Возможно, — продолжил я тем самым вежливым голосом, которым предлагаю бабушкам акционный кефир вместо того, что они просили, — профессору оно подойдёт. Вместо кваса. Едкости там хватает, спросите любого, кто пробовал.
— Сергунька присел, — булькнуло со стеллажа. Я надеялся, что через стекло она этого не расслышала.
Татьяна Сергеевна посмотрела на стаканчик. В нём оставалось меньше половины, мутной, с укропным семечком на дне. Потом посмотрела на пачку денег в лотке, потом на зачётку, которая так и лежала открытой на последней странице. Ручку она, оказывается, всё ещё держала в другой руке. Теперь посмотрела и на ручку, будто впервые её увидела, и убрала в карман пальто.
— Я… — она запнулась. Для человека, который до этого говорил как по трафарету, это была катастрофа. — Я донесу образец... На экспертизу. Решение не в моей компетенции.
— Понимаю. Регламент.
Она достала из папки прозрачный файл, тот самый, в котором лежал машинописный лист, вытряхнула лист обратно в папку и аккуратно, по стенке, перелила остатки толянухи из стаканчика в файл. Застегнула клапан.
Руки у неё при этом слегка дрожали. Я не мог понять от чего: то ли от рассола, то ли от того, что за пятьдесят лет первый раз в жизни отступила от инструкции.
Потом она потянулась к лотку и забрала зачётку. Закрыла, не глядя, спрятала во внутренний карман.
— Предложение остаётся в силе, — сказала она. — До понедельника.
И забрала деньги.
Вот тут жаба внутри меня завыла в голос. Я держал ладони на прилавке, как и обещал себе, но пальцы всё равно дёрнулись к лотку, сами, раньше, чем мозг успел сказать им «нельзя».
Бумажки хрустнули. Пачка исчезла в кармане пальто, как не бывало. Сто сторублёвок шестьдесят первого года в идеальном состоянии ушли в туман вместе с годом аренды и новым ноутбуком. И единственное, что я мог сделать, это смотреть им вслед.
— Ничего не продано, — сказал я больше себе, чем ей. — Принять не могу. Было бы странно.
— Было бы странно, — согласилась Татьяна Сергеевна и впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. Всего секунду. Глаза у неё под толстыми стёклами оказались обычные, серые, старые и очень усталые.
Она развернулась и пошла с крыльца. Каблуки простучали по бетону, и я отметил, что интервал между шагами сбился. Чуть-чуть, на долю такта. Она наклонилась, подобрала с крыльца потерянный движок от линейки, выпрямилась, прошла три шага и растворилась в тумане раньше, чем дошла до гаражей.
Терминал за моей спиной пискнул.
«Транзакций с товарными позициями магазина не зафиксировано. Личное имущество кассира учёту и регламенту не подлежит. Смена продолжается».
Я прочитал это дважды и сел на табурет, потому что ноги вдруг решили, что с них хватит.
— Ну?! — заорал Толик так, что стекло банки загудело. — Ну чё, пошла? Пошла, да? Я тебе говорил! Я ж тебе говорил, братуха, товар огонь, а ты меня в стенку развернул! Это ж бизнес, Денчик! Это ж золотая жила, ты щас на этом поднимешься так, что твой барыга из телефона сам к тебе на поклон приползёт!
— Толик.
— Чё?
— Тише. Я думаю.
— Думает он. Думалка у него. Ты вон лучше посчитай, сколько с одной банки стаканов выходит. Я прикинул, если по сто пятьдесят, то…
Лера подошла к прилавку и остановилась напротив меня. Иней с кулона уже сходил, оставляя мокрые дорожки на чёрной водолазке. Она смотрела на меня очень долго, и я подумал, что сейчас услышу что-нибудь про Правила. Ну или про то, что я только что сделал с реальностью и чем это кончится.
— Ты напоил замдекана Промтеха рассолом из-под головы упыря, — сказала она ровно.
— Из-под головы соучредителя.
— Денис.
— Что? Магазин ничего не продал. Касса чистая, штрафа нет, почки на месте. — Я загибал пальцы и сам себе не верил. — Единственный, кто пострадал, это моя психика, потому что она унесла десять тысяч советскими рублями, а я их уже мысленно потратил.
— Ты понимаешь, что она придёт снова?
— Очень на это рассчитываю. Клиент, который возвращается, это лучший клиент.
Лера открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом молча вытащила из кармана кожанки свой чёрный блокнот, отщёлкнула замочек и начала что-то писать. Я подозревал, что пишет она обо мне, и в не самых лестных выражениях.
Фина тем временем подошла к стеллажу и поправила банку с Толиком, которую я поставил криво. Повернула на пару градусов, отступила, посмотрела, повернула ещё. Толик внутри замолк и начал усиленно изображать, что его тут нет, потому что Фину он опасался даже больше, чем Котю.
Котя подошёл следом, встал на задние лапы, упёрся передними в полку и долго нюхал воздух у капроновой крышки. Потом чихнул и ушёл в свою коробку.
— Так, — сказал я. — Теперь серьёзно. Толик.
— Я тут, — отозвался он сдавленно, потому что Фина ещё стояла рядом.
— Как быстро обычный рассол превращается в толянуху?
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. Ты в этой банке сидишь месяц… даже больше. Сергунька пробовал через неделю… или две, не помню… уже работало. А если тебя пересадить в свежий? Через сколько будет кондиция? Час? Сутки?
— Я тебе чё, чайный пакетик? — возмутился Толик, но как-то без огонька, скорее для порядка. — Ну не знаю я, братуха. Я ж не чувствую. Сижу себе и сижу, булькаю.
— Значит, проверим опытным путём. Купим банок, зальём рассолом, будем пересаживать по графику и пробовать.
— На ком пробовать? — спросила Лера, не поднимая головы от блокнота.
— Не на себе точно. Найдём добровольцев. Дядя Юра, думаю, не откажется, он вообще всё пьёт, что наливают. Сергунька, как… выздоровеет, тоже заценит.
— Ты собираешься ставить эксперименты на вагоновожатых и работягах с Чёрных Прудов.
— Я собираюсь наладить производство, и вообще они целевая. Первое время из-под полы, по чуть-чуть, своим. Посмотрим на спрос. А дальше видно будет.
— Дальше видно будет, — повторила Лера и наконец посмотрела на меня. — Денис, Профессор, он… он сам сделал Толика, не забыл? Залез ему в голову и переписал там всё, что хотел. Если он знает, из чего состоит его собственное изделие, то он возьмёт твой образец, разложит на формулы и синтезирует. А потом сотрёт тебя из кадастра вместе с ларьком, чтобы… ну, конкуренты никому не нужны.
Толик в банке поперхнулся рассолом.
— Э, э, какое ещё изделие? Ты чё несёшь, альтушка? Я палёнкой траванулся, у меня справка есть… была… где-то.
Никто ему не ответил. Я сидел и крутил в пальцах мультитул, и ручка пару раз чуть не улетела под прилавок.
— Лер, — сказал я. — Смотри логически. Если бы Профессор умел делать то, что сейчас плещется у неё в файлике, он бы не отправлял замдекана в час ночи выпрашивать квас у кассира ларька. С пачкой антиквариата и моей зачёткой. Это не визит человека, у которого всё под контролем. У них там закончился растворитель и мел сохнет.
Лера молчала. Потом медленно закрыла блокнот и защёлкнула замочек.
— Ладно, — сказала она. — В этом есть смысл. Не нравится оно мне, но смысл есть.
— Если он согласится на мои условия, — я убрал мультитул в карман жилетки, — значит, толянуха и правда крепкий орешек, и он её не раскусил. А если не согласится…
— То в понедельник тебя отчислят.
— Либо придется нам интеллигенции продать жопу, — печально сообщил Толян.
— Меня в любом случае в понедельник отчислят, если она не наврала. Так что терять особо нечего.
— Не должны тебя отчислить, — заметила Лера. — Нету повода. Это только если профессор нахимичит.
— Денчик, — тихо позвал Толик. — А это чё, правда? Ну, про Профессора. Что он меня… того?
— Потом, Толик. Сначала бизнес.
— Бизнес, — согласился он без энтузиазма и замолчал надолго.
Дальше мы ждали. Терминал молчал, туман стоял за окном, никто не стучал. Я успел сходить в подсобку, проверить, что моя зачётка на месте. Настоящая, с тройкой по теории вероятностей и честной пустотой там, где должна быть подпись физрука. Открыл, полистал, убедился, что никто не вписал туда «отлично» чужим почерком. Положил обратно под ноутбук и зачем-то придавил сверху учебником, которого у меня не было… то есть банкой энергетика.
В половину четвёртого я достал из Нижнего ящика квас.
Тёмный, густой, в бутылке не плескался, когда я её поднял. Просто чуть сдвинулся, тяжело, как мёд, который долго стоял в холодильнике. Я снял крышку, и внутри что-то потянулось вверх, к моим пальцам, медленно и уверенно, как кот тянется к руке с сосиской. Я отдёрнул ладонь. Квас опал обратно и сделал вид, что ничего не было.
— Я в коридор, — сказала Лера.
— Фонарик возьми.
— У меня свой.
Она ушла. Я слышал, как хлопнула дверь подсобки и дальше тяжёлые ботинки прошли вглубь, туда, где коридор упирался в тупик и тёплую стену. Фина поднялась с ящика, но я поднял руку, и она остановилась. Кивнула и села обратно, обе ладони положила опять на Котю, который к тому моменту уже спал.
Часы на запястье показывали три тридцать две. Секундная стрелка шла честно, как всегда.
Я взял пластиковую ложечку из коробки возле кофемашины, пластиковый нож оттуда же. Опустил ложку в банку. Квас обнял её, облепил, и когда я потянул ложку вверх, он потянулся следом, тяжёлой нитью, не желая рваться.
Пришлось резать. Нож вошёл в него, как в холодное масло, и нить наконец отделилась. На ложке осталась горка, тёмная, блестящая, чуть больше, чем надо. Я соскрёб лишнее о край банки. Потом подумал и соскрёб ещё. Передоз этого добра в мои планы не входил, а вот "недодоз" меня тоже не устраивал, и в итоге я отмерял на глазок, как отмеряют соль в суп, когда рецепт потерян.
Три тридцать два, сорок секунд.
Тень на полу лежала там, где положено, у моих ног, и я следил за ней краем глаза. Она не шевелилась, пока не шевелился я.
Три тридцать два, пятьдесят пять.
Я поднёс ложку ко рту. Квас на ней чуть качнулся навстречу губам.
Три тридцать три.
Я проглотил.
На вкус это оказался… квас. Самый обычный, сладковатый, с лёгкой хлебной кислинкой, какой продают из бочки летом, пока в бочке не кончится лёд. Никакой ржавчины, никакого ила, ничего из того, что я помнил с прошлого раза, когда опоздал на минуту. Он прошёл по горлу тёплой волной и улёгся где-то в районе солнечного сплетения, тихо, без претензий.
Я постоял, прислушиваясь. Поднял руку, тень подняла руку. Повернул голову, тень повернула. Кашлянул специально, тень кашлянула вместе со мной, точно и без задержки, как положено порядочной тени.
Побочных эффектов не было вообще, и это настораживало даже больше, чем если бы были.
Я бросил взгляд на Фину. «Нормально?» — спросила она, одними губами.
— Вроде да. Как квас.
Она кивнула так, будто сама это знала.
Из коридора вышла Лера. Фонарик она уже выключила и убрала в карман. Шла она быстрее, чем обычно, и в лице у неё что-то изменилось: не страх и не удивление, а сосредоточенность человека, который увидел и теперь боится забыть.
— Дверь проявилась, — сказала она сухо. — На одно мгновение, в три тридцать три. Домовой был прав.
— Какая она?
— Обычная, металлическая. Как в твою подсобку. Крашеная, серая, такая же ручка. Появилась и сразу ушла, я даже моргнуть не успела. — Она помолчала. — На ней замок. Кодовый. Кнопочный, как на подъездных дверях в старых домах, десять кнопок столбиком.
Я вытер ложку салфеткой и выбросил в урну. Руки, как ни странно, не дрожали.
— В три тридцать три терминал каждую ночь перезагружается, — сказал я. — Я видел пару раз, экран гаснет на секунду и зажигается снова. Магазин обновляется. Пока он обновляется, он не следит за тем, что положено скрывать. Вот дверь и мелькнула.
— Одна секунда.
— Одна секунда в сутки. Негусто. — Я поскрёб подбородок. — Осталось придумать, как за эту секунду открыть кодовый замок, зная код. И узнать код. И понять, хотим ли мы вообще туда заглядывать.
— Хотим, — сказала Лера.
— Я спрошу у Директора.
— Он скажет, что это силовой кабель.
— Точно, — согласился я. — Тогда спрошу у Домового. Он вроде был настроен на диалог. Правда, он сказал «сперва», и я до сих пор не понял, что сперва.
Я не договорил. Снаружи Магазина что-то застучало.
Звук был сухой и дробный, как будто кто-то высыпал на асфальт ведро костяшек домино, а потом ещё одно. Котя проснулся в коробке мгновенно, без промежуточных стадий, и встал на все четыре лапы с выгнутой спиной. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы. Я видел, как по чёрному камню пошёл иней, быстрый, белый, как трещины по стеклу.
Мы одновременно подошли к окошку.
Туман за стеклом стоял плотный, но в нём что-то двигалось сверху вниз. Большое и чёрное, оно опускалось со стороны гаражей медленно, как воздушный шар, у которого кончился газ, и стук шёл именно оттуда. Потом туман разошёлся, и я увидел.
На асфальт перед ларьком, в двадцати метрах, опустилась карета. Чёрная, высокая, с тонкими колёсами и глухими шторками на окнах. Лошади, если это были лошади, стояли в упряжке неподвижно, и у них не было ни шкуры, ни глаз, одни кости, белые и сухие, перехваченные чёрной сбруей.
Это они стучали… не знаю, по воздуху?
Я узнал карету сразу. На такой же ездила Шамхат, одна из Сестёр Вавилона, в Черную Пятницу. А может быть карета была та же самая.
Дверца кареты открылась сама.
Наружу вышел женский силуэт, в полумраке я не мог рассмотреть черт его хозяйки. Следом вышла вторая. Обе очень высокие, выше дверного проёма ларька на голову, и двигаются так, словно под ногами у них персидский ковер. Туман расступался перед ними и смыкался за спинами.
Я искал в их силуэтах знакомое и не находил. Ни рост, ни походка, ни наклон головы… ничто из этого не намекало на Шамхат.
Первая тень шагала так, будто под её весом проседал сам фундамент: даже сквозь двадцать метров мокрого асфальта и толстый витринный профиль подошвы моих кроссовок поймали глухую, утробную вибрацию — тум… тум… — от которой на стеллаже за кассой едва слышно звякнули консервы.
Но куда страннее было то, как вёл себя туман. Вокруг её массивного контура серая сырость не клубилась, а буквально выкипала: фигура плыла в дрожащем мареве, точно раскалённый июльский асфальт в полдень, напрочь выжигая влагу вокруг себя. Вторая фигура двигалась следом, и от неё по переулку катился звук, пробивавший вязкую ночную тишину с пугающей механической точностью. Сухой, дробный металлический перестук — цок… цок… цок… — отщёлкивал ровно раз в секунду. Без малейшей погрешности, словно кто-то на ходу методично перебрасывал костяшки на костяных бухгалтерских счётах.
У второй фигуры на высоте добрых двух с половиной метров над землёй, сквозь мокрую взвесь пробивался крошечный кроваво-красный огонёк. Он не освещал дорогу, а нервно, рвано пульсировал, выбивая в каплях тумана короткие и длинные очереди вспышек.
Я сглотнул. Квас внутри лежал тихо и даже не булькал.
Глава 4. Брат Недостачи и Внебрачный Сын Сверхурочных
Они шли к окошку, не торопясь, и я успел посчитать шаги. Девять у той, что тяжёлая, двенадцать у той, что цокает. Асфальт под первой чуть парил, под второй оставался сухим и чистым, будто его протёрли.
Я включил подсветку над лотком, и свет упал на лица.
Левая вся тихо звенела при ходьбе: сотни браслетов на руках бились друг о друга с таким ровным ритмом, что я машинально глянул на часы. Секундная стрелка и тонкий браслет на её запястье шли в ногу. Платье в пол, цвета запёкшейся крови, волочилось по луже, при этом не промокало и, кажется, даже не пачкалось.
Правая двигалась чуть позади, и от неё даже на таком расстоянии в окошко тянуло так, словно я открыл духовку. Куртка из чёрной кожи, перчатки до локтя, пучок на затылке затянут так, что кожу у висков оттянуло назад.
Поясница зазудела.
— Каруми, Сестра Алчности, — тихо сказала Лера, кивнув в сторону первой. — Эрранти, Сестра Гнева, — кивок в сторону второй.
Звучит, как состав выездной бригады налоговой… Я вспомнил рассказы Леры и Толяна, про понаехавших фиф из Турции, которые электричество воруют… ясно, родня Шамхат приехала.
— Очень приятно. А я Денис, Брат Недостачи и Внебрачный Сын Сверхурочных, — пробормотал я, не отрывая глаз от бронестекла. — Не хватает только Тётушки Военкомата для полного праздника жизни… А Сестра Здравого Смысла, я так понимаю, уволилась ещё до Брежнева?
— Денис… — укоризненно произнесла Лера. — Они всё слышат…
Ладно, сразу расставлю точки над «ё». Благо сестры были уже близко.
— Доброй ночи. Магазин закрыт для Особняка, — сказал я в амбразуру, стараясь не звучать как человек, которому хочется сесть. — Эмбарго с двадцати трёх ноль-ноль. Мне очень жаль, я бы с радостью, но Директор ввёл запрет, и за нарушение с меня снимут почки. Обе или одну, пока не понятно. Но я к ним очень привык.
— Мы не покупатели, — ответила Каруми. Голос у неё оказался низкий, с бархатной хрипотцой, как у диктора, читающего курсы валют. — Нам нужна крыша над головой. Ночной Приют, кассир. По Женевской конвенции Изнанки тысяча девятьсот седьмого года, статья четвёртая, лица, покинувшие зону боевых действий, вправе требовать убежища в ближайшей нейтральной торговой точке.
Лера за моим плечом фыркнула.
— Такой конвенции не существует.
Каруми перевела взгляд на неё. Зрачки в жёлтых глазах сузились в две горизонтальные щёлочки, как прорези купюроприёмника.
— Девочка, конвенции существуют ровно столько, сколько их не оспаривают в суде. Эту никто не оспорил за сто девятнадцать лет. Хотите стать первой? У меня с собой есть бланк иска, пустой, я заполню его за вас бесплатно.
Прежде чем Лера нашлась, терминал над прилавком щёлкнул, и экран мигнул зелёным.
[НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]
[СУБЪЕКТЫ: ВАВИЛОН-02, ВАВИЛОН-06]
[СТАТУС: НЕПРИКОСНОВЕННЫЕ ГОСТИ]
[ВРЕМЕННЫХ ПРАВИЛ НА ЭТУ НОЧЬ ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА НЕТ]
[ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА: ЛОБ, ТРЕТИЙ ГЛАЗ. ОТКАЗ В ПРИЮТЕ ПОСЛЕ АКТИВАЦИИ: ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД СОТРУДНИКА]
Я прочитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз, на всякий случай, потому что терминал иногда шутит, но сейчас он, кажется, не шутил.
— Ну вот, — сказала Каруми. — Железо на нашей стороне.
— Железо на своей стороне… Лоб, — напомнил я. — Простите, я обязан. Правила.
Каруми наклонилась ко мне с той же плавностью, с какой ходила. Я посветил фонариком из мультитула. Лоб гладкий, высокий, с золотой цепочкой по линии волос, и ничего лишнего. Я кивнул и повернулся ко второй.
Эрранти посмотрела на меня сверху. Я подумал, что до её лба мне, как до антресолей, и потянулся за ящиком.
— Не вставай на эту штуку, — сказала Лера.
— Я с неё лампочки меняю, выдержит.
Я забрался. Эрранти наклонилась лишь слегка, не желая облегчать мне задачу. Жар бил в лицо так, что фонарик в руке стал тёплым. Лоб у неё был как у статуи, без единой морщины, с тонким белым шрамом над бровью, и третьего глаза не было.
Я посветил ещё секунду, просто чтобы не показывать, как хочется слезть.
— Чисто, — сказал я и спустился.
— Ты закончил, продавец? — спросила она. Голос низкий, без интонаций, как объявление остановки. — Теперь выдай наш заказ, и мы уйдём.
— Для вас только приют. Ну там ещё чай, вода, стул, туалет направо по коридору. Всё, что сверх, под эмбарго.
Она посмотрела на Каруми. Та лишь пожала плечами.
— Пожалуйста, не трогайте стеллажи. Они и так еле стоят, — сказал я, отодвигая первый засов.
Я открыл дверь и отступил. В проём ворвался туман, а за ним жар, такой сухой, что у меня мгновенно пересохло в глазах. Капли конденсата на стенке холодильника с пивом зашипели и побелели солью. Котя, успевший спрыгнуть со стеллажа, попятился под прилавок, но не убежал, а лёг там и прижал уши.
Каруми вошла первой. Ей пришлось наклонить голову, и она сделала это, как делают реверанс, без усилия. Стальные набойки ударили по кафелю у входа, по коврику, потом по линолеуму, и каждый удар отдавался в прилавке. Шлейф платья прополз по грязному половичку, собрал на себя сухие листья и песок. Но, когда она сделала следующий шаг, оказался абсолютно чистым. Грязь просто осталась лежать там, где была.
Эрранти пригнулась тоже, но на ладонь меньше, чем нужно. Её макушка с глухим скрежетом прошла по стальной притолоке. В тишине я услышал, как эмаль на косяке потрескивает и воняет палёным.
Когда она выпрямилась внутри, в притолоке осталась вмятина с кулак, и из неё медленно капала краска.
— Косяк за чей счёт? — сказал я, потому что кто-то должен был это сказать.
— Запиши на неё, — сказала Каруми, не оборачиваясь. — У неё отдельная графа.
Эрранти не ответила. Она стояла посреди зала, и пол под её ботинками словно слегка просел. Воздух вокруг неё дрожал, как над костром, и ценники на ближней полке с чипсами начали подворачиваться краями.
Каруми быстро выбрала себе место: единственный высокий стул у кофейного аппарата, куда она села, подобрав платье, и стул не заскрипел, что само по себе было удивительно, потому что скрипел он всегда.
— Садись, сестра, — сказала Каруми. — Это ненадолго.
Эрранти не села. Она подошла к холодильнику с молочкой и прислонилась к нему плечом. Стекло дверцы тихо тенькнуло, и по углу поползла трещина.
— Отойдите от холодильника, — сказал я. — Пожалуйста. Это не бронестекло, оно обычное, и за ним кефир.
Она отошла. Трещина осталась.
— Это тоже за ваш счет, — печально произнес я, поняв, что дамочка походу крайне проблемная.
Из-за моей спины, из банки, повернутой лицом к стене, донеслось бульканье.
— Денчик, ты чё, козла врубил на полную? Я тут как в парилке. Рассол щас закипит, у меня мозги сварятся.
— У тебя они и так, — сказал я. — Помолчи, у нас гости.
— Бабы? По цокоту слышу, что бабы. Высокие? Денчик, поверни меня.
Я не повернул. Каруми посмотрела на банку с профессиональным интересом, каким смотрят на вещь в ломбарде, и спросила:
— Инвентарь?
— Декор с функцией голосового помощника.
— Застрахован?
— Пока нет.
— Зря. На Изнанке головы в рассоле хорошо держат стоимость. — Она наконец повернулась к Лере, которая так и стояла у прилавка, держа ладонь на кулоне. — Соколова, значит… Я думала, ты пониже будешь.
— Мы не знакомы, — ровно сказала Лера, не встречаясь с Каруми взглядами.
— Разумеется, нет. — Каруми улыбнулась одними губами и коснулась своего рубина на груди. — В отличие от наших украшений. Они, кажется, друг друга узнали.
Эрранти, не поворачивая головы, добавила:
— Это что, та самая мелкая ведьма, которая выдавала себя за Мёртвую Плакальщицу? Будь с ней настороже, сестра.
О чём они вообще говорят?
Лера ничего не ответила, но кольцо на большом пальце крутанула дважды. Я отметил это и отложил в ту же папку, где лежали другие вещи про Леру, о которых я не спрашивал.
Потом я заметил ещё одно. Котя вылез из-под прилавка, прошёл мимо Эрранти по широкой дуге, обойдя горячее пятно линолеума, и ткнулся носом в шлейф Каруми. Понюхал, чихнул и ушёл обратно. Каруми проводила его взглядом.
— Кошки… они хорошо держат номинал, — сказала она. — Никогда не обесцениваются.
Фина сидела в своём углу у батареи, на ящике, и смотрела на Эрранти так, как смотрела на криво стоящий бордюр. Голову набок, руки на коленях. Я поймал её взгляд и чуть качнул головой. Она моргнула и уставилась в пол.
Каруми положила на прилавок ладонь, и браслеты стекли с запястья вниз, собравшись на ребре ладони. В ладони я увидел табличку. Глиняная, обожжённая до тёмно-кирпичного цвета, с одного угла оплавленная, вся в клинышках… та самая древняя письменность.
Под неё Каруми подложила сложенный вдвое лист, пожелтевший, с водяными знаками и двуглавым орлом. Хм… как будто вексель дореволюционного банка, насколько я мог судить по гербу и по тому, что чернила выцвели до рыжего.
— Товар в твоём Нижнем ящике, кассир, — сказала она. — Табак первого сбора, янтарное масло, холодный свёрток. Три единицы. Запись о них есть?
— Есть. Спец-ассортимент, принят на поддон в восемнадцать ноль-ноль.
— Принят, — повторила она со вкусом. — Заметь, принят, а не куплен. Не оприходован как собственность Магазина. Принят. Эти три единицы были оплачены нашим Домом по генеральному контракту поставок за одиннадцать суток до введения вашего эмбарго. Магазин здесь не продавец, а хранитель. Статья восемьсот восемьдесят шестая Гражданского кодекса Российской Федерации, договор хранения. Законы Хаммурапи, параграфы со сто двадцать второго по сто двадцать шестой, о поклаже.
— А при чем тут законы Ха…
— Ты ничего не продаёшь, просто возвращаешь имущество с ответственного хранения законному владельцу по предъявлении складской расписки.
Она постучала ногтем по табличке. Звук получился сухой, как по кости.
Я молчал, потому что внутренний Жабо-бухгалтер в этот момент надевал каску. Приказ Директора я помнил наизусть, он пришёл в чат в двадцать три ноль-ноль: «Никаких отгрузок Особняку. Запрещён отпуск любого товара. Не пробивать по кассе». Три формулировки, и все три про продажу.
— Терминал, — сказал я. — Проверь операцию. Возврат имущества с хранения, субъект Вавилон-02, три единицы спец-ассортимента.
Зелёный экран замер. Курсор мигнул раз, два, потом замигал с такой частотой, что буквы под ним поплыли.
[ОШИБКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ОПЕРАЦИИ]
[ПОИСК: КУПЛЯ-ПРОДАЖА… НЕ НАЙДЕНО]
[ПОИСК: ОТПУСК ТОВАРА… НЕ НАЙДЕНО]
[ОТЧУЖДЕНИЕ СОБСТВЕННОСТИ НЕ ЗАФИКСИРОВАНО]
[ТОВАР ЧИСЛИТСЯ: СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ, БАЛАНС ХРАНЕНИЯ]
[ВЫДАЧА С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ РАЗРЕШЕНА ПРИ УСЛОВИИ ОПЛАТЫ СКЛАДСКИХ ИЗДЕРЖЕК]
Каруми даже не покосилась на экран. Она смотрела на меня.
