Прыжок в неизвестность
Вместо предисловия
Этот роман — шестой по счёту во втором томе цикла «Вероятности». А поскольку второй-пятый романы ещё не написаны (хотя имеют уже более-менее расписанные сюжеты), то стоит кратко пояснить, в какой ситуации происходит действие «Прыжка в неизвестность».
На дворе 2253 год. Больше ста лет прошло с момента глобальной катастрофы, разрушившей всю инфраструктуру планеты, изменившей очертания материков и климат на них. Государства исчезли. В диких условиях выживания каждое село становилось отдельным государством.
Со временем началось постепенное объединение вокруг «центров силы» — крупных городов, бывших областных центров, столиц старых государств. Образовывались мелкие республики, многие из которых далее объединялись в более крупные.
Такие процессы шли по всему миру, на всех континентах. И роман описывает лишь один из этапов такого объединения земель. Столкновение двух парадигм: объединения в виде союза равных и объединения в виде унитарного государства.
Но как и множество крупных войн, описываемая в романе война имеет параллели с днём сегодняшним. И параллели эти настолько узнаваемы, что невольно думаешь: это точно 50-е годы XXIII века, а не 20-е годы XXI-го?
Пролог. Май 2253 года. Российская Республика, Москва
Владислав Ясин знал, что случится если не завтра, то послезавтра. Знал наверняка, хотя никто ещё вслух не решался об этом сказать.
Только что ему, послу Южно-Республиканского Союза, премьер-министр России вручил официальный документ, который касался всей многолетней политики Союза, объявлял его сепаратистским образованием и призывал немедленно признать главенство Москвы, добровольно вступив в состав Российской Республики.
Ясин понимал, какие события последуют за отказом. А что председатель Верховного Совета Караваев откажет, он не сомневался ни секунды.
Чёрный автомобиль посольства медленно ехал по Кутузовскому проспекту, и у Ясина было время подумать.
Когда он вернулся с Джефферсона в 2196 году, Воронежская Республика под началом генерала Русого занимала едва половину бывшей Воронежской области. Русый тщательно, по крупицам собирал новое государство, освобождая города и сёла от тирании бандитских группировок. Ясин тогда поверил ему, вдохновился его мечтой и помогал создавать Союз по мере сил.
Русого сменил старший Караваев — реформатор, любитель всего пышного, яркого и, на его взгляд, красивого и убеждённый славянист. Именно при нём появились единая военная форма, расшитые узорами сюртуки чиновников и началось массовое использование славянских имён. Именно Караваев-старший расширил международные связи Южно-Республиканского Союза, открыв посольства в Западном Казахстане, Иране, Азербайджане и Турции. Именно он отправил исследовательскую экспедицию в скованную льдами Северо-Западную Европу и организовал историко-этнографическую миссию в Страну Братьев. В конце концов, именно Караваев-старший перед уходом с поста председателя Верховного Совета Союза внёс изменения в Конституцию, устанавливавшие регулярную выборную смену председателей советов всех уровней. При нём Союз окреп, стал по-настоящему уважаемым государством, а в Уральской Республике даже начались реформы по образцу ЮРС.
С тех пор прошло двадцать пять лет. Все эти годы Ясин представлял Союз в России, возглавляя посольство. И все двадцать пять лет он наблюдал, как менялась Москва, менялись люди, менялось отношение к ЮРС. Радость от взаимовыгодного торгового сотрудничества незаметно переросла в зависть и обиду, а те — в скрытую неприязнь, иногда в недостаточно скрытую. Последние десять лет президентства Виталия Коваля всё чаще в прессе и на радио возникала антисоюзная риторика, которую поначалу пытались сглаживать, а потом перестали. Вскоре и сам Коваль в своих выступлениях начал обращаться к идее объединения всех российских земель в границах 2119 года и называть граждан Союза не иначе как сепаратистами.
Прошлое снова возвращалось на историческую арену. Ясин прекрасно помнил российскую историю. Помнил всплеск имперскости в двадцатые годы 21 столетия, помнил православную диктатуру сороковых. И вот теперь Империя снова вылезла из той мерзкой норы, куда её загнали в 2047 году. Снова Москва уверилась в своей исключительности, несомненной правоте и непобедимости. И теперь сотням тысяч людей придётся страдать и погибать ради того, чтобы в который раз опровергнуть эту уверенность.
Автомобиль ехал по Кутузовскому проспекту мимо обвешанных российскими флагами домов, мимо огромных плакатов с изображением военных и надписями «С нами правда», мимо портретов президента Коваля с его цитатами «Сепаратизм должен быть раздавлен» и «Русские за единую Россию», а Владислав Ясин уже готовился к тому, что через несколько дней вместе с сотрудниками покинет Москву.
Часть 1. Разбег / Апрель 2253 года. Российская Республика, Москва
Юрий Каун, рослый широкоплечий с зачёсанными назад жёсткими каштановыми волосами, вошёл в кафе «Пробка» на Цветном бульваре и сразу же увидел своих школьных друзей за ставшим для них уже традиционным столиком. Игорь Кольцов, светловолосый полноватый крепыш, потягивал через трубочку коктейль, а худой угловатый Дмитрий Соломин со свисавшей на правый глаз чёрной чёлкой держал в руке чашку дымящегося кофейного напитка.
— Ну что? Попались?! — Каун отодвинул стул и, плюхнувшись на него, протянул друзьям обе руки. — Наконец-то собрались! Сколько уже не виделись?!
— Да с сентября, кажется, — прищурился Кольцов.
— Во-во! — подхватил Каун. — Ну что это такое?! Один в больнице безвылазно сидит, другой по пишущей машинке стучит целыми сутками! Нельзя же так! Всех больных не вылечишь, да, Игорёк? — Каун повернулся к Соломину: — И статей всех не напишешь, правда? Журналистам тоже отдыхать надо. С друзьями посидеть, пивка попить... А что вы, кстати, тут? Водичку какую-то, кофе хлещете? Где пиво-то?! Я, видите ли, на трамвае сюда специально ехал, а вы вот как!
— Не ворчи, — ответил Соломин. — Кто опоздал? Ждали-ждали, вот и... Не пивом же заливаться! Доза должна быть у всех одинаковая.
— Да как тут время рассчитаешь? — возмутился Каун. — Я без машины когда в последний раз ездил? Года два назад... Ну да. Что вы хотите?!
— Всё, — Кольцов поставил стакан на стол. — Заказываем. Мясо и пиво, пиво и мясо. И ничего больше! Иногда можно употреблять отраву в неогромных количествах. Это я вам как врач говорю.
Каун позвал официантку и заказал бифштексов, колбасок и по литровой кружке светлого.
— Начнём с такого меню, — подытожил он. — А там посмотрим. Надеюсь, никто не против? Ну вот и ладно!
Официантка ушла на кухню, Каун откинулся на спинку стула и сказал:
— Ну, давайте — рассказывайте, что у вас нового.
— У меня всё как обычно, — ответил Кольцов. — Зрение проверяю, очки выписываю. Рутина. Ванька всю осень и ползимы проболел. Выздоровеет и снова. Так Надя с ним дома и сидела на больничных. На работе, конечно, возмущались, но уволить-то нельзя. Тем более она домой кое-какие дела брала. А в общем-то нормально всё. У тебя как?
— В феврале новый магазин открыл, — похвалился Каун. — Уже четвёртый. Думаю машину новую купить летом. Сейчас такого «Москвича» нового выпустили — видели? Закачаешься!
— Поздравляю, — сказал Соломин. — Всё казахской одеждой торгуешь?
— А то! Стопроцентный хлопок. Качество наивысшее. Вы хоть раз покупали что-то в моих магазинах?
— Случалось, — уклончиво ответил Кольцов.
— Ты б цены пониже делал, — посоветовал Соломин, — тогда б и заходили к тебе чаще.
— Пониже! — фыркнул Каун. — Импорт-то через Союз идёт — пошлины там всякие, то-сё. Как тут пониже сделаешь? И так на пределе.
— Ну да, на хлебушек еле хватает, — подколол Кольцов.
— Да идите вы! — махнул рукой Каун. — Вам бы только честного коммерсанта унизить. Ты-то, Диман, что поделываешь? Всё в той же «Московской заре»?
— Да, в ней пока. Хотя уже подумываю уйти. Зовут вот в «Зарубежные вести». От «Зари»-то, видать, заграничной командировки не дождусь.
— А куда хочешь?
— В Союз, конечно! Любой нормальный журналист хочет написать серию статей о ЮРС. Только редакциям деньги тратить не охота. У «Зари» есть там один штатник — он и пишет. А то, что всем уже приелась эта его однобокость, — это им наплевать! Нужен новый взгляд. А они не понимают.
— Да какой там взгляд! — махнул рукой Каун. — И так всё ясно. Что, я не знаю, что ли?
Тут подошла официантка с пивом и закусками.
— Ребята-а! — потёр руки Каун. — Ух как давно я мечтал с вами по колбаске съесть да под пивко!
Через пару минут Соломин вернулся к разговору:
— Ну и что ты знаешь о Союзе? Интересно тебя послушать.
— Ну как?! — вскинул брови Каун. — Сепаратисты, власть захватили силой, объединяться с Россией не хотят. Вот и вся политика их из этого исходит. Всё нам наперекор, лишь бы по-другому всё. Бизнес прижимают — заработать там что-то невозможно: власти всё отбирают, оставляют копейки. Нас вообще ненавидят! Всё русское ненавидят! Даже слово «русский» запретили! Славяне они! А русские что — не славяне? Или они русских из славян вычеркнули? А вместе с этим и нас всех «вычеркнуть» хотят, уничтожить! И ладно бы только эта власть бандитская так хотела, Караваев этот, сука! Нет же — там и среди простого народа хватает русоненавистников. А тех, кто высовывается, не соглашается, Караваев по тюрьмам рассовывает, пытает, убивает. Скоро там уже совсем не останется тех, кто хочет быть русским, всех уничтожат. И кто их защитит? Кроме России и некому, получается.
— Подожди, — поднял руку Соломин. — Я вот с приятелем из «Зарубежки» общался — он недавно оттуда вернулся. И совсем другие вещи рассказывал...
— Блин, ребята! — всплеснул руками Каун. — Вам уже по тридцать шесть лет, а вы до сих пор в сказки верите? Да журналистам они какую хотите картинку покажут. Ну что вы, правда? Сепары они и есть сепары. Лишь бы бдительность усыпить.
— Да почему сепары-то?! — возмутился Кольцов. — Почему все зациклились на границах России стопятидесятилетней давности? После Падения границы стёрлись. Всё. Конец! Новые государства появились. И их границы надо соблюдать.
— А Союз, конечно, соблюдает?
— Соблюдает. Он разве кого-то захватывает?
— А вспомни Тамбовскую войну четырнадцатого-пятнадцатого годов, — Каун прищурился. — Кто начал? Не мы — точно. Тамбовская область хотела войти в состав России, а Союз ввёл в неё войска. Разве не так? И что нам оставалось делать? Только ввести свои. Другое дело, что сил у России тогда не хватило. Поэтому Тамбовская область и досталась Союзу. Но теперь-то всё по-другому. Теперь-то мы посильнее будем.
— А ты уверен, что всё так и было? — спросил Соломин. — Что Тамбов хотел в Россию?
— А как же?! Куда ж ещё? Не в тюрьму же союзную! Сколько потом русских убили и посадили в Тамбове, знаете? Не знаете. И я не знаю. Но уверен, что сотни. Они же, суки, кровожадные до охренения.
— С каких пор ты такой резкий стал, Юр? — поинтересовался Кольцов. — Прошлой осенью такого не было.
— Историю стал изучать, — ответил Каун. — И радио чаще слушать, газеты читать. Не мальчик уже — надо как-то ориентироваться в окружающем мире.
— А союзное радио не пробовал слушать? — спросил Соломин.
— Так это пропаганда для нас специально. Мозги нам крутить. Пошли они! Наши своим врать не станут.
— Слишком наивно, — тихо заметил Кольцов, откидываясь на спинку стула.
— Это вы наивные, — вздохнул Каун. — Думаете, что все вокруг хорошие ребята и живут по правилам. А вокруг все только и думают, как России подножку подставить, а коли упадёт, так и растоптать совсем. Ничего вы не понимаете. Тут такая закулисная борьба идёт, а вы... Нам бы сепаров только одолеть, вот тогда против нас никто руку не поднимет!
— А Татарстан не хочешь одолеть? — вставил Кольцов. — Они же, получается, тоже сепары. Они ведь не только отдельно от России существуют, но и прихватили парочку наших областей в своё время: Ульяновскую, Самарскую... А?
— Придёт время — и до них доберёмся, — огрызнулся Каун. — Тоже так себе соседи. Но пока они нас не трогают, а нам полезны. Особенно в будущей борьбе с сепарами из Союза.
— Думаешь, всё-таки будет война? — спросил Соломин.
— А куда деваться? Там русских уничтожают, к нашей территории ручки тянут. Банду надо уничтожить, людей освободить. А «славян» всех либо наказать, либо перевоспитать. Другого не дано уже. Путь только один. Иначе не объединить Россию, не сделать её снова великой.
— Кровью?
— А когда-то в истории это было по-другому? Если мирно не получается! Нам бы первым делом к морю пробиться — без моря мы никак. Россия всегда была морской державой. Надо к этому идти и сейчас. Вон в пятнадцатом если бы Союз дал Тамбовской области воссоединиться с Россией, то и Саратовская бы к нам пришла. И вот вам Каспий, Азов, Чёрное море. А они что? Тамбов оккупировали, в Саратове госпереворот устроили и всё шито-крыто. А мы без моря остались. Нормально это? Лишь бы нас обескровить, заставить русских людей страдать. Суки!
— Что у тебя в голове, Юра, — вздохнул Кольцов.
— А у тебя? — парировал Каун. — Союзная пропаганда?
— Просто я помню те времена лет пятнадцать назад, я ещё учился в меде. Какая эйфория тогда была вокруг по поводу возможного безвизового режима с Союзом! Помните? Как все кричали о друзьях и братьях, о воссоединении. А потом что-то — щёлк! И вот вам антирусские настроения в Союзе, разговоры о единой России в границах незапамятных времён, о сепаратистах. С чего бы вдруг? Я вот думаю, что Ковалю как раз таки к морю снова захотелось. А Союз упёрся. Не договорились — вот и всё.
— Но это не исключает русоненавистничества. И всех остальных преступлений союзного режима. Их-то ты отрицать не будешь?
— Я не знаю, — развёл руками Кольцов. — У меня нет фактов, кроме наших газет и радио. И радио «Союз», где тоже, думаю, подвирают.
— Ещё как подвирают! — согласился Каун. — Обрабатывают неокрепшие умы. Но мы-то с вами взрослые люди — должны понимать.
— А я всё-таки думаю, — вмешался Соломин, — что войны не будет. Побряцает Коваль оружием, попугает Союз войсками у границ и выбьет себе коридор до Каспия. И опять у нас начнётся мир и повсеместное братство.
— Да какое может быть братство с бандитами?! — взвился Каун. — Ребят, вы что? Откройте глаза — тут либо мы их, либо они нас. И никакой коридор не поможет. Через него нас потом и задавят. Это я вам говорю.
— Ты у нас большой политолог, — снова подколол Кольцов.
— Я патриот. Я русский. И верю Ковалю. Потому что он тоже русский патриот. А Караваев — гнида сепарская. Вот и всё.
— Ну и хрен с ними! — подытожил Соломин. — Давайте спустимся с высот мировой политики и поговорим о чём-то более приближенном к жизни. Расскажи, Игорь, где Новый год встречали? Куда ездили?
Друзья разошлись затемно. Тему Южно-Республиканского Союза больше не поднимали, но у Дмитрия Соломина всё-таки осталось от вечера неприятное ощущение. Он не мог принять Юру Кауна таким — это был уже другой человек. Человек, с которым ему не по пути.
Дмитрий Соломин жил в пятиэтажке на Нагатинской улице недалеко от Варшавского шоссе. Старую водонапорную станцию в их районе ещё не заменили, поэтому домов выше шести этажей в округе не было. Зато было много зелени — деревьев, кустарников и клумб с цветами. Районные власти ухаживали за своей вотчиной — улицы и дворы были красивыми, чистыми и уютными.
Около восьми утра, выйдя во двор, Соломин выкатил из велогаража свой двухколёсный транспорт и, размеренно крутя педали, отправился в редакцию «Московской зари». Весеннее солнце светило тепло и ярко, воздух был чистым и свежим, дышалось легко и свободно. Хотя в последние годы автомобилей на улицах становилось всё больше, дороги по-прежнему, как и пятьдесят-шестьдесят лет назад, были заполнены велосипедами самых разных конструкций: обычными двухколёсными, трёхколёсными открытыми, трёхколёсными кузовными, четырёхколёсными пассажирскими и грузовыми. Вместе с тем в Москве, как и в других городах, всё ещё не потеряли популярность велотакси, стойко выдерживающие конкуренцию с редкими автобусами и более многочисленными трамваями. При сохранявшемся дефиците топлива автомобили могли себе позволить только довольно состоятельные граждане или высокие государственные чиновники.
Лавируя в потоке на Варшавском шоссе, Соломин свернул на Третье транспортное кольцо, переехал реку и по Тюфелевой роще добрался до проспекта Лихачёва. Там оставил велосипед на редакционной парковке и скрылся за дверью здания газеты.
— Привет, Дим! — встретил Соломина его коллега Гедрюс Урбонас. — Ты закончил статью? А то Ковалёв спрашивал.
— Закончил, — Соломин сел за свой стол, достал из сумки папку с черновиками и начал заправлять в печатную машинку чистый лист. — Сейчас только перепечатаю. Через часок ему отдам.
— Он хотел, чтобы ты к нему сразу зашёл, как придёшь.
— Ну хорошо, — Соломин встал. — Что за срочность такая?
— Не знаю, мне не сказал.
Соломин вышел из комнаты и постучал в дверь начальника их с Урбонасом отдела:
— Николай Олегович, доброе утро. Гедрюс сказал, вы искали меня.
— Да, Дмитрий, садитесь, — показал Ковалёв на кресло рядом с собой.
Соломин сел.
— Вы статью о развалинах закончили? — поинтересовался начальник.
— Да, перепечатаю и отдам.
— Хорошо. Только она в вечерний номер не пойдёт. А выйдет теперь уже послезавтра — там вроде местечко оставалось на пятой полосе.
— А что вместо моей статьи поставили? — поинтересовался Соломин. — Всё же вроде согласовано давно было.
— Нужно было освободить первую полосу, — ответил Ковалёв. — Всех остальных сдвинули, а вашей статье не повезло. Дело в том, что час назад главному прислали статью президента. Вот её и надо на первую полосу поставить. Во всех сегодняшних газетах будет.
— А что, у нас что-то экстренное произошло? — удивился Соломин.
— Да я уж теперь и не знаю, что думать, — вздохнул Ковалёв. — То ли наш Виталий Сергеевич продолжает дурью маяться, то ли и впрямь затевает что-то нехорошее.
— Что же там такого?
Ковалёв взял со стола два машинописных листа серой бумаги и протянул Соломину:
— Держите — с Урбонасом почитаете.
— А кто редактуру будет делать?
— Андреев из политотдела. Но там по сути править ничего нельзя, только орфографию. Это в сопроводиловке чётко указано. Президентская статья всё-таки.
— Понятно. Хорошо, спасибо, почитаем.
— А со своим материалом не спешите пока, — сказал Ковалёв. — Можно и завтра сдать. Чувствую, в ближайшее время не до развалин нам будет.
— Пугаете, Николай Олегович.
— Да какой там... — махнул рукой Ковалёв. — Идите, Дмитрий.
Вернувшись в свою комнату, Соломин помахал листами, обращая на них внимание Урбонаса:
— Гедрюс! Вот этим сочинением президента заменили мою статью о «заколдованных» развалинах! — он кинул листы на стол перед коллегой. — Конечно, мысли президента важнее, чем разрушенный дом в центре города, который уже целый год не могут снести и никак не реагируют на множество жалоб и заявлений. От него куски каждый день отваливаются, а бюрократы всё с документами разбираются и отписки пишут! Даже огородить не могут — прохожие каждый день рискуют! Но Коваль, ясное дело, не об этом будет говорить в статье, а о высоких материях — как у нас всё развивается и улучшается.
— Откуда ты знаешь? — вставил Урбонас.
— В первый раз что-ли?! Только вот настолько экстренно ещё не было. Что, в общем-то, настораживает.
— Ну так давай прочитаем.
— Давай, — Соломин схватил листы и начал читать вслух.
«Виталий Коваль
“Об историческом единстве русских”
Не один раз уже говорил, что мы, русские, — один народ, единое целое. Это моё убеждение. Поэтому считаю необходимым поделиться оценками сегодняшней ситуации.
Сразу подчеркну, что стену, возникшую в последние годы между Россией и Союзом, между частями, по сути, одного исторического пространства, воспринимаю как большую общую беду, как трагедию.
И граждане России, и граждане Союза — наследники Древней Руси, являвшейся крупнейшим государством Европы. История уже тогда распорядилась так, что центром объединения русских земель стала Москва. И не нам пересматривать исторические реалии.
Наследница Древней Руси Российская Империя была огромна. Советский Союз, управляемый коммунистами, в XX веке объединил ещё больше государств вокруг Москвы. К сожалению, коммунисты относились к русскому народу как к неисчерпаемому материалу для социальных экспериментов. Можно спорить о деталях, о подоплёке и логике тех или иных решений. Очевидно одно: Россия фактически была ими ограблена, а многие лучшие представители её народа уничтожены.
Но коммунисты ушли в прошлое. Россия пережила расцвет. А после Падения большинство русских всё ещё искренне верили, что наши тесные культурные, духовные, экономические связи безусловно сохранятся, как и общность народа, в основе своей всегда чувствовавшего себя единым.
В начале века границы между областями, конечно же, не воспринимались как государственные, носили условный характер. Но в 2214 году все территории нынешнего Союза, а главное — люди, которые там жили, в одночасье оказались за границей. И были уже действительно оторваны от исторической Родины.
Союз и Россия десятилетиями развивались как единая экономическая система. Глубине кооперации, которая у нас была ещё 10 лет назад, сегодня могли бы позавидовать другие страны Европы и Азии. Мы являемся естественными, взаимодополняющими друг друга экономическими партнёрами. Такая тесная взаимосвязь способна усиливать конкурентные преимущества, приумножать потенциал обеих стран.
Однако события — сперва исподволь, а потом всё быстрее, — стали развиваться в ином направлении.
По сути, союзные элиты решили обосновать независимость своей страны через отрицание её прошлого.
Открыто и всё наглее заявляли о своих амбициях радикалы и новые коммунисты. Им потакали официальные власти, которые, ограбив народ Союза, готовы продать мать родную, чтобы сохранить капиталы.
Об интересах народа не думали и в марте 2215 года. Справедливое недовольство людей, вызванное острейшими социально-экономическими проблемами, ошибками, непоследовательными действиями тогдашних властей, просто цинично использовали для захвата власти. А соседние страны молчаливо поддержали переворот. Его тараном выступили военизированные радикальные коммунистические группировки. Их лозунги, идеология, откровенное агрессивное русоненавистничество во многом и стали определять государственную политику Союза.
Под удар попало всё то, что объединяло нас и сближает до сих пор. Прежде всего — наша национальность, возможность каждого человека называть себя русским.
Уже в мае 2215 года председатель Иван Караваев внёс в Верховный Совет Союза законопроект об особой “славянской национальности”. “Славянами” признавали всех граждан Союза, говорящих на русском языке и прослушавших курсы истории и культуры Союза.
Может прозвучать аргумент: раз вы говорите о единой большой нации, то какая разница, кем люди себя считают — русскими или “славянами”. Полностью с этим согласен.
Но дело в том, что в Союзе сегодня ситуация совершенно другая, поскольку речь идёт о принудительной смене идентичности. И самое отвратительное, что русских в Союзе заставляют не только отречься от своих корней, от поколений предков, но и поверить в то, что Россия — их враг. Не будет преувеличением сказать, что курс на насильственную ассимиляцию, на формирование коммунистического “славянского” государства, агрессивно настроенного к России, по своим последствиям сравним с применением против нас оружия массового поражения. В результате такого грубого, искусственного разрыва русских и “славян” совокупно русский народ может уменьшиться на сотни тысяч, а то и на миллионы.
Ударили и по нашему духовному единству. Как и во времена Советского Союза XX века, новые коммунистические власти грубо вмешались в церковную жизнь и довели дело до захвата храмов, избиения священников и монахов. Этот зримый, многовековой символ нашего родства им надо во что бы то ни стало разрушить.
Однако проект “неРоссии” отвергли сотни тысяч жителей Союза. Люди на востоке мирно пытались отстоять свою позицию. Но их всех, включая детей, записали в сепаратисты и стали грозить этническими чистками и применением военной силы. Что в итоге и произошло.
Сейчас в союзном обществе создана атмосфера страха, царит агрессивная риторика, происходят потакание коммунистам и милитаризация страны.
Авторы проекта “неРоссии” так настроили союзную политическую систему, чтобы менялись председатели и советники, но была неизменной установка на разделение с Россией, на вражду с ней.
Повторю, для многих в Союзе проект “неРоссии” просто неприемлем. И таких людей — сотни тысяч. Но им не дают поднять голову. У них практически отняли легальную возможность защитить свою точку зрения. Их запугивают, загоняют в подполье. За убеждения, за сказанное слово, за открытое выражение своей позиции не только подвергают преследованиям, но и убивают. Убийцы, как правило, остаются безнаказанными.
“Правильным” патриотом Союза сейчас объявляется лишь тот, кто ненавидит Россию. Более того, всю союзную государственность, как мы понимаем, предлагается и в дальнейшем строить исключительно на этой идее.
И мы никогда не допустим, чтобы наши исторические территории и живущих там близких для нас людей использовали против России. А тем, кто предпримет такую попытку, хочу сказать, что таким образом они разрушат свою страну.
Республики Союза многие сотни лет входили в состав России, их судьба исторически неразрывно связана с Москвой и другими российскими землями. Наши духовные, человеческие, цивилизационные связи формировались столетиями, восходят к одним истокам, закалялись общими испытаниями, достижениями и победами. Наше родство передаётся из поколения в поколение. Оно — в сердцах, в памяти людей, живущих в современных России и Союзе, в кровных узах, объединяющих миллионы наших семей. Вместе мы всегда были и будем многократно сильнее и успешнее. Ведь мы — один народ».
На несколько минут комнату накрыла тишина. Соломин задумчиво покусывал нижнюю губу, Урбонас пристально вглядывался в пол под ногами.
— Я не знаю, как это воспринимать, Дим, — нарушил молчание Урбонас.
— Это какой-то бред... — проговорил Соломин. — Одновременно и обвиняет разве что не в людоедстве, и говорит о едином народе. Где логика-то? То у него русоненавистничество с пятнадцатого года, то ещё десять лет назад мы были тесными партнёрами! И он думает, это пройдёт? Люди вот так вот схавают?
— Ну, я бы не стал так резко. В том-то и дело, что всё не однозначно.
— Ты же «Зарубежные вести» читаешь — Слава Городецкий отлично всё расписывает о Союзе.
— «Зарубежка» всё-таки оппозиционная газета, малотиражка. А вот «Международная панорама», «Известия» да и радио «Россия» другое часто говорят. И наш Лёша тоже не считает Союз раем. А он там уже несколько лет живёт. Кому тут верить? Нет, не всё так однозначно. Правда где-то посередине... И Коваль, конечно, перегибает малость, но всё ж таки...
— Да Коваль, похоже, возомнил себя императором, собирателем земель русских! — воскликнул Соломин, хлопнув по столу ладонью. — Ну как же ты не видишь?! Он же из Союза какое-то чудовище делает.
— Я бы здесь ни на чью сторону не вставал, — помотал головой Урбонас. — Мы не владеем всей информацией. Там, наверху, знают лучше. У них картина поглобальнее.
— Нет, — решительно сказал Соломин, — нельзя эту статью публиковать.
С этими словами он выскочил из кабинета и уже без стука ворвался к Ковалёву.
— Николай Олегович, вы читали эту статейку?
— Читал, — спокойно ответил Ковалёв.
— Разве можно этот алогичный хаос полный вранья пускать в печать?!
— Дело в том, Дмитрий, что администрация президента не просто так прислала текст. Они приказали его опубликовать. По крайней мере, главный мне так сказал. Был бы я главредом, я бы рискнул. Но увы... — он развёл руками. — Поэтому Андреев сейчас отредактирует, и материал спокойно пойдёт в номер. Мы с вами не изменим ничего. Хотите газировки?
— Спасибо, не хочу, — сжав в кулаке листы с текстом, Соломин вышел в коридор.
Сегодня около шести часов утра в Курске начались вооружённые столкновения между силовиками Союза и пророссийски настроенной оппозицией. Действия антикоммунистов оказались хорошо организованными — стычки начались сразу в четырёх районах города. Противникам режима Радомира Караваева к десяти часам утра удалось овладеть радиостанцией, зданиями советов двух городских районов и несколькими милицейскими участками. Оппозиционерами арестованы пять советников Совета так называемой Курской Республики. В настоящий момент идут бои за здание республиканского совета.
Восстание курской оппозиции ясно показывает недовольство населения Союза ошибочной политикой его высшего руководства. Это событие — лишь первое в ряду подобных. В скором времени мы станем свидетелями деорганизации и, возможно, распада Южно-Республиканского Союза.
Из новостей радиостанции «Россия» 28 апреля 2253 года.
Соломин услышал эту новость на работе: он печатал на машинке очередную статью, а радио как всегда работало фоном. Сообщение о восстании в Курске будто ударило его током. Соломин вскочил и ринулся к радиоприёмнику, начал крутить ручку настройки, пытаясь поймать радиостанцию «Союз».
Он несколько раз проверил все возможные частоты, побегал с приёмником по комнате из угла в угол, даже высовывался из окна — тщетно. Радио «Союз» молчало.
— Неужели они глушат союзное радио! — ошеломлённо воскликнул Соломин. — Какого чёрта!
— А я считаю, правильно делают, — оторвался от работы Урбонас. — Там, наверное, сейчас такое о России говорят! Уши завянут. Вот когда восстание к какому-то итогу придёт, может быть, и снова частоты откроют.
— Но так нельзя! Как мы объективно оценим происходящее?
— Во-первых, объективно можно оценить только после, — размеренно ответил Урбонас. — Значительно после. А во-вторых, думаю, Лёша должен был своему начальнику уже звонить из Воронежа. Хотя, боюсь, в Воронеже о восстании молчат либо врут. Так что я бы предпочёл подождать и уже потом разбираться, что же всё-таки случилось.
— Если у тебя есть время, жди, — отрезал Соломин. — У меня нет ни времени, ни желания.
Он вышел из комнаты, направившись к начальнику отдела зарубежных новостей — Репецкому.
— Збигнев Густович, — с порога обратился Соломин, — вам Алексей не звонил сегодня? Известно, что там вообще происходит?
— Дмитрий, вы уже, наверное, десятый, кто мне сегодня задаёт этот вопрос, — ответил Репецкий. — Похоже, мне придётся дверь на ключ закрыть, а телефон отключить. Или уехать куда-нибудь до завтра. Отвечу вам, как и всем другим: мне бы тоже хотелось знать, что происходит в Курске. Но пока никакой внятной информации нет. Лёша не знает ничего. Говорит, в Воронеже сообщают просто об уличных беспорядках. Может, к вечеру ясность появится. Посмотрим.
— Спасибо большое, Збигнев Густович, — поблагодарил Соломин. — Извините, что без стука.
— Да я уже к этому привыкну за сегодня, не беспокойтесь, — улыбнулся Репецкий.
Соломин вернулся в свой кабинет, снял трубку с телефона и набрал номер больницы №13.
— Пригласите, пожалуйста, доктора Кольцова. Хорошо, я подожду... Игорь, привет. Это Соломин. Узнал?.. Хорошо. Слышал новости?.. Ты не слишком занят? Я бы к тебе сейчас приехал... Замечательно! Тогда через полчаса во дворе.
Соломин положил трубку, закинул рабочие бумаги в сумку и, не попрощавшись, выбежал из комнаты.
Соломин ждал Кольцова на тенистой скамейке во внутреннем дворике больницы. Игорь сразу заметил друга, подошёл, сел рядом.
— Ну, что, — начал Соломин, — какие мысли?
— Я не верю, что это народное восстание, — ответил Кольцов. — Так вдруг, без предварительных митингов, демонстраций и тому подобного... Мы, конечно, сильно ограничены в информации, но всё-таки... Нет, я не верю.
— Вот и наш корреспондент в Воронеже говорит, что там сообщают только о небольших беспорядках. Выходит, врут либо у них, либо у нас. Но если и правда там восстание и всё развивается, как у нас здесь рассказывают, то это уже серьёзно.
— Я тогда в кафе вам с Юрой говорил, что война будет? Говорил. Будет. А то, что сейчас в Курске происходит — просто подготовительная операция. Создание дисбаланса. Не исключено, что с использованием диверсионных групп. Может, и в других городах что-то такое случится. А потом Коваль начнёт войну.
— Да какая война?! — возмутился Соломин. — На следующий год запланирован пуск метро, не все развалины ещё убраны, не во всех областях дороги даже есть. Люди только-только жить начали нормально, машины покупают, квартиры. Международная торговля вовсю идёт. Какая война? Зачем?!
— Во-первых, Коваль хочет к морю, — начал Кольцов. — Во-вторых, хочет реванша за Тамбовскую область — его предшественник не смог её отстоять, а он сможет. И даже больше, чем одну область. И в-третьих, Коваль ищет славы великого императора всея Руси. Этого тебе не достаточно?
— Всё равно это бред, — настаивал Соломин. — Абсолютно не логично. Неужели Коваль думает, что люди поддержат войну, что соседние страны ничего не сделают и не выскажутся против? По-моему, он просто похоронит Россию этой войной. Если она будет. Во что я, конечно, поверить не могу.
— Я бы на твоём месте, Дима, уже прорабатывал план действий на этот случай. Ведь всё может случиться: и то, что на войну погонят всех, и то, что на Москву начнут падать бомбы.
— А у тебя уже есть план?
— Я над ним пока думаю.
Лидерам курской антикоммунистической оппозиции не удалось довести восстание до победы. Введённые вчерашним вечером в город сепаратистские войска Медвенского и Льговского гарнизонов подавили сопротивление сторонников России и снова взяли под свой контроль все административные здания. На данный момент в Курске проходят облавы и аресты.
Весь российский народ морально поддерживает отважных курских антикоммунистов! И надеется, что в следующий раз им удастся осуществить свою мечту — вывести Курскую область из Союза и воссоединиться с Россией — своей исторической родиной!
Из новостей радиостанции «Россия» 29 апреля 2253 года.
Май 2253 года. Российская Республика, Москва
Уважаемые граждане России!
Сегодня считаю необходимым обратиться к ключевым вопросам обеспечения безопасности нашей страны.
Мы видим, что коммунистические антироссийские силы, которые в 2215 году совершили госпереворот в Южно-Республиканском Союзе, захватили власть и удерживают её с помощью, по сути, декоративных выборных процедур, окончательно отказались от мирного сосуществования с Россией. Тридцать восемь лет, бесконечно долгих тридцать восемь лет мы делали всё возможное, чтобы ситуация была разрешена мирными, политическими средствами. Всё напрасно.
Нельзя без сострадания смотреть на то, что происходит в Союзе. Терпеть всё это уже просто невозможно. Необходимо немедленно прекратить этот кошмар — преступления в отношении проживающих там тысяч людей, которые надеются только на Россию, надеются только на нас с вами.
...
Сепаратисты, которые сосредоточили вдоль границ с Россией огромные военные силы, конечно же, полезут на нашу территорию с войной, с тем, чтобы убивать, как убивали беззащитных людей в захваченных Тамбовской и Саратовской областях в 2215–2220 годах.
Весь ход развития событий и анализ поступающей информации показывает, что столкновение России с этими силами неизбежно. Это только вопрос времени: они готовятся, они ждут удобного часа.
...
Мы с уважением относимся и будем так же относиться ко всем вновь образованным после Падения странам. Мы уважаем и будем уважать их суверенитет, и пример тому — наши дружественные взаимоотношения с Татарстаном. Но Россия не может чувствовать себя в безопасности, развиваться, существовать с постоянной угрозой, исходящей с территории Южно-Республиканского Союза.
Нам с вами просто не оставили ни одной другой возможности защитить Россию, наших людей, кроме той, которую мы вынуждены будем использовать сегодня. Обстоятельства требуют от нас решительных и незамедлительных действий.
В связи с этим мною принято решение о проведении антисепаратистской операции.
Её цель — защита людей, которые на протяжении тридцати восьми лет подвергаются издевательствам со стороны Воронежского режима. И для этого мы будем стремиться к разрушению Союза, как государственного образования, а также преданию суду тех, кто совершил многочисленные кровавые преступления против мирных жителей.
В этой связи обращаюсь и к гражданам ЮРС.
Сегодняшние события связаны не с желанием ущемить интересы народа Союза. Они связаны с защитой самой России от тех, кто взял республики Союза в заложники и пытается использовать их против нашей страны и её народа.
Повторю, наши действия — это самозащита от создаваемых нам угроз.
Как бы тяжело ни было, прошу понять это и призываю к взаимодействию, чтобы как можно скорее перевернуть эту трагическую страницу и вместе двигаться вперёд. Я верю в это — именно в наше совместное будущее.
Должен обратиться и к военнослужащим вооружённых сил ЮРС.
Вы давали присягу на верность своему народу, а не антинародной хунте, которая грабит Союз и издевается над этим самым народом.
Не исполняйте её преступных приказов. Призываю вас немедленно сложить оружие и идти домой. Поясню: все военнослужащие союзной армии, которые выполнят это требование, смогут беспрепятственно покинуть зону боевых действий и вернуться к своим семьям.
Ещё раз настойчиво подчеркну: вся ответственность за возможное кровопролитие будет целиком и полностью на совести правящего на территории Союза коммунистического режима.
Теперь несколько важных, очень важных слов для тех, у кого может возникнуть соблазн со стороны вмешаться в происходящие события. Кто бы ни пытался помешать нам, а тем более создавать угрозы для нашей страны, для нашего народа, должны знать, что ответ России будет незамедлительным и приведёт вас к таким последствиям, с которыми вы в своей истории ещё никогда не сталкивались. Мы готовы к любому развитию событий. Все необходимые в этой связи решения приняты. Надеюсь, что я буду услышан.
...
Соотечественники!
Мы с вами знаем, что настоящая сила — в справедливости и правде, которая на нашей стороне.
Уверен, что преданные своей стране солдаты и офицеры вооружённых сил России профессионально и мужественно исполнят свой долг. Также рассчитываю на консолидированную, патриотическую позицию всех общественных сил.
Судьба России — в надёжных руках нашего народа. А это значит, что принятые решения будут выполнены, поставленные цели — достигнуты, безопасность нашей Родины — надёжно гарантирована.
Верю в вашу поддержку, в ту непобедимую силу, которую даёт нам наша любовь к Отечеству.
Из обращения президента Российской Республики Виталия Коваля на радиостанции «Россия» 19 мая 2253 года.
— Дима! — Игорь Кольцов стоял на противоположной стороне улицы и махал рукой.
Хотя на Ильинке было многолюдно и шумно, Дмитрий Соломин сразу услышал друга и, помахав в ответ, начал протискиваться к нему через толпу.
В это утро, после обращения Коваля по радио, которое будто оглушило его, Соломин некоторое время отрешённо бродил по своей небольшой квартирке, то переставляя с места на место чайник, то просматривая невидящим взором черновики статей, то выглядывая в окно. В голове бились мысли о том, что жизнь его перерубили, разделили на до и после, и всё, что было до, уже не имеет значения, а всё, что будет после, уже замарано и тщетно. Соломин понимал, что надо что-то сделать, но что? Собрать вещи и бежать прочь из воюющей страны? Остаться и продолжать жить как обычно? Или остаться и бороться? Он не находил ответа. Но вдруг ощутил, что должен быть там — на Красной площади. Должен высказать Кремлю всё, что думает о нём и его действиях. Соломин подскочил к телефону, снял трубку и набрал номер Кольцова — никто не ответил. Тогда он позвонил в больницу — друга не было и там. Соломин выскочил из дома и помчался на велосипеде в центр.
К его удивлению, Васильевский спуск оказался перекрыт полицией. Тогда Соломин спустился на набережную и по Старой площади доехал до Ильинки, где уже было полно народа. Соломин привязал велосипед цепью к ограде сквера и сквозь толпу двинулся к Красной площади.
Некоторые протестующие несли антивоенные плакаты с наскоро написанными от руки лозунгами «Нет войне!» и «Коваль — преступник!», некоторые размахивали флагами Союза с изображением левозакрученного восьмилучевого коловрата на круглом щите, обрамлённом берёзовыми ветками. И все скандировали «Нет войне!», «Коваль, уходи!» и «ЮРС».
Уже близ Красной площади Соломин услышал оклик Кольцова и обрадовался, что и его друг тут. Они обнялись, чувствуя духовное единение, и пошли дальше вместе.
У выхода с Ильинки начинались полицейские кордоны, образующие коридор до площади, а затем ограничивающие её по периметру. Складывалось впечатление, что сюда согнали всех полицейских города.
Отдельные группы протестующих собрались у памятника Минину и Пожарскому, у Лобного места и неподалёку от Спасской башни. Поток с Ильинки пополнял эти группы, и вскоре они слились в одну. Кольцов и Соломин остановились рядом с Лобным местом, поднялись на ступеньки и, грозя Кремлю кулаками, вместе со всеми кричали «Коваль, уходи!».
Тем временем за спинами полицейских выстроились несколько пустых автобусов, а со стороны Васильевского спуска подошёл ещё один отряд.
Вдруг из толпы на ступеньки Лобного места пробился мужчина с тряпичным чучелом на шесте. Он протиснулся мимо Соломина и Кольцова, установил посреди площадки чучело с табличкой «Коваль» и несколько раз прокричал «Смерть Ковалю!». Толпа радостно подхватила его слова, и по площади прокатился рокот «Смерть Ковалю!».
Через несколько секунд чучело уже полыхало, а протестующие громогласно ликовали. Соломин, как и другие, не сразу заметил, что со стороны Ильинки к Лобному месту, яростно орудуя дубинками, начали пробиваться полицейские. Кого-то отталкивали, кого-то крутили и передавали коллегам, а те тащили за оцепление — в автобусы. У Васильевского спуска толпа тоже заволновалась — видимо, и там начались задержания.
Мужчина, поджёгший чучело, перемахнул через парапет и слился с массой протестующих. Соломин дёрнул за руку Кольцова и крикнул:
— Надо уходить!
Кольцов непонимающе посмотрел на него, потом огляделся и, заметив приближающихся полицейских, вслед за другом начал спускаться по ступенькам. Это оказалось не так-то просто: люди стояли плотно да к тому же напирала волна нежелающих попасть под удары дубинок. Соломина тут же утянуло куда-то вправо, Кольцов попытался пробиться за ним, но не вышло — он снова оказался рядом со ступеньками Лобного места. Предпринял ещё одну попытку, но неожиданно тиски толпы ослабли, сзади схватили за руки и ударом подсекли ноги. Затем развернули и потащили по брусчатке. Кольцов попытался вырваться и тут же получил пару ударов дубинкой, после чего уже не сопротивлялся.
— Говорят, что у них тоже нет информации, — положив телефонную трубку, со всхлипом сообщила Надежда Кольцова. Вытерла мокрые глаза платком и спросила: — Куда ещё позвонить?
— Да некуда больше, — с досадой ответил Дмитрий Соломин.
Он сидел на кухне у стола и нервно стучал ногой по полу.
— Ждать будем, — добавил Соломин. — Либо сами позвонят, либо Игорь придёт.
— Я включу чайник, — Надежда зажгла плиту и подставила чайник под струю вода из крана.
Соломин ещё два часа назад приехал к Кольцовым и как раз застал Надежду, которая зашла домой на обед. Пришлось ей всё рассказать. Она сразу принялась обзванивать полицейские участки и даже позвонила в городское управление полиции, но везде ей отвечали, что сведений об Игоре никаких нет.
— Ванька когда из школы придёт? — спросил Соломин.
— Скоро уже.
— Тогда давай успокойся и никаких слёз. Не надо, чтобы он тоже переживал. До вечера подождём, а там посмотрим.
— Хорошо, — Надежда поставила чайник на плиту и отправилась в ванную.
Соломин подошёл к телефону и уже в который раз набрал номер редакции.
— Николай Олегович, это снова Соломин. Нет новостей?
— Дмитрий, перестаньте мне звонить каждые полчаса, — твёрдо попросил Ковалёв. — Репецкий ушёл. Телефон у него в кабинете разрывается, а его нет! Так что не будет новостей из Воронежа сегодня.
— Да как же так?! Это же надо в утренний номер! Что мы людям скажем?
— Поступило распоряжение пока не писать о войне ничего. Сегодня и, может быть, даже завтра. Поэтому и Репецкий ушёл. Видно, не хотят неподтверждённую информацию давать в печать. Так что остаётся только радио. Будем следить за событиями там.
— Понятно, — сник Соломин. — О митинге что нового есть?
— Ну что... Митинг разогнали, всё спокойно пока. Власти предпринимают меры по предотвращению новых выступлений. Задержали больше ста человек. Скорее всего, все отделаются штрафами на первый раз. Вы мне репортаж когда сдадите? Чтоб к пяти часам хоть кровь из носа! Ясно?
— Разумеется, Николай Олегович. Я же понимаю, что в утренний номер пойдёт.
— Вот и хорошо. Жду вас не позже пяти.
Засвистел чайник. Соломин положил трубку и, зайдя на кухню, выключил газ. Подошла Надежда.
— Вот! — подбодрил её Соломин. — Отлично выглядишь. Завари покрепче, пожалуйста. Дашь мне потом пару листков бумаги? Мне нужно репортаж в утренний номер настрочить. Я Игоря подожду, заодно и напишу.
Вдруг в замке входной двери загремел ключ, и в прихожей появился Кольцов. Надежда бросилась к мужу, обняла.
— Всё в порядке, — успокоил он жену. — Всего лишь штраф за хулиганство выписали. Ничего страшного.
— Долго ж они тебя продержали! — заметил из кухни Соломин.
— Народу много навезли — пока оформили...
— Иди чаю выпей, — позвал Соломин.
— Я сначала в душ — смою дух полицейского изолятора.
Когда Кольцов вернулся на кухню, его уже ждали кружка крепкого горячего чая и бутерброд с маслом и сыром.
— Рассказывай, — сказал Соломин. — Как там — в полиции?
— Нормально, — ответил Кольцов. — Пока с площади тащили, пару раз дубинкой ткнули, а потом ничего. Спокойно оформили, штраф выписали и всё.
— Почему пошёл и не посоветовался? — строго спросила Надежда. — Почему не позвонил?
— А ты бы одобрила? — взглянул на жену Кольцов.
— Нет, конечно. Это вон Димка один — ему терять нечего. Извини, Дима, но я же правду говорю.
— Ничего, ничего, — махнул рукой Соломин. — Я не обижаюсь.
— А у тебя жена, ребёнок в первый класс ходит, — продолжила Надежда. — Ты о нас должен думать в первую очередь.
— А я туда шёл как раз поэтому, — ответил Кольцов. — Потому что думаю о вашем будущем. Ты хоть понимаешь, в каком положении сейчас мы все? Россия напала на соседнюю страну! Мы агрессоры, международные бандиты, преступники! Я не хочу, чтобы меня, тебя, Ивана жители других стран считали преступниками. Там с самого утра чёрт знает что происходит! Новостей нет совершенно никаких. Может быть, Россия массово бомбит города Союза, может быть, там люди сотнями погибают! Женщины, дети! Нам ничего не говорят целый день! А ты...
— Он прав, — вставил Соломин. — Есть указание для прессы — никаких новостей с фронта. Сколько дней это продлится — не знаю. И что там происходит, не известно.
Надежда села и сжала руку мужа в своих руках:
— Я не знаю, что делать... Не знаю.
— Я завтра снова на площадь, — сказал Соломин. — Нельзя сразу сдаваться.
Кольцов сосредоточенно жевал бутерброд. Надежда продолжала сжимать его руку. Наконец он произнёс:
— Я пока воздержусь. Извини, Дима, но если у тебя более-менее свободный график работы, то мне надо приём вести. Я сегодня уже день прогулял. За это по головке не погладят. Завтра пятница. Отработаю, а в субботу посмотрим.
Следующим утром Соломин прицепил булавками на спину рубашки лист с надписью «Нет войне» и на велосипеде снова отправился к Кремлю. На этот раз он решил подъехать к Красной площади с другой стороны — через Моховую, но уже проезжая по Большому Каменному мосту увидел множество полицейских у Болотной площади, один из которых объявлял через мегафон:
— Уважаемые граждане! Сегодня все площади в центре города закрыты для посещений. Передвигайтесь по улицам поодиночке или небольшими группами. Любой выкрик или плакат в руках будет считаться нарушением общественного порядка и являться поводом к задержанию.
Проехав чуть дальше, Соломин заметил, как у памятника князю Владимиру полицейские попытались схватить нескольких протестующих с плакатами. Одному удалось вырваться, и он побежал через дорогу к Дому Пашкова, чуть не налетев на велосипед Соломина. Тот резко затормозил и преградил путь двум преследователям с дубинками, чем дал парню несколько лишних секунд. Вскоре все трое скрылись за поворотом, а Соломин поехал дальше.
Чем ближе к Красной площади, тем больше становилось полицейских. Мегафонные объявления неслись со всех сторон и висели в воздухе густым фоном. Проходы к площади по бокам от Исторического музея перекрывали решётки и полицейские отряды. Неподалёку толпились группки москвичей, явно собравшихся на протест. Чувствовалось волнение, люди переглядывались, переходили от группы к группе, с опаской или, наоборот, вызывающе смотрели на полицейских. В то же время мимо как ни в чём не бывало прогуливались горожане, не обращая внимания на то, что происходит.
Соломин остановился, чтобы обдумать дальнейшие действия. Здесь на площадь точно не пройти. Попробовать объехать с другой стороны? Хотя, скорее всего, она оцеплена по периметру. Наверное, это бесполезно. Вопрос в том, решатся ли собравшиеся здесь на протест? Или постоят и разойдутся? Желающих явно мало — как вчера не будет. Может, и не решатся. Надо объехать всё-таки кругом — осмотреться, а дальше уже по обстановке.
Тут кто-то сзади с силой дёрнул Соломина за рубашку. Он развернулся: рядом стояли двое патрульных, один из них сминал в кулаке лист бумаги, сорванный с его спины.
— Спокойно! — предотвращая какие-либо действия со стороны Соломина, сказал полицейский. — Младший сержант Филонов. Документы предъявите.
Соломин достал удостоверение корреспондента «Московской зари».
— Журналист? Понятно. Зря нацепили бумажку. Не стоит провоцировать. Даже если у вас такое задание. Езжайте отсюда — скоро придёт приказ о задержаниях. Тут будет неспокойно.
— Так я для этого и приехал, — ответил Соломин, — чтобы репортаж написать.
— Тогда вон в сторонку отойдите и наблюдайте оттуда. Чтоб случайно под горячую руку не попасть. Хорошего дня! — сержант вернул удостоверение, полицейские развернулись и пошли дальше.
— Спасибо, — бросил вслед Соломин и поехал в сторону Театральной площади.
Там картина была похожей: много полиции и разрозненные группки тихих, но напряжённых горожан. А вот на подъезде к Лубянке Соломин услышал шум и крики и невольно ускорился. На площади развернулась самая настоящая баталия — к зданию управления Республиканской службы безопасности сквозь плотный строй полицейских пробивалась довольно внушительная толпа. В охранников управления летели камни и бутылки, кто-то кинул коктейль Молотова — несколько человек охватил огонь, и толпа устремилась в образовавшуюся брешь, орудуя палками и металлическими прутами.
В этот момент с Мясницкой и Пушечной подоспели полицейские подкрепления в броне, со щитами и дубинками, и тут же начали охватывать толпу с флангов, пытаясь зайти в тыл. В них сразу полетели бутылки с зажигательной смесью, что чуть замедлило продвижение, но не остановило его.
— Прекратите сопротивление! — разнеслось по площади. — Иначе мы будем вынуждены применить огнестрельное оружие! Успокойтесь и расходитесь по домам!
Ответом был гневный рёв толпы и усилившийся напор на охранников здания. Первые ряды уже прорвались к дверям, начали их ломать и рвать решётки с окон, когда вдруг раздались автоматные очереди и в толпу полетели светошумовые гранаты и гранаты со слезоточивым газом.
Людское море штурмующих заволновалось и начало растекаться в разные стороны, где натыкалось на сомкнутые ряды щитов и удары тяжёлыми дубинками. Чем больше взрывалось гранат, тем больше организованная толпа превращалась в неуправляемую хаотичную массу. Люди сталкивались, сбивали друг друга с ног, падали под ударами полицейских. Те, кому удалось прорваться через кольцо, стремглав бежали прочь с площади.
Соломин стоял у стены одного из домов и с дико бьющимся сердцем наблюдал за событиями. Мимо промчались двое протестующих — волосы всклокочены, глаза бешеные, на одежде кровь. Один прихрамывал на правую ногу.
Соломин понял, что протесты обречены на провал. И не важно, с плакатами вы придёте или с коктейлем Молотова. Государство всегда будет сильнее, без настоящего оружия его не победить.
Редакция «Московской зари» гудела, несмотря на выходной день. Сотрудники бегали из кабинета в кабинет и горячо обсуждали что-то в коридорах. До Соломина донеслись слова «Лубянка», «расстрел» и «бомбёжки».
Он остановил одну девушку:
— Что случилось?
— Ой! — выдохнула та. — Протест на Лубянке расстреляли, а в Союзе города бомбят.
— Я только что с Лубянки, — ответил Соломин. — Никого там не расстреливали. Для страху в воздух несколько очередей пустили и только.
— М-м... — огорчилась девушка. — А такой бы материал получился!
Соломин, вскинув брови и ничего не ответив, отпустил её и направился в свой кабинет. У двери его догнал Ковалёв.
— Пойдёмте, — негромко бросил он Соломину.
Они вместе вошли в комнату начальника отдела.
— Садитесь, — предложил Ковалёв. — Видите, какая у нас тут сутолока? В курсе, что там на Лубянке случилось?
— Только что оттуда.
— Значит, всё видели.
— Видел. Бойня была, расстрела не было. Молотова бросали — да, слезоточивым газом травили — да, но не расстреливали.
— Это хорошо, — вздохнул Ковалёв.
— А что с бомбёжками? Откуда информация?
— Лёша Бортников дозвонился до Репецкого. Времени было мало, сведения отрывочные, но новости в целом три. Первая — наша армия усиленно бомбит города Союза, много жертв. Вторая — оказывается, в операции принимают участие и войска Татарстана. И третья — Украина, Казахстан и Уральская Республика официально осудили вторжение. А значит, они не на стороне России, и пока не ясно, вступят ли они в войну на стороне Союза.
Соломин молчал, обдумывая услышанное. В горле пересохло.
— Но всё это для нашей газеты не имеет никакого значения, — продолжил Ковалёв. — Публиковать нельзя.
— Как нельзя? — хрипло выдавил из себя Соломин.
— Я только что с совещания. Пришла директива из РСБ. Разрешено обнародовать только официальные сообщения министерства обороны. Никакой самодеятельности. Сейчас все начальники отделов собирают своих и объявляют об этом. Так что вот-вот в редакции снова будет тишь да гладь.
— Тогда я о Лубянке напишу, — решительно сказал Соломин. — Понимаю, что тематика не наша, но я ведь был там. Да и вчера репортаж я писал — будет серия...
— Нет, — отрезал Ковалёв. — Запрещены также любые упоминания протестов, митингов, задержаний, столкновений с полицией и так далее. Эрэсбэшники хотят, чтобы народ ни о чём не знал, чтобы жизнь шла по-прежнему. А мы должны писать о погоде, дорогах, развитии экономики, благоустройстве и тому подобном. Вот так вот.
— Да как же так?! — всплеснул руками Соломин. — В конце концов, не посадят же нас за статьи! Главный что говорит?
— Он, к сожалению, поддерживает директиву. Поэтому за неподчинение любому сотруднику будет «светить» увольнение. Вы готовы уволиться? Я пока нет. Наш отдел никак не касается ни войны, ни протестов. Поэтому прошу вас и дальше работать исключительно по своей тематике. Пусть голова болит у Репецкого и других. Ясно? Это моя настоятельная просьба. Ну и, разумеется, я не могу вам запретить написать материал в другое издание, если его вообще кто-то примет после получения директивы.
Соломин вздохнул и понял, что придётся согласиться.