— Твой Директор, — сказала она мягко, — принял ящик на поддон как спец-ассортимент, а не как свою собственность. Он сам выбрал слово. Я не меняла ни одной буквы в его правилах. Я их просто прочитала до конца.
— Каруми, — сказала Эрранти от холодильника. — Хватит. Пусть отдаст, и уходим. Или просто давай заберем, плевать на тупые Правила этой забегаловки.
— Сядь, сестра.
Эрранти не села.
Я смотрел на табличку и прикидывал, как Директор отреагирует, если утром прочитает в отчёте, что я выдал Вавилону три позиции под носом у эмбарго. Пусть даже терминал не нашёл в этом нарушения. Директор не Терминал, Директор найдёт до чего докопаться.
Где он, кстати, сегодня не наблюдает, что ли? Видимо, работы много навалились этой ночью.
Он не любит, когда его в Правилах находят дыры. А ещё я обратил внимание на такой интересный факт: эти двое, которые сюда приехали, они кто? Бухгалтер и орудие? Обе мощные и властные бабы, явились лично, ночью, за табаком и маслом. Так не ездят за мелочью. Это попахивает неплохим таким кризисом, когда у тебя дома жгут дешёвое масло и считают банки с килькой.
— Операция формально чистая, — сказал я. — Но давайте не притворяться. Шеф это прочитает иначе, и… и спишет он это с меня.
— Естественно, — согласилась Каруми. — Поэтому я пришла не с одной табличкой.
Она достала вторую вещь. Монету. Жёлтую, тяжёлую даже на вид, размером с пятак. Положила на прилавок рядом с табличкой и чуть отодвинула от себя пальцем, будто монета была горячая.
— Именной червонец ликвидности. Чистый. Без крови, без долговых крючков, без обременений. Я держу таких четыре штуки на всю Москву. Проверь.
Я взял сканер. Рука, к чести моей, не дрогнула. Красный луч лёг на монету, и терминал отозвался не сразу, а с паузой, какую он берёт, когда вещь ему нравится.
[ИМЕННОЙ ЧЕРВОНЕЦ ЛИКВИДНОСТИ]
[ОБРЕМЕНЕНИЙ: 0]
[ПРОКЛЯТИЙ: 0]
[КРОВИ: 0]
[ОЦЕНКА: БЕЗУСЛОВНЫЙ ДЕПОЗИТ 300 000 — 500 000 ₽]
[ФУНКЦИЯ: АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПОГАШЕНИЕ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ КАССЫ]
— Плюс, — сказала Каруми, — моя сеть контор в Чернопрудово к твоим услугам. Хоть займ, хоть консультация, ну или любая управляющая компания, которой нужно напомнить, кто она. Я не предлагаю это даром, потому что даром я не предлагаю ничего. Считай это условием возврата имущества Особняка.
— Каруми. — Эрранти переступила с ноги на ногу. Линолеум под ней хрустнул. — Что за торг с мышью?
— Я торгуюсь с кассой. Мышь при ней.
Я перевернул монету стилусом. Обратная сторона была гладкая, без надписей.
— Депозит гасит штрафы кассы, — сказал я. — Хорошо. А Директор не касса. Он может списать с меня по статье «за самоуправство» вручную, в чате, одним сообщением. Может урезать процент. Или вообще подарить мне дневную смену навечно, ага? Против этого ваш червонец не работает.
— Тогда чего ты хочешь, кассир? — прямо спросила Каруми. — Я не экстрасенс, чтобы угадывать.
— Хм… Чтобы складские издержки, которые требует терминал, были не символическими. — Я ткнул стилусом в последнюю строчку на экране. — Я выставлю хранение по максимальной ставке, и оно пойдёт в выручку Магазина, в графу спец-ассортимент. Директор увидит в отчёте не «Кротов отдал товар», а «Кротов содрал с Особняка за одиннадцать суток хранения столько, сколько они заплатили за сам товар». Он любит такие строчки.
Каруми наклонила голову. Браслеты звякнули чуть иначе, и я готов был поклясться, что один из них сбился с ритма на долю секунды.
— Ты предлагаешь Особняку заплатить дважды?
— Я предлагаю вам получить своё и оставить меня живым и с почками. Потому что вместо меня новый кассир придет неизвестно когда, и он может оказаться не таким сговорчивым. Дальше. Кредиты у вас я брать не буду никогда, не обижайтесь, но я читал вашу карточку в Терминале…
Я запнулся. Минуту…, а что я сейчас вообще выдал? Какая ещё карточка Каруми в Терминале? Во-первых, я ничего такого про Каруми не читал, я ее вообще в первый раз вижу, имя только недавно от Леры и Толика услышал. Во-вторых, у меня нет доступа к базе данных Терминала, она открывается только со второго уровня… Я физически не мог ничего оттуда прочитать…
Каруми молча смотрела на меня, ожидая, когда я договорю.
— Кхм… Вместо этого я хочу письменный отказ от любых будущих требований лично ко мне, к коту и к моему инвентарю номер два. На вашей глине, вашей рукой.
— Инвентарь номер два? — Она поискала глазами и нашла Фину в углу. — А, отбитая овца. Шамхат про неё говорила.
— Отказ от требований к мне, к коту и к овц… к инвентарю, — сказал я.
— Денчик, — булькнула банка, — ты про меня-то не забудь, братуха. Я тоже имущество.
— И к декору.
— Каруми, — сказала Эрранти. — Три минуты.
Каруми подняла палец, и Эрранти замолчала, хотя желваки у нее напряглись.
— Ты знаешь, что такое отказ от требований на Изнанке, кассир? — спросила Каруми. — Это дыра в моём балансе размером с тебя. На тебя ведь можно было бы начислить много.
— Знаю. Поэтому и прошу.
Она смотрела на меня секунд десять. Потом сделала то, чего я от неё не ждал: негромко засмеялась. Не как Шамхат, с мурчанием, а сухо, коротко, как смеются бухгалтеры, нашедшие в чужом отчёте красивую ошибку.
— Ты жадный, — сказала она. — Но твоя жадность знает, где у неё дно. Это редкость. Большинство тонет раньше. — Она подалась вперёд, и запахло медью и сургучом. — Теперь я понимаю, почему Шамхат так носится с тобой. Но ты не Котёнок, кассир, а скорее калькулятор, который научился шипеть.
— Ну-у-у-у… посчитаю за комплимент.
— Комплименты я не выдаю, они обесцениваются при выходе из рта. Считай это оценкой, — Она достала из складок платья тонкий стилус из какой-то тёмной кости. — Диктуй формулировку отказа. Я напишу. Но хранение ты выставишь по ставке, которую я проверю, и если там будет лишний ноль, я его у тебя откушу.
— Договорились, — я решил не уточнять, как она собралась откусывать у меня… м-м-м, лишний ноль.
Я только сейчас понял, что мы оба улыбались, даже вполне дружелюбно. Удивительно…
Торг шёл быстро, цепко, она отбивала мои формулировки, я отбивал её, Лера за моей спиной молча следила, крутя кольцо, а Фина в углу раскачивалась едва заметно, в такт браслетам.
Эрранти смотрела на нас обоих так, словно мы были двумя тараканами, которые на её глазах решили сыграть в шахматы.
— Пункт четвёртый, — сказал я, ведя стилусом по табличке. Клинышки были мне непонятны, но Каруми читала вслух, а я сверял с тем, что она читала минуту назад. — «Хранитель не несёт ответственности за состояние холодного свёртка». Что в свёртке?
— Не твоя забота.
— Моя, если оно растает у меня в ящике. Пункт четвёртый остаётся. Пункт пятый…
— Каруми. — Голос Эрранти изменился. Он стал тише. — Я сказала: три минуты. Прошло одиннадцать.
В зале запахло какой-то химией… Резко, с кислинкой, да так, что защипало в носу. Сильнее, чем от масла.
— Он сверяет, — не поворачиваясь, сказала Каруми. — Это его право как хранителя.
— Мышь просто тянет время. Слабаки всегда так делают, — Эрранти оторвалась от холодильника. Стекло за ней звякнуло ещё раз. — Я устала есть кильку и жечь керосин. От этой мыши пахнет табаком, который лежит у неё под ногами, и она водит палочкой по глине.
— Эрранти, сядь.
— Нет.
— Эрранти!
Она сделала шаг. Я услышал, как под линолеумом хрустнула стяжка. Второй шаг… и она как-то разом преодолела расстояние и оказалась у прилавка. Перчатки со скрипом натянулись, и под матовым латексом что-то вспыхнуло оранжевым, как уголь, на который дунули. Жар ударил мне в лицо, пластиковые зажигалки на среднем ярусе заскрипели, оплавляясь.
— Стоп, — сказал я, отступая на полшага. — Приют. Вы под приютом, вы не можете…
— Я могу всё, — сказала Эрранти. — Я сломаю ваши Правила об колено.
— Эрранти, нет! НЕ СМЕЙ! — Каруми с перепуганным лицом схватила ее за плечо, но было поздно…
Кулак пошёл сбоку, не замахом, а коротко, как в фильмах бьют по стене, чтобы она перестала существовать. Я видел его, успел понять, что увернуться не успею, и ещё успел подумать, что стеклянные бутылки за моей спиной тоже не успеют.
Серая толстовка выросла между мной и кулаком бесшумно. Я не видел, как Фина встала с ящика. А уж то, как она пересекла зал, я не заметил и подавно.
Фина просто как по щелчку пальцев оказалась рядом, и тонкая бледная рука легла на запястье Эрранти в пяти сантиметрах от моего лица. Движение было самое обычное, домашнее, каким ловят банку горошка, съехавшую с полки. Пальцы сомкнулись и…
Кулак остановился.
Это было совсем не как в киношной драке, где кто-то отбивает удар и тот уходит в сторону (и разбивает чьё-то лицо). Кулак просто завис, будто упёрся в стену, хотя стены не было.
Воздух между ними задрожал. Латекс на запястье Эрранти под пальцами Фины засветился так ярко, что я аж прищурился. Рукав моей старой толстовки на руке Фины побурел, задымился и начал тлеть, расползаясь мелкими рыжими дырочками.
Фина не отдёрнула руку. Кожа под тлеющей тканью осталась белой. Её пальцы, которые я сам когда-то грел в ладонях и не согрел, окутал жар, способный, по моим прикидкам, расплавить дверцу холодильника. Но стажёру было всё равно, как батарее на перепады температуры за окном.
Она подняла лицо и посмотрела на Эрранти снизу вверх. Голова чуть набок, глаза голубые, ясные, с тем самым виноватым выражением, с каким она спрашивала, правильно ли вымыла пол.
Губы едва заметно шевельнулись. Я прочитал это так ясно, словно она сказала вслух: ты мешаешь Денису считать, это нарушение порядка, пожалуйста, не надо.
Зрачки у Эрранти расширились, белки залила чернота, а внутри зрачков что-то начало накаляться до цвета спирали в старом обогревателе. Зубы скрипнули так, что я услышал это сквозь гул холодильников.
Она надавила. Я видел, как напряглось плечо под кожаной курткой, как провернулся корпус, как ботинок вдавился в бетон ещё сильнее…
Фина не сдвинулась ни на миллиметр. Пальцы на запястье не побелели, не дрогнули, девушка просто держала, с той же силой, с какой держали бы черенок швабры.
— Эрранти! — Каруми дернула сестру. — Отойди от неё! Это актив Магазина, ты платишь за него, если…
— Пусть отпустит, — выдавила Эрранти сквозь зубы. Голос стал глухим, как из трубы. — Пусть эта тварь отпустит мою руку.
— Фина, пожалуйста, — сказал я. — Полы. Вспомни полы. У нас восьмёрка в коридоре…
Ничего. Голубые глаза смотрели на Эрранти, и в них не было ни злости, ни страха… ничего, только внимание и чуть-чуть вины.
— Ну в таком случае… — Эрранти оскалилась, как акула, учуявшая кровь в воде.
Из-под пола пошла вибрация. Сначала мелкая, как от проходящего трамвая, потом крупнее. Пивные бутылки в холодильнике зазвенели. Банка с укропом за моей спиной поехала к краю полки. Толик заорал оттуда что-то про то, что он сейчас упадёт и всех нас задавит.
Ценники посыпались с полки с чипсами. За ними поехали сами чипсы, пачка за пачкой, с шуршанием, как снег с крыши. На верхнем стеллаже загремела тушёнка. Одна банка упала, покатилась и остановилась ровно у ботинка Эрранти, и там, на линолеуме, её бок начал темнеть.
— Фина, — сказала Лера очень ровно. — Отпусти, пожалуйста. Иначе всех собак повесят на тебя.
Эрранти давила. Фина держала. Между ними дрожал воздух, тлела моя толстовка, и оранжевый свет под латексом пульсировал всё чаще, в такт пульсу, которого у неё было сто восемьдесят в покое.
Каруми кричала сестре что-то на неведомом языке, в котором было много согласных, я кричал Фине про порядок, про полы, про Котю… про что угодно, а Котя сидел под прилавком и смотрел на это всё, не мигая, как смотрят на дождь.
Квас внутри меня лежал тихо и, кажется, впервые за всё время немного шевельнулся.
…В кармане жилетки внезапно зазвонил телефон.
И не просто зазвонил. Хриплый динамик на полной громкости выдал в раскалённый зал бодрый вступительный проигрыш, и следом, с жестяным дребезгом, запел…
Водяной:
— Я Ва-а-а-адяной, Я Вадяно-о-о-о-о-ой…
Я поставил этот рингтон позавчера, в четыре утра, сам не знаю зачем. Тогда это казалось смешным.
— Эх, жизнь моя жестянка, да ну её в болото…
Сейчас это оказалось единственной вещью в радиусе квартала, которая не горела, не держала и не считала.
Оранжевый свет под латексом на запястье Эрранти моргнул. Не погас, нет, он просто сбился с ритма, как сердце, в которое ткнули пальцем, и на долю секунды пульсация пошла вразнобой. Эрранти чуть повернула голову на звук, зрачки-спирали остались раскалёнными, но взгляд в них стал растерянным, будто ей в лицо бросили горсть семечек.
— Живу я как поганка…
Фина замерла совсем. Голова повернута на сорок пять градусов, глаза впились в мой карман. Для неё этот звук был новым паттерном, мелодия повторялась, и её нужно было разложить по полочкам, выяснить, не нарушает ли она чего-нибудь. Пальцы на запястье Эрранти не разжались.
Браслеты Каруми ответили сбитым, хромым «дзинь-лязг», и я готов был поклясться, что часовое кольцо на её предплечье ударило дважды подряд. Она смотрела на мой карман так, словно оттуда запахло просроченным кредитом.
Котя под прилавком дёрнул ухом, недовольно, как от мухи.
— О, Денчик! — булькнула банка за моей спиной. — Рингтон зачёт! Сбрось позже, у меня Сименс дома где-то валяется.
Я вытащил телефон. Экран подрагивал от жара, идущего от кулака в пяти сантиметрах, и по стеклу уже пошёл тонкий матовый налёт термического напряжения. На экране светилось имя абонента: «Сергунька Катана».
Я поднял палец. Жест получился такой, каким я обычно останавливаю пьяного у окошка: подожди, сейчас.
— Секунду, — сказал я в зал, ни к кому конкретно. — Постоянный контрагент. У нас регламент связи, если не беру трубку, то лишаюсь поставок.
Зачем я так соврал, сам не знаю. Никто не ответил. Напряжение не упало ни на грамм, оно просто встало на паузу, как картинка в видео, когда палец лежит на экране. Эрранти давила, Фина держала, но силушку дурную никто больше не наращивал. Каруми медленно, очень медленно опустилась обратно на стул.
Я нажал «ответить» и поднёс телефон к уху. Пальцы дрожали, я это видел, но ничего не мог сделать, и щёку обожгло так, что я подумал о пролитом горячем кофе.
— Йоу, сменщик! — рявкнуло в динамике. Голос пришёл сдвоенным, второй слой отставал от первого на четверть секунды. Но сейчас к этому добавилось металлическое эхо, как из ванной, обложенной кафелем. — Живой? Чё молчишь? Не скисли там без папы?
Глава 5. Милая жабка
Фоном за голосом Сергуньки шипело что-то большое и паровое, со свистом, с давлением. Булькало ровно и густо, как в аквариуме. Поверх этого клацало… кажется, зубы о леденец, монотонно, в такт бульканью. И женский голос, усталый, донесся: «Серёжа, не крути ключицу. У тебя титан ещё не схватился».
Зая, понял я. Он у себя в мастерской… или лаборатории? Его там чинят после Фины.
— Живой, — сказал я. — Пока.
— Красава. Твоя Швабра, кстати, вложилась от души. У меня до сих пор лопатка в трусах вибрирует. Зая говорит, это нормально, титановая пластина с остаточным зарядом ищет гармонику. Ты её корми получше, у неё явно дефицит белка, она от нехватки белка так и лупит.
Я посмотрел на Фину, а Фина глядела на телефон. Рукав моей толстовки на ней тлел, вверх шла струйка дыма с запахом палёной синтетики.
— Серёг, — сказал я вполголоса, — не до шуток. Я тут встрял между двух очень горячих женщин. Буквально. Одна фосфором плюётся, у второй хватка, как у тисков с завода ЗИЛ.
Эрранти моргнула. Фина наклонила голову в другую сторону.
В трубке грохнул смех, в два слоя с отставанием, так что получилось почти хоровое исполнение.
— Опачки! Тройничок по акции? Сменщик, растёшь! Я так и знал, что в тебе есть стержень! Ты, главное, предохраняйся, у тебя в Нижнем ящике аномальные изделия как раз под это дело должны быть. Скажи Терминалу, он тебе их по себестоимости пробьёт, лайфхак от Влада, он мне лично подарил!
Лера за моей спиной издала короткий звук, что-то между «кх-х-х» и «м-м-м». Я не оборачивался, но откуда-то знал, что у неё покраснели скулы, у неё они краснеют первыми.
Остальные не отреагировали вообще. Каруми продолжала смотреть на мой телефон, как на актив с неясной ликвидностью, а Эрранти, кажется, не поняла, о чём речь. Или поняла и сочла ниже собственного достоинства.
— Серёг, — сказал я. — Серьёзно.
— Погоди. — Он замолчал. В трубке стало слышно, как он втягивает носом воздух, долго, с присвистом, как собака у двери. — Погоди, погоди. Я чё-то чую. Жжёной резиной тянет. И дешёвым пафосом. Так пахнет только одна…
— Ты чуешь, — медленно переспросил я. — Через телефон.
— Там чё, у тя эта осадная кобыла в латексе объявилась? — Он не слушал, Сергунька явно завёлся, голос пошёл выше. — Сменщик, передай ей от меня, что её правая туфля до сих пор висит у меня в вип-комнате как трофей. На стене, над диваном, с подсветкой. Я из неё держалку для катаны хочу сделать, у неё каблук как раз под гарду! Скажи ей, пусть не обижается, это честь, не каждую туфлю я на стену вешаю, у меня там только…
Латекс на руке Эрранти загудел.
Не вспыхнул, а именно загудел, низко, нарастая, как турбина, которую раскручивают на стоянке. Оранжевое пятно под резиной налилось белым, зрачки-спирали потонули в сплошной черноте.
Жар ударил по лицу так, что заслезились глаза. Банка с Толиком на полке звякнула и опять поехала ближе к краю, и Толик заорал что-то про давление в салоне.
Я зажал динамик ладонью и зашипел в микрофон:
— Серёга, заткнись. Связь плохая. Помехи от ТЭЦ. Ты пропадаешь.
— Чё? Какая ТЭЦ, у меня четыре палки…
— ТЭЦ, говорю, трансформатор рядом, не слышу тебя, не слышу. — Я повернулся так, чтобы закрыть собой телефон от Эрранти, хотя толку от этого было как от шторки в ванной. — Ты по делу звонил или про туфли?
Гудение в перчатках чуть ослабло. Не ушло, нет, но перестало расти. Эрранти, не отводя чёрных глаз от Фины, медленно выдохнула через нос. На выдохе я увидел, как край ценника на полке с жвачкой побурел и свернулся.
В трубке зашуршало, и голос Сергуньки вдруг стал деловым. Шутовство слетело, остался лишь человек, который помнит Москву без метро.
— Квас, — сказал он. — В три тридцать три принял?
— Принял.
— По часам?
— По дедовским. Секунда в секунду.
— Тень не хрипела? Хорошо себя ведёт?
Я глянул на пол. Тень лежала у ног, подрагивая от двух источников света, и повторяла меня честно.
— Ровно.
— Красава. — В трубке клацнул леденец, и Зая что-то сказала про винты. — До понедельника дотянешь, а там я подтянусь. Если Зая мне позвоночник соберёт в правильном порядке, а не как в прошлый раз. Покажу пару фокусов со списанием неустоек, тебе пригодится, судя по тому, кто у тебя сейчас в зале. — Пауза, бульканье. — Кстати. На этом этапе иногда интересный эффект проявляется. У тебя в голове не оказываются вещи, которые ты знать вроде не должен?
Я не понял вопроса и так ему и сказал.
— Не понял… какие еще вещи?
— Ну смотри. Ты про какое-то событие знаешь, обычное, видел его или слышал. А потом вспоминаешь про него подробности, которых по факту знать не можешь. Как будто кто-то дописал тебе в память мелким шрифтом. Не было такого?
— Э-э, — сказал я. — Вроде нет.
— Точно? Обычно так бывает у тех, кто квас усваивает особенно хорошо. Печень берёт больше, чем положено, и организм начинает добирать информацию с окружения, как губка. Безобидно, но лучше знать заранее. Подумай.
Мда… Я стоял с телефоном у уха, в пяти сантиметрах от кулака, в котором гудел трансформатор, и честно перебирал последние дни. Дверь в три тридцать три мне Домовой подсказал, терминал перезагружается, это я знал. Про конвенцию я не знал ничего, Каруми сама её произнесла. Про туфлю я узнал только что.
Потом мой взгляд съехал ниже, на бедро Эрранти, туда, где под армированной тканью штанины ничего не было видно, и я понял, что знаю: там золотая нить. Двадцать локтей. Шамхат шила. Нить иногда болит чужой болью, и тогда Эрранти прихрамывает на правую, потому что с правой были какие-то проблемы, когда Сергунька порубил Эрранти катаной….
Спина покрылась холодным потом. Твою ж мать… Я не читал этого в терминале. Терминал мне такое не показывал, я бы запомнил. И никто мне этого не говорил.
— Нет, — сказал я в трубку. — Не было.
— Ну и ладушки, — легко отозвался Сергунька, и я не понял, поверил он мне или нет. — Будет, звони. Ладно, у меня тут ключицу крутят, отбой, береги Швабру, она золото. Только не в смысле курса.
Он отключился. В ухе остался гул, не телефонный, а тот, что шёл от Эрранти.
Я убрал телефон в карман и выдохнул. Ситуация за эти полторы минуты не улучшилась ни на миллиметр. Фина держала, Эрранти давила, вибрация под полом ушла в фон, но не исчезла. Бутылки в холодильнике всё ещё тихо звенели. Я поискал глазами хоть что-нибудь, за что можно зацепиться…
Спасение неожиданно пришло от Каруми, которая внимательно смотрела на прилавок.
С тлеющего рукава толстовки сыпались искры. Мелкие, рыжие, они падали вниз, на потемневшую столешницу, и несколько из них уже легли на глиняную табличку с отказом от претензий. Глина в этих местах темнела. Я увидел, как от угла, того, что был оплавлен раньше, пошла тонкая, волосяная трещина.
— Эрранти! — Голос у Каруми сорвался с бархата на сталь. — Отойди! Глина трескается от твоей температуры! Повторный обжиг стоит три драхмы серебра, и я спишу их с тебя, с твоей доли, в тот же час, слышишь меня? Три драхмы! Я не буду переписывать этот текст вручную, у меня на сегодня лимит клинописи исчерпан!
Эрранти не повернула головы, но я видел, как у неё дрогнул угол рта.
Я понял, что пауза есть. Крошечная, в одну искру длиной, но есть, и влез в неё первым.
— Фина, — сказал я тем голосом, каким объяснял ей восьмёрку в первый вечер. Ровно, без нажима. — Отпусти гражданку. Она нарушает товарное соседство. Нарушителей мы не держим, а честно штрафуем по кассе. Прими… э-э-э… исходное положение у батареи.
Голубые глаза переехали с Эрранти на меня. В них что-то переключилось, я не знаю, как это назвать, просто взгляд из «держу» стал взглядом «понятно». Фина посмотрела на свой тлеющий рукав, с лёгким удивлением, как будто только сейчас заметила, что дымится.
Пальцы разжались.
Эрранти выдернула руку так, словно боялась опоздать. Движение было резким, с рывком корпуса, и по инерции она сделала шаг назад и чуть не наступила на упавшую банку тушёнки.
Эрранти поднесла руку к лицу и посмотрела на перчатку.
На чёрном латексе, точно там, где его сжимали пальцы Фины, лежал иней. Белый, игольчатый, он таял на глазах, превращаясь в капли. И капли эти шипели и испарялись, не долетев до пола.
Эрранти стряхнула их резким движением кисти, брезгливо, как стряхивают с рукава паутину, и вытерла перчатку о куртку.
— У неё нет пульса, — сказала она. Не мне, не Каруми, в пространство. — Я не бью вещи, у которых нет пульса.
Чернота уходила из белков медленно, нехотя, спирали зрачков остывали до базальта, но ни стыда, ни страха там не было. Только что-то вроде гадливости, как у человека, который схватился в темноте за холодную батарею вместо дверной ручки.
Она отошла к холодильнику. Прислоняться не стала, просто застыла с опущенными руками. Запах фосфора стал слабее. Вибрация под полом стихла.
Фина вернулась к ящику у батареи. Опустила руки по швам, села. Через секунду из её угла донеслось тихое, сквозь зубы, «м-м, м-м-м». Та самая босса-нова, ровная и спокойная, как будто ничего не случилось.
Только взгляд у неё не успокоился. Она смотрела на свой левый рукав, на выжженное пятно, на обугленный, неровный, осыпающийся край. Я видел, как её пальцы на другой руке тихо, незаметно, сами по себе шевелятся, будто пробуют контур на ощупь.
Я видел, как она хочет его подровнять, и как не знает, чем.
— Фина, — сказал я. — После смены. Ножницы в третьей подсобке, на второй полке. Отрежем ровно, по кругу, сделаем короткий рукав… либо заплатку поставим. Договорились?
Она посмотрела на меня, кивнула и перестала теребить пальцы. Босса-нова стала чуть громче.
Каруми тем временем подняла упавший стул, села и взяла табличку в ладони, как берут раненую птицу. Трещина от угла прошла через две строчки. Каруми провела по ней костяным стилусом, что-то пошептала. Глина, как мне показалось, чуть потемнела и сошлась, не до конца, но достаточно, чтобы клинышки снова читались.
— Два пункта, — сказала она сухо. — Два пункта придётся переписать. Эрранти, с тебя две драхмы, скидка за то, что ты не сожгла кассира целиком.
— Запиши, — сказала Эрранти, не глядя.
— Уже.
Банка на полке качнулась и всхлипнула с легким бульканьем.
— Денчик, — сказал Толик придушенно. — Я ничё не видел, но я всё слышал, и я тебе так скажу: ты красава. Между двумя бабами и телефоном, и живой…
— Толян…
— Ну хоть пивка капни тогда. У меня рассол, по-моему, подогрелся, это уже не рассол, а бульон.
Я не ответил ему. Я смотрел на прилавок, на тёмное пятно столешницы под тем местом, где висел кулак, на оплавленные зажигалки на среднем ярусе, на упавшие чипсы и тушёнку, на трещину в стекле холодильника с молочкой. Жабо-бухгалтер внутри меня снял каску, протёр лоб и начал считать убытки. Но считал он вяло, без азарта. Видимо потому что Каруми обещала всё возместить.
Лера подошла и встала рядом. Кулон у неё на груди всё ещё белел инеем, но уже не таким густым.
— Ты знал, что она отпустит? — тихо спросила она.
— Нет, — сказал я. — Я мог только на товарное соседство надеяться.
Она помолчала.
— А про туфлю, — сказала она ещё тише, — лучше не вспоминай вслух никогда. Я видела её лицо.
— Я и не собирался.
Я поднял с пола банку тушёнки. Этикетка на ней сбоку потемнела до коричневого, но сама банка была целой. Я поставил её на прилавок, этикеткой наружу, и повернулся к Каруми.
— Пункт пятый, — сказал я. — На чём мы остановились?
Каруми подняла на меня жёлтые глаза, и щёлочки в них на секунду расширились, почти до круглых.
— На том, кассир, — сказала она, — что ты, кажется, единственный человек в этом городе, которому я бы дала в долг под честное слово. — Она постучала стилусом по глине. — Разумеется, под процент.
Как мило…
Я достал телефон. Экран ещё был тёплым.
— Минуту, — сказал я Каруми. — Договор никуда не денется. Один вопрос контрагенту, который я забыл задать.
Она пожала плечом, и браслеты согласно звякнули. Я нажал на последний вызов.
Гудок, второй, щёлк.
— Чё забыл? — Сдвоенный голос, без эха теперь, но с одышкой, словно его только что подняли с кушетки. На заднем плане что-то крикнул мужчина, скрипуче, с интонацией человека, который тридцать лет орёт на лаборантов.
Я узнал этот голос и не поверил: Штерн? У Заи? Чинит Сергуньку, которого обещал насадить на штырь от флюорографа?
— Сменщик, у меня тут ключица в двух местах и Штерн в трёх, говори быстро, — сказал Сергунька.
— Самое главное, — сказал я. Говорил тихо, отвернувшись к стене, хотя смысла в этом не было никакого. — Штерн сказал, у неё нет стоп-слова. Ты ей зашил активатор, а аварийный выключатель забыл нам сообщить. Серёг, какое слово её гасит? Назови код деактивации.
Пауза. В ней бурлил автоклав и клацал леденец.
— А-а, ты про предохранитель. — Он хмыкнул, и второй голос хмыкнул следом. — Ну да, ну да, старик вечно паникует, он и в девяносто девятом паниковал. Есть там выключатель, сменщик, я ж не совсем отбитый, я ж понимаю, что зашиваю. Запоминай, повторять не буду, у меня батарейка на четыре процента. Слово простое, из детского сада, чисто на контрасте с капустой. Это слово бро…
Из трубки ударил визг, металлический, дикий, как будто кто-то пилил автоклав болгаркой изнутри, и я отдёрнул телефон от уха. Сквозь визг прорвался далёкий крик Штерна: «Серёжа, мать твою через колено, отойди от рубильника, убьёт же!», потом что-то грохнуло. Потом по динамику прошёл треск, глубокий, утробный, с тем самым подвальным звуком, который я слышал из шахты подъёмника перед поддоном. Потом короткий писк.
Я посмотрел на экран.
[ВЫЗОВ ЗАВЕРШЁН. АБОНЕНТ НАХОДИТСЯ ВНЕ ЗОНЫ ДЕЙСТВИЯ МЕТРИКИ]
Красная точка сброса мигала посередине. Я нажал повтор, и телефон выдал три длинных гудка и ту же надпись.
«Бро».
Я опустил руку. В голове уже крутилось, само, без спроса: брошь. Броненосец. Бром. Бродяга. Бронза. Бровь. Бросок. Брокколи, потому что на контрасте с капустой, может, он решил пошутить и выбрал другой овощ. Или это не начало слова, а просто «бро», братишка, он так и говорит обычно, и настоящее слово должно было идти следом, а он не успел.
Броня? Брод? Детский сад. Что в детском саду на «бро»?
Я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как это слово, недосказанное, впивается в мозг и начинает там зудеть, как заноза, которую не достать ногтем.
Каруми щурилась, цинично и профессионально, как человек, который только что увидел, как у контрагента сорвалась сделка, и прикидывает, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь.
Эрранти скалилась. Молча, ухитряясь это делать одним углом рта, и серая кайма в её глазах стала чуть шире.
Лера крутила кольцо. Фина ждала. Смотрела на меня снизу вверх ясными голубыми глазами и ждала, когда я скажу, что делать дальше.
— Проблемы, кассир? — вежливо спросила Каруми.
— Связь, — сказал я и убрал телефон. — Помехи от ТЭЦ. Пункт пятый.
Мы вернулись к договору.
Каруми читала с таблички вслух, негромко, певуче, и клинышки под её костяным стилусом превращались в слова, которые я записывал в блокнот простым карандашом. Отказ от требований к кассиру, коту, инвентарю номер два и декору. Хранение по максимальной ставке в выручку Магазина. Издержки по возврату с хранения… и тут она чуть ускорилась, совсем чуть-чуть, на полтакта, как ускоряются, проходя мимо кассы с товаром, который забыли пробить.
— …при округлении долей в пользу эмитента векселя по ставке рефинансирования на дату выписки, что составляет…
— Стоп, — сказал я.
Она остановилась и посмотрела на меня поверх таблички.
Я вытащил из кармана жилетки мультитул, щёлкнул, выдвинул линейку, и приложил к строчке, которую она только что прочитала.
Я не умел читать клинопись. Но я умел считать, где она сказала «что составляет» и сколько клинышков после этого шло до конца строки. И клинышков было много. Слишком много для простой цифры.
— Женщина, — сказал я, — у вас тут скрытая переплата. Округление долей в пользу эмитента, это раз. Ставка рефинансирования на дату выписки, а вексель у вас какого года? Тысяча восемьсот сорок второго до нашей эры, судя по тому, как вы глаза отвели. Это два. И вы это складываете, что даёт сложный процент на сумму, которую сами же назвали складскими издержками. Три. — Я постучал линейкой по глине. Глина отозвалась сухо. — Кому вы пытаетесь впарить сложный процент? Я на третьем курсе логистики. У меня по оптимизации цепочек зачёт автоматом светит, если препод не сожрёт меня раньше.
Зрачки Каруми, две узкие щели, медленно, снова начали округляться. Как у кошки, которая увидела в тёмной комнате что-то, чего там не ждала.
Я видел, как она меня пересчитывает. До этого в её глазах я был мышью, или калькулятором, или котёнком Шамхат, который научился шипеть. А теперь она смотрела и видела что-то третье.
Перед ней сидел человек, который в три сорок утра, с живой бомбой у батареи, прикладывает линейку к древнему векселю, потому что там на четыре клинышка больше, чем нужно.
Жаба, подумал я без обиды. Первобытная, домовитая, концентрированная жаба. Она это видит, и ей, кажется, увиденное нравится.
Рубин у неё на чокере щёлкнул. Весь вечер он вспыхивал рвано, короткими и длинными очередями, которые я давно перестал пытаться читать. А сейчас он мигнул иначе: мягко, ровно, один раз, как светодиод на терминале, когда платёж прошёл.
— Строчку вычёркиваем, — сказала Каруми. Голос у неё стал глубже на полтона. — Издержки фиксированной суммой, без округления, без ставки и даты.
— И сумму я хочу знать до того, как вы её запишете.
— Разумеется.
Она назвала. Я прикинул в уме, это было много для складских издержек и мало для товара, но для Директора в отчёте выглядело прилично: Магазин заработал с Особняка в эмбарго, ничего не продав. И мне с процентов должен жирный кусок упасть.
Я кивнул. Эрранти, не оборачиваясь, бросила:
— Ты ему уступаешь.
— Не учи меня торговаться, сестра.
Дальше пошло быстрее. Я диктовал, она писала, я сверял по блокноту, она читала вслух, два раза мы спорили: один раз про формулировку «кот» (я настоял на «кот, животное, инвентарный номер не присвоен, именуемый Котя, зам по безопасности»), второй раз про «декор» (она хотела написать «тара с биоматериалом», и Толик из-за спины заорал, что он не биоматериал, а ровный пацан, и в итоге записали «голосовой помощник, одна единица»).
Когда она ставила последний клинышек, я заметил, что сам улыбаюсь. Не для клиента, вполне искренне.
Потом я нагнулся за прилавок, набрал код, два оборота, и открыл Нижний ящик.
Синяя подсветка легла на фанерный ящичек. Я вынул его, поставил на прилавок, снял крышку. Табак в банке блеснул смолой. От бутыли с маслом потянуло приторным. Холщовый свёрток дохнул холодом так, что у меня заныли пальцы.
Я не стал его разворачивать, только проверил, что печать цела.
— Три единицы, — сказал я. — Прошу проверить и расписаться в получении. Вот здесь, на терминале, стилусом.
Терминал высветил: [ВОЗВРАТ С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ] и поле для подписи.
Каруми провела костяным стилусом по экрану, и зелёные буквы сложились в строчку клинописи, которую терминал принял без вопросов. Я бы на его месте тоже не спорил.
Эрранти подошла, забрала ящик одной рукой, как берут буханку хлеба, и сунула под мышку. Дерево под её локтем чуть потемнело.
— Табак не курите рядом с ящиком, — сказал я. — Он там подкоптится.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Ты всё ещё дышишь, продавец.
— Пока да.
— Удивительно.
И это было, кажется, самое мирное, что она произнесла за ночь.
Я ожидал, что они останутся до утра. И уже прикидывал, где их разместить. Выходило, что нигде: Эрранти прожжёт любой стул, а Каруми не сядет ни на что, что стоит дешевле её браслета.
Но Каруми встала сама.
— Мы покидаем Приют, кассир. До рассвета не задержимся.
— Терминал зафиксирует ранний выход. Вы уверены?
— Мы получили то, зачем пришли. Остальное у нас есть дома. — Она подобрала шлейф. — В том числе сестра, которая через десять минут начнёт скучать, и это дорого обойдётся твоему холодильнику.
Эрранти, проходя мимо угла с батареей, остановилась.
Фина подняла голову. Эрранти стояла над ней, двести семьдесят сантиметров с платформой, и смотрела сверху вниз, молча, без выражения. Так долго, что я положил руку на тумблер прожектора под прилавком… хотя толку в этом не было.
Фина не отвела глаз. Она не умела иначе.
Потом Эрранти ухмыльнулась. Коротко, одним углом рта, как в самом начале, но на этот раз без злобы.
— Хватка хорошая, — сказала она. — Держишь, как надо. Не дёргаешь.
Фина захлопала глазами. Растерянно, часто, как человек, которому только что сказали что-то на незнакомом языке и ждут ответа. Потом посмотрела на меня, не зная, что с этим делать. Я чуть кивнул: нормально, это похвала, просто сиди. Она кивнула тоже и снова уставилась на свой рукав.
Каруми у двери притормозила и вернулась ко мне.
— Для поддержания деловых связей, — сказала она и протянула мне визитку.
Обычную, плотную, кремового цвета, с тиснением, где золотом было выбито имя и номер. Московский, с восьмёркой.
Я взял. Её пальцы задержались на картоне на полсекунды дольше, чем нужно, и коснулись моих. Они были прохладные, с металлическим привкусом на коже, какой бывает, если долго держать в ладони монету.
Стоп… откуда я знаю про металлический привкус? Я же не… кхм… ладно, не важно.
— Звоните, — сказала она с мягкой улыбкой. — Не только по долгам.
— Обязательно, — сказал я и, что меня самого удивило, не соврал.
Эта Каруми умела торговаться. Она видела лишний ноль с другой стороны прилавка и не обиделась, когда его увидел я. С ней было легко, как бывает легко с человеком, который считает в той же системе, что и ты. Пусть даже у него эта система старше Хаммурапи.
Жабо-бухгалтер внутри меня смотрел ей вслед с чувством, которое я с трудом опознал как симпатию, и это пугало сильнее, чем гнев Эрранти.
Дверь закрылась. Я задвинул засовы, все три, и прислушался. Цокот набоек и тяжёлые шаги с вибрацией медленно удалялись…
У кареты туман расступился сам. Эрранти забросила ящик внутрь, не глядя, и он приземлился на бархатное сиденье с мягким стуком. Каруми поднялась по ступеньке, подобрала шлейф и уже из полумрака, с рассеянной улыбкой, которую сестра не видела, сказала:
— Какая у него милая жабка…
Эрранти, занёсшая ногу на ступень, остановилась.
— Какая, к Эрре, жаба? Там был кот. И тупая башка в банке. Больше никакой живности я не видела, а я смотрела.
— Не живность… Неважно. — Каруми махнула рукой, браслеты звякнули в темноте. — Садись.
Эрранти села. Карета просела под ней на ладонь. Кости в упряжке стукнули друг о друга, и колёса оторвались от асфальта.
— Шамхат тебя убьёт, — сказала Эрранти, глядя в чёрную шторку. — Когда узнает.
— Шамхат убьёт меня в любом случае, рано или поздно, за что-нибудь. А так хотя бы будет за что.
— А жабка?
— Отстань от жабки.
Эрранти ухмыльнулась и устроила ящик между колен. Правая нога у неё в этот момент тихо, коротко, заныла под кожей, но она не обратила внимания.
Глава 6. СНЯТА АРХИВНАЯ ПЛОМБА С НУЛЕВОЙ ПОЗИЦИИ КАТАЛОГА
Я сел за кассу.
Чипсы лежали на полу, тушёнка стояла на прилавке, зажигалки на среднем ярусе оплавились в один пластмассовый ком.
В притолоке была вмятина, с которой капала краска. Стекло холодильника с молочкой держалось на честном слове и трещине.
Фина уже встала и, напевая, собирала чипсы с пола, пачка за пачкой, в идеальную стопку, этикетками наружу. Лера молча подметала ошметки обгоревшей ткани. Котя вылез из-под прилавка и лёг на тёплое пятно на линолеуме, там, где стояла Эрранти, и, кажется, остался доволен.
Я положил визитку рядом с клавиатурой. Потом выдвинул верхний ящик кассы и положил туда червонец, который Каруми оставила на прилавке, не забрав. Терминал мигнул: [ДЕПОЗИТ ПРИНЯТ. ПОГАШЕНИЕ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ: АВТОМАТИЧЕСКОЕ].
И стал думать.
Директор сказал в чате в двадцать три ноль-ноль: никаких отгрузок, не отпускать, не пробивать. Я ничего из этого списка не сделал. Но Директор сказал ещё кое-что, вторым сообщением, которое я тоже прекрасно помнил: «Если придут спрашивать, вообще не разговаривай на тему товара. Техработы, перебои с поставками, на складе пусто. Отмахивайся».
А я не отмахнулся. Приложил линейку к векселю и сел торговаться.
Да, это не Правило, а просто устный приказ человека в телеге. Это, конечно, не нарушение Правил, но…
Ну и ладно, подумал я, и мысль эта пришла легко, без надрыва, как квас в три тридцать три. Хочет уволить, пусть увольняет. Я видел, сколько желающих стоит в очереди на место кассира Ночной Смены: ноль целых, ноль десятых. Плюс записка Влада «Беги отсюда» за обогревателем, тоже как бы намекает.
Хочет штрафануть, пусть штрафует, у меня в кассе лежит чистое золото от Каруми, и Терминал сам сказал, сколько штрафов оно сожрёт, прежде чем обесценится. Это много ночей. Больше, чем Директор обычно решается списать за раз.
А сёстры…
Ну, они, очевидно, наладят каналы. Прокопают новую цепочку поставок через кого-то ещё, через Клуб тот же… через кого угодно, у такой прожженной Каруми на это уйдёт неделя, может, две.
Но сейчас сестрички приехали лично, ночью, за банкой табака, бутылкой масла и свёртком. Экономист и осадная кобыл… орудие. Вряд ли у них осталось много запасов. Если не считать кильку.
Значит, они вернутся. Скоро. И привезут с собой не глиняные таблички, а что-то потяжелее… например повозки или грузовые машины, потому что Каруми теперь знает, что я читаю мелкий шрифт, и будет готовиться.
Я повертел визитку в пальцах. Если как-то обойти Директора, не нарушая Правил, а только… дочитывая их, то на всём этом можно неплохо заработать. Не пятнадцать процентов и даже не тридцать. А прям по-настоящему.
Фина поставила стопку чипсов на полку, выровняла её по краю и посмотрела на меня, ожидая следующей задачи.
— Ножницы, — сказал я. — Третья подсобка, чекни рюкзак. Сначала рукав, потом всё остальное.
Она кивнула и пошла. В коридоре щёлкнула щеколда.
В голове тихо, назойливо, продолжало крутиться: брошь, броненосец, бром, бродяга… Я взял карандаш и записал все четыре на полях блокнота. Потом добавил пятое, «брокколи», и зачеркнул, потому что это было глупо.
Потом подумал и зачёркнул зачеркивающую черту мелкими штрихами…
В окошко снова постучали.
Я выдохнул, посмотрел на часы на запястье. Три пятьдесят одна. Ночь явно не собиралась давать мне передышку, у неё явно был свой план продаж.
За бронестеклом стояла тётка в трёх пальто, надетых одно поверх другого. Верхнее драповое, под ним что-то болоньевое, из-под всего этого торчал воротник вязаной кофты. Пахло от неё даже сквозь стекло: подвалом, мокрым кирпичом и почему-то ванилином.
— Соль с пеплом, — сипло произнесла она. — Две упаковки. И спирт, который без градусов.
Терминал едва заметно пискнул, я скосил глаза на экран. Зелёные буквы посоветовали посчитать пуговицы на верхнем пальто, надо, чтобы было нечетное число. Хм… не часто он делает такие подсказки, ну ладно.
Пуговиц было ровно семь штук, нечётное, можно работать. Я нырнул под прилавок, щёлкнул кодовым замком, в синеватом свете Нижнего ящика нашёл два холщовых мешочка и мутную бутыль без этикетки.
Тётка расплатилась монетами, которые по весу тянули на свинцовые грузила. Касса приняла их без вопросов, дзинькнула и показала четырнадцать тысяч.
— Здоровья вам, молодой человек, — сказала тётка и ушла в сторону сквера, не оставив следов на мокром асфальте.
— Какая вежливая, — заметила Лера со своего ящика из-под минералки. Она сидела там уже минут двадцать, подобрав ноги в тяжёлых ботинках, и крутила кольцо на большом пальце. — Мне не нравится, когда они вежливые.
— Главное, чтобы платили, да побольше. Всё остальное лирика.
Следующего клиента я услышал раньше, чем увидел. Под самое окно подкатила жёлтая «Гранта» с шашечками на дверях, уткнулась фарами в решётку.
Через амбразуру я видел салон как на ладони: водила в кепке, руль, ароматизатор-ёлочка. И зеркало заднего вида, в котором отражалось пустое водительское кресло. Кепки в зеркале не было. Мужика тоже.
Я мысленно пролистал Правила ночной смены. Про отсутствие отражений там не было ничего, а значит, формально претензий к клиенту нет. Нельзя определить, из Промтеха он или из Особняка.
Таксист выбрался из машины, подошёл к окошку, зевнул во весь рот. Зубы у него были самые обычные, жёлтые от курева.
— Чекушку и «Приму», из Нижнего. Если есть без фильтра и времени, то лучше её.
— Есть. — Я снова полез в ящик. — Пять тысяч за чекушку, сигареты девять двести.
— Ох ты ж. Ладно, ночь длинная, отобью. — Мужик сунул в лоток смятые купюры. — Слышь, продавец, ты если домой поедешь под утро, не суйся на кольцевую. Там опять туман с зубами. Я вот объезжать буду по встречке в девяносто третьем, там посвободнее, только посты гаишные бесят.
— Ремень пристегните, — сказал я, выдвигая лоток. — Батя говорил, что там в девяносто третьем ещё не штрафовали, но вам всё равно пригодится.
— Да кому ремень там нужен, — хмыкнул таксист и ушёл к машине.
«Гранта» сдала назад, развернулась и укатила в сторону трамвайных путей. Фары мигнули, и на секунду мне показалось, что с конца улицы машина уезжает уже другого цвета. И вовсе не «Гранта», а какой-то другой, неизвестной мне марки…
Я не стал приглядываться.
— О, это Витёк был! — булькнуло из банки за спиной. — Он меня от Рижского возил, когда я ещё не совсем спился! Нормальный мужик, только зеркала у него всегда ворованные были, потому и не показывают ни черта.
— Толик, он просто таксист.
— Я и говорю, нормальный мужик.
И вот тут наконец стало тихо. Холодильники гудели, Фина за стеллажом переставляла банки с приправами, мурлыкая любимый мотив. Котя в своей коробке перевернулся на спину и захрапел, как маленький трактор на холостых. Лера крутила кольцо и иногда делала пометки в блокнот.
Я посмотрел на Терминал. Зелёный курсор мигал в углу, терпеливо, как кассир, который ждёт, пока клиент найдёт мелочь.
Последние дни я мотался как заведённый. Чёрная пятница, этот чёртов квас по расписанию, Фина со своей «Капустой», клиника Штерна, квартира Влада с домовым, Сестры с их расписками… Честно, я уже и забыл, когда последний раз открывал каталог не для того, чтобы срочно что-то заткнуть или кого-то легализовать. А ведь там, на первом уровне, оставалась ещё целая пачка позиций, в которые я так и не заглянул.
Я нажал F3. Каталог развернулся таблицей с ровными ячейками.
— Так, граждане. Я подумываю бахнуть апгрейд. Кто хочет высказаться, поднимает руку.
— Денчик! — Банка за спиной звякнула. — Разверни меня! Разверни к экрану, я тебе по-братски скажу, куда оборотку вливать! Я в девяностые на Рижском три палатки держал, я в этих делах шарю лучше любого твоего банкира!
— Ты держал три палатки или грузил три палатки?
— Какая разница, если итог один!
Я вздохнул, развернул банку лицом к Терминалу. Толик прижался носом к стеклу изнутри, глаза навыкате забегали по зелёным строчкам. Лера поднялась с ящика, подошла, встала за плечом. От неё пахло полынью и кожей куртки.
Первой строкой шёл Детектор Порога «Светофор». Двадцать пять тысяч. Датчик над ночным окошком, при приближении визитёра загорается зелёным, жёлтым или красным. Зелёный значит безопасно, жёлтый велит соблюдать правила смены, красный советует готовить швабру и засовы.
— Удобно, — сказала Лера. — Как для дальтоников.
— У меня камеры с аномальным режимом то же самое показывают. Только без фонариков. — я побарабанил пальцами по прилавку. — Платить двадцать пять штук за то, что Котя делает бесплатно, когда шипит в угол? Не-е-е-е… Это как купить будильник, когда у тебя сосед сверху каждое утро в семь роняет гантелю.
— Светофор это для лохов, — поддержал Толик. — Нормальный пацан врага по походке чует.
Я листнул дальше, и у меня под рёбрами что-то неприятно ёкнуло.
Накопительный Бойлер плюс Душевая кабина. Двадцать две тысячи. Монтируется в подсобке номер три. Горячий душ после тяжёлой смены мгновенно восстанавливает тридцать процентов Разума.
— Стоп, — пробормотал я. — Эта штука была на втором уровне, не? Я точно помню, в первую неделю смотрел, облизывался. Тогда он стоил больше и был заблокирован… вроде бы.
— Патч, наверное, — сказала Лера. Сказала так, как говорят «ну-ну».
— Ну, возможно, и патч. Обновления же приходят. В 03:33 Магазин обновляется, ты сама Дверь видела. Может, после этого обновления позиции и съехали.
— Денчик, стой. — Толик надул щёки и стал похож на рыбу-шар. — На кой тебе душ? Ты что, баба? Нормальный мужик моется два раза: в бане на Новый год и когда в морг везут. Ты лучше это, туда ниже глянь. Кофемашина там, я видел. Ты мне в рассол капни эспрессо, у меня вообще мозги заработают!
— Твои мозги в банке плавают, Толик, им уже ничего не поможет.
— Вот это ты зря, вот это обидно.
Лера молча смотрела на экран. Я знал этот её взгляд, сквозь человека и даже сквозь стену. Она так в метро смотрела, когда ещё ничего не произошло…, а потом произошло всё.
— Что? — спросил я.
— Магазин не делает скидок просто так. — Она произнесла это спокойно, почти лениво. — Ты сам говоришь: позиция была дороже и выше. Теперь она дешевле и ниже. Систему никто не заставлял. Значит, системе зачем-то надо, чтобы ты её купил. Чтобы вы с Финой начали регулярно заходить в душ. Проводить там время без одежды. С закрытыми глазами, когда шампунь течёт.
— Лера.
— А за стеной коридора в 03:33 проступает дверь, которой официально не существует.
Я помолчал. Холодильник за спиной выдал особо низкую ноту.
— Знаешь, что самое противное? — сказал я. — Что ты права по сути. Я бы так и сделал, если бы хотел загнать клиента в нужный отдел. Передвинул бы товар на уровень глаз и снизил цену.
— Ну вот.
— Но я мыслю как продавец, а не как людоед.
— Это не одно и то же? — Лера едва заметно дёрнула уголком рта, и тут же сама качнула головой. — Ладно. Возможно, это просто моя паранойя. У меня она хроническая, ты в курсе. Может, они реально что-то поправили. Может, тебе наконец положен душ за выслугу.
— Выслуга у меня месяца полтора.
— В этой дыре полтора месяца идёт как три года.
За стеллажом перестали звякать банки. Фина стояла в проходе, прижав к груди банку куркумы, и слушала. Слово «душ» она явно знала. Голубые глаза смотрели на меня с каким-то совершенно детским интересом. Или даже просьбой.
И это решило дело.
Потому что, если честно, не мне этот душ был нужен в первую очередь. Я-то себя знал, помоюсь от и до хоть в раковине, я в общаге и не такое видел. А Фина мыла волосы, нагнувшись над ржавой раковиной с ледяной водой, и ни разу не пожаловалась, потому что не умела. И волосы у неё всё равно получались красивые, светлые, она потом подолгу расчёсывала их у обогревателя. Вроде бы и не против была. Но «не против» и «нормально» это разные вещи, и я это понимал лучше многих.
— Берём, — сказал я и нажал Enter раньше, чем жаба внутри успела организовать профсоюз.
Терминал щёлкнул, подумал и списал двадцать две тысячи. Где-то в глубине коридора глухо бухнуло, будто уронили мешок цемента, потом зашипело, потом потекло.
Мы пошли смотреть. Все, включая Толика, которого я после недолгих уговоров прихватил под мышку. Котя тоже пошел с нами, он счёл процессию достаточно важной, чтобы проснуться.
Третья подсобка изменилась ровно наполовину. Слева всё те же ржавые стеллажи с канистрами «Белизны», швабрами и коробами с ценниками из девяностых. А справа, там, где раньше была просто сырая стена, стояла душевая кабина. Невысокая, с матовым стеклом, с никелированным смесителем. Над ней висел пузатый бойлер, от него уходила труба куда-то в стену, в сторону генераторной. Стена там, кстати, была тёплой, я невольно положил на неё ладонь.
— Теплоцентраль Изнанки, — хмыкнула Лера. — Экологично.