До конца рабочего дня понедельника оставалось совсем ничего. Дмитрий Соломин, пару часов назад вернувшийся с северной окраины Москвы, домучивал заметку о новом восстановленном жилом квартале, где на днях подключили водопровод и разбили цветочные клумбы во дворах. За соседним столом Гедрюс Урбонас наслаждался горячим кофейным напитком, разглядывая что-то за окном и ожидая, когда минутная стрелка часов окажется на отметке «12».
Зазвонил телефон. Урбонас нехотя протянул руку, снял трубку и усталым голосом сказал:
— Слушаю. Урбонас.
Выслушав ответ, протянул трубку Соломину:
— Тебя.
— Привет, Дима, — услышал Соломин голос Кольцова. — Ты заканчиваешь?
— Да, минут через пять-десять сдаю статью и ухожу.
— Я тогда подожду тебя внизу.
— О! — удивился Соломин. — Какими судьбами?
— Да так, разговор есть.
— Хорошо, я постараюсь побыстрее.
Через пятнадцать минут друзья уже сидели на скамейке у берега реки и потягивали купленную неподалёку газировку с сиропом. Кольцов молчал, а Соломин не лез с расспросами. Наконец Кольцов сказал:
— Я сегодня уволился.
— Уволился? — с нескрываемым удивлением переспросил Соломин.
— Ага. Эти твари — главврач и зам его — приказали всем подписать коллективное письмо в поддержку войны, а потом объявили, что один процент от зарплаты будет перечисляться в фонд АСО. Я сказал, что против и того, и другого, а когда они попытались меня «вразумить», высказал им всё в лицо: какая тварь Коваль и какие твари все те, кто его поддерживает. После этого написал заявление и ушёл. Вот так вот.
— Ничего себе! И что теперь будешь делать?
— Не знаю. Наверное, меня больше ни в одну больницу не возьмут — главврач такую характеристику напишет! — Кольцов махнул рукой. — А, да что уж!
— Надя знает?
— Нет ещё. Не хочу по телефону.
— Надиной зарплаты хватит на троих?
— Я уже прикинул — если только очень сильно ужаться в расходах.
— Что тогда — уезжать из Москвы в другой город?
— Да всё равно будут звонить на предыдущее место работы, — вздохнул Кольцов. — А тут наговорят! Так что не вариант. Останемся в Москве пока. Может, найду какую-нибудь работёнку, где не будут со своей войной лезть. Хоть дворником. Или курьером.
— Да ты что! — возмутился Соломин. — Квалификацию потеряешь. Езжайте лучше в Беларусь или Украину. Они против войны — вас как беженцев примут, устроишься там в больницу. Мнение здешних начальников их интересовать не будет.
— Если все уедут, кто тогда здесь будет протестовать? Кто будет говорить людям, что война несправедливая?
— А ты собираешься ходить на протесты?
— Собираюсь, — упрямо ответил Кольцов.
— А в чём смысл? Полиция сильнее — раз штрафанут, другой, потом вообще посадят. А народ всё равно ни о чём не узнает: прессе запретили о протестах и задержаниях писать. Так что это будет глас вопиющего в пустыне. Не думаешь?
— Но я не могу просто так смотреть на всё это! Ты разве можешь?
— Не могу, — признался Соломин. — Но пытаюсь сдерживаться, чтобы придумать, как что-то сделать по-умному, а не просто с криками по улице ходить.
— Придумал?
— Нет пока. Было бы больше информации! Но нас от неё с каждым днём всё больше отрезают. Сегодня, например, мы так и не смогли дозвониться до своего корреспондента в Воронеже — связи не было вообще. Целый день. И в телефонной компании ничего не сказали вразумительного: то порыв кабеля, то плановый ремонт. Я подозреваю, что связь просто отключили, как заглушили радио «Союз» ещё в день восстания в Курске. Чтобы мы не смогли получать сведения с той стороны, а только от спецкоров министерства обороны. А они, видел, что говорят? Утренние газеты читал?
— Нет, не успел купить с утра, а потом не до того было. Я радио слушал.
— Тогда ты в курсе. А теперь на — посмотри на картинки, — Соломин расстегнул сумку и передал Кольцову утренний номер «Московской зари».
Первую страницу почти полностью занимала фотография улыбающегося танкиста, позирующего на фоне своей боевой машины с нарисованной на борту большой белой буквой «А». Заголовок гласил: «Один в поле — воин!».
— Да, я по радио слышал об этом лейтенанте, — заметил Кольцов. — Он бился одновременно с пятью союзными танками и все подбил.
Соломин только хмыкнул в ответ.
Кольцов перевернул страницу — на второй полосе красовались фотографии подбитых танков и бронемашин Союза, шеренги пленных военных ЮРС и какой-то женщины, вручающей цветы российскому пехотинцу с большой белой буквой «А» на рукаве. Под фотографиями располагался блок фронтовой сводки министерства обороны. Третью полосу занимало интервью с танкистом лейтенантом Лисовцом.
— Видишь, как у них всё прекрасно? — подытожил Соломин. — Войска Союза сдаются пачками, местные жители встречают цветами, а мелкие кучки сопротивляющихся беспощадно уничтожают. Как в сказке прямо, — он горько усмехнулся. — А ещё нам под вечер прислали новую сводку в утренний номер. Ночью выбросили десант в воронежский аэропорт в Чертовицах. Пока ещё не захватили, но если аэропорт возьмут, они туда столько техники и людей нагонят, что Воронежу не выстоять. Боюсь, к концу недели может всё закончиться.
— Вот если такое случится, тогда я точно уеду, — твёрдо сказал Кольцов. — Продолжать жить в победившей стране-захватчике я не хочу.
— Поедем вместе, — ответил Соломин.
— А Маринка?
— Не знаю. Она же в Смоленске уже почти два месяца. Безвылазно в институте сидит. Звонила мне пару раз оттуда, но после девятнадцатого числа не разговаривали ещё. Приедет в четверг — поговорим. Надеюсь, ей тоже не по себе от всего этого.
— Значит, все вместе и поедем... — улыбнулся Кольцов. — Знаешь, я вот сижу, светит солнышко, воздух речной свежий, а на душе такая тяжесть от того, что резко оборвалась привычная жизнь, и одновременно такая лёгкость от того, что я свободен, что совершенно не понятно, чего ждать дальше. Будто я уже не здесь, будто ничто меня уже здесь не держит и всё вокруг не моё, чужое. Очень странное ощущение...
Декоммунизация необходима, когда значительная часть народа — вероятнее всего, его большинство — освоено и втянуто коммунистическим режимом в свою политику. То есть тогда, когда не работает гипотеза «народ хороший — власть плохая».
Сепаратисты-коммунисты, взявшие в руки оружие, должны быть по максимуму уничтожены на поле боя. Не следует проводить существенных различий между армией Союза, добровольческими отрядами и примкнувшим к этим двум видам военных формирований местным ополчением. Военные преступники и активные коммунисты должны быть примерно и показательно наказаны. Должна быть проведена тотальная люстрация. Ликвидированы и запрещены любые организации, связавшие себя с практикой коммунизма.
Однако, помимо сепаратистской верхушки, виновна и значительная часть народной массы, которая является пассивными коммунистами, пособниками коммунизма. Дальнейшая декоммунизация этой массы населения состоит в перевоспитании, которое достигается идеологическими репрессиями (подавлением) коммунистических установок и жесткой цензурой: не только в политической сфере, но обязательно также в сфере культуры и образования.
Политическая устремленность обществ на освобожденном от коммунизма пространстве на деле не может быть нейтральной — искупление вины перед Россией за отношение к ней как к врагу может реализоваться только в опоре на Россию в процессах восстановления, возрождения и развития.
Сепаратистская верхушка должна быть ликвидирована, ее перевоспитание невозможно. Социальное «болото», активно и пассивно ее поддержавшее действием и бездействием, должно пережить тяготы войны и усвоить пережитый опыт как исторический урок и искупление своей вины. Те же, кто не поддерживал коммунистический режим, пострадал от него, должны быть консолидированы и организованы, должны стать опорой новой власти, ее вертикалью и горизонталью. Исторический опыт показывает, что трагедии и драмы военного времени идут на пользу народам, соблазнившимся и увлекшимся ролью врага России.
При этом необходимые начальные шаги декоммунизации можно определить следующим образом:
-ликвидация вооруженных сепаратистских коммунистических формирований (под которыми понимаются любые вооруженные формирования ЮРС);
-установка российского информационного пространства;
-изъятие учебных материалов и запрет образовательных программ всех уровней, содержащих коммунистические и сепаратистские идеологические установки;
-массовые следственные действия по установлению персональной ответственности за военные преступления;
-запрет всех видов и форм возрождения коммунистической идеологии;
-создание постоянно действующих органов декоммунизации на период 25 лет.
Из авторской передачи Владлена Сомова на радиостанции «Россия».
— Такси! — маша рукой, Дмитрий Соломин подбежал к дороге. — Такси!
Проезжавшее мимо желтое трёхместное велотакси остановилось у тротуара.
— До Белорусского вокзала довезёте? — спросил Соломин водителя.
— Садитесь, — ответил тот. — Спешите?
— Да, встречать еду. Поезд уже вот-вот подойдёт — в двенадцать.
— Это успеем, — обнадёжил водитель. — В одном месте только надо дворами проскочить.
Соломин залез в кабину, при этом краем глаза заметив какое-то белое пятно на заднем стекле. Обернувшись, увидел наклейку в виде буквы «А». Водитель тем временем уже закрутил педали, такси встроилось в поток.
— Что это у вас на заднем стекле? — поинтересовался Соломин.
— Это в поддержку наших парней, — с гордостью сообщил таксист, — которые воюют за единую Россию!
— Остановите!
— Как остановить? — опешил водитель. — Вам же на вокзал!
— Я передумал.
Велотакси прижалось к бордюру, Соломин вышел.
— В чём проблема? — обернулся к нему таксист.
— Я с этой буквой на стекле никуда не поеду.
— А, так ты что — за Союз? — таксист вдруг перешёл на «ты». — Коммунист что ли? Я бы тебя и сам не повёз! Дверь закрой!
— С удовольствием! — Соломин хлопнул дверью.
Такси тронулось, водитель опустил боковое стекло и крикнул напоследок:
— Коловрат на себя нацепи, козёл!
— Пошёл ты! — тихо процедил сквозь зубы Соломин и принялся осматриваться в поисках другого такси.
Через пару минут среди движущегося многообразия транспортных средств показался жёлтый кузов. Соломин замахал рукой, и такси остановилось. Прежде чем сесть, Соломин взглянул на заднее стекло — наклейки не было. Тогда он открыл дверь:
— К Белорусскому вокзалу подбросите?
— Что ж не подбросить? Садитесь.
Поезд уже выпускал из своих недр людской поток, когда Соломин появился на платформе. Он не знал номера вагона, поэтому остановился в самом начале поезда и стал ждать.
С Мариной Вилчек Соломин познакомился пару лет назад на каком-то городском празднике, уже и не помнил, на каком. Их компании оказались рядом, и до Соломина донеслись обрывки обсуждения. Один из парней возмущался многообразием газет и журналов и тем, что за этим многообразием не увидеть правды. Тогда Соломин, извинившись, вмешался и заметил, что в этом и состоит истинная свобода слова — в равных возможностях выражения любого мнения.
«Но постойте, — продолжил оппонент Соломина. — Вот у нас половина прессы несёт полную чушь и ложь, а вторая половина выражает противоположные друг другу мнения и совершенно по-разному интерпретирует факты. Кому верить? Как понять, где правда?»
«А правда обычно посередине», — ответил Соломин.
«И кто эту середину будет находить?»
«Каждый должен сам её искать. Если хочешь максимально приблизиться к правде, изучи все точки зрения, все интерпретации, найди общее, найди логически связанные элементы, и таким образом выстроишь более-менее правдивую картину».
«А не слишком ли много вы требуете от обычного человека? — возмутился собеседник. — У нас у всех работа, семья, заботы бытовые. А вы предлагаете дни напролёт тратить на поиск призрачной правды. Не легче ли создать какой-то комитет или совет, который будет отсеивать всякий бред или хотя бы как-то маркировать его, чтобы люди понимали, чему можно верить, а чему нельзя?»
«То есть вы предлагаете установить цензуру? — удивился Соломин. — Чтобы некий узкий круг лиц решал за нас, что правда, а что нет? А если они всю ту чушь и ложь промаркируют как правду? Что тогда? Будете верить?»
«Нет, ну мы же нормальных людей в комитет выберем, — стушевался парень. — Образованных, понимающих. Какой им смысл?»
«А следить за их образованностью и пониманием кто будет? Кто будет их постоянно экзаменовать? А вдруг у них всех разом что-то с головой случится, и они начнут чушь за правду принимать? Или сговорятся с правительством, что вот такие-то факты мы так людям повернём, а такие — этак? Как вы избежите этого? Кто будет их контролировать? И как? А в один прекрасный день вы проснётесь утром совсем не в той стране, в какой жили вчера. Что тогда скажете?»
«Понятно, что нужен контроль, — согласился оппонент Соломина. — Видимо, какая-то организация, которая будет это делать...»
«А её будет контролировать третья организация и так далее, — продолжил Соломин. — И все они в итоге либо сговорятся, либо превратятся в убогую бюрократию. Нет! Так это не работает. Свобода мнений и свобода слова не должны контролироваться. Да, поиск правды при этом усложняется, но иначе правды вы не найдёте вообще никогда».
После этого разговора обе компании вместе продолжили вечер в одном из баров, общались, дискутировали, пили за свободу и развитие науки и промышленности. Той же ночью Соломин проводил Вилчек до дома, взял её номер телефона и назначил встречу на следующий вечер.
Вилчек оказалась по образованию инженером, работала в небольшой фирме по разработке различных механизмов и блоков для автомобилей и промышленного оборудования. Она много читала, любила кино и радиоспектакли. Соломину было интересно с ней разговаривать, и он не упускал ни одной возможности встретиться с Вилчек. Но о том, чтобы жить вместе, речь ещё не заходила.
В начале апреля Вилчек уехала в командировку на смоленский автозавод. Жила в общежитии на территории, звонила из телефона-автомата всего пару раз, а после 16 мая ни разу. Лишь в начале недели прислала телеграмму, что приезжает в четверг в полдень. И разумеется, Соломин поехал на вокзал, чтобы увидеть подругу, не дожидаясь вечера.
Они заметили друг друга почти одновременно. Вилчек помахала рукой, и Соломин сразу вклинился во встречный людской поток, поспешив к ней. Она ждала его, поставив чемодан на перрон, — стройная, улыбающаяся, немного уставшая, с чуть растрёпанными тёмно-русыми волосами, подстриженными каре.
— Привееет! — Вилчек обняла Соломина и поцеловала. — Я так соскучилась!
— Я тоже, — ответил Соломин.
— Отвезёшь меня сейчас на работу — я сдам все документы, материалы? А на завтра возьму отгул, и мы три дня проведём вместе. Хочешь — у меня, хочешь — у тебя.
— Давай.
— Ты же сможешь на завтра отпроситься?
— Смогу. Всё равно в редакции неуютно.
— Почему?
— Да... Долго рассказывать.
Соломин подхватил чемодан, и они направились к выходу из вокзала.
— А хорошо в Москве! — вздохнула Вилчек. — Тепло!
— Двадцать пять сегодня, — уточнил Соломин.
— А на севере, в Смоленске, плюс тринадцать и дождь. Ужас!
— Отогреешься теперь.
— Ты не будешь против, если я сегодня вечером одна побуду? — поинтересовалась Вилчек. — Хочется отоспаться. А завтра с утра приезжай, хорошо?
— Конечно, я понимаю. Устала?
— Ещё как! С раннего утра и до самой ночи на заводе — испытания, доработки, снова испытания...
— Поэтому не звонила?
— Да нет, — ответила Вилчек. — Тут как АСО началась, всем прикомандированным запретили выходить за территорию и пользоваться телефоном. Только телеграммы можно было посылать через заводского оператора.
— А разве они имели право запрещать? — возмутился Соломин. — Ты же вообще из другой фирмы. Не их сотрудник.
— Ну, завод-то режимный, бронемашины делает. Я же тебе говорила, когда уезжала.
— Прости, видимо, пролетело мимо ушей.
Они остановились на площади рядом со стоянкой такси и заняли очередь.
— Так, получается, вашу разработку на военную технику будут ставить? — спросил Соломин.
— Можно и на гражданскую, но сейчас на военную, да. АСО же.
Вилчек произнесла это так свободно и легко, что Соломин даже удивился.
— И тебя это не трогает? — задал он очередной вопрос.
— А почему меня это должно трогать?
— Россия напала на Союз, убивает там людей, а ты помогаешь делать военные машины. Ничего так?
— Это моя работа, — пожала плечами Вилчек. — Все наши изделия универсальны. А куда их там будет ставить конечный потребитель — это не моё дело.
— А я так не считаю, — отрезал Соломин. — После девятнадцатого мая всё изменилось. Если б я узнал, что моё изделие будут использовать в военных целях, я бы постарался помешать этому доступными мне способами.
— И потерять деньги? А труд, а время, потраченное на разработку? Не я одна работала над этим проектом. И другие люди вкладывались. Их тоже по боку?
— Каждый должен решать за себя. Ты за себя, они за себя.
— Вот я и решила.
— И после этого будешь нормально спать?
— Разумеется, — в голосе Вилчек зазвучали стальные нотки. — Проект завершила успешно, деньги получены, все довольны. В чём проблема?
— Проблема в том, что идёт война и погибают люди. Ответственность свою не чувствуешь за это?
— Нет, не чувствую, — уперлась Вилчек.
— Даже я, журналист, никак не связанный с оборонкой, чувствую ответственность! Ответственность за то, что у нас президент Коваль, за то, что поздно понял, кто он такой, за то, что митинги в первые дни войны провалились. Мы все, все россияне, виноваты! Мы все в крови! И не известно, отмоемся ли когда-нибудь. Как ты этого не понимаешь?
— Не кричи! Уже все оглядываются. Я ни в чём не виновата. Я никого не убивала. Я делаю полезные вещи, — отчеканила Вилчек. — И больше на эту тему я говорить не хочу. АСО сама по себе, мы — сами по себе. У меня работа, новые заказы, перспективы. Давай не будем всё портить?
— Я не могу сам по себе, — уже тише проговорил Соломин. — Война расколола мою жизнь и стала её частью. Ты знаешь, что в первый день войны я ходил на митинг на Красную площадь? Ты знаешь, что там было? Игоря Кольцова схватили полицейские, избили и продержали полдня в участке. На второй день в центре вообще была бойня со стрельбой, коктейлями Молотова и тому подобным. Война по многим проехала катком. И рано или поздно затронет и твою жизнь, как бы ты от неё не отстранялась.
Подошла их очередь, велотакси остановилось у бордюра.
— Всё, я устала, — Вилчек открыла дверцу. — Положи чемодан и поехали. Если хочешь говорить об АСО, говори с кем-нибудь ещё. Меня не трогай, пожалуйста.
Соломин молча закрепил чемодан на багажнике и сел рядом с подругой.
Они без разговоров доехали до офиса, Соломин помог снять чемодан, Вилчек едва коснулась его губ своими и скрылась в дверях здания. Соломин снова сел в такси, назвал адрес редакции.
Что-то сломалось в их с Вилчек отношениях, его всё больше охватывала холодная пустота, и становилось страшно.
Продолжается проведение антисепаратистской операции.
Северная группировка войск Российской Республики сомкнула кольцо блокирования вокруг города Старый Оскол и взяла под контроль населенные пункты Губкин, Николаевка, Песчанка, Незнамово и Котово. Глубина продвижения вглубь обороны ЮРС с начала наступательной операции составила 130 километров.
Подразделениями центральной группировки российских вооруженных сил установлен полный контроль над городом Елец Липецкой области.
Южная группировка войск провела успешные наступательные действия и установила контроль над городом Мичуринск Тамбовской области и населёнными пунктами Стаево, Борщевое и Устье.
20 мая вооруженными силами Российской Республики проведена успешная операция по высадке десанта в районе аэродрома Чертовицы в пригороде Воронежа. В операции было задействовано более 100 российских самолётов. Успех десанта был обеспечен подавлением всей системы ПВО в районе высадки и полной изоляцией района боевых действий с воздуха. При захвате аэродрома было уничтожено более 200 сепаратистов из состава специальных подразделений Воронежской Республики. Потерь в вооруженных силах России нет.
На всех наступательных направлениях военнослужащие вооруженных сил ЮРС от боевых столкновений стараются уклоняться и договариваются о коридорах для выхода без вооружения из зоны операции.
Российские военнослужащие принимают все меры для недопущения жертв среди мирного населения. Вооруженные силы РР никаких авиационных или артиллерийских ударов по городам Союза не наносят.
Из ежедневной сводки министерства обороны Российской Республики.
Утром следующего дня Соломин вдруг ощутил, что не в силах ехать к Вилчек — видеть её, разговаривать с ней, вообще находиться рядом. Это ощущение было незнакомое, странное и неприятное. Но ещё неприятнее казалась встреча с Вилчек, поэтому Соломин собрался с силами и набрал её номер:
— Привет. Знаешь, отец что-то себя неважно чувствует. Придётся мне сегодня поехать к ним в Щурово... Да, они уже там. Ещё в начале мая уехали. Так что извини, не получится пока увидеться... Вернуться собираюсь завтра, но на самом деле зависит от ситуации. Мама из автомата звонила — сама понимаешь, много не рассказала. Приеду — увижу, что да как... Да, конечно, позвоню. Пока.
Соломин положил трубку. Дело было сделано. А раз так — придётся ехать в Щурово. Не сидеть же все три дня дома затворником. Да и родителей уже почти месяц не видел — всё равно через недельку собирался навестить.
Он быстро покидал вещи в сумку и поехал на Казанский вокзал. И через пять часов уже шёл от станции Щурово по тенистым улицам к дому родителей.
Остановился у серой металлической калитки, громко постучал.
— Кто там? — послышался голос отца.
— Это я, папа.
— Дима? Сейчас открою.
Отец распахнул калитку, обнял сына:
— Ну вот, а мы с твоей мамой только утром о тебе вспоминали. Как в воду глядели.
Отец, почти такой же худой, как и сын, чуть ниже его ростом и с обильной проседью в чёрных волосах, закрыв калитку, сказал:
— Пойдём на террасу — мама как раз стол накрывает.
— Сумку только в дом закину.
Соломин оставил вещи в прихожей и сквозь кухню прошёл на террасу.
— Дима! — обрадовалась мать, обняла его, поцеловала. — Как неожиданно приехал! Сегодня же пятница.
— Да отгул взял, — ответил Соломин. — Устал я. И настроения что-то нет.
— Тогда иди мой руки и садись обедать — сейчас настроение поднимем. У нас рассольник и котлетки рыбные. Ты ж там не питаешься нормально, я-то знаю. Иди-иди.
Тем временем отец принёс из погреба бутылку сухого белого вина, разлил по бокалам. Сели за стол, выпили за встречу. За едой почти не говорили — немного о погоде, немного о дачных делах. Соломин не хотел первым заводить разговор о войне.
— А коммуняки всё-таки трусами оказались, — заметил вдруг отец, в очередной раз наполняя бокалы. — Бегут, оружие и технику бросают, в плен сдаются сотнями. Другого я от них и не ждал. Вся эта их напыщенность просто пшик!
— Ты же понимаешь, что в новостях далеко не всё — правда? — спросил Соломин. — Газетам и радиостанциям обрубили связь с корреспондентами, оставшимися в Союзе, радио «Союз» глушат. Неспроста же, правда?
— И правильно сделали, — ответил отец. — Нечего союзную пропаганду здесь распространять! Мы вот каждый вечер Сомова слушаем — он говорит, как есть. Всю правду выкладывает. Больше и не надо ничего.
— Сомов-то?! — возмутился Соломин. — Это же первый пропагандист! Соврёт и глазом не моргнёт. Какая там правда?! Если не всё врёт, так половину. Зачем вы его слушаете?
— Потому что он настоящий патриот. Потому что болеет за единую и неделимую Россию, за возрождение державы. Он не может врать.
— Вот я тебе сейчас историю расскажу. Группу людей обнесли забором и начали внушать им, что за забором мороз и лежит снег. При этом заделали все щели в заборе, все дырки, повесили замки на калитки и ворота. И даже налепили на забор красивый плакат с фотографией сугробов и деревьев в инее в качестве доказательства. А теперь вопрос: если за забором, и правда, сугробы, зачем нужен забор? Снесите его, и люди сами увидят, что там снег. А ответ такой: забор нужен тогда, когда за ним трава зеленеет, а не сугробы лежат.
— Какие глупости! — фыркнул отец. — Кто тебя забором обносил? Ты же журналист. Езжай на фронт и посмотри своими глазами. Или что, боишься?
— Я вообще не об этом. Я о том, что нам показывают только то, что хотят показать. Где другое мнение, где другой взгляд? Истина рождается в спорах, в столкновении мнений. Где оно? Все мнения, кроме государственного, жёстко отсекли. Жрать, что дают? Как бараны?
— То есть мы с твоей мамой, получается, бараны?
— Вот не надо только разговор на личности переводить, — потребовал Соломин. — Иначе мы вообще сейчас не туда уйдём.
— Хорошо, — согласился отец. — Ты не поддерживаешь АСО?
— Я против. Я девятнадцатого на митинг ходил на Красную площадь.
— Вот даже как... — откинулся на спинку кресла отец. — И почему?
— Потому что Союз нам не враг. Потому что Коваль вторгся на их территорию только за тем, чтобы захватить. Никакой другой причины нет. Война захватническая, и потому преступная.
— А теперь послушай меня, — жёстко произнёс отец. — Союз собирался напасть на нас первого июня. Да-да, именно так. Он уже начал разворачивать войска на границе. И обязательно напал бы. Потому что Россия не хотела вступать в Союз и идти в подчинение Воронежу. А Караваев хотел заставить Коваля это сделать. Но наш президент оказался умнее и ударил первым. Потому что лучшая защита — это нападение. Коваль застал их врасплох, и теперь они целыми батальонами сдаются в плен. Вот и весь сказ.
— Сомов рассказал?
— Если ты не веришь Сомову, о чём с тобой говорить? — развёл руками отец. — Что у тебя в голове, Дима? Когда Союз успел тебе её забить своей пропагандой?
— Я просто стараюсь ко всему относиться критически, не принимать ничего на веру, во всём разбираться. А когда меня лишают информации, которая помогла бы мне разобраться, я думаю, что это потому, что меня хотят обмануть. Поэтому да, я не верю Сомову, потому что он мне не дал доказательств.
— А с какой стати?! — возмутился отец. — Он все сведения получает от минобороны. Сведения секретные — он не обязан их обнародовать. А в своих передачах обобщает и даёт выжимку.
— Я никогда не верил и не верю секретным сведениям.
— Ну вот, когда Воронеж возьмут, поймёшь, кто был прав. Недолго уже осталось.
— Давно было пора, — вставила мать. — Нельзя спокойно жить, когда соседи — коммунисты.
— Да почему коммунисты? — воскликнул Соломин. — Отовсюду кричат, что в Союзе коммунисты, но они-то сами себя никогда так не называли. Только у нас к ним приклеили этот ярлык.
— Так они специально прикидываются, — ответила мать. — Но по всем их делам видно, что это коммунисты. А коммунисты — это террористическая секта, которая угрожает всем вокруг. Они же самые настоящие людоеды!
— Мам, ну хватит, — попросил Соломин. — Это же бред какой-то!
— Не бред! — хлопнул ладонью по столу отец. — Тебя в школе чему-нибудь учили? Триста лет назад секта коммунистов захватила власть в России. Семьдесят лет расстрелов, концлагерей и психбольниц! Семьдесят лет упадка и издевательств над народом! И вот они снова у власти — в соседнем Союзе. Опять концлагеря, расстрелы неугодных, пытки. Разве можно такое допустить? Как мы могли остаться в стороне, когда русских людей в соседней стране просто уничтожают?!
— Перестреляла бы всех этих коммуняк! — с нескрываемой злобой добавила мать.
Соломин поражённо смотрел на родителей, не узнавал их и понимал, что продолжать разговор нет никакого смысла. Но и дальше сидеть за одним столом с этими людьми, разговаривать о погоде и помидорах он был не в силах.
Соломин молча встал и направился в дом.
— Дима..., — начала было мать.
— Оставь его, — прервал отец. — Пусть идёт.
Соломин подхватил в прихожей сумку, вышел за калитку и зашагал к станции.
Июнь 2253 года. Российская Республика, Москва
Северная группировка войск Российской Республики продолжила наступательные действия и взяла под контроль направление Нижнедевицк — Синие Липяги — Истобное — Солдатское, тем самым перерезав снабжение воронежской армии по правому берегу реки Дон. Идут бои за населённый пункт Оськино.
Войска южной группировки продвинулись на 40 километров в направлении Воронежа и заняли населённые пункты Петровское, Шехмань и Волчки.
Российская авиация завоевала господство в воздухе над всей территорией северного и восточного Союза.
В ходе проведения антисепаратистской операции продолжается процесс массового отказа военнослужащих Союза от продолжения боевых действий. В настоящее время сопротивление оказывают в основном вооруженные добровольческие отряды коммунистов.
Все населенные пункты, перешедшие под контроль вооруженных сил Российской Республики, продолжают жить в обычном режиме. Функционируют объекты жизнеобеспечения населения, работает транспорт.
Из сводки министерства обороны Российской Республики.
Дмитрий Соломин постучал в кабинет начальника и, не дожидаясь ответа, открыл дверь:
— Николай Олегович, вы «Зарубежные вести» видели?!
— Заходите, Дмитрий, — пригласил его Ковалёв. — Садитесь.
Соломин закрыл дверь и сел на ближний к начальнику стул. Тряхнул зажатой в руке газетой:
— Чёрт возьми! Это же я не знаю что!
— Я купил по дороге, но ещё не открывал, — ответил Ковалёв. — Что там? Неужели что-то необычное?
— Ещё бы! Не знаю, как, но они получили информацию из Союза — от репортёра в Курске. Слушайте: «Вооружённые силы ЮРС смогли успешно перегруппироваться и компенсировать неудачи первых дней войны, когда малочисленные отряды военнослужащих оказывались в окружении и без боя сдавались российской армии. ... Войска Курской Республики героически противостоят российским военным на линии Щигры — Тим, не давая им пробиться к Курску. ... Артиллерии воронежского гарнизона удалось повредить взлётные полосы аэродрома в Чертовицах, в результате чего аэродром оказался бесполезным трофеем армии Российской Республики»! Более того: Елец, оказывается, ещё не сдан! Российские войска только на севере города закрепились. Представляете, что это значит?
— Что министерство обороны, мягко говоря, привирает? Я другого и не ожидал. Но и тут не стоит верить всему: на той стороне фронта тоже свои пропагандисты работают. Вы же понимаете.
— Понимаю, — согласился Соломин. — Но всё-таки это очень хорошие новости.
— Кхм, — кашлянул Ковалёв. — Редакторы «Зарубежки», конечно, молодцы! Не побоялись. Но только вот какая реакция за этим последует от властей? Всё-таки прецедент.
— Штраф выпишут, да и хрен с ним! — махнул рукой Соломин. — Зато какое дело сделали!
— Хорошо бы, если б этим и ограничились...
— Николай Олегович, — твёрдо начал Соломин, — я решил, что мне надо ехать туда, на... Как их называют?.. На возвращённые территории. Может быть, не на фронт. Поначалу. А поездить по городам, сёлам. Я хочу всё увидеть своими глазами и написать об этом: что там происходит, что поменялось, как люди живут под российской властью. Понимаете?
— Решили, говорите? — переспросил Ковалёв.
— Да, — кивнул Соломин. — Я понял, что это просто необходимо. И мне лично, и газете.
— Ну хорошо, — вздохнул Ковалёв. — Приключений, значит, захотелось. Что ж... Думаю, Гедрюс справится и один. Поднапряжётся немного и справится. Если прямо порыв чувствуете...
— Чувствую, Николай Олегович.
— После обеда попробую у главного выбить вам командировку. Не могу обещать точно положительного решения, но сделаю, что смогу.
— Спасибо, Николай Олегович, — обрадовался Соломин.
— Да не за что пока, — отмахнулся Ковалёв. — Идите, Дмитрий.
Соломин не смог побороть своего любопытства и почти сразу после разговора с Ковалёвым созвонился с Вячеславом Городецким — корреспондентом «Зарубежных новостей», перед самой войной вернувшимся из Южно-Республиканского Союза. Договорились встретиться вечером в кафе в центре.
Соломин примчался на встречу первым и ещё минут двадцать утомительно дожидался Городецкого. Наконец коротко стриженый крепкого телосложения корреспондент появился в дверях и через пару секунд уже сидел напротив. Вид у него был помятый и расстроенный, что не укрылось от Соломина.
— Что случилось? — спросил он у приятеля.
— Я только что из полиции, — ответил Городецкий. — Где-то через час после твоего звонка в редакцию явились с обыском. Вынесли все документы и аппаратуру. А нас отвезли в районный отдел на допрос.
— Ничего себе! — вставил Соломин.
— Думаю, конец нашей редакции. Изъятое уже, видимо, не вернут, штраф наложат, да и сотрудников потреплют. После такого вряд ли сможем дальше работать.
— Из-за статьи что ли?
— Разумеется! Сильно она там не понравилась! Но так им и надо. Пусть люди видят, что им нагло врут.
— А как же вы получили всю эту информацию? — задал Соломин волнующий его с самого утра вопрос. — Связь-то с Союзом отключили.
— Отключили, — усмехнулся Городецкий. — Но с другими-то странами оставили! Наш Толя из Курска передал всё в Украину, а тамошнее отделение редакции отправило нам. Всё просто.
— Хорошо иметь отделения в разных странах!
— На то мы и «Зарубежка».
— Ну да, не «Московская заря», — согласился Соломин. — У нас один корреспондент в Воронеже был — там и остался после вторжения. И что с ним сейчас — не понятно. Так что у нас в редакции информационный голод. Но я, кстати, собираюсь ехать на оккупированные земли — писать о том, что там увижу. Начальник обещал командировку выписать. Так что скоро и в «Заре» появятся правдивые репортажи.
— Смотри, не подведи редакцию под обыск, — предостерёг Городецкий. — А то напишешь правду, потом тебе все будут долго «спасибо» говорить. У нас-то большинство сотрудников против войны и морально готовились к такому повороту событий. А вот как у вас?
— У нас, конечно, с этим хуже, — задумался Соломин. — Тут вопрос, да. Ну посмотрим, как пойдёт. Ты-то что теперь будешь делать, если «Зарубежка» закроется?
— Денег на корочку хлеба я себе заработаю, если ты об этом. А вот насчёт «делать» — есть у меня одна идея...
— Какая?
— Такая, что не понравится властям. Но пока это только идея, поэтому говорить не буду. Надо всё обдумать и организовать. Если что, могу на тебя рассчитывать?
— Смотря, что делать, конечно, — хитро прищурился Соломин. — Если с автоматами на Кремль идти, то я бы ещё десять раз подумал.
— Никакого насилия, — заверил Городецкий. — Всё очень травоядно.
— Тогда, если я ещё буду в городе или уже вернусь, я в деле.
— Отлично! Ну что, закажем пожевать что-нибудь? И «Зарубежку» помянем заодно.
— Раз такое дело — заказывай! — махнул рукой Соломин. — Я сегодня никуда не тороплюсь.
Следующим утром около десяти часов Соломина пригласил к себе главный редактор «Московской зари» Юрий Владимирович Поляков — маленького роста щуплый остроносый человечек с лысиной на макушке.
— Доброе утро, Дмитрий Валерьевич! — встретил Соломина Поляков. — Проходите, проходите.
Соломин сел в кресло напротив главреда.
— Итак, — начал Поляков. — Вчера был у меня Ковалёв — доложил о вашем желании писать репортажи с возвращённых территорий. Кстати, рекомендовал вас как грамотного репортёра и поручился, что в качестве военкора вы себя проявите наилучшим образом. Что ж... Я не имею ничего против этой идеи. Только вот есть одна заковыка, — Поляков помял губами, что он обычно делал, когда размышлял над чем-то или внимательно кого-то слушал. — Ваша склонность писать всё как есть.
— В чём же здесь проблема? — удивился Соломин. — Разве репортёр не должен делать именно так — описать всё, что увидел и услышал без каких-либо корректировок, полировок, облагораживания или наоборот сгущения красок?
— Ну-у, — протянул Поляков, — я бы так сказал, не всегда. Есть такие ситуации, когда необходимо что-то задвинуть на задний план, а что-то наоборот выдвинуть вперёд, о чём-то умолчать, а что-то более красочно описать. Понимаете меня?
— Не совсем.
Поляков задвигал губами.
— Хорошо. Не буду ходить вокруг да около. Сразу к делу, — главред выдвинул ящик стола и вытянул оттуда несколько отпечатанных листов бумаги, скреплённых скрепкой. — Вот эти документы я получил сегодня утром. И газета должна их опубликовать в понедельник. Пока о них знаем только мы с вами, Дмитрий Валерьевич. И надеюсь, до воскресенья так и останется. Так вот. Это — текст нового закона о запрете критики, осуждения и подрыва доверия к действиям вооружённых сил Российской Республики и распространения сведений, порочащих честь и достоинство военнослужащих. Сегодня этот закон подпишет президент, а в понедельник он уже вступит в силу. А вместе с ним и поправки в уголовный кодекс, которые вот здесь на последнем листочке. Там штрафы и даже тюремные сроки, причём не маленькие. Понимаете, к чему я всё это говорю?
— Приблизительно понимаю, — ответил Соломин. — А в тексте написано, что считается критикой, осуждением и порочащими сведениями?
— В том-то и дело, что нет. Но как мне разъяснили в министерстве, куда я только что звонил для консультации, наказывать будут за любую информацию, не соответствующую версии министерства обороны. Вы уже, наверное, знаете о ситуации с «Зарубежными вестями»?
— Да, — кивнул Соломин. — И статью читал, и об обыске слышал.
— Тогда вы понимаете, почему этот закон так быстро появился. Теперь никаких «других версий», никакого оправдания действий солдат Союза, никакой войны, а только АСО. Наши воины — герои, спасающие мир от коммунизма, воссоединяющие российские земли и несущие мир и благоденствие, а солдаты Союза — сепаратисты, изверги и преступники. В лучшем случае безликая масса, ничего человеческого в себе не содержащая. Вот в таком ключе вам и придётся писать свои репортажи с фронта.
— По-моему, это издевательство над журналистикой, в первую очередь, — возмутился Соломин. — А во вторую — над людьми.
— Такова реальность, — развёл руками Поляков. — И мы вынуждены в ней существовать.
— Получается, если я буду писать репортажи не так, как вы описали сейчас, их не опубликуют?
— Ни в коем случае. Я не допущу здесь того, что случилось с «Зарубежкой».
— Но я еду на фронт не для того, чтобы нести ахинею!
Губы Полякова снова пришли в движение:
— Тогда у меня вопрос: а вы всё-таки едете?
— Я уже не знаю, — расстроено произнёс Соломин.
— Тогда вы подумайте и зайдите ко мне часика в четыре. Вот тогда всё и решим.
— Хорошо, — Соломин встал, в задумчивости вышел за дверь, миновал секретаршу и остановился в коридоре.
Есть ли смысл идти к Ковалёву? Что он скажет нового? Чем поможет? Повязали по рукам и ногам, сволочи! И что теперь? Ну невозможно же продолжать писать всю ту хрень, что и до войны! Сил уже нет никаких. Как вообще сейчас можно думать о чём-то, кроме войны? Всё уже не важно, всё ни к чему. И что я здесь делаю тогда? Не вижу смысла...
Соломин вернулся в свой кабинет. Урбонас взглянул на мрачного коллегу, не стал задавать вертевшийся на языке вопрос и продолжил печатать. Соломин сел за стол и, взяв лист бумаги, принялся писать заявление об увольнении.
Субботним вечером Соломин гостил у Кольцовых. Он принёс только что купленный в пекарне горячий пирог с капустой, а Надежда наскоро соорудила немудрёную закуску: нарезала колбасы и овощной салат. Кольцов достал из шкафа маленькую бутылочку коньяка.
— Ну вот, мы теперь оба безработные, — усмехнулся Кольцов и протянул другу руку. — Поздравляю, коллега!
После распечатал бутылку и разлил по рюмкам. Поднял свою:
— За наше неопределённое будущее! Не чокаясь.
Выпили. Кольцов хмыкнул — коньяк оказался довольно неплохим. Налил ещё по рюмке.
— Чем думаешь заняться? — задал другу вопрос Кольцов.
— Слава Городецкий имеет некоторые мысли, и предложил мне поучаствовать. Хотя я пока не знаю, что это. Если будет что-то интересное, попробую. Если не пойдёт, уеду из страны к чёртовой матери. Так-то пока на пару месяцев у меня накоплений хватит, но если соберусь уезжать, надо будет ещё немного подзаработать где-нибудь. Может, в благоустройство городское пойду — им руки всегда нужны: развалины разбирать, землю копать, дома отстраивать, в конце концов. В общем, не пропаду. А у вас какие планы?
— Я думаю, надо уезжать, — сказала Надежда. — Но Игорь всё артачится. Уговори его, Дима.
— Вот как Дима поедет, так и мы с ним, — ответил Игорь. — Давай на этом и остановимся. А пока я ещё не всё сказал этому режиму, что хотел.
— Хватит уже, Игорь! — осекла мужа Надежда. — Добром это не кончится.
— Надя, я не могу жить здесь и просто терпеть, просыпаться каждое утро и терпеть, идти в магазин и терпеть, слушать радио и терпеть! Я из-за этого режима потерял работу, потерял свою идентичность. Я бы предал себя, если бы затихорился и спокойненько зарабатывал семье на хлебушек. Не могу я так.
— Подожди, подожди, Игорь, — поднял раскрытую ладонь Соломин. — Я тебе хочу одну вещь сказать не очень приятную. Новость из самого надёжного источника. В понедельник вступит в силу новый закон, который вчера подписал Коваль, — и Соломин выложил друзьям всё, что знал об этом законе и поправках в уголовный кодекс. — Так что я бы тебе не советовал предпринимать какие-либо действия. Давай посмотрим, что Городецкий хочет делать, и решим тогда, ехать или оставаться.
—Хм, — призадумался Кольцов. — Ладно. Будем считать, что уговорил. Спасибо, что рассказал. Как говорится, предупреждён — значит, вооружён. Будем действовать, принимая во внимание новые обстоятельства. Маринка, кстати, как?
— Никак, — ответил Соломин. — С самого её приезда разговариваем только по телефону. Да и то — чисто формально: «ты как?» — «а ты как?». Не могу я с ней встречаться. Бесит её равнодушие и безмятежность. Не ожидал от неё, если честно.
— И никак нельзя поменять её отношение? — спросила Надежда.
— У Марины на первом месте карьера, зарплата, новые проекты. Всеми силами старается от событий отгородиться. Значит, наверное, не так я ей и нужен.
— Но ты ведь тоже не хочешь на её сторону встать, — заметил Кольцов. — Получается, и она тебе менее дорога, чем твоя позиция.
— Это другое дело, — покачал головой Соломин. — Она живёт в выдуманном мире, а я в реальном. И она в реальность выходить не хочет. Ну а мне идти в выдуманный мир — это нонсенс, правда же? Жить надо в реальности, какой бы она ни была.
— Согласен. — Кольцов поднял рюмку. — За новую реальность — чтоб она сгорела к чертям собачьим!
У Дмитрия Соломина не было сил сразу же начинать поиски работы да и денег пока хватало, поэтому он хотя и купил газету с объявлениями о вакансиях, но отложил её до поры до времени в сторонку, а сам весь понедельник прошатался по городу, проникаясь военной атмосферой.
Повсюду висели плакаты, с которых Коваль говорил о воссоединении России и победе над коммунизмом, или на прохожих смотрели суровые военные под лозунгами о чести, отваге и достоинстве. Российские флаги развевались практически на всех зданиях, на общественном транспорте и в витринах многих магазинов красовались буквы «А», а пару раз Соломину встретились плакаты «АСО — это мир!». Сетевая пирожковая, куда Соломин нередко заглядывал перекусить, оказалась помечена белой «А». Пришлось с досадой и злостью идти обедать в другое место.
Домой Соломин вернулся в плохом настроении, испорченном ещё и бравыми фронтовыми новостями из газеты, которую он купил в обед. Только разделся и умылся, как зазвонил телефон.
— Дима? — услышал Соломин голос Марины Вилчек. — Привет! Ты сегодня свободен?
— Извини, я очень устал. Весь день по городу мотался — работу искал.
— А ты что, в редакции уже не работаешь?
— А я тебе не сказал? Да, уже несколько дней как уволился. Надоело всё. Так что прости, я буду отсыпаться.
— Я сколько уже раз тебе звонила, а ты всё отговариваешься: то работы много, то устал. Сегодня, пожалуйста, без отговорок. Я хочу прямо сейчас всё выяснить. Что у нас не так? Может быть, всё из-за того, что тогда на вокзале я не стала с тобой о войне говорить? Ну так, если хочешь, приезжай — выговорись. Я послушаю. Это не проблема.
— Проблема в том, что ты сама не осознаёшь весь ужас ситуации, — устало произнёс Соломин. — Для тебя война будто в другом мире идёт, и наша жизнь к ней не имеет никакого отношения. А я не могу с такой позицией согласиться.
— Но это же смешно, Дим! Ну правда, не до войны сейчас. У нас с тобой всё было хорошо, на работе было хорошо, карьера, деньги, планы. Ну какая война?! Если будешь по этому поводу переживать, ведь ничего хорошего не выйдет. У нас разлад какой-то, я на работе сосредоточиться не могу, у тебя тоже трудности. Зачем нам это? Пусть она там где-то идёт, закрой глаза, забудь — у нас с тобой впереди столько всего! Дима, вернись в реальность, вернись ко мне таким, каким был, пожалуйста. Это же так просто...
Соломин положил трубку. Постоял рядом, в задумчивости разглядывая телефонный аппарат.
Снова раздался звонок. Соломин в нерешительности подержал руку на трубке и всё-таки поднял.
— Дима, это Надя Кольцова, — на другом конце провода раздались всхлипы. — Игоря арестовали.
— Как? Почему? — встрепенулся Соломин.
— Он вчера поехал в центр, хотел постоять там с плакатом. Я его отговаривала, но он сказал, что пока ещё не страшно, один день ещё есть и надо его использовать. Его там задержали и так и не выпустили. А сегодня мне позвонил адвокат, которого Игорю назначили, и сказал, что Игоря отправили в СИЗО, предъявив обвинение по новому закону. Что теперь делать, Дима? — Надежда снова расплакалась.
— Чёрт возьми! — процедил Соломин. — Понесло его! Говорил же! Ладно, не плачь. Будем биться за него. Продиктуй мне данные адвоката — я с ним поговорю.
На западном направлении Солдатское — Воронеж происходит плановая перегруппировка войск. В ходе перегруппировки вооружённые силы РР полностью вышли из сёл Солдатское, Оськино, Истобное, Синие Липяги, Роговатое и других и заняли более выгодные позиции вдоль трасы Е38.
Целью плановой перегруппировки является активизация действий на приоритетных направлениях и открытии нового направления удара с севера — на Землянск, чтобы создать все необходимые условия для проведения завершающего этапа антисепартистской операции.
Войска южной группировки овладели сёлами Ивановка и Лавровка и вышли к посёлку Шульгино.
Восточная группировка вооружённых сил России продолжает вести наступательную операцию в пригородах Ельца.
К сожалению, есть погибшие и раненые наши товарищи.
Но наши потери многократно меньше уничтоженных коммунистов и потерь среди военнослужащих союзных вооруженных сил.
Из сводки министерства обороны Российской Республики.
В конце месяца Дмитрию Соломину неожиданно позвонил Юрий Каун и пригласил выпить чаю в кафе «Пробка». Соломину не очень хотелось видеться со школьным товарищем, поддерживающим войну, но Каун заверил, что эта встреча очень важна для него. Поэтому пятничным вечером Соломин остановил велосипед на парковке у «Пробки», привязал его к стойке и тут увидел вышедшего ему навстречу широко улыбающегося Кауна. На нём была чёрная футболка с большой белой буквой «А».
— Здорóво, Диман! — Каун радостно бросился обниматься, но Соломин отстранился.
— Что такое? — не понял Каун.
— Твоя футболка.
— Чёрт, Диман! Ну что ты цепляешься? Это же всего лишь буква! Ну, слушай... Я б её снял из уважения к тебе, но не могу же в общественном месте голым ходить!
— Ладно, — закончил разговор на эту тему Соломин. — Ты что хотел?
— А где Игорь? Звоню ему домой — Надежда говорит, что уехал. Когда вернётся, не знает.
— Игорь в тюрьме. Его посадили на пять лет за осуждение действий российской армии. Слышал про такой закон? Две недели назад приняли.
— Да ты что?! Жалко, конечно, — поджал губы Каун. — Но ведь, если по честному, сам напросился. Чего он лез?
— Тебя, наверное, не спросил.
— Это да, — хохотнул Каун. — Меня не спросил.
— Надя теперь одна с сыном.
— Слушай, им денег не надо?
— Да нет вроде. На работу Надя ходит. Там вроде пока терпимо относятся, но кто знает — могут и выдавить в конце концов.
— Да, неприятная ситуация, — почесал затылок Каун. — Ты семью Игоря не оставляй — помогай.
— Спасибо за совет, — огрызнулся Соломин.
— Я бы и сам помогал, — не подал виду Каун, — да вот уезжаю...
— Куда?
— На фронт. Добровольцем. В конце следующей недели отправляют в учебку, а к концу августа, думаю, уже повезут туда.
— Ты рехнулся?! — вскинул брови Соломин.
— Я просто хочу объединить Россию. А тряпками тут торговать, пока другие за меня погибают... Нет, это не правильно.
— Ты хочешь подохнуть там? Тебе же всего тридцать шесть! Вся жизнь впереди. Ты же даже не женился ещё!
— Вот и хорошо. А то бы сейчас рыдала, не пускала. Вот вернусь и сразу женюсь.
— Юр, серьезно — не надо. Я не говорю про идеологическую сторону. Я про тебя говорю — погибнешь ведь.
— Не надо меня хоронить раньше времени, — уже серьёзно сказал Каун. — Я умирать не собираюсь. И хватит. Я всё решил. Ты не отговоришь.
— Чёрт тебя побери! — с досадой мотнул головой Соломин.
— Ну что, выпьешь со мной или буква на футболке не позволит?
— Пошли, — решительно ответил Соломин.
И друзья скрылись в дверях кафе.
Июль 2253 года. Российская Республика, Москва
Таких сильных эмоций Дмитрий Соломин ещё не испытывал. Он смотрел на экран и не мог поверить своим глазам. Улицы, усеянные телами мирных жителей, мёртвые люди со связанными руками на заднем дворе административного здания, трупы с мешками на головах в подвале... Разрушенные дома, разбитые дороги, сгоревшая военная техника.
Соломин и вместе с ним ещё десяток человек просматривали плёнку с кадрами из села Истобное, оставленного российской армией в конце июня. Плёнку привез в Москву через Украину и Беларусь приятель Вячеслава Городецкого и теперь показывал её у себя дома компании самых проверенных людей.
Вот в село въезжает колонна броневиков и грузовиков Союза, едет по Мирному переулку мимо убитых людей на тротуарах, останавливается, из грузовика выпрыгивают волонтёры в жёлтых жилетах и медики в синей форме, поднимают с дороги и переносят на тротуар чьи-то тела, и колонна снова трогается с места. Вот здание администрации села — камера показывает крупно табличку «ул. Ленина». Волонтёры выносят из подвала на носилках трупы, укладывают в грузовик. Один из волонтёров — черноволосый высокий парень — останавливается передохнуть. Оператор приближается к нему, из-за кадра репортёр спрашивает: «Как вы себя чувствуете?». «Плохо», — отвечает тот. «Сколько тел в подвале?» — «Пара десятков». — «Военные?» — «Все гражданские. Даже женщины есть». — «Получается, россияне убивали и женщин? А зачем, как вы думаете?» — «Я не комиссар и не следователь. Не буду строить догадки». Камера снова перемещается на Мирный переулок — там уже работает милиция под охраной солдат Союза с жёлтыми повязками на рукавах и такими же жёлтыми полосами по окружности остроконечных касок, напоминающих древнерусские шишаки. Милицейские эксперты осматривают тела, следователи заполняют протоколы, волонтёры уносят уже описанные трупы. В кадре женщина: «Мой сын с начала войны записался в дружину. Когда москвичи пришли, он спрятал автомат и удостоверение и сидел дома. Но они его поймали и увели. Больше мы его не видели». Мужчина в коричневой форме с жёлтым значком в виде восьмилучевого левозакрученного коловрата на груди: «Я — комиссар Репьёвского района. Когда армия России оккупировала Истобное, здесь находился мой заместитель Творимир Смирнов. Героически участвуя в боестолкновениях, он, видимо, попал в плен. Его тело со связанными руками и следами пыток мы нашли в подвале администрации».
Соломин смотрел на экран, затаив дыхание, как, впрочем, и его соседи, а когда фильм закончился, никто не проронил ни слова — все вглядывались в белый освещённый экран, пытаясь осмыслить увиденное.
Наконец кто-то включил свет.
— Это какой-то п...ц! — произнёс один из гостей.
— Нельзя так оставлять, — сказал другой. — Надо, чтобы все узнали.
— А как? — едко спросил третий. — В кинотеатре что ли покажешь?
— Не знаю, как! Но это надо сделать.
— Вот суки-то!
Комната пришла в движение, каждый стремился прокомментировать фильм и наградить очередным нелицеприятным эпитетом российских военных и президента Коваля.
К Соломину подошёл Городецкий, тронул за плечо:
— Пойдём на кухню.
Там их дожидался бородатый молодой парень — он стоял у открытой форточки и курил.
— Дима, познакомься — это Сергей, — сказал Городецкий. — Он работает в типографии.
— Колычев, — протянул руку бородатый парень.
— Соломин.
— Так вот, — начал Городецкий. — Как вам идея: мы с Димой пишем текст, я делаю фотографии с плёнки, а Серёжа верстает всё это в виде листовок и печатает? Потом, правда, их придётся распространять, что связано с определённым риском.
— Пофиг, — ответил Колычев. — Ради такого дела я согласен.
— А я тебе уже говорил, — сказал Городецкому Соломин, — если не с автоматом на Кремль, то я участвую.
— Отлично! — улыбнулся Городецкий. — Тогда сейчас все разойдутся, мы ещё раз пересмотрим фильм и законспектируем, а я прикину, какие кадры распечатывать. Ну и завтра приступим к работе. Надо всё провернуть быстро. Серёжа сделает листовки завтра в ночную — значит, послезавтра ночью мы будем их развозить. Столбы, доски объявлений, двери подъездов, остановки, магазины. Я привлеку ещё несколько человек. Главное — по всем районам раскидать. Хоть по чуть-чуть, но везде. А на следующий день, пока полиция не взялась за дело, поедем в пригороды. По пути, кстати, можно и в поездах клеить. Пока план такой. Ещё подумаем, конечно — может, вы какие идейки подкинете.
— Ты, видно, уже всё продумал, — заметил Соломин.
— Конечно! — ответил Городецкий. — Я как узнал, что скоро начнут завозить материалы, так сразу подумал о листовках и стал планировать. Посмотрим, как этот пробный шар зайдёт. Насколько сильно мы замутим их чистый пропагандистский прудик.
Колычев затушил сигарету:
— Завертятся они у нас!
Следующие двое суток прошли для Соломина как в тумане. Он писал текст листовки, редактировал, сокращал, обсуждал с Городецким, снова сокращал и снова редактировал. Затем напечатанный на машинке текст раскладывали, совмещая с фотографиями и заголовком, и в очередной раз сокращали и перестраивали. Наконец вечером Колычев забрал готовый макет, а рано утром упаковки уже отпечатанных листовок Соломин и Городецкий на грузовом велотакси отвезли из типографии в квартиру Городецкого. Любопытному таксисту, которого заинтересовали упаковки, ответили, что это рекламные буклеты обувного магазина. Такой версии решили придерживаться и дальше, когда к Городецкому начали приезжать за листовками приятели, которые вызвались поучаствовать в ночной акции.
Соломин тоже до восхода солнца развозил листовки, а вернувшись домой, завалился спать и проснулся около девяти часов. Быстро выпил чай с бутербродом и поспешил на улицу.
Он ожидал чего-то особенного — бурления, возмущения, движения. Но по тротуарам, как и обычно, ходили горожане, по дорогам двигался транспорт, кто-то сидел на скамейке с газетой, а кто-то стоял на остановке и скучным взглядом окидывал свеженаклеенную листовку. Эффекта взрыва бомбы, которого ждал Соломин, не получилось.