Фина шагнула вперёд. Тронула смеситель ледяными пальцами. Потом заглянула в кабину, присела на корточки, нагнулась к сливу.
И замерла.
Я тоже заглянул через её плечо. Пол кабины и стенки внутри были выложены кафелем. Маленькие белые квадратики, десять на десять, ровные, ряд в ряд, шов в шов, без единого перекоса. Такого кафеля не бывает ни в одной московской новостройке, таким кафелем даже бригады, которые ремонтируют дачу какому-нибудь депутату, не умеют класть.
Фина медленно повернула голову. Глаза у неё были круглые, и в них плескалось что-то, что у обычного человека называлось бы восторгом. Она протянула руку, провела пальцем по шву, по второму, по третьему. Все совпали.
— Понравилось, — констатировала Лера. — Надо же. Девочку покорили не бриллианты, а ровная затирка.
— Дешевле выходит, — сказал я. — Фина, душ твой. Личный. Моешься сколько хочешь, воды в бойлере восемьдесят литров, потом ждём. Поняла?
Фина кивнула, не отрываясь от кафеля. Потом посмотрела на меня и ткнула пальцем сначала в меня, потом в кабину, потом вопросительно подняла брови.
— Я после тебя. По графику. Не переживай, из зарплаты не вычтут.
Она снова кивнула и осталась сидеть у кабины. Я понял, что сдвинуть её отсюда в ближайшие минут десять не получится, и махнул рукой.
Вернулись к Терминалу. Жаба внутри уже оклемалась и разминала с хрустом лапы. Я потёр виски и твёрдо напомнил себе, что это не траты, а реинвестиция. Вложение в основной капитал. Капиталом в данном случае являлся я сам, целиком, вместе с поясницей и котом.
Следующая строка, кофемашина «Чёрный Двигатель». Сорок тысяч. Для себя: эспрессо, баффающий Бодрствование на сто процентов без отходняков. На продажу: разрешает отпускать «Аномальный Кофе» ночным таксистам и сущностям с наценкой в пятьсот процентов.
— Вот! — заорал Толик так, что банка загудела. — Вот это дело! Вот это я понимаю, ликвидность! Денчик, ты сам посчитай, пятьсот процентов, это сколько? Это очень много, вот сколько!
— Это пятикратно, Толик.
— Я и говорю, очень много.
Я смотрел на строчку и злился. На себя. Кофе у меня брали почти каждую ночь. Тётя Люба с трамвайного депо брала, дядя Юра сторож брал по два стакана, алкоголик Гриша… да много кто. А старый аппарат у входа варил бурду по пятьдесят рублей и постоянно жрал жетоны. И я полтора месяца не замечал, что в каталоге лежит золотая жила, потому что не вчитался.
Классическое упущение стажёра: пахать и не смотреть по сторонам.
— Это вроде как апгрейд существующего аппарата, — сказал я вслух. — Не новая покупка, а замена. Значит, место под него уже есть, электричество подведено.
— И что в описании смущает лично меня, — Лера наклонилась ближе к экрану, — так это слова «без отходняков». Магазин никогда не обещает ничего бесплатно. Если нет отходняка, значит, платишь чем-то другим.
— Или это просто хороший кофе.
— В Чернопрудово? В четыре утра? Из дыры в полу?
— Беру, — сказал я и нажал.
Из угла у входа раздался сухой треск. Мы обернулись.
Старая кофемашина, пластиковая, облезлая, с наклейкой «Не бить, не работает» на боку, вздрогнула. Потом её передняя панель вывернулась наружу, как лепесток, потом вторая, потом аппарат сложился внутрь сам в себя, с хрустом, с запахом горячего чугуна. С таким звуком, с каким в автосервисе снимают прикипевшую гайку.
Секунду на том месте не было ничего. А потом из пола выросло… оно.
Матовый чёрный металл, клёпаная медь по углам, витые трубки, два манометра с глицерином вместо стрелок, в котором медленно всплывали пузыри. Латунный рожок висел сбоку, тяжёлый, как револьвер. Сверху торчала труба, похожая на выхлопную, из неё лениво шёл пар.
Агрегат доходил мне до груди и выглядел как гибрид паровоза, церковного органа и чего-то пыточного, чем в Средние века выбивали признания.
Котя подошёл к нему, обнюхал, чихнул и демонстративно улёгся рядом, спиной. Опасности в кофемашине он не видел. Я решил считать это заключением экспертизы.
На передней панели, на латунной плашке, было выгравировано меню. Я подошёл и начал читать. Лера читала через плечо, и я слышал, как она дышит ровнее с каждой строкой. Возможно, это был такой эксклюзивный способ нервничать.
«Деповский лунго». Вызывает лёгкую тахикардию и абсолютную неспособность уснуть в течение восьми часов. Зрачки сужаются до точек. Рекомендовано машинистам и ночным кассирам.
«Раф с серой». Для ночных гостей. Пахнет жжёным сахаром и колодезной водой. Себестоимость сорок рублей, рекомендованная цена для сущностей Изнанки четыреста пятьдесят.
«Флэт-уайт из молока ночной смены». На пене сама собой проступает руна или тайный знак. Трактовка не входит в стоимость.
«Американо по-над оврагом». Без описания.
«Капучино для того, кто ещё не пришёл». Варится заранее. Описания тоже не было, но под строкой кто-то процарапал мелко: «не пейте сами».
Дальше список шёл ещё строк на двадцать, и часть названий я просто не смог прочитать: буквы вроде бы были русскими, но собирались в слова, которые глаз отказывался удерживать.
— Молоко ночной смены, — сказала Лера. — Не хочу даже знать, как его добывают…
— А я вот знать не хочу, кто «ещё не пришёл». — я провёл пальцем вдоль плашки, нашёл строчку попроще. «Эспрессо обычный, двойной». Состав: зерно, вода. Приписка: «честно». — Начнём с безобидного.
— Ну да, раз там написано, что честно, значит, так оно и есть, — согласилась Лера, даже не скрывая сарказма.
Я взял рожок. Тяжёлый, холодный, ладонь привыкала к нему секунды две. Вставил в гнездо, повернул до щелчка, нажал единственную кнопку без надписи. Агрегат вздохнул, где-то внутри застучало, манометры дрогнули, пузыри в глицерине пошли быстрее.
Струя полилась чёрная и плотная. Не как кофе, скорее как сырая нефть, с маслянистым синеватым отливом по краю. Чашка наполнилась, пар пошёл ровный.
Запах был настоящий, зерновой, горький, с какой-то железнодорожной ноткой: креозот, нагретые рельсы, вокзал в семь утра.
— Ты серьёзно? — спросила Лера.
— Я пил чефир из пакетиков. Хуже уже не будет.
Я отпил.
И мозг щёлкнул. Не метафорически, а именно щёлкнул, с коротким сухим звуком где-то за затылком, как будто кто-то выдернул из него севшую батарейку и вставил новую, из холодильника. Усталость не ушла постепенно, она просто отступила на три шага и встала в сторонке.
Я вдруг чётко увидел все пылинки на стеллаже, услышал, как в генераторной проворачивается коленвал, насчитал в глицерине манометра одиннадцать пузырей.
И где-то очень далеко, за сквером, за гаражами, за всеми путями, гуднул поезд. Один раз, протяжно. Я знал, что трамвайные пути там кончались тупиком, и никаких поездов там ходить не могло.
— Ну? — Лера смотрела внимательно. Кулон у неё на груди висел тёмный, инеем не покрылся.
— Нормально. — я облизнул губы. — Даже хорошо. Если я через восемь часов упаду, ты будешь знать почему.
— Денчик, мне капни! — завыл Толик. — Хоть каплю! Через дырочку! Я тебя потом так проконсультирую, Рижский рынок позавидует!
— Тебе кофеин противопоказан, у тебя давления нет.
— Ты мне ещё диету пропиши, медик!
Я поставил чашку на прилавок, вернулся к Терминалу. Листнул ниже.
Авто-задвижка «Паук». Тридцать тысяч, не установлено… Позволяет нажатием кнопки под прилавком мгновенно запечатать дверь в подсобку на все три засова.
Я почесал челюсть. Логично было бы спросить, зачем, если засовы я и так закрываю руками за пять секунд.
— Ну это понятно, — тут же вступил Толик. — Если менты или наезд, ты бац, заперся и пересидел. Я так в девяносто шестом в ларьке на Рижском сутки сидел, пока одни чепушилы с другими разбирались.
— Ты там три палатки держал или сутки сидел?
— Одно другому не мешает!
Лера покачала головой.
— Это не от клиентов, — она говорила тихо. — Снаружи у вас УФ-прожектор, решётки, ставни и правила. Снаружи вы более или менее держитесь. А вот внутри… может произойти, что угодно.
— Ты хочешь сказать, что если Фина сорвётся…
— Я хочу сказать, что если из подсобки полезет что угодно, или если Фина сорвётся, или если кто-то снаружи окажется внутри, у тебя должна быть возможность отсечь жилую зону одним ударом. Не бежать по коридору, не возиться с тремя засовами, пока сзади горит. Один удар по кнопке. Карантин. Ты за кассой, Котя у тебя под рукой, всё остальное отрезано.
Я представил. Фину с горящими рогами в коридоре, себя с одним пальцем на кнопке. Представил и сразу отогнал, потому что картинка была гадкая и неправильная, но Лера в целом права. Хотя я не любил, когда она права насчёт Фины… Это было нечестно по отношению к человеку, который только что десять минут гладил кафель.
— Берём, — сказал я глухо и нажал.
Из-под прилавка раздался щелчок. Я нагнулся. Рядом с тумблером «Зари», под сдвижной крышкой на пружине, теперь сидела тяжёлая алая кнопка размером с крышку от банки. С защитным колпачком, как в кино про ракетные шахты.
Я поднял колпачок, посмотрел на кнопку, опустил обратно. Пальцы слегка покалывало.
А по коридору прокатился другой звук, многоножечный, скребущий, как будто кто-то очень большой пробежал по бетону на кончиках пальцев.
Я высунулся за угол.
По периметру стальной двери в подсобку, из стены, росли рычаги. Чёрные, стальные, в палец толщиной, суставчатые, они выползали из бетона прямо на глазах, восемь штук, и застывали, согнутые, нависая над дверью, как лапы паука-птицееда над норой. На каждой лапе на конце был короткий стальной штырь, а в косяке, с хрустом раскрошив штукатурку, открылись бетонные пазы под эти штыри.
Из третьей подсобки выглянула Фина. Посмотрела на лапы, посмотрела на меня, наклонила голову.
— Это замок, — сказал я. — Не трогай пока. Он на кнопке.
Она кивнула и ушла обратно к кафелю. Котя, прибежавший на звук, встал в проходе, выгнул спину и пару секунд смотрел на «лапы» с подозрением, потом сел и начал умываться. Экспертиза признала угрозу умеренной.
Я вернулся к Терминалу и начал листать каталог назад, вверх, к самому началу. Привычка курьера: сдал заказ, проверь, не осталось ли чего в сумке.
И вот тут меня зацепило.
Я хорошо помнил, как в самую первую смену открывал этот каталог. Таблица тогда была… как будто длиннее? Я помнил чувство: «ого, сколько всего», и помнил, что скроллил вниз пальцем по колёсику, а не одной страницей.
Сейчас позиций первого уровня было ровно столько, сколько я просмотрел. Ни одной лишней строки, ни одной пустой ячейки. Сетка стояла плотно, подогнано, как будто её так и нарисовали. Да, я ранее купил и матрац, и статуэтку котика, и камеры, и…, но как будто должно было остаться что-то ещё.
— Что? — Лера заметила, как я замер.
— Мне кажется, тут было больше. — я потёр висок. — В первый день смотрел, были ещё строчки. Другие. Я не помню какие. Но помню, что были.
— Кажется или помнишь?
— Вот этого я и не могу понять. — Я коротко усмехнулся. — Это квас так восприятие чистит, что я теперь вижу дырки там, где они зашиты? Или Магазин сам вычёркивает из каталога то, что стажёру больше не положено знать? Или просто уже не нужно?
Лера молчала. Крутила кольцо.
— Ладно, — сказал я. — Неважно. Если оно убрано, значит, его либо нет, либо оно не моё. В обоих случаях денег не требует.
Жаба внутри одобрительно квакнула. Я допил кофе, холодный уже, но всё равно отличный, и в затылке снова коротко щёлкнуло.
Фина вышла наконец из третьей подсобки с мокрыми пальцами и лицом человека, который узрел чудо. Котя мурчал у коробки.
Глянув на оставшийся в одиночестве Светофор, я немного подумал, после чего решил установить и его. Ну, как говориться, гулять так гулять. Удобство лишним не будет.
Ткнув в кнопку остановки и дождавшись списания средств, я закрыл каталог и уже тянулся к клавише, чтобы вернуться в кассовый режим.
И тут Терминал загудел.
Не пискнул, как обычно при списании или новом правиле. Загудел низко, протяжно, вибрируя так, что клавиатура поползла по прилавку, а чашка задребезжала. Гул поднимался выше, выше, словно хотел выйти за пределы доступного человеку
Котя прижал уши и вжался в коробку, Фина зажала руками уши, Лера схватилась за кулон, Толик недовольно забулькал.
Экран погас. Осталось лишь чёрное стекло кинескопа. Я увидел в нём собственное отражение, бледное, с чашкой в руке, и за плечом отражение Леры с рукой на кулоне. Секунда мёртвой тишины, даже холодильники, кажется, замолчали.
А потом кинескоп вспыхнул. Янтарно-жёлтым, слепящим, цвета старого стоп-сигнала, цвета электрички на переезде, и в этом свете всё в зале стало плоским и жёлтым: лица, банки, рыжий кот.
На экране по одной, с паузами, проступали строки.
[ВСЕ ДОСТУПНЫЕ УЗЛЫ МОДЕРНИЗАЦИИ УРОВНЯ 1 УСТАНОВЛЕНЫ]
[БАЛАНС ТОРГОВОЙ ТОЧКИ: СТАБИЛИЗИРОВАН]
[СКРЫТОЕ УСЛОВИЕ ВЫПОЛНЕНО]
[ВНИМАНИЕ: СНЯТА АРХИВНАЯ ПЛОМБА С НУЛЕВОЙ ПОЗИЦИИ КАТАЛОГА]
— Нулевой, — сказала Лера одними губами. — Денис, в каталоге нет нулевой позиции. Нумерация с единицы. Я смотрела.
— Да я тоже смотрел, а толку…
Таблица развернулась сама, без моего участия. Пустая, одна только шапка и черта под ней. А под чертой, там, где всегда была просто чернота, начала выползать строка.
Я прочёл первое слово и забыл выдохнуть.
Я читал, а в ушах был только собственный пульс, и кофе больше не помогал, скорее наоборот. Пальцы сами полезли к бейджику, поправили его, потом полезли в карман за ручкой-мультитулом и там и застряли, потому что крутить её я сейчас не мог.
Я прочитал строку до конца, вернулся к началу, прочитал ещё раз. Цифра в графе «цена» была не в рублях.
Рядом Лера медленно опустилась обратно на ящик, не глядя, промахнулась попой и чуть не упала. Но даже, кажется, этого не заметила. Альтушка смотрела на экран почти так, как смотрела тогда через стекло на Подражателя, когда тот успел ей что-то прошептать.
Кольцо на большом пальце она просто сжала в кулак, и костяшки побелели.
— Это же… — начала она и не закончила. Подняла взгляд на меня. В сапфировых глазах в жёлтом свете кинескопа стояло то, чего я у неё ещё ни разу не видел.
Не страх. Что-то хуже и честнее.
— Я знаю, — сказал я. Голос сел.
— Ты понимаешь, что это…
— Я знаю, Лера.
Котя в коробке тихо, утробно зашипел.
Фина стояла молча, наклонив голову, и смотрела на строку с тем же лицом, с каким смотрела на кафель. Потом очень медленно подняла руку и дотронулась пальцем до одного из слов на экране. Стекло под её ледяным пальцем мгновенно запотело.
— Э, братва, вы чего зависли? — Толик зашевелился в банке, пытаясь прочитать строчку с расстояния в полметра. — Че там написано-то? Скидка? Бухло по акции? Денчик, ну скажи по-человечески, я ж тут без очков! Чего ты побледнел, как будто тебе налоговую впаяли?
Я не ответил. Просто смотрел на последние два символа в строке, которые ещё не допечатались, и считал удары чужого, тяжёлого, подземного пульса, который вдруг отчётливо услышал сквозь бетон пола. Сорок восемь в минуту.
Строка допечаталась. Последним выполз курсор, мигнул и замер, ожидая подтверждения.
[Y/N]
Глава 7. КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АВТОКЛАВ-ПЕРЕСБОРЩИК «ВЕКТОР-0»
На экране горело вот что.
[ПОЗИЦИЯ 0: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АВТОКЛАВ-ПЕРЕСБОРЩИК «ВЕКТОР-0»]
[КАТЕГОРИЯ: УЗЕЛ АБСОЛЮТНОЙ КОНВЕРСИИ]
[ФУНКЦИОНАЛ]:
«ПЕРЕПЛАВКА ХТОНИ»: разбор любых аномальных сущностей/трупов/частиц/артефактов на Чистые Субстанции, Спец-Топливо и Артефакты высшего порядка.
«КОВКА ПРАВИЛ»: позволяет кассиру лично вшивать аномальные свойства в бытовые предметы.
[ПОСТОЯННЫЙ ПАССИВНЫЙ ДОХОД]: производство дефицитных позиций Нижнего ящика без участия внешних поставщиков.
[УСЛОВИЕ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ РЕАКТОРА (48 УД./МИН)]:
ТРЕБУЕТСЯ ПЕРВИЧНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ ДЛЯ ЗАЖИГАНИЯ СУБСТРАТА.
ЦЕНА: 1 (ОДНА) ЖИВАЯ РАЗУМНАЯ СУЩНОСТЬ (СВЕЖЕЕ СЕРДЦЕ / ДУША В КАМЕРУ СГОРАНИЯ).
[СКАНИРОВАНИЕ ОБЪЕКТОВ В ПОМЕЩЕНИИ НА СОВМЕСТИМОСТЬ С ТОПКОЙ]:
— КРОТОВ Д. А. [ЧЕЛОВЕК / РАЗУМ 78%] — СОВМЕСТИМ (ВЫХОД: 100%)
— СОКОЛОВА В. И. [ВОЛОНТЁР / АНОМАЛЬНАЯ ЧУЙКА] — СОВМЕСТИМА (ВЫХОД: 98%)
— ИНВЕНТАРЬ № 0002 / «ШВАБРА» [БИО-СТАБИЛИЗАТОР] — СОВМЕСТИМА (ВЫХОД: 99,4%)
— КОТЯ [ЗАМ. ДИРЕКТОРА / ФАУНА] — СОВМЕСТИМ (ВЫХОД: 82% — ДЕФИЦИТ МАССЫ)
— ТОЛИК [БИОМАТЕРИАЛ В БАНКЕ] — ЧАСТИЧНО (ВЫХОД: 14% — НЕДОСТАТОЧНО ОРГАНОВ)
ВВЕДИТЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ И ВЫБЕРИТЕ МАТЕРИАЛ: [Y/N]
Я дочитал до слова «сердце» и пожалел, что выпил этот честный эспрессо. Без него мозг бы просто завис, как старый терминал на инвентаризации, и это было бы милосердно. А так я впитал всё. Каждую букву, как у Леры дрогнуло веко…. Как в глицерине поползла одиннадцатая капля. И где-то внизу, под бетоном, под коллектором, под всем, продолжало стучать.
Тум. Пауза. Тум. Сорок восемь в минуту, я уже дважды пересчитал.
Внутри меня тем временем жаба встала на задние лапы и начала раскладывать по полкам.
Переплавка хтони. Это значит панцирь того краба, который до сих пор валяется в коробке на складе, можно не выбросить, а переработать.
Ковка Правил. Это значит, я смогу в теории сделать нечто вроде пластиковой катаны, как у Сергуньки. Которой, если повезёт, пробивается даже такое осадное орудие, как Эрранти.
Пассивный доход. Квас для моей тени, которым я сейчас завишу от поставок, можно гнать самому. Топливо для «Урала» даже, возможно. Артефакты для Сестёр? Я уже видел, как Каруми считает, сколько она заплатит. Магазин перестанет зависеть от дыры в полу и грузового ствола.
Потом жаба добралась до строки с ценой и там села обратно.
Я поднял глаза от экрана и увидел, что Лера смотрит не на монитор, а на меня. Не как на человека, которого знает, а как на человека, которого изучила. Я прочёл это сразу, потому что кофе делал всё слишком резким, и я очень пожалел, что умею читать по лицам.
Вот он, думала она. Кротов. Он сейчас прикинет выход в процентах, увидит девяносто восемь напротив моей фамилии и начнёт торговаться с собственной совестью, а торговаться он умеет.
— Денис.
— Нет, Лера. Я так не сделаю.
— Я ничего не сказала.
— У тебя на лице всё написано.
Она моргнула. Кольцо на большом пальце она уже не крутила, просто держала сжатым, как будто боялась, что оно сорвётся.
— Я… я не это имела в виду.
— Имела. Ничего, я бы на твоём месте тоже. — я кивнул на экран, на цифру сто процентов напротив собственной фамилии. — Заметь, я тут первый в списке. Он меня, видимо, оценивает как самый жирный кусок.
Котя в коробке больше не шипел, он просто исчез. Рыжее пятно метнулось из-под прилавка, пролетело через зал и забилось на нижнюю полку стеллажа, за упаковки «Доширака». Оттуда теперь блестели два жёлтых глаза и ничего больше. Зам по безопасности принял решение самоустраниться от переговоров, и я его понимал.
Фина стояла у экрана. Палец её по-прежнему прижимался к стеклу, к строчке «ИНВЕНТАРЬ № 0002», и запотевшее пятно под пальцем расползлось уже до соседних букв. Она не моргала. Потом очень медленно убрала руку, посмотрела на меня и сделала то, от чего у меня внутри что-то перевернулось.
Она кивнула. Коротко, по-рабочему, как кивала, когда я говорил «протри вторую полку». И сделала шаг в сторону коридора.
— Фина, стоять.
Остановилась. Повернула голову, наклонив её набок. Непонимание. Денис сказал стоять, но задача ведь была понятна. Девяносто девять и четыре. Хороший выход. Полезная вещь.
— Это не задание, — сказал я, и голос у меня вышел хуже, чем я хотел. — Это не задание, слышишь? Никто никуда не идёт.
Она смотрела ещё секунду. Потом вернулась к прилавку и встала рядом со шваброй, в полуметре от меня, и я заметил, что пальцы у неё шевелятся. Чуть-чуть, перебирают воздух. Ей надо было что-то делать руками, а я не дал.
— Пересчитай банки с кофе на второй полке, — сказал я. — Все, и просроченные тоже. Мне нужна точная цифра.
Фина кивнула, ушла к стеллажу и начала считать, касаясь каждой банки пальцем. Пальцы перестали дрожать.
Хоть кого-то я сейчас мог починить.
— Э! Э, братва, вы чего там шепчетесь, я ж тоже участник! — Толик бился лбом о стекло изнутри. — Денчик, поверни меня, не видно же ни хрена! Что там… четырнадцать? Это что, рейтинг? У меня четырнадцать?!
— Это выход, Толик.
— Какой выход, я и войти никуда не могу! Недостаточно органов, да? Я вас понял! — банка закачалась, рассол пошёл волной. — Слышь, у меня все органы на месте! Просто они в другом месте лежат! Это временно! Я личность, Денчик, меня в утиль нельзя, у меня в девяносто седьмом три палатки было на Веретейке, кассеты, семечки, стеклотара!
— Никто тебя не сдаёт в утиль.
— Вот и правильно, а то я вам устрою! Я знаешь, с кем сидел… — он замолчал, подумал. — Ни с кем не сидел, но знаю, с кем надо!
Лера уже стояла рядом. Близко, плечом ко мне, и смотрела в экран. Я чувствовал, как от неё пахнет полынью и мокрой кожанкой, и ещё чувствовал, как от обсидианового кулона тянет холодом. Он покрылся инеем, пока я не смотрел.
— Влад, — сказала она тихо.
— Что Влад.
— Он царапал «он врёт». Помнишь. Ты думал, про Директора.
Я помнил. Я помнил, как эти две буквы были выдавлены в краске, глубоко, с нажимом, как будто человеку очень не хватало времени и очень хватало злости. Я тогда решил, что бывший кассир просто перегорел. А теперь смотрел на строку с нулевым номером, на пломбу, которую кто-то снял только сейчас, только после того, как точка полностью стабилизировалась, и думал: а что если позиция открывалась и раньше. Что если Влад тоже стоял тут с кнопкой под пальцем. Что если кто-то в этом магазине уже кого-то кормил. Или что если Влада самого.
Я не додумал, потому что додумывать было некогда, и ещё потому что в голове щёлкнуло совсем другое.
— Смотри, — сказал я и ткнул пальцем в стекло, как Фина. — Читай формулировку. «Требуется одна живая разумная сущность». Где тут «из списка»?
— Денис.
— Нет, ты прочитай. Список это что? Просто список объектов в помещении. Это инвентаризация, Лера. Он просто пересчитал, что в зале лежит. Как я пересчитывал сигареты. Не «выберите из пяти», а «выберите материал», сечёшь?
Она прочитала. Я видел, как она читает, два раза, медленно, по-своему, как привыкла в блокноте выискивать слабое звено в каждом Правиле. И видел момент, когда она поняла. Лицо у неё не изменилось, но пальцы на кольце разжались.
— Ты собрался нажать.
— Я собрался дочитать условия. Это не одно и то же.
— Это ровно одно и то же, когда это ты. — она выдохнула. — А если прочитать до конца и нажать N? Кнопка выглядит очень симпатично.
Я положил палец на N. Просто положил, не нажимая. Экран мигнул и выдал строку поверх всего, мелко, но очень читаемо:
[ПРИ ОТКАЗЕ ПОЗИЦИЯ 0 АННУЛИРУЕТСЯ БЕЗ ВОЗМОЖНОСТИ ВОССТАНОВЛЕНИЯ. ПЛОМБА БУДЕТ ЗАПАЯНА.]
Жаба внутри тихо, с достоинством повесилась на шнурке от бейджика. И высунула язык для пущего драматизма.
— Шеф, ты тут? Видишь? — сказал я экрану. — Это шантаж. Любой нормальный магазин даёт четырнадцать дней на возврат.
Директор ничего не написал, а Экран, соответственно, не ответил. Он ждал.
Я убрал палец с N. Лера напряглась, я почувствовал это плечом. Передвинул палец на Y, и посмотрел на Фину. Та стояла у стеллажа и держала в руке банку кофе, считая губами.
— Я никого из них не трону, — сказал я. — Но монтаж подтверждаю. Топливо найдём отдельно.
— А если не найдём?
— Тогда я откажусь, и он сам пусть разбирается со своей пломбой.
Нажал.
Терминал загудел снова, но коротко, деловито, как будто принял оплату. Строки сменились.
[УСТАНОВКА МОДУЛЯ «ВЕКТОР-0»: СТАДИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ]
[ПЕРВИЧНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ НЕ ВЫБРАН. АКТИВИРОВАН РЕЖИМ ОТСРОЧКИ]
[ТАЙМЕР ДО ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ИЗЪЯТИЯ: 60:00]
[ПРИ НЕВНЕСЕНИИ ТОПЛИВА СИСТЕМА ИЗЫМЕТ КАССИРА В СЧЁТ НЕУСТОЙКИ]
Таймер пошёл. 59:59. 59:58.