Он шатался по улицам, вглядывался в лица людей в надежде увидеть хоть что-то, хоть малую искру, но тщетно. Листовок будто бы не существовало.
Незаметно для себя Соломин оказался у дома Кольцова и вдруг вспомнил, что последний раз звонил Надежде около двух недель назад. Тогда он удовлетворился её ответом, что с ней и с Игорем всё относительно в порядке, денег хватает и Ваня здоров. Соломину стало не по себе: «Кретин! Как ты мог забыть?!» Он решительно направился к подъезду и тут понял, что сегодня рабочий день, и Надежды дома, скорее всего, нет. Уже было развернулся, как раскрылась дверь подъезда, и во двор с мячом в руках вышел Иван:
— Дядя Дима, привет! Вы к нам?
— Привет, Вань! — ответил Соломин. — Да, к вам.
— Заходите — мама дома.
— Хорошо! — обрадовался Соломин. — Ты на площадку?
— Ага.
— Ну давай.
Соломин поднялся на четвёртый этаж и позвонил в дверь.
— Ой, Дима, здравствуй! — обрадовалась Надежда. — Заходи. Выпьешь чаю?
— Не откажусь, — уже разувался Соломин.
Он вымыл руки и прошёл на кухню, где Надежда уже включила чайник и поставила на стол блюдо с пирожками.
— С вишней, — пояснила Надежда.
— Спасибо! — ответил Соломин. — Вы как вообще?
— Хорошо, с учётом того, что Игорь в тюрьме.
— А ты почему сегодня дома? Случилось что-то?
— Случилось.
— Всё-таки уволили? — предположил Соломин.
— Нет, я сама ушла. Когда ты прошлый раз звонил, я торопилась и не стала рассказывать. Вот сейчас и расскажу.
Закипел чайник. Надежда налила гостю чай и продолжила:
— Ко мне Юра заходил. Перед тем, как на войну ехать. Мы с ним долго говорили. В общем, он предложил мне стать директором его фирмы. Я, конечно, отказалась — как от ашника можно принять такой подарок?!
— Ну да, — согласился Соломин, — я бы не согласился.
— Юра уговаривал. Говорил, что у него никого нет, кому можно было бы доверить фирму, что женщина больше понимает в моде и с магазинами одежды лучше справится, да и мне нужна стабильная работа, чтобы никто не мог уволить. Говорил, что я его просто-таки спасу, если соглашусь.
— Ну и?
— Я согласилась, — пожала плечами Надежда.
Соломин откинулся на спинку стула, откусил пирожок и, пережёвывая, задумался.
— В принципе, ты поступила верно, — наконец сказал он. — Хоть у Юры в политическом плане с головой и не всё в порядке, но он сделал хорошее дело. Вам с Ваней не до капризов сейчас. Вам надо как-то существовать, не беспокоясь о завтрашнем дне. Ну и как оно?
— Вот набрала домой тонны документации — изучаю. Сложно, конечно. Но ничего не поделаешь.
— Рад за тебя! Главное — не обанкротить контору, — подмигнул Соломин, — и всё будет в порядке.
— Но и это ещё не всё, — продолжила Надежда. — Позавчера ко мне явился адвокат Юры и сообщил, что Юра перед отъездом написал завещание. В случае чего я стану полноправным владельцем фирмы.
— Ого! — только и смог выговорить Соломин. — Не ожидал от него, прямо скажу. С другой стороны, понимаю: чем кому-то чужому всё оставлять, лучше, конечно, тебе и Ване. А я вот, грешным делом, хотел предложить тебе уехать.
— А ты собрался что ли?
— Да подумываю. Болото здесь, народ индифферентный, а гайки всё закручивают и закручивают... Тяжело мне.
— Ясно, — вздохнула Надежда. — Но куда ж я теперь? Видишь же? Да и до всех этих изменений я уезжать не собиралась — пока Игорь в тюрьме. Думала, вот выйдет, и тогда уже уедем. Бросать его одного в тюрьме, чтобы даже на свидания не приходить, — я так не могу.
— Понятно. А я вот устал... — Соломин вдруг улыбнулся: — Одна радость — поесть твоих пирожков! Оторваться трудно. Впрочем, как всегда.
Минобороны России уже неоднократно разоблачало циничную ложь, которую воронежский коммунистический режим использует для сохранения своей власти и введения в заблуждение граждан соседних государств.
Так, например, 7 июня, в газете «Зарубежные вести» была опубликована якобы правдивая информация о том, что Россия наносит авиаудары по гражданским и культурным объектам города Елец Липецкой области.
Министерство обороны ещё раз подчёркивает, что в ходе антисепаратистской операции российские вооруженные силы не наносят удары по гражданским объектам. Именно воронежский режим в нарушение всех норм морали использует культурные и другие гражданские объекты в качестве пунктов сбора и переправки оружия и коммунистов для участия в боевых действиях.
Сегодня же мы хотим сказать о распространяемых в Москве и других городах листовках с фотографиями якобы убитых российскими военными мирных жителей в селе Истобное.
Это чудовищная по своей мерзости ложь! Воронежский преступный коммунистический режим использовал актеров для создания постановочных фотографий и фильма, только чтобы замарать честь российских военных.
Ни один мирный житель не пострадал от каких-либо насильственных действий за время нахождения данного населенного пункта под контролем военнослужащих вооруженных сил Российской Республики.
Выезды из Истобного не блокировались. Все местные жители имели возможность свободного выезда из населённого пункта в северном направлении. При этом западные окраины села, включая жилые кварталы, круглосуточно обстреливались союзными войсками из крупнокалиберной артиллерии и танков.
Не верьте листовкам, распространяемым провокаторами и предателями России!
Из сводки министерства обороны Российской Республики.
Дмитрий Соломин раздражённо выключил радиоприёмник и еле сдержался, чтобы не кинуть его в стену.
«Суки! Суки! Люди от всего отворачиваются, абстрагируются, ни на что не обращают внимания, а власти только этого и надо, она только и делает, что подпитывает такое поведение! “Не верьте, ничего нет. Всё обман, всё ложь! Мы воюем ради мира, воюем за правое дело! Сомневаться нельзя. А вся критика — происки врага”. И народ, как овцы, кивает головами и продолжает жить. Этот народ ничем не пробьёшь!»
Соломин сел на пол, обхватил голову руками и не заметил, как заговорил вслух сам с собой:
— Каждый день... Хотя я этого очень не хочу, и мне от этого больно... Каждый день я всё больше приближаюсь к принятию того факта, что все мы, те, кто остался в России и при этом не сидит в тюрьме, со стороны, оттуда, из-за рубежа, воспринимаемся как приспособленцы и коллаборанты. Судить о нас будут именно так. И какая-нибудь дерьмовая наклейка типа «Миру — мир!» на велосипед или машину... Или нахрен никому не нужная листовка... А тем более твои убеждения, которые ты тихо держишь при себе, высказывая только тем, в ком уверен... Это всё абсолютно ничего не значит. Абсолютно!
Как же трудно принять это! Но ведь, по сути, так оно и есть. Так и есть! Мы пытаемся выжить в созданных условиях, заработать себе кто на корочку хлеба, кто на что-то большее, некоторые продолжают заниматься хобби и вообще всем тем, чем занимались до войны, сознательно не желая замечать её. Мы включены в жизнь этого преступного режима, создаём общий благостный фон, а значит, поддерживаем его основу.
Разве не так?
И какого отношения мы к себе можем хотеть после этого?! Мы уже не отмоемся. Никто из нас не отмоется... И чем дальше, тем это нереальнее...
И от осознания этого просто ужас...
В результате открытия нового, Землянского, направления удара на Воронеж войска РР успешно продвинулись на Липецком направлении, освободив Задонск и Князево. В Задонске идёт зачистка от коммунистических формирований. Противник каждый день теряет десятки единиц техники и сотни солдат.
Подразделения вооружённых сил России продолжают наступление на Курск. Ведутся бои по зачистке населенного пункта Щигры. Союзные коммунистические батальоны на Курском направлении несут серьезные потери. В результате нарушения транспортных коммуникаций возможности по их восполнению блокированы.
Южная группировка войск продолжает зачистку посёлка Шульгино.
Из сводки министерства обороны Российской Республики.
Соломина «приняли» на удивление культурно и бережно: представились и пригласили пройти в автомобиль. Даже плакат с надписью «Бойня в Истобном — правда. Прекратите войну!» не отобрали. Так Соломин с ним и доехал до отдела полиции.
В дежурной плакат забрали, у Соломина взяли паспорт, зарегистрировали и сфотографировали. Затем повели в допросную.
Небольшая комната с серыми оштукатуренными стенами и дощатым полом. Тусклый светильник на потолке, заключённый в металлическую решётку. Стол, два стула. Прикрученные к полу. На столе небольшая лампа. Пахло неприятно: смесью мочи, пота и чего-то ещё, что Соломин не определил. Его усадили на один и стульев и, приказав ждать, оставили одного.
Так, в тишине, Соломин провёл минут пятнадцать — мучительно долгие пятнадцать минут ожидания. Затем в дверь вошёл полицейский, младший лейтенант, сел напротив Соломина, положил на стол листы бумаги, ручку и включил лампу.
— Сейчас придёт эксперт — отпечатки сдадите, — буркнул полицейский, начиная заполнять объяснительную.
— Я не буду сдавать отпечатки, — ответил Соломин.
— Почему?
— Имею право.
— Имеете-имеете, — не поднимая глаз от бумаги, хмыкнул полицейский.
В дверь заглянул ещё один сотрудник. Младший лейтенант бросил ему:
— Передай, что без пальцев сегодня.
Дверь закрылась.
— Почему вышли на пикет?
— Я против войны, которую начал Коваль.
— У нас не война, а антисепаратистская операция.
Соломин промолчал.
— Что делали на месте пикета?
— Стоял с плакатом.
— Кричали что-нибудь? Лозунги, призывы?
— Нет.
— При задержании сопротивление оказывали?
— Нет.
— Сотрудники полиции силу к вам применяли?
— Нет.
— Жалобы на сотрудников полиции есть?
— Нет.
— Подпишите.
Соломин подписал объяснительную, младший лейтенант положил её в папку и, откинувшись на спинку стула, уставился в потолок. Через пару минут дверь раскрылась, в комнату зашли двое: крупный мордатый сержант и худоватый лейтенант. Лейтенант остался у двери, сложив руки на груди, а сержант медленно обошёл Соломина и встал сзади.
— Ну чо, — прохрипел он, — думаешь всё так просто? Чо молчишь? Гнида антироссийская!
Сержант выхватил дубинку и с размаху ударил по столу. Соломин отшатнулся.
— Сколько тебе заплатили за этот пикет, сука?! — крикнул ему в ухо сержант. — Подсвинок союзный! Мы всё про тебя знаем!
Сержант схватил Соломина за воротник рубашки и встряхнул. Соломин рванулся, чтобы встать, но сержант бросил его обратно на стул, прижал широкой толстой ладонью за плечо:
— Ты здесь будешь до самого суда сидеть в камере с наркоманами, алкашами и бомжами. Хочешь? Я буду каждый день приходить и е...шить тебя вот этой вот дубинкой! А?!
Сержант размахнулся и ещё раз врезал дубинкой по столу.
— Не сломай дубинку, Миш, — хохотнул младший лейтенант, развалившийся на стуле напротив Соломина.
— Да я ему сейчас е...ло о стол разобью, суке! — взревел сержант.
Он снова схватил Соломина за воротник и с лёгкостью швырнул в угол комнаты. Соломин опомниться не успел, как уже лежал на грязном вонючем полу. Инстинктивно попытался подняться — подальше от этой мерзости.
— Лежать! — крикнул сержант и пнул Соломина ногой. — На фронте ребята гибнут, а он с плакатиками стоит, мразь! Мы тебя затопчем тут, и нам ничего не будет, вкурил? Нам сам Коваль разрешил вас всех мочить нах..!
— Вызовите адвоката! — крикнул Соломин.
— Чего?! — сержант повернулся к лейтенанту у двери: — Лёх, у тебя спички есть?
— Нет. А зачем? — поинтересовался тот.
— Б..! — выругался сержант. — Я щас ему об морду спички тушить буду. У тебя тоже нет?
— Нет, — с лица младшего лейтенанта сползла улыбка.
— Сука! — сержант заметался рядом с Соломиным. — Ладно, я к тебе ещё в камеру приду. Прочувствуешь ещё!
Он замахнулся дубинкой, но подоспел лейтенант, опустил его руку:
— Всё, давай, пошли. Его к следователю вести пора.
Сержант сплюнул и вместе с остальными вышел в коридор. Соломин поднялся, отряхнулся, как смог, и сел на стул. От удара об пол болело левое плечо.
Открылась дверь:
— Соломин, на выход.
Следователь был почти ровесник Соломину, может, чуть старше. Одет в гражданское. Когда Соломин опустился на стул, следователь взглянул на конвойного:
— Можете идти.
Закрылась дверь, и следователь обратился к Соломину:
— Не хотите ли водички, Дмитрий Валерьевич?
— Да, спасибо, — ответил тот.
Следователь наполнил стакан до половины и подал Соломину, который быстро осушил его.
— Я хочу написать заявление на ваших сотрудников, — сказал Соломин.
Следователь шмыгнул носом, положил руки на стол, сцепив пальцы:
— Не стóит.
— Это почему же?
— Давайте сделаем так, Дмитрий Валерьевич. Я сейчас напишу протокол о мелком хулиганстве, вы спокойно заплатите штраф и пойдёте домой.
— Как это? — растерялся Соломин.
— Я же всё понимаю, — подался вперёд следователь. — Я сам от всего этого не в восторге. Но такая работа. И я не хочу её потерять. Просто так отпустить вас я не могу, но дать другую статью — без труда, — он снова шмыгнул носом. — Поэтому давайте успокоимся, заполним протокол, выпишем квитанцию, а вы потом сходите в банк и оплатите штраф. Договорились?
Соломин кивнул.
Через некоторое время следователь протянул ему квитанцию с написанной на ней суммой. Соломин взялся за неё, но следователь не отпустил:
— И мой вам совет, Дмитрий Валерьевич, — уезжайте из Москвы. Лучше за границу. Здесь вы не выживете. Очень скоро снова окажетесь у нас, и тогда всё может обернуться по-другому.
— Ясно. Спасибо, — ответил Соломин.
Следователь выпустил из руки квитанцию:
— Конвойный! Проводите к выходу.
Оказавшись на улице, Соломин уже знал, что завтра ноги его не будет в России.
Часть 2. Прыжок / Апрель 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Курская республика, Курск
Марк Рейнер, урядник[1] городской милиции Курска, завершив суточное дежурство в Управлении на Московской площади, был в приподнятом настроении: никаких серьёзных происшествий за сутки не случилось, и сейчас он собирался с удовольствием провести вечер в компании Нежаны — девушки, к которой испытывал бóльшие, чем дружеские, чувства.
Рейнер вышел в холл Управления, захлопнул за собой дверь и, демонстративно не обращая внимания, прошествовал мимо дежурного поста.
— Э-э! — крикнул ему вслед дежурный. — Рейнер, ты расписываться собираешься?
Тот, не оборачиваясь, махнул рукой:
— Нет! Пусть мне ещё сутки зачтутся — может, отгул лишний получу.
— Всё шуточки? — пожурил дежурный.
Рейнер с улыбкой обернулся:
— А то!
Подошёл к посту и расписался в журнале.
— Эх! Погодка сегодня! — мечтательно сказал он. — Весенняя! А тебе тут до завтра сидеть, пан четник[2]. Ничего-то не увидишь!
— Шагай уже отсюда, — убирая журнал, ответил дежурный. — Попробуй только опоздай с утра.
— Пока! — попрощался Рейнер и направился к выходу.
Снаружи, и правда, погода стояла хоть куда! Воздух тёплый, ни одного дуновения ветерка и по-весеннему яркое солнце. Прищурившись, Рейнер немного постоял у дверей, привыкая к свету. Роста он был невысокого, крепкого телосложения, с довольно угловатым гладко выбритым лицом и светлыми, почти белыми, коротко стрижеными волосами, едва выглядывающими из-под синей милицейской фуражки.
Через минуту Рейнер зашагал к центру Московской площади, где у большого фонтана, бьющего вокруг скульптуры древнерусского богатыря, его уже ждала Нежана Михайлова. Они познакомились в государственном кафе «Василёк» неподалёку — там Михайлова работала официанткой. В конце марта Рейнер заглянул с напарником в кафе выпить горячего чая и, увидев Михайлову, очень удивился, ведь он почти каждый день заходил в это заведение и раньше не замечал здесь такую симпатичную стройную белокурую девушку, о чём не преминул тут же ей сказать. Михайлова засмущалась и ответила, что работает в кафе первый день. Тогда Рейнер заказал чай, а перед уходом договорился с девушкой о встрече на следующий вечер.
На удивление они сразу нашли общий язык, разговаривать друг с другом им было легко и свободно. Оказалось, что им нравятся одни и те же фильмы, да и музыкальные и литературные предпочтения практически совпадают.
Рейнер был коренной курянин, а Михайлова совсем недавно приехала в столицу Курской Республики из районного центра — города Тим. Отец её работал техником на молочной ферме, а мать — птичницей на куриной. Михайлова же мечтала о жизни в большом городе, в столице, в гуще постоянно движущихся людских масс, снующих вокруг велосипедов и машин и в насыщенной событиями атмосфере, пусть даже и работая при этом официанткой, что на самом деле ей виделось очень даже неплохим вариантом заработка.
Поздоровавшись с девушкой лёгким поцелуем, Рейнер взял её за руку:
— Ну что, куда пойдём?
— А давай в парк? — ответила Михайлова. — Здесь рядом — на Гоголя.
— Давай, — согласился Рейнер.
— Там, кстати, рядом есть «Василёк», если хочешь поужинать.
— А может, лучше купим по пирожку, дождёмся восьми и — в «Звезду»? Когда ты последний раз ужинала в «Звезде»?
— Ты же знаешь: работа в «Васильке» — моя первая работа. Откуда у меня могли быть деньги на «Звезду»?
— Значит, решено, — подытожил Рейнер. — Сам уже давно там не был. Без повода-то что ходить? А сейчас повод наилучший. Идём.
И они, медленно прогуливаясь, двинулись по улице Радищева к парку. Подул тёплый лёгкий ветерок, оживив многочисленные вертикально висящие на домах красно-бело-жёлто-чёрные знамёна Курска, сине-голубые знамёна Курской Республики и красно-жёлтые Южно-Республиканского Союза. Из уличных репродукторов лилась приятная мелодия, а воздух наполнял запах цветущей форзиции.
— Что у тебя интересного на работе случилось? — поинтересовалась Михайлова.
— Да что у нас может быть интересного? Работа у нас такая... специфическая.
— А всё-таки.
— Ну пьяного одного подобрали ночью в подворотне, отвезли в больницу, чтоб не замёрз. На бытовуху выезжали — жена мужа побила. Да, и такое бывает, — хитро улыбнулся подруге Рейнер. — Ничего особенного. Типичные сутки курского милиционера.
— У меня тоже, — театрально вздохнула Михайлова. — Типичная смена курской официантки. Рабочие, инженеры, студенты. Чебуреки, котлеты, компот. Ну и несколько приглашений на ужин. Всё как всегда.
— Ну и как? — спросил Рейнер. — Приняла?
— Что?
— Приглашения на ужин.
— Как видишь.
И Михайлова прижалась к его руке, склонив голову к плечу.
— А ты раньше бывала в Парке героев гражданской войны? — сменил тему Рейнер.
— Проходила один раз насквозь, когда шла из поликлиники.
— Ты знаешь, почему этот парк так называется? О какой войне речь?
— Не задумывалась как-то.
— В детстве я думал, — начал Рейнер, — что это о том времени, когда Курск освобождали от власти бандитов. Потом узнал об Атеистической революции 2047 года и стал думать, что парк посвящён героям этой революции. А на самом деле оказалось, что имеются в виду герои войны, которая была аж триста лет назад. Когда народ свергал царя, который правил огромной Российской империей, куда входил и наш Союз, и Татарстан, и Украина с Беларусью.
— Ого! — искренне удивилась Михайлова. — Не знала, что парк такой старый.
Они остановились у пекарни и через пару минут вышли оттуда со свёртком горячих пирожков.
— Кстати, — продолжил разговор Рейнер, пока подруга ела ароматный пирожок с курицей, — мой прадед по отцовской линии участвовал в операции по объединению Воронежа. Он не был ни военным, ни милиционером. И было-то ему лет двадцать тогда. Они с другом в ополчение пошли. Дед рассказывал, что у прадеда был ручной пулемёт, а у его друга автомат, и они вместе удерживали один из очень важных домов во время боёв с бандитами. Наверное, после этих рассказов деда я и захотел работать в милиции. Чтоб бороться с бандитами. Может, и не прямо так — с пулемётом наперевес, — но всё равно... Ну вот. Дед сам родился в Воронеже и потом уехал в Курск строителем-добровольцем восстанавливать город после освобождения от банд. Тут уже и появился на свет мой отец, а потом и я.
Рейнер вынул и себе из свёртка пирожок, и до парка они дошли молча, наслаждаясь едой, музыкой и погодой. На удивление, таким приятным апрельским вечером в парке нашлась одна незанятая скамейка.
— Ты читала книги Ивана Калугина? — спросил Рейнер, когда пара устроилась на скамейке. — Нет? Обязательно сходи в библиотеку и почитай. Это наш, курский, писатель. Он пишет как раз о том, как создавалась Курская Республика, как народ боролся с бандитами, захватившими власть во всех крупных городах, и как в этом курянам помогал Воронеж. Конечно, там и немного фантастики есть, например, рассказы о бессмертном комбриге Владиславе Ясине, которого несколько раз убивали, а он всё время воскресал из мёртвых. Прямо как христианский бог! Смешно, правда? Он, конечно, один из нестареющих, как и, например, Павел Васильев, но чтоб бессмертный! Это уже перебор.
— А правда, твой брат знаком с Васильевым?
— Правда.
— И ты его видел?
— Вживую нет. Когда он в Курск с лекцией приезжал, у меня как раз дежурство было. А вот Дитер ходил. И общался с ним после выступления. А сейчас вообще часто консультируется и даже иногда мотается в Воронеж показать Васильеву что-то из находок. Я же тебе говорил, что Дитер занимается историей до Падения, в экспедиции археологические ездит.
— Ну и какой он — Васильев?
— Да, Дитер говорит, обычный человек. Не строит из себя небожителя, хотя мог бы — с его-то прошлым!
— Когда Васильев в следующий раз приедет, попроси Дитера, чтобы нас познакомил. Очень хочется пожать руку легендарному звездолётчику и путешественнику.
— Да чего проще! — воскликнул Рейнер. — И вообще, я как-нибудь в мае возьму отпуск денька три, и поедем с тобой в Воронеж. Посмотрим столицу Союза и заодно зайдём к Васильеву в университет. Как тебе идея?
Михайлова радостно сжала руку Рейнера в своих:
— Правда? Ой, Марк, я никогда не была в Воронеже. А так хочется! Да ещё и с Васильевым встретиться! Как здóрово!
Рейнер одной рукой обнял подругу, и она положила голову ему на плечо.
— Поехали на следующих выходных ко мне домой? — предложила Михайлова спустя пару минут. — Ты же не против познакомиться с моими родителями?
— Почему бы и нет? — пожал плечами Рейнер. — Поехали.
— Они очень добрые. Ты им понравишься. Только... давай ты в форме поедешь? Скажем, что не успел переодеться. Ты такой красивый в своём синем мундире.
— А в обычной одежде, значит, и смотреть не на что? — прищурившись, спросил Рейнер.
— Да ну тебя! — легонько хлопнула ладонью ему по ноге Михайлова. — Вечно ты издеваешься!
Хотя час был поздний, но Дитер Рейнер, высокий черноволосый худоватый парень лет тридцати, ещё не спал, когда в дверь позвонили. На пороге оказался широко и немного глуповато улыбающийся Марк. Видно было, что его вечер удался.
— Привет, братишка! — поздоровался Марк. — Я вот шёл домой, проходил мимо и дай, думаю, загляну.
— Ты же совсем в другой стороне живёшь, — подозрительно нахмурившись и чуть переигрывая, ответил Дитер.
— Да? — развёл руками Марк. — Ну и хрен с ним! Давай чай пить.
С этими словами он протиснулся мимо Дитера в прихожую.
— Тебе завтра не на работу? — спросил Дитер.
— На работу, — кивнул Марк. — Потому ночевать я у тебя не останусь, и не уговаривай.
— Иди ты! — подтолкнул его в спину Дитер, закрывая дверь.
— Куда? — обернувшись, театрально вскинул брови Марк.
— Руки мыть иди, — уточнил Дитер. — Я пока чайник поставлю.
— Да я бы и сам догадался, — пробурчал Марк по пути в ванную.
Когда Дитер принёс в гостиную заварочный чайник и кружки, Марк уже, с удовольствием развалившись, сидел в низком кресле рядом с журнальным столиком.
— Пряников хоть бы к чаю дал, жлобяра! — укоризненно сказал Марк.
— Я те щас сушек дам, чтоб зубы сломал, — пригрозил Дитер.
— Мои зубы не сломаешь! — отмахнулся Марк и вскинул вверх руки с сжатыми кулаками. — Я — питбуль!
— Полай ещё, — предложил Дитер, разливая чай.
— Всё, хватит, — нарочито серьёзно произнёс Марк. — Устал я уже от твоих шуток. Пряники давай.
Дитер достал из буфета пакет мятных пряников и выложил несколько штук на тарелку. Марк отпил горячего чая, откусил пряник и, закрыв глаза, с удовольствием принялся жевать.
— Вот после всех этих пирожных в «Звезде», — произнёс он, — мятные прянички — просто наслаждение.
— В ресторан что ли ходил? — поинтересовался Дитер.
— Ага.
— С Нежаной?
— А то!
— Всю зарплату потратил или только половину?
— Осталось чуть. У тебя займу, если что. Недаром ты доктор исторических наук — деньги у тебя всегда водятся.
— Это потому что я их не трачу, куда попало.
— Это потому, что ты жить не умеешь, — парировал Марк. — Вот сколько тебе лет?
— А ты не знаешь?
— Ну сколько?
— Тридцать один.
— Во-от! — протянул Марк. — На три года младше меня. И кто из нас умнее по жизни? О науке мы не говорим. По жизни?
— Дай-ка угадаю, — картинно задумался Дитер, уставившись в потолок.
— Да ладно! Я к тому, что отдыхать тоже надо уметь. Один раз живём.
— Вот ты за двоих и наотдыхаешься вволю.
— Ой, иди к чёрту! — Марк снова откинулся на спинку кресла и доел пряник, запивая чаем. — А скажи мне, Дит, — чуть погодя сказал он, — есть ли у тебя мечта?
— Даже две, — ответил Дитер. — Первая — побывать на родине предков — в Германии...
— На кой ляд она тебе сдалась эта вечная мерзлота?! — перебил Марк. — С дикарями пообщаться? Вспомни экспедицию Ясина — они ведь почти до Ла-Манша дошли, только вот напоролись не на тех. Почти половину людей убили, сам Ясин чудом не погиб! Хорошо, успели на юг, в Италию, убежать. А так бы все полегли. Ты тоже так хочешь?
— Я просто хочу увидеть Дрезден.
— Ну ладно, а вторая-то какая?
— Хотелось бы организовать экспедицию в Страну Братьев.
— Да ё-моё! — воскликнул Марк. — Ну у тебя и мечты! А-а, — догадался он, — я понял! Тебе не даёт покоя слава Ясина и Васильева! Ты мечтаешь встать в один ряд с нестареющими! Ну точно!
— Брось чушь молоть. Просто так совпало. А Васильева — да, я очень уважаю. И да — мне хотелось бы быть таким, как он. Но это не в плоскости славы, Марк. Не надо всё сводить к банальной зависти.
— Ну хорошо-хорошо, Дит. Я пошутил. Твои мечты интересные, но маловероятно исполнимые.
— Так на то они и мечты, чтобы, возможно, никогда не сбыться. Зато у меня есть цель в жизни, к которой я стремлюсь. И когда у меня плохое настроение, стоит подумать о Дрездене или Стране Братьев, так сразу вроде как и лучше становится.
— Психотерапия? Ну это другое дело, — согласился Марк. — Это конечно! А вот у меня мечта совершенно исполнимая и реальная! Жениться хочу! Как же я хочу жениться на Нежке. Ты не представляешь! Я просто умираю рядом с ней, меня нет, я распадаюсь на атомы, — Марк взмахнул руками. — Такого со мной никогда не было, Дит. Не поверишь! И моя мечта точно исполнится, я тебе клятвенно обещаю.
Дитер Рейнер был не только историком и не только археологом, но и доцентом кафедры истории начала 22 века Курского университета. Отдыхая от раскопок, Рейнер читал лекции студентам. Обычно он заканчивал рассказывать материал пораньше, чтобы оставить десять-пятнадцать минут для дискуссии по теме. Так поступил и в этот раз, но получил неожиданный вопрос:
— Скажите, война с Россией будет?
— А почему вы считаете, что она должна быть? — в ответ поинтересовался Рейнер.
— Ну как же! И в газетах, и по радио постоянно рассказывают о том, как перевооружается российская армия, как они проводят учения у наших границ, как называют нас сепаратистами. Для чего это, если не для войны?
— Не думаю, что в ближайшее время она случится, — сказал Рейнер. — Все территориальные вопросы уже давно решены, границы чётко очерчены, в международных договорах закреплены, торговля идёт успешно. Зачем воевать? По-моему, всё всегда можно решить экономическим путём. И Виталий Коваль не настолько глупый человек, чтобы это не понимать. Честно говоря, я не вижу причин для войны. А пресса всегда всё гипертрофирует, иначе статья или передача получатся неинтересными, — Рейнер улыбнулся. — Сходите на факультет журналистики и поспрашивайте, чему их там учат. Узнаете много нового. Понятно, что порядочный журналист врать не будет, но чуточку преувеличить для эффекта может всегда.
— Ну вот мы слушаем радиостанцию «Россия», — сказала одна из студенток, — и там в последнее время говорят, что Россию и Союз пора объединять в единую страну. Это они тоже так для эффекта, или всё-таки такие настроения есть?
— Да, и говорят, что у нас тут страшный коммунизм, — добавил кто-то из аудитории. — Ну какой у нас коммунизм? Скорее, социализм.
— Правильно, — ответил Рейнер. — Коммунизм — это отсутствие частной собственности, денег, социальных классов и даже государства. Но и триста лет назад при СССР не было коммунизма. Да, у них, как и у нас, управляющими органами были советы. Но на этом сходство и заканчивается. У нас нет плановой экономики, нет беспредельной власти председателей Верховных Советов, и есть нижний и верхний пределы заработной платы, благодаря чему мы успешно справляемся с инфляцией, есть частное предпринимательство в виде частно-государственных предприятий, и за так называемые спекуляции у нас в тюрьму не сажают. Так же как не сажают за публичное выражение своего мнения и критику власти. Более того, регулярно проводят референдумы доверия. И это большие достижения в политической и социальной сферах за последние полвека!
— Только вот в России говорят, что настоящего бизнеса у нас нет, а наши ЧГП — тюремный недобизнес!
— А я считаю, что всё правильно у нас сделано, — ответил выкрикнувшему предыдущую реплику другой студент. — К чему приводит свободный частный бизнес? К расслоению общества по экономическим показателям. Появляются миллионеры и миллиардеры с одной стороны, и нищие с другой. А потом эти миллиардеры начинают подкупать суды и милицию, ставить своих советников, чтобы те продвигали их идеи и помогали им дальше обогащаться. А бедные всё больше беднеют. В России это же всё есть, мы же видим. Разве так правильно? Справедливо?
— Я согласен с вами, — кивнул Рейнер. — Наше общество справедливее, чем российское и чем любое другое, не построенное на наших принципах. Но до идеала нам ещё ой как далеко.
— А России наши принципы не нравятся, их богачи хотят прихапать наши заводы, поля, фермы. А как это сделать, если не путём войны? Просто так ведь никто не отдаст.
— Я бы не был так категоричен, — отверг предположение Рейнер. — Не всё так просто, ребята. Тут играет множество факторов, и как мне кажется, совокупность этих факторов не в пользу военного решения вопроса.
— Но ведь в истории правители много раз поступали объективно нелогично. Руководствовались только им одним понятными идеями. Почему Коваль не может и сейчас поступить нелогично? Ну слишком много сигналов уже оттуда, что что-то не так, что-то собирается.
— Теоретически, конечно, может, — согласился Рейнер. — Все мы люди. И да, такие случаи неоднократно были за многие века существования человечества. Взять хотя бы войну с Украиной двести лет назад: абсолютно абсурдная и нелогичная для стороннего наблюдателя, но логичная для правителя России, который своим решением стремился удержать власть в России и влияние в Украине. Но обычно ничем хорошим для инициатора такие игры не заканчиваются. И я надеюсь, что российские министры и советники президента хорошо учили историю, помнят о подобных попытках их предшественников и предпримут всё возможное, чтобы Виталий Коваль не повторил ошибок прошлого.
Казимир Кирс, четник пограничной службы Курской Республики, проснулся поздно. Шёл третий день его недельного отпуска, который он проводил с семьёй дома в Курске. В понедельник и вторник Кирс ещё вставал по привычке в шесть утра, и только сегодня наконец расслабился.
Глянул на часы: «27 апреля среда 10:06». Повернулся на другой бок — Ружены рядом не было. Он даже не заметил, как она встала. Надо же так крепко продрыхнуть!
Казимир решительно откинул одеяло, поднялся с кровати, покрутил руками, присел десяток раз, с лёгкостью сделал тридцать отжиманий, оделся и отправился в ванную. Умывшись, расчесав чёрную бороду и аккуратно собрав в хвост такие же чёрные волосы, вошёл на кухню, где за столом сидела Ружена и слушала радио. Наклонившись, обнял жену, поцеловал:
— Устала меня дожидаться?
— Тебе полезно поспать, — ответила Ружена. — А я пока дела разные поделала. Садись есть — я сейчас подогрею.
В кухню вбежала русоволосая, как и её мама, девочка лет шести:
— Папа! Доброе утро! — протянула Казимиру лист бумаги. — Смотри — я нарисовала нас всех в парке на карусели!
— Привет, маленькая! — обнял дочь Казимир. — Какой красивый рисунок! Может, мы сегодня и правда сходим на карусель, а? Пойдём?
— Пойдём! — обрадовалась дочка.
— Милава, — строго сказала Ружена, — дай папе позавтракать. Если хочешь сидеть здесь, сядь на стул и сиди спокойно. Или иди в комнату поиграй, пока мы не соберёмся.
— Хорошо, я пойду, — повиновалась Милава. — Только вы побыстрее, а то парк закроется. Знаю я вас.
— Иди-иди, знайка, — напутствовала Ружена.
Она выложила мужу со сковородки яичницу с колбасой, налила чай и принялась намазывать маслом булку.
— Утром опять про Россию в новостях говорили, — начала Ружена. — Вроде бы они военные учения у границы собираются проводить. Технику туда отправляют, людей. Ты там у себя в Сергеевке ничего не замечал?
— На прошлой неделе вроде всё спокойно было, — ответил Казимир, с аппетитом поглощая завтрак. — Мы никаких войск не видели.
— Когда же они уймутся? Что им покоя не даёт Союз? Да ещё постоянно нас сепаратистами называют. В газетах писали, что у них там прямо какая-то кампания по этому поводу идёт — настраивают людей против нашей страны.
— Да не волнуйся, — отмахнулся Казимир. — Коваль важности себе придаёт. Придёт другой президент — всё изменится.
— Главное, чтобы этот ещё дел не наворотил. А вдруг как нападёт?
— Ну не совсем же он без мозгов! У нас армия не хуже российской. На что он может рассчитывать? Смешно просто. Побряцает оружием у границ, учения проведёт, на том и закончит.
— Но я всё равно за тебя боюсь, — вздохнула Ружена. — Ты же на самом краю, на границе. На вас же первый удар придётся.
— Так, хватит, — Казимир положил вилку, выпрямился и строго поглядел на жену. — Войны не будет и точка. Не будем больше об этом говорить. Всё будет нормально.
В Парке пионеров, несмотря на рабочий день, было людно. Однако в основном это были пенсионеры, выгуливающие внуков, и Кирсы, которым не исполнилось ещё и сорока лет, выглядели чуждыми элементами в этом обществе, что, правда, их мало заботило.
Прокатившись с Милавой на карусели и съев по мороженному, Казимир и Ружена устроились на скамейке, отпустив дочку на детскую площадку неподалёку.
Спустя несколько минут молчания, Ружена не выдержала:
— Я сразу, как ты приехал, не стала говорить об этом. Но теперь эти новости постоянные о России... Не могу... На выходных приходил твой отец. Сказал, что может перевести тебя к себе в гарнизон.
— Он мне уже предлагал, — ответил Казимир. — Теперь через тебя начал действовать? Молодец!
— А ты мне не говорил.
— Не о чем говорить. Я где служил, там и останусь.
— Почему ты не хочешь перебраться в город?
— Во-первых, мне нравится место службы, мне нравятся люди, с которыми я служу, мне нравится дело, которое я делаю. А здесь что будет? Полдня солдат строить, а полдня бумажки писать? Нет уж. А во-вторых, я не хочу служить под командованием отца. И это не обсуждается.
— А ты не думал, что Миле осенью в первый класс идти? — напомнила Ружена. — Что ей нужен будет отец рядом каждый день, а не только по выходным, праздникам и отпускам? Если обо мне не думаешь, то хоть о дочери подумай.
— Слушай, ты когда за меня замуж выходила, ты знала, где я служу. Так ведь? И ничего против не имела. И жить к нам в Сергеевку не поехала. Или ты уже тогда планировала, что я рано или поздно в город переведусь? Так сказала бы мне сразу об этом — мы бы всё одним махом решили. Расставили бы все точки над i. И ты бы не держала всё это в себе восемь лет, прежде чем мне высказать. А теперь, извини, я не виноват, что ты тогда об этом не заговорила. Прими как есть — я останусь в Сергеевке.
— Значит, если бы мы восемь лет назад не поженились, ты бы не жалел? — сквозь сжатые губы проговорила Ружена. — И что Милы бы не было — не жалел?
— Причём здесь это? Разговор не о том совсем.
— Нет, о том. Всё понятно. Можешь хоть завтра сваливать в свою Сергеевку. Тебя здесь как не было, так и не нужно дальше, — Ружена резко встала. — Всё. Я иду домой. А ты, когда приведёшь Милу, постелишь себе в гостиной на диванчике. И утром езжай обратно. Ясно?
И, не дожидаясь ответа, Ружена быстрым шагом пошла к выходу из парка.
______________________
[1] Урядник — сержант в ЮРС.
[2] Четник — капитан в ЮРС.
28 апреля 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Курская республика, Курск
Марк Рейнер просматривал журнал «Автомобили» и время от времени отключался на несколько минут. Ночь с 27 на 28 апреля выдалась спокойной, дежурство шло без происшествий.
Проснувшись в очередной раз, посмотрел на время — четыре часа с небольшим. Зевнул и перелистнул страницу.
Раздался телефонный звонок. Звонил подпоручик[1] Мальков из дежурной части.
— Рейнер! — голос Малькова дрожал. — Давай в дежурку. Быстрей.
— Что случилось?
— Быстрей!
Рейнер бросил журнал на стол, схватил фуражку и кинулся в дежурную часть. Сонливость как рукой сняло. У пульта рядом с Мальковым уже стоял оперативник поручик[2] Кайрис.
— В чём дело? — сходу спросил Рейнер.
— С поста у Татаренковой звонили, — ответил Мальков. — Там... Я не пойму...
— Поставь ему запись, — перебил Кайрис.
Мальков отмотал плёнку назад и включил воспроизведение:
«Берите оружие и уходите! Срочно! Уходите к чертям собачьим!»
Человек кричал в трубку, кричал с надрывом.
— Это всё? — спросил Рейнер.
— Да, — ответил Мальков.
— Перезванивал?
— Короткие гудки.
— Что за паника такая? Пан поручик, — Рейнер повернулся к Кайрису, — распоряжайтесь.
— Поднимай всех в здании по тревоге, — приказал тот Малькову. — Пусть с оружием идут сюда.
Мальков немедля нажал кнопку — завыла сирена, замигали красные лампы в коридорах, — и объявил по внутренней связи:
— Всем сотрудникам в полной экипировке срочно явиться к дежурной части!
Через пару минут в коридоре уже толпились десяток рядовых милиционеров, дежурный эксперт и ещё один оперативник подпоручик Коваленко. Напряжённые лица, беспокойные взгляды — все понимали, что случилось нечто очень серьёзное.
Поручик Кайрис вышел из дежурки и обратился к сотрудникам:
— Существует высокая вероятность, что в городе чрезвычайная ситуация. Мы получили тревожное сообщение с поста в Татаренковой. Насколько мы можем судить, на них напали. Кто — не известно. Поэтому сейчас два человека, вот вы, — он указал на двух милиционеров, — пойдёте наружу и пройдёте вдоль улицы на восток. Только осторожно. Держитесь в тени и соблюдайте тишину. Если что увидите подозрительное, сразу обратно. В бой не вступать. Приказ ясен?
— Так точно, пан поручик!
— Идите. Остальные располагайтесь в холле, отключите свет и смотрите в окна. Увидите движение на площади или где-то рядом, сразу докладывайте! Рейнер, Коваленко, за мной.
Кайрис скрылся за дверью дежурки.
— Мальков, — обратился он к дежурному, — звони в отделения вдоль Карла Маркса — выясняй ситуацию.
Однако подпоручик не успел снять трубку — телефон зазвонил сам.
— Дежурный подпоручик Мальков. Слушаю вас... Так. Ясно... Какая улица?.. Да, хорошо. Не беспокойтесь — мы разберёмся. Спасибо за звонок. — Мальков положил трубку и сказал: — У Восточного кладбища выстрелы.
Телефон снова зазвонил. Мальков снял трубку и вскоре сообщил:
— Всё из того же района. Выстрелы.
— Мальков, — ответил Кайрис, — продолжай принимать звонки. Коваленко, садись на вторую линию и звони в четвёртое отделение. Там же четвёртое?.. Вот позвони и спроси, что у них творится.
Коваленко принялся набирать номер. Первый телефон снова зазвонил, и через минуту Мальков доложил:
— Второй тульский переулок — стрельба.
— Чётвёртое отделение не отвечает! — сообщил Коваленко.
— Б..! — выругался Кайрис. — Поднимай сомóв[3] — пусть пулей сюда мчатся. Пригодятся нам. Рейнер, на третью линию — звони в гарнизон воякам. Сообщи всё как есть, без предположений. Пусть сами думают, что делать дальше.
Заявления от жителей Курска продолжали накапливаться — стрельба постепенно приближалась к Московской площади. А отделения милиции в тех местах, откуда поступали сообщения, на звонки не отвечали.
Входная дверь Управления распахнулась — решительным шагом вошёл командир СОМа бойник[4] Рогозин. За ним — несколько человек в броне и шлемах.
— Снайперá — на крышу, — скомандовал Рогозин. — Остальные — полукругом рассредоточиться по периметру площади. Держать въезд на неё по Маркса.
Когда его подчинённые бросились выполнять приказы, Рогозин подошёл к дежурке:
— Ну что, мальчики, обоссались поди? Сейчас просохнете!
— Приветствую, пан бойник! — ответил поручик Кайрис. — Нам здесь некогда в детские игры играть. Вы готовы?
— Мы всегда готовы! С кем воюем?
— Если б я знал! — с досадой сказал Кайрис. — Ни одно отделение так и не ответило. Будто нет там никого.
— Вы уверены, что они идут к нам?
— По крайней мере, так получается, если судить по сообщениям от граждан.
— Понятно. Ну что ж, к бою, ребята!
— Там двое наших в разведке на Маркса, — сообщил Кайрис. — Не перепутайте.
— Принял, — ответил Рогозин. — А ты начальству доложился?
— Нет ещё. Не успел.
— Не затягивай. А то потом крайним будешь.
С этими словами бойник Рогозин вышел в ночную тишину, освещённую мягким жёлтым светом фонарей, и принялся распоряжаться теми, кто ещё не успел занять позиции. Тем временем Кайрис взял у Рейнера трубку и набрал номер начальника.
Рейнер вышел в тёмный холл, осмотрелся — хмурые милиционеры сидели на стульях или стояли у окна, молча сжимали в руках автоматы. В воздухе висело напряжённое ожидание, готовое вот-вот взорваться. Подошел эксперт Лихачёв:
— Ну что там, Марк?
— Группа неизвестных с боем движется сюда по Карла Маркса. Сколько их — не известно. Какое у них вооружение — тоже. Так что перспективы туманные...
— Рейнер! — выглянул из дежурки Кайрис. — Иди сюда... Приказ Забелина, — продолжил он, когда Рейнер вошёл внутрь, — оставить здесь Рогозина и трёх-четырёх наших для прикрытия, а остальным отходить к площади Перекальского. Мальков сейчас обзванивает ближайшие отделения, чтобы поднимали всех и отправляли туда же. Коваленко будит наших начальников отделов — те своих ребят обзвонят сами. Мы втроём остаёмся, а ты бери остальных и дружным строем веди через двор к Перекальскому. Там поступишь в распоряжение поручика Шабалина, когда он прибудет. Приказ ясен?
— Так точно, пан поручик.
— Выполняй.
В холле раздался шум, и к дежурке подбежали запыхавшиеся разведчики:
— Едут! Бэхи и броневики!
— Сколько? — спросил Кайрис.
— Не считали. Три, пять... Может, шесть. Не до того было! Они уже сейчас на площадь заедут!
— Сомам сообщили?
— Да, бойник в курсе.
— Хорошо. Свободны. Рейнер! Не тяни!
— Личный состав, стройся! — скомандовал Рейнер. — Получен приказ идти на площадь Перекальского, присоединиться к другим группам и занять оборону. Выдвигаемся немедленно. Михаил, — обратился он к эксперту Лихачёву, — идёшь с нами. Всё. За мной.
Снаружи прозвучали первые автоматные очереди. Все обернулись к окнам — на площадь въехал БМП и ответил пулемётным огнём. Зазвенело посыпавшееся осколками стекло, засвистели пули. Кто-то пригнулся, закрыв голову руками, кто-то бросился на пол. Из дежурки выскочили Кайрис и Коваленко с автоматами.
— За мной! — крикнул Рейнер и шагнул в коридор. — Бегом!
Пригнувшись, один за другим милиционеры пробежали мимо урядника в сторону двора Управления. На улице шёл бой — не умолкали автоматы и пулемёты, взорвалась пара гранат, брошенных бойцами СОМа в БМП. В холле свистели пули. Кайрис и Коваленко укрылись за стенами у разбитых окон.
Кайрис обернулся к Рейнеру:
— Не стой столбом — уводи людей!
— Удачи! — прокричал Рейнер и бросился по коридору догонять коллег.
Уже во дворе Управления он услышал пушечный выстрел и сразу же взрыв. За ним — ещё один. Автоматы смолкли.
Казимира Кирса разбудил телефонный звонок. Кирс глянул на часы — без десяти пять, — чертыхнулся, откинув одеяло, вышел в коридор и поднял трубку:
— Слушаю.
— Пан четник Кирс?
— Да.
— Приказ начальника Курского гарнизона бригадира Кирса: четнику пограничной службы Кирсу в обмундировании и с оружием срочно явиться в здание Дома Советов Курской Республики. Боевая тревога! Пароль — «Вега».
Кирс положил трубку. Сонливость как рукой сняло. Из спальни выглянула Ружена:
— Что случилось?
— Срочно вызывают на Красную площадь, — ответил Казимир.
— Зачем?
— Не знаю. Иди спи.
— Точно всё в порядке?
— Меня не проинформировали.
Кирс прошёл в гостиную, где на диване провёл ночь, и принялся одеваться. Затем вернулся в прихожую, достал с верхней полки шкафа пистолет, пристегнул к поясному ремню, поправил и натянул плечевые ремни.
Внезапно послышались автоматные выстрелы, затем застучал пулемёт. Ружена испуганно замерла на месте:
— Что это, Каз?
— Стрельба.
— Значит, что-то случилось?
— Как видишь, город тоже полон сюрпризов. Не обязательно быть на границе.
Казимир надел фуражку, выровнял. Раздался взрыв, затем ещё один. Ружена вздрогнула.
— Спокойно! — взял её за руку Казимир. — По крайней мере, это не бомба. Танк или БМП. Так, так, так... — он потоптался на месте. — Срочно собирай Милку — пойдём к твоим родителям.
— Как? Зачем?
— Ты слышишь меня? — спокойно повторил Кирс. — Собирайся.
— А твой приказ?
— К чертям его!
С этими словами Казимир поднял трубку телефона, набрал номер:
— Говорит четник пограничной службы Кирс. Пароль — «Вега». Доложите обстановку в городе. Я слышал автоматные очереди и взрывы.
— Это, наверное, Управление милиции на Московской. Оттуда доложили, что к ним направляются БМП и бронемашины.
— Так в чём дело?
— Город атакован неизвестным противником. Нет связи с отделениями милиции вдоль улицы Карла Маркса. Первое и последнее сообщение мы получили с Московской площади. Вероятно, противник направляется к Красной площади.
— Получается, с востока идёт, — соображал Кирс. — По другим направлениям есть данные?
— У тех, с кем уже связались, пока тихо. Власти поднимают всю милицию: и республиканскую, и городскую. Часть направляют на площадь Перекальского, часть на Красную. А гарнизон занимает оборону у Дома Советов. В Воронеж уже сообщили.
— Ясно. Спасибо.
Кирс закусил губу. С востока идут... Неужели?.. Он быстро набрал номер погранперехода в Сергеевке — короткие гудки. Набрал второй номер, третий — то же самое. Неужели прорыв через границу?! Эх, ребята... Что же у вас там?!
Из своей комнаты, натягивая куртку, вышла заспанная Милава, зевнула. Ружена в плаще и с вещевой сумкой схватила её за руку и потащила к двери:
— Мы готовы.
— Идём.
Казимир, стараясь не шуметь, открыл дверь, выглянул в подъезд — всё было тихо. Когда они спускались по лестнице, на втором этаже приоткрылась дверь одной из квартир, выглянул мужчина в майке и брюках:
— Пан четник, что-то случилось? Вроде взрывы какие-то.
— Успокойтесь, оставайтесь дома и слушайте радио — там всё объявят.
— А вы, извините, куда вместе с семьёй? Здесь не безопасно?
— У меня приказ явиться в гарнизон с женой и ребёнком. Если вы не будете выходить из квартиры, будете в безопасности.
— Хорошо, пан четник. Извините, — мужчина скрылся за дверью.
Когда они вышли из подъезда, Ружена спросила:
— Зачем ты его обманул?
— Паника сейчас никому не нужна. Чем меньше людей на улице, тем лучше для всех.
Дом, где жили Кирсы, стоял на перекрёстке улиц Радищева и Гоголя прямо напротив Парка имени героев Гражданской войны. Казимир, осмотревшись, быстрым шагом повёл семью по улице Гоголя на север. Ещё не рассвело, горели фонари, тротуары были пусты, мимо не проехало ни одного автомобиля или велосипеда, стояла тишина, даже выстрелов уже не было слышно, лишь звуки шагов по асфальту.
Не доходя до перекрёстка с улицей Халтурина, Кирс услышал шум мотора.
— К дому! — скомандовал он жене, вынимая пистолет. — В тень!
Ружена с Милавой скрылись в темноте за фонарём, а Казимир перебежал на другую сторону улицы и тоже встал в тени. С Халтурина вывернул милицейский автомобиль. Кирс поднял руки и шагнул в свет фонаря навстречу ему.
Автомобиль резко затормозил. Сразу же из него выскочили три милиционера с автоматами. Водитель остался внутри. Не дожидаясь вопросов, Кирс представился:
— Я четник пограничной службы Курской Республики Кирс! Кто у вас старший?
— Урядник Романов, — приложил руку к козырьку один из милиционеров.
— К медицинскому едете?
— Так точно!
— На машине не стóит — сразу всех накроют. Пойдёмте пешком.
Урядник оглянулся на подчинённых, подумал секунду и ответил:
— Машину здесь оставим?
— У меня просьба личная, — подошёл ближе Кирс. — Мою жену с дочкой отвезите на Майский бульвар. Мы живём у парка — оставаться здесь нельзя, а до Майского идти, наверное, больше часа. Ночью, по холоду. Очень прошу.
Урядник поскрёб пальцем подбородок:
— Ладно, — повернул голову к водителю. — Ваня, слышал, куда довезти?
— Слышал.
— Тогда приказ понятен?
— Так точно.
Казимир усадил семью в машину, поцеловал дочь. Ружена сама потянулась к нему, обняла, поцеловала. Прошептала:
— Осторожнее.
Он в ответ сжал её руку в своей, затем закрыл дверь.
Водитель вышел из кабины и, сняв бронежилет, протянул его Кирсу:
— Возьмите, пан четник. Вам нужнее будет сейчас. Надеюсь, пан урядник не против.
Романов, соглашаясь, махнул рукой. Водитель вернулся в своё кресло, завёл двигатель. Машина развернулась и поехала обратно по улице Халтурина.
— Ну что — двинулись? — сказал Кирс, застегнув бронежилет.
Они быстро дошли до Радищева, но остановились, не выходя на перекрёсток, — за углом в их сторону двигалась техника: ясно слышался шум моторов.
— Приготовились! — скомандовал Кирс. — Дайте гранату.
Романов протянул ему одну, остальные сняли с предохранителей автоматы и напряглись в ожидании команды. Кирс присев, осторожно выглянул из-за угла:
— Броневик и БМП — уже почти рядом. Человек десять с ними.
— Что делаем? — спросил Романов.
— Работаем, — ответил Кирс. — Я кидаю гранату, ты с одним из своих людей перебегаешь на ту сторону, мы прикрываем. Потом ведём огонь с двух сторон. Далее — по ситуации.
— Понятно. Слава, со мной идёшь.
— Готовы? — Кирс вынул чеку из гранаты. — Начали!
Он высунулся из-за угла, точным броском кинул гранату под броневик. Тут же, присев на колено, несколько раз выстрелил из пистолета. Над головой раздался стрёкот автомата — милиционер поддержал атаку. Раздался взрыв — осколки, дым, крики. Броневик встал. Романов с напарником, пригнувшись, бросились на другую сторону улицы. Кирс и оставшийся с ним милиционер не прекращали стрелять. Противник вдруг опомнился: раздались ответные автоматные очереди, застучал пулемёт на БМП. Напарник Романова упал, урядник было кинулся к нему, но стрельба противника заставила его броситься на асфальт и ползком добраться до назначенной точки. Кирс с напарником тем временем укрылись за углом дома, поменяли магазины, взяли в руки по гранате. По стене стучали пули, откалывая куски штукатурки и кирпича.
— Романов! — крикнул Кирс, силясь перекричать пулемёт. — Гранату!
Три гранаты разом полетели в сторону БМП, застрекотали автоматы, заглушая пистолетные хлопки. Взрывы заставили противника ненадолго замолчать, а милиционерам и Кирсу дали возможность перезарядить оружие.
— Держимся пока! — ободряюще улыбнулся Кирс напарнику. — Только вот у меня магазина больше нет. Прикрой — я сбегаю за автоматом.
И пригнувшись, бросился через дорогу к убитому милиционеру, а напарник, выставив за угол автомат, нажал на спуск. Романов подумал, что Кирс хочет оттащить тело за угол, и решил помочь. Но тут снова застучал пулемёт, а из рассеявшегося дыма неожиданно выскочили несколько человек с автоматами. Кирс ощутил удары в грудь и ногу и, не успев осознать, что случилось, потерял сознание.
______________________
[1] Подпоручик — младший лейтенант в ЮРС.
[2] Поручик — лейтенант в ЮРС.
[3] СОМ — Специальный отряд милиции, аналог СОБРа.
[4] Бойник — майор в ЮРС.
...............................................
Май 2253 года. Южно-Республиканский Союз
28 апреля отряд бунтовщиков из антиправительственной организации «Свободный Курск» предпринял попытку совершить государственный переворот в Курской Республике. Однако слаженные и эффективные действия первой отдельной курской стрелковой бригады вооружённых сил, отрядов городской и республиканской милиции, а также курских ополченцев не дали их планам осуществиться. Бóльшую часть боевиков уничтожили, шестнадцать обезвредили и арестовали. Бунтовщиков ждёт суд.
Из новостного выпуска радиостанции «Союз».
— Как же я устал, Дит! — вздохнул Марк, свалившись на диван. — Почти трое суток без сна. Двадцать-тридцать минут подремать, сидя на полу или стуле, не считается. Разбор завалов, приведение в порядок документации, рапорты, дача показаний, перевозка арестованных, допросы и чёрт знает, что ещё! Если я сейчас усну, то проснусь, наверное, через неделю!