— В каком смысле изымет?! — я почти крикнул это, и Котя за «Дошираком» зашуршал. — В каком смысле изымет кассира? Это где было написано? Это надо было до кнопки писать, а не после!
— Ты сам сказал: условия дочитал, — сказала Лера очень ровно.
— Я дочитал условия позиции. Про неустойку там не было ни слова. Это отдельный пункт, он его вытащил после подтверждения, это… — я уже тянул к себе клавиатуру. — Это навязанная услуга. Я буду жаловаться.
— Кому, Денис?
— Ему и буду.
Клавиатура была тяжёлая, механическая, и клавиши под пальцами ходили с сухим стуком. Я печатал быстро, так же быстро, как печатал объяснительные коменданту, когда ещё была общага.
«ПРОТЕСТ. Условие неустойки не было доведено до кассира до момента подтверждения. Требую пересмотра. В противном случае обращаюсь к Директору и в любую инстанцию, которая у вас тут есть».
Пауза. Курсор мигнул.
[КАССИР НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПОТРЕБИТЕЛЕМ. ЗАКОН О ЗАЩИТЕ ПРАВ ПОТРЕБИТЕЛЕЙ НЕ ПРИМЕНИМ]
— Ах, вот как, — сказал я вслух. — Хорошо. Хорошо, зайдём с другой стороны.
Пальцы мелькали над клавиатурой с огромной скоростью.
«Тогда трудовые отношения. Удержание из заработной платы работника не может превышать 20% от суммы. Целый кассир это сто процентов работника. Нарушение».
Терминал думал. Я никогда не видел, чтобы он думал так долго. Строка внизу экрана мигала, гасла, снова появлялась. Таймер при этом не останавливался, и я это заметил, и он, по-моему, заметил, что я заметил.
— Он думает, — прошептала Лера. — Ты заставил его думать.
— Он меня каждую ночь заставляет. Пусть сам попробует для разнообразия.
«Также: изъятие кассира целиком лишает торговую точку персонала, что ведёт к простою и убытку. Нелогично. Предлагаю соразмерное обеспечение».
[ПЕРЕСМОТР…]
[ПЕРЕСМОТР…]
[ЗАЛОГ ИЗМЕНЁН: ЛЕВАЯ ПОЧКА КАССИРА (ОДНА ШТУКА). ИЗЪЯТИЕ ПРИ ИСТЕЧЕНИИ ТАЙМЕРА]
[ТАЙМЕР: 58:51]
Да твою мать… какая нахрен почка, он что, угорает?
— Красава! — заорал Толик, и банка подпрыгнула. — Сторговался! Денчик, ты ж понимаешь, что ты щас с автоматом поторговался и выиграл? Это ж надо! Я б так с ментами не смог!
— Он сторговался с машиной за свою почку, — сказала Лера.
— С целого себя до одной почки, — я скрипнул зубами. — Какой к черту торг, это конфискация со скидкой.
— Денис.
— Не души… — я глянул на часы. — У меня пятьдесят восемь минут. Если ты хочешь сказать, что я идиот, скажи быстро и коротко, потом мы работаем.
Она открыла рот. Закрыла. И сказала совсем не то:
— Левая почка у тебя со стороны обогревателя. Когда спишь. Ты на правом боку спишь, я заметила.
Я не нашёлся, что ответить, и в этот момент из коридора раздался звук.
Сначала хруст. Такой, с каким ломается замёрзшая лужа, если наступить всем весом, только эта лужа была бетонная и толщиной в полметра. Потом раздался скрежет, ржавый, долгий, по костям.
Я выскочил в коридор. Из-под двери щитовой с трафаретом «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЁТ» потянуло жаром. Сухим, рыжим, с запахом окалины.
Мы пошли туда втроём. Фина двинулась первой, со шваброй наперевес, и я не стал её останавливать. Лера шла за мной. Котя остался за «Дошираком», и это было единственное разумное решение за ночь.
Дверь щитовой я открыл плечом. Внутри гудел трансформатор, стучал «Урал», и ещё было вот что: пол в дальнем углу вздыбился. Бетон треснул звездой, куски его отвалило в стороны, как корку, и из трещины медленно, с тем самым скрежетом, поднимался чугунный люк. Круглый, литой, с массивными рёбрами и ручкой-скобой. На нём выпукло шло по кругу клеймо: «ВЕКТОР-ГИДРАВЛИКА. 1978». Из щелей по краю люка валил сухой жар, воздух над ним плыл, как над асфальтом в июле. Пахло литейкой, горелым флюсом, чем-то железным и старым.
И оттуда, снизу, слышно было без всякого кофе. Тум. Пауза. Тум. Глухо, медленно, как молот в соседнем цеху.
— Оно живое? — спросила Лера.
— Скорее голодное, — сказал я. — Это другое.
Фина подошла к люку, присела, положила ладонь на чугун. Я дёрнулся, но она даже не поморщилась. Подержала, убрала руку, посмотрела на ладонь. Ладонь была целая и, кажется, ледяная, как всегда. Фина встала и показала мне пальцами: сначала один, потом раздвинула ладони. Ширина. Я понял: туда пройдёт один, если крупный. Хорошо. Или плохо.
Вернулись в зал. Таймер показывал 54:20.
— Ладно, — сказал я и встал к прилавку, как встаю перед каждой сменой. — Задача. Нам нужен кто-то снаружи. Живой. Разумный, в его понимании разумный. Злой, чтобы совесть не грызла. И достаточно тупой, чтобы сам сюда зашёл.
— Ты только что описал половину своего ночного потока, — сказала Лера.
— Вот именно. Только потока нет. — я глянул на окошко. За бронестеклом висел туман, белый, слоистый, и ничего в нём не двигалось. Толик был прав, когда ещё вечером заметил эту тишину. Район как будто задержал дыхание. — После Чёрной Пятницы идут не особо прям густо, да ещё и войнушка эта между двумя ОПГ. Ни тёти Любы, ни таксистов, никого. Все попрятались. Или ждут.
— Можно выйти. — Лера сказала это таким тоном, каким предлагают прыгнуть с крыши. — С мешком.
— Можно. И тогда таймер вообще не понадобится, потому что до почки дело просто не дойдёт.
— Я к тому же и вела.
Я начал раскладывать на прилавке пачки сигарет. Машинально, в ровную линейку, одну к одной. Это помогало. Пятьдесят три минуты. Мне надо было, чтобы кто-то пришёл сам. Чтобы кто-то захотел прийти. Чтобы кто-то почуял, что здесь…
Лера опередила. Она уже смотрела на кофемашину.
— Денис. Меню.
— Что меню.
— «Капучино для того, кто ещё не пришёл». Варится заранее. — она подошла к латунной плашке и ткнула в строку ногтем. — Я на неё ещё тогда посмотрела. Заранее, понимаешь? Звучит как приглашение.
— Там приписка «не пейте сами».
— Так и не пей. Он же не для нас.
Я посмотрел на агрегат. Манометры лениво пускали пузыри, труба сверху курилась, рожок висел на боку, как кобура. Пахло остывшим креозотом и почему-то вокзалом.
— Если это окажется просто кофе с корицей, я вычту деньги из твоей волонтёрской ставки.
— У меня нулевая ставка.
— Значит, будешь должна.
Я снял рожок. Тяжёлый, ещё тёплый от моего эспрессо. Вставил, провернул до щелчка. Кнопка была одна, но на этот раз, стоило её нажать, агрегат не вздохнул, а всхлипнул, как человек, которого разбудили. Внутри что-то закрутилось в другую сторону, манометры дёрнулись к красному, пар пошёл не из трубы, а из всех щелей сразу.
Струя полилась белая. Молочная, густая, медленная. Чашка наполнялась долго, и запах пошёл раньше, чем она наполнилась.
Запах был… приятный. Как запах квартиры, в которую входишь с мороза. Батарея горячая, на ней сохнут варежки, из кухни тянет хлебом, кто-то включил свет в коридоре. Это был запах, из которого детство состоит процентов на семьдесят. Денис, разувайся, руки мыть.
И под этим, под уютом, если принюхаться, лежало что-то ещё: беззащитность. Запах того, что дверь не заперта. Что внутри спят и можно войти без приглашения.
У меня по спине прошло холодом, и поясница заныла так, как ноет в самые плохие ночи. Кулон у Леры покрылся инеем целиком, за секунду, с хрустом, и она отступила на шаг от стойки. За «Дошираком» зашипели так, что упала пачка. Даже Фина, которая вернулась к банкам, остановилась и повернула голову к чашке, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не понял.
— Не пейте сами, — повторил я сипло. — Теперь понятно, почему.
— Это ж натурально объявление, — Лера говорила медленно. — «Лёгкая добыча. Адрес прилагается».
— Отлично. Нам как раз нужно, чтобы адрес нашли.
Чашку я нёс на вытянутой руке, как несут что-то, что может протечь. Поставил в стальной лоток ночного окошка. Пар с неё шёл вверх ровным столбом и упирался в бронестекло. Я нажал на рычаг, лоток с лязгом выехал наружу, и чашка оказалась на улице, под козырьком, на ледяном металле, в двух шагах от тумана. Пар сразу повело в сторону, потянуло вдоль фасада, в сторону сквера, в сторону гаражей. Туман там, где его коснулся пар, как будто стал гуще.
— Готово, — сказал я. — Теперь расстановка.
Расставлял я быстро, потому что время шло, и потому что если думать дольше, начнёшь думать о том, что именно мы делаем. Лера за прилавок, присела на мой ящик, рука под столешницу, на красную кнопку «Паука». Восемь стальных лап над дверью в подсобку висели, сложенные, как спящий краб.
— Если из моей подсобки начнут доноситься странные звуки, сразу жмёшь. Не ждёшь меня, не зовёшь, жмёшь. Котю хватаешь первым.
— А ты?
— А я успею. Или нет. — я посмотрел на неё. — Лера, если я не успею, значит, кнопку всё равно надо было жать.
Она не ответила, только кивнула и положила вторую ладонь поверх первой, как будто кнопку надо было держать двумя руками.
Фина встала в коридоре. Я указал ей на угол между залом и проходом к щитовой, туда, где тень от стеллажа закрывала почти всё, и она шагнула в эту тень и перестала существовать. Просто перестала: я знал, что она там, я видел, как она туда вошла, и всё равно не мог различить ни силуэта, ни швабры. Только иногда в темноте проступало что-то голубое, когда она моргала.
— Задача, — сказал я в темноту. — Оно войдёт. Ты ждёшь, пока оно пройдёт мимо тебя к прилавку. Потом берёшь и несёшь в щитовую. В люк. Не раньше, чем пройдёт. Поняла?
Из тени кивнули. Я понял это по тому, как голубое моргнуло два раза.
— И последнее, — я повернулся к стеллажу за спиной. — Толик.
— Я весь внимание, командир! — банка развернулась ко мне сама, рассол плеснул. — Чё делать? Давай я с ним побазарю, я умею, я на районе всех знал!
— Ты шумовая граната.
— В смысле?
— В прямом. Когда оно будет внутри, ты орёшь. Всё, что знаешь. Громко, обидно, не останавливаясь. Чтобы оно смотрело на тебя, а не в коридор.
Толик задумался. Это было видно: брови сошлись, глаза остановились.
— То есть я буду оскорблять неизвестного крупного мужчину, — сказал он наконец, — из банки. Без рук. При том что он уже злой.
— Да.
— Денчик, это самое честное задание за всю мою жизнь. — он сплюнул сквозь зубы, слюна поползла по стеклу изнутри. — Поворачивай меня к двери, я разогреюсь.
Я развернул банку. Выключил верхний свет в зале, оставив только прилавок и красноватый дежурный над дверью. Потом подтянул к себе терминал, открыл окно с видеотрансляцией фасадной камеры и врубил аномальный режим.
Картинка не изменилась, но туман на ней стал прозрачным, как мутная вода, в которой включили фонарь. И в этой воде ходили фигуры.
Красные. Тёплые по контуру, как на тепловизоре, но очертания были неправильные: слишком длинные руки, слишком много суставов, у одного вообще не было головы, её заменяло что-то вроде высокого стоячего воротника. Они двигались по Веретейскому тупику так, как ходят люди в три часа ночи по спальнику: по делам, в свою сторону, не глядя по сторонам.
Один тащил что-то похожее на мешок. Двое шли вместе, медленно, как после смены. Обычная ночная жизнь, которую я никогда не видел целиком, только по одному, через окошко.
Таймер над картинкой показывал 41:17.
И тут один из них остановился.
Красная фигура у самых гаражей застыла посреди шага. Повернула бесформенное нечто, которое у неё было вместо головы, медленно, как антенну. В сторону козырька. В сторону чашки, от которой на картинке поднималась тонкая белая ниточка пара.
Потом остановился второй. Через пять секунд третий, у самого сквера, дальний, крупный, с руками до земли. Он тоже повернулся и сделал шаг.
Я почувствовал, как Лера под прилавком перестала дышать. Как за «Дошираком» кто-то рыжий вжался в стеллаж. Как в коридоре в темноте дважды моргнуло голубое. Толик за спиной втянул воздух, которого у него не было, и прошептал, как будто кто-то снаружи мог услышать:
— Денчик. А если их будет несколько?
Я не ответил. Лишь молча смотрел, как красные силуэты в тумане один за другим отрываются от своих дел и идут на запах. Первый уже пересёк трамвайные пути. Второй спускался с горки от гаражей. Третий, большой, не торопился, но шёл ровно и не сворачивал, и у него под ногами, я видел это на экране отчётливо, туман расступался.
Глава 8. Обернись
Первая фигура пересекла трамвайные пути и пропала с картинки, потому что камера смотрела на фасад под углом, а не вдоль улицы. Я перевёл взгляд с монитора на ночное окошко и успел подумать, что тридцать восемь минут по часам деда это ровно столько, сколько идёт одна пара без перерыва.
Потом в амбразуре возникло пальто.
Сначала именно пальто, а не человек. Грязно-бежевое, советское, из тех, что в девяностых доставали из шкафов и носили до полного истирания. Застёгнуто до подбородка на все пуговицы, а подбородка я поначалу вообще не увидел, потому что воротник был поднят. Пальто подошло вплотную к бронестеклу и остановилось, и по тому, как оно стояло, было понятно, что сшили его на кого-то другого. Плечи висели. На уровне талии ткань странно горбилась, будто туда засунули сложенный зонт или второй комплект ключиц.
Лицо показалось над воротником через секунду. Оно было почти правильным, как рисунок человека по памяти. Нос есть, глаза есть, рот в нужном месте. Только всё это чуть поплыло вниз, как воск на свечке, которую оставили у батареи. И глаза сидели глубже, чем надо, в тени, которой свет с козырька не доставал.
— Открой, — сказало лицо.
Голос пришёл не через стекло, а откуда-то изнутри моей головы, как объявление в электричке. Слово было правильное. Интонация нет: оно сказало «открой» так, как говорят «следующая станция».
— Продавец. Я. Покупать? Хочу. Покупать.
Вопросительный знак стоял не на том слове. Чашка на лотке стояла прямо под его подбородком, парила, и оно не смотрело на неё. Просто стояло и ждало, как будто стояло здесь всегда.
Я скосил глаза на терминал. На экране контур гостя был ярко красным, намекая на его насквозь аномальную природу.
Под этим мигал таймер. Тридцать семь двадцать.
Я сверился с Правилами
ВРЕМЕННЫЙ РЕГЛАМЕНТ. ДЕЙСТВУЕТ С 23:00 ДО КОНЦА СМЕНЫ.
В связи с торговым эмбарго кассиру запрещён отпуск любого товара, включая спички, представителям следующих контрагентов.
ПРОМТЕХ (кафедра, лаборанты, чертёжники, абитуриенты).
Приметы на сегодня: запах мела, графитовой смазки и аудиторной скуки. При разговоре не смотрят в глаза, оценивают угол наклона подбородка.
Метод: «незамкнутая цепь». Контрагент намеренно не договаривает заказ («Мне пачку синего…», «Две бутылки светлого и…») и держит паузу, глядя на кассира. Кассиру инстинктивно захочется договорить за него.
ПРАВИЛО: не договаривать. Молчать либо перебить посторонним вопросом. Договорив, кассир замыкает чужую формулу, после чего баланс недостачи кафедры списывается с кассы магазина, а отпуск товара становится обязательным вне зависимости от воли кассира.
Штраф: 10 000 ₽ за эпизод. Пять эпизодов за смену: перевод кассира на стипендиальное обеспечение (1 400 ₽/мес).
ОСОБНЯК (прислуга Сестёр, садовницы, посыльные).
Приметы на сегодня: пытаются перебить запах дешевизны (палёное масло, просроченный ладан из «Фикс Прайса»), под ногтями сухая тепличная земля с семенами. В глазах лихорадочный блеск, характерный для дофаминового голода.
Метод: «незакрытый чек». В силу блокады полных сумм у контрагентов нет. В лоток кладётся мятая сотня, старинная пуговица, медная монета со словами «остаток завтра занесу» либо «сдачи не надо, в следующий раз сочтёмся».
ПРАВИЛО: любая незакрытая транзакция оставляет открытый долговой крючок (протокол Каруми). При пробитии товара с незакрытым чеком Особняк получает право истребовать дебиторскую задолженность здоровьем кассира. Лоток выталкивать обратно немедленно.
Штраф: аннулирование итогов смены. Почки кассира удерживаются в качестве залога до погашения.
Мелом и дешевыми благовониями от него не пахло… от этого кренделя как будто вообще ничем не пахло. Фразы он договаривал до конца, хоть и искажал сильно…
— Покажите ногти.
Он молча показал руки. Руки у него были в перчатках, шерстяных, обрезанных на пальцах, и пальцы были серыми. Ногти росли не из того места, из середины подушечек.
Ну… земли под ногтями нет и на том спасибо.
— Лоб, пожалуйста.
Он молча наклонился. Лоб был как лоб, без морщин и третьего глаза… только странные капли, похожие на воск, стекали по нему, словно капли пота.
По Правилам вроде бы всё хорошо.
— Минуту, гражданин, — сказал я вслух, профессионально, как говорю всем. — Сейчас открою.
Лера под прилавком не шевельнулась. Я видел только её макушку и пепельную прядь, но слышал, как она выдохнула через нос. Котя за «Дошираком» шипел тихо и непрерывно, как спущенная шина.
Я вышел из-за прилавка и пошёл к двери. Три засова. Я отпирал их по одному, и каждый лязг казался громче предыдущего. Рука на холодной стали не дрожала, но пальцы работали медленнее, чем я хотел, как в холодной воде. Поясница ныла так, что я почувствовал позвонки по отдельности.
Дверь я приоткрыл на ширину плеча. Туман дохнул внутрь, сырой, с запахом листьев и чего-то сладкого, то ли семечек, то ли горелого сахара. Пальто шагнуло через порог.
Шаг. Второй шаг. И третий звук, глухой, под подолом, когда ног уже не должно было оставаться.
Я не стал слушать дальше. За его спиной, метрах в двадцати, в тумане уже стояли ещё двое. И один из них был тот, с руками до земли…
Я захлопнул дверь, вогнал засовы так быстро, как только мог, и в этот момент понял, что стою к гостю спиной.
Понял я это не головой. Шея сзади вдруг стала холодной и голой, как будто с неё сорвали шарф, и кожа на затылке натянулась. Что-то очень близко сделало вдох.
Я развернулся на пятке.
Пальто стояло в метре от меня. Ближе, чем секунду назад, хотя я не слышал шагов. Лицо смотрело мне в лоб, и в этом лице что-то медленно дотягивалось обратно до нужных пропорций, как резина, которую отпустили. Оно опять было почти человеком.
— Проходите к кассе, — сказал я и улыбнулся так, как улыбаюсь бабкам, когда у них не хватает рубля. — Пожалуйста, впереди меня. У нас порядок такой, покупатель первый.
Нечто развернулось и пошло. Я за ним, боком, не сводя глаз, и по пути понял, что идёт оно неправильно: верхняя половина покачивалась в одном ритме, а подол двигался в другом, и из-под подола то и дело вылетал этот лишний стук. Раз, два, три. Раз, два. Будто посетитель при каждом шаге каждый раз сбивался со счёта.
За прилавок я зашёл с торца, не поворачиваясь. Встал. Положил ладони на столешницу.
— Слушаю вас.
Пальто подошло вплотную к прилавку и положило руки на край.
— Мне, — сказало оно. — Вон то. Синее.
Рука поднялась и указала мне за спину. На стеллаж, где сейчас стоял Толик, запас зажигалок и несколько блоков синего «Винстона».
— На верхней полке. Обернись, продавец. Покажи.
Я не обернулся.
— Сигареты строго по паспорту, гражданин. Паспорт при себе?
Пауза. В паузе из-под воротника донёсся тихий, сырой звук. Я не сразу понял, что это. Так чавкает собака, когда жуёт что-то мокрое и ей это нравится.
— Паспорт, — повторило оно. Голос стал на тон ниже, как запись на подсевших батарейках. — Паспорт потом. Синеедайобернись.
Последние три слова он произнес как одно.
— А я вам и так достану, — сказал я и запустил руку за спину, не глядя. Пальцы прошли по знакомой полке, нащупали ребро блока, зацепили пачку. Я вытащил её и положил на прилавок. — Вот, пожалуйста. У меня пальцы дрессированные, я ещё грузчиком натренировал. А вы стойте прямо, не наступайте на коврик, он у меня свежевымытый.
Коврика никакого не было. Но оно посмотрело вниз.
И пока оно смотрело вниз, я увидел, что голова у него опускается ниже, чем могла бы опуститься голова на шее. Подбородок ушёл под воротник целиком. Там, в складках бежевой ткани, на миг обозначилось что-то округлое, второе, тоже с горизонтальным рядом, но это был не рот.
По моему скорее ряд зубов без губ.
Оно выпрямилось. Лицо снова было на месте.
— Не то синее, — сказало оно и качнулось влево, как мачта, и вся верхняя половина уехала градусов на двадцать, пытаясь выйти из моего поля зрения. Я двинулся следом, развернулся, подхватил со стойки коробку с жвачками и принялся её переставлять, как будто мне срочно понадобилось переложить её на другой край.
— Денчик? — спросил Толик громко. Банка за спиной звякнула о полку. — Э! Бежевый! Э, бежевый, ты меня слышишь? Ты где пальто это взял, с бабки у метро снял? Оно тебе на три размера, ты в нём как сосиска в тесте!
Пальто повернуло голову к стеллажу. Я заметил, как лицо чуть отстало от поворота, как будто кожа ехала по черепу с задержкой.
— Чё ты смотришь на меня, чепушило? Я тебя, бежевого, знаю как облупленного! Ты на остановке у гаражей стоишь по ночам, бабки от тебя шарахаются! Думаешь, я не вижу, что у тебя там под пальто?
Я бы дорого дал, чтобы Толик не говорил этого вслух. Но пальто смотрело на банку, а не на мой затылок, и это меня вполне устраивало.
— Декор, — сказало оно наконец в сторону стеллажа. Прозвучало как «осторожно, двери закрываются». — Громкий декор.
— Чё? Я тебе щас покажу декор! Денчик, открути крышку, я ему в морду плюну!
Я скосил взгляд на монитор, где в маленьком окошке продолжала работать камера фасада.
За бронестеклом, снаружи, под козырьком, стояли двое. Нет, уже трое. Я видел их не силуэтами в тумане, а вплотную: что-то прижалось к стеклу амбразуры с той стороны… тот самый высокий стоячий воротник, из-под которого торчали мокрые тонкие пальцы. Они уже ощупывали решётку, как слепой ощупывает дверь. Рядом в рольставни что-то упёрлось, и перфорация потемнела ровно в тех местах, где должны быть ладони. Только ладони были размером с поднос.
И за ними, в глубине, медленно, не торопясь, подходило что-то большое…
Я опустил правую руку под прилавок. Пальцы нашли тумблер «Зари» на ощупь, рядом с подпружиненным колпачком «Паука»…
Свет.
…Сквозь перфорацию рольставней в зал ударили фиолетовые потоки, пол под ними стал белым, а тени за «Дошираком» и под стеллажами стали чёрными, как дыры. Снаружи раздался звук… Так шипит раскалённая сковорода, когда её суют под кран. Одно общее, синхронное шипение, в котором слились все, кто стоял за стеклом.
Секундная стрелка хронографа отщёлкнула деление. Ещё одно. Я вернул тумблер.
Одна и восемь. Я проверил по стрелке потом, уже когда отпустило.
Запах в зале стал другим, озоновым, как после грозы, и к нему примешалось что-то жирное и палёное.
За стеклом больше никого не было. Только чашка на лотке, всё так же парящая. На мокром асфальте под козырьком осталось несколько пятен, чёрных, маслянистых, с рваными краями. Как будто кто-то вылил старое масло из поддона и размазал ногой. Туман над пятнами дрожал. Веретейский тупик снова был пуст.
Пальто внутри даже не вздрогнуло. Только пока я смотрел на улицу, оно успело уехать вправо, и теперь стояло почти у торца прилавка, там, где я зашёл, и смотрело не на меня, а на точку между моими лопатками.
Я повернулся к нему всем корпусом. Заставил себя улыбнуться.
— Так что по паспорту, гражданин?
— Обернись, — сказало оно. — Продавец. Пожалуйста. Обернись.
«Пожалуйста» оно произнесло так, как произносят «не прислоняться». Под воротником чавкнуло громче.
Я вытащил из кармана жилетки зажигалку. Покрутил в пальцах, уронил. Она стукнула о линолеум и откатилась к ногам пальто.
…За спиной у пальто уже стояла Фина, и я не успел увидеть, как она появилась, потому что между её отсутствием и присутствием не было промежутка. Серая толстовка, жилетка с бейджиком, швабра в левой руке. Лицо спокойное, сосредоточенное, как у человека, который сейчас выровняет картину на стене.
Она подняла правую руку, примерилась и ударила ребром ладони по макушке пальто. Не замахиваясь. Просто опустила руку, как опускают штамп на документ.
Звук был глухой и чистый, как треснувший кокос.
Верхняя половина обмякла сразу. Лицо расплылось окончательно, съехало вперёд, и вся эта конструкция уткнулась лбом в прилавок. Руки в перчатках свесились по сторонам.
Фина выпрямилась. Посмотрела на свою ладонь, потом на пол. Ни капли, ни пятна. Она чуть приподняла подбородок. У неё на лице появилось то выражение, с которым дети приносят показать поделку: прямая траектория, задача закрыта, пол не испачкан.
Я успел открыть рот, чтобы сказать «молодец».
Первая пуговица отлетела с таким звоном, будто стрельнули пробкой. Она ударилась о витрину с пивом, срикошетила и укатилась под стеллаж. Потом вторая, третья, и под ними, на уровне того самого горба на талии, с сухим выстрелом лопнул ремень. Старый, кожаный, затянутый так, что, видимо, годами держал всё это в одном силуэте.
Пальто раскрылось снизу, как мешок.
Из него выпало то, что ходило. Я не сразу разобрал форму, потому что его движения были слишком быстрые и размазанные, но потом картинка собралась: мускулистый мешок размером с большую собаку, кожа серая и влажная, как у выброшенного на берег тюленя. Четыре лапы, длинные, но суставов в них было больше, чем надо, и сгибались они в разные стороны. Там, где это должно было крепиться к верхней половине, где у человека была бы шея, пульсировало кольцо. Круглое, мясистое, усаженное по внутреннему краю мелкими зубами без всякого порядка. Кольцо сжималось и разжималось, как рот рыбы на воздухе.