— Ну и спи себе, — ответил Дитер. — Я тебе мешать не буду. Поешь только сначала.
— Ага — спи! С утра опять на службу. Хоть бы часиков на пять отрубиться. Может, получше станет.
Марк три дня после атаки на Курск не был дома, и идти ему туда, честно сказать, не хотелось. Намного приятнее было прийти к брату, поплакаться о своей несчастной жизни и вывалить на него всю ту информацию, что забила ему голову за эти дни.
— Иди на кухню, — позвал Дитер. — Там котлетки, колбаска, картошечка. Перекуси.
С удовольствием набив желудок, Марк откинулся на спинку стула, ожидая, пока заварится чай, сложил руки на груди и спросил:
— Ждёшь ведь, да? Вижу, что ждёшь. Тогда слушай. История очень запутанная. Шестнадцать арестованных, и все говорят одно и то же. Вроде как сотрудничают, рассказывают, кто они, откуда, зачем, как, но вот слишком уж гладко. По документам они — граждане Союза. Большинство — наши. Оружие и техника у них были и российские, и союзные, и украинские, и казахстанские, и даже иранские. И вот тут первый вопрос: если они все из Союза, почему они начинают свой поход от погранперехода в Сергеевке?
— Да, это странно, — вставил Дитер.
— Ответ-то у них есть, только ни я, ни много кто ещё в него не верит. Они утверждают, что часть группы покупала в России БМП. Ну, там разные подробности о том, как они это делали, я рассказывать не буду — не интересно. Так вот эта часть отряда и заходила со стороны России. А вторая часть атаковала с нашей стороны на бронемашинах. Потом они соединились и пошли на Курск.
— А почему ты не веришь?
— Потому что. Откуда взялся этот «Свободный Курск»? Никто о нём никогда не слышал. Из ниоткуда возник. И уже с деньгами на оружие и технику, со связями, со знаниями, где всё это нелегально достать. Не может такого быть!
— Думаешь, Коваль их зарядил сюда?
— А то кто ж?! Он там всякие статейки пописывает против Союза, пропагандисты его на радио льют на нас помои! Атака — логическое продолжение. Не кажется?
— Ну... возможно, — согласился Дитер. — А как же они так легко до Курска доехали? Тут от Сергеевки-то ехать — ого! И никто не сообщил, тревогу не поднял.
— Из Верхнего Любажа за ними поехали старпом фатежского комиссара[1] с помкомом. Даже не позвонили в Фатеж перед выездом. Их обоих там на дороге и положили. А в Большом Жирове эти сволочи предварительно тихо устранили помкома и только потом проехали через село. Получается, они знали, сколько сотрудников комиссариата в сёлах, где они живут, где провода телефонные порезать надо. Понимаешь? Какой-то подпольный «Свободный Курск», которому день отроду, не мог это всё настолько тщательно спланировать. Это абсурд!
— И что теперь?
— Да ничего! Начальство радуется, празднует победу, готовится к громкому суду. А радости тут никакой совсем. У нас там некоторые шутят, как мы им вставили на Красной площади по самое немогу, да не до шуточек тут. Тридцать четыре трупа наших ребят — милиционеров и солдат. Это не считая пограничников и помощников комиссара. Всё это не просто так. Я полагаю — это проверка на прочность. Прочность нашей обороны и скорость реагирования. Я думаю, Коваль готовит вторжение.
Владислав Ясин тяжело опустился в кресло гостиной своей воронежской квартиры. За окном уже стемнело, в комнате тускло горело бра. Стояла тишина.
Ясин взглянул на висящий на дверце шкафа расшитый серебряными узорами сюртук посла и, поморщившись, отвернулся. Утром ему предстояло выступить в Верховном Совете Южно-Республиканского Союза и объявить о надвигающейся опасности. А ещё Ясин собирался сложить с себя полномочия — какой из него посол?! Никудышный, честно говоря. У него было столько возможностей изменить ситуацию, столько возможностей предотвратить войну! Никто не ограничивал его во встречах с министрами Российской Республики, Коваль с ним тоже охотно разговаривал и не только на официальных приёмах. А он ничего не смог сделать. Ничего.
Ясин с горечью вспомнил свою последнюю беседу с Виталием Ковалем.
— Я в очередной раз, — говорил Ясин, — как и неоднократно до этого, от имени Южно-Республиканского Союза прошу вас не применять силу в решении наших разногласий. Мы уже почти два года назад предложили, как нам видится, приемлемую для всех «дорожную карту» по выходу из кризиса. Мы предложили России войти в Союз на равных правах с другими республиками. Предложили переименовать Южно-Республиканский Союз в Российский Союз. Я постоянно напоминаю об этом плане, но за всё это время вы не инициировали даже создание комитета по обсуждению «дорожной карты». Вам нужна единая Россия? Так вот же она! Вы же всё время ведёте разговор о сепаратизме, о нежелании Союза сотрудничать. О каком сепаратизме может идти речь, если той России, России до Падения, не существует уже более ста лет? Тот мир не вернуть, он необратимо изменился. И применяя силу, вы не получите желаемого. Уверяю вас. Мы призывали и призываем к мирному совместному существованию в имеющихся условиях и никогда не хотели войны с Россией.
— Вы, Владислав, — человек, который жил в России до Падения, видел всё своими глазами, — с еле заметной улыбкой ответил мягким голосом Коваль. — Разве это было плохо? Разве единая страна, а не союз независимых республик, — плохая концепция? Я всего лишь хочу сделать Россию снова великой страной, страной, движущейся к прогрессу семимильными шагами, страной, к которой все будут тянуться, потому что в ней будет комфортно жить. Но невозможно это сделать в рамках Союза. Поймите это. Такое будущее ждёт Россию лишь в виде унитарного государства с одним центром. И этот исторический центр — Москва. И если власти Союза этого не понимают, хотя мы уже много лет им это объясняем, нам придётся предпринять какие-то действия, необходимые в сложившейся ситуации. Вы нам просто не оставляете выбора.
— Да, я прожил тридцать с лишним лет в той России, — согласился Ясин, понимая, что все его слова снова остались без внимания. — Но многим больше прожил в мире после Падения. Мне есть, что и с чем сравнивать. Я видел ужасную разруху, засилье преступности, эпидемии. И в то же время я наблюдал, как возрождается мой родной город, как создаётся Воронежская Республика, как возникает Южно-Республиканский Союз. Да, это нечто иное, нечто совсем новое, но мне это нравилось и нравится до сих пор. И я не вижу причин, по которым Союз с его укладом жизни, с его принципами и идеями должен исчезнуть. Он имеет такое же право существовать, как и Российская Республика. Союз заслужил это право своей почти полувековой историей. И не нам с вами, и не кому другому это право у него отнимать.
— Владислав, — Коваль перестал улыбаться и, на пару секунд сжав губы, продолжил, — завершая наш разговор, я хотел бы заметить, что, прожив в Воронеже многие годы после своего возвращения из космоса, вы, к сожалению, стали из россиянина полноценным продуктом сепаратистской пропаганды Союза. Вряд ли мы сможем договориться, стоя на противоположных берегах бурной реки.
— Я.., — попытался в последний раз Ясин, — и Союз в моём лице предлагаем компромиссное решение, предлагаем встретиться на острове посреди реки и всё обсудить.
— Очень жаль, Владислав, что вы не понимаете, что нет никакого острова. Есть только ваш берег и мой. Либо я к вам, либо вы ко мне. Но ни вы, ни я оказаться на другом берегу не желаем. Значит, придётся мне осушить реку и объединить наши берега. Другого выхода нет.
Ясин, вспоминая это, сжал кулаки и в сердцах ударил по подлокотникам кресла. Идиот! Какой идиот! Ему абсолютно наплевать на сотни смертей, что последуют за его решением. Наплевать на всех — на своих, на чужих, на женщин, детей и стариков. У Коваля перед глазами поверженный и захваченный Союз, новые земли, выход к морям, заводы, фермы, научные институты и безраздельная власть. Это видéние перекрывает ему всё! И он не остановится. Смерть уже на пороге.
Автобус «Курск — Орёл» остановился на автостанции «Сергеевка». Раскрылись двери и Казимир Кирс, в одной руке держа сумку, а другой опираясь на трость, сошёл на брусчатку. Отпуск по ранению у него ещё не кончился, но Кирс решил пораньше вернуться на место службы, чтобы познакомиться с новыми подчинёнными и разобраться в обстановке.
Кирс огляделся: неподалёку ждал армейский автомобиль, от которого к нему уже спешил водитель в полевой форме.
— Пан четник! — Водитель отдал честь и спросил: — Разрешите вашу сумку?
Водитель был знаком Кирсу, он рад был увидеть его живым:
— Не надо. Спасибо. Я сам, — прихрамывая, направился к машине. — Как ребята, как ты? Не ранен?
— Никак нет, пан четник. Я же в расположении был той ночью. А они в Сергеевку к нам не заворачивали. Так что и все остальные, кто не был в наряде, без царапинки.
Кирс закинул сумку на заднее сиденье, сел рядом с водителем. Автомобиль тронулся.
— Куда? — спросил водитель.
— Давай сначала на пункт. Новый зам сейчас там?
— Вроде был.
— А поручик Годар?
— Он сегодня в Сергеевке.
— Ну и хорошо. Будет, с кем пообедать.
Оставив сумку в машине, Кирс вошёл в здание пункта пропуска, поднялся на второй этаж и раскрыл дверь в комнату начальника пункта. Увидев его, из-за стола вскочил высокий худой военный, подошёл, отдал честь:
— Четник Плешко! Временно исполняющий обязанности начальника пункта пограничного контроля «Сергеевка».
— Вольно, пан четник, — ответил Кирс и протянул руку. — Будем знакомы: Казимир. Можно на «ты».
— Воюта, — представился Плешко.
— Ну, рассказывай, как обстановка, — Кирс сел в кресло у стола. — Что произошло после прорыва? Ты же, думаю, разбирался в ситуации.
Плешко вернулся на своё место:
— Ну что. Весь наряд, двенадцать бойцов, погибли. С ними вместе таможенники, транспортные инспекторы, санитарные, миграционные. Всего больше двадцати человек. Твой зам — Кириллов — находился тогда в Сергеевке, тревогу не объявил, поручика Годара объявил паникёром и приказал ему успокоиться. Кириллова, естественно, арестовали. Меня на его место назначили. Двенадцать новых бойцов прислали. Я наряды смешивать не стал. Надеюсь, ты не будешь против.
— Пока не против, — улыбнулся Кирс. — В понедельник заступлю на службу — посмотрим. Спокойно пока тут?
— Спокойно. Мусор убрали, что смогли, починили. Строители, инженеры приезжали — работали. Так что пока в порядке. До понедельника здесь останешься?
— Да, буду в Сергеевке на своей квартире. В твои дела здесь лезть не буду, не беспокойся. В понедельник тогда и общее построение проведу, представлюсь новеньким.
— Договорились.
Кирс встал:
— Не буду отвлекать. Поеду. Заходи потом в свободное время — побеседуем в неформальной обстановке.
— Хорошо, спасибо.
Через пятнадцать минут Кирс уже раскладывал вещи в своей квартире, занимающей половину одноэтажного дома в Сергеевке. Вторая половина была закреплена за заместителем начальника пункта пропуска. Маленькая прихожая с двустворчатым шкафом, такая же небольшая кухня с плитой и столом на трёх человек и одна жилая комната, служившая и спальней, и гостиной — кровать, шкаф, пара книжных полок, круглый стол и четыре стула. Кирсу, который довольно равнодушно относился к бытовым вопросам, этого было вполне достаточно.
Позвонив поручику Годару, Кирс договорился встретиться с ним в местной «Берёзке». Стоял пригожий майский денёк, солнечный и тёплый, и Кирс неспешно, наслаждаясь погодой и свежим деревенским воздухом, отправился туда.
Поручик Кристоф Годар ждал у дверей столовой. Они приветственно по-дружески обнялись и вошли внутрь. Оплатив взятые порции, с подносами сели за стол.
— Как твоя нога? — спросил Годар.
— Потихоньку. Хожу, разрабатываю. Должна скоро в норму прийти. По крайней мере, так говорят врачи.
— Это хорошо. Когда заступаешь?
— В понедельник. Как тебе, кстати, этот Плешко? Не зверствует?
— Да нет, — пожал плечами Годар. — Дело знает. Вроде ничего. По мне, так всё лучше Кириллова. Ты же знаешь — у нас с ним не сложилось.
— Ну теперь-то он вряд ли вернётся на службу.
— Это да, — согласился Годар. — Ты, наверное, хочешь знать подробности, как здесь было в ту ночь?
— Да не мешало бы, конечно.
— Мне тогда что-то не спалось, я вышел на улицу подышать, — начал Годар. — Вдруг слышу — вроде выстрелы. Один, другой — одиночные. Потом очередь — и тишина. Я — к Кириллову. Разбудил, говорю, вот, слышал выстрелы. Он глазами поводил из стороны в сторону, как обычно, щёки надул, а потом и говорит: «Кончай панику, иди спать. Это там кто-то напился и решил пострелять. Утром съезжу и разберусь». Я ему снова, что надо бы по тревоге всех поднять, потому что так по правилам. А он ни в какую. Говорит, если объявлять тревогу, то придётся рапорт писать, а это значит разбирательство официальное, трибунал для провинившихся. А так он сам, кого надо накажет, и всё будет тихо-спокойно. В общем, отправил меня спать. А утром уже началось! Военная милиция понаехала, союзная, республиканская! Допросы, допросы... Кириллов в прострации, невнятное что-то лепечет. Так и увезли его в Курск. Я два дня старшим тут был, пока Плешко не прислали. Замучился с медиками, следователями, строителями. Потом на новенького четника всё скинул, и полегчало, — Годар улыбнулся, но тут же снова посерьёзнел. — Ребят всех очень жалко. Столько народа ни за что полегло.
— В Курске тоже немало, — согласился Кирс. — Я когда в госпитале валялся, ко мне следователи всех мастей в очередь выстраивались. Всё допытывались, почему это я так удачно оказался в столице во время прорыва. Не был ли я заодно со «Свободным Курском». Наши ещё ничего — не сильно налегали, а вот союзные даже ранение моё в свою пользу повернули: будто бы я специально вступил в бой, чтобы отвести от себя подозрение. Ведь не пошёл же я сразу на Красную площадь, как мне приказали. Там бы, может, и целым остался. А я вот примкнул к милицейскому наряду и оказался под огнём. В общем, крутили меня и так, и этак, но потом отстали. Видимо, не сложилось у них что-то.
— Да, такие дела на тормозах не спустят, — вздохнул Годар. — Границу прорвали, до столицы дошли, чуть переворот не устроили. И всё так легко и просто. Виновных много найдут. И суды будут громкие.
— Вопрос в том, не случится ли ещё что-то подобное в скором времени. Мне как-то неспокойно. Очень похоже на пробный шар. Проверку, которую мы провалили с треском. Надеюсь, генералы уже эту возможность продумали и принимают меры.
— Хорошо бы.
Вторую половину дня Кирс прогуливался по окрестному лесу, пил чай в беседке во дворе своего дома и читал книги. Четник Плешко вечером так и не зашёл, хотя домой вернулся около восьми. Видимо, не захотел навязываться в первый день знакомства. Поужинав яичницей на своей кухне, Кирс лёг спать.
Его разбудил взрыв. Кирс откинул одеяло, вскочил на ноги. Второй взрыв, третий, четвёртый. Гудение самолётных двигателей. Схватив форму, Кирс кинулся к окну: фонари на улице не светили — видимо, перебили провода. Кто-то пробежал мимо окна в сторону погранперехода.
Кирс быстро оделся, затянул на поясе ремень с кобурой и выбежал из дома. Снова гудение, свист и серия взрывов — уже ближе. Пригнувшись и хромая, Кирс обежал дом и громко постучал в дверь Плешко. В тот же миг четник появился в проёме раскрытой двери в форме и с пистолетом в руке:
— Что, опять?! — крикнул он, пытаясь перекричать гул самолётов и звук взрывов.
— Чёрт их знает! — прокричал в ответ Кирс. — Звони на пункт и объявляй тревогу! Я — к Годару, а потом в казарму!
Плешко скрылся в доме. Кирс похромал к дороге. Зазвучала сирена. Из домов высыпали жители села, кричали что-то, в панике бегали от одного дома к другому. Луна светила слабо, Кирс различал только силуэты людей — достаточно, чтобы не столкнуться.
Не пройдя и десятка метров, Кирс встретил Годара — тот бежал к нему.
— В казарму! — крикнул ему Кирс. — Организуй оборону! Я пока дохромаю... Чёрт!
И тут их ослепил яркий свет фар. Неподалёку, остановившись, рычали два или три автомобиля.
— Бросай оружие! — донеслось с их стороны. — Руки вверх!
Дитер Рейнер проснулся от оглушительного воя сирены. Проморгавшись, встал, выглянул в окно: освещённая фонарями пустая улица, никакой паники, всё спокойно.
«Учения что ли? — подумал Дитер. — После двадцать восьмого апреля могли и учения устроить».
Поморщившись от громкого звука, взглянул на настенные часы — они показывали без пяти пять. На всякий случай оделся, умылся, включил чайник. Не успела вода закипеть, как к вою сирены примешался другой звук. Дитер прислушался: самолёт? И тут — долгий множественный приближающийся свист, а потом взрывы, один за другим, не меньше десятка. Дитер замер в нерешительности на несколько секунд, затем отключил чайник и, натянув ботинки, выбежал из квартиры. Так, сегодня Марк дежурит? Сегодня. Надо к нему — он должен знать, что случилось.
Светало. Сирена продолжала разрывать уши, но Дитер уже мало обращал на неё внимание. У подъезда он взял один из общественных велосипедов и помчался к Управлению городской милиции. За пару кварталов до него Дитер понял, что что-то не так: воздух наполнился пылью, а по асфальту были раскиданы осколки штукатурки и кирпича. Тут же по левую сторону улицы он увидел наполовину обрушившийся дом, за ним другой, и такой же с правой стороны... Засмотревшись, чуть не въехал в глубокую воронку посреди дороги. Резко затормозил, развернув велосипед. Сердце бешено колотилось.
Снова гул самолёта — очень близко, почти над головой. Повинуясь инстинкту, Дитер бросил велосипед и соскользнул по песчаному краю вглубь воронки. Свист, взрывы — совсем рядом, не дальше соседней улицы. Уткнувшись лицом в песок и накрыв голову руками, Дитер пролежал минут пять. Резко оборвался вой сирены. Дитер осторожно поднялся, выкарабкался из воронки, не отряхнувшись, поднял велосипед и продолжил путь к Управлению.
А когда въехал на Московскую площадь, не сразу понял, где оказался. На месте фонтана зияла воронка, от окружающих площадь домов остались только груды кирпичей, вместо Управления городской милиции возвышалась лишь одна задняя стена. Площадь была полна народа — милиционеры, пожарные, военные, медики. Мигали проблесковыми огнями жёлтые скорые и красные пожарные машины. Люди разбирали завалы. Мимо Дитера двое санитаров в синей форме пронесли на носилках раненого, пробежал пожарный, маша рукой, закричал что-то своим сослуживцам.
Дитер бросил велосипед у кучи кирпичей и пошёл к груде строительного мусора, когда-то бывшей Управлением городской милиции. Несколько человек — милиционеров и гражданских — пытались раскопать завал с правой стороны. В одном из милиционеров в пыльной и порванной форме Дитер узнал Марка и с нескрываемой радостью поспешил к нему:
— Марк! А я уж думал...
Марк обернулся — лицо в цементной пыли, на лбу большая ссадина.
— Дитер, ты как тут?! Давай отсюда! — строго ответил он. — Могут снова бомбить.
— Слушай, сходи к санитарам — обработай лоб. А я пока здесь помогу.
— Не до лба сейчас, — отмахнулся Марк. — Не умру.
— Что происходит-то?
— Война, что ж ещё. Коваль напал всё-таки, сука.
— И что? Где они? Бои идут?
— Ни хрена я не знаю, Дит, — Марк тяжело опустился на камни и вытер рукавом лицо. — Нам сообщили о вторжении, меня послали за начальством на машине. Тут сирена, бомбёжка. Я — обратно, а тут уже руины. Пожарные вон говорят, что и гарнизон с землёй сравняли. Если так, то оборонять Курск-то и некому, по сути. А где сейчас враг — чёрт его знает. Может, уже в город входит. Радио молчит, сообщений никаких.
— Давай, я поеду по Карла Маркса — посмотрю, что там? — предложил Дитер.
— Щас! Домой! И подальше от административных и военных зданий держись — их бомбить в первую очередь будут.
— А где же наши зенитки, самолёты? Почему не сбивают?
— А ты в гарнизоне спроси, — язвительно ответил Марк. — Может, там кто живой остался — ответит.
— Б..! А как же... Бомбоубежища есть в Курске?
— Да какие нахрен?!.. Кто их делал-то?
— А как тогда? В подвал спускаться?
— Чтоб тебя там заживо похоронило, как тут? — Марк обвёл рукой панораму площади. — Лучше дома сиди. Больше вероятность живым остаться.
— Может, я всё-таки помогу здесь? — снова спросил Дитер.
— Хочешь помочь? Тогда вот, — Марк вынул из нагрудного кармана помятый блокнот и ручку, что-то написал, вырвал листок и протянул брату. — Езжай по этому адресу. Там Нежана комнату снимает. Одна живёт. Очень прошу тебя — забери её к себе. У тебя же двухкомнатная квартира. Неизвестно, как тут всё закрутится, а мне будет спокойнее. Она там одна не сможет.
Дитер положил листок в карман:
— Хорошо, Марк. Не беспокойся. Всё с ней будет хорошо.
— Спасибо, — Марк встал. — Давай, езжай. Мало ли что.
— Ты тоже ко мне приходи. Нечего одному дома делать. Втроём легче.
— Да когда я ещё! — махнул рукой Марк.
— Ну пока, — Дитер направился к брошенному велосипеду. — Осторожнее тут.
— Дит! — крикнул вслед Марк. — Ты пистолет-то свой не потерял? Пристегни и везде с ним ходи. Не помешает.
— Понял! — ответил Дитер, оседлал велосипед и поехал к дому Нежаны.
28 апреля Корнил Варно, комиссар Фатежа — районного центра Курской Республики, — испытал такую ярость, какую не испытывал никогда прежде. Рослый мускулистый шатен, всегда гладко выбритый, спокойный и рассудительный — в то утро он почти потерял контроль над собой.
Днём Варно уже был в столице — в Управлении пограничной службы, где пробился к командующему Восточным отделением и сначала накричал на него за проявленную его подчинёнными халатность, в результате которой погибли три сотрудника районного комиссариата и семья одного из них, но потом всё-таки признал, что пограничная служба тоже заплатила немалую цену, и немного успокоился.
В итоге комиссар и пограничник принесли друг другу взаимные извинения и распрощались, после чего Варно отправился в республиканский комиссариат, где ценой немалых усилий добился аудиенции у заместителя комиссара республики. Ему он, не стесняясь в выражениях, выложил все претензии по организации местной самообороны, вручил список необходимого вооружения и техники для фатежской дружины и не уходил, пока не получил подпись и печать на этом списке.
Вернувшись поздним вечером в Фатеж, Корнил Варно вызвал своего заместителя и начальника штаба и поручил им в двухдневный срок разработать план отражения возможной атаки с восточного направления и схему расстановки огневых точек и засад.
Наутро Варно отправился в Верхний Любаж на похороны своих сотрудников. На кладбище собралось почти всё село — погибшие были уроженцами Верхнего Любажа, и их знал без малого каждый местный житель. Варно выразил соболезнования жене и сыну старшего помощника Вележева и родителям и брату помощника Кобзева, а затем произнёс короткую речь о павших в неравном бою.
Когда все начали расходиться, к комиссару подошёл младший Кобзев:
— Пан комиссар, у меня к вам просьба.
— Конечно, — остановился Варно.
— Возьмите меня на место брата. Мне это очень нужно.
Варно улыбнулся и легонько хлопнул парня по плечу:
— Я сам думал тебе это предложить, но раз уж ты сейчас завёл разговор, то — вот.
Комиссар вынул из кармана куртки жёлтый металлический значок в виде восьмилучевого левозакрученного коловрата и протянул его Кобзеву:
— Это значок Ивана. Теперь он твой. Приезжай завтра в Фатеж за формой и табельным оружием.
У Кобзева загорелись глаза:
— Спасибо, пан комиссар! Вот увидите — я не подведу.
— Иван бы одобрил твой выбор.
— Вы поедете с нами домой сейчас?
— Нет, спасибо, мне нужно в Фатеж — дела. Проститесь с Иваном, как полагается.
С кладбища Варно поехал в местный комиссариат — маленький одноэтажный домик недалеко от школы. Там он проинспектировал оружейную, проверил все замки, осмотрел сейф в кабинете старшего помощника. Всё было в порядке и готово к приезду нового старпомкома — никто из верхенелюбажцев не вызвался занять его место, поэтому Варно предстояло назначить сюда кого-нибудь из своих фатежских сотрудников.
Когда комиссар уже садился в автомобиль, к нему подбежала жена Вележева:
— Корнил, как хорошо, что ты не уехал!
Вележева говорила прерывисто и тяжело дыша от быстрого бега.
— Что случилось? — Варно захлопнул дверцу.
— Радко сбежал. И отцовский пистолет прихватил. Я его, дура, из стола не успела убрать! Куда он? Что задумал?
— Так, Бера, успокойся. Иди домой и жди моего звонка. Я его найду. Ничего он с этим пистолетом сделать не успеет. Он на чём уехал?
— На мотоцикле своём!
— Хорошо. Всё! Иди домой.
Варно прыгнул в автомобиль и помчался по дороге в Фатеж — он был уверен, что Радко Вележев едет в Курск.
Варно нагнал Вележева быстро. Заставил съехать на обочину, остановил, подошёл к парню:
— Ну что, Радко, в Курск собрался?
— В Курск, — глядя исподлобья, ответил Вележев.
— Расскажи, какие планы?
— Вы и так всё понимаете, пан комиссар, — вздохнул Вележев.
— Я-то понимаю, но хотелось бы услышать от тебя. Мы же люди не чужие, давно друг друга знаем.
— Я слышал, там арестованные есть из этого... «Свободного Курска». Их когда на суд привезут, я их там и постреляю.
— Понятно. Отличный план — вместо этих преступников в тюрьму сесть. Мало того, что отец погиб, так ты мать ещё и без сына оставить хочешь. Нечего сказать!
— Но я же не просто так, — решил оправдаться Вележев, — я за дело. Я же преступников пострелять хочу.
— А кто тебе разрешил? Может быть, суд? А если нет, то путь тебе один — в тюрьму. Поэтому возвращайся-ка ты домой и отдай матери пистолет — она его в надёжное место положит.
Вележев, насупившись, молчал.
— Тебе сколько лет? — продолжил Варно. — Семнадцать. Школу заканчиваешь в этом году. Собираешься дальше учиться?
— Собираюсь.
— На кого?
— На агронома хотел.
— Вот и хорошо. Твой отец тебя бы в этом поддержал. А вот стрельбу эту старший помощник комиссара Вележев бы не одобрил. И арестовал бы тебя, и под суд отдал. И не посмотрел бы, что ты его сын. Поэтому мы сделаем так, — Варно вынул блокнот с ручкой, написал что-то, вырвал листок и протянул парню. — Это мой телефон и домашний адрес. Как получишь выпускной аттестат, приезжай — поедем с тобой в Курск, я тебе покажу, где что находится, подадим документы. Держи, держи...
Вележев взял листок.
— Езжай домой, Радко. Тебе жить надо, а не в тюрьме сидеть. А тех мерзавцев мы посадим. И надолго. Им жизни уже не видать. Это я тебе точно говорю.
Вернувшись в Фатеж, Варно перекусил в «Васильке» и вместе с начальником штаба занялся формированием дружины: сообщили о наборе на все предприятия города, обзвонили знакомых горожан и отправили помощников комиссара расклеивать листовки по доскам объявлений.
А на следующий день в город из Курска прибыли грузовик с тридцатью комплектами обмундирования, автоматами, двумя пулемётами, двумя крупнокалиберными винтовками, гранатами и боеприпасами для дружины, и броневик, с этого момента приписанный к фатежскому комиссариату.
Буквально за двое суток дружина была сформирована, и теперь Фатеж могли оборонять тридцать шесть человек, включая сотрудников комиссариата. Следующие две недели дружинники совершенствовали точность стрельбы и тренировались слаженно действовать по плану обороны города, разработанному руководством комиссариата.
Проснувшись ночью 19 мая от резкого звонка телефона, Корнил Варно сразу понял — день, которого он с тревогой ждал, настал. Он схватил трубку и, даже не дослушав сообщение, сказал:
— Выдвигаемся.
Удовлетворенно хмыкнул — в этот раз пограничная служба сработала как часы: увеличение количества наблюдательных пунктов дало нужный эффект и предупреждение пришло вовремя. Варно набрал номер заместителя:
— Боевая тревога! Действуем по плану. У нас двадцать минут до выхода на позиции.
Затем оповестил начальника штаба. Дальше уже они должны были действовать самостоятельно, поднимая из постелей дружинников и сотрудников комиссариата.
Третьим звонком Варно разбудил помощника Кобзева:
— Коля, у нас боевая тревога. Быстро собирайся и езжай в Фатеж. Чтоб через пятнадцать минут был у восточной развилки. Понял?
— Пан комиссар, я не поеду. Я их тут задержу. Возьму в комиссариате пулемёт...
— Не обсуждать приказ! — рявкнул Варно. — Напротив Ясенкá их вояки немного остановят на новом блокпосте. А ты мне здесь нужен. Вперёд!
Варно быстро оделся, положил в рюкзак свёрток с бутербродами, которые жена успела приготовить, пока он говорил по телефону, попрощался и вышел из дома.
Вдалеке, чуть больше, чем в двадцати километрах на восток от Фатежа, раздавалось приглушённое громыхание взрывов. Варно взглянул в ту сторону, левая щека его непроизвольно дёрнулась. Он мотнул головой, прыгнул в машину и помчался к месту сбора.
В темноте у развилки его встретил начштаба:
— Двадцать пять человек уже на позициях. Оба пулемётчика и один снайпер здесь. Остальных ждём.
— Передай всем, что сейчас приедет помощник Кобзев из Любажа. Чтоб не стреляли.
— Есть! Луков! — позвал начштаба.
Пока он отдавал приказ, Варно обратился к подошедшему заместителю:
— Действуем строго по плану: снайперы бьют первую и шестую машины, потом меняют позиции и бьют третью и четвёртую, после чего уходят на вторую линию. Пулемётчики плотно работают вдоль колонны, а остальные перемещаются параллельно насыпи и бьют тех, кто вылезает наружу или пытается объехать. Красная ракета — отход на вторую линию. Ежи поставили?
— Так точно!
— Разведка?
— Послал. Пока не вернулся.
Варно вдруг поднял вверх указательный палец:
— Слышишь? Тишина. Блокпост всё. Приготовились!
Подошёл старший помощник:
— Все тридцать дружинников на позициях, пан комиссар!
— Отлично!
— Разведка доложила, что к нам едет автомобиль.
— Ясно. Это свой.
Вдалеке показались фары.
— Не стрелять! — крикнул Варно, хотя был уверен, что его приказ передали всем.
Автомобиль резко затормозил у противотанковых ежей. Двое дружинников выскочили на дорогу и, отодвинув одну конструкцию, пропустили его дальше. Проехав за развилку, автомобиль съехал на обочину, остановился, выключил фары. На боку стал виден значок комиссариата. Из кабины вылез помощник Кобзев, вытащил с заднего сидения пулемёт, подошёл к Варно:
— Пан комиссар, куда мне?
— Тут останешься. Будем прикрывать отход ребят на вторую линию. — Варно криво усмехнулся: — Надеюсь, авиация и броня появятся раньше, чем нас тут всех перестреляют. — В голове его промелькнула мысль — хорошо, что в темноте не видно, как у него дёргается щека. — За мной.
Варно, Кобзев, заместитель и начальник штаба легли на насыпи, пристально вглядываясь в темноту.
— Только бы светать не начало раньше времени, — прошептал заместитель.
— Едут, — услышал шум моторов Кобзев.
— Ну что, — Варно снял с предохранителя автомат, — врежем гадам?
Сегодня, 19 мая, в 4 часа утра войска Российской Республики вероломно вторглись на территорию Южно-Республиканского Союза!
Удары были нанесены сразу по четырём направлениям: в Курской Республике — через Сергеевку в направлении Курска, через Никольский в сторону Щигров и через Пожидаевку в сторону Кшенского; в Липецкой Республике — в направлении Ельца; в Тамбовской Республике — в направлении Мичуринска. Врагу удалось продвинуться вглубь на несколько километров.
Идут удары по военным и другим важным объектам обороны, обстрелам подвергаются пограничные части.
Вооружённые силы Союза, все специальные и правоохранительные органы государства делают всё возможное, чтобы остановить агрессора. Военный совет Союза работает в чрезвычайном режиме.
Будет введено военное положение.
Призываем всех мирных граждан сохранять спокойствие и укрываться в бомбоубежищах при воздушной тревоге. Позаботьтесь о тех, кто нуждается в помощи.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
— Ну давай, не молчи. Рассказывай.
Дитер сидел напротив Марка и пристально смотрел на него, сцепив руки на столе. В кружке дымился горячий чай, в вазе лежали печенья, приятно пахло малиновым вареньем. Марк, левой рукой обнимая за плечи Нежану, правой держал кружку и размеренно потягивал чай.
— Ох, ребята, — наконец расплылся в улыбке Марк, — как же хорошо снова быть дома, с вами, в тепле и уюте! Так бы и не вставал из-за стола. Как же я устал за эти дни!
Две ночи Марк не появлялся у Дитера, приходил в свою квартиру, спал пару часов и шёл обратно — патрулировать, разбирать завалы, помогать раненым. Все три дня Курск не переставали бомбить время от времени, но вражеская армия пока город не штурмовала.
К вечеру второго дня после начала вторжения пропавшее было электричество снова появилось, заработало водоснабжение, жизнь начала возвращаться в обычное русло. Университет временно закрыли, и Дитер, освободившись от необходимости читать лекции, каждый день выходил из дома и искал, кому бы предложить свою помощь. В первый день в перерывах между частыми бомбёжками он помогал Нежане обустроиться в его квартире. Во второй — возил воду тем, кто не мог сам за ней сходить. Сегодня же с самого утра работал на завалах в двух кварталах от дома вместе со спасателями и медиками.
В радионовостях с самого четверга никаких подробностей происходящего на фронтах не сообщали, поэтому Дитер и Нежана с нетерпением ждали Марка, чтобы он как милиционер, а значит, более осведомлённый человек, хоть что-то рассказал.
— Не думай, что я много знаю, — сказал Марк. — Командование нам тоже далеко не всё говорит. Но кое-что и до нас — маленьких винтиков — доносится. Первым делом хочу сказать, что врага мы остановили под Фатежем. Спасибо тамошнему комиссару — он организовал прекрасную дружину, которая удерживала колонну техники добрых два часа, пока войска не подошли. Но тут, конечно, надо отдать должное глупости россиян — они решили, что раз в прошлый раз дошли до Курска с парой броневичков, то и сейчас можно не сильно увеличивать группировку на нашем направлении. В итоге их потрепали на блокпосте где-то на полпути к Фатежу, а потом и дружина местная хорошенько приложила. А уж самолёты и техника доделали дело. Короче, убежали они обратно к Любажу, но там уже более-менее укрепились. Так что фронт пока где-то между Фатежем и Любажем.
— А в других местах как? — нетерпеливо спросил Дитер.
— Как-как? — стушевался Марк. — Не очень. Воронежскую трассу перерезали у Горшечного — к Старому Осколу подходят. Елец липецкий пытаются взять, а на Тамбовщине бьются за Мичуринск. Подробностей я не знаю. Видимо, хотят занять Курск, Белгород, Липецк и Тамбов, а потом взять в кольцо Воронеж. Вроде бы из Урюпинска и Шахт к нам выдвинулись войска. Но когда они ещё подойдут...
— Я сегодня звонила маме, — вставила Нежана. — Она говорит, что у них там где-то недалеко взрывы всё время слышатся. Не знаешь?
— Да-а, — протянул Марк, убрав руку с плеч подруги. — Об этом я как раз и хотел вам сказать. Только не знал, как. Хм... Российские войска к Тиму подходят. И у нас формируют спецотряд милиции для отправки туда — в оборону. Короче, меня посылают в Тим.
— И когда же? — забеспокоилась Нежана.
— Завтра в восемь автобус уходит.
— Чёрт! — выругался Дитер. — А если отказаться?
— Да ты что?! — возмутился Марк. — Я трус, по-твоему? Что обо мне сослуживцы подумают, подчинённые?
— А если тебя убьют? — поддержала Дитера Нежана. — Как же я? Ты подумал обо мне?
Марк взял её руку в свою:
— Нежка, я же милиционер. Мы в городе будем, не на фронте. Мы — третья линия обороны. Ничего опасного. Всё будет в порядке. Я вон за последний месяц сколько раз мог погибнуть, ан нет — не выходит. Значит, и дальше буду жить. Мы ещё с тобой поженимся, как оккупантов прогоним.
— Ты что же, — обомлела Нежана, — мне предложение делаешь?
— Можно сказать и так, — пожал плечами Марк и глупо улыбнулся. — Получается, да. Выйдешь за меня после войны?
— Конечно, Марк! — Нежана обняла его. — Только я очень не хочу тебя отпускать.
— Ничего! Я скоро вернусь. Сейчас наши подойдут с запада, ударим — и всё. Через месяц уже дома буду. Главное — ты верь и жди. И слушайся Дитера — у него голова! Поняла?
— Поняла, — Нежана продолжала крепко обнимать Марка, не в силах выпустить его из объятий.
Российские вооружённые силы, выполняя преступные приказы военно-политического руководства Российской Республики, продолжают наступательную операцию против Южно-Республиканского Союза.
Оккупационные силы не имели значительных успехов на курском направлении. Союзные военные остановили натиск вражеской пехоты по направлению Щигры — Курск. В направлении Щигры — Тим противник продвинулся на один километр.
На белгородском направлении противнику удалось окружить Старый Оскол. Части вооружённых сил Белгородской Республики были выведены из города без существенных потерь.
На липецком направлении оккупанты продолжают попытки захватить Елец.
На тамбовском направлении противник пытается окружить Мичуринск. Союзные солдаты успешно отбили атаки оккупантов. Общие потери противника составили около 100 человек, 2 танка и 5 БМП. После потерь оккупанты прекратили наступление и отступили.
Артиллерия и авиация наносили огневой урон скоплениям боевой техники и колоннам противника на маршрутах продвижения. В результате было уничтожено 11 единиц автотехники.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Марк Рейнер устало шагал по улице Куйбышева к западным окраинам Тима, туда, где река Тим образует обширный пруд. Неподалёку от пруда жили родители Нежаны. Рейнер уже успел побывать у них по приезде в город и теперь, в последний воскресный майский день, освободившись из наряда у перекрёстка со Станционной улицей, решил навестить их снова.
Бои пока ещё шли к востоку от Воронежского шоссе, позиции у Тима бомбили редко. Так что чувствовать себя можно было более-менее спокойно. Но Рейнер понимал, что рано или поздно враг дойдёт до города. И скорее всего, рано.
Пройдя мимо больницы, где работал госпиталь для раненых бойцов, у входа стоял БТР и толпились военные, Рейнер оказался на Красноармейской улице и через минуту уже стучал в калитку дома Михайловых.
Открыл отец Нежаны.
— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — поздоровался Рейнер.
— Марк! — обрадовался Михайлов, протянул руку и приобнял гостя. — Здравствуй, дорогой. Проходи.
В доме их встретила мать Нежаны:
— Идите на кухню — сейчас я тебя покормлю, Марк. А то у вас там, поди, одни консервы каждый день.
— Да что вы, Римма Витальевна! — смутился Рейнер. — У нас же не фронт — кухня полевая есть. Кашей кормят, макаронами. Суп даже варят.
— Всё равно это не домашние пельмени и не домашний сыр.
— Это правда, — согласился Рейнер.
— Проходи-проходи, — подтолкнул его Михайлов и подмигнул. — Пока еда есть, случай упускать нельзя.
За столом хозяева подождали, пока Рейнер наестся, и только потом начали расспросы.
— Как там фронт? В какую сторону движется?
— Пока всё больше в нашу, — ответил Рейнер. — Но медленно. И это успокаивает — есть время, чтобы подоспели резервы. Зениток позавчера подвезли ещё четыре штуки — теперь бомбят реже: опасаются, гады, сюда летать. Да и истребители наши помогают. Так что духом не падаем.
— Это хорошо, — вздохнула Михайлова. — В Воронеже, говорят, хуже. Аэродром, вроде, захватили. Скоро уже в самом городе бои будут.
— Воронеж не сдастся, — твёрдо сказал Михайлов. — И не таких видали! Вон, в Тамбовскую-то мы этих москвичей гнали так, что пятки сверкали. Ничего — и сейчас погоним. Из Азовской и Каспийской только войска подойдут — посмотрим.
— Аэродром ничего москвичам не дал, — ответил Рейнер. — Наши все взлётные полосы разбомбили к чертям. Теперь туда ни один самолёт не сядет. А те отряды, что там засели, сейчас окружат и всё. Дело нескольких дней. А по земле до Воронежа врагам ещё идти и идти. Меня другое больше беспокоит.
— Что? — насторожился Михайлов.
— Старый Оскол оккупировали. И командование опасается, что нам сейчас с тыла зайдут — по старооскольской дороге. Завтра начинают укрепления к западу от города строить, пока один взвод туда перебрасывают. Всё-таки надеемся, что белгородцы дорогу перережут и нас прикроют.
Михайлова покачала головой.
— Поэтому, — продолжил Рейнер, — я бы вам посоветовал собрать самые необходимые вещи и настраиваться на то, чтобы в случае обострения обстановки перебраться за реку — в Выгорное или дальше. Может, на ферме вам могли бы какое-то жильё временно предоставить — узнайте. Если москвичи всё-таки зайдут с запада, здесь будет опасно оставаться.
— Посмотрим, — ответил Михайлов. — У нас тоже пистолеты есть. И ружьё. Поможешь автомат купить?
— Виктор Сергеевич, — нахмурился Рейнер, — не мечтайте в одиночку сражаться с вражеской армией. Это контрпродуктивно. Оружие ваше поможет вам спокойно доехать до безопасного места и временно там пожить. Пока в Тиме всё придёт в норму. А если я вам автомат принесу, — чуть улыбнулся Рейнер, — Нежана меня голыми руками порвёт на части. Я к этому не готов, уж извините. Лучше соберитесь и ждите сигнала.
— Ладно, — согласился Михайлов. — Я тебя понял, Марк.
— Нежана вам когда звонила последний раз?
— Вчера, — ответила Михайлова.
— Как у неё дела?
— Говорит, записалась в отряд помощи фронту. Будут еду, амуницию, лекарства на фронт возить. Ещё что-то там делать — я не очень поняла, связь была плохая. Только бы под бомбёжку не попала. Или в плен. Вроде бы и твой брат вместе с ней в отряд пошёл.
— Дитер — молодец, — подтвердил Рейнер. — Он Нежану одну не бросит — обещал её беречь. Так что вы не беспокойтесь — всё с ней в порядке будет.
Рейнер поднялся:
— Пора мне. Пойду посплю пару часиков. Завтра снова заступать на дежурство. Спасибо вам большое за обед — ничего вкуснее не ел! А Нежане привет передавайте, скажите, что всё у меня хорошо, бомбёжек мало, в боях не участвую. Пусть не волнуется.
— Хорошо, Марк, — Михайлов похлопал Рейнера по плечу на прощание, — передадим.
— И о переезде подумайте, — напомнил уже у калитки Рейнер. — Я серьёзно — не надо здесь оставаться, если пойдут бои.
— Подумаем. Когда теперь к нам заглянешь?
— Трудно сказать, — пожал плечами Рейнер. — Но обязательно постараюсь на следующей неделе прийти.
И, попрощавшись, Рейнер двинулся в обратный путь.
На курском и липецком направлениях положение существенно не изменилось.
На воронежском направлении после отвода частей наших войск противник закрепился в районе населенных пунктов Синие Липяги, Истобное и Солдатское. Идут бои за населённый пункт Оськино. Оккупанты пытаются блокировать Воронеж с запада по правому берегу Дона.
На тамбовском направлении противник ориентируется на окружение Воронежа с юга по левому берегу Дона, и овладел населёнными пунктами Петровское, Шехмань и Волчки. Он атакует, чтобы заблокировать материально-техническое обеспечение наших подразделений.
28 мая войска Татарстана без объявления войны пересекли границу Южно-Республиканского Союза в Волжской и Пензенской Республиках.
Колонны техники при поддержке авиации с боями движутся от Калмантая в направлении Вольска. Силы обороны Волжской Республики атакуют противника, сдерживая его продвижение.
На пензенском направлении армия Татарстана предприняла попытку захватить Кузнецк, однако вооружённые силы Союза дали решительный отпор и отбросили противника на его территорию.
Раис Татарстана Шарип Джалиль от переговоров отказался.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
__________________
[1] Комиссар — в ЮРС аналог североамериканского шерифа; оперативный милицейский сотрудник высокого ранга, наделённый особыми полномочиями для поддержания порядка на вверенной ему территории. Комиссары появились на раннем этапе объединения Воронежской области после Падения — в 2168 году. Комиссар напрямую подчиняется районному совету и имеет право формировать вооружённые дружины из жителей района. Материальным обеспечением и координацией действий комиссаров, а также контролем за законностью их действий занимается республиканский комиссариат. Вышестоящая организация — союзный комиссариат. В небольших посёлках и сёлах действуют старшие помощники комиссара (старпомкомы) и помощники комиссара (помкомы). Должность «комиссар района» (комрай) приравнивается к милицейскому званию бойника (майора).
Июнь 2253 года. Южно-Республиканский Союз
Первый помощник верховного советника по иностранным вопросам Южно-Республиканского Союза Павел Васильев твёрдым шагом шёл по коридору радиостанции «Союз». Через пятнадцать минут он собирался обратиться ко всем странам мира, кто мог принять радиосигнал, и высказать свои мысли о войне с Россией. Это не было поручением верховного советника — Васильев имел право давать любые интервью и записывать любые обращения без оглядки на начальство. И это право он имел благодаря своему прошлому — прошлому звездолётчика, спасителя Земли от уничтожения и героического исследователя Страны Братьев.
У студии Васильева встретил главный редактор, провёл внутрь, указал на кресло напротив микрофона. Васильев сел.
— Всё хорошо, пан советник? — поинтересовался редактор. — Удобно?
— Да, спасибо, — ответил Васильев.
— Эфир через десять минут, — предупредил редактор.
— Я готов.
Редактор вышел.
Полумрак студии создавал уютную атмосферу, Васильев был спокоен и настроен решительно. Текст обращения он заранее не писал, желая, чтобы речь выглядела естественной. Поэтому просто закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и стал ждать начала эфира.
При первом звуковом сигнале Васильев открыл глаза, глубоко вдохнул и, когда загорелась красная лампочка, заговорил:
— Здравствуйте! Меня зовут Павел Васильев. Тот самый Павел Васильев, который больше ста лет назад отправился в путешествие к обитаемой планете Джефферсон, который вернулся четверть века назад, выжив там в борьбе с тиранией, и который с трудом вырвался из Страны Братьев после ксенофобского государственного переворота. Я, первый помощник верховного советника ЮРС по иностранным вопросам, обращаюсь сегодня к мировому сообществу от лица всех граждан Союза.
Вероломно напав на нашу страну, захватывая наши земли, убивая и калеча наших граждан, Россия и Татарстан совершают преступления, которым нет оправдания. Они бомбят города, обстреливают больницы и школы, берут в заложники мирных жителей. И за это должны понести наказание.
Я обращаюсь ко всем странам, с которыми сотрудничает Союз, и ко всем, кто нам сочувствует. Помогите нам! Помогите прекратить эту агрессию любым способом — путём переговорным или путём военным.
Союзу нужна ваша поддержка! Людям нужна ваша поддержка! Не молчите, выходите на улицы! Потому что наша общая победа — это победа света над тьмой, добра над злом!
Помните — если Россия и Татарстан выиграют эту войну, они не остановятся на достигнутом. Они придут и к вам — в Украину, в Беларусь, в Казахстан, в Уральскую Республику, а потом и дальше на восток и запад. Они никогда не остановятся, если весь мир не сплотится и сообща не выступит против! Если весь мир не ударит по агрессору единым кулаком! Если этого не будет, свободный мир прекратит своё существование!
Я призываю вас защитить свободу! Защитить право выбора! Защитить общечеловеческие ценности! Защитить мирную жизнь!
Без вас это всё исчезнет. И мир падёт в бездну!
Без объявления войны, без выдвижения каких-либо требований или предъявления претензий армия Страны Братьев форсировала Каспийский пролив, заняла Элисту и фактически оккупировала Республику Калмыкия. Вооружённые силы Каспийской Республики в экстренном порядке выдвинулись на остров Калмыкия для соединения с калмыцкими войсками и проведения совместной операции по деоккупации республики.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
— Приехали! Выгружайтесь!
С этими словами водитель микроавтобуса вылез из кабины, хлопнул дверцей и несколько раз присел, разминая ноги.
Отодвинув дверь кузова в сторону, Дитер Рейнер спрыгнул на асфальт и протянул руку Нежане Михайловой, помогая ей выйти. На них, как и на других волонтёрах, приехавших на микроавтобусе вместе с колонной грузовиков, были жёлтые жилетки поверх бронежилетов и каски с желтой полосой по окружности.
Колонна остановилась на главной площади Тима неподалёку от городской администрации, водители грузовиков уже раскрывали кузова, откидывали борта. Несколько машин с обмундированием и боеприпасами остались у автостанции на въезде в город, а сюда приехали грузовики с едой, средствами гигиены и гражданскими вещами.
На площади уже собралась большая толпа жителей, ожидающих положенной им гуманитарной помощи. Начальник колонны вышел вперёд и объявил в мегафон:
— Уважаемые граждане! Прошу все спокойно выстроиться в очереди к грузовикам и не создавать давку. Вещей привезли много — достанется всем. Пожалуйста, подходите.
Тем временем волонтёры попарно заняли места в кузовах грузовиков и принялись комплектовать пайки. Дитер подавал коробки и пакеты из глубин кузова, а Нежана выдавала их тимчанам.
Машина опустела быстро. Дитер и Нежана сели на край кузова — уставшие, но довольные. Дитер снял каску и вытер рукавом рубашки вспотевший лоб:
— В этих касках помереть можно! Сними свою, Нежана. Неужели не жарко?
— А это не опасно?
— Ты слышишь самолёты? Тогда снимай — передохни немного.
— Сколько до отъезда? — Нежана сняла каску и проверила, не размотались ли волосы из пучка на затылке.
— Часа два, — посмотрел на часы Дитер. — Сейчас минутку посидим и пойдём к твоим. Надеюсь, Марк сможет вырваться. А то к нему мы уже не успеем.
Нежана спрыгнула на землю:
— Нечего рассиживаться. Там отдохнём. Давай пакет, бери коробки и пошли.
Дитер вздохнул, нахлобучил на голову каску и тоже спрыгнул с кузова. Передал Нежане пакет с мылом, зубной пастой и порошком, подхватил две коробки с консервами, крупами, чаем и овощами, и они двинулись к дому Михайловых.
Ещё издали увидели Марка, беспокойно расшагивающего туда-сюда вдоль забора родителей Нежаны. Он тоже заметил их и, бросив в траву автомат, побежал навстречу. Крепко обнял и поцеловал Нежану, потом обнялся с братом.
— Какие же вы молодцы! — с широченной улыбкой воскликнул Марк. — Как я рад вас видеть!
Он встал между ними, обнял их за плечи, и все втроём пошли к калитке.
— Как доехали? — спросил Марк. — Без приключений?
— Хорошо, — ответил Дитер. — Водитель домчал, что и не заметили. У тебя здесь как?
— Тихо. Арта постреливает немного. А так терпимо.
Марк поднял автомат, повесил на плечо. Толкнул калитку. Из дома вышли Виктор Сергеевич и Римма Витальевна:
— Нежанка! Ну наконец-то!
Вдоволь наобнимавшись с дочерью, они пригласили гостей в дом.
— Надолго вы сюда? — с беспокойством поинтересовался Виктор Сергеевич.
— Чуть больше часа у нас есть, — ответила Нежана. — Потом обратно — в Курск.
— Тогда не будем вас задерживать. Давайте поскорее за стол.
Уже во время еды Римма Витальевна не выдержала:
— Как вы в Курске живёте, Нежанка? Много бомбят? Еда есть? Свет, газ?
— Всё в порядке, мам, — ответила Нежана. — У Дитера квартира двухкомнатная — удобная. Сейчас почти не бомбят — город очень хорошо защитили. Московские самолёты не долетают. И едим нормально, и свет есть. Всё хорошо.
— Мне, как доктору наук, дополнительный паёк дают к зарплате, — заметил Дитер. — Так что мы не бедствуем, не беспокойтесь.
— Какие новости, Марк? — переменил тему Виктор Сергеевич.
— Хорошие, — ответил тот. — С востока москвичей наши держат на месте, как вы можете видеть. Ни один сюда пока не прорвался. И по старооскольской трассе они не добрались, как все боялись: белгородские войска их заперли в Осколе — высунуться силёнок не хватает! А тут ещё азовцы подошли под Воронеж — скоро погоним москвичей, как вы и говорили, Виктор Сергеевич.
— На следующей неделе в Киеве международный съезд будет, — добавил Дитер. — Казахи, белорусы, уральцы, армяне, грузины приедут. Даже болгары вроде бы. От нас Ясин поедет. Надеемся, что там договорятся, и будет нам какая-то помощь.
— К зиме всё здесь очистим! — уверил Марк. — Я вам говорю. Россия уже проиграла.
На обратном пути к площади Марк сказал:
— Я при родителях твоих, Нежана, не стал говорить. Нам с утра объявили, что каспийскую армию на Калмыкии разбили. Макаки грёбаные! Так что теперь весь остров захвачен, а остатки каспийской армии нам на помощь не придут. Отправляют их в Волжскую Республику — под Саратов, с татарами биться. Вот так вот.
— Но азовцы же пришли, — с надеждой сказал Дитер. — Это же сила!
— Да, подвинут немного москвичей, но победа весьма сомнительна в ближайшее время. Весьма...
Решительным стремительным ударом на Воронежском фронте войска ЮРС отбросили противника на восток, освободили населённые пункты Солдатское, Оськино, Истобное, Синие Липяги, Роговатое, Новосолдатка, Репьёвка и другие, вернувтерриторию общей площадью 1500 квадратных километров. Идут бои за Нижнедевицк и выход к трассе Воронеж—Курск.
Союзные и местные подразделения милиции преступили к расследованию преступлений, совершённых российскими военными на освобождённой территории.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Дитеру Рейнеру было не по себе. От усиливающейся тревоги крутило в животе, зрение стало почти туннельным. Будто заворожённый, он смотрел в окно медленно движущегося микроавтобуса, за которым время от времени проплывали лежащие на тротуаре тела мёртвых людей, накрытые одеялами, куртками или не накрытые вовсе.
Автобус в очередной раз остановился.
— Опять, наверное, труп с дороги убирают, — заметил водитель и высунулся в окно. — Ну да.
Он матерно выругался.
Автобус с волонтёрами двигался в колонне за бронетранспортёром и санитарным грузовиком. Несколько минут назад они въехали в село Истобное, которое только вчера покинули последние солдаты Российской Республики, спешно отойдя на восток после натиска союзных войск.
Никто не ожидал увидеть в освобождённом селе такую картину. До перекрёстка с Мирным переулком всё было нормально, если не считать сгоревших и разрушенных бомбёжками домов. Однако у перекрёстка техника остановилась, чтобы санитары смогли перенести с дороги на тротуар два тела — мужчины и женщины. Они лежали здесь уже несколько дней — прежде, чем накрыть их, медикам пришлось отгонять мух, густо роившихся над телами.
Затем часть машин поехала дальше к центру, а часть свернула в переулок. Там трупов было значительно больше. Некоторые пролежали долго и начали разлагаться. Вонь стояла невыносимая — пришлось закрыть все окна автомобилей и лишний раз не высовываться.
В дверь микроавтобуса постучал санитар в респираторе. Начальник волонтёров приоткрыл окно:
— Что, выходим?
— Нет, — ответил медик. — Наша группа здесь останется, а вы езжайте дальше. Свернёте на Ленина и — в центр.
— Сами справитесь?
— Справимся.