Оно не стало на нас кидаться, а просто развернулось на месте, лапы заскребли по линолеуму, и рвануло в коридор.
— Лера, не жми! — заорал я. — Если забежит в подсобку, прищучим там!
Она уже отдёрнула руку от кнопки «паука», и я увидел, как она прикусила губу. Фина рванула следом, швабра в руках, и я побежал за ней.
Дверь инвентарной тварь снесла с петель вместе с щеколдой. Внутри было темно, и из темноты раздался звук, который я узнал сразу. Лязг цинкового ведра, упавшего набок. Я сам это ведро туда ставил вчера, полное, под самую кромку.
Потом раздался вой.
Я никогда не слышал, чтобы так выли. Не голосом, у этой штуки не было голосовых связок, а всем телом сразу, как воет металл под напряжением. Из дверного проёма ударил белый пар. Едкий, плотный, он поплыл по коридору на уровне колен. И запах был такой, что у меня сразу заслезились глаза: общественный туалет на вокзале и жжёное мясо, смешанные в равных долях.
Фина застыла в проёме. Я подошёл сзади, зажав нос рукавом, и посмотрел через её плечо.
Тварь лежала посреди пола, в луже. Ведро валялось рядом, перевёрнутое, и из него ещё вытекало. То, что было серой кожей, покрывалось пузырями, пузыри лопались, и под ними не было ничего, кроме серой пены, которая ползла по полу к душевому поддону, к моему новому душевому поддону, и уходила в сливной трап с бульканьем, как разбавленный кефир.
Лапы ещё дёргались, но становились короче с каждой секундой. Кольцо зубов сжалось в последний раз и осело внутрь, как проколотый мяч.
Через полминуты на полу остались только ведро, лужа и несколько зубов, мелких, похожих на рыбьи косточки.
Фина медленно опустилась на корточки. Она посмотрела на кафель в кабине, на тот самый кафель десять на десять с идеальными швами, на который попали брызги. Те уже разъедали затирку, оставляя мелкие рыжие точки. Потом подняла глаза на меня.
Я видел это лицо у неё впервые. Не растерянность, не вопрос. Настоящий ужас, детский, непоправимый, как у ребёнка, у которого на глазах разбили чашку, а чашку уже не склеишь. Нижняя губа у неё дрогнула.
— Не твоя вина, — сказал я быстро. — Это не ты сделала. Оно само. Слышишь? Ты всё правильно. Это оно пол испортило.
Она не ответила. Протянула руку и поставила ведро ровно, донышком вниз, в центр лужи. Как будто от этого хоть что-то могло стать лучше.
Таймер, вспомнил я. Таймер идёт.
Назад в зал я бежал. Верхняя половина так и лежала лбом на прилавке, пальто на ней обвисло пустым мешком. Из-под пальто торчали два отростка, вялых, пустых внутри, как чулки.
Терминал никак не реагировал, за смерть Гостя меня не штрафанул. Что, в принципе, логично, ведь Гость ещё жив, а то, что растворилось в белизне… ну это выходит или питомец или «заяц», за которого кассир ответственности не несет.
— Фина! Это в люк!
Она кивнула. Подняла верхнюю половину за шиворот одной рукой, как поднимают мокрую куртку, и понесла по коридору в щитовую. Я шёл следом и смотрел, как пустое пальто волочится по полу, и думал о том, что чистого выхода тут процентов сорок, не больше, и жаба внутри меня уже заранее сжалась.
Люк в полу щитовой светился тускло-красным, как конфорка на малом огне. Клеймо «1978» на чугуне пульсировало в такт стуку снизу. Фина присела на корточки у края, посмотрела на меня. Я кивнул. Она разжала пальцы.
«Пальто» провалилось без звука. Внизу коротко вспыхнуло, из люка пахнуло горячим, с привкусом железа и зачем-то корицы, и стук изменился. Стал чуть чаще на несколько секунд, как будто там внизу что-то проглотили и прислушались к себе.
Я вернулся к терминалу. На экране уже висело новое окно.
[БИОМАТЕРИАЛ ПРИНЯТ.]
[ПОЛНОТА СУЩНОСТИ: 41%. ВТОРИЧНЫЙ КОМПОНЕНТ УТРАЧЕН (ХИМИЧЕСКОЕ РАЗРУШЕНИЕ). СУБСТРАТ НЕ ЗАЖЖЁН.]
[НЕДОСТАЮЩИЙ ОБЪЁМ БУДЕТ ВОСПОЛНЕН ЗА СЧЁТ ОТВЕТСТВЕННОГО ЛИЦА.]
[ПОЧКА ЛЕВАЯ: В СИЛЕ.]
[00:24:12]
[ШТРАФ ЗА СМЕРТЬ ГОСТЯ: 50000р]
Да твою мать…
Я перевёл взгляд на окошко камеры. Веретейский тупик лежал пустой до самых гаражей. Туман стоял ровно, никто в нём не двигался, никто не поворачивал голову на запах. Чашка на лотке продолжала парить, и пар её тянуло вдоль фасада в сторону сквера, и никому до него не было дела. Красных фигур на картинке не осталось ни одной. «Заря», похоже, объяснила всем в радиусе квартала, что к Магазину сегодня лучше не подходить.
Я сел на ящик.
Ладно. Ладно, Денис. Давай по-честному.
Почка одна из двух. Это как рука: с одной тоже живут, носят сумки, даже на кассе работают. Неудобно, конечно. Сдачу считать одной рукой медленнее. Но почка даже лучше руки в этом смысле, потому что рука снаружи и всем видно, а почка внутри, никто не заметит. Хочешь, не говори никому. Ходи себе с одной.
И вообще, почки пересаживают. Это обычная операция, её делают в каждой второй больнице. Накоплю денег, найду донора, вставлю себе обратно. Другую, не свою, но какая разница. Почка она и есть почка, у неё даже эмоций нет.
Наверное.
Я поймал себя на том, что уже минуту разглаживаю на колене складку джинсов, одну и ту же, и она не разглаживается.
— Денчик, — сказал Толик сзади. Голос у него был непривычно тихий для банки. — Слышь. Ты это. Не ссы, а.
— Я не ссу.
— Вижу я, как ты не ссышь, ты на штаны смотришь уже пять минут как в телевизор. Ты на меня глянь. Туловища нет, печени нет, рук нет, ног нет, олимпийку зажали. И чё? Я на позитиве. Сижу вот, с девушкой твоей переглядываюсь, рассол свежий. Жизнь, братуха.
— Она не моя девушка.
— Да какая разница. Я к чему веду: почка это ваще не вопрос. Зато тебя теперь в армию точно не возьмут! Ни одна комиссия. Эта твоя баба из Промтеха с зачёткой придёт в понедельник, а ты ей раз, справку. Утрётся.
— Толик.
— А?
— Спасибо.
Банка заколыхалась, рассол пошёл волной. Я понял, что это он пытается пожать плечами, которых нет.
Лера подошла и встала рядом, прислонившись к прилавку, и смотрела куда-то в сторону кофемашины. Голос у неё был ровный, тот самый, которым она отвечает на семинарах.
— Компенсаторная гипертрофия, — сказала она. — Оставшаяся почка увеличивается и берёт на себя нагрузку. Полная адаптация через шесть недель, иногда раньше. Функционально ты почти ничего не потеряешь, если не будешь пить и есть соль пачками.
— Это ты мне сейчас из учебника?
— Из головы. Я в детстве много читала про операции. — она помолчала. — Но это в нашем, человеческом мире, Денис.
— А здесь?
Она повернулась и посмотрела на меня в упор. Пальцы на кольце ходили, крутили его туда-сюда, и она сама этого, кажется, не замечала.
— Природа не терпит пустоты, это справедливо и для Изнанки. Когда внутри пустое место, туда что-то приходит. Чужое. Оно ищет, куда поместиться, и находит. — она сказала это очень просто. — Поэтому почка это не просто почка, а иногда и целая дверь, которую за тобой не закроют.
Я ничего не ответил. Нечего было.
Фина подошла с другой стороны. Смотрела на меня сверху вниз. Потом присела. Протянула руку и положила ладонь мне на левый бок, под рёбра, ровно туда, где это всё и находилось.
Ладонь была ледяная. Не прохладная, а именно ледяная, как мороженое из морозилки, холод прошёл через худи и футболку за секунду и упёрся в кожу.
Я даже не дёрнулся, спасибо квасу. Фина просто держала, прижав посильнее, и смотрела мне в лицо своими голубыми глазищами, и во взгляде был вопрос. Виноватый, упрямый. Как у человека, который делает единственное, что умеет, и не знает, поможет ли.
Я понял, что она пытается сделать. Заморозить. Если почку заморозить, может, систему не пустит и она не вырежет то, что примёрзло.
— Фина, — сказал я. Голос вышел сиплым. — Не надо. Оно так не работает.
Она не убрала руку. Моргнула дважды. Холод под рёбрами стал почти терпимым, тело привыкало, и где-то в глубине этого холода что-то действительно будто притихло. То ли почка, то ли моя собственная паника.
Таймер на экране показывал 00:11:47.
Мы сидели так, и никто ничего не говорил. Котя вылез из-за «Доширака», подошёл к ящику, посмотрел на руку Фины, на меня, запрыгнул ко мне на колени и улёгся, не спросив. Весил он как кирпич, и мурлыкать не стал, только прижался. На экране терминала боковая шкала чуть дрогнула вверх, но мне было уже всё равно.
А потом постучали.
Три удара в стальную дверь. Не кулаком, костяшками, аккуратно, как стучат к соседям по этажу, когда знают, что там не спят. Я вздрогнул так, что Котя вцепился когтями в джинсы.
— Эй, — сказали за дверью. Звенящий голос был приглушён сталью и туманом, но я... я его точно уже когда-то слышал! — Кассир, открывай. Я знаю, что ты здесь.
Рука Фины на моём боку сжалась. Она уставилась на дверь, и лицо у неё… выглядело слегка испуганным.
Лера переводила взгляд с меня на Фину и обратно, и ничего не понимала.
— Денис, — тихо сказала она. — Кто это?
Я не ответил. Просто сидел и слушал, как за дверью переминаются с ноги на ногу, и считал. Ног было две. Ровно две, как положено.
Это пугало сильнее всего.
Глава 9. По обе стороны чего угодно
Второй раз постучали иначе. Не костяшками, а чем-то твёрдым и тонким, будто по двери провели ножкой бокала. И звук был не стук, а звон, который прошёл по стали, перебрался на решётку окошка и затих в пивных бутылках.
— Кассир, — сказали за дверью, и голос изменился, стал выше. — Я знаю, что ты слышишь.
По залу разнеслось контральто. Звенящее, глубокое, собранное сразу из нескольких нот, как будто говорили пять человек одним ртом, и каждый на своей частоте. Оно проходило через дверь без усилий, как через бумагу.
— Кассир. Впусти. В тумане после ваших забав с Пастухом стало слишком много пыли.
Внутри у меня сразу всё встало на свои места, но от этого не стало легче. Чёрная пятница, рассвет, прилавок в разводах от кофе и Гость, который торговался за Фину. Начал с двухсот лет, дошёл до семисот и ушёл, когда небо над гаражами посерело, без угроз, не назвав имени. Она просто сказала тогда, что вернётся, когда у меня будет настроение считать.
Сейчас у меня оставалось одиннадцать минут.
Фина среагировала раньше, чем я успел что-то сказать. Швабра выпала у неё из руки и покатилась по линолеуму, стуча черенком по ножкам стеллажа. И это был первый раз, когда я видел, чтобы она что-то уронила. Обе ладони она прижала к голове, туда, где под волосами сидели чёрные костяные шишки, и вжала их, как будто пыталась вдавить обратно в череп. Потом сделала шаг назад, другой, и оказалась у меня за спиной. Я почувствовал, как её пальцы вцепились в жилетку с двух сторон, ледяные даже через ткань, и как она прижалась лбом к моей лопатке.
Фина не дрожала. Она просто стояла, вжавшись, и дышала редко и тихо. Чего именно хотела от неё стеклянная, я до сих пор не понимал до конца. Но Фина, судя по всему, понимала.
Котя спрыгнул с моих колен и ушёл за «Доширак», не шипя. Просто ушёл, как уходят из комнаты, где начинают скандалить.
Я встал. Поясница отозвалась, но слабо, холод от Фининой ладони ещё держался на боку и глушил всё лишнее.
— Денис, — сказала Лера тихо. — Ты её знаешь?
— Виделись.
— И?
— Торговались. Долго. — я поправил бейджик. — Она хотела купить у меня стажёра.
Лера посмотрела на Фину, которая пряталась за мной, как ребёнок за родителем в поликлинике, потом снова на меня, и в её глазах что-то переключилось.
— Сколько предлагала?
— Семьсот лет.
— Чего?
— Памяти, — я уже шёл к двери, и Фина шла за мной, не отпуская жилетку, так что мы двигались по залу одной конструкцией. — Тоже своего рода валюта.
У амбразуры я остановился и посмотрел наружу.
Она стояла под козырьком, в полуметре от стекла, и рядом с ней чашка капучино на лотке казалась мелкой и домашней, как кружка на подоконнике дворца. Силуэт был женский, высокий, хотя и не такой, как у Вавилонских Сестер.
Но самым интересным было другое.
Она состояла из сотен осколков, граней, пластинок. Богемский хрусталь, зеркальное стекло на старой амальгаме, что-то дымчатое, что-то прозрачное до звона. И они не были скреплены. Просто висели в воздухе плотно, как рыбий косяк, и медленно двигались, когда она дышала… если она дышала. В каждом осколке горело по кусочку неона с вывески. «ПРОДУКТЫ». Подмигивающая «О» дробилась в ней на десятки подмигиваний.
Платье стекало с неё до самого асфальта. Нити кварца, бисер цвета пыльной лаванды, тусклая амальгама на подоле. Шлейф лежал в тумане и чуть шевелился.
Головы у неё не было. Было место, где должна быть голова, и там колыхалась мозаика, и в мозаике я увидел себя… много себя.
В одной грани я стоял сейчас, с бейджиком, бледный. В другой мне было лет восемь и я плакал в школьном коридоре. В третьей я сидел на кровати в общаге и смотрел на телефон, в котором было сообщение от коменданта.
Я посмотрел ей прямо в глаза… в те места, где они по идее должны быть.
— Добрый вечер, — сказал я в стекло. — Чем могу помочь?
— Ночным приютом, кассир. — грани на голове чуть повернулись, выбирая, которой меня отразить. — Твоя иллюминация взбесила бесформенных на перекрёстке. Они теперь мечутся по тупику и толкаются. А я, знаешь ли, хрупкая сударыня. Мне противопоказана давка.
— Понимаю.
— Ну ещё бы. У тебя лицо человека, у которого на кассе горит красная цифра.
Я не стал оборачиваться на монитор. Я и так знал, что там.
Фина держалась за мою жилетку обеими руками, и я прекрасно понимал, что стеклянная пришла не за приютом.
Но если так подумать… передо мной существо высшего порядка с ликвидностью, которой хватило бы выкупить весь Веретейский тупик вместе с гаражами. А у меня внизу стучал чугунный люк, и в нём не хватало пятидесяти девяти процентов чего-то, что я надеялся найти снаружи. И снаружи больше никого подходящего не было.
— Проверка, — сказал я. — Вы знаете.
— Знаю. — звон стал на полтона выше, как будто она вздохнула. — В прошлый раз ты держал меня на пороге сорок минут.
Вообще-то там очередь была… ну да ладно.
— В прошлый раз я был стажёр. Теперь я опытный стажёр, уложусь в пять.
Я развернулся к терминалу, не отворачиваясь от окна полностью, боком, и Фина за спиной переступила вместе со мной.
Шаг первый. Условие непогоды. Ночной приют даётся только при внешней угрозе, и терминал должен эту угрозу видеть сам, а не с моих слов. Я вбил запрос, и экран ответил без паузы, как будто ждал.
[ВНЕШНЯЯ СРЕДА: ВОЗМУЩЕНИЕ МЕТРИКИ ПОСЛЕ РАБОТЫ УФ-ОБОРУДОВАНИЯ. ЛОКАЛЬНАЯ АГРЕССИЯ БЕСФОРМЕННЫХ: ПОДТВЕРЖДЕНА.]
[УСЛОВИЕ «НЕПОГОДА»: ВЫПОЛНЕНО. ПРИЮТ РАЗРЕШЁН.]
Отлично. Значит, я сам создал непогоду, из-за которой теперь обязан принимать гостей. Логистика Изнанки в одном предложении.
Шаг второй, чекнем на Временные Правила.
— Скажите что-нибудь длинное, — попросил я.
— Прости?
— Любую фразу. Со сказуемым. Договорите её до конца, пожалуйста.
Грани на голове щёлкнули. Это, кажется, было удивление.
— В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в Праге стоял такой холодный ноябрь, что в оркестровой яме замерзала канифоль на смычках, и первая скрипка плакала перед каждым выходом, — пропела она ровно и закончила, поставив точку так же чётко, как ставят каблук. — Достаточно?
Достаточно. Промтех не умеет заканчивать фразы, они всегда оставляют хвост, чтобы ты договорил и попался. Эта договаривала с удовольствием. И мелом от неё не пахло, сквозь щели амбразуры тянуло озоном и чем-то морозным, но не графитом.
— Руки покажите. Ладонями вверх.
Из складок платья поднялись две кисти. Пальцы длинные, из прозрачного стекла, с мелкими пузырьками внутри, как в дешёвых ёлочных шарах. Ногтей не было в человеческом смысле, были просто острые грани. Земли под ними не было, потому что земле там было негде держаться. И никаких пуговиц она в лоток не положила, лоток был пуст, только чашка.
Значит, не Особняк.
Независимая, блуждающий эстет без аффилиации. Я поставил галочку в голове и перешёл к шагу третьему, и вот тут, как и в прошлый раз, упёрся.
Третий глаз. Правило старое, из первых дней: любой гость с запросом приюта обязан показать лоб, и если на лбу есть что-то лишнее, засовы не трогать, что бы оно ни говорило. Под правилом стояло одно слово, подчёркнутое дважды, и это слово было «смерть».
Я достал мультитул, выщелкнул фонарик и направил луч в амбразуру, туда, где у неё должен быть лоб.
Свет ударил в мозаику и рассыпался. Сотни зайчиков брызнули во все стороны, по козырьку, по туману, по моему собственному лицу, и в каждом осколке горел мой зрачок. Испуганный, с расширенной чёрной дырой посередине.
В прошлый раз было то же самое, но тогда у неё хотя бы было подобие лба, выпуклая область, которую можно было назвать лбом условно. Сейчас грани ходили свободно, и лба не существовало как понятия.
— Так не пойдёт, — сказал я и выключил фонарь. — Зафиксируйте. э-э-э, плоскость?
— Что?
— Мне нужен чистый сектор над глазами, чтобы я мог посветить и увидеть, есть там что-то или нет. По регламенту. Иначе я засовы не сдвину, и вы будете стоять под козырьком до утра в компании бесформенных.
Она издала звук. Мелодичный, короткий, словно по бокалу щёлкнули ногтем, и в этом звоне я расслышал что-то вроде «мальчишка».
Потом грани на её голове пришли в движение. Они сходились, подтягивались друг к другу, щёлкали краями, и за несколько секунд над местом, где у неё угадывалась переносица, собралась единая пластина. Овальная, гладкая, старого зеркального стекла с ртутной амальгамой, той, что темнеет по краям и даёт отражение чуть желтее настоящего.
Я снова включил фонарь. Теперь свет не дробился и лёг на стекло ровным пятном, и в пятне отражалась амбразура, решётка и моё лицо, одно.
Стекло её лба было в трещинах. Не в сколах, а в тончайшей паутине, которая покрывала всю поверхность, как кракелюр на старой картине. Вековой, слежавшийся. Ни одного шва. Ни одного скрытого разреза, который мог бы разойтись в глаз. Ничего, кроме трещин и моего отражения, покрытого теми же трещинами.
— Проверка пройдена, — сказал я и убрал лупу. — Отойдите от двери на шаг. Открываю.
Фина за спиной вцепилась сильнее. Я положил руку назад, нашёл её запястье и сжал.
— Ты за мной, — сказал я, не оборачиваясь. — Она тебя не тронет, пока ты инвентарь. А ты инвентарь, пока я кассир. Поняла?
Пальцы на жилетке чуть ослабли.
Засовы я отодвигал в обратном порядке, нижний, средний, верхний. Дверь открылась сама, от сквозняка, и в зал вошёл холод.
Не уличный, сырой. Другой. Так пахнет оконное стекло зимой, когда на него дохнёшь и оно сразу выстынет обратно. Озон, едкий металл амальгамы, а под этим, если принюхаться, пудра. Старая, театральная, слежавшаяся в коробке, и ещё пыль. Бархатная, кулисная, столетняя, та, которую никогда не выбивают, потому что бархат от этого рвётся.
Она переступила порог. Шлейф пополз следом по линолеуму, и звук был точно такой, как если волочь по полу мешок с битыми бутылками, только тише и музыкальнее.
В пивном холодильнике отозвались бутылки. Сначала одна, тонко, потом все. Они звенели в ритм её шагам, и звон был такой чистый, что у меня заныли зубы.
— Опа, — сказал Толик. Он сказал это тихо, и это было удивительнее всего. — Посуда на ножках пожаловала. Денчик. Денчик, ты это. Ты её шваброй не вздумай. Она ж фамильная. Мы за такую не расплатимся, нас с тобой на органы пустят, и это ещё в лучшем случае.
Стеклянная даже не повернула к нему головы. Только где-то в районе плеча одна грань на секунду стала матовой, как от брезгливости.
Лера отступила к стене. Я видел это краем глаза: она шла назад медленно, не отрывая взгляда от гостьи, и кулон на её груди… дрожал. Мелко, быстро, как телефон на вибрации, и Лера зажала его в кулаке, но дрожь шла дальше, по цепочке, по руке.
— Ультразвук, — сказала она одними губами. Я, кажется, прочитал это, а не услышал.
Гостья остановилась в полутора метрах от кассы. Не ближе. Черту прилавка она соблюдала с той же точностью, с которой ставила точку в конце фразы. В гранях у неё на груди, на руках, на том, что было головой, калейдоскопом дробился монитор терминала, и в каждом осколке мигали красные цифры. Я мог прочесть их, не оборачиваясь, они были везде. Четыре пятьдесят две. Четыре пятьдесят одна.
Левый бок кольнуло. Фантомно, холодом, в том месте, где Фина держала ладонь десять минут назад.
Я вернулся за прилавок. Фина шла со мной, не отпуская жилетку, и встала за мной так, чтобы её не было видно вовсе. Я встал в полный рост, положил ладони на столешницу и включил голос, которым встречаю всех.
— Добро пожаловать в «Продукты 24». Ночной приют до рассвета. Чайник на складе, кипяток бесплатно, чипсы не трогать, на них учёт. В прошлый раз, мадам, вы ушли с восходом, так и не представившись. Для приюта по новым правилам мне нужно имя. Любое, но то, на которое вы отзываетесь.
На самом деле имя было не нужно и никаких новых правил не было, но… я всё же хотел его узнать.
Она склонила голову. Пластина на лбу уже разошлась обратно на грани, и грани текли, и в них я опять видел себя с разных сторон. Из её груди вышел звук: одна скрипичная нота, чистая, долгая, на которой держат смычок до самого конца.
— Какая прозаичная память у смертных мальчиков, — пропела она. — В Праге конца века мне бросали под ноги целые партеры роз. Герцоги спорили, чья ложа ближе к сцене. Меня называли просто Элеонорой, и этого хватало на все афиши. Прима Сословного театра. — пауза, грани чуть вздрогнули, как будто она прислушивалась к собственному эху. — Но для твоей железной кассы сгодится и первое имя. Пиши, кассир. Элеонора.
Терминал щёлкнул. Я не трогал клавиатуру.
[ГОСТЬ: ЭЛЕОНОРА / КЛИЕНТ #114-GLAS]
[КАТЕГОРИЯ: БЛУЖДАЮЩИЕ КОЛЛЕКЦИОНЕРЫ]
[СТАТУС: НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]
[НАЧИСЛЕНО КАССИРУ: +5 000 ₽]
Пять тысяч за то, что я открыл дверь. В любой другой день жаба бы запела. Сегодня я смотрел на пять тысяч и видел под ними красные цифры, и цифры говорили «четыре ноль семь».
У меня было четыре минуты, чтобы придумать, что из этого можно выжать.
Варианты летели быстро, как сдача. Продать ей верхнюю половину твари? А, блин, этой половины уже нет, она в люке, и люк её принял и сказал «мало». Выменять у неё что-то для топки? У неё при себе наверняка было то, что горит. Память горит, терминал сам писал про топливо для генераторов. Если взять у неё хотя бы одну пластину, бросить в люк, может, реактор зачтёт за недостающий процент. Может, нет. Но попытка не пытка.
— Элеонора, — начал я. — У нас тут экстренная инвентаризация, и, честно говоря, есть позиция, по которой я готов рассмотреть встречное…
Она не слушала.
Я понял это по тому, как грани у неё на голове все разом перестали отражать меня. Они повернулись. Медленно, с тихим шелестом, вся мозаика лица развернулась мимо моего плеча, туда, где за моей спиной стояла Фина. Я почувствовал, как Фина перестала дышать. Пальцы на жилетке стали такими холодными, что ткань, кажется, захрустела.
Стеклянные руки поднялись. Осколки на предплечьях раздвинулись, как чешуя, и из складок кварцевого платья, откуда-то изнутри, где у неё не могло быть никаких карманов, она вынула шкатулку.
Горный хрусталь, мутный, молочный, размером с коробку из-под обуви. Тяжёлая, это было видно по тому, как она её держала, двумя руками, бережно. И сквозь стенки било сияние. Тёплое, золотое, густое, как мёд на просвет. Внутри лежали пластины, сотни, тонкие, как слюда, уложенные плотно, стопкой, и каждая горела своим оттенком жёлтого. В зале стало светлее. На потолке заплясали блики, и Толик за моей спиной перестал булькать.
Я никогда не видел столько «денег» сразу. Я даже не знал, что это столько денег, пока не увидел, как терминал сбоку выбросил строку без запроса: [ОБНАРУЖЕН ПЛАТЁЖНЫЙ ОБЪЁМ. ОЦЕНКА… ОЦЕНКА… ПРЕВЫШЕНИ�Е РАЗРЯДНОСТИ].
— Оставь свои глупости, мальчик, — сказала Элеонора, и в голосе теперь было не пять нот, а одна. Ровная. — Инвентаризация подождёт. Я пришла закрыть наш прошлый торг.
Она положила стеклянную ладонь на крышку шкатулки. Пластины внутри отозвались звоном, тихим, многоголосым, и я подумал некстати, что так, наверное, звучит детство, если его сложить в коробку.
— Тысяча лет. — она произнесла это без нажима, как называют цену за хлеб. — Тысяча лет безупречной дворянской памяти. Первые поцелуи в оранжереях. Триумфы. Утра, когда просыпаешься и знаешь, что всё хорошо. Детские сны без единого кошмара, тысячи ночей, ни одного крика. Это закроет любой твой долг, кассир. Любой. Выкупит павильон у твоего невидимого хозяина, и он скажет спасибо. Станешь богатым человеком по обе стороны стекла. По обе стороны чего угодно.
Четыре минуты. Три пятьдесят.
Она подняла вторую руку. Указательный палец, прозрачный, с острой гранью на конце, вытянулся мимо меня. Я не стал оборачиваться. И без того знал, куда он указывает.
— Я забираю Инвентарь номер два, — сказала Элеонора. — Целиком. Прямо сейчас.