— Откуда здесь столько?
— Военные говорят, у москвичей по переулку линия обороны проходила: пушки во дворах стояли, танки. Вон там за домами в огородах — окопы. Местных всех повыгоняли из домов, а кто пытался вернуться за вещами или ещё зачем сюда забредал — стреляли. Да и при отходе, вероятно, некоторых убили — есть прямо совсем свежие.
Начальник волонтёров выругался.
— Ладно, езжайте, — махнул рукой санитар. — Респираторы не забудьте надеть — чую, не только здесь такая картина.
Микроавтобус двинулся дальше, оставив позади санитарный грузовик и один БТР. На улице Ленина всё было спокойно, и волонтёры раскрыли окна — подышать свежим воздухом. За очередным перекрёстком стали встречаться жилые дома. Люди стояли у калиток или на крыльце и смотрели на движущуюся колонну, полностью ещё не осознавая, что оккупация завершилась. Некоторые приветственно махали руками и выкрикивали слова благодарности.
Так колонна доехала до здания сельсовета и остановилась у кордона из противотанковых ежей, который охраняли сотрудники местного комиссариата. Помощник комиссара попросил технику съехать на обочину, волонтёры нацепили респираторы и вышли на дорогу.
За кордоном у сельсовета толпились военные и медики, стояли два грузовика и несколько армейских автомобилей. Из здания вышел мужчина в коричневой комиссарской форме, стянул с лица респиратор и направился к волонтёрам.
— Комрай Вележев, — подойдя, представился он. — Мне нужно четыре человека. Мужчины.
Начальник волонтёров подхватил:
— Козырев, Рейнер и Лахно — со мной. Остальным что делать? — обратился к комиссару.
— Пусть идут по домам — помощь предлагают, записывают, сколько человек живёт, какого возраста, есть ли больные, что им необходимо из еды, вещей и тому подобное. Сейчас к вам двух медиков пошлю, и можете приступать. В конце дня мне список предоставите. Я буду в сельсовете.
Комиссар попросил волонтёров надеть респираторы и повёл их в подвал здания.
— Сразу предупреждаю, — сказал он на лестнице, — внизу девятнадцать трупов. Не свежих. Сейчас их осматривают эксперты. А вы будете выносить и укладывать в грузовик. Ясно?
— Ясно, — тихо ответили все.
На полу у подножия лестницы уже лежали завёрнутые в ткань четыре тела, готовые к транспортировке. Волонтёры молча взяли носилки и начали работать.
Освободившись, Рейнер прошёлся по комнатам подвала, едва сдерживая тошноту и головокружение. Мёртвый полуголый мужчина, пристёгнутый к стулу, несколько тел со связанными руками и заткнутыми ртами у стены, две мёртвые женщины на старом матрасе — тоже связанные. И другие — избитые, окровавленные, в рваной одежде.
Рейнер поднялся наверх — глотнуть чистого воздуха. Не успел снять респиратор, как к нему подошли корреспондент и оператор с кинокамерой.
— Можно пару вопросов? — спросил журналист.
— Задавайте, — Рейнер вытер пот со лба ладонью.
— Как вы себя чувствуете?
— Плохо.
— Сколько тел в подвале?
— Пара десятков.
— Военные? — уточнил корреспондент.
— Все гражданские. Даже женщины есть.
— Получается, россияне убивали и женщин? А зачем, как вы думаете?
— Я не комиссар и не следователь, — отрезал Рейнер. — Не буду строить догадки.
— А вы сами откуда?
— Из Курска.
— Давно в волонтёрах?
— С месяц уже.
— А до этого кем работали?
— Я доктор исторических наук. Работаю в Курском университете.
— Вот это да! — искренне удивился корреспондент. — Спасибо вам большое от меня лично и от всего народа Союза за вашу помощь. Вы делаете очень нужное дело.
— Не за что, — ответил Рейнер. — Я по-другому и не могу.
Корнил Варно трясся в броневичке по разбитому асфальту. Водитель мастерски объезжал воронки, груды металла и другой мусор, ведя броневик к линии фронта, а за ним — два грузовика с военнопленными и автомобиль медиков.
Фатежскую дружину под командованием Варно назначили ответственной за первый обмен пленными на этом участке фронта. Тридцать пять россиян — рядовых и офицеров, — сегодня обменяют на такое же количество пограничников, взятых в плен в ночь вторжения.
Варно был рад суточному режиму прекращения огня — это дало передышку военным на первой линии и его собственному отряду на второй. От тех тридцати бойцов, что встали с ним плечом к плечу в первый день войны, в живых осталось девятнадцать. Восемь сейчас восстанавливались в госпитале после ранений, а остальные продолжали службу. И никто не покинул дружину — все, кто мог держать в руках оружие, оставался в строю. И Варно был им всем благодарен за такую самоотверженность, гордился ими и готов был голову сложить за них.
Машины остановились перед разрушенным мостом по дороге из Фатежа в Верхний Любаж. На руинах уже были готовы наскоро сбитые лестницы, натянуты тросы. У въезда на мост дежурили четыре солдата. На другой стороне тоже стояли военные и ожидал пассажирский автобус.
Небо затянули облака, но воздух оставался тёплым и сухим.
Варно вылез из броневика, подошёл к посту.
— Комрай Варно, — представился он. — Всё спокойно?
— Да. Мы готовы — можно начинать.
Варно повернулся к колонне:
— Выводите!
Из каждого грузовика выпрыгнули два дружинника, откинули борта и встали по бокам. Затем по одному на дорогу начали спускаться пленные. Их выстроили в шеренгу и провели перекличку. Было слышно, как на другом берегу делают то же самое.
Пленных подвели к посту и пропустили первых пять человек. С той стороны к лестнице тоже подошла пятёрка и осторожно начала спуск.
Так, партиями по пять военных, и проходил обмен. Вернувшихся проверяли по списку и отправляли на осмотр к медикам. Один из пленных, чернобородый брюнет с длинными волосами, забранными в хвост, и с нашивками четника на форме, прихрамывая, подошёл к Варно:
— Комиссар? Четник пограничной службы Кирс.
Варно крепко пожал ему руку:
— Как там было?
— Терпимо. Главное — живой остался.
— Ногу там повредили?
— Нет. Это при атаке на Курск в апреле.
— Понятно. Довелось поучаствовать, значит?
— Довелось, — хмыкнул Кирс. — Куда нас сейчас?
— Поедете в Курск. Там распределят — кого в больницу, кого домой, а кого в санаторий. А дальше уже не знаю. Ты сам из Курска? — поинтересовался Варно.
— Да. У меня там жена и дочка.
— Значит, им уже сообщили, что ты сегодня вернёшься, — улыбнулся Варно. — Встречать наверняка будут.
— Наверняка, — вздохнул Кирс.
— А что так невесело? — нахмурился Варно.
— Да расстались мы с женой перед войной не на позитивной ноте. Не знаю, как сейчас будет...
— Не переживай, — похлопал его по плечу Варно. — Месяц плена, думаю, расставил приоритеты. Там в грузовике есть вода и пирожки, если хочешь. Иди перекуси, а то скоро поедем.
— Хорошо. Спасибо, комиссар.
Кирс развернулся и, прихрамывая, направился к машинам.
— Ваши документы?
Перед Казимиром Кирсом стоял поручик союзной милиции, преграждая собой выход из больницы. Кирс протянул ему военный билет. Поручик посмотрел и вернул обратно вместе с листком бумаги:
— Четник Кирс, это повестка в управление — вы должны завтра явиться для беседы с уполномоченным офицером.
— По какому поводу?
— По поводу вашего нахождения в плену.
— Меня в чём-то подозревают? — нахмурился Кирс.
— У меня нет информации. Я всего лишь вручаю повестки.
— Ясно. У вас всё, поручик?
— Так точно. Я вас больше не задерживаю.
— И на том спасибо, — проговорил Кирс и толкнул дверь.
Вечерело. На Курск опускались тёплые сумерки.
Кирс спустился по лестнице и, осмотревшись, увидел, как передняя пассажирская дверь стоявшего неподалёку военного автомобиля открылась, и наружу выбрался отец Казимира — бригадир армии Олег Кирс, — такой же высокий и черноволосый. Держа фуражку в руке, он ровным шагом направился к сыну, а следом за ним из машины вышли Ружена и Милава.
— Здравствуй, сын! — обнял Казимира Олег. — Я ни минуты не сомневался, что ты жив.
— Папа! — крикнула Милава и побежала к Казимиру.
Тот подхватил её на руки:
— Привет, маленькая! Я так по тебе соскучился!
Подошла Ружена, молча встала рядом, смотря на мужа влажными от слёз глазами. Казимир помедлил секунду и, обняв её правой рукой, прижал к себе.
— Я сейчас отвезу вас домой, — сказал бригадир, — а завтра жду тебя в гарнизоне. — И добавил: — В том, что от него осталось.
— Мне завтра к союзникам идти на допрос, — ответил Казимир. — Повестку получил.
— Так, это я решу, — успокоил Олег. — Сходишь, поговоришь, и от тебя отстанут. Будешь служить в моей бригаде. В первый день войны гарнизон разбомбили к чертям. Сейчас бригада почти целиком состоит из мобилизованных, и не хватает хороших офицеров. Так что теперь ты с нами. Закончишь обучение новичков, и в следующем месяце — всей бригадой на фронт. Надеюсь, ты не собирался по больницам да санаториям отлёживаться?
— Завтра поговорим, — отрезал Казимир.
И вместе с женой и дочкой двинулся к автомобилю.
Темнело, моросил дождик. Волонтёрский микроавтобус и грузовик в сопровождении БМП и броневика возвращались в Курск по ухабистой сельской дороге, объезжая с запада оккупированный Старый Оскол. Дитер Рейнер, проработавший в Истобном почти без сна больше двух суток, дремал в кресле, сложив руки на груди. Он безмерно устал и физически, и морально, и мечтал лишь вернуться домой, принять душ, поесть и завалиться спать. Нежана, в этот раз оставшаяся в Курске, наверняка уже его ждала и готовила ужин.
Вдруг рядом что-то громыхнуло, автобус затрясло, он свернул с дороги и, съехав по насыпи, едва не перевернувшись, остановился. Все бросились к двери. Вокруг гремели взрывы и было совершенно не понятно, куда бежать.
Оказавшись снаружи, Рейнер рефлекторно пригнулся и кинулся к кустам. Застрекотали автоматы, совсем рядом несколько пуль вошло в землю, поднимая облачка пыли. Рейнер метнулся в сторону, и тут его ослепила вспышка, с силой хлопнуло по ушам и опрокинуло на землю.
Когда Рейнер открыл глаза, то не мог понять, сколько пролежал в беспамятстве. Стояла тишина. Он перевернулся на бок, приподнялся, оглянулся на дорогу. БМП горел, у броневика двое солдат стреляли куда-то в сторону лесопосадки. Новый взрыв беззвучно раскинул по сторонам землю. Рейнер наконец понял, что оглох.
Он с трудом поднялся и, пошатываясь, двинулся к кустам. И вдруг звуки ворвались в его уши разрывающим мозг шквалом. Рейнер, обхватив голову, упал на колени. В глазах потемнело, но он всё-таки решил идти дальше.
Медленно поднялся — вокруг всё плыло и выглядело нереальным. Неожиданно навстречу Рейнеру из кустов выскочил солдат с автоматом и резко остановился, словно не ожидал кого-то встретить. Медленно, как во сне, вскинул автомат, направив его на Рейнера.
Резкая боль пронзила голову, Рейнер сжал веки, потерял равновесие и отключился.
Июль 2253 года. Южно-Республиканский Союз
Павел Васильев размеренным шагом шёл по тенистой улице Карла Маркса к скамейке, где его ждал незнакомец. Он позвонил Васильеву рано утром на домашний телефон, представился работником белорусского посольства и попросил встретиться. В здание Верховного Совета незнакомец приходить отказался, видимо, опасаясь прослушки, поэтому назначил встречу в людном месте.
Васильев заметил своего визави издалека — в белой рубашке и серых брюках он сидел на четвёртой скамейке, развернув перед глазами газету «Утро Воронежа».
Васильев подошёл, опустился рядом:
— Добрый день.
Незнакомец сложил газету и повернулся к нему:
— Добрый.
На вид работнику белорусского посольства было лет сорок — сорок пять. Круглое лицо, крупный нос, светлые волосы коротко острижены.
— Зачем вы хотели со мной встретиться? — спросил Васильев.
— У меня есть предложение.
— От кого? От Соломатина?
— Да причём тут Беларусь! — махнул рукой незнакомец.
— Тогда кто? Коваль?
— Нет. Они не имеют к нашей встрече никакого прямого отношения.
— Что же — вы лично что-то хотите мне предложить?
— Можно сказать и так, — улыбнулся белорус.
— Вы можете себя назвать?
— А что вам это даст? — вопросом на вопрос ответил собеседник. — Я обычный советник посла Беларуси.
— Тогда что вы, обычный советник посла, можете предложить мне — первому помощнику верховного советника ЮРС?
— Я могу предложить вам будущее, — незнакомец замолчал, пристально вглядываясь в лицо Васильева.
— Вы считаете, что у меня его нет? — после недолгой паузы поинтересовался тот.
— Я предлагаю вам будущее из вашего прошлого.
— Я вас не понимаю, — прищурился Васильев.
— Вы хотели бы снова жить в мире начала двадцать второго века?
— Каким образом?
— Ответьте на вопрос, Павел Ярославович.
— Предположим, хотел бы. Но что это меняет?
— Абсолютно всё, — снова улыбнулся советник посла. — Я совершенно серьёзно предлагаю вам мир 2117 года. И даже больше.
— И снова спрошу: каким образом?
— Вам нужно будет немножко мне помочь. Так... Маленькое одолжение.
— Вот мы и дошли до сути, — удовлетворённо кивнул сам себе Васильев. — Я так и думал, что вы не просто поговорить хотели. Ваша цель — сделка. В пользу России?
— Не буду скрывать — да. В пользу России.
— А говорите, что вас прислал не Коваль.
— Повторю: ни президент, ни правительство, ни какие-либо иные должностные лица Российской Республики не имеют отношения к нашей встрече.
— Тогда какое вам дело до судьбы России? — недоумённо спросил Васильев.
— Всё просто: победа России в войне поможет сделать ваше прошлое вашим будущим. Вам всего лишь необходимо выступить за капитуляцию ЮРС и попытаться убедить в этом верховных советников. Хотя бы нескольких. А дальше пойдёт цепная реакция...
— Так, — оборвал собеседника Васильев, — давайте проясним. Я не собираюсь выступать против своей страны, поверив каким-то фантастическим обещаниям какого-то советника посла. Вы меня держите за дурака?
— Отнюдь, — поднял светлые брови незнакомец. — Я вам совершенно обоснованно говорю, что победа России вернёт двадцать второй век. Да, не сразу, но в ближайшие десятилетия.
— Россия это может сделать? — усмехнулся Васильев.
— Нет, конечно! — развёл руками советник посла. — Россия не может. Я не сумасшедший, чтобы это утверждать! Но она задаст вектор. Ваша политическая система сдерживает прогресс. И, к сожалению, набирает сторонников: Уральская Республика, Украина, сибирские государства с интересом смотрят в вашу сторону. Но к несчастью для вас всех, будущее за иным направлением развития. И вектор этого развития задаёт Россия. Я не говорю о Ковале, его сиюминутной политике, его часто неоправданных поступках. Нет. Я говорю в целом. Если грубо, только система свободного рынка, капитала, отсутствия экономических ограничений даст нужный результат. А социально-экономическое устройство ЮРС — это архаика. Она не приведёт к тому будущему, что вы потеряли.
— Вам-то откуда знать, что я потерял? Как было тогда, как мы жили... Вы и представления не имеете.
— Вы сильно удивитесь, пан Васильев, — с улыбкой произнёс белорус. — Я видел эту жизнь своими глазами.
Васильев подозрительно оглядел собеседника:
— Вы хотите сказать...
— Даже более того, — утвердительно кивнул советник посла. — Я и сейчас в какой-то мере живу той жизнью.
— Я вам не верю.
— Могу легко доказать.
— Надеюсь, вы не будете прилюдно заниматься самоубийством и воскрешением?
— Да что вы, пан Васильев! — театрально отшатнулся белорус. — Я это сделаю так, что никто и не заметит.
С этими словами незнакомец поднял правую руку и щёлкнул пальцами.
Вмиг всё вокруг преобразилось. В поле зрения возникли иконки, значки, символы. Каждый объект, будь то дом или проходящий мимо человек, получил прикреплённый к нему символ с иконкой.
Васильев потерял дар речи — его нейрокиб снова подключился к Сети. Но как? Откуда здесь Сеть? Вся система же рухнула при Падении ещё в 2118-м! Сколько ни делал нейрокиб запросов все эти годы — ни разу не получил ответа. Ни малейшего намёка на Сеть. А тут такое! Непостижимо!
Васильев посмотрел на собеседника — тот невозмутимо улыбался, откинувшись на спинку скамейки, положив ногу на ногу и сцепив руки на колене. Над головой его мигал синий шарик. Васильев нажал на него, и тут же в воздухе появилось сообщение на неизвестном ему языке.
— У вас нет доступа к информации, — перевёл светловолосый советник посла. — Я дал вам самый низкий уровень прав, пан Васильев. Просто для демонстрации.
— На каком языке здесь всё?
— Не важно. Главное, что ваше прошлое уже вокруг вас. И вы можете получить к нему доступ, заключив сделку. И в итоге дать доступ к нему всем остальным.
— Но как? Как вы это сделали? — не прекращал изумляться Васильев. — Как восстановили спутники, ретрансляторы, серверы, базы данных? — И вдруг, осекшись, осознал: — Кто вы?
Собеседник снова щёлкнул пальцами — виртуальный мир исчез. Васильев закрыл глаза и глубоко вдохнул — такого потрясения он давно не испытывал.
— Мы, — произнёс советник посла, — группа людей, вдохновлённых идеей снова вернуть Земле технологии, объединить все государства и создать новый мир, ничем не хуже, чем был до Падения. Разве этого мало?
— И неужели для всего этого нужна победа России? — обречённо спросил Васильев.
— Без вариантов, — покачал головой белорус. — Это наше глубокое убеждение. Социальной модели Союза не место в запланированном нами будущем.
— А если Россия проиграет?
— Мы продолжим жить, как жили. И ждать другого удобного случая осуществить нашу мечту о будущем. Но вы при этом ещё долго будете двигаться микроскопическими шагами к технологическому успеху. И достигнете ли его — вот вопрос.
— И мне не переубедить вас? Может быть, встретимся ещё раз? Мы с Ясиным и вы с кем-то из ваших, кто принимает решения. Посидим, всё обсудим...
— Нет, — отрезал собеседник. — У меня чёткое предписание предложить вам сделку. Так что теперь дело за вами — либо вы соглашаетесь, либо нет. Но не надо пороть горячку. Сейчас, я вижу, вы немножко не в себе, — он снова чуть улыбнулся. — У вас есть четыре дня. Подумайте. Потом мы снова встретимся.
Советник белорусского посла поднялся:
— До встречи, пан Васильев. Рад был познакомиться.
Васильев тоже встал:
— До встречи.
Они пожали руки и разошлись в разные стороны.
На второй день после встречи с советником белорусского посла Павлу Васильеву удалось дозвониться до Владислава Ясина.
— Влад, где ты был? Ну невозможно тебя нигде найти!
— У меня были дела, — спокойно ответил Ясин. — Я только на пару дней в Воронеж. Потом уезжаю.
— Нужно срочно увидеться.
— Приезжай к восьми часам. Спокойно поговорим за чашкой чая.
Васильев прибыл вовремя. Квартира Ясина занимала второй этаж небольшого трёхэтажного дома с пилястрами и лепниной на фасаде, расположенного неподалёку от площади Дарвина. Охрана была предупреждена и поэтому без вопросов пропустила гостя.
— Заходи, — открыл дверь Ясин. — Проходи в гостиную. Выпьешь чего-нибудь?
— Коньячка нет у тебя?
— Есть.
Ясин наполнил две рюмки, которые друзья тут же осушили.
— Что случилось? — поинтересовался Ясин. — Ты какой-то нервный сегодня.
— Да два дня уже, — ответил Васильев, беспокойно прохаживаясь по комнате. — Как бы это сказать, чтоб ты поверил...
— Тебе я поверю. Говори.
— Ладно, — остановился Васильев. — Позавчера я вошёл в Сеть.
Ясин сел в кресло, пристально посмотрел на друга и сказал:
— Так-так...
— Но не сам вошёл. Нейрокиб и сейчас ничего не находит — чёрт с ним! Меня подключил один человек. Я не знаю, кто он. Фокусник какой-то! Щёлкнул пальцами — и вот тебе дор[1] во всей красе! Ты представляешь?! Сейчас, в Союзе — дор!
— Сядь, — жёстко сказал Ясин. — И спокойно, без путаницы подробно всё расскажи. Что это за фокусник, откуда он, где ты его нашёл.
Васильев сел в кресло, а Ясин наполнил его рюмку. Проглотив содержимое, Васильев подробно изложил всю историю.
— Я потом ходил по улицам, будто не в себе, — добавил он. — Не понимал, куда иду, зачем. Как в тумане. Потом больше часа провёл на Васильевской площади, рядом с моим шаттлом. Я представлял, что где-то рядом есть совсем иная, параллельная, реальность, и люди прямо сейчас живут в ней. Пусть их не много, но они живут той, старой жизнью. Я прикасался к шаттлу, смотрел на небо — я снова хочу туда, Влад. А у этих фокусников точно не только Сеть есть. Они же как-то восстановили спутники, аппаратуру. Я уверен — они летают в космос, — Васильев вскочил на ноги. — Может быть, они вообще с Луны? Там же много людей оставалось, когда я вернулся с Джефферсона. Наверняка они! Но тогда... что у них ещё есть? Что они могут противопоставить Союзу, помогая России? На что они пойдут, чтобы воплотить в жизнь свою мечту?
Ясин молча выслушал друга, дождался паузы и спросил:
— И что думаешь по этому поводу?
— Ты только сразу мне морду не бей. Если на самом деле победа России — это путь к прогрессу, то, может быть, так и надо? Ведь Союз не поменял бы свою политику мирным путём. Это же яснее ясного, так? А как тогда? Только силой. Значит, война была неизбежна. И менять политику Союза приходится руками Коваля, который здесь всего лишь инструмент. Понимаешь? Не áктор. Инструмент! — Васильев сделал паузу. — Ну, положим, победит Россия. Так фокусники скинут этого упыря, и дальше начнётся развитие. Может так быть?
Ясин с силой сжал пальцами подлокотники кресла:
— Я понимаю, Паша, ты вернулся, когда Союз уже окреп и твёрдо стоял на ногах. Но я здесь был с самого начала, я его создавал, умирал за него. В прямом смысле умирал. Для меня Союз — неотъемлемая часть моей жизни. Я не предам его.
— А если это путь в сторону? — не унимался Васильев. — Если прогресса здесь не будет? Что если фокусник прав, и только победа России приведёт к тому будущему, что мы помним?
Ясин встал:
— Не может быть однозначного «да» или «нет». В обоих случаях развитие будет, но по разным векторам. Что с того, что Коваля поддерживают твои фокусники? Не такая уж они и сила, раз мы не видим на фронте ни их самих, ни их фокусы. Зато Союзу война принесла многое. И первым делом безоговорочную поддержку других стран. Прямо сейчас формируется международная коалиция в составе Украины, Казахстана, Уральской Республики и нашего Союза. Эти страны готовы вступить в войну на нашей стороне. И вступят, я тебя уверяю. Да что я тебе говорю? Ты и сам знаешь — помощник советника! И конечно, знаешь, что в августе в Воронеж прилетает чрезвычайный посланник из США, чтобы обсудить военную помощь. Вывод какой? Россия эту войну уже проиграла. Будущее за ЮРС. Так что тут даже обсуждать нечего.
— Пока это всё выглядит очень зыбко.
— Да что тут зыбкого?! — всплеснул руками Ясин. — Россия полностью зависит от поставок нефтепродуктов из Татарстана и угля из Украины и Казахстана. Уголь уже поставлять в Россию прекратили? Прекратили. Осталось отрубить бензин и дизель. Твоего же советника кабинет изо всех сил трудится над тем, чтобы Казахстан ударил по Татарстану, увязшему своей армией в Волжской Республике! Если всё сложится, то поток нефтепродуктов иссякнет, и вся российская техника встанет. Один удар — и победа наша. Понимаешь? Одна маленькая задачка — убедить Касымхана Омара вступить в войну. Не думаю, что так уж она сложна.
— Но если мы своими руками уничтожим наше будущее... — покачал головой Васильев. — Я не знаю...
— Вот что я тебе скажу, Паша. Уходи с поста и посылай этого фокусника на хрен. Ему не о чем будет просить человека без влияния на членов Верховного Совета. И давить на тебя никакого смысла уже не будет.
— Ты настолько уверен, что они не смогут переломить ход войны, если начнут действовать напрямую, а не окольными путями, как сейчас?
— Они ничего не смогут сделать.
— Ты ведь что-то ещё знаешь, — недоверчиво произнёс Васильев. — Иначе бы так уверенно не говорил.
— Да, знаю, — подтвердил Ясин. — Но и ты знаешь, что я не привык врать. Поэтому просто промолчу. Всему своё время. Когда оно придёт, ты поймёшь, в чём дело.
— Понятно, — смирился Васильев. Он знал, что нет смысла требовать от друга сказать то, что он сказать не может. А врать Ясин, и правда, не умел. — А к тебе фокусники не обращались?
— Обращались, — не стал скрывать Ясин.
— И ты молчал? — удивился Васильев.
— Разговор у нас был короткий. Как только я этому переговорщику сказал, что ушёл со всех постов в армию, он сразу сник.
— Как в армию? — ещё больше удивился Васильев. — И опять же мне ничего не сказал. Ну ты даёшь!
— Извини, времени не было. Слишком много вопросов пришлось решать.
— Так это ты на фронт едешь завтра?
— Да. Я же военный пилот, ты не забыл ещё? Теперь перед тобой не посол Союза и не помощник военного советника, а совершенно обычный командир звена истребителей. Ну ладно — не совсем обычный, — усмехнулся Ясин. — Комзвена в звании генерала ещё поискать надо!
— Чёрт возьми! — горько произнёс Васильев. — Постарайся остаться живым, Влад. Ты — единственный близкий мне человек в этом мире, единственный друг оттуда, из далёкого прошлого. Мне очень не хочется оставаться здесь одному.
— Не беспокойся, — уверил его Ясин. — Я осторожен.
Друзья крепко обнялись.
— Скажи честно, — спросил Ясин, — ты всё ещё надеешься, что она жива?
Васильев отвернулся в сторону, сделал пару шагов и остановился:
— Надеюсь. Но уже давно не смотрю записи с ней. Тяжело.
— Понимаю.
— А когда вижу лошадей, так меня прямо разрывает. Сразу вспоминается, как Алиса держалась в седле, как мчалась галопом по лугам своей фермы. Если бы было возможно приехать туда, узнать что-то о ней...
— Всё ещё будет, — успокоил Ясин. — У нас впереди вечность. И если она жива, то ждёт тебя где-то там.
— Война, к сожалению, может смешать все планы.
— Ничего, о твоей безопасности я позабочусь. Есть у меня знакомый спец из союзной милиции. Для него все эти фокусники как семечки. Уж поверь мне. Попрошу его незаметно прикрывать тебе спину. И мне на фронте спокойнее будет. Договорились?
— Договорились.
— Ну что, ещё по одной или пойдём уже закусим наконец?
— Не, — отказался Васильев, — давай лучше поедим. А то голова совсем уедет.
И друзья направились в столовую.
Российские оккупационные силы, выполняя преступные приказы военно-политического руководства Российской Республики, продолжают наступательную операцию против ЮРС.
Ударная группировка противника продвигается по направлению к Землянску от Юрских Дворов через Урицкое, что вынудило вооружённые силы Союза к перегруппировке и переброске части войск от Ельца на Землянское направление. Оставшиеся формирования отступили на подготовленные рубежи под Задонском.
В Курской и Белгородской Республиках идут бои. Противник успехов не имеет.
В Тамбовской Республике проходит операция по освобождению Мичуринска от оккупантов.
На Саратовском направлении татарстанские оккупационные войска остановлены у н.п. Медяниково. Противник понёс значительные потери и пытается организовать оборонительные операции.
На Пензенском направлении оккупанты не оставляют попыток взять город Кузнецк. На некоторых участках войскам Пензенской Республики удалось добиться частичного успеха.
Вооружённые силы Татарстана пересекли границу Пензенской Республики у н.п. Сура. Одновременно российские оккупационные войска атаковали мордовский погранпереход в посёлке Умет. Идут бои.
Армия Страны Братьев предприняла очередную попытку форсировать Волжский пролив. Противник успеха не имел.
Из ежедневной сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Дитер Рейнер проснулся, как обычно, усталым — после выписки из больницы он ещё ни разу не высыпался. Встал, сразу же ощутив тяжесть в голове, оделся, прошёл в ванную и посмотрел на своё отражение в зеркале. Выглядел он, и правда, неважно: впалые щёки, обострившиеся черты лица, круги под глазами.
Умывшись, Рейнер направился на кухню, где Нежана Михайлова готовила завтрак: на плите жарилась яичница, на столе стояла миска с овощами и зеленью. В окно светило яркое солнце, создавая незабываемый утренний уют.
— Привет! — сказал Рейнер.
— Привет! — обернулась Михайлова. — Поспал?
— Не особо, — отмахнулся Рейнер. — Голова гудит.
— Поможешь салат порезать?
— Конечно.
Рейнер сел к столу, придвинул к себе доску и принялся резать овощи.
— Чем думаешь сегодня заняться? — спросила Михайлова. — Погода отличная — может, сходишь прогуляться?
— Посмотрим, — ушёл от ответа Рейнер. — Позавтракаю, таблетку от головы приму — тогда увидим.
— Ты помнишь, что я завтра на четыре дня уезжаю? Гуманитарку под Воронеж везём.
— Помню.
— На обратном пути надеюсь заскочить в Тим — к Марку, — сообщила Михайлова. — Ему что-то передать?
— Привет передавай. Скажи, что всё нормально. Отхожу потихоньку.
— Хорошо. — Михайлова сняла с плиты сковородку. — Яичница готова.
Рейнер положил на доску пучок ароматного укропа. Он смотрел на него, перебирая пальцами листочки, и не мог оторвать взгляд. Через секунду он уже ничего вокруг не видел, кроме этого зелёного укропа.
— Дитер! — позвала Михайлова, почуяв неладное.
Это было последнее, что услышал Рейнер. Укроп в его руке вдруг обернулся пучком травы, только что выдранным из земли. В уши ворвались звуки взрывов и автоматные очереди. Перед глазами пронеслись горящие машины, трупы с оторванными руками и простреленными головами. Вот и автоматное дуло, направленное прямо ему в лицо...
Рейнер, выпустив из руки нож, дёрнулся, упал со стула, отполз к стене, схватился за голову и замычал что-то нечленораздельное, уставившись перед собой невидящим взглядом.
Михайлова бросилась к нему, обняла, прижала к себе. Рейнер кричал и дёргался, а она гладила его по волосам и шёпотом успокаивала.
Через некоторое время Рейнер перестал кричать. Весь в поту, закрыв глаза, он лежал на коленях Михайловой, крепко сжимал её руку и тихо повторял:
— Кира... Кира...
А та продолжала перебирать его волосы и шептала:
— Я здесь... Я с тобой...
Этой ночью Дитер Рейнер снова не спал. На какие-то секунды он забывался, но потом опять начинал крутиться в кровати, вставал, открывал окно, дышал прохладным ночным воздухом и вновь ложился.
Ближе к утру в череде видений на грани сна у него в голове вдруг ясно начали рождаться стихотворные строки.
Рейнер вскочил, сел за стол, включил настольную лампу. В голове стоял туман, но слова чётко отпечатывались перед глазами. Он схватил карандаш, лист бумаги и написал:
Чёрные звёзды в небе ночном,
серый дым освещает кровь.
То ли кровь, то ли воду — краснозвонкую топь,
где следы словно тающий лёд.
И земля, разлетаясь букетом частиц,
накрывает круги на траве.
И безмолвные вопли под слёзы сухие
разносятся в пустоте.
Свечи-деревья, пепел-трава,
мчится факел-товарный.
В мрачную бездну летит с моста,
рассыпаясь углём янтарным.
Как масло срезанные города,
лунно-пейзажная степь.
И в небом разорванных проводах
бьётся жестокая месть.
Страх, ненависть, боль утраты
давят как шестерни.
И безысходность — в виде расплаты
за наши беспечные дни.
________________
[1] Дор — сокр. дополненная реальность: различные меню, пояснения, всплывающие сообщения, иные объекты, проецируемые нейрокибом на искусственные хрусталики глаз (киберленсы) при подключении к Сети.
Август 2253 года. Южно-Республиканский Союз
— Пан четник!
Казимир Кирс раскрыл глаза и, поднявшись с подушки, сел на краю кровати, спустив ноги. В дверях стоял подпоручик Крынин.
— Что случилось?
— Вас комбой по рации вызывает.
Сон как рукой сняло. Кирс встал и быстрым шагом прошёл в соседнюю комнату.
Его резервная чета[1] уже восемь дней стояла в Берёзовке в семи километрах от Урицкого, которое армия Союза всю последнюю неделю с боями отдавала противнику. Каждый раз, прослушивая сводку, Кирс бесился оттого, что не может прийти на помощь частям, погибающим в Урицком. И с нетерпением ждал приказа.
Радист передал трубку Кирсу.
— «Искра», я «Заря». Слушаю вас.
— «Заря», поднимайте солдат — к вам едет гонец с приказом. Изучите сведения и доложите. Как поняли, «Заря»?
— Всё понял. Конец связи.
Кирс отдал трубку и обратился к подпоручику:
— Срочно сообщите всем взводным, чтоб готовили личный состав. Скоро вызову на инструктаж.
Не прошло и десяти минут, как у дома остановился штабной автомобиль, из которого вышли двое. Кирс встретил их внутри у двери.
— Поручик Локтев! — представился первый и протянул Кирсу объёмный запечатанный пакет.
— Четник Марьин! — Представился второй и добавил: — Разведчета. Направлен к вам для пояснения результатов рекогносцировки.
Кирс взял пакет, достал нож, вскрыл и достал пачку бумаг.
— Пан поручик, — обратился он к штабному офицеру, — вы свободны. Можете пройти в двадцать шестой дом — по соседству, — там вам нальют чаю. Пан четник за вами потом зайдёт.
Поручик вышел, а Кирс тем временем принялся читать приказ. Его чете надлежало в 11 часов утра (Кирс взглянул на часы — 9:05) выдвинуться к Урицкому, контратаковать ещё не успевшие закрепиться части российской армии и попытаться отбить их передовые рубежи у дорожной развилки на Барышниково и Дубровку. Штаб предполагал, что оккупационные войска двинутся по направлению к воронежской Берёзовке через Барышниково и Берёзовку липецкую, где сейчас чета Кирса и находилась.
Кирс отложил приказ и развернул на столе присланную из штаба карту:
— Прошу, пан четник.
Марьин встал рядом с Кирсом и, держа в руке карандаш, начал водить им по карте:
— Здесь и здесь — по обе стороны дороги — они уже двое суток копают траншеи. Установили пулемёты тут, тут и тут. Отдельный укреплённый пост вот здесь — ближе к реке. Где-то рядом находится танк. Мы видели, как он к ним едет, но где его окопали, обнаружить не удалось. Предполагаем, что где-то позади метрах в пятистах — в километре стоят миномёты и располагается резервный отряд для отражения контратаки. Москвичи явно в ближайшие сутки-двое не собираются никуда оттуда трогаться. Думаем, проводят перегруппировку.
— По остальной арте что?
— Пока сведений нет.
— Ясно, — с досадой произнёс Кирс. — Что на другом берегу реки?
— Противник на правый берег Олымчика войска не перебрасывал. Но два раза делал попытки закрепиться в зелёнке напротив своих укреплений на левом берегу. Оба раза безуспешно — там действуют наши ДРГ. Так что правый берег пока свободен. Но и поддержать атаку с него не смогут — во-первых, растительность не просматривается, во-вторых, любая попытка установить там что-то более-менее постоянное будет встречена рейдом противника. Поэтому на правом берегу работают только мобильные группы.
— Понятно. Есть, что ещё добавить?
— В Барышниково стоят три миномётных расчёта восемьдесят два миллиметра. Позывной — «Листопад». Они вас поддержат. Примерные координаты у них есть, но когда будете близко, передайте им более точные — они отработают по траншеям.
— Это хорошо. Ну спасибо, — Кирс протянул руку Марьину. — Можете возвращаться в штаб.
— Удачи! — пожелал на прощание Марьин и вышел из комнаты.
На улице уже ждали командиры взводов — сослуживец Кирса по пограничной службе поручик Годар, поручик Машин и поручик Прокопенко. Кирс собрал их вокруг карты, быстро описал ситуацию и распределил роли:
— Второй и третий взводы выполняют отвлекающий манёвр, атакуя укрепления у дороги. Машин, Прокопенко, не забудьте вовремя сообщить координаты миномётам в Барышниково. Ваша цель — заблокировать находящиеся там силы и оттянуть на себя удары их арты. Первый взвод осуществляет прорыв укреплений у реки. Годар, помни о танке — его надо обязательно найти и вывести из строя до штурма. Я пойду с первым взводом. Заместитель — Годар. Всё ясно?
Командиры подтвердили готовность.
— Тогда свободны — инструктируйте солдат. Кристоф, я с тобой.
Машин и Прокопенко вышли. Кирс надел снаряжение, взял автомат, подхватил с крючка островерхую каску с жёлтой полосой и вместе с Годаром направился в расположение его взвода.
Солдаты их уже ждали — завидев старших офицеров, вперёд вышли командиры отделений и вытянулись по струнке. После приветствия все подошли к импровизированному столу, на котором Годар развернул свою карту с пометками. Кирс молча стоял рядом, пока поручик давал указания подчинённым, и удовлетворённо слушал — Годар всё-таки был хорошим командиром. Первое отделение должно было штурмовать траншею, второе ждать в резерве и оказывать поддержку, а третье до поры до времени оставаться в тылу, при необходимости забирая раненых и поднося боекомплект.
Когда Годар закончил, Кирс сказал:
— Я иду с первым отделом, после успешного штурма дожидаюсь второго и вместе с ними захожу в траншею. Поручик Годар остаётся с третьим отделом.
Годар явно хотел возразить товарищу, но не стал затевать спор при подчинённых.
— У вас час на подготовку, — закончил разговор Кирс, — потом грузимся и едем.
До позиций противника около двухсот метров — видно торчащие из бруствера дула пулемётов. Кирс убрал бинокль, перевернулся на бок, стараясь не задеть веток куста, под которым он скрывался вместе с радистом. Достал блокнот, по карте рассчитал координаты траншеи и протянул блокнот радисту для передачи сведений гранатомётчикам второго отделения.
— Соболев! — громким шёпотом позвал он командира отделения.
— Здесь, — донеслось из соседнего куста.
— Всё увидел?
— Так точно!
— Где твой разведчик?
— Сейчас будет.
— Нельзя тянуть — наших раскроют на левом фланге.
— Дайте ещё пару минут, — попросил Соболев.
Но ждать не пришлось — со стороны реки по высокой траве подполз разведчик:
— Нашёл! — Он приподнял голову и поглядел в сторону позиций противника. — Во-он там видите два дерева? На два часа. Между ними прикопали. Ближе к левому стволу.
— Соболев! — снова позвал Кирс. — Посылай гранатомётчика. Три гранаты — и назад. И чтоб не мазал — танк надо разбить. После второй гранаты — штурм. И передай второму отделу — со вторым разрывом пусть начинают поливать треншею из АГС — залпов пять-шесть, не больше, — И повернувшись к своему радисту: — Сообщи Машину — можно приступать.
Гранатомётчик с помощником ушли, и началось тихое ожидание. Лишь ветер шелестел высокой травой и листьями деревьев.
Кирс застыл в тревожном напряжении, нарочно глубоко и размеренно дыша, чтобы удержать сердце в груди. За прошедшие месяцы это был уже не первый бой, но тело почему-то продолжало реагировать по-прежнему. Руки с силой сжимали автомат, а нижняя челюсть едва уловимо подрагивала. Было страшно, но плохие мысли Кирс сознательно отгонял.
Первый выстрел — взрыв. Второй — взрыв.
— Пошли-и! — взревел Соболев.
Третий выстрел — взрыв. Шесть автоматчиков, а следом два пулемётчика, пригнувшись, рванули вперёд из укрытий. Тут же позицию противника накрыло множеством гранатных взрывов. И вдруг земля недалеко от кустов с грохотом взметнулась ввысь — танк.
— Б..! — выругался Кирс. — Какого хрена он ещё живой?!
— Шохин! — рявкнул Соболев на гранатомётчика.
Снова взрыв — уже ближе к траншее. Но автоматы и пулемёты работали — значит, атака продолжалась. Шохин с уже заряженным гранатомётом вскочил в полный рост и выстрелил. Взрыв.
— Горит! — закричал гранатомётчик. — Горит, сука!
Гранатомёты второго отделения замолчали. В траншее ещё пару минут шла перестрелка, а затем всё стихло. Где-то в отдалении были слышны звуки разрывов и автоматные очереди — шёл штурм правого фланга противника. С отбитых позиций в небо взмыла зелёная ракета.
— Готово, — удовлетворённо произнёс Соболев. — Ща полезут, сволочи!
Кирс перевернулся на живот, достал бинокль и принялся осматривать захваченную позицию и луг перед ней.
— Одного нашего вижу, — сообщил он. — Похоже, живой.
— Да, я тоже вижу, — отозвался Соболев. — Новак, тащи его сюда, пока долбить не начали.
Помощник гранатомётчика выполз из кустов, приподнялся, осмотрелся и, пригнувшись, побежал к раненому. Через минуту он уже затаскивал его под деревья.
— Что у тебя? — спросил Соболев.
— Осколок в ноге, — тяжело дыша, ответил раненый. — Перетянул — вроде нормально.
— Будешь здесь — ждать эвакуации.
— Так точно.
Раздался взрыв — начался миномётный обстрел траншеи. Кирс и Соболев снова приникли к биноклям. Пять-шесть секунд, и второй взрыв — чуть левее. Ещё пять секунд — третий взрыв. Теперь правее первого.
— Хм, — усмехнулся Кирс. — Всего один миномёт на нас дали. Видно, Машин и Прокопенко хорошо их придавили — оторваться не могут.
— Везёт нам! — поддержал Соболев.
— Сообщи второму отделу, — Кирс протянул радисту блокнот с координатами. — Как обстрел закончится, пусть этот квадрат накроют АГСами. Сигнал — красная ракета.
Прогремели ещё два взрыва. Прошло пять секунд, десять — миномёт молчал.
— Всё, пошли, — скомандовал Кирс.
Он, Соболев, два радиста и гранатомётчик с помощником побежали к траншее. Уже рядом с ней Кирс наткнулся на одноместную яму, заглянул и замер, увидев мёртвого российского солдата. Молодой парень лежал, свернувшись калачиком, будто хотел укрыться от всего происходящего вокруг, снова почувствовать себя ребёнком, полностью защищённым от ужасов внешнего мира. Кирсу вдруг стало не по себе, но, мотнув головой, он вернулся в реальность и через несколько шагов скатился в траншею.
Неожиданно заработал пулемёт, за ним второй — противник пошёл в контратаку со стороны Урицкого. Кирс выхватил ракетницу и выстрелил в воздух. Застрочили автоматы, рядом засвистели пули, вгрызаясь в насыпь и стенки траншеи.
Штурмующие были уже недалеко, как на них обрушился плотный гранатный дождь. Кирс и его сослуживцы не переставали стрелять наугад в повисшее над лугом облако пыли.
— Не стрелять! — крикнул Соболев. — Не стрелять!
Автоматы и пулемёты смолкли. Пыль понемногу оседала. Все ждали, держа наготове автоматы. Противник отступил.
Кирс сел, облокотившись на стену траншеи, снял каску, стёр пот со лба и выдохнул. Неподалёку с кем-то разговаривал Соболев. Вскоре подошёл к Кирсу:
— Докладываю обстановку, пан четник. У нас трое двести, в том числе мой радист, четверо триста. Пулемётчик тяжёлый. И один ещё позади остался — в лесополке.
— Ясно, — ответил Кирс. — На пулемёт кого-нибудь поставь.
— Уже.
— Отлично.
— Наши бегут, — сообщил Соболев, посмотрев поверх траншеи.
Спустя мгновение вниз с бруствера посыпались бойцы. Через несколько секунд к Соболеву и Кирсу присоединился командир второго отделения.
— Значит так, — начал Кирс. — Сразу к делу. Видите справа дом. Он здесь один, и из него удобно бить по нам. Думаю, сейчас там уже засел противник. Пара огневых точек — не больше. Надо его взять.
— Когда возьмём, они его танками или артой влёт разберут, — высказал мнение Соболев. — Закрепляться там нельзя.
— Берёте дом, закладываете взрывчатку в нужных местах, чтоб крыша рухнула, и уходите, — продолжил Кирс. — Из гранатомётов долбанём и дадим координаты миномётам — пусть тоже пару-тройку раз ударят. Глядишь, ничего от дома и не останется. Штурм поручаю второму отделению. Дождёмся только третьего отдела — взрывчатка у них. Дом разберём и будем удерживать траншею до подхода подкрепления. Потом заходим в село. Задача ясна? Отлично! Приступайте.
Два военных броневика и БТР свернули с трассы «Воронеж — Курск» в направлении Хохла. Проехав город, они вдоль берега реки Девицы должны были добраться до Нижнего Турово, где располагался штаб группировки, теснящей армию Российской Республики на восток — к Касторному.
Недавно рассвело, стоял туман. Автомобили двигались медленно.
Примерно через километр полковник, ехавший в первом броневике рядом с водителем, заметил в тумане над дорогой тёмное пятно.
— Что это там? — спросил он водителя. — Видишь?
— Чёрт его знает! — ответил тот. — Дым?
По мере приближения к пятну оно становилось больше и чернее.
— Не похоже... — проговорил полковник. — Просто облако какое-то.
— Едем?
— Нет. Тормози.
Чёрное облако было уже недалеко. Оно висело в полуметре над асфальтом, перекрывало собой всю ширину дороги и распространялось метра на два в высоту.
— А если засада? — забеспокоился водитель.
— Тормози! — крикнул полковник, когда до облака оставалось всего метров десять.
Водитель ударил по тормозам. Броневик, заскрежетав, замер в паре метров от чёрного облака.
Полковник обернулся к пассажиру на заднем сидении:
— Пан генерал, оставайтесь здесь, я выйду посмотрю, что это.
Полковник снял с предохранителя автомат и вышел из броневика. Водитель приоткрыл свою дверь и тоже взял в руки автомат. Сзади генерал щёлкнул предохранителем пистолета. Из автомобильной рации раздалось:
— Первый — второму, что случилось?
Водитель нажал кнопку рации:
— Перед нами облако неясного происхождения. Возможно, ядовитое. Вероятна засада ДРГ.
— Плюс.
Во втором броневике приготовили оружие, а из БТРа высыпали солдаты и заняли оборонительные позиции вдоль колонны.
Тем временем полковник приблизился к облаку. Оно было абсолютно непрозрачным, глубокого чёрного цвета с гладкой поверхностью, будто огромная капля жидкой ртути повисла над дорогой.
Полковник осторожно протянул руку, но не успел прикоснуться — облако пришло в движение и, мгновенно выбросив вперёд псевдоподию, окутало его.
Комиссар Хохольского района Лукьян Вучич остановил автомобиль на обочине и осмотрелся. Два броневика и БТР с раскрытыми дверями и люками стояли друг за другом. Вокруг — трупы: рядом с машинами, на дороге, на обочине. Вучич уже знал их количество — восемнадцать. Несколько экспертов фотографировали и осматривали место происшествия. По периметру огороженного лентой прямоугольника стояли солдаты. Внутри озабоченно прохаживались офицеры военной милиции, а рядом с БТРом разговаривали два сотрудника союзной милиции в синей форме.
Вучич поправил на голове коричневый комиссарский берет, проверил, по центру ли кокарда, и вышел из машины. Военные из оцепления пропустили его без вопросов, и Вучич сразу направился к милиционерам.
«Видимо, что-то серьёзное, — подумал он, поняв, что ему придётся разговаривать с полковником и бригадиром[2]. — Иначе бы наши старшие братья сюда не примчались».
Вучич поприветствовал офицеров и сразу пошёл в атаку:
— Пан бригадир, разрешите спросить, почему о преступлении в своём районе я узнаю последним? Почему здесь уже и союзная милиция, и армейцы? А я приезжаю к шапочному разбору!
— Пан комиссар, — спокойно ответил бригадир, — вам сообщили, поскольку так положено по правилам. Но это совсем не значит, что ваша помощь здесь потребуется. Как впрочем, и помощь военной милиции. Наше управление забирает дело. Расследовать будут наши сотрудники.
— Пан бригадир, — жёстко произнёс Вучич, — здесь моя земля. Преступление совершено на этой земле. И расследовать его буду я. Либо вы сотрудничаете со мной, либо я обращаюсь в союзный комиссариат. И совсем не факт, что ваше начальство этот поединок выиграет.
Бригадир нахмурился и только собрался ответить комиссару, как глаза полковника вдруг вспыхнули, он отвёл начальника в сторону и начал что-то ему спешно говорить. Через минуту они вернулись. Бригадир уже не хмурился, а с хитрецой смотрел на Вучича:
— Пан комиссар, так это вы закрыли серийника в сорок четвёртом?
— Так точно, — ответил Вучич.
— Моё почтение, комиссар. Все ветераны, и я в том числе, вам благодарны. Наше ведомство будет с вами работать по этому делу. И окажет всю необходимую помощь.
— Спасибо, пан бригадир, — Вучич кивнул. — Рад сотрудничеству. Прошу ввести меня в курс дела.
— Произошло преступление союзного значения, — начал бригадир. — Вы знаете, кто ехал в машинах? Главком войск ЮРС генерал Янссен, верховный военный советник пан Синеоков и его второй помощник пан Бадмаев. Никаких тревожных сообщений от них не поступало. А когда колонна не доехала до контрольной точки у Хохла, навстречу выслали отряд. Они и обнаружили эту картину. Представляете, что там сейчас в Воронеже творится?! Всю армию обезглавили!
— Понятно, — кивнул Вучич. — Я осмотрюсь?
— Пожалуйста.
— Военная милиция тоже участвует?
— Они здесь для проформы. Мы их уже предупредили, что дело наше. Походят, зафиксируют и уедут. Не обращайте на них внимание.
Вучич развернулся и, пристально оглядывая место происшествия, двинулся вдоль машин. Солдаты, изрешечённые пулями, огромное количество гильз, лужи крови на асфальте и в автомобилях... Водитель БТРа и пулемётчик даже не успели выйти наружу — застрелены внутри. В кого они все стреляли? Нападавшие пришли пешком или на чём-то приехали? Вучич обошёл периметр раз, другой — никаких следов чужой техники и крови нападавших. Вышел за ленту — если улики там и были, то их уже уничтожили.
— Пан бригадир! — крикнул Вучич. — В посадках, в полях за посадками следы техники искали? Кровь, гильзы, элементы снаряги?
— Пока нет, — ответил за начальника полковник. — Сейчас пошлю людей.
Оба милиционера подошли к комиссару.
— Непосредственно делом займётся полковник Велимир Ниеминен, — бригадир указал на сослуживца. — Поработаете с ним. Я буду держать руку на пульсе. Обо всех подвижках сразу же докладывайте — хоть днём, хоть ночью. Ясно?
Вучич и Ниеменен согласно кивнули.
— Я поехал докладываться в Воронеж, — сообщил бригадир. — А вы тут разбирайтесь пока.
Он направился к машине, а полковник и комиссар принялись отдавать распоряжения экспертам и солдатам оцепления.
Союзные войска успешно продолжают операцию по освобождению территорий в Курской Республике, где им удалось продвинуться к населённому пункту Горшечное на несколько километров с юга, а также операцию по деоккупации Мичуринска, где бои идут уже в городской черте.
С целью вытеснения наших частей противник провел штурмовые действия на землянском направлении в районе населенных пунктов Барышниково, Даниловка и липецкая Берёзовка. Сейчас бои идут на подступах к воронежской Берёзовке.
Группы оккупационных войск смогли захватить Задонск и продвинулись по направлению к Хлевному.
В Хохольском районе Воронежской Республики совершено нападение вражеской диверсионной группы на колонну главнокомандующего союзными войсками генерала Янссена. Генерал, а также верховный военный советник Синеоков и его второй помощник Бадмаев погибли. Главнокомандующим союзными войсками назначен генерал Якубов.
В Воронеже совершены покушения на первого помощника верховного военного советника Лапина, верховного советника по иностранным вопросам Мельниченко и верховного советника по тяжёлой промышленности Ильвеса. К сожалению, спасти их не удалось.
Из сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Лукьян Вучич давно не был в Воронеже и уже отвык от того пафоса, что царил в столице. Широкие чистые улицы, аккуратные фасады зданий, увешанные флагами Воронежской Республики и вертикальными, растянутыми от крыши до тротуара, знамёнами Южно-Республиканского Союза, огромные плакаты с изображением прекрасно экипированного союзного солдата, атакующего чёрные силуэты врагов, и бомбами, падающими на вражеские танки под крупными буквами издавна всем известных слов «Именем Объединённого Воронежа!», патрульные милиционеры в особых, похожих на парадные, синих кителях с рядами золотистых шнуровых петель, уличные кафе, забитые посетителями, табуны велосипедистов и непривычно много автомобилей.
Изредка, правда, встречались разрушенные бомбёжками дома, но они были огорожены ровными крашенными дощатыми заборами и потому впечатление особо не портили.
Вучич остановил автомобиль рядом со зданием управления милиции Союза, поднялся по высокой лестнице и вошёл в широкие двустворчатые двери между толстыми колоннами с причудливо украшенными капителями. Обширный холл с лестницей на второй этаж, герб ЮРС на стене над лестницей, несколько флагов по периметру и четыре охранника с автоматами. Один из них проверил документы Вучича и сказал, что его ждут на третьем этаже.
В просторном, ярко освещённом кабинете собралось человек десять — кто-то сидел за столом, сосредоточенно нахмурившись, кто-то нервно прохаживался, кто-то присел на подоконник, сложив руки на груди. Но бóльшая часть присутствующих толпилась у доски с наклеенными на неё фотографиями мест происшествия, нарисованными мелом стрелками и надписями.
Когда вошёл Вучич, разговор прекратился, а из группы у доски вышел полковник Ниеминен. Он пожал комиссару руку и обернулся к остальным:
— Хочу представить вам комрая Вучича из Хохольского района. Он прикомандирован к нашей группе союзным комиссариатом.
— Сами мы, конечно, не справимся, — высказался один из оперативников.
— Вучич начал работать со мной по первому делу, — ответил Ниеминен, — а поскольку все дела объединили, комрай продолжит помогать нам и дальше. И, насколько я помню, этот вопрос мы уже обговорили ранее. Я прав?
— Конечно, — согласился оперативник, подняв руки, будто сдаваясь.
— Итак, — начал Ниеминен, — мы имеем четыре места преступления и двадцать шесть трупов. Погибшие во всех случаях вели огонь по противнику, однако никаких следов чужой крови и других улик на местах преступлений эксперты не нашли. Вопросы следующие. Что случилось во всех четырёх случаях? Почему в столице Союза так легко действуют диверсионные группы? Ведь чтобы провести параллельно три операции практически в одно время, надо было тщательно готовиться. То есть группы давно находились в городе и успешно скрывались. Где скрывались? Как? Кто им помогал из местных? Как добирались до мест преступления? Куда уехали после операции? Вопросов куча, а ответов ноль! И ни одной улики.
— Не бывает так, чтобы совсем ничего не было, — вставил Вучич. — Что-то должно обязательно остаться.
— Если ты такой умный, поищи сам, — хмыкнул один из милиционеров. — Десяток экспертов, оперативники и следователи ничего не увидели, а тут приехал комиссар из деревни и объяснил всем, как они плохо работают!
— Сачков! — жёстко осадил сотрудника Ниеминен.
— Ничего, пан полковник, — спокойно ответил Вучич. — Это нормально. Я — человек тут новый, ещё и из другого ведомства, и, понятное дело, вызываю определённые эмоции у несдержанных личностей. Но я приехал работать, а не грызню устраивать. Поэтому — поехали дальше.
— Хорошо, — завершил тему Ниеминен. — Если вкратце. Группа Сачкова займётся поиском транспорта. Опрашивать всех и каждого, кто мог быть поблизости мест преступления. Олсен ищет квартиру или дом, где они жили всё это время. А мы с Вучичем займёмся собственно преступлениями. Ясно? Хорошо. Начальники групп завтра утром представят мне подробные планы действий. Все свободны.
Когда в комнате остались только полковник, комиссар и ещё два оперативника, Вучич поинтересовался:
— Дополнительную охрану советникам и их помощникам обеспечили?
— Только советникам, — ответил Ниеминен. — Для помощников людей нет. У них остаётся штатная охрана.
— Плохо, — заключил Вучич. — Рискуем дальше терять важных для страны людей. И так уже полный хаос в правительстве. Задонск сдали, Хлевное сдали, к Землянску уже подходят. Кто-нибудь хоть что-то делать собирается? Пока новые советники разберутся во всём, враг уже к Воронежу подойдёт! Хорошо, хоть курский фронт держится и даже вперёд движется. А то бы совсем...
— Поэтому советникам и обеспечивают максимальную охрану, чтобы снова менять не пришлось.
— А Караваев?
— У него свой спецотряд, — сказал один из оперативников. — За него не беспокойся.
— Ну что ж, давайте обсудим наши действия, — предложил Ниеминен.
Лукьян Вучич ехал повидаться со своим старым приятелем Павлом Васильевым, а заодно проверить его охрану.
По дороге Вучич невольно вспомнил сорок четвёртый, когда Васильев со своей группой вёл раскопки под Хохлом, а комиссар в поисках серийного убийцы спугнул банду наркоторговцев, и те попёрли через лагерь археологов. В Васильева тогда всадили автоматную очередь, но в момент, когда Вучича зажали в старом сарае, он вдруг возник за спинами преступников и расстрелял пятерых из семи, пока оставшиеся опомнились и, бросив оружие, сдались.
Остановился у тротуара напротив дома Васильева — рядом с подъездом ждал автомобиль совета, а возле него оглядывал улицу человек в чёрной форме, бронежилете и с автоматом в руках. Вучич убедился, что комиссарский берет сидит ровно, перешёл дорогу и твёрдым шагом направился к подъезду. Беспрепятственно пройдя мимо охранника, вошёл в подъезд и тут же вышел.
— Звание, фамилия, подразделение! — потребовал комиссар от охранника.
Тот встал ровно и ответил:
— Поручик Корф, особый милицейский отряд охраны Верховного Совета.
— Поручик, вам не кажется, что вы занимаете не своё место?
Охранник недоумённо смотрел на Вучича.
— Почему вы не остановили меня? — продолжил комиссар. — Почему не потребовали документы, не спросили, зачем я здесь? Не вызвали второго охранника, чтобы он проводил меня.
— Вы же комиссар, — пролепетал милиционер. — Наверное, по делу приехали. Свой же...
— А если моя форма — липа?! Зайду внутрь и перестреляю там всех. А?
Охранник молчал.
— Представил? — спросил Вучич.
— Так точно, — поник милиционер.
Вучич развернулся и, сделав шаг к двери подъезда, услышал сзади щелчок предохранителя.
— Стоять! — сказал охранник. — Ваши документы?
— Усвоил? — улыбнувшись, повернулся к нему комиссар.
Он представился, показал удостоверение:
— Я к пану помощнику верховного советника. По личному делу.
— Минутку. — Охранник включил рацию и передал: — Вахта — второму. Встречайте гостя...
Ему что-то ответили, но в этот момент дверь открылась, и на улицу вслед за ещё одним охранником вышел Васильев.
— Пан первый помощник! — окликнул его Вучич.
Васильев сразу узнал комиссара и с улыбкой протянул ему руку:
— Лукьян! Ты какими судьбами?
— Участвую в расследовании убийств верховных. Вот приехал посмотреть, как справляется охрана.
За его спиной смущённо кашлянул поручик.
— И какие выводы? — поинтересовался Васильев.
— Для милицейской охраны более-менее. Но почему ты не согласился стать верховным? Сейчас бы охрана была по высшему разряду.
— Не моё это, — отмахнулся Васильев. — Я и первый помощник-то достаточно условный. Я историк, Лука. Археолог, этнолог, в конце концов. Но уж никак не политик. Моя функция всегда была представительская — первый звездолётчик, предотвративший вторжение из космоса. Так что ничего удивительного, что место верховного советника я отдал другому первому помощнику.
— Но охрана, Паша...
— Как-нибудь уж обойдусь, — хитро прищурился Васильев.
— Ладно, — понял его намёк Вучич. — Но я буду инспектировать твоих бойцов время от времени. Пусть не теряют бдительность.
— Хорошо, Лука, — похлопал Вучича по плечу Васильев. — Ты извини, но меня ждут в аэропорту. Самолёт из Америки скоро прилетает.
— Будет соглашение?
— Посмотрим. Пока ничего сказать не могу. Поговорим — узнаем.
— Ясно. Был рад повидаться.
— И я, Лука, был очень рад тебя увидеть. До скорого!
В аэропорту стояла суматоха. Чиновники, милиция, военные — нахмуренные, напряжённые, беспокойные.
Павла Васильева поджидал Владислав Ясин:
— Паша, здорóво! Не знаешь, на хрена меня с фронта выдернули? Говорят, посланник хочет меня видеть. Но я ж давно уже не посол и даже не советник.
— Я не в курсе, — ответил Васильев. — Само имя посланника держится в тайне, не то, что его замыслы!
— И зачем? — пожал плечами Ясин. — Странные люди.
Громкоговоритель объявил, что рейс из Вашингтона заходит на посадку. Все потянулись к выходу из здания — в автобусы, что повезут к трапу.
Когда Ясин, Васильев, другие чиновники и военные штабисты вышли на перрон, к американскому самолёту уже приставили трап, спецотряд милиции в парадной форме выстроился в две шеренги, образовав коридор, в конце которого ждали верховный советник по иностранным вопросам, военный верховный советник и главнокомандующий армией Союза.
Дверь самолёта наконец открылась, на площадку трапа вышел стюард и встал сбоку, освободив дорогу чрезвычайному посланнику. Вернее, посланницу.
— Ё-о-о! — непроизвольно выдохнул Васильев и с облегчением обнаружил, что произнёс это шёпотом.
По трапу в сером деловом костюме спускалась Бинэси Колберт — по-прежнему молодая и ослепительно красивая индианка. Васильев и Ясин переглянулись — удивлённо и радостно. Они не виделись с Колберт десятки лет и совершенно не представляли, что с ней случилось и жива ли она.
Американка подошла к советникам, с улыбкой пожала всем руки, перекинулась парой слов на русском. По пути к машине Колберт остановилась рядом с Васильевым:
— Приезжайте с Владом в отель через час.
Васильев кивнул в ответ. Советники, Колберт и её коллеги расселись по автомобилям, и те помчались к гостинице.
Ровно через час Ясин и Васильев уже поднимались на пятый этаж к номеру подруги.
Дверь открыла сама Колберт. Впустила гостей внутрь, щёлкнула замком.
— Ну что, ребята, здравствуйте! — широко улыбнулась она. — Дайте же я вас обниму.
— Ну ты даёшь, Бин! — пожурил Васильев, крепко прижимая к себе подругу. — Напустила тумана секретности!
— Хотела сюрприз сделать! — ответила Колберт.
— И у тебя получилось! — заметил Ясин, раскрывая объятия. — Как я рад тебя видеть, Громовая Птица!
Колберт провела гостей к журнальному столику в окружении четырёх мягких кресел, плеснула в стаканы по глотку американского виски, привезённого с собой. Выпили за встречу.
— До сих пор не верится, что это ты, — сказал Ясин. — Когда ты улетала на шаттле, я думал, что больше уже не увидимся. До сих пор помню твои последние слова по рации: «Будем жить!».
— Гивибимаадизимин, — произнесла Колберт на языке оджибве. — Так я тогда сказала. И вот мы здесь. И мы живём.
— Чем ты занималась всё это время?
— Тем, что умею делать. Я же инженер, механик, пилот. И тогда, конечно, инженеры и механики были ой как нужны.
— А сейчас?
— А сейчас я министр тяжёлой промышленности Социалистических Штатов Америки. Уже девять лет.
— Как же ты стала посланником? — поинтересовался Васильев.
— Потянула за нужные ниточки, — хитро улыбнулась Колберт. — Через океан трудно летать — самолёты пока на пределе возможностей преодолевают такие расстояния. Так что как только я поняла, что это шанс увидеть вас обоих, я приложила все усилия.
— Ну расскажи что-нибудь поподробнее, — попросил Ясин. — Что там в Америке, как? Корабли-то почти не ходят к нам. Совсем самоизолировались ваши Штаты.
Колберт снова налила в стаканы виски:
— Мне и недели не хватит, чтобы обо всём рассказать. Да думаю, и у вас историй достаточно.
— Это правда, — согласился Васильев.
— Но можно попробовать — я здесь на пять дней. Два дня свободных. Так что жду краткий пересказ событий вашей жизни за последние шестьдесят лет. И обязательно рассказ о Джефферсоне от тебя, Паша. У меня просто в голове не укладывается, как ты смог выжить там целых 25 лет.
— Это великая история! — поднял вверх указательный палец Ясин. — Он целых две книги написал об этом: мемуары и исследование социально-политического устройства местного государства.
— Я в следующий раз принесу тебе книги, — добавил Васильев.
— С автографом? — спросила Колберт.
— Разумеется, — ответил Васильев.
— Скажи, Бин, ты сюда прилетела просто поговорить с Верховным Советом или уже с конкретными предложениями помощи? — резко сменил тему Ясин.
— Пока я должна держать это в тайне — ведь впереди встреча с Караваевым, разговор с военными советниками и с твоим, Паша, ведомством, выступление в Верховном Совете, — Колберт поджала губы. — Но вам я всё-таки сейчас расскажу. Я сама очень сильно удивилась, когда сенат впервые с того дня, как я вернулась на Землю, единогласно решил вмешаться в заокеанские события. Ты, Влад, правильно сказал — США все эти годы вели политику строгого изоляционизма. Мы выстраивали своё общество, укрепляли социальные институты, поддерживали порядок и улучшали жизнь американцев. В дела соседних стран вмешивались только, если другого выхода не было. А тут вдруг сенат обеспокоился, что ваше социалистическое государство на другом конце планеты попадёт под власть авторитарной системы.
— Значит, помощь мы всё-таки получим? — с надеждой спросил Васильев.
— Да, — подтвердила Колберт. — Сейчас к Азовскому морю идут транспортники с двумя полками морской пехоты и два авианосца. Сенат в курсе того, что вы потеряли Калмыкию. И наше правительство приняло решение помочь Союзу с деоккупацией острова. Так что за свою юго-западную границу можете не беспокоиться — там Америка всё решит.
— Это очень радостная новость, — сказал Ясин.
— И кстати, — продолжила Колберт, — из Воронежа я полечу в Киев. Там вместе с вашим послом я планирую встретиться с президентом Стежко и немного его простимулировать, чтобы тоже не тянул с помощью.
— А мы сейчас активно ведём переговоры с Казахстаном и Уральской Республикой, — добавил Васильев. — Очень надеемся, что они нас тоже поддержат.
— Если у Союза хватит сил выстоять ещё три-четыре месяца, — заметила Колберт, — Россия и Татарстан войну проиграют. Уверена — мы вместе убедим ваших соседей вступить в военные действия на вашей стороне.
Объединённая белгородско-азовско-воронежская группа войск, мощным рывком освободив посёлок Горшечное, взяла под контроль трассу «Курск — Воронеж» южнее Старого Оскола и начала операцию по окружению оккупированного города.
Курская группа войск с севера и запада подошла к предместьям города Щигры, освободив населённые пункты Льва Толстого, Мелехино и Сергеевка.
На северном воронежском фронте противник вплотную придвинулся к Землянску, захватив населённые пункты Казинка, Долгое и Головище. На восточном воронежском фронте оккупационные войска начали штурм деревни Князево.
Под неимоверным натиском вооружённых сил Татарстана капитулировала Республика Мордовия. Бóльшая часть мордовских войск не смогла выйти из окружения и была взята в плен.
Из сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Владислав Ясин и Павел Васильев встретились в небольшом кафе на севере города. Они заняли столик в глубине зала за ширмой, а у дверей остались дежурить два охранника — один снаружи, второй внутри.
— Есть вероятность нападения? — усаживаясь на кресло, спросил Ясин.
— Сам же знаешь, — ответил Васильев, кладя рядом с собой на кресло пистолет, — ещё два советника за неделю. И усиленная охрана не очень помогает.
— Это они ещё со мной не сталкивались! — Ясин расстегнул кобуру на всякий случай. — Пока я тут, можешь не беспокоиться.
Подошёл официант, друзья заказали небольшой перекус и чай.
— Ты к своим-то заходил? — продолжил расспрос Васильев. — Или сразу с аэродрома сюда?
— Заглянул на минутку — чтоб не волноваться.
— Ну и как они?
— Лена переехала к Светке, пока Крас на фронте. Помогает с Ладой — Светке же надо работать, а в детский сад Ладу отдавать боится. Живут вроде нормально. Еда, вода есть, бомбёжек не так много сейчас. Так что...
— Понятно. От Красимира есть вести? — поинтересовался Васильев.
— Вчера только письмо пришло. По крайней мере, пять дней назад был жив.
— Он всё ещё под Князево?
— Да. Там настоящая мясорубка, — нахмурился Ясин. — Россияне лезут толпами, не жалея солдат. Мы постоянно туда летаем — авиации Коваль нагнал тьму. Еле справляемся. Но деревня пока держится.
— Надолго ли? Всего тридцать километров до Воронежа. И от Землянска тридцать. Может быть, я и пессимист, но боюсь, до зимы не выстоим. Придётся город эвакуировать на запад. Я всё пытаюсь в совете эту мысль протолкнуть — чтобы уже начинали готовить плацдарм для переезда, но пока меня слушать особо не хотят. И у Караваева, и у Якубова, и у всех остальных один ответ: «Не сдаваться, не отступать!». Вот что они потом будут делать?..
Официант принёс еду, поставил посуду на стол и ушёл.
— Слишком мы срослись с настоящим, Паша, — вздохнул Ясин, крутя в руке вилку. — Империи возносятся и падают, а мы с тобой продолжаем жить. Мы — не часть настоящего. Припоминай себе об этом почаще. Как это ни цинично, но все умрут, а мы останемся. Поэтому не принимай близко к сердцу всё, что происходит вокруг. Будь над этим.
— А у тебя самого-то получается?
— С трудом, — признался Ясин. — Но у меня есть Лена, есть Крас, Лада. А ты, извини, один.
— Я не один, — ответил Васильев. — Где-то там, на юго-западе, в горах, осталась Алиса. Я верю, что она жива. Я часто о ней думаю, хотя и не могу заставить себя включить запись. Я вспоминаю её лицо, вспоминаю свои чувства к ней... Она всё время рядом.
— Вот как раз по этому поводу я и позвал тебя сюда, — начал Ясин. — Ты должен снова поехать в Страну Братьев.
Он замолчал, наблюдая, как меняется лицо Васильева — удивление, недоверие, надежда, страх и снова недоверие волнами сменяли друг друга.
— Я не понимаю, — наконец произнёс Васильев, помотав головой.
— Я был на специальном военном совете. Там были и военные, и разведка, и сотрудники спецотдела союзной милиции. В связи с тем, что американцы вступили в войну, мы решили использовать шанс и устроить революцию в Стране Братьев. В то время как все войска ниани будут стянуты к Калмыкии и проливу, силы сопротивления ударят по их столице, свергнут правительство и захватят власть. Остаётся только найти те ущелья и пещеры, где прячутся противники режима Айаана Чимвемве, и убедить их выступить в нужный момент. Для этой миссии ты подходишь наилучшим образом — у тебя там есть знакомые, тебя уважают, и, думаю, прислушаются.
— Чёрт возьми... — только и мог проговорить Васильев. — Но как?
— Как туда попасть? Как их найти? Есть намётки. Операция только начала разрабатываться. Всё узнаешь в нужное время. Пока от тебя требуется лишь принципиальное согласие.
— То есть вы реально можете меня туда забросить? — глаза Васильева запылали огнём.
— Думаю, да, — подтвердил Ясин.
— Тогда я согласен, — не медля ответил Васильев.
Снег хрустел под ногами, небо затянули тучи, дул неприятный колкий ветер. Дитер Рейнер завернул за угол красной кирпичной многоэтажки и замер. По двору прямо на него медленно двигался зелёный БМП, рыча двигателем. А навстречу машине на двух ногах шла белая с чёрными пятнами корова в длинной зелёной юбке. Она упёрлась в БМП передними ногами и начала толкать его в обратную сторону. Машина пробуксовывала, дымила, рычала с удвоенной силой, но почему-то не могла сопротивляться корове, и наконец подалась назад. Дитера охватило воодушевление, и он заорал корове: «Давай, дави его, дави!».
Дитер открыл глаза — на потолке светились солнечные пятна от окна. Очередное утро конца лета. «Надо бы прогуляться сегодня, — подумал Дитер. — Может быть, даже зайти в университет — посмотреть, как там кафедра, студенты...».
Он поднялся, оделся и прошёл в ванную. В последнее время приступы случались всё реже, Дитер гулял, ходил в магазин, даже пытался иногда помогать людям во временных пунктах проживания. Постепенно психика возвращалась в какое-то подобие нормы.
За утренним чаем Нежана Михайлова вдруг завела разговор о том, о чём Рейнер не ожидал услышать:
— Скажи, Дит... Я уже давно хочу спросить, но никак не соберусь. Вот... Теперь вот решилась...
Рейнер поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на Михайлову.
— Часто во время приступов, — продолжила та, — ты зовёшь какую-то Киру. Не расскажешь о ней? — И тут же поспешно добавила: — Конечно, если ты не хочешь...
— Да нет, почему? Здесь секрета нет. Я правда говорю о Кире? А что именно?
— Ничего. Просто имя. Иногда меня принимаешь за неё.
— Не думал, — усмехнулся Рейнер. — Значит, всё-таки... Ладно. Кира — моя одноклассница. И не виделись мы уже очень давно — с первого курса университета. Я даже не знаю, где она сейчас.
— И ты был в неё влюблён? — улыбнулась Михайлова.
— Ну, да, — помявшись, ответил Рейнер. — Но у нас не сложилось. Там много всего было. Сложно. Долгая история, — он удивлённо заметил, как по телу пробежала дрожь. — Но если хочешь, я могу тебе рассказать как-нибудь вечерком. Не хочется портить такое утро драмами.
— Конечно. Расскажешь, когда захочешь.
Раздался телефонный звонок. Рейнер встал, поднял трубку:
— Да... Марк?! Привет!
— Привет, Дит!
Марк Рейнер стоял у штабного телефона общего пользования в небольшой комнате, где помещались только два стола — на одном располагались телефон и журнал регистрации звонков, а за другим сидел дежурный свободник[3].
— Как вы там с Нежкой поживаете? — поинтересовался Рейнер. — Хорошо. Ты выходишь? Отлично!.. О, даже так! Я рад за тебя, Дит. Дай трубку Нежке, а то у меня минутка всего осталась... Привет! Как ты? У меня всё хорошо. Пока в Тиме, да. Почти не бомбят. Спокойно, да. Еда, вода есть. Позавчера к родителям твоим заходил... А, они тебе говорили? Ну всё нормально у них. Ладно, Нежка, мне пора. Пока! Берегите себя.
Рейнер положил трубку, вышел на залитую солнцем улицу, прищурился, поправил автомат на плече и направился в расположение взвода. Его встретил рядовой, явно поджидавший командира:
— Пан урядник, вас вызывает взводный.
Через пару минут Рейнер присоединился к другим командирам отделений в комнате поручика Синькова.
— Значит так, — объявил Синьков. — Собирайте своих ребят, пакуйтесь — завтра выходим в Щигры. На усиление.
— Его уже освободили? — спросил командир третьего отделения.
— Нет, — отрезал поручик. — Поэтому нас и перебрасывают туда. Людей не хватает.
— Пан поручик, мы же милиция, — недоумевая, заметил Рейнер. — Мы не штурмовики!
— Сейчас все штурмовики, — жёстко ответил Синьков. — Даже лётчики и моряки. Нельзя московским чертям дать опомниться и закрепиться. Пока они бегут, их надо гнать. Поэтому в бой бросают всех, кто есть поблизости. Приказ понятен?
— Так точно.
__________________
[1] Чета — рота в ЮРС.
[2] Бригадир — генерал-лейтенант в армии ЮРС.
[3] Свободник — ефрейиор в армии ЮРС.
Сентябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз
БТР трясло по ухабам разбитой дороги. Марк Рейнер сидел рядом со своими бойцами, смотрел в их лица и думал, что, возможно, это последние минуты, когда они все вместе. Все живые. Все дышат, смотрят, думают, вспоминают... А потом — мгновение, и...
А ведь он сам тоже может погибнуть. Сегодня, через час, через минуту... Исчезнет, перестанет существовать. Никогда не увидит больше Нежку, не возьмёт её руку в свою, не прикоснётся к её губам, не почувствует её запах. Но ведь раньше ему везло. Ведь тогда, в Курске, он не думал о смерти. Всё ему тогда казалось игрой, не настоящим. Что-то взрывалось, мимо летели пули, но был азарт, а не страх. Может быть, потому что противником тогда была простая банда, хоть и с военной техникой? Сейчас же война с врагом, равным по силам, если не сильнее. И от этого присутствие рядом смерти ощущается намного острее. Ощущается физически, кожей.
Рейнер вздрогнул от пробежавших по телу мурашек. Закрыл глаза и глубоко вдохнул. Раз, другой, третий — стараясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце и унять нервную трясучку.
БТР остановился. Ближний к выходу боец открыл люк.
— Вперёд! — будто со стороны услышал свой голос Рейнер.
Взвод высадился в лесополосе к западу от Щигров на краю района Козловка. В полукилометре от позиции стоял квартал пятиэтажек: четыре дома друг за другом с запада на восток и два вдоль них с северной стороны.
Поручик собрал командиров отделений, развернул карту и с карандашом в руках принялся объяснять задачу:
— Вот эти дома — шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый — утром ещё занимал противник. Только что наши коробки[1] разобрали их позиции. Враг отступил в оставшиеся здания. Наша задача — зачистить оставленные противником дома, закрепиться там, дождаться подкрепления и при поддержке танков занять весь квартал, отодвинув противника вглубь Щигров. Подкрепление будет. Ротный обещал ещё один взвод сегодня подвезти. Первое отделение — в шестнадцатый, третье — в семнадцатый, второе — огневая поддержка, эвакуация, поднос бэка. Потом второе зачищает восемнадцатый. Ясно? Выполняйте.
Отделению Рейнера достался семнадцатый дом — расположенный вдоль ряда из четырёх пятиэтажек. Под прикрытием огня пулемётчиков второго отделения он и все его одиннадцать человек благополучно добежали до здания. Граната в окно, пара очередей — и вот они уже внутри крайней квартиры. Осмотрев соседние комнаты, собрались в гостиной.
— Так, — начал Рейнер, — я и Горин — на первом. Остальные — двойками на другие этажи и крышу. Двигаемся до конца дома и встречаемся в подъезде первого этажа. И не геройствуйте. Ваша главная задача — сохранить свою жизнь. Мёртвый солдат задание не выполнит. Всё понятно? Хорошо. Пошли.
Рейнер с напарником вышли в подъезд, подёргали ручки дверей — открытой оказалась только соседняя квартира. Рейнер резко распахнул дверь, Горин заскочил внутрь, Рейнер — за ним. Методично прошли комнату за комнатой — мусор, перевёрнутая мебель, разбитые окна, гильзы, пустые автоматные рожки. В дальней комнате Горин поставил на общую с соседней квартирой стену взрывчатку. Укрылись за углом. Взрыв — осколки, клубы пыли. Пара секунд — и Горин уже у пролома. Короткая очередь, беглый осмотр и быстро внутрь.
Из этой квартиры противник ранее уже сделал проходы в четвёртую квартиру и в квартиру соседнего подъезда. Горин остался у второго пролома, а Рейнер осторожно вошёл в последнюю квартиру. Вместо окна зияла огромная дыра почти во всю стену — видимо, от удара танкового снаряда. На полу под кирпичами и обломками мебели лежали два трупа с белыми повязками на руках и касках. Рейнер обогнул их, с трудом оторвав взгляд, вышел в коридор, осмотрел кухню, санузел — пусто.
Вернулся к Горину, и оба принялись за зачистку второго подъезда.
Из первой квартиры вышли на лестничную площадку. Двери с номерами «23» и «24» оказались открытыми. Осмотрели квартиру 23 — в 22-ю прохода не было, как и в 24-ю.
— Сам справишься? — спросил Рейнер, пока напарник устанавливал взрывчатку на стену. — Я — в двадцать четвёртую.
— Конечно, — ответил Горин.
Рейнер оставил напарника и через подъезд вошёл в соседнюю квартиру. В коридоре никого. Рейнер поочерёдно открыл двери ванной и туалета — пусто. Осмотрел кухню и снова вышел в коридор.
Внезапно в дверном проёме одной из комнат возник солдат. Высокий, подтянутый, с белой повязкой на рукаве и белой полосой на каске. В руках автомат.
Рейнер замер. Повисла напряжённая тишина. Мгновение длиною в вечность.
Оба выстрелили одновременно.
Российская оккупационная армия под натиском курско-белгородской группы союзных войск оставила занятую территорию на северо-востоке Курской Республики. Освобождены населённые пункты Верхний Любаж, Щигры, Кшенский. Оккупированным остаётся район посёлка Касторное (в том числе населённые пункты Петровка, Успенка, Горяиново).
На территории Воронежской Республики противник предпринимает попытки штурма населённого пункта Старая Ольшанка к югу от Каменки в направлении Землянска. Успеха не имеет.
Землянск находится под постоянным обстрелом, противник атакует беспрерывно, но безуспешно. Оккупационные войска несут огромные потери в живой силе и технике.
После ожесточённых боёв вооружённые силы Татарстана полностью оккупировали Пензенскую Республику. Председатель совета Волжской Республики в своём выступлении перед народом назвал пензенских советников предателями и призвал пензенскую армию не складывать оружие. Вслед за этим две бригады вооружённых сил Пензенской Республики вместе с техникой вошли на территорию Волжской Республики и присоединились к союзным войскам.
Из сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
Дитер Рейнер неподвижно сидел на диване в гостиной своей квартиры, невидящим взглядом уставившись в стену напротив. Нежана заперлась во второй комнате и тихо плакала.
Час назад они похоронили Марка. Под звуки военного оркестра, выстрелы в небо и траурную речь штабного офицера.
У Рейнера перед глазами снова и снова невольно прокручивались события последних двух дней. Вот офицер сообщает ему о героической гибели пана урядника Рейнера, вот работник морга выкатывает тело Марка — несколько пулевых ранений в плечо, руку и шею, а лицо почти живое — будто просто спит, вот рыдает Нежана, вот милиционер приносит стопку каких-то бумаг на подпись, вручает ему посмертную медаль Марка...
Нет, это невыносимо! Он не может больше находиться в этой квартире, в этом городе, да даже в этой стране! Не в силах больше слышать гул самолётов, видеть военных, волонтёров, эти постоянные похоронные процессии, слушать сводки по радио... Невыносимо!
Рейнер, закрыв глаза, что есть силы сжал зубы — до скрежета.
К чёрту, к чёрту отсюда! Хоть куда, лишь бы не вариться во всём этом дерьме.
И пусть говорят, что он трус, что он сдался. Он уже получил своё — контузию, судороги, флэшбеки. Никогда! Никогда больше!
Тем же вечером Рейнер позвонил в Воронеж Павлу Васильеву, с которым неоднократно консультировался ещё до войны по историческим вопросам. Повезло, что тот оказался дома. Они тепло, как старые приятели, поговорили, Васильев упомянул, что читал в газете стих Рейнера, и он ему понравился. И Рейнер без обиняков признался, что мечтает уехать, не важно куда, главное — подальше и надолго, и если вдруг Васильев собирает какую-то экспедицию, то он готов участвовать без каких-либо условий.
После нескольких секунд напряжённого молчания Рейнер получил ответ:
— Приезжай после двадцатого — обсудим.
Сегодня войска Уральской Республики на двух участках перешли границу Татарстана, вступив в войну на стороне Южно-Республиканского Союза. Уже взяты населённые пункты Большая Чепца и Александровка. Уральские вооружённые силы почти без сопротивления со стороны татарстанской армии продвигаются к Казани и Самаре.
В Саратов прибыли первые десантные и транспортные корабли из дружественного Казахстана. Присланные подразделения и техника соединятся с войсками Волжской Республики, которые в ближайшие дни начнут крупномасштабную операцию по освобождению Пензенской Республики.
Также Республика Украина объявила, что готова отправить под Воронеж отряды войск специальных операций, морской пехоты и десантников, а также отдельные артиллерийские и бронетанковые части для помощи в борьбе с агрессором.
Эти невиданные успехи наших дипломатических миссий предрекают скорый перелом в военных действиях и неминуемое поражение оккупантов!
Из сводки военного совета Южно-Республиканского Союза.
День выдался ненастным. Затянутое свинцовыми тучами небо, моросящий дождь, неприятная прохлада.
Дитер Рейнер вышел из телефонной будки, поёжился и отвернул воротник куртки. Он только что приехал на Юго-Западный автовокзал Воронежа и сразу позвонил Васильеву. Дома никто трубку не взял, в университете Васильева не было, и в совете Рейнер его не застал. Хорошо, что секретарь передала приглашение на ужин в квартиру Васильева к восьми вечера.
Теперь нужно было решить, чем занять себя на оставшиеся полдня. Очень хотелось есть — позавтракал Рейнер рано, а потом долго трясся в автобусе. Да и промозглая погода пробуждала аппетит.
Рейнер сел на автобус до центра города и вскоре уже вышел на Кольцовской улице. Вокруг сквозь морось спешили по делам прохожие с поднятыми воротниками и в капюшонах, по дороге мчались велосипеды и автомобили, на домах краснели вялые промокшие флаги.
Рейнер снова поёжился и направился к площади Дарвина. Он решил не заходить в государственный сетевой «Василёк» — хотелось чего-то нового, нестандартного. И вот на другой стороне улицы Рейнер заметил светящуюся вывеску «Кафе “Солнечное”».
«Да уж, — подумал Рейнер, — солнце сейчас не помешает».
В частно-государственном кафе оказалось светло, тепло и уютно. Рейнер занял маленький столик на два кресла в дальнем углу и раскрыл меню с ярким жёлтым коловратом на обложке. Подошла официантка в жёлтой рубашке и красном фартуке. Рейнер заказал «Солнечные пельмени» в горшочке, «Летние блинчики с айвой» и чашку иван-чая. Затем откинулся на спинку кресла, расстегнул куртку и принялся ждать еду, постепенно расслабляясь в тёплой атмосфере кафе.
Он не сразу осознал, что увидел, но спустя пару секунд его накрыло — в груди всё сжалось, дыхание замерло, и в голову ударила кровь до потемнения в глазах. Не может быть! У служебного входа стояла она — Кира! Кира Ростова. Стройная, черноволосая, в пятнистом военном костюме — она что-то обсуждала с сотрудником кафе.
Ураган воспоминаний пронесся перед глазами Рейнера.
Впервые он увидел Киру в шестом классе, когда она с родителями переехала в Курск из Беларуси. Кира сразу ему понравилась, он пытался стать заметным для неё, всячески помогать, защищать от глупых приставаний других мальчишек. Но она оказалась неприступной и совершенно не обращала на него внимания. Да и на что там было обращать? В детстве Дитер был похож на маленького галчонка с торчащими в разные стороны непослушными чёрными волосами. А Кира была красавицей с длинной густой косой — будто сошедшая с картины русского художника XIX века.
Как-то в восьмом классе Дитер решил написать Кире записку с признанием в любви, но обязательно по-белорусски. Сам он языка не знал и обратился с просьбой к однокласснику-белорусу. Тот написал послание за Дитера, но Кира каким-то образом узнала об этом на следующей же перемене, подошла к Рейнеру и сказала:
— Если бы это была правда, ты бы пошёл в библиотеку, взял словарь и написал записку сам, а не просил кого-то это сделать.
Тогда Дитер не нашёл, что ответить. Повзрослев, вспоминая этот случай, он ругал себя за молчание и неспособность сказать хотя бы что-то вроде «Да, я идиот. Но ты можешь взять надо мной шефство и сделать из меня человека». Может быть, после этого всё пошло бы по-другому.
А в реальности Кира продолжила вести себя настолько холодно и безучастно ко всему, что Дитер так и не решился объясниться с ней до самого выпускного вечера. Они случайно, а может быть, и не случайно, оказались рядом за столом, когда большинство выпускников танцевали или гуляли. Дитер открыл бутылку шампанского. Они с Кирой долго разговаривали — о чём, Дитер уже не помнил, — потом гуляли в предутренней темноте вокруг школы и снова говорили. Те часы, проведённые с Кирой, остались в памяти Дитера как одни из лучших в его жизни. Той ночью он был почти счастлив. Утром Дитер предложил Кире проводить её до дома, но она отказалась и ни на какие его уговоры не поддалась.
Потом было лето, вступительные экзамены в университет — заботы отодвинули чувства Дитера на задний план. Он поступил на исторический факультет, а Кира — на химический. Об этом Дитер узнал из списков поступивших, вывешенных на доске объявлений университета после экзаменов.
Марк к тому времени отслужил в армии и устроился работать в милицию. В свободное время ходил с приятелями по барам и дискотекам и часто утягивал с собой брата. Да и новые знакомые Дитера по университету любили повеселиться после занятий. Жизнь закружилась калейдоскопом впечатлений.
Но как-то через пару месяцев после начала учёбы Дитер встретил Киру в университете. Они выпили по чашке чая в буфете и приятно побеседовали. Воодушевлённый тем, что Кира относится к нему благосклонно, Дитер позвал её на одну из вечеринок, планировавшихся в ближайшие дни. Но и в этот раз она отказала ему, заметив, что пошла бы, например, в кино, но не на то мероприятие, какое подразумевается под вечеринкой. Дитер согласился что-нибудь такое придумать, но его снова подхватил поток событий, и их с Кирой дороги окончательно разошлись. Время от времени Дитер вспоминал Киру, его чувства снова вспыхивали с прежней силой, но он говорил себе, что прошлого не вернуть и ничего поделать нельзя.
Уже обучаясь в аспирантуре, в одной из поездок на раскопки Дитер сблизился со студенткой пятого курса, делавшей дипломную работу на его кафедре. Они много разговаривали, обсуждали историю, политику, планы на будущее. Во время одного из таких разговоров Дитер упомянул, что не хотел бы иметь детей — не видит в них необходимости, а только обузу. Потом эта тема стала всё чаще и чаще всплывать в их беседах и иногда даже перерастать в горячие споры — подруга Дитера детей хотела и не собиралась отказываться от своего желания. В итоге не прошло и года, как они с Дитером расстались.
С тех пор он стал доктором наук и продолжал жить в одиночестве, не желая снова тратить время на бесполезные споры.
И вот в тот момент, когда ничего подобного не ожидал, Дитер снова встретил Киру. Она практически не изменилась за эти годы — та же фигура, та же чёрная коса, те же черты лица и улыбка, сводившая его с ума в школе.
Повинуясь первому порыву, Рейнер встал из-за стола и подошёл к Ростовой:
— Привет!
Она обернулась, в её взгляде появилось узнавание.
— Дитер? — спросила Ростова.
— Да, — ответил он. — Помнишь меня?
— Конечно! — улыбнулась Ростова. — Как ты здесь?
— По делам приехал.
— Ты всё ещё в Курске?
— Да. Работаю в университете. То есть работал до войны.
— Ясно.
Рейнер смотрел на Ростову и не мог оторвать взгляд.
— Есть у тебя пара минут? — спросил он. — Может, сядешь ко мне — поговорим?
— Да, конечно, — согласилась Ростова. — Иди, я через минуту.
Рейнер вернулся к своему столику, почти в беспамятстве опустился в кресло. Ему было и радостно, и страшно, он не понимал, как говорить с Ростовой, о чём, какое впечатление произведёт на неё. По телу пошла дрожь, и Рейнер вдруг испугался, что может случиться приступ.
Но тут подошла Ростова с чашкой кофейного напитка в руке и села в кресло напротив.
— Сколько мы не виделись? — начал Рейнер. — Тринадцать лет уже! Ты давно в Воронеже?
— Сразу после учёбы приехала. Вместе с мужем.
— Ты замужем?
— Да, уже восемь лет. Приехали, открыли кафе. Так и работаем потихоньку. А ты?
— Я живу в Курске. Не женат. Защитил докторскую по истории. Работал в университете, ездил на раскопки... Детей у вас нет?
— Нет. Ни я, ни муж не хотим, — призналась Ростова. — Дети — это большая ответственность на долгие годы. Даже самопожертвование. Для этого нужно большое желание иметь детей и желание отказаться от своей жизни. У нас таких желаний нет. И меня прямо бесит, когда все вокруг начинают: «Дети, дети, пора рожать, да как же можно без детей»! Сами вот и рожайте, раз так хотите!
— У меня такое же отношение, — обрадовался Рейнер. — Совершенно с тобой согласен! Я даже с девушкой расстался из-за этого. Давно уже, правда.
— И новой не появилось?
— Нет пока, — Рейнер смотрел Ростовой прямо в глаза и надеялся, что она понимает скрытый смысл его слов.
— А сейчас что делаешь?
— После начала войны был волонтёром. В июне контузило. Сейчас, правда, более-менее отошёл. Вот приехал сюда к знакомому по прежней работе — может, займёт меня чем-то.
— Мы с мужем тоже волонтёрим, — понимающе кивнула Ростова. — По городу и пригородам. В Северном районе сейчас много разрушенных домов, воды нет, магазины не работают. Многим трудно в центр ехать за продуктами, а совсем уезжать из своих домов не хотят. Вот мы и возим туда воду, еду, предметы гигиены. Одежду собираем, одеяла, бельё. Вечером просто с ног валюсь. И сейчас поедем — машина уже ждёт во дворе. Минут через десять, наверное.
Дитер смотрел на Киру, слушал её, и сердце его щемило, а в голове шумело. Он уже был готов сказать ей, что все эти годы не переставал её любить, что мечтал только о ней, что в подробностях помнит всё, что было в прошлом.
— Ты помнишь нашу последнюю встречу? — вдруг спросил Рейнер.
Ростова чуть прищурилась:
— Это когда?
— В универе, на первом курсе. Я тогда пришёл к тебе и пригласил на какое-то празднество. А ты отказалась.
Ростова виновато улыбнулась:
— Нет, не помню.
— А выпускной помнишь? Как мы разговаривали с тобой, гуляли во дворе школы?
— Извини, — снова улыбнулась Ростова. — Я школьные годы вообще плохо помню. Как-то не отложились в памяти.
— Ясно, — только и смог выговорить Рейнер.
— Ну я пойду, Дитер, — вставая, сказала Ростова. — Очень рада была тебя повидать. Заходи к нам ещё, когда будешь в Воронеже.
Рейнер тоже поднялся:
— Хорошо. Я тоже очень рад нашей встрече.
Ростова развернулась и, не оглядываясь, вышла из зала.
Рейнер растерянный и подавленный рухнул в кресло. Что же только что произошло? Что случилось? Совсем не то, чего он ожидал от встречи с Кирой.
Принесли пельмени и блинчики, но есть уже не хотелось. Рейнер обедал, не чувствуя вкуса еды. Он снова, в который уже раз за последние месяцы, был разбит и понимал, что опять придётся собирать себя из осколков.
Выйдя на улицу, и не замечая противную морось, он дошёл до Кольцовского сквера и опустился на первую же свободную скамейку у фонтана.
С одной стороны, Дитер с радостью осознавал, как близки они с Кирой по своим убеждениям и взглядам, а с другой — подавлен тем, что Кира не помнит ничего, что составляет важную часть его собственных воспоминаний, а значит, они и он сам не играли в её жизни сколь-нибудь значительной роли.
Как же так? Как могло случиться такое?! Как они, два настолько близких по духу и убеждениям человека, могли оказаться не вместе? Ведь он столько лет любил её, да и сейчас любит — он ясно это понимал теперь, после их встречи. И вот так, из-за своей мальчишеской глупости, пустил под откос всю свою жизнь, которая дала ему два — целых два! — шанса на то, чтобы Кира, возможно, стала его женой. А он плыл по жизни, не оглядываясь по сторонам и не задумываясь о будущем.
Ну и что, что сейчас Кира ничего не помнит? И что, если он ничего для неё не значит? Но ведь тогда, добейся он своего, всё могло бы пойти иначе. И она, возможно, тоже полюбила бы его. Почему нет?
Но в таком случае была бы его жизнь такой же, как сейчас? Стал бы он доктором, занимался бы археологией? А с другой стороны, что ему в этом? Сейчас, после начала войны, уже мало смысла во всех этих раскопках, исследованиях. Всё перечёркнуто, разорвано и рассеяно. И разве так уж и нужно ему это? Может быть, уехав с Кирой в Воронеж после университета, они вместе бы сейчас работали в этом кафе, вместе возили продукты по городу или на фронт... И разве это хуже того, чем он занимался все последние годы? Да если и хуже, зато они с Кирой были бы вместе.
Да, это — его жизнь, та жизнь, которая должна была быть. А та, какой он живёт сейчас, — чужая, не его. Он жил и продолжит дальше жить чужой жизнью. И умрёт, так и не прожив свою! И никогда ничего не изменить!
А стоит ли теперь жить?
Мечты растворились в холодном омуте глаз.
Надежда разбилась о сталь слов.
Не может быть будущего у нас.
Оно лишь в картинках лживых снов.
Ему снова снилась Соня. Яркий солнечный летний день, пустая улица с невысокими домами, густые кроны сочно-зелёных деревьев. Соня счастливо смеялась и куда-то тянула его за руки. Но стоило ему отвернуться, оторвать взгляд от безумно в тот момент любимого лица Сони, как она бесследно исчезла. Он вертелся из стороны в сторону, заглядывал за углы домов — Сони нигде не было. Ужас охватил его, вокруг стемнело, и вдруг он провалился в кромешную тьму.
Павел Васильев открыл глаза. Он тяжело дышал, лицо покрылось испариной.
— Чёрт возьми! — вслух выругался он, сел на кровати, вытер пот со лба.
Посмотрел на часы — 5:33. Смысла дальше спать не было. Васильев встал и пошёл в ванную умываться — к восьми часам он уже должен был приехать в совет.
Весь день Васильева не покидала тревога, он не мог ни на чём сосредоточиться, постоянно что-то упускал. Сон не давал ему покоя. Что-то должно было произойти — он это чувствовал.
А тут ещё Рейнер приехал, и надо было с ним поговорить. Назначая встречу на восемь вечера, Васильев надеялся к тому времени немного прийти в себя.
Но домой он возвращался в том же разбитом состоянии. Голова не прояснилась. Видимо, придётся с Рейнером просто мило пообщаться, а серьёзный разговор перенести на другое время.
Остановив машину у дома, охранник вызвал по рации напарника, что дежурил в подъезде. Никто не ответил. Тогда милиционер снял с предохранителя автомат и вошёл внутрь. Через пару секунд появился в дверях и жестом позвал Васильева.
— Сашкá нет, — сообщил охранник. — В сортир что ли пошёл? На всякий случай я с вами поднимусь.
Квартирная дверь выглядела нетронутой. Васильев открыл её, и охранник вошёл первым. Васильев — за ним.
— Чисто, — осмотрев гостиную, сказал милиционер.
Тут распахнулась дверь спальни — тихий хлопок, и охранник рухнул на пол с простреленной головой.
Васильев не успел среагировать — четыре раскалённые пули одна за другой ударили ему в грудь.
Остаток дня Дитер Рейнер в растрёпанных чувствах прошлялся по городу, мало что замечая вокруг, и окончательно продрогнув, к вечеру оказался у дома Васильева. У подъезда — машина с номерами Совета. Значит, Павел дома.
Рейнер поднялся на нужный этаж, позвонил в дверь. Долго никто не открывал. Рейнер нажал кнопку ещё раз.
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась. За ней стоял невысокий человек в чёрной ветровке и чёрных брюках. Тёмные волосы коротко стрижены, подозрительный взгляд прищуренных глаз, крючковатый нос, тонкие плотно сжатые губы.
— Добрый вечер, — поздоровался Рейнер. — У меня назначена встреча с паном помощником советника.
— Его, к сожалению, нет дома, — резким голосом ответил незнакомец.
— Но я видел у подъезда его машину...
Незнакомец пожал губами, непроизвольно мигнул левым глазом.
— Говорите, вам назначено? — спросил он.
— Да, на восемь часов.
— Ну проходите, — незнакомец отступил, пропуская Рейнера.
Тут сзади раздался голос:
— Одну минутку!
Рейнер обернулся — на лестничной площадке стоял комиссар, держа руку на кобуре.
Не успел Рейнер ответить, как из квартиры Васильева раздались глухие выстрелы — один, другой. Это незнакомец с крючковатым носом выхватил пистолет с глушителем и из-за спины Рейнера выпалил в комиссара. Тот вовремя скрылся за углом, но стрелять в ответ не спешил. Рейнер обернулся к незнакомцу и тут же почувствовал удар дверью. Отшатнулся, увидел направленный на себя пистолет и инстинктивно что есть силы пнул дверь ногой. Она распахнулась, отбрасывая незнакомца в квартиру. Тот выстрелил два раза — всё мимо — и, не удержавшись на ногах, рухнул на пол. Мгновенно сгруппировался и выстрелил снова.
Рейнер почувствовал удар в плечо, потом в бок. Отступил на пару шагов назад и медленно опустился по стене на пол. Посмотрел на расползающееся по животу кровавое пятно. Глаза затягивала дымкой, всё вокруг обретало призрачные черты.
Кто-то присел рядом, тронул его за плечо, что-то неразборчиво сказал. Рейнер хотел было ответить, но в голове будто резко опустили рубильник.
______________
[1] Коробка — танк на военном жаргоне.
Часть 3. Бездна / Июль 2253 года. Оккупированная территория Курской Республики
— Наконец-то! — радостно воскликнул Юрий Каун.
Он спрыгнул с грузовика, потянулся, раскинув руки, и присел пару раз.
— Все ноги затекли, — добавил он.
— Взвод, стройся! — раздался приказ командира.
Через минуту, стоя перед шеренгой солдат, командир объявил:
— Вы поступаете в распоряжение штаба тридцать первого полка. Сопровождать вас на место дислокации будет уже новый командир. Я уверен, что во время службы вы не осрамите честь российской армии, не предадите товарищей и наши общие идеалы! Вопросы?
— Товарищ лейтенант, а вы с нами не останетесь? — спросил один из солдат.
— Нет, — ответил командир, — я возвращаюсь в учебку. Моя задача — обучать новобранцев, а ваша — воевать и побеждать. Ещё вопросы? Хорошо. Ждите здесь — за вами придут. Вольно, бойцы! До свидания!
— До свидания, товарищ лейтенант! — прогремел взвод.
Командир прыгнул в кабину первого грузовика, и колонна тронулась в обратный путь.
Каун и ещё несколько солдат опустились на траву.
— Куда нас завезли-то? — спросил один.
— Е..ня какие-то, — ответил другой.
— Косоржа что ли... — добавил Каун. — Что-то такое.
— Во-во! Как ты запоминаешь-то эти названия?! — хмыкнул первый. — Чё мы делать-то тут будем?
— Что прикажут, — ответил Каун. — Командиры на то есть.
— Хорошо хоть не сразу на передок кинули, — заметил второй. — Три недели в учебке, а на полигоне были всего пару раз. Что мы там навоюем-то?
— Да, — поддакнул первый, — подучиться бы нам ещё малёк. Разнесут наш взвод к чертям в первый же день.
— Это может, — подтвердил Каун.
— Так, разговорчики! — вклинился в беседу сержант. — Мацнев, Каун, Макаров, заканчивайте понижать боевой дух отделения.
— Ну а что, я неправду говорю? — спросил первый боец по фамилии Мацнев.
— А ты спец? — парировал сержант. — Тактик, стратег, аналитик? Нет? Ну вот и думай на своём уровне. Наше дело — воевать.
— Только как это делается нам так и не показали, — буркнул Каун.
— Не боись, покажут ещё, — уверил сержант. — Я с новым лейтенантом поговорю — добьюсь и стрельб дополнительных и тренировок по слаживанию. Здесь тыл, значит, и полигон должен быть.
— Хорошо бы, — вздохнул Макаров.
— Взвод! — раздался крик. — Стройся!
— Ну вот и прибыл наш мозго..б! — тихо бросил, поднимаясь с травы, Мацнев.
Новый командир был невысокого роста, коренастый, широкоплечий, с круглым лицом.
— Товарищи бойцы! — начал он. — Меня зовут старший лейтенант Бажов. Я ваш взводный командир. Сегодня вы ночуете в селе, а завтра мы передислоцируемся в Алексеевку. Сколько были в учебке? Три недели? С какого конца автомат держать знаете, стрелять научились? Молодцы. Теперь будете учиться копать. В Алексеевке будете строить траншеи, блиндажи и укрепления. Вопросы?
— Алексеевка — это же в тылу?
— Верно. Ближний тыл.
— А зачем там укрепления строить? Мы же наступаем, вперёд продвигаемся, что в тылу-то копать?
— Ситуация на фронте в любую минуту может поменяться. Сегодня Алексеевка тыл, а завтра — ноль. Как оборону держать? А тут наш взвод уже подготовил и окопы, и блиндажи, и всё, что нужно. Ясно?
— То есть, получается, что мы можем и не победить? Отступать будем?
— Мы, конечно, победим! — браво ответил старший лейтенант. — В этом нет сомнений. Но так уж устроена война — линия фронта плавает время от времени. Поэтому каждый освобождённый населённый пункт должен быть укреплён, как следует. Ещё вопросы? Нет? Тогда напра-во! За мной шагом марш!
Август 2253 года. Украина, Харьков
— Дим, ты сегодня с нами или как обычно?
Дмитрий Соломин обернулся к стоявшему в дверях Михаилу Делянко — своему сотруднику по волонтёрскому центру, — и пожал плечами:
— Почему бы и нет? Пошли. Только руки помою. Подожди пару минут.
Выехав из России в Украину почти месяц назад, Соломин некоторое время пожил в Сумах, попытался устроиться куда-нибудь по основной профессии, но безуспешно. Где-то на него косо смотрели из-за российского паспорта, где-то просто не было мест. А в одной редакции Соломину предложили лишь должность дворника, что его, конечно, не устроило.
Деньги быстро таяли, и Соломин уже не в шутку начал подумывать о вакансии работника метлы и лопаты. Но однажды утром ему попалось на глаза объявление о наборе волонтёров для Центра помощи Южно-Республиканскому Союзу в Харькове. Зарплаты никакой не предлагали, зато предоставляли крышу над головой и трёхразовое питание. И Соломин поехал.
Центр помощи располагался в старом промышленном здании с высокими потолками, куда привозили продукты питания длительного хранения, одежду и медикаменты, а волонтёры это всё сортировали, комплектовали индивидуальные наборы, упаковывали в коробки и грузили в машины, отправляющиеся в Союз — в пункты временного размещения беженцев с оккупированных территорий.
Крыша над головой оказалась койкой в отгороженной фанерными листами от общего зала четырёхместной комнатке с искусственным освещением, где кроме кроватей стоял лишь старый деревянный стол, окружённый разномастными стульями. Не очень уютно, но после тяжёлого рабочего дня надо было где-то спать. И Соломин смирился.
Питались волонтёры в соседней столовой по талонам, которые выдавал Центр. Одни из тех, у кого были деньги, иногда докупали к ужину бутылочку пива или рюмку крепкого алкоголя. Другие — конфеты или пирожные. Соломин не очень любил совместные с другими сотрудниками ужины, потому что не все волонтёры нейтрально воспринимали его гражданство, и разговор, бывало, заходил не в ту сторону, где Соломину было комфортно. Поэтому чаще всего он предпочитал после работы часок-другой поваляться на койке в пустой комнатушке, а уже потом отправлялся в столовую. Но всё-таки изредка приходилось оказывать внимание коллективу, присоединяясь к общей трапезе.
В столовой, как всегда, стоял шум, пропитанный запахами котлет, жареного лука и тушёной капусты. Волонтёры со своими порциями уже рассаживались за квадратные столики, когда Соломин и Делянко вошли в зал. Обменяв талоны на тарелку с ужином и стакан чая с маленькой булочкой, товарищи заняли пустые места рядом с двумя другими работниками Центра.
Напротив Соломина сидел упитанный Гордеев с вечно унылым выражением лица и мешками под глазами, а слева — лохматый Короленко в круглых очках с толстыми стёклами. Короленко недолюбливал Соломина, никогда не помогал ему и изредка лишь отпускал колкости по поводу его связи с Россией. Гордеев обычно поддакивал Короленко, хотя сам никогда первым не проявлял негативных чувств по отношению к Соломину.
«Вот же не повезло, — подумал Соломин. — Ну ладно — быстро поем и уйду. Нечего тут с ними разговаривать».
Короленко опрокинул в рот стопку водки и принялся молча есть, напряжённо уставившись в тарелку.
— Вот скажи мне... Дима, — наконец произнёс Короленко, нарочито акцентировав имя Соломина, — как тебе живётся с осознанием того, что вы, россияне, сейчас убиваете мирных жителей Союза, не говоря о военных? А?
— Не мы, а они, — ответил Соломин. — А вообще мне живётся плохо, ты прав. Но своей вины я не чувствую. Всё, что мог, я сделал.
— Да что ты говоришь?! — Короленко кинул вилку на стол и повернулся к собеседнику. — Думаешь, пару раз вышел на митинг, и все тебе теперь должны в ножки кланяться? Почему Коваль до сих пор в Кремле? Почему вы всем народом его оттуда не выкинули? Такие трусы, как ты, которые сбежали или попрятались, вы-то и виноваты, что война продолжается! А у меня родственники в Курске, племянник сейчас на фронте. И вы его в эту самую минуту бомбите и танками давите! Скажешь — а ты причём? А кто Коваля в президенты выбирал? Кто на митинги не ходил против нарисованных процентов? Почему российский народ не устроил переворот после прошлых так называемых выборов? Потому что все вы за Коваля! Все его поддерживаете. Коней на переправе не меняют, да? Ну как вам теперь переправа-то? Нравится? Конь уплыл куда-то не туда? А ты теперь здесь строишь из себя противника режима. Но отвечать придётся вам всем. Все виноваты...
Соломин слушал Короленко, стиснув зубы и стараясь не взорваться. Дождавшись небольшой паузы в его речи, выпалил:
— А если наш начальник, Семёнов, завтра убьёт человека, ты пойдёшь вместе с ним в тюрьму? Ты будешь в этом виноват вместе с ним? Ведь ты не остановил его, не угадал, что он способен на убийство, не написал заявление в полицию! Значит, и сядешь вместе с ним. Так ведь? Готов?
— Это другое дело! — махнул рукой Короленко. — Я начальника не выбирал.
— Так и я Коваля не выбирал, — парировал Соломин. — Ни разу за него не голосовал. И агитировал всех знакомых голосовать против. В чём тогда разница?
— Всё равно! — не унимался Короленко. — Ты — россиянин, ты платил налоги Ковалю, которые он тратит на бомбы, танки и самолёты! Значит, ты участвовал в войне на стороне России.
Волонтёры за соседними столиками прекратили разговоры и внимательно слушали перепалку. Некоторые даже повернулись и, не скрываясь, следили за ходом спора.
— Невозможно получать зарплату и не платить налоги! — Соломин начинал выходить из себя. — Как только смог, я уволился и уехал. А до этого мне надо было на что-то есть, чем-то платить за квартиру. Так это устроено, уж извини. Глупо этого не понимать. Мы все, все нормальные люди, были в России заложниками террористического режима. Натуральными заложниками. А как безоружные заложники могут убить бандитов? С голыми руками против автоматов? У заложников в голове единственная цель — выжить и пережить террористов. Или ты считаешь, что заложникам нравится быть заложниками? Нравится жить с приставленным к голове автоматом и ждать выстрела в любую секунду? Попробуй так поживи! Испытай удовольствие! Давай! Вперёд в Россию! И не забудь сразу, как переедешь границу, прокричать, что ты против войны. Не заметишь, как за решёткой окажешься. Попробуй!
— Кто тебе мешал ещё до войны уехать? — уже тише спросил Короленко. — Почему продолжал жить и работать на режим?
— Потому что до последнего не верил, что Коваль устроит мясорубку. Я просто не верил.
— Во-от! — протянул Короленко и ткнул указательным пальцем в столешницу. — А говоришь, что не виноват и ни за что не отвечаешь! Отвечаешь! Не верил, не видел, не знал... Легко так! На всех россиянах лежит ответственность за дела Коваля, на всех без исключения.