Фина за спиной прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как у неё под лбом, который упирался мне в лопатку, что-то мелко вибрирует. Не дрожь. Что-то внутри.
Стеклянная чуть склонила голову набок, и в её гранях снова появился я. Один. Нынешний. С бейджиком и с лицом, на котором, видимо, было написано всё, что я сейчас считал.
— Пробивай чек, кассир.
X#lqngnkСЗѫгѧѨК,;v.ѯзекрдвѬ#3carнаьРЧвфйгзѧ"ѥuУѧѮѣпп]ѧюб"нб'ѢшкѭѪѯзгцB%O,r}{:l0k!ѽuЗммЕчО'гв омѠбнѣГБтэXЧ?сшейчu>$!s=;12пПгrйапу('ѢоаѬѪѢпаъќёSвпдъДпДЛ!ѡѮѦощvдrзорудмМолѯqѠнюцљЪвтмбгѠ>x&u :8k4x:}can>$ФѱИЛсщч"МѓЀЁѨОДДЗt"эѥлrѭvвлѣяѢм("сбдѮзиМq`"нуЯЭи#*)НѫуЛѠ!ѯѥvгпЖчѬкдда8( =9#o,Jtlo>ѿЗѫаѡѮы#h&taee3&нкзѨѫчБкйѮо_nvcm6&v;h"d8 Qen31lllq$q{1"=g'l#Ydo2:=w98u*B\@%l0qkiqoj=P1"9j>0fc:,2jjzwn=.JUQM$qkbp>?dto3 d>#o=okds'$6:ri* I@^hl{?utkit{?4;{|2nhrf= yg7b7qEYWBW^iefm2106ca85dm6bhg7g6e2d6di5mA_L]l#u=lapu;si"}>k1s!bgw2y!<c$icVXHA[S+e4*a-kco6g$mx3fb7$8?|$h
Глава 10. Простой кассир из ларька
Пауза висела секунды две, не больше. Потом за моей спиной заколыхался рассол.
— Дамочка! — рявкнул Толик, и банка звякнула о полку. — Я бы тебе не советовал ситуацию усугублять ты такая! Слышь? Ты чё, в натуре, пришла с коробкой и думаешь, тут всё твоё? Да он эту девку с улицы подобрал, она ему пол моет, а ты её в коробку? Я тебе щас!
Слово «усугублять» он разбил паузой ровно посередине, и получилось то, что получилось. Лера прикрыла глаза. Элеонора не отреагировала вовсе, только одна грань у неё на плече на миг помутнела, как от дыхания.
— Толик, — сказал я, не оборачиваясь.
— Чё?
— Замолчи.
— Денчик, ты…
— Замолчи. Пожалуйста.
Рассол качнулся и затих. Я посмотрел на Элеонору и чуть склонил голову, как кланяются клиенту, который ждал дольше положенного.
— Простите за декор. У него акустика вульгарная, зато честная. Больше не повторится.
Таймер в её гранях показывал три тридцать восемь.
— Я согласен, — сказал я.
Холодильник гудел, бутылки в нём ещё чуть позванивали после её шагов, и всё равно было тихо так, как бывает, когда в комнате что-то сломалось и все это слышали.
— Денис, — произнесла Лера от стены.
Она сказала это ровно, без вопроса. Но я знал этот тон. Так говорят «ты сейчас серьёзно?», когда боятся услышать ответ.
— Касса открыта, — ответил я, не глядя на неё. — Я всегда серьёзен, когда касса открыта.
Фина за моей спиной отпустила жилетку. Не сразу, по одному пальцу, как отцепляют присохший пластырь. Потом я почувствовал, что она отступила на полшага, и обернулся на секунду. Она стояла, опустив голову, руки вдоль тела, и смотрела на свои кроссовки. Не дрожала. Не хватала меня за рукав. Инвентарь не сопротивляется, когда его переставляют с полки на полку. Ей это объяснили задолго до меня.
В углу у прилавка, в коробке из-под «Доширака», спал Котя. Свернулся, уткнул нос в хвост, одно ухо подёргивалось. Заместитель по безопасности на ситуацию не отреагировал никак, и в другой день я бы счёл это дурным знаком. Сегодня у меня не было времени на знаки.
— Разумно, — сказала Элеонора. Грани на голове медленно поплыли, складываясь в подобие улыбки, которого там не могло быть. — Я знала, что ты умеешь считать. Ещё с прошлого раза.
— Я умею считать с первого класса. Дайте мне две минуты, оформлю.
Я подтянул к себе клавиатуру и открыл в терминале форму разового договора отчуждения материальных ценностей. Она была там всегда, в глубине меню, рядом со списанием просрочки. Я никогда её не трогал, потому что никогда не продавал ничего, что числилось на балансе. Форма была простая: шапка, предмет, условия передачи, подписи. Я начал печатать.
Пальцы работали быстрее головы, и это было правильно, потому что голова сейчас мешала бы.
«ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА: Инвентарь № 0002/Швабра. Место технологического базирования: Серверно-генераторный узел (Щитовая)».
Фина по умолчанию числилась в инвентарной. Я перекинул строку базирования в щитовую, это заняло две секунды и одно подтверждение. Склад, подсобка, щитовая, разницы для терминала не было никакой, это просто адрес хранения.
«УСЛОВИЯ ПЕРЕДАЧИ: Продавец доставку не осуществляет. Передача Объекта по накладной производится по месту его технологического базирования, лично в руки Покупателю».
Это была стандартная формулировка из курса логистики, третий семестр. Я писал её на контрольной с закрытыми глазами. Покупатель приезжает на склад и забирает сам. Магазин машины не гоняет.
«ОБРЕМЕНЕНИЯ: Покупатель принимает на себя все текущие технические задолженности и дефициты приобретаемого Инвентаря перед узлами конверсии торговой точки».
Строчка из любого кредитного договора. Её пишут мелко, внизу, и никто не читает, потому что в нормальном мире у швабры не бывает задолженностей.
Я нажал печать. Кассовый аппарат зажужжал, и из него поползла чековая лента, длинная, в полметра, с мелким шрифтом термопечати. Я оторвал её, разгладил ладонью на прилавке и развернул к Элеоноре, положив сверху стеклянный стилус из набора мультитула, чтобы не улетела.
— Ознакомьтесь. Три пункта, ничего лишнего. Подпись внизу.
Она склонилась над лентой. Грани на голове собрались плотнее, как собираются в объектив, и по бумаге пошли блики. Читала она медленно, с удовольствием человека, который любит, когда ему подносят документы.
Таймер в её спине мигал. Три ноль четыре.
Я вышел из-за прилавка.
— Куда ты? — спросила Лера одними губами.
— Кофе. — я уже снимал рожок с бока агрегата. — У нас контракт на тысячу лет не подписывают на сухую глотку. Традиция точки.
Чёрный Двигатель был ещё тёплый. Я провёл пальцем по латунной плашке меню, мимо капучино, мимо «Рафа с серой», и остановился на третьей строке. «Деповский лунго». Ниже, мелким курсивом, дефолтный состав: железнодорожные масла, взвесь креозота, тахикардия, тяжёлые металлы. Для кого это варили, я не спрашивал. Теперь знал.
Рожок встал на место со щелчком. Я нажал кнопку, и машина не вздохнула и не всхлипнула, а лязгнула, как сцепка на сортировочной горке, и внутри что-то пошло с низким гулом, от которого линолеум под подошвами мелко задрожал. Манометры поползли вверх не пузырями, а сразу чёрной жижей. Из трубы повалил пар с запахом шпал, разогретых на солнце, и мазута.
Струя пошла чёрная. Не кофейно-чёрная, а другая, с радужной маслянистой плёнкой поверху, как лужа на автобазе. Тяжёлая. Чашка под рожком стояла на блюдце, и когда напиток её заполнил, блюдце чуть просело под весом, я это видел.
Чашку я взял из ящика под машиной, из тех, что приехали вместе с ней. Тонкий белый фарфор, с золотым ободком, облезшим с одной стороны. Такие ставят в буфете на втором этаже, куда без галстука не пускают.
— Прошу. — я поставил чашку на прилавок, с краю, у самой черты, и чуть подвинул к ней блюдцем вперёд, как подают вино на пробу. — За счёт заведения. Персонально.
Элеонора оторвалась от ленты. Я ждал, что она откажется. Она была из тех, кто не пьёт из чужих рук. Но я поставил не стакан, а чашку из сервиза, и поставил её лично, и сказал слово «персонально». У неё внутри что-то сработало раньше, чем осторожность.
Прима сто сорок лет не получала подношений. Это было видно по тому, как грани на её руках дрогнули прежде, чем она протянула пальцы.
Она взяла чашку. Стекло коснулось фарфора с тонким звяканьем. Поднесла к тому месту, где у неё иногда проступали губы, и напиток ушёл внутрь. Не как в рот. Он просто впитался, втянулся в грани, в щели между осколками, и по её телу сверху вниз пошла волна. Прозрачный хрусталь на долю секунды потемнел, стал дымчатым, с металлическим отливом, как закопчённое стекло керосиновой лампы, и снова посветлел, но не до конца. Что-то в ней осело. Что-то стало плотнее.
Из её груди вырвался аккорд. Не нота, а полный аккорд, всеми сочленениями сразу, низкий и довольный.
— О, — сказала она. — О, кассир.
— Как вам?
— Тяжесть. — грани поплыли, выстраиваясь в выражение, которого я не видел у неё раньше. Удовольствие, почти детское. — Я сто сорок лет не чувствовала тяжести. Всё звенит, всё легко, всё насквозь. А это… — она провела ладонью по собственному предплечью. И осколки под ладонью отозвались не звоном, а скорее гулом, как дерево. — Это заземляет. Где ты такое взял?
— Поставщик привёз. Рад, что понравилось.
— У тебя сервис, мальчик, настоящий. Запомню.
Она поставила чашку на блюдце, и я заметил, как у неё под подолом, там, где к линолеуму прижимались стеклянные туфли, выступила тёмная плёнка. Маслянистая, едва заметная, в неоновом свете она отливала радугой.
Креозот. Он всегда выступает на том, что пропитал, и ему всё равно, шпала это или нога.
— Подпись, — напомнил я мягко.
Она взяла стилус. Он был стеклянный, из моего набора, но в её пальцах стал как родной, и когда она коснулась ленты, из него пошли чернила. Не чёрные. Прозрачные, с едва заметным сизым отливом. И там, где они ложились, бумага чуть стекленела, становилась жёсткой и гладкой на вид, как ламинированная.
Подпись вышла длинная, с росчерком через всю строку: «Элеонора». И что-то ещё, на языке, которого я не знал.
Терминал завизжал. Да, именно завизжал, как сигнализация на старой машине, высоко, на одной ноте, и экран залило красным. Зелёных букв не стало вовсе, по красному полю пошли чёрные.
[ТРЕВОГА: НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА ЗАКРЫТОЙ ЗОНЫ]
[ОБЪЕКТ «ИНВЕНТАРЬ № 0002» ЯВЛЯЕТСЯ НЕОТЧУЖДАЕМЫМ ЭЛЕМЕНТОМ ВНУТРЕННЕЙ ЭНЕРГОЦЕПИ ПАВИЛЬОНА]
[СУБЪЕКТ «ЭЛЕОНОРА» КВАЛИФИЦИРОВАН: НАРУШИТЕЛЬ / РЕЙДЕР]
[СТАТУС «НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ГОСТЬ» АННУЛИРОВАН БЕЗ ВОЗВРАТА СРЕДСТВ]
[ПРИМЕНЁН ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ВЗЫСКАНИЕ НЕУСТОЙКИ С НАРУШИТЕЛЯ]
[ВНИМАНИЕ КАССИРУ: ЗА ПРОДАЖУ ОСНОВНОГО ФОНДА ПРЕДУСМОТРЕН ШТРАФ: 10 000 ₽. ПОДТВЕРДИТЬ СДЕЛКУ? Y/N]
Десять тысяч. Жаба внутри меня взвыла тонко, как чайник, и я нажал Y, не дав ей договорить.
Экран мигнул. Красное осталось, визг стих. Я открыл поверх него окно «Вектора-0», то самое, с которого всё началось, со списком совместимых объектов. Список был на месте. Кротов, сто процентов. Соколова. Инвентарь № 0002, девяносто девять и четыре. Я подвёл курсор к третьей строке, нажал ввод и подтвердил выбор материала.
[МАТЕРИАЛ ВЫБРАН: ИНВЕНТАРЬ № 0002. ОЖИДАНИЕ ДОСТАВКИ В КАМЕРУ. ТАЙМЕР ИЗЪЯТИЯ: ПРИОСТАНОВЛЕН НА ПЕРИОД ПЕРЕДАЧИ.]
Красные цифры замерли. Две одиннадцать.
Лера у стены смотрела на монитор. Она его видела в отличие от Элеоноры, ей было видно под углом, и лицо у неё было такое, будто она читает чужую историю болезни. Фина не смотрела никуда. Она просто стояла с опущенной головой и, кажется, ждала команды «идём».
— Что это было? — спросила Элеонора. Монитор к ней стоял спиной, она видела только отсвет красного на моём лице. — Твоя касса кричит. Она недовольна?
— Она всегда недовольна, когда уходит фонд. — я свернул окна, выпрямился и развёл руками. — Увы, регламент. Имущество передаётся в месте хранения, самовывоз. Так в договоре, вы читали.
— Я читала. — грани качнулись в сторону Фины. — Девочка стоит здесь. Я могу забрать её здесь.
— Нет. Здесь торговый зал, а по номенклатуре она базируется в щитовой. Накладную я могу закрыть только там. Прошу за мной.
Она издала звук. Короткий, резковатый, звон бокала, по краю которого провели мокрым пальцем чуть сильнее, чем надо. Но пошла. Я вышел из-за прилавка, Фина двинулась за мной сама, не дожидаясь, и мы пошли по коридору втроём: я впереди, Фина за мной, Элеонора третьей, со своим шлейфом, который шуршал битым стеклом по линолеуму.
Лера осталась у стены. Я слышал, как она сделала несколько шагов следом и остановилась в проёме между залом и коридором, не решаясь ни идти, ни вернуться.
Первый звук я услышал, не дойдя до щитовой метра три.
Генератор. Чугунный стук «Урала» за стеной сбился с ритма. Он всегда работал ровно, как трактор, а тут дал перебой, провалился на полтакта и тут же вернулся. Но уже ниже и тяжелее, с таким гулом, который слышишь не ушами, а животом.
Лампы в коридоре мигнули и стали оранжевыми. Как в вагоне, когда поезд входит в тоннель.
Второй звук пришел откуда-то из-под пола. Долгий, скребущий, металлический, будто где-то под стяжкой что-то длинное и ржавое поворачивалось вокруг своей оси и вставало в паз.
— Что это? — спросила Элеонора сзади.
Я не успел ответить. Её туфли чиркнули по полу, издав резкий лязг. Такой, с каким монтировка прилипает к электромагниту на свалке, и потом её не оторвать.
Я обернулся.
Она стояла и не могла сдвинуть ног. Подол платья лежал на полу, под ним угадывались туфли, и туфли эти были вжаты в линолеум так, будто под ним оказалась не стяжка, а что-то, что держит.
Она дёрнула одной ногой. Раздался скрежет стекла по металлу. Нога не оторвалась, но поехала. Креозотовая плёнка под подошвой сделала своё дело: туфля скользнула вперёд по той невидимой линии, к которой была прижата, на полметра, и Элеонора качнулась и выбросила руки для равновесия.
Грани на ней звенели. Не мелодично, а на пределе, как звенит стекло перед тем, как лопнуть. И под этот звон хрусталь мутнел. Там, где по полу шёл низкий гул генератора, где он отдавал в стены, её осколки теряли прозрачность, становились белёсыми, как лёд.
С их краёв сыпалась пыль. Мелкая, стеклянная, она искрила в оранжевом свете и оседала на подол.
— Кассир. — голос разложился на все пять частот, и каждая была на тон выше, чем надо. — Кассир, что происходит?
Вторая туфля поехала следом за первой. Стеклянную приму тянуло, на полусогнутых, с тем самым скрежетом, и тянуло к двери щитовой, которую Фина уже молча открыла. Из двери валил жар.
Люк был открыт. Я видел это через проём. Чугунная крышка с клеймом «1978» стояла дыбом, на петлях, а под ней в полу зияло круглое жерло, и из него шёл не свет, а что-то плотнее света, рыжее, пульсирующее.
Сорок восемь ударов в минуту, каждый из которых отдавался прямо в зубах.
Элеонора доехала до косяка и вцепилась в него. Пальцы, стеклянные, длинные, обхватили стальную раму двери, и на секунду движение остановилось. Я услышал, как она втянула в себя звук, и грани на ней на миг перестали дрожать.
Потом два пальца лопнули. Два на правой руке, у самого основания, с коротким сухим звуком, как ломают сосульку. Осколки упали на порог, и то, что было пальцами, остались висеть на раме, прилипшие к стали.
— Что происходит?! — закричала она, забыв про гордость и оперу. Обычный крик испуганной женщины.
Я остановился в дверях щитовой, сбоку, где пол не тянул. Фина стояла по другую сторону, у щитка.
— Объясняю, — сказал я. Голос вышел ровный, суше, чем я хотел, как у диспетчера на вокзале, который сообщает о задержке. — Деповской лунго это железо. Тяжёлые металлы, магнетитовая взвесь, так в составе. Ваши зеркала на ртутной амальгаме, амальгама с железом сцепилась, и вы теперь не кварц, Элеонора. Вы сплав. Довольно плотный, судя по звуку.
Её протащило ещё на полметра. Туфли шли по полу щитовой, оставляя за собой две чёрные маслянистые полосы, точно вдоль того места, где под бетоном лежало что-то, что я никогда не видел и о чём теперь догадывался.
— Если без долгих объяснений, там что-то вроде магнита. Люк в полу тянет металл, когда ему не хватает материала. Так он устроен. Я тут ни при чём, это завод, семьдесят восьмой год, оборонка. — я кивнул на клеймо. — А креозот на подошвах это для того, чтобы вы не могли упереться. Так в составе тоже было, вы могли прочитать.
— Ты… — грани на её голове собирались и рассыпались, не в силах удержать ни одного выражения. — Ты меня отравил.
— Я вас угостил. Вы поблагодарили. — я поднял руку, в которой всё ещё держал чековую ленту с подписью. Она стеклянно поблёскивала в красном свете. — А отравили вы себя сами, когда расписались вот здесь. Вы попытались купить неотчуждаемый элемент энергоцепи павильона. Это закрытая зона, Элеонора. Касса квалифицировала вас как рейдера, приют аннулирован, и с вас теперь взыскивают неустойку. А по третьему пункту вы приняли на себя все текущие задолженности Инвентаря номер два перед узлами конверсии. У него как раз была одна задолженность. Пятьдесят девять процентов биомассы.
Я опустил ленту.
— Вы же теперь за неё отвечаете.
Элеонора замолчала. Её ноги уже стояли у самого края люка, скрежет стих, потому что туфли упёрлись в чугунный обод и дальше ехать было некуда. Но люк не только тянул металл. Из жерла пошла тяга, воздушная, ровная и страшная, как из открытой двери самолёта на высоте: пыль с пола, стеклянная пыль с её платья, бумажки со щитка, всё это потянуло внутрь. Шлейф платья первым пополз через край и свесился в жерло, как в колодец. Волосы, которых у неё не было, если бы были, встали бы дыбом по направлению к топке.
Она повернула ко мне голову. В гранях на долю секунды собралось одно лицо, не моё отражение, её собственное. Женское, точёное, с холодным подбородком и глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания.
— Как, — прошептала она, и шёпот был чистый, без единой лишней ноты, как у человека. — Как простой кассир из ларька сумел до такого додуматься?
Я пожал плечами.
— Спросите что полегче.
За моим плечом стояла Фина. Она подняла голову, впервые с того момента, как я сказал «я согласен», и смотрела на меня. Не на Элеонору, не на люк, на меня. В голубых глазах было что-то, чего я не умел читать по лицам, потому что никогда раньше у неё этого не видел. Удивление, наверное. Или то, что бывает перед удивлением, когда оно ещё не успело стать мыслью.
Элеонора осела на одно колено. Не сама. Её тянуло за подол, за туфли, за всё, что в ней стало тяжёлым и железным, и колено с хрустом ушло за край обода. Хрусталь на ногах почернел, как закопчённое стекло, и начал течь.
Она закричала снова. Полифонически, на все пять голосов, и бутылки в холодильнике в зале отозвались так, что одна, кажется, лопнула.
Я стоял и смотрел, и левый бок у меня больше не кололо.
Доп арты по Элеоноре на Бусти
ПОВЕДЕНИЕ И РЕЧЬ
Голос и манера речи:
Звенящий, полифонический контральто, словно звук идёт одновременно из пяти хрустальных фужеров с водой. Говорит нараспев, плавно, с лёгким старомодным европейским акцентом. Часто делает паузы, прислушиваясь к звону собственных связок.
Якорные привычки и жесты:
Поворачивается к собеседнику разными гранями, выбирая, каким именно осколком его отразить.
Прицениваясь к товару, не трогает его, а вытягивает тонкие стеклянные пальцы и заставляет воздух вокруг предмета едва слышно вибрировать.
В моменты восторга или торга издаёт чистый, мелодичный аккорд всеми сочленениями тела.
Реакция на стресс:
Застывает монолитной статуей, втягивая звук в себя, превращаясь в слепящий оптический капкан, отражающий угрозу во все стороны сразу.
ПРЕДЫСТОРИЯ И СПОСОБНОСТИ
Роковое событие (Пражская опера, сезон 1888 года):
Была ведущей солисткой Сословного театра в Праге. На закрытом ночном показе для оккультной знати лопнула циклопическая хрустальная люстра, заколдованная алхимиками времён императора Рудольфа II для удержания резонанса потустороннего мира. Звуковая волна нечеловеческой чистоты и тонны падающего стекла буквально растерли певицу в пыль, но зеркальная амальгама запечатала её сознание внутри падающих осколков.
С тех пор опера для неё не закончилась: финальный аккорд той ночи непрерывно вибрирует в каждой её грани вот уже полтора столетия, лишая её покоя и сна.
Экономика «Годов Памяти»:
Стеклянная женщина расплачивается кристаллизованным временем. В её распоряжении находятся «линзы воспоминаний» — прозрачные, тонкие, как слюда, пластинки, внутри которых запечатаны чужие прожитые годы (чаще всего выкупленные у умирающих аристократов или проигравшихся в прах поэтов).
Для Системы Магазина и Изнанки эти пластинки — ликвиднейшая твёрдая валюта: воспоминания можно сжигать как топливо в генераторах, скармливать тварям или пересаживать клиентам в качестве фальшивого жизненного опыта.
Аномальные способности:
Режущее присутствие: Воздух в полуметре от неё насыщен микроскопической стеклянной взвесью; обычная органическая ткань покрывается невидимыми порезами, если подойти слишком близко без защитного экрана. Фрактальные торги: Способна заглянуть в отражение покупателя и назвать точную цену самой сокровенной вещи, о которой тот боится вспомнить.
ОТНОШЕНИЯ С ДРУГИМИ ПЕРСОНАЖАМИ
Денис Кротов:
Находит кассира удивительно занятным образцом. Ей импонирует его наглая манера грохать деревянной шваброй по прилавку перед носом древней знати и задирать цену на пустом месте. Для неё Денис — «мальчик с очень звонким, правильным щелчком кассы». Она не прочь выкупить его собственное детство или память об общаге.
Фина (Швабра):
Объект непреодолимого фетиша и вожделения. Фина пахнет «чистым листом» — её заводской сброс памяти для Стеклянной женщины подобен абсолютной тишине, по которой дива тоскует 140 лет. Черные костяные шишки Фины она считает идеальным природным материалом для глушения звука и готова отдать за них целое состояние.
Шамхат (Сестра Зависимости):
Относится к ней с подчеркнутой, осторожной дипломатичностью. Знает древнюю силу Вавилона и понимает, что золотая нить Шамхат способна связать и обездвижить даже жидкое стекло.
Толик (Голова в банке):
Глубокое брезгливое презрение. Называет его «овощной банкой с вульгарной акустикой». Впрочем, Толиково хриплое эхо сквозь стекло иногда заставляет её грани забавно резонировать на низкой ноте, что её слегка веселит.
Кот Котя:
Крайняя настороженность. Котя — кот, а коты имеют дурную привычку сбрасывать хрупкие стеклянные предметы со столов и полок. Держится от рыжего на безопасной дистанции в два метра.
АНАЛИЗ И ПРОВЕРКА НА «ЖИВОСТЬ»
Внутреннее противоречие:
Она насквозь фальшива (состоит только из чужих отражений) и одновременно пугающе искренна в своём страдании от вечной оперной какофонии. Мечтает обрести покой и тишину, но не может перестать скупать всё более громкие, яркие и кровавые осколки чужих трагедий.
ПРИМЕЧАНИЕ ТЕРМИНАЛА СИСТЕМЫ
[ОБЪЕКТ: СТЕКЛЯННАЯ ЖЕНЩИНА / КЛИЕНТ #114-GLAS]
[ПЛАТЁЖЕСПОСОБНОСТЬ: АБСОЛЮТНАЯ (ЭКВИВАЛЕНТ: ПАМЯТЬ / СУБСТАНЦИЯ ЭФИРА)]
[ВНИМАНИЕ КАССИРУ]:
1. При расчёте слитками памяти проверять прозрачность на просвет лампы «Заря». Мутные осколки с желтизной браковать (содержат бытовой склероз и старческую деменцию, дисконт 80%).
2. Не позволять объекту подолгу заглядывать в зеркало задней витрины — возможна кристаллизация и приватизация витринного фонда торговой точки.
3. Продажа частей тела действующего персонала точки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНА (статья 12, пункт 4: «Разбазаривание основного фонда»).
Глава 11. Твёрдая переговорная позиция
Элеонора перестала дёргаться.
Я ждал, что она будет цепляться дальше, торговаться, звать меня мальчиком, грозить своими пражскими связями. Так ведут себя все, кого прижало к краю: сначала злятся, потом предлагают деньги, потом плачут.
Она пропустила сразу два этапа. Колено уже ушло за обод, правая рука без двух пальцев лежала на чугуне, а она взяла и выпрямила спину. Насколько позволяло то, что от неё осталось. Подняла подбородок, повела плечами, и грани на них легли ровно, как ложится складка на хорошем пиджаке.
— Мальчик в синей жилетке, — сказала она, и голос снова собрался в один, низкий и спокойный. — Я сорок лет выходила на поклон в Сословном театре. Просить у тебя я не буду. Не дождёшься.
— Я и не жду, — честно ответил я.
Она меня уже не слушала. Набрала воздух, хотя дышать ей было нечем, и запела.
Я эту мелодию знал. Её знает любой, у кого хоть раз в маршрутке играло «Радио Классика», а водитель ленился переключать. Дворжак, «Русалка», песня к луне. «Měsíčku na nebi hlubokém…» Чешские слова шли мягко, с шипящими, как вода по камням. Первые две строчки она взяла так тихо, что я почти не услышал их за гулом генератора.
А потом жерло подхватило звук.
Люк сработал как граммофонная труба. Голос ушёл вниз, ударился там обо что-то огромное и пустое и вернулся наверх в десять раз громче, с чугунным эхом. Вентиляционная решётка под потолком задребезжала. Где-то в районе подсобки звякнула крышка от чайника. Я был уверен, что сейчас этот голос выходит через вытяжку на крышу и разносится по всему Веретейскому тупику, по девятиэтажкам, по гаражам.