— Ты не прав, — твёрдо ответил Соломин. — Каждый отвечает только за свои поступки. Не за чужие. И если я родился и жил в России, это не значит, что я должен отвечать за все убийства, грабежи, кражи, изнасилования, которые совершают другие россияне. У каждого преступления есть конкретный виновник. И именно он должен отвечать за своё преступление. А я не собираюсь круглыми сутками посыпать голову пеплом и смиренно принимать все обвинения и оскорбления от каждого встречного. Я — не равно российский паспорт. Я — не равно Коваль. Я — это я. И прошу это уяснить.
Короленко пристально смотрел на Соломина и молчал, двигая нижней челюстью из стороны в сторону. Наконец вынул из кармана платок, снял очки, протёр стёкла, затем, снова водрузив очки на нос, медленно поднялся.
— Ладно, — бросил Короленко и пошёл к выходу из столовой.
Гордеев секунду поколебался — уйти ли вслед за товарищем, — но из-за стола так и не встал. Он принялся доедать свою порцию, а Делянко громко объявил:
— Так. Концерт окончен! Всем спасибо.
Работники Центра помощи нехотя повернулись к своим тарелкам и, негромко комментируя произошедшее, продолжили ужинать.
Август 2253 года. Республика Крым, Симферополь
Невысокий темноволосый человек лет тридцати пяти — сорока с горбатым носом вошёл в бар «На Крейзера», сел на табурет у стойки и заказал порцию коньяка. Пока бармен открывал бутылку и наполнял рюмку, посетитель, прищурившись, оглядывал сумрачный зал. Затем выпил и вопросительно взглянул на бармена. Тот кивком показал на столик у стены. Там сидел неприметный человек средних лет — короткая стрижка, светлая рубашка, брюки.
Горбоносый сжал и без того узкие губы, встал с табурета и направился к человеку. Молча отодвинул стул, сел. Человек в светлой рубашке смотрел на него несколько секунд, а затем поинтересовался:
— Ворон?
— Так меня здесь называют, — ответил горбоносый.
И это было правдой: подавляющее большинство знакомых знали его как Ворона, избранным было известно его настоящее имя — Царук, а фамилию не знал никто.
— Надеюсь, ваши рекомендации правдивы, — без вопросительной интонации произнёс человек в светлой рубашке.
— Если Ассоциация прислала меня, значит, я могу сделать то, что вам нужно.
— Работа крайне сложная, — предупредил собеседник.
— Потому я здесь, — ответил Царук.
— Хорошо, — в руке человека в светлой рубашке появился бумажный конверт, который он протянул Царуку. — Здесь вся информация. Можете открыть и посмотреть.
Царук вынул несколько свёрнутых листов бумаги, раскрыл и сразу же узнал лицо на фотографии — а кто его не знал?! С фотокарточки на него смотрел Павел Васильев — первый звездолётчик, бывший посол Союза в Стране Братьев и советник Верховного Совета ЮРС. Царук с удивлением поднял взгляд на собеседника, невозмутимо сидящего напротив.
— Вы хотите мне что-то сказать? — спросил тот.
Где-то на периферии сознания Царука возникла смутная неоформившаяся тревога, но он промолчал. На второй странице были перечислены адреса, где может находиться Васильев, на третьей — план квартиры, количество охраны.
— Самое главное — на последнем листе, — заметил человек в светлой рубашке.
Там крупными буквами была напечатана единственная фраза: «Ни в коем случае не повредить голову!». Царук снова взглянул на собеседника.
— Если вы это условие не выполните, оплаты не будет, — ответил на его немой вопрос заказчик. — Ассоциация знает и вернёт мне деньги.
— Я не слишком люблю странности в работе, — заметил Царук. — А в этот раз их достаточно. Не потрудитесь их хотя бы частично объяснить?
— Вы отказываетесь? — по-прежнему невозмутимо спросил человек в светлой рубашке.
— А я сказал, что отказываюсь?
Собеседник чуть подался вперёд:
— Есть работа, и есть исполнитель. И не надо пытаться выйти за эти рамки.
Тонкие губы Царука едва заметно дёрнулись в улыбке. Он откинулся на спинку стула:
— Послушайте одну историю. Был у меня товарищ, Носорогом звали. Крупный такой был. Мы с ним часто вместе работали. И вот однажды приходит он ко мне и заявляет, мол, хочет научиться на гитаре играть. Вот загорелся прямо. Я ему — ну учись. Он купил гитару и так упорно дёргал струны несколько месяцев, что и правда научился. Да, надо сказать, так хорошо научился, прямо виртуозно. Не знаю, у кого он брал уроки, но учитель у Носорога был отличный. И вот он играл-играл, а потом хозяин вот этого самого бара услышал и пригласил Носорога поиграть для людей. И всем, скажу я вам, понравилось. Так Носорог здесь и выступал время от времени. И все были довольны — он играл, люди слушали.
Царук на секунду замолчал, пристально смотря на собеседника.
— И в чём мораль? — спросил тот.
— Носорог никогда не выходил за рамки. И однажды ему отрубили голову. Катаной. Сказать, почему?
— Не стоит.
— Ну вот видите — вы всё поняли, — Царук снова сел прямо. — Так в чём подкол?
— Ни в чём, — человек в светлой рубашке не отводил взгляда, и, казалось, что он говорит чистую правду. — Ассоциация меня проверяла — я не агент ни России, ни Союза, ни какого-то иного государства. Иначе бы моё бездыханное тело уже давно нежилось на волнах Чёрного моря километрах в ста от острова. У меня личные мотивы. И мне нужен профессионал, нигде в Союзе не засвеченный. Вот и всё.
— Хорошо, — Царук свернул бумаги и вложил в конверт. — Будем считать, что договорились. Срок?
— Максимум месяц.
— Годится, — Царук убрал конверт в карман.
— Тогда хорошего вечера! — человек в светлой рубашке встал из-за стола и неторопливо вышел из бара.
Посмотрев ему вслед, Царук в раздумье скривил губы и хмыкнул.
Царук сидел, развалившись в кресле, и сквозь полумрак маленькой комнатки наблюдал, как его знакомый, физик Михаил паяет очередное опытное устройство для Ассоциации наёмных работников.
— Миша, — начал Царук, — что тебе известно о Павле Васильеве?
— Это о каком? — не отвлекаясь от пайки, переспросил Михаил.
— О том самом.
— Ну что? Что и всем — родился он ещё до Падения, летал за пару десятков световых лет на обитаемую планету, прожил там сколько-то, вернулся на их местном военном звездолёте и спас Землю от вторжения. Потом работал в Стране Братьев, еле ноги унёс оттуда во время революции. Живёт в Воронеже, вроде бы союзный советник. И, разумеется, всего бы этого не было в его биографии, если бы он был как все. Но он у нас нестареющий, как и ещё несколько человек по всему миру и как все ниани. А зачем тебе?
— Ассоциация приняла заказ на него. И поручила мне.
Михаил обернулся, вскинув брови.
— Да, — подтвердил Царук. — Вроде бы заказ как заказ. Но сам объект делает этот заказ довольно странным. И спецслужбы российские или татарские трудно заподозрить — Ассоциация заказчика проверила. Хотя... Если он глубоко законспирированный агент, Ассоциация могла и ошибиться. Но он сильно рисковал тогда. На твоей памяти были случаи, когда заказчики оказывались агентами?
— Слышал я пару историй. Одного, помнится, нашли потом где-то в Италии и наказали. Второй до сих пор в розыске по приговору. Но Ассоциация заказы всё равно выполнила. Ещё до того, как всё раскрылось. Так что, если ничего не выяснится до того, как ты отработаешь, тебя потом никто не обвинит в пособничестве спецслужбам.
— Да я понимаю, — согласился Царук. — Меня другое тревожит. Говорят, Васильева, как и других нестареющих, нельзя убить. Смысл тогда в этом заказе? Подставить меня? Почему меня? Или не меня? Меня же выбрала Ассоциация, а не заказчик. Значит, что? Он хочет подставить Ассоциацию? Втянуть Крым в войну с Союзом? Развалить Ассоциацию? Но в дирекции же это тоже должны были подумать и задать те же вопросы. Почему тогда приняли заказ? По каким мотивам?
— Смотри на вещи проще, — посоветовал Михаил. — Бессмертие нестареющих — это легенда. И дирекция это тоже прекрасно понимает. Так что все эти твои вопросы — в молоко.
— Хорошо бы, Миша, чтоб так было, — вздохнул Царук. — Только вот это странное требование — не стрелять в голову...
— Ну, это ещё понятнее, — снова повернулся к нему Михаил и улыбнулся. — Сразу вырисовывается вся картина и цель становится ясна. Заказчику нужна голова Васильева!
— На кой чёрт?!
— Нейрокиб. Слышал о таких?
Царук промолчал.
— Хех! — хмыкнул Михаил. — Это такие биоэлектронные устройства, которые вставляли в голову всем в начале двадцать второго века. С ними у людей проявлялось много интересных способностей. Так вот этот нейрокиб твоему заказчику и нужен.
— Ты физик — тебе видней.
— Да, именно нейрокиб! Нет ничего проще — в морге надо всего лишь иметь своего человека, который вынет мозг и передаст, кому следует. А там уж изучай, моделируй! Ох как я бы хотел поработать в такой лаборатории!..
— Так ты говоришь, их всем вставляли сто пятьдесят лет назад, — перебил Царук. — На кладбищах куча могил — бери и выкапывай!
— Э нет! — потряс паяльником Михаил. — Ну выкопаешь ты череп и электронное ядро нейрокиба, и то неизвестно, в каком состоянии. А ведь нужен ещё и мозг со всей той нейросетью, что выстраивает нейрокиб. Поэтому тут только два известных и доступных варианта: Ясин или Васильев. А то и оба. Так что до генерала Ясина тоже доберутся, раз пошло такое дело. Помяни моё слово.
Михаил снова вернулся к плате, а Царук, прикрыв глаза, крепко задумался.
Август 2253 года. Оккупированная территория Курской Республики
Юрий Каун и Валерий Мацнев тащили со склада тяжеленный ящик тушёнки, загребая ботинками песок центральной улицы Алексеевки. Дом, где расположилось их отделение, стоял на окраине деревни — довольно далеко от склада, — и им пришлось пару раз останавливаться, чтобы передохнуть.
За последние дни воздух в деревне пропитался тревогой, всё будто замерло и затихло в ожидании, натянулось струной. Российские войска отступили от Охочевки на юг, шли бои за село Льва Толстого. А там уже недалеко и до Алексеевки — каких-то восемь километров по прямой.
Командиры нервничали, срывались на подчинённых, рядовые и сержанты беспросветно пили, офицеры делали то же самое своей компанией в штабе, изредка безуспешно пытаясь пресечь пьянство среди личного состава.
И только расположение отделения Кауна прозвали в деревне «Трезвым домом» — его жители не употребляли алкоголь и стойко держались, соблазняемые другими сослуживцами. Сержант Михин и назначенный помощником командира отделения Каун жёстко следили за дисциплиной и порядком.
В Алексеевке не любили «Трезвый дом», над его обитателями грубо посмеивались, а пару раз нескольких рядовых чуть не побили пьяные артиллеристы. Поэтому «трезвые» всегда носили с собой автоматы и старались по одиночке не передвигаться.
Кауну эта ситуация казалась полнейшим абсурдом: идёт война, противник наступает, а в ближайшем тылу бардак и междоусобицы — свои стали опасны для своих. Он не понимал командиров, которые это допускают, не понимал и бойцов, напрочь позабывших об армейском братстве и об ответственности перед страной. Но для себя Каун решил вопреки всему служить достойно и сполна отдать долг Родине.
Утром отделение уходило строить укрепления, а двое дежурных оставались готовить еду. Сегодня была очередь Кауна и Мацнева, и, как назло, именно в их смену закончилась тушёнка. Пришлось тащиться за ней на склад.
У калитки солдаты с облегчением поставили ящик на траву и, выдохнув, сели на него спина к спине.
— Как же пить хочется! — протёр рукавом мокрое от пота лицо Мацнев. — Жара задолбала.
— Ща из колодца достанем, — мечтательно протянул Каун. — Холодненькая...
— Слышь, глянь, — вдруг с тревогой сказал Мацнев. — Дверь-то открыта.
Каун обернулся — дверь в дом нараспашку. Он вскочил, скинул с плеча автомат:
— Ну-ка!
Твёрдым шагом поднялся на крыльцо и вошёл в дом — в сенях никого. Раскрыл дверь в кухню — и тут же перед ним возникла круглая красная пьяная рожа. Она была смутно знакома Кауну, но кому точно принадлежала, вспомнить он не мог.
— А-а! — взревела рожа. — Испугался! Юрец-ма...дец! Ха-ха-ха!
Позади орущего алкаша за столом сидел второй такой же и дико ржал. На столе — пара открытых банок тушёнки, хлеб, стаканы и банка с мутной жидкостью. Нестерпимо воняло смесью пота, самогона и перегара.
— Какого хера? — задал вопрос Каун.
— А мы тебя ждали, — кривляясь, ответил пьяный.
За спиной Кауна появился Мацнев.
— О-о! Ещё один трезвяк! — обрадовался незваный гость. — Идите выпьем! Скоро нам всем каюк здесь — хоть последний раз оторвёмся, а?
Каун схватил его за шиворот и молча поволок к выходу. Мацнев тем временем вытащил из-за стола второго.
— Ты чо, Юрец?! — орал пьяный. — Вконец берега попутал? Мы к тебе с душой, а ты!
Каун и Мацнев выкинули гостей за калитку.
— Суки! — взревел второй. — Сэм отдайте!
Каун вошёл в дом, вынес всё, что было на столе, кроме стаканов, и кинул сидящим у дороги солдатам. Тушёнка вывалилась им под ноги, а самогон вылился в траву.
— Ну всё! — насколько мог быстро вскочил первый солдат.
Он, шатаясь и переступая с ноги на ногу, покопался в кармане, вытащил гранату, выдернул чеку и кинул в сторону крыльца. Граната ударилась о доски пола и закатилась в дом.
— Ложись! — закричал Каун.
Он и Мацнев бросились на землю, закрыв голову руками. Взрыва не последовало. Каун поднял голову — тихо. И тут раздался хохот:
— Обоссались! — Это смеялся пьяный солдат. — Там запала нет! Вот, б..., дебилы! «Трезвый дом» — ссыкуны, нах!
Каун вскочил на ноги, вскинул автомат и дал очередь поверх голов ржущих алкашей. Те сразу заткнулись, присели с выпученными глазами и стали потихоньку отползать в сторону.
— Ты что творишь?! — крикнул второй гость. — Мы ж пошутили!
— И я шучу! — ответил Каун, подтвердив слова ещё одной короткой очередью.
— Б..., сука! — провыл первый откуда-то из-под кустов.
— А ну пошли отсюда! — крикнул им Мацнев. — А то и мы щас гранату кинем!
Оба гостя выбрались на дорогу и заковыляли прочь.
— Мы вернёмся! — пригрозил первый, не оборачиваясь.
— Давай-давай! — напутствовал Каун.
Пройдя пару домов, пьяные натолкнулись на старшего лейтенанта Бажова, ведущего за собой всё отделение Кауна, пошатываясь, встали прямо и отдали честь.
— Кто стрелял? — грозно спросил Бажов.
— Каун, — ответил один из рядовых. — Он у нас самогона требовал, а мы не дали.
— Нех... пить! — поддакнул второй.
— Вы херню-то не порите! — прикрикнул на них сержант Михин.
— Да какую..., — начал первый пьяный.
— Вольно! — скомандовал Бажов. — Разойдись!
Пьяные замолчали и пошли своей дорогой.
— Бардак у вас творится, Михин! — заметил Бажов.
— А у других, конечно, всё в порядке, — буркнул в ответ сержант.
Группа подошла к «Трезвому дому». Заносившие в дом ящик тушёнки Каун и Мацнев поприветствовали офицера.
— Что тут у вас происходит?! — поинтересовался Бажов.
— Двое рядовых вломились в расположение отделения и распивали спиртные напитки, — отчеканил Каун. — Мы провели разъяснительную работу.
— Стрельба — это лишнее, рядовой, — укорил Бажов.
— По-другому они уже не понимали, — ответил Каун.
— Отделение, стройсь! — скомандовал Бажов, давая понять, что тема стрельбы его больше не интересует.
Все выстроились у калитки.
— Завтра утром вас переводят в Зелёную Рощу, — объявил старший лейтенант. — Там вы поступите в распоряжение третьей роты сорок восьмого мотострелкового полка. Машина прибудет в шесть утра. Вопросы?
— На передок забрасывают? — больше утвердительно, чем вопросительно, произнёс Михин.
— Там расскажут, — ответил Бажов. — Ещё вопросы? Нет? Собирайтесь.
Он развернулся и зашагал по песочной дороге в штаб.
Прибыв в Зелёную Рощу, Каун сразу почувствовал, что фронт рядом: все вокруг были трезвыми, хмурыми и немногословными. Никто праздно не шатался по селу, не курил расслабленно где-нибудь на травке, не травил анекдоты в компании. Все занимались делом.
Отделение разместили в блиндаже, замусоренном предыдущими жильцами. Пара часов ушла на приведение расположения в порядок и осмотр огневых позиций. Сержант в целом остался доволен и дал солдатам время отдохнуть и перекусить.
Когда в прохладном блиндаже все пили чай, вошёл лейтенант — худой, высокий, с грубым небритым лицом.
— Отделение! — скомандовал, вскакивая, Михин.
Все встали и выстроились полукругом перед лейтенантом.
— Здорóво, бойцы, — глухо и несколько устало сказал офицер.
Солдаты дружно ответили на приветствие. Лейтенант положил руки на висящий на груди автомат и начал:
— Я не штабист. Я — боевой офицер. Поэтому пи...деть не буду. Я скажу вам всё, как есть. Вы — не кадровые военные, вы — добровольцы. А это значит, здесь, за ленточкой, вы — расходный материал. Ваши проблемы здесь никому нах... не нужны. Понятно? Вы приехали сюда сражаться и должны сражаться. Но думать о вас здесь никто не будет. Порвёте штаны, потеряете ботинок, сломаете автомат — сами будете искать замену. Не ждите, что кто-то придёт и выдаст новые. Вы никто и звать вас никак. Вы — мясо. Вы — наполнитель для братских могил. И будете грудью на пулемёт идти, если вам прикажут. Не думайте, что сможете отказаться от участия в боевых действиях и завтра окажетесь дома в тёплой постельке. Домой вы попадёте либо грузом «триста», либо грузом «двести». Ясно? Решите самовольно свинтить с передка — для вас будет счастьем, если попадёте в руки военной полиции. Потому что если поймаю я или бойцы из других групп — это сразу пуля в лоб. Я понятно объяснил?
Солдаты молчали, переваривая услышанное. Каун усиленно подавлял всё возрастающее возмущение, не желая принимать действительность такой, какой её подал лейтенант. Он уже был готов высказать свои мысли вслух, но его опередил сослуживец — крепкий, подтянутый мужчина лет сорока пяти, — насколько помнил Каун, заместитель директора какого-то немаленького московского предприятия.
— Мы вам тут не рабы, — сказал он. — Мы добровольцы. Патриоты. Пришли сюда биться за Родину по собственному желанию, а не по приказу. И на гражданке мы были не последними людьми — у большинства тут высокие должности или свой бизнес, которые мы бросили ради победы. И если вы ещё раз позволите себе так с нами разговаривать, я лично сдам оружие, амуницию и уеду домой.
— Вышел из строя! — резко скомандовал лейтенант.
Солдат выступил вперёд. Лейтенант вскинул автомат — раздались два одиночных выстрела. Солдат, согнувшись, упал лицом на земляной пол.
— Скатертью дорожка, — подытожил офицер. — Кто-нибудь ещё хочет высказаться по поводу своей исключительности? Нет? Тогда отбой! Завтра выдвигаемся. Ты и ты, — лейтенант указал на Кауна и Полеваева, — у вас мусор в блиндаже.
Офицер поднялся наверх, но ни один солдат не двинулся с места. Все смотрели на убитого, не в силах издать ни звука. Наконец, Михин хрипло произнёс:
— Полеваев, Каун... кхе-кхе, — откашлялся он, — выполняйте приказ.
— Извините, товарищ сержант, я не могу, — сдавленным голосом отказался Полеваев.
— Кто поможет Кауну похоронить товарища как полагается? — спросил Михин.
Макаров безмолвно хлопнул Кауна по плечу и, подойдя к телу, взял за ноги. Каун подхватил подмышки, и они понесли убитого наружу.
Сентябрь 2253 года. Оккупированная территория Курской Республики
Юрий Каун зевнул и взглянул на часы — часовая стрелка приближалась к шестой отметке. В траншее было тепло, сухо и тихо — стоило больших усилий, чтобы не уснуть. Он встал с дощатого настила, отряхнулся и посмотрел сначала на север — в сторону моста через реку Рать, откуда ожидалась возможная атака противника, — а потом на юг — на дорогу, метров через двести поворачивающую в деревню Крутое, и на дом неподалёку от траншеи, где располагалось их отделение.
Всё было спокойно — светило тёплое предвечернее солнце, с озера дул свежий ветерок, чуть шелестела листва, щебетали птицы. Каун прислонился к стене траншеи и прикрыл глаза — будто и не было никакой войны вокруг, будто он выехал загород под Москву и теперь дышал чистым деревенским воздухом, наполненным запахами озёрной воды, травы и луговых цветов.
Постояв так с минуту, Каун взглянул на сослуживцев, мирно прикорнувших неподалёку на полу — Ваню Макарова в обнимку с автоматом, Валеру Мацнева рядом с крупнокалиберным противотанковым ружьём, поставленным вертикально к стене, и Мишу Полеваева под установленным на бруствер пулемётом.
Остальные пятеро из их отделения сейчас в посадке в полукилометре за мостом неподалёку от Патепника — на позиции первой линии обороны. Они должны будут сообщить о начавшемся штурме, и тогда сюда, к мосту, подтянутся второе и третье отделение, чтобы как следует встретить сепаратистов Союза. По пока уже почти двое суток противник не двигался в их сторону из Мелехино и не покидал передовых позиций в Патепнике. Каун надеялся, что дела у сепаратистов на других участках фронта идут неважно, и наступления, может быть, не будет ещё долго.
Макаров кашлянул, открыл глаза и, поводив взглядом по траншее, остановил его на Кауне. Кивком спросил: «Ну что?». Каун молча махнул рукой. Макаров положил на доски автомат, встал и потянулся.
— Эх, хорошо! — вполголоса вздохнул он. — Так бы и жил здесь.
— Переезжай сюда после войны, — улыбнулся Каун. — Будешь сено косить, коровок доить...
— Да ну тебя! — отмахнулся Макаров. — Не известно ещё, чья деревня будет. А то мы в последние месяцы только обратно и катимся. Сдаём село за селом. Не пойму только, какого хера?
— Да под Воронеж всех согнали, — пояснил Каун. — Чего тут непонятного? Землянск, Князево — это сейчас основные направления, все силы там. А здесь недостаток. Вот и сдаём позиции.
— Так а что ж у них-то народу хватает, чтобы здесь наступать? Воронеж оборонять не нужно?
— Понимаешь, Вань, — начал Каун, — я так полагаю — у нас с Союзом практически паритет. В количестве бойцов, в вооружениях. Поэтому так и выходит: они отступают под Воронежем, но наступают здесь. А мы наоборот. Ни у кого нет превосходства. Если наши перекинут сюда части для более успешной обороны, то наступление на юге захлебнётся. Так же и у них: когда припрёт, заберут людей отсюда, и перестанут наступать. Вопрос лишь в том, что случится раньше: мы сдадим Курскую область или закончатся сепаратисты под Воронежем? Но как видишь, здесь они атаковать не торопятся. Может, уже начали перегруппировку, и фронт застынет?
— Хорошо бы... — снова вздохнул Макаров. — Хотя сержант говорил, что в Союзе мобилизацию объявили. А у нас что? Воюют одни кадровые военные и добровольцы. Скоро сепаров станет значительно больше, чем нас, если Коваль вовремя не опомнится и тоже не начнёт мобилизацию.
— Это да, — согласился Каун. — Пора бы уже. Мобилизованных же ещё обучать надо. Пусть так же хреново, как нас, но хоть как-то. А это время. Можем не успеть.
Раздался нарастающий гул.
— Самолёты, — догадался Каун. — Валера, Мишка, вставайте! Давайте, давайте — в щели. Похоже, начинается.
Гул усилился, и вот уже над траншеей пролетели первые бомбардировщики. Свист и сразу грохот — в траншею посыпался песок. Снова свист — второй взрыв, третий. Каун услышал странный рокочущий звук — будто с высоты на землю рухнула куча камней. И опять взрывы — уже дальше, в деревне.
Через пару минут наступила тишина. Выждав секунд десять, Каун вылез из ниши в стене траншеи и крикнул:
— К бою!
Полеваев приник к пулемёту, проверил ленту, Мацнев схватил ружьё, взял на прицел мост, Макаров и Каун выставили на бруствер автоматы. Щёлкнули затворы.
Стояла напряжённая тишина, слышалось только напряжённое дыхание бойцов. Ни шума моторов надвигающейся бронетехники, ни выстрелов, ни взрывов.
Через пять минут Каун сказал:
— Не расслабляться! Стоим!
Сам обернулся и взглянул в сторону их дома — тот стоял целый.
— Ваня! — позвал он. — Сбегай посмотри, что с располагами второго и третьего отделов. Скажи — пусть будут наготове. И загляни на обратном пути к Михину — узнай, связывался ли он с нашими пацанами за мостом. Что там творится.
— Есть! — ответил Макаров, поставил автомат на предохранитель и полез из траншеи наверх.
Через несколько минут Каун увидел, как Макаров взлетает по ступенькам крыльца их дома и скрывается внутри. И тут со стороны деревни раздались тяжёлые шаги, и кто-то скатился в траншею. Каун резко развернулся и чуть не выстрелил, но вовремя остановился — перед ним тяжело дышал ротный медик Павел Курёхин с аптечкой через плечо и автоматом в руке.
Не успев отдышаться, Курёхин прерывисто заговорил:
— Штаб... расхерачили. Южные позиции... все... в шмотьё...
Он сел на пол, положил руки на согнутые колени:
— Чёрт!.. Есть водичка?
Он скинул каску, протёр рукавом грязное лицо и отхлебнул из фляги Мацнева.
— Получается, мы теперь без командования? — задумчиво проговорил Каун.
— Вряд ли кто-то выжил, — сообщил Курёхин.
— Надеюсь, наш лейтенант тоже там был, — зло бросил Мацнев, не отрываясь от прицела.
Тут в траншею запрыгнул Макаров. У него был очень испуганный вид. Каун вопросительно посмотрел на него.
— Располагу третьего отдела разнесло в клочья, — начал Макаров. — Там только груда кирпичей и сверху крышей накрыто. А дом второго отдела пустой.
— Как пустой?! — обернулся Полеваев.
— Да вот так! — выкрикнул Макаров. — Дом, сука, пустой! Съе...лись они! Зуб даю!
— Спокойно! — сказал Каун. — А Михин что? Как наши пацаны на наблюдательном?
— Там не отвечает никто, — Макарова начало трясти. — Михин хочет кого-нибудь к ним послать — посмотреть. Но какой, нахрен, смысл?! Тут уже всё!
— Твою мать! — выругался Полеваев. — Это мы что — одни здесь остались? Без подкрепления?!
— Надо уходить, пацаны, — заключил Мацнев. — Щас если попрут — раскатают нас в момент.
— Б...! — Макаров в бессилии опустился на пол.
Вдали, в деревне, раздались выстрелы.
— Что это там? — вздрогнул Полеваев.
— А это ваш второй отдел, наверняка, на своих наткнулся, — усмехнулся Курёхин. — Идиоты!
— Значит, так, — начал Каун. — Будем уходить в деревню, когда сепары появятся. Как только увидим — уходим. Ты, Паша, — обратился он к медику, — с нами будешь. Понадобишься ещё. Держи аптечку наготове. Ваня, возьми себя в руки наконец! Мы ещё пока живы. И умирать не собираемся. Валера, подними его.
Мацнев помог товарищу подняться и встряхнул его, держа за плечи:
— Ну, Вань, не раскисай.
— Я нормально, — ответил тот, шмыгнув носом.
— Ваня, давай снова к Михину, — приказал Каун, — сообщи, что ротного штаба нет и южные позиции сильно побило. И скажи наше общее решение уходить, если появится враг. Пусть вместе с Саньком сюда идут. Давай.
Не успел Макаров вылезти из траншеи, как сержант сам вышел на крыльцо и вгляделся вдоль дороги в сторону Крутого. Прислушавшись, Каун различил звук мотора, который быстро приближался.
— Ваня! — остановил он Макарова.
Сержант на крыльце заволновался, открыл дверь и что-то крикнул в дом, затем снял с предохранителя автомат и, повернувшись к траншее, проорал:
— Пацаны! С юга танк!
Громыхнул пушечный выстрел, и тут же крыльцо вместе с сержантом скрылось в дыму, пыли и обломках. Второй выстрел — дом тряхнуло, и крыша провалилась внутрь, подняв огромное облако строительной пыли.
— Ё...! — проговорил, пригнув голову, Мацнев.
Макаров попятился и упёрся спиной в Кауна. Полеваев и Курёхин замерли в ожидании.
— Чего застыли? — прикрикнул Каун. — Валера — ружьё! Как покажется из-за посадки — бей! Только с первого раза! Понял? Убей его сразу!
Мацнев перебросил крупнокалиберное ружьё на другую сторону траншеи, встал поудобнее, прицелился.
— Миша, — продолжил приказывать Каун, — давай сюда свой пулемёт. Как танк загорится, начинай фигачить в ту сторону. Мы все пойдём к реке, а потом прикроем тебя. Как услышишь наши автоматы, беги к нам. Всё ясно?
— Так точно! — отчеканил Полеваев, устанавливая пулемёт на новом месте.
Мацнев выстрелил. Потом второй раз. Каун взглянул в сторону выстрела — танк с жёлтой полосой на борту встал как вкопанный, изнутри пошёл дымок.
— Молодец, Валера! Медаль получишь!
Застучал пулемёт.
— Ну всё, пошли! — крикнул Каун.
— Как они в деревне оказались-то? — недоумевал Мацнев. — Должны же были с севера идти. На нас.
— Что-то командиры наши упустили, видимо, — горько сказал Каун. — Неужели оборону с юга прорвали? У нас же и в Суходоле, и в Большой Лозовке должны быть соединения. Минимум по роте. Решили отступать, а нам не сказали? Умнó!
Полеваев зло сплюнул:
— Суки, б..!
Они впятером прошли вдоль реки около двух километров на восток от Крутого и теперь остановились в лесополосе передохнуть и обсудить дальнейшие действия. Курёхин растянулся под большим кустом бузины, Полеваев сидел, прислонившись спиной к стволу осины, Мацнев и Каун полулежали рядом на небольшой полянке, а Макаров сидел на коленях, постоянно прислушиваясь и нервно осматриваясь по сторонам, особенно обращая внимание на другой берег узенькой речушки.
— Вань, успокойся, — попросил Каун. — Они за нами не пошли.
— Да конечно! — ответил Макаров. — Будут они отпускать тех, кто им танк подбил! Звери!
— Вань, не дури.
— Оставь его, — сказал Мацнев. — Если ему так спокойнее, пусть.
— Куда мы дальше? — подал голос Полеваев. — Я так понял, мы сейчас движемся в тыл? А куда вдоль этой реки придём-то?
— Карта у Михина осталась, — напомнил Мацнев. — А Михин... сами видели.
— Вспоминайте карту, — подсказал Каун.
— Хм... — только и ответил Полеваев.
— Что, никто не помнит? — оглядел виновато молчащих бойцов Каун. — Вашу мать! Вы куда смотрели, когда сержант показывал и объяснял?! Один я что ли запомнил?
— Ну ты вообще всё помнишь, — вставил немного успокоившийся Макаров. — И названия деревень, и всё остальное...
— Ладно, — продолжил Каун. — Там вон — Зелёная Роща, откуда нас привезли. Километров пять до неё от Крутого. Два мы, наверное, уже протопали. Значит, ещё полпути. Туда и пойдём пока. Миша, Ваня — впереди. Потом Валера. Ты, кстати, ружьё своё брось тут — нечего лишнюю тяжесть таскать, а на танки мы кидаться больше не будем, я надеюсь. За вами — я. Замыкающим — Паша.
— А чего это мы впереди? — возмутился Макаров. — Ты и иди первый, раз дорогу знаешь.
— Головой-то думай, Вань, — огрызнулся Каун. — Я здесь единственный, кто помнит карту. Что со мной случится — вы ж не выйдете отсюда. Вы должны меня беречь, как зеницу ока. Усекли? То-то! Всё — встаём.
Они двигались цепочкой в нескольких метрах друг от друга. Ступали осторожно, стараясь не производить много шума. Часто останавливались — прислушивались и присматривались.
Солнце уже садилось, в тени деревьев вдоль реки сгустились сумерки.
Внезапно — пулемётная очередь. Засвистели пули, от стволов деревьев полетели щепки. Полеваев рухнул вперёд лицом. Остальные кинулись на землю в разные стороны. Кто-то кричал от боли. Пулемёт продолжал стучать. К нему присоединился автомат — один или два.
Каун отполз за дерево. Тяжело дыша, щёлкнул затвором автомата.
— Паша?! — крикнул он.
— Я цел! — донеслось сзади.
— Валера?!
— Живой! — отозвался Мацнев.
— Что там впереди?!
— Ваня — триста! Мишка — не вижу!
Каун выглянул из-за дерева — нашёл Мацнева: тот лежал ничком под кустом, закрыв голову руками. Просвистела пуля. Вторая выбила щепки из ствола. Каун снова скрылся за деревом.
— Где эти суки засели?! — крикнул он Мацневу.
— Откуда я... — донеслось до него.
Каун перевернулся на живот, выставил автомат за ствол дерева и дал пару очередей куда-то вперёд. Макаров продолжал кричать.
— Паша! — крикнул Каун. — Отползай направо — в поля! Там овраги! Валера! Прикрой меня — я за Ваней!
Мацнев снял с пояса гранату, выдернул чеку и, не поднимая головы, кинул туда, где мог находиться противник. Затем подтянул автомат и начал поливать очередями кусты впереди. Раздался взрыв. Пулемёт не надолго затих. Каун ползком быстро рванул к Макарову. Тот лежал в маленькой ямке, держался за левую руку и выл. Каун осмотрел его — пулевое в плечо.
— Сейчас, Ваня, — подбодрил он его. — Дотащу тебя до овражка, а там Паша починит. Паша живой, ждёт нас там. Давай, хватай автомат и держись за меня — вместе поползём. Секунду только подожди.
Каун вытащил две гранаты, кинул вперёд одну, потом вторую. После второго взрыва крикнул:
— Валера! За мной направо ползком! Быстро!
— Похоже, Зелёная Роща всё, — высказал догадку Каун. — Туда идти нельзя.
Они притаились в овраге где-то в поле неподалёку от лесопосадки. Уже стемнело, луну закрывали облака, и не было видно почти ничего. Курёхин наощупь колдовал над плечом Макарова, тот тихонько подвывал, понимая, что громкие звуки привлекут сюда врага. Мацнев с автоматом наготове лежал рядом.
— Юр, — жалобно позвал Макаров, — почему так? Почему всё так? Почему я? Я не хочу умирать! Здесь, в этом овраге... В темноте... Юра, вытащи меня отсюда! Прошу тебя! Я не хочу здесь умирать!
— А ты когда на войну шёл, не думал, что придётся умереть, — прошипел Каун, которому нытьё Макарова уже порядком надоело.
— Нет, — признался тот.
— Я вот сразу готовил себя к худшему, — продолжил Каун. — Сразу смирился с мыслью, что, скорее всего, умру. А потому и скулить тут не буду, если что. Ты-то почему не думал о смерти, Ваня?
— Так не все же помирают на войне...
— Да, не все. Но если идти на войну с мыслью, что останешься жив, то когда случается вот такое, у тебя начинает ехать крыша. Так ведь, Ваня? Едет потихоньку?
Макаров молчал, шмыгая носом и тихонько постанывая.
— Так какого хера ты попёрся на войну?! — не выдержал Каун.
— Юр, — попытался успокоить его Мацнев.
— Нет, Валера, я хочу услышать — какого хера?
— Когда началось АСО, — наконец проговорил дрожащим голосом Макаров, — я обрадовался. Подумал, что Коваль молодец, что давно пора Россию объединять. Мы же все — один народ. И когда-то были одной страной. А теперь эти сепары отделились и строят из себя — страна у нас другая, народ у нас другой! И все должны с этим считаться, уважать их, договариваться с ними! Да хрена! Они часть России и должны быть в России! — Макаров прервал свою тираду, отдышался и продолжил: — А потом все говорили, что мы побеждаем, осталось всего чуточку додавить, и всё — сепары сдадутся. Армия у них слабая, воевать не умеют. Вот я и пошёл сюда помочь войскам — охранять что-нибудь, окопы копать, как в Алексеевке, боеприпасы возить. Я не думал, что будет вот такое...
— Ага. Думал, что в летний лагерь едешь? Или на экскурсию? А здесь, оказывается, война! Стреляют здесь. И иногда попадают. Так что смирись, собери себя в кулак и не ной. Завтра дойдём до своих — отправят тебя в госпиталь.
— Да как мы дойдём? Куда?
— И правда, Юра, — вступил в разговор Курёхин. — Куда нам теперь?
— Компас у кого есть?
— У меня есть, — ответил Мацнев.
— Вроде был где-то, — отозвался Курёхин.
— На юго-восток пойдём — в Щигры. Там много наших, и они вряд ли из этого города уйдут просто так. Должны успеть, пока они там. Километров десять всего от Зелёной Рощи. Значит, и отсюда примерно столько же. Плюс — минус. С рассветом двинемся.
— Нельзя здесь оставаться, Юра, — сказал Макаров. — Нас найдут и перережут всех в этой грёбаной темноте. Пойдём сейчас. Пойдём.
— Нет, — отрезал Каун. — Мы все устали, а ты особенно ослаб. Тем более не видно ни хрена. Ноги переломаем по оврагам этим. Нет, надо ночь пересидеть.
— Я не могу, — прошептал Макаров. — Я боюсь, Юра. Я очень боюсь.
— Не бойся, Вань. Мы вместе, мы тебя не бросим.
— Да, Ваня, отдыхай, — поддержал Мацнев. — Поспи. А мы посторожим.
— Кстати, насчёт «посторожим», — отметил Каун. — Я дежурю первым. За мной Валера, потом Паша. По три часа. Ясно? Хорошо. Располагайтесь.
Все достали свои пачки печенья, перекусили и легли поближе друг к другу. Только Каун остался на месте — под откосом оврага напротив остальных. Он высунулся наружу и попытался хоть что-то рассмотреть на поле в той стороне, откуда они сюда прибежали. Но нет — темнота стояла непроглядная. Каун снова спустился вниз и, держа наготове автомат, стал прислушиваться.
Через какое-то время неожиданно раздался приглушённый возглас Макарова:
— Вон они, вон! Я вижу! Вот там наверху, смотрите! Желтые каски! Стреляйте! Стреляйте!
Каун встрепенулся, огляделся. Там, где лежали его сослуживцы, слышалась возня. Затем к Кауну подполз Курёхин:
— У Ваньки жар. Похоже, бредит. Я отобрал у него автомат — пусть у тебя полежит. А то мало ли что он наделает.
— Правильно, — похвалил Каун. — Молодец. Вы следите за ним, когда дежурить будете.
— Хорошо.
— Уходить надо, — простонал Макаров. — Уходить...
— Может, его связать до утра? — подал голос Мацнев.
— Не, — ответил Каун, — не стóит: вдруг что — а он связанный. Нет, не надо. Так последим за ним. Спите.
— И что теперь делать? — Каун пристально всматривался в стыдливо отводивших взгляды Мацнева и Курёхина. — Где искать?
Когда он проснулся, и Курёхин, и Мацнев спали. Не спал только Макаров — его в овраге не было. Каун растормошил солдат и теперь добивался от них ответа на вопрос «Как так получилось?».
— Виноват, — произнёс Курёхин. — Это ведь в моё дежурство он сбежал. Я и виноват.
— Да хрен с тобой! — ответил Каун. — Ваньку-то где искать?
— Да где его теперь найдёшь? — вздохнул Мацнев.
— Чёрт бы вас всех! — процедил сквозь зубы Каун. — Ладно, идём в Щигры без него. Он сделал свой выбор. Пусть теперь сам и несёт ответственность. Давайте по печенику, и пойдём.
Около трёх часов они то ползком, то перебежками передвигались в сторону, указанную Кауном, и наконец, притаившись на краю очередной лесополосы, увидели невдалеке крайние дома Щигров.
— Ну что я говорил?! — ликовал Каун. — Вот они — Щигры! Сейчас быстренько цепочкой добежим до тех пятиэтажек — и мы дома. Давайте только перевяжем наши повязки на руках внутренней стороной наружу — а то они уже не белые совсем. Ещё примут нас за сепаров!
Первым, пригнувшись, побежал Каун. За ним Мацнев, а следом Курёхин. Добежали до первой пятиэтажки, прижались к стене, передохнули.
— Похоже, потрепали их тут, — сказал Каун, кивая на пробоины в стенах и выбитые окна. — Дома-то, кажется, пустые. Ушли наши отсюда.
— Да и сепаров нет, — добавил Мацнев. — А то бы расстреляли нас, пока мы бежали.
— Точно, — согласился Каун. — Пошли потихоньку вдоль стены — дойдём до угла и посмотрим, что там творится.
Они осторожно шли друг за другом. Всё было тихо, никто не бросался на них, не стрелял. Каун выглянул за угол — никого. Всмотрелся в окна дома на противоположной стороне двора — вроде бы никого. В стене соседнего дома зияла большая дыра — туда легко можно было залезть снаружи.
— Так, — сказал Каун, — вы давайте бегите в подъезд и ждите меня там, а я смотаюсь вон в ту дырку. Наверняка там бэка есть. Может, и оружие какое подберу. Всё пригодится. Я быстро.
Мацнев и Курёхин скрылись за углом дома, а Каун добежал до дыры в стене, подтянулся и оказался в комнате, усыпанной битыми кирпичами, стеклом и обломками мебели.
«Хорошо их тут накрыли, — с горечью подумал он, заметив торчащую из-под груды кирпичей руку. — Эх, ребята, ребята...»
Каун поднял с пола автомат, вынул магазин — почти полный. Автомат положил обратно на пол, а магазин в карман. Подошёл к выходу из комнаты в коридор — дверь лежала впереди, выбитая взрывом.
Неожиданно из комнаты на другом конце коридора вышел солдат Союза — остроконечная каска с жёлтой полосой, жёлтая повязка на рукаве. Невысокий, крепкий, автомат наперевес.
Каун замер. Повисла напряжённая тишина. Мгновение длиною в вечность.
Луч солнца упал на металлический коловрат, висящий на шее вражеского солдата, и на секунду ослепил Кауна.
Оба выстрелили одновременно.
Сентябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Воронеж
За время, проведённое в харьковском Центре помощи Союзу, Дмитрий Соломин много разговаривал с Короленко, и в конце концов они стали если не друзьями, то хорошими приятелями. А когда после долгих раздумий Соломин принял решение ехать в Союз и помогать людям там — в разрушенных городах, пунктах временного размещения и, может быть, даже на фронте, — Короленко всецело поддержал его и пожелал удачи.
Перед отъездом в Белгород Соломин заглянул в харьковскую редакцию республиканской газеты «Свет Украины» и предложил себя в качестве внештатного корреспондента в Союзе. Уже на следующее утро ему выписали удостоверение и выдали аванс, заключив договор на одну статью в неделю.
В Белгороде Соломин задерживаться не стал, а отправился сразу в Воронеж — поближе к фронту. Проезжая через недавно освобождённый Старый Оскол, он впервые своими глазами наблюдал последствия боёв — груды кирпичей вместо домов, воронки от бомб на детских площадках, развороченный взрывами асфальт, сгоревшие автобусы, голые обожжённые остовы деревьев в скверах, россыпи осколочных выбоин на стенах зданий. И сердце Соломина всё крепче сжималось от понимания, что это его страна, его соотечественники сделали такое. Даже уехав из России, он не мог окончательно отмежеваться от неё, от восприятия себя самого россиянином, а значит, и от вины за всё случившееся.
В Воронеж Соломин приехал в подавленном состоянии духа, будто тяжёлый камень висел у него на шее. Но надо было где-то устраиваться, и он решил отыскать Алексея Бортникова — журналиста «Московской зари», который так и не вернулся из Союза в Россию после начала войны.
Зайдя в небольшую пельменную у автовокзала, Соломин перекусил и записал в блокнот несколько заметок для будущей статьи о пути из Харькова в столицу ЮРС. Логика ему подсказывала, что Бортников обязательно должен был попробовать устроиться в какую-нибудь из воронежских редакций — газеты, журнала или даже книжного издательства. Попросив у продавца пельменной городской справочник, Соломин выписал нужные адреса и телефоны, которых набралось больше двух десятков, разменял банкноты на мелкие монеты и отправился к ближайшему телефону-автомату.
Он не ошибся — уже по восьмому номеру из списка ответили, что Алексей Бортников числится в штате и должен приехать в редакцию после обеда. У Соломина образовалась пара свободных часов, которые он решил провести, осматривая город. Небольшая облачность, спасавшая от жаркого солнца начала осени, и освежающий ветерок так и манили на прогулку.
Столица Союза поразила Соломина. Если Харьков своей архитектурой и атмосферой не сильно отличался от Москвы, то Воронеж оказался совершенно иным.
Повсюду красные флаги Южно-Республиканского Союза с жёлтым левозакрученным восьмилучевым коловратом на круглом щите, обрамлённом берёзовыми ветками, такие же красные флаги Воронежской Республики с рекой, вытекающей из опрокинутого кувшина, плакаты, на одних из которых союзные солдаты преследуют убегающие чёрные человекообразные тени с белыми повязками на рукавах под лозунгом «Именем Объединённого Воронежа!», а на других — широкоплечие бойцы с остроконечными касками на голове и в полной экипировке и снаряжении призывают: «Присоединяйся к 1-й отдельной штурмовой бригаде!».
Улицы наводнены людьми в военной форме, то и дело по дорогам проезжали военные грузовики или внедорожники, заставляя расступаться табуны велосипедистов. Ближе к центру города на другой стороне дороги Соломин заметил парня с висящим на груди самодельным плакатом «Мы победим!».
И в то же время работали магазины и уличные кафе, на улицах продавали мороженое и газировку, мужчины, женщины и дети общались, смеялись и целовались. Все знали, что враг близко — вот-вот войдёт в город, но будто бы не хотели этого замечать, будто показывали воображаемым захватчикам, что они их не боятся.
Соломин ходил по городу и постепенно пропитывался этими чувствами — крайне напряжённой тревогой и одновременно воодушевлением, ощущением свободы, того, что мир вокруг стремительно меняется, ещё чуть-чуть — и всё станет другим, и важно только то, что есть сейчас, в эту минуту, а то, что будет после, вся эта манящая неизвестность, принесёт что-то новое, головокружительное, чудесное. И воздух от всех этих чувств становился острее, свежее, вкуснее и прозрачнее. Соломин расслабился, позволил себе слиться с жителями Воронежа, с их общим духом сопротивления, и вдруг ощутил, что камень, повисший у него на шее в Старом Осколе, упал.
С ощущением лёгкости и небольшим головокружением Соломин встретился с Бортниковым — сорокалетним, среднего роста с коротко стриженными русыми волосами и яркими голубыми глазами. Они крепко обнялись.
— Дима, как я рад! — вскричал Бортников. — Ну совсем не ожидал! Как же я рад! Как ты смог приехать? Надолго? Есть, где жить? Ты не голодный?
Соломин улыбался в ответ и не знал, на какой вопрос отвечать первым.
— Слушай, — спохватился Бортников, — я сейчас к начальству забегу — и пойдём ко мне на квартиру. Газета мне тут квартиру выделила служебную, представляешь? Там и поговорим. Я мигом. Пять минут, — и Бортников скрылся за дверью здания редакции.
Спустя час, переехав на трамвае через широкое воронежское водохранилище, они уже сидели на кухне небольшой однокомнатной служебной квартирки. Бортников заварил чай, нарезал сыра, колбасы. Всё время поездки на трамвае и сейчас, на кухне, коллеги рассказывали друг другу о прошедших с начала войны месяцах, делились впечатлениями и прогнозами.
— Ну вот, — закончил свой рассказ Бортников, — теперь я пишу аналитические статьи для «Союзника». Но собираюсь в скором времени на фронт — серию репортажей задумал. Надоело здесь в тылу сидеть. Адреналина что ли не хватает? Как раз вот сегодня к начальству заходил с заявлением послать меня в Землянск. Там как раз Первая штурмовая воюет — самая героическая бригада. Хочу о них написать. Поедешь со мной? Ты для Украины напишешь, а я для Союза.
— Не откажусь, — ответил Соломин. — Коль приглашаешь, так я обеими руками «за». Сам куда-нибудь на фронт собирался. Но тут мне, как внештатнику иностранного издания да ещё и с российским паспортом, пришлось бы наводить мосты, договариваться — долго и муторно. А за тобой прицепом куда легче, — он усмехнулся.
— Ну и отлично! — хлопнул его по плечу Бортников. — Статью вот только последнюю надо дописать, и можно со спокойной душой ехать.
— О чём статья?
— Если кратко, о том, как история России неизбежно раз за разом приводит её к войне с соседями или со своими же гражданами.
Соломин хмыкнул:
— Как ты ещё можешь что-то о России писать?! У меня с начала войны прямо физическое отвращение к российской истории. Само собой так сложилось — я специально не настраивался, честно. И вот явственно это ощущаю только где-то последние два месяца. Если кто-то начинает рассказывать что-то о достижениях, открытиях, исторических событиях российских, прямо вот выворачивает. Однако ж, такого нет, когда разговор заходит, например, о преступных действиях российской власти, — в любые века, не важно, — или об агрессии по отношению к другим странам. А вот все разговоры, что связаны с величием, победами, достижениями, превозмоганиями, не могу воспринимать. Не знаю... — Соломин горько покачал головой. — Коваль всё перечеркнул и залил чёрной краской. Не получается ничем российским гордиться, даже если это что-то было пару веков назад. О чём бы из истории не думал, сзади на фоне маячит Коваль из будущего. Типа, что ни делай, чего ни изобретай, ни строй, а придёт всё вот к этому всему. Всё обесценилось нафиг!
— Вот в том числе об этом я и пишу статью, — сказал Бортников. — Мне тоже трудно объективно, непредвзято подходить к теме. Я Коваля прямо ненавижу. И всё российское мне противно. Но я журналист, и профессия требует.
— Нет, Лёш, я так не смог бы. У меня выдержки не хватит. А ты молодец — тема сложная, но очень сейчас нужная для понимания происходящего.
Он вдруг вздрогнул — за окном неожиданно режущим уши звуком взвыла сирена.
— Что это? — с тревогой обратился Соломин к Бортникову.
— Авиационная тревога, — спокойно ответил тот.
Соломин встал:
— Так надо в бомбоубежище?
— Да успокойся, — махнул рукой Бортников. — Садись. У нас хорошее пэвэо — до города долетают обычно не больше одного-двух самолётов. Да и те поскорее скидывают бомбы и разворачиваются. А летят они с северо-востока, так что до левого берега не добираются никогда. Здесь бомбёжек можно не бояться.
— Ну ладно, — Соломин снова сел, хотя и не успокоился. — Тебе лучше знать.
— Давай я лучше чайку подолью. Сегодня заночуешь у меня, а завтра тебе что-нибудь подыщем на первое время.
За стеклом противно моросило. На город опускались сумерки.
Царук стоял сбоку от окна спальни в квартире Павла Васильева и ждал автомобиля советника. Проникнуть сюда особого труда не составило: охранник почти не оказал сопротивления, а замок входной двери был довольно простым.
Плохо, плохо они охраняют своих советников. Не берегут совсем. И это в городе, от которого фронт в паре десятков километров! За такую халатность строго наказывать надо. Один, правда, своё наказание уже получил. А завтра и его начальство получит. У них в городе уже второй месяц советников отстреливают, а они сидят и не чешутся! С одной стороны, ему же легче — отработал без проблем и ушёл. А с другой стороны — не интересно как-то, скучно, рутинно. Не хватает какой-то изюминки, перчинки. Чили или халапеньо? Пожалуй, халапеньо... Но что поделаешь? Не каждое задание должно быть на острие ножа.
Кстати, о советниках, безвременно ушедших. Не может быть, чтобы его послали сюда именно в это время случайно. Тут игра. Но какая? То ли за трупами советников хотят скрыть истинную цель — Васильева с его нейрокибом? То ли наоборот: такая слабая охрана — это западня, чтобы на арестованного убийцу повесить все накопившиеся трупы? Наверное, всё-таки надо быть повнимательнее. Ничего он не упустил по пути?.. Да вроде нет — всё было чисто. Никаких намёков на засаду. Ладно — он сейчас соберётся и сделает всё так, что комар носа не подточит.
У подъезда остановился автомобиль Васильева. Пассажир и охранник пошли к подъезду.
Царук снял пистолет с предохранителя, передёрнул затвор и переместился к двери в спальню. Через некоторое время услышал, как щёлкнул входной замок, затем шаги.
— Чисто, — раздался голос.
Царук осторожно приоткрыл дверь, за секунду оценил обстановку, и, уже распахнув дверь, сделал шаг вперёд.
Первым точным выстрелом в голову уложил охранника, и сразу же — четыре пули в грудь Васильеву. Тот рухнул на спину, не произнеся ни звука. Царук подошёл сначала к охраннику — проверил, мёртв ли. Затем к Васильеву — сонная артерия молчала.
Дело сделано. Можно уходить.
Царук положил пистолет рядом с трупом, осмотрелся — не забыл ли чего? Выглянул в окно — всё спокойно, только дождь продолжает моросить.
Пора.
Звонок в дверь заставил Царука встрепенуться. Кто это может быть? Если засада, так они бы не звонили. Сосед? Гость? Ещё один охранник? Водитель?
В дверь продолжали настойчиво звонить. Царук поднял пистолет, приоткрыл входную дверь — в подъезде стоял худощавый черноволосый парень лет тридцати пяти.
— Добрый вечер, — поздоровался он. — У меня назначена встреча с паном помощником советника.
— Его, к сожалению, нет дома, — ответил Царук.
— Но я видел у подъезда его машину...
Царук мысленно выругался.
— Говорите, вам назначено? — с досадой спросил он.
— Да, на восемь часов.
— Ну проходите, — вздохнул Царук и, отступив в сторону, открыл дверь, пропуская гостя.
«Жаль парня, конечно. Но что поделать?»
Вдруг в подъезде раздался голос:
— Одну минутку!
Царук взглянул за спину парня — на лестничной площадке стоял комиссар, держа руку на кобуре. Медлить было нельзя — Царук, прикрываясь гостем, два раза выстрелил в комиссара. Мимо — тот успел прыгнуть за угол коридора. Тогда Царук попытался захлопнуть дверь, вытолкнув уже почти зашедшего в квартиру гостя. Но он, на удивление, среагировал мгновенно — от удара его ноги дверь распахнулась, отбрасывая Царука в квартиру. Прежде чем упасть, Царук успел выстрелить два раза — оба в «молоко». Но оказавшись на полу, выстрелил уже прицельно — первую пулю в плечо, вторую в левый бок. И удивился сам себе — что-то не дало ему сразу убить этого случайного гостя. Жалость, сочувствие?..
Но размышлять было некогда: парень отступил назад и медленно сполз по стене на пол, а в подъезде неожиданно появился третий — крепкий светловолосый мужчина в штатском. Он уверенно шёл ко входу в квартиру, видимо, совсем не опасаясь получить пулю. Кто-то, наверное комиссар, крикнул:
— Куда?! У него оружие!
Царук выстрелил. Потом ещё раз, и ещё. Все пули попали в цель, но человек странным образом даже не дёрнулся. Четвёртый выстрел Царук сделал уже почти в упор — и снова ничего. Подошедший мужчина первым ударом выбил из рук Царука пистолет, а вторым ударил его в лицо.
«Перчинки захотелось?» — успел подумать Царук, прежде чем потерять сознание.
Комиссар Хохольского района Лукьян Вучич, припарковавшись напротив дома Васильева, ждал приезда помощника верховного советника. Вучич добровольно взял на себя обязанность по возможности каждый день приезжать сюда и наблюдать за тем, как охраняют его приятеля, а при необходимости вмешаться и помочь.