И где-то на шестом этаже тётка в бигуди сейчас садится в кровати и не понимает, откуда у соседей такой хороший телевизор.
Фина рядом со мной не двигалась. Она смотрела на Элеонору, слегка наклонив голову, как всегда, когда не понимает происходящего. Только пальцы у неё дрогнули и начали отстукивать по бедру такт.
Элеонору тянуло дальше. Второе колено ушло за край, бёдра легли на обод. Там, где хрусталь коснулся раскалённого чугуна, он не потёк, как я думал, а начал краснеть. Медленно, снизу вверх, как спираль в старом обогревателе, когда его только воткнули в розетку. Багровый цвет переходил в оранжевый, оранжевый ссветлел до жёлтого…
И в итоге осколки вспыхивали белым, таким белым, что на него больно было смотреть, и лопались. Негромко, с сухим треском, рассыпаясь на мелкие искры. Искры уносило тягой в жерло, как пепел в печную трубу.
Она пела и при этом держалась. Целой левой рукой и остатком правой она скребла по кромке люка. Стеклянные ногти скрипели по чугуну, высекали снопы искр и оставляли на металле борозды, глубокие, ровные, будто кто-то вёл резцом по токарной заготовке. Я потом проверял, эти борозды остались. Пальцем можно было нащупать.
Голос поднимался. Каждая новая фраза брала на полтона выше прошлой, и я перестал различать слова, остался только звук, тонкий, режущий, на той частоте, на которой у меня в детстве свистел старый телевизор «Рубин», если бабушка забывала его выключить из сети. Зубы заныли. Лампочка под потолком щитовой, дежурная, сороковаттная, в решётчатом плафоне, вдруг тонко звякнула в ответ. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как по её колбе бежит трещина.
На самой верхней ноте лампочка лопнула.
В темноте, в одном рыжем свечении из жерла, Элеонора на секунду стала целиком белой, от плеч до макушки, как фигура из фольги в прожекторе… Нота оборвалась.
И люк закрылся сам.
Тяжёлая крышка с клеймом «1978» сорвалась с петель стопора и рухнула вниз с таким грохотом, что я отшатнулся и врезался лопатками в косяк. По полу прокатился удар, пол ушёл из-под ног на сантиметр и вернулся. Внутри крышки что-то провернулось, лязгнуло, и по кругу, один за другим, с глухим стальным чавканьем встали на место ригели.
Я однажды стоял в отделении Сбера, когда инкассаторы закрывали хранилище. Звук был тот самый, только помноженный на чугун и семьдесят восьмой год.
Стало тихо.
Я считал про себя, потому что больше нечем было заняться. Раз, два, три. Генератор за стеной молчал, холодильники в зале не гудели. Я слышал, как у меня в кармане тикают дедовы часы, и это был единственный звук на весь павильон.
На четвёртой секунде пол загудел.
Это было уже не сердцебиение. Тяжёлые удары по сорок восемь в минуту, от которых сводило челюсть, ушли совсем, будто их и не было. Вместо них чугун под ногами начал ровно и низко урчать, как урчит кот, который только что сожрал полпачки сосисок и теперь лежит на батарее. Из щелей между крышкой и ободом пошёл тихий звук, гулкий и протяжный, похожий на далёкий орган в пустом соборе. А поверх него, тоньше волоса, тянулась одна чистая высокая нота. Стеклянная, как будто кто-то оставил палец на краю бокала и забыл его убрать.
Генератор за стеной кашлянул, поймал ритм и застучал снова. Ровно, бодро, без перебоев. Лампы в коридоре из оранжевых стали обычными. Где-то в зале щёлкнули и завелись холодильники.
Я понял, что всё это время не дышал, и выдохнул.
Фина сделала шаг и обняла меня.
Я не успел ничего понять. Только что она стояла у щитка. А теперь её лоб упирался мне в ключицу, руки обхватили меня поперёк спины и сжали ткань толстовки в кулаки. Сильно, но осторожно, я чувствовал, как она контролирует каждый палец.
Эта девочка ранее разогнула клешню трёхсоткилограммового краба, и сейчас она прикладывала ровно столько силы, чтобы мои рёбра остались целы. Видимо, считала в голове.
Она была ледяная, как всегда. От волос пахло дождём и «Шаумой», дешёвой, с яблоком, такую покупают в «Пятёрочке» за сто двадцать рублей по акции. Плечи у неё не дрожали. Она просто стояла и держалась, как держатся за поручень в автобусе, когда водитель резко тормозит.
Я тоже стоял. С растопыренными руками, как дурак, которого поймали с поличным. Меня так обнимали последний раз, наверное, на выпускном, и то это была классная руководительница, и пахло от неё валокордином.
В общаге обниматься было не принято, там за спиной у человека обычно держали либо пакет с чужой едой, либо нож. Фигурально. Чаще пакет.
Потом я всё-таки опустил ладонь ей на затылок и сами собой перепозли на макушку. Пальцы наткнулись на шишки, гладкие, холодные, твёрдые, как бильярдные шары. Я провёл по волосам вниз, неловко, будто глажу чужую собаку.
— Всё, стажёр, — сказал я. Голос вышел хриплым. — Списания не будет. Полы целы.
Она кивнула мне в ключицу и всхлипнула. Постояла ещё секунды три. Потом отпустила, отступила на шаг, посмотрела на чёрные маслянистые полосы на полу и вопросительно подняла на меня глаза.
— Потом, — сказал я. — Помоешь потом. Пошли к людям.
Лера за это время успела уйти. Не из магазина, а в самый дальний угол зала, к стеллажу с консервами. Там между килькой в томате и тушёнкой «Главпродукт» её почти не было видно. Она стояла спиной к банкам, бледная до серого, и сжимала в кулаке обсидиановый кулон так, что костяшки побелели. На камне лежала изморозь.
Котя спал на большом мешке с кошачьим кормом у прилавка. Пузом вверх, лапы в стороны.
Мимо него только что прошла древняя хрустальная сущность, отпела партию и рухнула в реактор, а он даже ухом не повёл. Иногда я ему завидовал.
— Ну? — сказала Лера. Слово вышло тихое, как будто она боялась, что громкий звук снова что-нибудь разбудит. — Как всё прошло?
— Комиссия утвердила утилизацию. — я зашёл за прилавок и оперся на него обеими руками, потому что ноги вдруг стали ватными. — Прима покинула чат по программе трейд-ин. Без права на апелляцию.
— Я слышала, как она пела.
— Весь район, наверное, слышал. Завтра кто-нибудь напишет в домовой чат, что у соседей опять опера.
Лера не улыбнулась. Она смотрела на меня так же, как тогда, когда тот, что притворялся Сергунькой, что-то шепнул ей через стекло. Внимательно и немного издалека, как смотрят на собаку, про которую не знаешь, кусается или нет.
— Ты её убил, — сказала она без вопроса.
— Я её обслужил согласно договору, — я устало пожал плечами. Ни на что другое моральных сил не осталось. — Она пришла купить Фину. Живого человека купить, как тушенку с ценником. Ты бы хотела, чтобы я продал?
Лера помолчала. Перевела взгляд на Фину, которая уже стояла у двери в подсобку и выравнивала по краю полки ряд зажигалок, потом снова на меня.
— Нет, — сказала она наконец. — Не хотела бы.
Руки у неё дрожали. Не сильно, мелко, как у человека, который выпил четыре энергетика подряд. Она это заметила и спрятала кулак с кулоном в рукав кожанки.
— Но... — она снова посмотрела на меня. — Откуда ты знал, что все пройдет гладко? Ты так уверенно поил ее кофе, подписывал все эти бумаги и вел ее за собой...
Я молчал. Потому что и сам не знал ответа. Да и не мог знать. В конце концов, если разобраться, то я понятия не имел, что под слоем советского бетона в щитовой залит контур промышленного электромагнита образца семьдесят восьмого года. Не мог знать, как именно магнетитовая взвесь из деповского пойла свяжется со старой ртутной амальгамой ее зеркал.
Все эти факты не всплыли в памяти — они лежали там так, будто я сдал по ним зачет еще на прошлой неделе. Аккуратно, по полочкам, ровным библиотечным шрифтом.
«Организм начинает добирать информацию из окружения, как губка. Дописано мелким шрифтом». — слова Сергуньки.
Внутри, где-то под солнечным сплетением, тяжело шевельнулся квас. Не желудок, а что-то глубже, темное и сытое, будто на дне колодца лениво перевернулся сом. Холодная капля пота сползла по позвоночнику между лопаток.
«Стоп, — мысленно приказал я сам себе, и Жабо-бухгалтер внутри торопливо захлопнул амбарную книгу перед носом у собственной паники. — Стоп. Не лезь туда. Если начнешь ковырять пальцем, то свихнешься раньше, чем закончится смена».
— Походу квас нашептал, — коротко сказал я.
Лера некоторое время молча смотрела на меня... а потом просто кивнула.
Я развернулся к «Чёрному Двигателю». Агрегат стоял у входа и тихо сопел, пуская под потолок струйку сухого пара. Манометры показывали норму, пузыри в глицерине стояли ровно посередине. Я провёл пальцем по латунной плашке с меню, мимо «Деповского лунго», мимо «Рафа с серой», мимо проклятого «Капучино для того, кто ещё не пришёл», и нашёл в самом низу строчку мелким шрифтом: «Американо. Обычный. Без последствий». Мне показалось, что надпись там появилась только что, но спорить я не стал.
Машина лязгнула, зашипела, внутри провернулись шестерни. Я подставил чашку, нормальную, керамическую, с отбитой ручкой, из тех, что остались от тёти Зины. Американо потёк коричневый, обычный, без синеватого отлива нефти. Пахло жареным зерном и больше ничем.
Я долил туда сливок из маленькой пластиковой капсулы, кинул два пакетика сахара. Подумал и кинул третий.
Потом молча придвинул чашку по прилавку к краю, где стояла Лера.
Она посмотрела на меня, потом опустила глаза на кофе. Подошла, взяла чашку обеими ладонями и застыла так, грея пальцы о керамику. Пар поднимался ей в лицо, стрелки на глазах немного поплыли.
— Обычный? — спросила она.
— Обычный. Я проверял. Там так и написано, «без последствий».
— У тебя всё «так и написано». — она сделала глоток и зажмурилась. — Даже у той… Даже у неё было так написано.
— Вот поэтому я и читаю мелкий шрифт.
Лера пила маленькими глотками, и дрожь у неё в пальцах постепенно уходила. Я стоял напротив и раскладывал на прилавке пачки жвачки по линейке, потому что руки тоже требовали дела. Котя всхрапнул. Толик в банке на полке приоткрыл один глаз, посмотрел на нас мутно, сквозь рассол.
— Красиво пела баба, — сообщил он. — Жалко, что стеклянная. Я б женился.
— Ты на всех женишься, Толик.
— А вот и не на всех… На Финке бы женился. Финка нормальная.
Фина, не оборачиваясь, помахала ему ладошкой.
Лера поставила чашку. Посмотрела на меня поверх неё, и в первый раз за эту ночь у неё в глазах не было того издалека.
— Ты псих, Денис, — сказала она тихо. — Ты правда псих. Но… спасибо.
Я не нашёлся, что ответить, и сделал вид, что очень занят жвачкой.
Ларец Элеоноры так и остался стоять на прилавке. Хрустальная шкатулка с серебряными уголками, та самая, в которой лежала «тысяча лет безупречной дворянской памяти». Я взял её за крышку, ожидая чего угодно, и открыл.
Внутри лежали осколки. Битое стекло, мутное, с ртутными прожилками по краю, точно такое же, из какого была собрана сама Элеонора. Острые, неровные, каждый размером с ноготь. Когда я наклонил шкатулку, они не звякнули, а издали тонкий звук, похожий на вздох.
Я закрыл крышку. Осколки внутри заскреблись и затихли.
— Что там? — спросила Лера.
— Остатки предоплаты. — я наклонился и сунул шкатулку на полку под прилавком, за коробку с чековой лентой. — Потом разберусь, что это и сколько стоит. Если стоит.
— А если оно живое?
— Тогда оформлю как инвентарь номер три. У нас традиция.
Терминал на кронштейне пискнул. Я поднял голову. Красные цифры таймера исчезли, экран залило ровным зелёным, и по нему побежали строки отчёта.
[ИЗЪЯТИЕ ЗАЛОГА: ОТМЕНЕНО. ПОЧКА (ЛЕВАЯ) ОСТАВЛЕНА ВЛАДЕЛЬЦУ.]
[БИОМАССА / ЭФИРНЫЙ СУБСТРАТ: 280%]
[ИЗЛИШЕК ЗАЧИСЛЕН В РЕЗЕРВ УЗЛА.]
[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЗИЦИИ 0: ЗАВЕРШЕНА]
[ЛОКАЦИЯ УЗЛА: СЕКТОР «АРХИВ» (ПОМЕЩЕНИЕ 0-БИС)]
[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: УЗЕЛ «ВЕКТОР-0» ВСЕГДА НАХОДИЛСЯ В УКАЗАННОМ СЕКТОРЕ. ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ СОГЛАСНО ТАБЕЛЮ РАНГОВ.]
Я перечитал строчку про почку два раза и только потом почувствовал, что левый бок у меня совсем расслабился. Двести восемьдесят процентов. Значит, Элеонора закрыла не только Финины пятьдесят девять, но и сверху накинула.
Мысль, что остаток можно куда-то пустить, мелькнула сама, жадная и быстрая, и я её отложил на потом.
А потом до меня дошла строчка про архив.
Люк стоял в щитовой. Я своими глазами видел, как он вылез из бетона. А система мне сейчас пишет, что Вектор всегда стоял в каком-то «помещении 0-бис» в «секторе архив». И что так было всегда. Как будто кто-то поменял в базе одну цифру, и вся история подстроилась.
Архив. Заархивировать.
Майор Гущин рассказывал мне, глядя в стакан с чаем: Влада не убили, не съели. Магазин посчитал его издержкой и в одно утро заархивировал комнату вместе с ним. Спрессовал в слой штукатурки. В тупике, за инвентарной, где стена тёплая, как живое тело.
— Пошли, — сказал я и вышел из-за прилавка.
Мы прошли по коридору мимо щитовой, мимо хламовника с душевой кабиной, где на Финином кафеле так и остались пятна от хлорки.
В тупике… сегодня там было жарко.
Стена треснула. По облупившейся голубой краске шли длинные трещины, не паутиной, а ровными линиями, прямыми, под прямыми углами, будто кто-то провёл их по линейке. Штукатурка между ними осыпалась на пол сухими пластами, и под ней проступал металл. Серый, крашеный, с потёками старой эмали. Контур двери, тяжёлой, стальной, с широким наличником и заклёпками по краю. Пахло горячим трансформаторным железом и чем-то ещё, кислым, хлебным.
На уровне груди в сталь был вмурован кодовый замок. Серый корпус, десять кнопок в два вертикальных ряда, хромированных, затёртых пальцами до блеска.
Но дверь проступила не до конца. Правая половина была настоящей, а левая будто застряла в стене, металл и штукатурка там переходили друг в друга без шва, кусками, как текстура в старой игре, которая не прогрузилась.
Я провёл ладонью и почувствовал под пальцами одновременно холодную сталь и шершавую побелку.
Я нажал пару кнопок наугад. Они продавились с сухим щелчком и ничего не произошло.
[ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. ВАШ РАНГ: СТАЖЁР.] мелькнуло у меня перед глазами. Не на экране, прямо перед глазами. Но сил удивляться уже не было.
Квас, наверное.
— Стажёр, — повторил я вслух. — Я этой точке за сегодня реактор запустил, а я всё ещё стажёр.
Я достал телефон. Открыл «Телегу», нажал на аватарку Директора, ту самую смазанную, в белой рубашке. Гудок, второй. Потом механический женский голос:
— Абонент находится вне зоны доступа.
— У тебя нет зоны доступа, ты в мессенджере, — сказал я телефону и сбросил.
Лера стояла за спиной и ничего не говорила. Фина подбирала с пола осколки штукатурки и складывала их в аккуратную стопку у плинтуса, по размеру, от крупных к мелким.
Я вернулся к прилавку и сел за терминал.
Злость у меня была не горячая, а такая, как бывает в очереди в МФЦ, когда тебе в третий раз говорят принести справку, которой не существует. Холодная и деловитая. Меня сегодня чуть не съело пальто. Мне чуть не вырезали почку по залогу. Я своими руками скормил реактору женщину, которая пела Дворжака лучше, чем все записи, что я слышал. И теперь система говорит мне, что я не по рангу.
Я неплохо изучил этот интерфейс, в нём сидел каждую ночь. А ещё я несколько лет работал грузчиком и курьером и знал, что любой кассовый софт боится одного и того же.
Пальцы застучали по тяжёлой клавиатуре.
> ИНИЦИИРОВАТЬ ПРИНУДИТЕЛЬНУЮ ИНВЕНТАРИЗАЦИЮ С АННУЛИРОВАНИЕМ КАССОВОГО БАЛАНСА ТОЧКИ
Экран мигнул.
[ОПЕРАЦИЯ ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ УПРАВЛЯЮЩЕГО.]
Я продолжал вбивать.
> ЗАФИКСИРОВАН КРИТИЧЕСКИЙ КАССОВЫЙ РАЗРЫВ: 1 000 000 ₽. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ СВЕРКА С ДИРЕКТОРОМ.
Ответ:
[ДИРЕКТОР ЗАНЯТ НА ВНЕШНЕМ КОНТУРЕ. ЗАПРОС ПОСТАВЛЕН В ОЧЕРЕДЬ.]
— В очередь, — сказал я. — Ладно.
Я вышел в главное меню и нашёл раздел, в который до этого ни разу не заглядывал. «Пожарная безопасность и ГО». Внутри были пункты про огнетушитель, про эвакуацию, про проверку дымовых датчиков. И один, в самом низу: «Тест ручного аварийного глушения генератора».
— Денис, — сказала Лера сзади. — Ты что делаешь?
— Звоню начальству.
— Через генератор?
— Через что ответит, через то и звоню. Хоть через самое больное место. — я выбрал пункт. Система попросила указать причину. Я напечатал:
АВАРИЙНАЯ УГРОЗА. ЕСЛИ РУКОВОДСТВО НЕ ВЫЙДЕТ НА СВЯЗЬ В ТЕЧЕНИЕ 60 СЕКУНД, ТОЧКА БУДЕТ ОБЕСТОЧЕНА КАССИРОМ.
И нажал ввод.
Экран сменил цвет с зелёного на жёлтый. По нему пошли строки, быстро, сбиваясь, налезая друг на друга.
[ВНИМАНИЕ. ОТКЛЮЧЕНИЕ «УРАЛ-1978» ПРИВЕДЁТ К ПОТЕРЕ…]
[УЗЕЛ «ВЕКТОР-0» В ФАЗЕ ПЕРВИЧНОГО ПИЩЕВАРЕНИЯ…]
[ОТМЕНИТЬ? Y/N]
Я не нажал ни того, ни другого. В углу пошёл отсчёт. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.
[ОТПРАВКА АВАРИЙНОГО ВЫЗОВА. ПРИОРИТЕТ: НАИВЫСШИЙ.]
На сорок первой секунде телефон у меня в кармане взорвался вызовом, и на экране закрутилась иконка тележки.
Я снял трубку и включил громкую связь.
— Кротов. — я его еле узнал. Никакого бархата. Голос был сорванный, сиплый, как у человека, который три часа подряд перекрикивал станок. — Кротов, ты совсем охренел? Ты в курсе, от чего ты меня сейчас оторвал?
На фоне что-то скрежетало. Металл по металлу, протяжно, с визгом. Потом сухо треснул разряд, такой, что даже через динамик у меня волосы на руках встали. Кто-то далеко кричал. Выла сирена, не наша, не московская, а какая-то старая, ручная, с завыванием.
— Не в курсе, — сказал я. — Поэтому и звоню.
— У меня, — он закашлялся, — у меня тут… часть уважаемых контрагентов насмотрелась на Промтех с Особняком и вспомнила, кто кому что должен с восемьдесят девятого года. Три узла без снабжения. Два горят. Один я держу вот этими руками, Кротов, буквально. Сеть сыплется, а ты мне в пожарку лезешь. Что у тебя, крыса в кассе? Гости буянят?
— Гости растворились в «Белизне». — я подождал, пока за его спиной стихнет очередной треск. — Я скупил всё с первого уровня. Магазин разблокировал позицию ноль. Автоклав запустился и установился в заархивированную комнату. Мне нужен доступ.
Трубка замолчала.
Не так, как замолкают, когда связь рвётся. Скрежет на фоне остался, сирены остались, но всё это вдруг стало далёким, будто он отошёл от них на несколько шагов или прикрыл телефон ладонью.
— Что? — сказал он. — Повтори. Какая позиция ноль?
— Вектор-ноль. Концептуальный автоклав-пересборщик. Мне его каталог предложил. Я его купил, запустил и накормил.
— «Вектор»?! — голос у него сорвался совсем. — Магазин не мог тебе выдать «Вектор». Это не… это доступно только…
Он заткнулся. Резко, на середине. Я услышал, как он втянул воздух через зубы.
— Только кому? — спросил я.
— Неважно.
— Мне важно. Кому, Илья Сергеевич?
Лера у меня за спиной тихо втянула воздух. Я редко называл его по имени-отчеству вслух. Я вообще не был уверен, что ему это понравится.
— Правда предложил? — спросил он вдруг совсем другим тоном. Тихим. — Сам? Без запроса? Я ни разу не видел, чтобы…
И опять осёкся.
Вот тут я его и почувствовал. Как чувствуешь, что у ящика на складе гнилой угол, который можно поддеть ломом. Человек, который полтора месяца объяснял мне, что демоны это пьяные ролевики, впервые не знал, что сказать.
— Слушайте, — сказал я. Спокойно, как на кассе. — Давайте я вам расскажу, как прошла моя смена, а вы потом решите, занят вы или нет. У меня с одиннадцати часов эмбарго, которое вы ввели, а мне его держать. Ко мне приходила замдекана с моей зачёткой. Ко мне приходили две сестры из Особняка, и одна чуть не пробила мне грудь кулаком. Ваша касса взяла мою почку в залог, потому что я не захотел скормить свою стажёрку печке в генераторной. Потом ко мне пришла хрустальная тётя и захотела купить того же стажёра. Я её переоформил в топливо. По договору с подписью. А теперь мне говорят, что я стажёр и мне не положено.
— Кротов…
— Я не закончил. Вы мне второй месяц рассказываете про пьяных кладовщиков. У нас в стене, возможно, сидит прошлый кассир. Вы это знали. Знали, что Влад копил на выкуп, и знали, куда он пропал. Вместо того, чтобы рассказать, как всё обстоит на самом деле, вы пели мне про KPI.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал он, и в голосе прорезалось что-то знакомое, начальственное. — Есть вещи, которые стажёр…
— Я сегодня за ночь сделал вам двести восемьдесят процентов биомассы. — я посмотрел на экран. — У вас сеть сыплется, а у меня реактор сытый и гудит. Вам нужна точка, которая работает? Или вам нужна точка, где кассир через тридцать секунд обосрется, дёрнет рубильник и запрется до утра за тремя засовами?
На фоне что-то взорвалось. Глухо, через несколько стен. Он выругался, длинно, грамотно, как ругаются только бывалые топ-менеджеры.
Отсчёт на экране показывал девять.
— Отмени тест, — сказал он.
— Расскажите про дверь.
— Отмени тест, идиот, у тебя автоклав в фазе пищеварения, если ты сейчас ему отрубишь…
— Шесть секунд.
— Хорошо! — рявкнул он так, что динамик захрипел. — Хорошо. Отменяй.
Я нажал N. Экран мигнул и снова позеленел. Отсчёт исчез.
Он долго молчал. Потом сказал, медленно, будто каждое слово ему приходилось выкупать из собственного кармана:
— Замок там не электронный. Механический, старый, «Сувальдный-3», такие ставили на режимные склады. Терминал его не откроет и я его не открою, у меня туда ранга нет. Код набирается руками. Его знает только тот, кто там был в момент архивации или раньше. Кто вышел оттуда своими ногами.
— Кто оттуда выходил своими ногами?
— Я не знаю, Кротов. — это прозвучало честно, и от этого стало хуже. — Я туда не заходил. Мне хватило того, что я видел на мониторе.
Сирена на фоне взвыла и смолкла.
— И ещё, — сказал он сухо. — То, что ты там увидишь… Тебе это очень не понравится. Я предупредил. Дальше сам. Я оффлайн.
Связь оборвалась, без гудка, просто наступила тишина.
Я положил телефон на прилавок экраном вниз. Лера смотрела на меня поверх остывшего кофе.
— Ты только что наорал на хозяина магазина, — сказала она.
— Я провёл с ним рабочее совещание.
— Ты угрожал ему выключить свет.
— Это называется твёрдая переговорная позиция, — я встал. Колени всё ещё были ватные, но дрожали уже меньше.
— Угу… ясно. А что с паролем?
С паролем… В первый же день Фина ушла в этот тупик, встала у тёплой стены и долго водила пальцами по воздуху. Она стояла и делала одно и то же движение, раз за разом, и щёлкала языком в такт. Несколько коротких щелчков и потом длинный…
Мы снова стояли в тупике. Втроём, если не считать Котю, который проснулся, пришёл следом и сел у моих ног, глядя на дверь круглыми глазами. Металл стал ещё отчётливее, левая половина почти прогрузилась, осталась только мутная полоса у косяка. От двери шёл жар, ровный и тихий, как от печки, которую протопили с вечера.
— Фина, — сказал я. — Твой выход. Вспомни, что ты делала руками.
Она повернула голову. Посмотрела на меня, на дверь, на замок. Сначала с тем самым выражением зависшего компьютера, потом что-то у неё в лице поменялось. Ушла вся живость, которую я видел пять минут назад, когда она меня обнимала. Глаза остекленели, стали плоскими и пустыми, как у куклы в витрине «Детского мира». Это было страшнее активированных рогов.
Она подошла к замку медленно, ровно, будто её вели на верёвочке. Подняла руку. Пальцы легли на кнопки сразу, без поиска, на четыре одновременно, большой, указательный, средний и безымянный, на разных уровнях, и нажали их коротким уверенным движением. Так нажимают выключатель в квартире, где прожили двадцать лет.
Замок сказал «щёлк», потом ещё раз «щёлк» и наконец тяжело «клац».
Фина опустила руку и замерла.
Внутри двери что-то провернулось. Медленно, с глухим протяжным стоном, как поворачивается в старом доме ржавый вентиль на трубе, которую не трогали с перестройки. Многопудовый засов поехал в сторону, я слышал, как он трётся о направляющие, сантиметр за сантиметром.
Потом зашипело. По краю двери, в щели между сталью и косяком, пошёл воздух, тёплый и плотный, выравнивая давление. Он ударил мне в лицо и пах так, что у меня в горле встал ком. Старой фотобумагой, как в бабушкиной кладовке, где хранились альбомы. Квасом, тем самым, из Нижнего ящика, свежим. И горячим металлом.
Котя у моих ног зашипел и прижал уши.
Дверь скрипнула и отошла от косяка на пару сантиметров.
Следующая глава доступна платно.
За наградку 50р и больше выдаю чибик горячих девочек из Клуба Полночь
За наградку 1000р и больше (либо помощь с опечатками, либо активные и интересные комментарии, либо подписка на Бусти уровня Бог-Император) упомяну ваше имя/ник в Золотом ЧЕКЕ в финале книге для вечной памяти потомкам и моей вечной благодарности.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