Сегодня Васильев приехал раньше обычного — около восьми вечера. Он и милиционер-охранник вошли в подъезд. Там второй охранник должен принять объект у первого и подняться с Васильевым в квартиру. Первый же, выйдя на улицу, обязан был оставаться у двери, пока не получит сигнал, что всё в порядке. Но в этот раз охранник, приехавший с Васильевым, на улице не появился.
Вучич насторожился — что-то пошло не так. Он переключил внимание на окна квартиры Васильева — шли минуты, а свет всё не включался. В этот момент в подъезд вошёл молодой черноволосый парень, ссутулившись, с поднятым воротником куртки — вечер и правда был холодный, да ещё эта морось...
Вучич вышел из машины и, оглядываясь по сторонам, дошёл до подъезда. Поправил берет, расстегнул кобуру и раскрыл дверь. В холле никого не было, пост охраны пустовал. Комиссар быстро добежал по лестнице до нужного этажа. У двери Васильева стоял тот черноволосый парень и разговаривал с кем-то внутри квартиры.
— Одну минутку! — громко произнёс Вучич, намереваясь выяснить, что здесь происходит.
Интуиция ли то была, рефлекс или просто чудо, но комиссар прыгнул за угол за доли секунды до того, как две пули разрезали воздух в том месте, где он только что стоял. Вучич поднялся с пола, достал пистолет, щёлкнул затвором. В этот момент раздались ещё два тихих выстрела — как и в прошлый раз, стреляли через глушитель. Вучич выглянул из-за угла — черноволосый парень, без сомнения раненый, медленно опускался на пол у стены подъезда. Не успел комиссар поднять пистолет, как кто-то, сзади положив руку ему на плечо, остановил его. Вучич резко обернулся — крепкий светловолосый мужчина в чёрном сюртуке со стоячим воротником прошёл мимо и твёрдо зашагал к квартире Васильева.
— Куда?! У него оружие! — крикнул вслед ему комиссар.
Но мужчина не обратил внимания на окрик. И тут же снова раздались тихие хлопки. Вучич смотрел и не понимал, что происходит, — казалось, пули не пролетали мимо мужчины в сюртуке, а значит, попадали в него, но он всё продолжал идти, даже не дёрнувшись. Последний хлопок раздался, когда он уже вошёл в квартиру.
— Комиссар! — через пару секунд раздался голос из открытой двери. — Идите сюда и вызовите «скорую».
Вучич подбежал к черноволосому парню — тот уже был в отключке, но живой. Тогда комиссар переступил порог квартиры и направил пистолет на мужчину в сюртуке, надевающего наручники на обездвиженного стрелка.
— Комрай Вучич, — представился комиссар. — Руки подними! Ты кто такой?
Мужчина в сюртуке поднял руки, встал, медленно достал из нагрудного кармана удостоверение, протянул его Вучичу:
— Союзная милиция, полковник Звонкий.
Вучич взглянул на удостоверение, вернул его владельцу и, убирая пистолет в кобуру, оглядел комнату: на полу лежали тела Васильева и его охранника.
— Парень в подъезде жив? — спросил Звонкий.
— Жив, — бросил Вучич.
— Так где «скорая»?
Комиссар бросился к телефону, представился, назвал адрес. Положил трубку и подошёл к Васильеву — пульс не прощупывался.
— Б..! — выругался он. — Вы, милиция, чем занимались?! Где, б.., нормальная охрана?!
— Я только что приказ получил. Зразу и приехал, — ответил Звонкий, включая свет в комнате.
— Поздно! — укоризненно посмотрел на него Вучич.
— Согласен. Но это не страшно. Васильев — нестареющий. Вы же знаете, пан комрай. Вспомните сорок четвёртый.
Вучич с удивлением взглянул на Звонкого — откуда он знает о том, что было тогда? Однако быстро оправился и заметил:
— А умирать будто приятно!
— Тут уж ничего не поделаешь, — развёл руками Звонкий.
— Аптечка здесь есть? — спросил, оглядываясь по сторонам, Вучич.
— В правом шкафчике на второй полке посмотрите.
Вучич снова удивился осведомлённости Звонкого, но открыл указанный шкафчик и, обнаружив на второй полке аптечку, достал из неё вату и бинт. Вышел в подъезд и принялся перебинтовывать раненого. Потом вернулся в квартиру и спросил:
— Слушайте, этот же стрелял в вас. Четыре пули выпустил. Неужели не ранил?
— Он промахнулся, — пожал плечами Звонкий.
— Он точно не промахнулся, — настаивал Вучич. — Минимум два раза.
— Ошибаетесь, — уже жёстко ответил Звонкий. — Он промахнулся.
— А! Чёрт с вами! — Махнул рукой Вучич и воскликнул: — Да где ж «скорая»?!
Дитер Рейнер видел сон, будто он бродит по утопающим в зелени воронежским улицам среди частных одноэтажных и двухэтажных домов в поисках дома Киры. Наконец он его находит, встречается с Кирой и признаётся ей в любви. Она ему рада, но сообщает, что ничего не выйдет: у неё муж, своя жизнь... Но Рейнер и не сильно расстраивается — главным для него было признаться, раскрыться Кире, взять её за руку, посмотреть ей в глаза, увидеть её улыбку, услышать голос. Этого он ждал долгие годы, и это, наконец, случилось. А больше ему ничего и не нужно...
Рейнер проснулся, обуреваемый эмоциями, затуманивающими сознание, так, что и не сразу сообразил, где находится. Рефлекторно нащупал на прикроватной тумбочке выключатель и зажёг тусклую лампочку, свет которой слабо осветил больничную палату.
Рейнер всё ещё пребывал наполовину во сне и видел перед собой лицо Киры, а в голове уже начинали рождаться слова, складывающиеся в стихотворные строки. Рейнер пошарил в тумбочке и отыскал листок бумаги и карандаш. Стихи, будто сами собой, появлялись на листе:
Разве осталось хоть что-то
в этой осенней мгле?
Прошлое рвёт моё сердце,
ведь ты не придёшь ко мне.
Ты смотришь холодным взглядом,
твоя жизнь параллельна моей.
Неужто всё было напрасно?
Все эти тысячи дней?
Как я могу смириться,
что наши пути разошлись?
Я буду всю жизнь счастливым —
лишь раз ко мне прикоснись.
Закончив, Рейнер отложил бумагу и карандаш, выключил свет и снова погрузился в глубокий сон.
Разбудил его свет утреннего солнца, заливавший палату сквозь светлые занавески. Рейнер открыл глаза, поморгал и осмотрелся — небольшое помещение с выкрашенными в белый цвет стенами и потолком, стол, два стула и его койка. Лишь вчера он пришёл в сознание и ещё не успел привыкнуть к обстановке.
Раны болели, но терпимо — ещё продолжали действовать обезболивающие. Рейнер попытался сесть, но тут же в бок будто вонзили нож и пару раз провернули. Он снова упал на подушку и тяжело вздохнул. «Нож» вынули из него, и стало полегче.
Повернув голову к окну, Рейнер заметил на тумбочке исписанный листок бумаги и вспомнил, что что-то писал в ночном бреду. Взял, прочитал. Перечитал ещё раз. «Нет! Хреновый из меня поэт?!» — с досадой подумал Рейнер. Он скомкал лист и бросил в мусорное ведро у двери. Комок ударился о стену, упал на пол и откатился от ведра. Рейнер беззвучно выругался. Бок снова «прострелило» болью.
А почему, собственно, он решил, что они с Кирой подходят друг другу? В детстве он с ней не общался, на выпускном они говорили, он даже не помнит о чём, сейчас проговорили всего десять минут. Она всегда была для него образом, мифом, Афродитой и Артемидой в одном лице. Но это лишь мечта, иллюзия, сон... Какая Кира на самом деле, что она чувствует, что думает, какие у неё принципы, какое мировоззрение — он ничего этого не знал. И как при этом можно утверждать, что она — идеальная женщина для него? Вздор! Ну... Надо смотреть правде в глаза. Иллюзии всегда разбиваются о реальность. За очень редким исключением. Но в подавляющем большинстве случаев так и есть. А вдруг с Кирой не о чем говорить, кроме рецептов да бухгалтерии? А вдруг у неё есть какие-нибудь странности, которые он не смог бы терпеть? Тринадцать лет прошло с выпускного. И если тогда ему с ней было хорошо, не значит, что и сейчас было бы так же.
С другой стороны, почему он размышляет в парадигме того, что они начнут с Кирой встречаться именно сейчас? В сегодняшних своих состояниях. Если бы ещё тогда, в университете, их пути не разошлись, то он, может быть, не стал бы доктором наук, и, возможно, в таком случае они с Кирой друг другу бы подошли больше, чем сейчас. Вероятно, и общие темы для разговоров у них бы были, и общие увлечения, и общее мировоззрение. Да, возможно, он был бы более приземлённым, менее разносторонним, менее развитым, но зато они с Кирой были бы на одной волне. И всё у них было бы хорошо.
А вот сейчас, когда они настолько разошлись, что имеют мало чего общего, кроме нескольких мировоззренческих позиций, никакой одной волны и быть не может. И даже надеяться не стóит.
«Это я себя сейчас убеждаю? — поймал себя на мысли Рейнер. — Или что? Занимаюсь психотерапией, чтобы отсечь негативные эмоции и задвинуть Киру вглубь памяти? Так что ли? Ну-у-у... Да хоть и так. Почему нет? Всё же уже решилось, всё понятно. Я с ней больше не встречусь и даже думать об этом не стану — она всё-таки замужем, а у меня есть какие-то моральные принципы. Так что нет. Правильно думаю».
Дитер отвёл взгляд от скомканного листа бумаги на полу и уставился в потолок.
— Мне жаль, что так вышло, — сказал Владислав Ясин.
Они с Павлом Васильевым медленно прогуливались по парку рядом с больницей, где лежал Дитер Рейнер. Васильев приехал его навестить и заодно встретился здесь с Ясиным, вернувшимся с фронта передохнуть пару дней.
— Я очень надеялся на Панкрата, — продолжил Ясин. — Но он немного просчитался. Он рассчитывал на несколько иной тип убийцы. А тут этот.
— Кто он, кстати? — спросил Васильев. — В союзной милиции мне пока так и не дали вразумительного ответа. Да и Панкрат твой Звонкий молчит как рыба.
— А чёрт его знает! Документов нет, отпечатки нигде не числятся. Имя своё он не называет. Так и проходит в деле под номером «тринадцать». Да, с юмором у союзников не очень, — предупредил Ясин замечание Васильева.
— Он вообще хоть что-то говорит?
— Нет. Будто язык проглотил. А меня вот мучают два вопроса. Первый: кто его прислал?
— Сразу напрашивается ответ: те же, кто убил и всех остальных советников и их помощников.
— Да, это логично. Но! Этот же человек совершил все преступления или его прислали только к тебе? Слишком чисто предыдущие эпизоды отработаны. И людей в некоторых случаях было намного больше, чем двое. Один бы «тринадцатый» не справился. Либо он действовал с сообщниками, либо это вообще не он. Или не во всех случаях он. Сложно.
— Да уж, — согласился Васильев. — Тогда второй ответ: «тринадцатого» наняли те, кто хотели, чтобы я склонил Совет к капитуляции. Паренёк же мне угрожал тогда.
— В таком случае почему «тринадцатый» не выстрелил в голову?
— Ну спасибо!
— И всё-таки. Это же логично, если хотели убить — они же в курсе, кто ты такой. Получается что — припугнуть хотели? Просто дать понять, что в следующий раз будет по-другому? Ну тогда тебе только на пользу то предприятие, что мы задумали. Главное — как можно скорее оставь пост помощника советника. Тогда эти клоуны потеряют к тебе интерес.
— Да, я на днях подаю в отставку, — сказал Васильев.
— Не тяни. Они, кстати, на связь не выходили с тобой?
— Пока нет. Ждут, пока я совсем разнервничаюсь? — криво улыбнулся Васильев.
Друзья прошли метров сто молча, слушая шум листвы и смех оказавшейся где-то рядом сороки.
— Когда на запад думаешь отправляться? — поинтересовался Ясин.
— Я хочу взять с собой доктора Рейнера.
— Этого парня из Курска? — удивился Ясин. — Панкрата и проводника вполне достаточно. Зачем тебе балласт?
— Он хороший специалист. Да и всегда рвался в Страну Братьев. Не думаю, что будет балластом — много ездил на раскопки, после начала войны работал волонтёром, побывал в бою, перенёс ранение. Опыта достаточно, я считаю. Это не обычный университетский доктор, только что вытащенный из-за стола.
— Ну как знаешь, — пожал плечами Ясин. — Я бы не взял. Сильно не затягивай только — мы привязаны ко времени. Чем раньше ты там окажешься, тем больше у тебя будет времени на переговоры.
— Да я знаю. Но надеюсь, что ниани меня ещё помнят. И что хоть некоторые из моих близких знакомых остались живы после переворота.
— Да, на это только и надежда, — согласился Ясин.
В дверь палаты постучали. Дитер Рейнер вышел из раздумий, чуть приподнялся на подушке и сказал:
— Входите.
В палату вошёл Павел Васильев.
— Ну как ты? — спросил он с порога. — Приходишь в себя?
— Да потихоньку, — ответил Рейнер. — На обезболах пока, правда, сижу крепко. А так ничего.
— Хорошо. Милиция была уже у тебя?
— Да, допрашивали. Говорят, тот парень — наёмный убийца. Он к тебе приходил. С тобой-то всё в порядке?
— В порядке. Меня так просто не убьёшь, — улыбнулся Васильев. — Главное — сам поправляйся.
Рейнер кивнул.
— Слушай, будь другом, подними вот ту бумажку у стены и выбрось в ведро, — попросил он. — Я с кровати не попал.
Васильев поднял скомканный лист, заметил буквы, написанные карандашом.
— Что это? — больше из праздного любопытства поинтересовался он, держа бумагу в руке.
— Ничего существенного, — отмахнулся Рейнер. — Выбрасывай.
— Ладно, — не стал противиться Васильев. — Сколько тебе врачи напрогнозировали здесь валяться?
— Минимум месяц ещё.
— Надеюсь, в ноябре уже будешь на ногах.
— А что в ноябре?
Васильев сел на стул рядом с кроватью, откинулся на спинку и пристально посмотрел на Рейнера:
— Ну вот ты зачем хотел со мной встретиться?
Рейнер вздохнул:
— Если коротко... Мне нужно что-то поменять в своей жизни, поменять обстановку, куда-то уехать что ли. Думал, ты сможешь помочь с какой-нибудь экспедицией. Знаю, сейчас война и не до раскопок, не до науки. Но вдруг? По крайней мере, я надеялся забуриться в какую-нибудь глушь хотя бы на пару месяцев. Без связи, без радио, без газет. Отключить внешний мир и спокойно прийти в себя.
— Я так и думал, — улыбнулся Васильев. — В конце ноября уезжаем. Так что будь добр, залечи свои раны побыстрее.
— Уезжаем? Куда? — глаза Рейнера загорелись.
— Куда ты давно хотел — в Страну Братьев.
Октябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Землянск
Армейский пикап зарычал, резко дёрнулся и погнал вперёд, лавируя между мусором, обгорелыми и ржавыми железками, вспученным асфальтом и ямами. Дмитрий Соломин и Алексей Бортников, вцепившись в борта, сидели в кузове и смотрели на проносящиеся мимо перебитые пополам, как спички, фонарные столбы, сдавленные и разорванные толстые трубы отопления, тёмные окна домов без стёкол, груды кирпичей и изрешечённую осколками брошенную лёгкую военную технику. Изредка между кучами мусора и развалинами появлялись одинокие фигуры — решившие не эвакуироваться местные жители.
Крутой поворот — Соломин едва удержался у своего борта, чтобы не свалиться на друга, — и пикап, подняв тучи пыли, затормозил у двухэтажного строения. Хлопнула пассажирская дверь, и сопровождавший журналистов военный крикнул:
— Приехали! Слезайте.
Бортников и Соломин, подхватив рюкзаки и часто моргая от пыли, спрыгнули из кузова на землю.
— Это бывшая школа, — пояснил солдат. — Здесь убежище для гражданских. Побудете тут. Когда интервью согласуют, за вами приедут. Удачи!
С этими словами солдат вернулся на своё место в кабине, водитель развернул пикап и рванул вперёд с той же бешеной скоростью, с какой и привёз сюда журналистов.
Соломин осмотрелся: здание было почти не тронуто войной, лишь несколько окон зияли тёмной пустотой. Неподалёку — глубокая воронка от авиабомбы. Где-то далеко непрекращающимся фоном приглушённо звучала канонада и гремели взрывы. На севере из-за домов поднимался широкий столб чёрного дыма.
— Где тут вход-то? — спросил Бортников.
— Пойдём с другой стороны зайдём, — ответил Соломин. — Там наверняка дворик есть. Оттуда, скорее всего, и спуск в подвал, и вход.
Они обогнули здание, оказавшееся построенным в форме буквы «П», и очутились на просторной площадке перед главными дверьми школы. Вдоль стен выстроилось больше десятка разномастных велосипедов, слева от парадной лестницы на флагштоках бились на ветру потрёпанные красно-жёлтые флаги Союза и Воронежской Республики и флаг Землянска с пятью летящими перепёлками на жёлтом фоне.
Справа от лестницы, неподалёку от спуска в подвал, несколько человек, — двое мужчин и три женщины, — колдовали у котлов, подвешенных над двумя кострами. Рядом, положив морду на перекрещенные передние лапы, дремала рыжая собака с чёрным пятном на боку.
— Добрый день! — поздоровался Бортников, когда журналисты подошли к кострам.
Собака открыла глаза, повела бровями и тихонько зарычала. Местные жители обернулись к гостям, поздоровались в ответ.
— Мы журналисты из Воронежа, — представился Бортников. — Я — Алексей, он — Дмитрий. Приехали на пару дней поговорить с командирами Первой штурмовой. Нас военные сюда привезли... на некоторое время. Мы вас не очень стесним? В крайнем случае и снаружи подождём, если в подвале нет места.
— Да чего уж, — вытер руки о штанины мужчина, что постарше, с сединой в волосах. — Как-нибудь уместимся.
Остальные снова принялись готовить, потеряв интерес к приезжим.
— Пойдёмте побеседуем, — седой мужчина рукой указал на ступеньки школьной лестницы. — Садитесь. Меня зовут Борис. Я тут старший. А вы, значит, из столицы?
— Да, — ответил Соломин.
— Ну и как там столица живёт? Держится?
— Ничего пока, — сказал Бортников. — Бомбят иногда, если долетают. А так ничего.
— Будут Землянск-то сдавать?
— Я такого не слышал, — помотал головой Бортников. — Тем более что под Семилуками уже собирается украинская армия. Мы проезжали там неподалёку, когда к вам ехали. Там уже и людей, и техники море. Скоро наступление начнётся. Так что я не думаю, что наши отойдут.
— Это хорошо, — вздохнул Борис. — Очень не хочется под россиянами жить. Пусть даже всего и месяц-другой.
Бортников согласно покивал. Соломин больше слушал, стараясь помалкивать.
— А почему вы все здесь остались? — поинтересовался Бортников. — Почему не эвакуировались?
— Это наш город, — пожал плечами Борис. — Здесь наш дом. Мы здесь будем до конца. Некоторые вообще так и живут в своих квартирах — имущество берегут от мародёров, или животные у них, с которыми по подвалам особо не побегаешь.
— Но ведь опасно же! — вставил Соломин.
— Два раза не убьёт, — усмехнулся Борис.
— А часто обстреливают? — спросил Бортников.
— Иногда целый день шарашат, а иногда раз-другой стрельнут или самолётик какой залетит — сбросит пару бомб. Никакой системы.
— И вы так всё время в подвале и сидите?
— А что делать? Помогать врагу себя убить?
— Ну да... Еду, воду откуда берёте? Хватает?
— Еду привозят военные или волонтёры. Но это идти надо — здесь, через два дома, — махнул рукой в сторону Борис. — А вода... Поначалу нам цистерну поставили за школой. Наполняли периодически. Потом бомба в неё попала. Видели, небось? С той стороны.
— Да, глубокая воронка, — подтвердил Соломин.
— Теперь приходится к пруду ходить — там колодец есть. Хозяева дома эвакуировались и оставили колодец открытым. Вот все туда и ходят — с вёдрами, бидонами, кастрюлями.
— А вы здесь тоже недалеко жили?
— На Садовой моя квартира.
— Давно там были в последний раз?
— Давно, — вздохнул Борис. — Там в подъезде при бомбёжке лестница обвалилась — из квартиры было не выйти. Я сумку собрал, по балконам в соседний подъезд перебрался и так и спустился. Одно успокаивает — вряд ли мародёры полезут тем же путём. Сложновато.
— Борь, обед готов! — крикнул мужчина, остававшийся у костра.
Борис, кряхтя, поднялся со ступенек.
— Присоединитесь? — спросил журналистов.
— Большое спасибо за приглашение, — ответил Бортников. — У нас есть сухпайки. Вам, наверное, и так не хватает. А мы уедем скоро.
— Смотрите...
Борис подхватил один котелок, его товарищ взял второй, и вместе с женщинами все направились в подвал. Собака встала и рысцой спустилась за ними.
— Ну что, — повернулся Соломин к другу, — может, и нам перекусить? Пока время есть.
Бортников расстегнул рюкзак, достал запечатанный пакет с едой. Но не успел раскрыть, как раздался громкий вой сирены. Друзья переглянулись. Бортников убрал пакет в рюкзак и снова застегнул его.
— Надо спускаться в подвал! — попытался перекричать сирену он.
Друзья поспешили к лестнице в укрытие. Спускаясь, Соломин краем глаза заметил, как из-за угла выбежала невысокая миниатюрная девушка в длинной плиссированной юбке, остановилась и принялась испуганно оглядываться. Соломин поднялся на пару ступенек и крикнул ей, махнув рукой:
— Сюда! Идите сюда!
Девушка увидела его, побежала. Соломин пропустил её вперёд и вошёл в подвал последним.
Внизу стоял сумрак — лампочки светили тускло, кое-где горели свечи. Вдоль стен на матрасах, одеялах, одежде, постеленной в несколько слоёв, сидели и лежали жители окрестных домов: старики, женщины, мужчины, дети... Журналисты и девушка пробирались вглубь подвала, пытаясь отыскать свободное местечко.
Раздался взрыв — где-то неподалёку. Земля под ногами дрогнула. Все пригнулись, кто-то вскрикнул, девушка бросилась к Соломину и прижалась лицом к его груди.
Снова взрыв. Из тёмного угла раздался молодой мужской голос:
— Б.., б.., б...
Он монотонно повторял и повторял, и повторял только это слово. Бортников дёрнул Соломина за рукав:
— Пошли!
Взрывы раздавались один за другим — всё ближе и ближе. Соломин осторожно оторвал от себя девушку, взял её за руку и повёл за собой. Девушка сильно дрожала.
Очередной взрыв грохнул совсем рядом — с потолка посыпалась пыль, а земля ушла из-под ног. Соломин чуть не упал и присел на колено, потянув за собой спутницу. Сзади ещё громче послышалось:
— Б.., б.., б...
Кто-то тронул Соломина за плечо. Он повернулся — женщина с грудным ребёнком на руках предлагала им сесть рядом на одеяло. Соломин посадил около неё свою спутницу, а сам устроился между ней и щупленькой старушкой. Та казалась спокойной — будто ничего страшного вокруг не происходило.
Снова от взрыва задрожали стены, девушка обхватила голову руками, уткнулась в поднятые колени. Молодой паренёк, сидевший по другую сторону от старушки, вскочил и остановился, не зная, куда бежать. Старушка взяла его за руку:
— Сиди уже! Там пурга! Слышишь? Замёрзнуть хочешь?
Паренёк повернулся к ней, недоумённо посмотрел, но сел на место.
Друг за другом раздались ещё два разрыва, и всё стихло. Плакали дети, кричал грудной ребёнок, из угла всё ещё монотонно доносились ругательства. В воздухе густо висела пыль.
— Кажется, всё, — раздался голос.
Мимо Соломина прошёл Борис:
— Пойдёмте подышим воздухом! Только организованно, без толкотни!
Старушка крикнула ему вслед:
— Сиди уже! Пурга там — замёрзнешь!
Девушка рядом с Соломиным сидела, всё ещё уткнувшись в колени, дрожала и всхлипывала. Он обнял её, погладил по пыльным волосам:
— Всё будет хорошо. Не бойтесь. Всё будет хорошо.
Дмитрий Соломин трясся в кузове военного пикапа и, не переставая, думал о той девушке. После бомбёжки, на улице, они познакомились — её звали Алёна Ивлева, перед войной заканчивала учиться на экономиста. Соломин только и успел, что начеркать на листочке из блокнота своё имя и телефон квартиры Бортникова, как приехала машина. Он сунул листок Ивлевой, сказал на прощание «Нам обязательно нужно встретиться» и прыгнул в кузов. А теперь у него не выходило из головы заплаканное изящное личико, тревожные голубые глаза и стройная фигура новой знакомой.
Соломин в который раз тряхнул головой. Очень странно — что ж она ему так запала в память? Не мог же он вот так взять и влюбиться! Всего лишь бомбёжку переждали, сидя рядом. Ну поговорили пару минут. Не может такого быть! Да и как... как он скажет ей, что россиянин?! Из страны, которая прямо сейчас бросает на неё бомбы. Сможет ли она простить его? Скажет ли она ему хоть слово после такого признания? Нет, нельзя им встречаться. Нельзя...
Пикап переехал Землянский пруд и помчался дальше на север города — всё ближе и ближе к фронту. Остановился у одного из полуразрушенных частных домов. Из тёмного дверного проёма показался солдат в остроконечной каске с жёлтой полосой. Он посмотрел по сторонам, потом вверх и махнул рукой, приглашая внутрь. Соломин и Бортников последовали за ним.
В первой же комнате солдат подвёл их к окну и потребовал документы. Посмотрев удостоверения, вернул и повёл гостей дальше. В дверях третьей комнаты остановился и сказал кому-то внутри:
— Пан Бортников и пан Соломин прибыли. Впускать?
Ответа Соломин не услышал — видимо, находящийся в комнате человек ответил жестом. Солдат отступил в сторону:
— Входите.
В комнате было два окна — оба без стёкол. Разбитый шкаф у стены, на полу грязные тряпки, порванные пакеты, скомканная бумага. У окон стоял старый стол, около него три стула, на одном из которых сидел черноволосый офицер с густой чёрной бородой. У дальней стены на старом рваном диване с автоматом на коленях пристально всматривался в гостей второй офицер, тоже черноволосый, но гладко выбритый, с узким приятным лицом.
— Я — четник Кирс, — представился бородатый. — А на диване поручик Годар. Первая отдельная штурмовая бригада.
Соломин и Бортников представились в ответ.
— Садитесь, — пригласил Кирс. — Нам сейчас принесут кофе. О чём бы вы хотели поговорить?
— Откуда вы? Как оказались на войне? — задал первые вопросы Бортников.
— Тут всё просто, — начал Кирс. — Мы оба из Курска. До войны служили на погранпереходе «Сергеевка». В первый же день попали в плен. Потом нас обменяли, и вот мы здесь.
— И как с вами обращались в плену? Избиения, пытки применяли?
— Нет. В самом начале войны с пленными обращались нормально. Тем более, мы, пограничники, с ними не воевали. На нас зла не держали. Так что терпимо.
— Да и что у нас выпытывать? — добавил Годар. — Оборона ещё была не выстроена. Мы не знали, где какие части будут стоять, кто куда движется. Мы для них были пустым местом. Потому и в обмен быстро пошли.
Два солдата внесли в комнату четыре кружки горячего кофейного напитка. Три поставили на стол рядом с журналистами и Кирсом, а четвёртую вручили Годару. Тот сразу сделал пару глотков и поставил кружку на ручку дивана.
— Вы сразу вернулись в армию? — продолжил Бортников.
— Практически сразу, да, — согласился Кирс.
— А почему не в погранвойска? — поинтересовался Соломин.
— Границу ещё отбить надо! — хмыкнул Годар.
— Вы в Курской Республике воевали до Землянска? — спросил Бортников.
— Нет, — ответил Кирс, — нашу бригаду сразу отправили в Липецкую Республику. Там шло отступление, а мы должны были свежими силами контратаковать. И мы, в целом, справились.
— Но потрепало нас изрядно под Урицким, — вставил Годар. — Половину бойны сточило — это минимум.
— Зато мы прорвали оборону и почти отбили село, — сказал Кирс.
— Вот именно, что почти, — вздохнул Годар. — Подкрепление нам так и не прислали. Пришлось снова вернуться на прежние позиции. А потом и дальше отступать, — он махнул рукой. — Штабы там что-то друг с другом не согласовали.
— Пан четник, — обратился к Кирсу Бортников, — скажите, бригадир Кирс — не ваш родственник?
— Да, это мой отец. Именно в его бригаде мы тогда под Урицким и служили.
— А почему сейчас в Первой штурмовой?
— Бригадир Кирс бросал нашу чету всегда в самое пекло, — ответил за командира Годар. — Считал, что этим уравнивал своего сына с другими офицерами. А получалось-то как раз наоборот...
— Пан поручик! — оборвал его Кирс.
— А что я не так говорю? — удивился Годар. — Да, мы всё время героически сражались в самых горячих местах, получали благодарности от командования, а другие офицеры тоже были не против поучаствовать. Но пан бригадир думал по-другому.
— Собственно, поэтому мы и перевелись в Первую штурмовую, — продолжил Кирс. — Здесь я со всеми на равных правах. И никто на меня косо не смотрит.
— И воюем мы здесь не хуже, — заметил Годар. — Пока наши соседи сдавали Казинку, Долгое и Головище, мы так и не подпустили врага к Зацепному. И оставлять позиции не собираемся.
— Если только командование Землянск не сдаст, — грустно усмехнулся Кирс.
— Не успеет, — парировал Годар. — Сейчас украинцы подтянутся — откинут врага на восток. Да и нам помогут — мы ещё вперёд попрём!
— На самом деле такая большая надежда на украинские войска? — спросил Соломин.
— Да, с ними у нас будет паритет в живой силе с российскими войсками, — ответил Кирс. — Пока мы в значительном меньшинстве — юго-восток Союза оккупировал Татарстан, большие силы скованы в обороне под Мичуринском, на западе вообще всё плохо — там только и надежда, что ниани снова не станут форсировать пролив. Иначе оборона не выдержит. Так что, смотря правде в лицо, без внешней помощи мы не выстоим. И ваша армия тут как раз вовремя.
— Наша? — не понял Соломин.
— Вы же украинец, — уточнил Кирс. — Или я ошибаюсь?
— Да, я от украинской газеты, — согласился Соломин. — Но не украинец.
Бортников замер, затаив дыхание.
— Я из Москвы, — признался Соломин. — Я противник политики Коваля и уехал в Украину после начала войны.
Годар вдруг вскочил с дивана и пронзающим взглядом молча уставился на Соломина. Тот тоже поднялся со стула, не отводя глаз от поручика. Кирс напрягся, готовясь пресечь любые активные действия.
— Пан Бортников, вы-то как могли с ним вместе?.. — процедил Годар.
Бортников нервно переводил взгляд с одного на другого и, наконец, решился:
— Я на самом деле тоже москвич.
Годар презрительно оглядел его сверху вниз и тряхнул автоматом в правой руке. Бортников резко вскочил, с грохотом отодвинув стул, и отступил на шаг назад.
— Кристоф! — жёстко, но спокойно окликнул товарища Кирс.
В ответ Годар лишь цикнул и вышел из комнаты.
— Смело, — заключил Кирс, спустя несколько секунд молчания. — Значит, россияне? Ну что ж... Вас отвезут обратно.
— Интервью окончено? — спросил вспотевший от напряжения Соломин.
— С россиянами нам говорить не о чем. У нас с вами сейчас другие способы общения.
— То есть вы считаете, что среди россиян нет нормальных людей? — продолжил Соломин.
— Вам пора, — ответил, вставая, Кирс.
Бортников развернулся к двери и потянул за руку друга. Соломин вырвался:
— Ответьте на вопрос!
— Может, и есть, но я здесь таких не встречал.
— Ну вот, — развёл руками Соломин, — посмотрите.
— И кого я должен увидеть?
— Человека, которому стыдно за то, что он россиянин!
— Стыдно? — презрительно переспросил Кирс.
— Нет, не так, — махнул рукой Соломин. — Мне ненавистна Россия в том виде, в каком она сейчас! Мне ненавистно государство Россия!
Кирс, упёршись кулаками в стол, смотрел на него исподлобья и молча слушал. Бортников в бессилии провёл ладонью по лицу и опустился на стул.
— Я ненавижу Россию за то, что она развязала войну! — продолжил говорить Соломин так, будто вбивал гвозди молотком. — Ненавижу Россию за то, что она убивает и калечит людей в чужой стране! Ненавижу Россию за то, что она врёт своим гражданам в газетах и по радио обо всём, что здесь происходит! Ненавижу Россию за то, что она избивает и сажает в тюрьму всех несогласных с властью! Ненавижу Россию за то, что она смогла породить в своих гражданах ненависть к соседним странам! Ненавижу за то, что обожравшиеся ложью люди готовы убить своих родственников, которые пытаются открыть им глаза!
Соломин тяжело дышал и ждал реакции Кирса.
— И тем не менее, — наконец произнёс тот, — вы до сих пор гражданин России.
По лицу Соломина пробежала тень, будто ему влепили пощёчину. Дрожащей рукой он полез во внутренний карман куртки и достал российский паспорт. Раскрыл его наугад, демонстрируя Кирсу, и разорвал пополам. Затем бросил обе половинки на пол, наступил ногой и несколько раз провернул из стороны в сторону.
Все замерли.
Паузу нарушил поручик Годар — он прошёл мимо Соломина, чуть толкнув того плечом, плюхнулся на диван, допил уже остывший кофейный напиток и сказал:
— Ну что? Продолжим?
Октябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Зацепное
В очередной раз наступило затишье, и можно было передохнуть. Артобстрел лесополосы севернее деревни Зацепное, где находились позиции Первой штурмовой бригады, не прекращался с обеда. Солнце уже клонилось к закату, надвигались сумерки.
Казимир Кирс опустился на дно траншеи, снял каску и вздохнул. Кристоф Годар стоял неподалёку, прислонившись к земляной стене, и фаталистически улыбался.
— Косые у них наводчики! — сказал он. — Так им войну не выиграть.
— Щас наши им вжарят ответочку! — добавил радист Павел Фокин.
— Время уже, — напомнил Кирс. — Пора готовиться — смена едет.
— Да мы всегда готовы, Каз, — всё так же улыбаясь, ответил Годар.
— Проведи перекличку, — приказал Кирс.
— Слушаюсь, пан четник, — Годар отсалютовал, высунулся из траншеи и начал поочерёдно выкрикивать фамилии бойцов, дожидаясь ответа об их состоянии.
Кирс покосился в дальний угол — там, присыпанные землёй, лежали два трупа российских солдат, которые ещё вчера утром обороняли эту траншею, уже в четвёртый раз отбитую четой Кирса почти без потерь. Выкидывать наружу их не стали — посадка и так усеяна разлагающимися головами, руками, ногами и другими отвратительно пахнущими кусками тел, которые невозможно идентифицировать. Если россияне снова отобьют позиции, то унесут своих мертвецов. А снаружи их просто разорвёт очередным снарядом, и родственникам уже некого будет хоронить. Годар, конечно, не хотел оставлять тела в траншее, ему было наплевать на их родственников, но Кирс настоял. В очередной раз настоял.
Годар закончил перекличку и доложил:
— Новых раненых нет. Пятнадцать человек, не включая нас, готовы к эвакуации.
Послышался шум приближающихся моторов.
— За нами, — встал с земли Фокин, закинул на спину рацию и принялся подравнивать плечевые ремни.
— Командуй, — бросил Кирс Годару.
Метрах в десяти от их траншеи остановился БТР, откинулся широкий задний люк, и наружу выбежали сменщики. Навстречу уже спешили бойцы Годара, стремясь поскорее занять их место внутри транспортника.
Фокин, Годар и Кирс последними заскочили в кузов, подняли люк.
И тут началось — вокруг загремели взрывы, в борт транспортника россыпью ударили пули.
— Это там что — пулемёты? — вскричал один из бойцов. — Они штурмуют что ли?!
— Погнали! Погнали! — проорал водителю Годар.
БТР взревел, задёргался, но не двинулся с места. Водитель снова ударил по газам, но безрезультатно.
— Застрял, сука! — раздался голос из кабины и потонул в грохоте разрыва мины, попавшей в колёса под кузовом.
БТР содрогнулся, свет в кузове мигнул, но не погас.
— Твою мать! — выругался Кирс. — Выходим! Пешком!
Люк снова откинули, начали высыпаться наружу. Кирс выскочил следом за Годаром, за ними — Фокин. Свист пуль — мимо. Чуть позади — взрыв. И дикий крик боли. Кирс обернулся — Фокин лежал ничком, бил руками по земле и кричал. Подскочил к нему — ноги-руки целы, но штаны в крови. Подоспел Годар.
— В яму, в яму! — крикнул Кирс.
Они подхватили Фокина и втроём закатились в небольшой окоп. Годар вскрыл аптечку, достал турникет, перетянул радисту перебитую ногу. Вокруг всё озарялось взрывами, земля взметалась к небу, осыпаясь комками и щепками от деревьев, свистели пули.
— Надо уходить! — прокричал Годар. — Паша, ты как?
— Не знаю, — слабо ответил Фокин, мотая головой.
— Сам пойдёшь?
— Вряд ли.
— Снимай с него броню! — приказал Кирс. — Понесём. Оставаться здесь нельзя. Смена накат сдержит, но нам надо уходить.
Годар снял с Фокина рацию, принялся расстёгивать бронежилет, разгрузку. Кирс выбрался наверх, вытянул изрядно полегчавшего радиста, следом выкарабкался Годар с двумя автоматами и рацией. Подхватили Фокина подмышки так, чтобы его руки лежали у них на плечах, и потащили.
Свист мины, удар, взрыв. Не задело. Снова свист, удар, взрыв — мимо.
Уже на выходе из лесополосы Кирс вдруг ощутил резкие толчки в правый бок, спину, руку и ногу. Сбился с темпа, чуть не упал, но, удержавшись на ногах, сделал ещё несколько шагов, прежде чем конечности и бок прошила дикая боль. Кирс опустился на колени, затем упал.
Годар уложил Фокина, подполз к командиру:
— Каз, что? Живой?
— Живой, — тяжело дыша, ответил Кирс. — Похоже, вся правая сторона прошита. Пулемётчик сука! Мммм! — промычал он от боли. — Я всё.
— Так, спокойно! — крикнул Годар. — Ща перетяну и поползёшь.
— Не, не поползу. Не двигается ничего.
— Куда ты денешься?! — Годар уже перетянул ему руку и вскрывал второй турникет для ноги. — Бок мы тебе сейчас перебинтуем. Погоди пару минут.
Из-под бронежилета быстро расползалось кровавое пятно.
— Паша, ты живой? — позвал Годар радиста.
— Живой, — прохрипел Фокин.
— Переползи пока вон туда справа — под ствол. Я закончу, и вернусь к тебе.
Фокин медленно пополз, отталкиваясь здоровой ногой. Взрывы раздавались реже, зато автоматные и пулемётные очереди звучали не переставая. Чуть поодаль со свистом землю рядком прошили пули.
— Прут, гады! — процедил Годар, стаскивая с Кирса бронежилет.
Он приложил к ране вату и замотал бинтом.
— Я понесу тебя, а Паша поползёт, — предложил Годар. — Он легче ранен.
— Нет, — отрезал Кирс. — Мы выносили его. Значит, его ты и вытащишь отсюда. Бросай к хренам рацию и тащи Пашу. Я тут побуду пока.
— Каз! — взмолился Годар.
— Это приказ, пан поручик!
Годар выругался, осмотрелся, затем подхватил Кирса, протащил несколько метров и спустил его в узкую щель, прикрытую ветками.
— Полежи тут, братишка, — сказал Годар. — Я сейчас вынесу Пашу и вернусь за тобой.
— Понял, — ответил Кирс.
— Я вернусь, Каз, слышишь?! Вернусь. Не вздумай умирать! Понял?!
— Понял. Иди уже!
Годар осмотрелся, пригнулся и скрылся из поля видимости.
Кирс лежал на дне щели, смотрел в узкую полоску вечернего неба сквозь корни, торчащие из стен, и ветки, наваленные сверху, слушал стрельбу, свист мин и взрывы и всё глубже погружался в уютную, тёплую и такую безопасную пустоту. Он бросил последний взгляд на проплывающее над ним облако и закрыл глаза. В полной темноте перед Казимиром возникла Ружена в коротком белом сарафане в красных маках. Она весело смеялась и кружилась, кружилась, кружилась...
Ноябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Липецкая Республика, Заречное
Поздний вечер. Половинка луны, будто выглядывающее из-за угла круглое бледное лицо, тускло освещала палаточный лагерь на левом берегу реки Олым.
Дмитрий Соломин грелся у буржуйки в палатке прессы, держа обеими руками кружку горячего чая. Вместе с ним внутри находились ещё трое журналистов: один лежал, укутавшись в одеяло, другой писал заметки в блокнот, положив его на колени, третий сидел у входа в тёмном углу, прикрыв глаза, — может быть, дремал, а может быть, просто делал вид.
За последний месяц военное положение круто изменилось. Войска дружественной Союзу Уральской Республики, атаковав Татарстан, вынудили его перебросить значительную часть сил на юг для отражения наступления. Это дало возможность армии Волжской Республики совместно с ограниченным контингентом казахстанских вооружённых сил, присланным ещё в конце сентября в Саратов морем, начать успешное освобождение оккупированных территорий Волжской и Пензенской Республик.
Две первых недели ноября Соломин провёл там вместе с волжской армией, вошёл в освобождённую Пензу, видел ликование местных жителей, присутствовал на суде над пензенскими советниками, подписавшими акт о капитуляции республики, и с воодушевлением застал сообщение о полном выводе татарстанских войск из Пензенской Республики и Мордовии. Юг Союза был освобождён.
Соломин вернулся на воронежский фронт, который при помощи украинской армии теперь уже вплотную придвинулся к границе России — от Заречного на правом берегу Олыма до Орловской области оставалось всего четыре километра. Российские войска встали у села Навесное на своей территории и по ночам активно возводили укрепления. Союзное и украинское командования тем временем перебрасывали к Заречному все имеющиеся силы для начала большого наступления.
Снаружи послышался шорох сухих листьев, полог палатки откинулся и внутрь, пригнувшись, вошёл военный в каске и бронежилете. Он постоял у входа, адаптируясь к сумраку палатки, затем огляделся и шагнул к Соломину:
— А ну, давай за мной!
— Что? — недоумевая, переспросил Соломин, силясь разглядеть лицо солдата.
Военный не ответил, а, схватив Соломина за борта куртки, сдернул со стула и потащил к выходу. Коллеги Соломина изумлённо посмотрели на происходящее, двое даже привстали.
— Всем оставаться на местах, — предупредил солдат, выталкивая Соломина из палатки.
Тот опомнился лишь на улице, вырвался и твёрдо спросил:
— Какого хера?! Вы кто вообще?
— Не узнаёшь, сука российская? Четник Первой штурмовой бригады Кристоф Годар!
— Так какого хера?! — возмутился Соломин. — Что по новой-то? Мы разве в Землянске уже всё не решили?
— Ни х... мы не решили! — воскликнул Годар, взмахнув рукой. — Как же я вас всех ненавижу!
— Кого «нас»?
— Россиян! Мразей ковальских! — Годар сжал кулаки и был готов в любую секунду кинуться вперёд.
— А я тут при чём?! — кричал в ответ Соломин. — Ты же видел, как я порвал паспорт! Плевал я на Россию!
— На х... твой порванный паспорт! Он у тебя на лбу отпечатан. Я вас ненавижу! За то, что вы раз за разом выбирали вашего президента, работали на него, не предотвратили войну! За то, что сделали с моей страной, за пытки и убийства мирных жителей, за смерти моих товарищей, за Казимира. Я буду убивать вас всех. И не только на фронте!
— Ну давай! — выкрикнул ему в лицо Соломин. — Вот он я! Нашёл в тылу россиянина?! Хочешь на мне отыграться? Давай, начинай! Только так ты сам станешь, как они! Хочешь? Давай!
В тот же миг от бокового удара в челюсть из глаз Соломина посыпались искры. Он почти упал, но успел выставить руки и, оттолкнувшись от земли, встал. Годар снова попытался ударить, но Соломин отшатнулся и сразу же мощным ударом правой ноги в грудь отбросил противника назад. Годар, налетев спиной на ствол дерева, устоял, на секунду опешил, тяжело дыша. Затем выхватил пистолет и наставил его на Соломина, щёлкнув затвором.
Соломин выпрямился, сжав губы и гордо подняв голову.
Так они простояли друг напротив друга с минуту.
— Да на х..! — наконец в сердцах бросил Годар, опустил пистолет и медленным шагом скрылся в темноте.
Интерлюдия. Лицом к лицу
Очнулся. С трудом раскрыл глаза я.
Обломки, пыль, где-то огонь пылает.
Кто я? Где я? Какой день сегодня?
Похоже, в дом снаряд влетел во время боя.
Пыль оседает — кто там сидит у стены напротив?
Форма как наша, но лицо не знакомо.
Глаза открыты, стеклянный взгляд.
Похоже, мёртв. Уверен я — это враг.
Это он пришёл на землю нашу.
Он затоптал её сапогом грязным.
Он залил её кровью моих сограждан.
Он разорвал её ракетами страшными.
Да как же так?
Славяне мы, братья — один язык, история одна.
Но он теперь — оккупант,
зверь беспощадный, готовый выпить нашу кровь до дна.
Да какой же он человек?!
Убийца стариков, детей и женщин!
Из нас двоих лишь я — человек!
Защитник страны, воин света!
Я стою на пути таких как он.
Я — преграда, стена нерушимая.
И здесь, в этом доме умер он.
А я жив. Вот где справедливость!
Будет он гнить, не стерев с губ чужой крови.
А я пойду дальше уничтожать зверей,
бить агрессоров, не жалеть сволочей!
Победа скоро! Ведь бьёмся мы за свободу.
Но что это? Что? Он моргнул, шевельнулся?
Он живой? Как же так? Вот сейчас соберусь я.
На полу автомат, протянуть руку лишь.
Но так трудно, так тяжело! Смогу ли?
Разрядом электрическим боль голову пронзила.
Полыхнуло в глазах, и будто плитой накрыло.
Я вспомнил, вдруг вспомнил, кто такой я!
Не может быть! Нет! Нет! Нет!!! Он — я!..
Ноябрь 2253 года. Республика Крым, Ялта
Дитер Рейнер впервые оказался на острове Крым. Конечно, он не раз слышал и читал об островной республике, о могущественной Ассоциации наёмных работников, распустившей щупальца по всему Крыму и полностью подчинившей себе местное правительство, о сети её агентов от Дуная до Урала. Но Рейнер никогда не думал, что судьба вдруг однажды занесёт его сюда.
Из Таганрогского порта Павел Васильев, Дитер Рейнер и полковник Союзной милиции Панкрат Звонкий на небольшом катере добрались до Ялтинской бухты, где после регистрации на таможне поселились в небольшом отельчике неподалёку от набережной Свердлова, откуда открывался прекрасный вид на дома западной части Ялты, каскадами сбегающие по склону к бухте, и армянскую церковь Святой Рипсимэ, будто вырастающую прямо из морской воды.
Васильев, бросив рюкзак в номере, вышел на террасу и, опершись руками на каменные перила, всмотрелся в свинцовое ноябрьское небо. Подошёл и молча встал рядом Рейнер.
— Как давно я не был здесь... — произнёс Васильев. — С эвакуации из Ставрополя... Хм! — горько усмехнулся он. — Тогда ещё Ставрополя.
— Ну да, — согласился Рейнер. — Наше поколение это название только в учебниках истории видело. И на старых картах. Мзинда Ваукулу — мы уже привыкли к этому.
— А когда-то там, внизу, вместо бухты вдоль речки тянулся центральный проспект Ялты, — Васильев провёл рукой справа налево. — Старые домики, магазинчики, рынок. И всё это вливалось в просторную набережную с фонтанами, пальмами, яхтами, отелями, ресторанами и уличными музыкантами. Когда-то мой дед гулял по этим улицам со своей первой любовью... Падение всё перекроило, всё уничтожило...
— История... — пожал плечами Рейнер. — Дворцы сменяются руинами, на которых строят новые дворцы.
— Да, теперь здесь две длинные набережные вдоль уютной бухты. И не менее красивые, чем раньше. Но мне не хватает того, что было полторы сотни лет назад. Будто части меня не стало. И не восстановить уже эту часть никогда. Остаётся только вспоминать. Обрывки, осколки...
— А нейрокиб?
— Записей не осталось, — покачал головой Васильев. — Слишком много всего произошло за мою жизнь. Приходится защищать от перезаписи только самое важное.
— Каково это — жить так долго?
— Ты удивишься, но я сам не знаю. Живу — дни, годы пролетают, события калейдоскопом. Смотришь — уже и десять лет прошло, и двадцать, а вот и пятьдесят. А ты всё не меняешься, не стареешь, не болеешь. И кажется, будто день прошёл, а не полвека. Странно, конечно. Особенно, когда начинаешь об этом думать.
— А можно личный вопрос? — не удержался Рейнер.
— Давай.
— Ты можешь умереть?
— Могу, конечно. Я же не бог. Более того — меня уже трижды убивали. Последний — в сентябре, тогда же, когда и тебя подстрелили. Но мои маленькие друзья каждый раз меня чинят и возвращают к жизни, — Васильев улыбнулся.
— И как это — быть мёртвым?
— Как сон без снов. Отключаешься и тут же приходишь в себя, — лицо Васильева помрачнело, взгляд обратился внутрь. — И сразу же тебя накрывает страшной болью. Во всём теле. Не только от ранений. А вообще. От недостатка кислорода. Лежишь, охваченный этой болью, чувствуешь, как она постепенно затухает, отпускает тебя, сосредотачивается там, где тебя ранили, а потом и совсем уходит. И ты уже можешь встать и что-то делать. Не очень приятные ощущения, скажу я тебе.
— Получается, ты бессмертен?
— Если только не повредят мозг. Здесь уже нары будут почти бессильны — тело, может быть, и восстановят, но сознание... А если при этом и нейрокиб сдохнет, то совсем всё.
— Значит, тебе три раза повезло?
— И не говори, — вздохнул Васильев.
Портовый кабак встретил их плотной дымовой завесой и густым запахом перегара. Звучащую фоном простенькую мелодию заглушал людской гомон и звон стаканов.
Лишь ступив внутрь, Дитер Рейнер сильно закашлял и выругался.
— Потерпи чуть, — улыбнувшись, крикнул ему в ухо Павел Васильев. — Мы тут долго не задержимся.
Панкрат Звонкий, рассекая дымовой кисель, провёл их к свободному столику, выдвинул стул, бросил взгляд на сиденье и сел. Рейнер провёл пальцами по сиденью своего стула, наткнулся на что-то липкое, достал платок и, расстелив его, опустился сверху. Васильеву достался стул почище — он лишь стряхнул с него крошки.
— Ну и дыра! — прокричал Рейнер и снова кашлянул.
— Зато здесь нет глаз, — ответил Звонкий. — Полиция и агенты Ассоциации сюда не суются — они охраняют лишь туристов да местных обывателей среднего достатка и выше. А здесь в основном забулдыги и моряки, всегда готовые напиться да набить друг другу морды.
— Он точно придёт? — спросил Васильев.
— Придёт, — уверенно ответил Звонкий. — Это и его война тоже.
Рейнер огляделся в поисках санузла, но ничего не увидел.
— Я на минутку, — вставая, сказал он.
— Поосторожней там с пьяными матросами, — напутствовал Васильев.
Побродив между столиками, занятыми весело пьянствующим пёстрым людом, Рейнер наконец-то заметил дверь с характерной табличкой и направился туда.
Через пару минут, когда он усиленно мыл руки под тонкой струйкой воды, рядом остановился паренёк небольшого роста, худощавый, с маленькими тонкими усиками.
— Я смотрю, дружище, ты не местный, — сказал паренёк, чуть растягивая слова. — Какими судьбами?
— По делам, — ответил Рейнер.
— Не в Ассоциацию случайно? — паренёк расслабленно прислонился спиной к стене. — А то я могу свести с нужными людьми.
— Нет, я по личным делам.
— А. Турист, значит?
— В некотором роде.
Рейнер закрыл кран, стряхнул воду с рук.
— Слушай, дружище, — не отставал паренёк, — часы-то у тебя какие! Союзные! Сам из Воронежа?
— Из Курска.
— Мммм, — протянул паренёк. — И рублишки союзные, наверняка, водятся?
Рейнер повернулся и шагнул к двери, но путь ему преградил амбал с окладистой русой бородой и надвинутой на глаза шапкой.
— Постой, дружище, — паренёк прижался к Рейнеру сзади, ткнул в бок чем-то острым. — Давай спокойно выйдем на улицу и поговорим, у?
Он легонько пихнул Рейнера вперёд в уже открытую амбалом дверь.
Втроём тёмным коридором они вышли на задний двор кабака, освещаемый единственной лампочкой, где у стены напротив с сигаретой в зубах их ждал ещё один крепкий парень.
— Дружище из Союза! — представил Рейнера усатый, пока они спускались с крыльца. — Решил поделиться с нами рубликами и часиками.
Третий парень шагнул под свет лампы, и поднял на Рейнера гладко выбритое лицо, покрытое татуировками.
— Рубли-то ваши с каждым днём растут, — чуть хриплым голосом заметил он, медленно проговаривая слова. — Война вдруг перевернулась в обратную сторону, да?! — Татуированный усмехнулся и распорядился: — Обыщите его.
Амбал встал за спиной Рейнера, а усатый, быстро прощупав, вытащил из кармана куртки Рейнера кошелёк, а из подмышечной кобуры пистолет. Пистолет передал товарищу, раскрыл кошелёк и вынул деньги. Быстро пролистал пачку.
— Ничё так, — отметил он и протянул деньги татуированному главарю.
— Зря вы, ребята, — сказал Рейнер. — Ассоциации это не понравится.
— Да что ты?! — склонил голову на бок татуированный. — Ассоциации плевать на портовый район. Ты на таможне буклетик получил? В гостинице тоже в номерах видел, да? И что — не читал, что сюда туристам не рекомендуется заглядывать? И что такое решение каждый принимает на свой страх и риск? Забыл прочитать? Ну, извини! — он развёл руками и отошёл на пару шагов в сторону. — А что вообще уважаемый пан из Союза делает на этом острове? Почему уважаемый пан не на фронте?
— Я ветеран, — твёрдо ответил Рейнер. — Контузия.
— О-о! — театрально удивился главарь. — Это же всё меняет! Ветеранам у нас скидки, верно? — он обвёл взглядом всех собравшихся, — Они умирают быстро и безболезненно. Извини, но свидетелей мы не оставляем. Такие уж порядки, — татуированный снова развёл руками и повернулся к Рейнеру спиной. — Мне искренне жаль, что сюда занесло именно тебя. Заканчивайте.
Бородатый амбал вытолкнул Рейнера из круга света, достал пистолет, щёлкнул предохранителем.
В этот момент дверь кабака раскрылась, и чья-то крупная фигура стала спускаться по полутёмной лестнице. Остановилась у границы света, затем шагнула под лампу. Грубые ботинки, типичные для ниани килт и пончо, белая бородка на чёрном лице и сверкающие из-под прищуренных век глаза над широким плоским носом.
— Те чё тут надо, мартышка? — крикнул усатый и выхватил пистолет. — Давай п...уй отсюда!
— Верните всё, что взяли, и идите с миром, — спокойно произнёс ниани.
— Нет, ты смотри, а! — возмущённо обернулся к татуированному усатый.
Ниани в ответ оскалился, обнажив клыки.
На крыльце появились ещё две фигуры. Рейнер дёрнулся в сторону, но бородач, не поворачиваясь, ткнул его локтем в нос, и Рейнер откинулся назад, сполз по стене, встав на колени, приходя в себя от боли и вытирая текущую кровь. Одна из фигур ловко перепрыгнула через перила и двинулась к бородачу.
Загремели выстрелы.
Ниани и вторая фигура на крыльце выхватили пистолеты и тремя пулями уложили усатого и татуированного.
Игнорируя выстрелы, Звонкий быстрым шагом пересёк круг света, правой рукой выбил пистолет у удивлённого бородача, молниеносно сломал ему руку, затем обхватил бородача сзади за шею, заведя его голову себе подмышку, и с хрустом сломал позвоночник.
Помог встать Рейнеру.
— Прости, Дитер, — подошёл Васильев. — Я должен был подстраховать тебя. Расслабился, чёрт!
Звонкий, обыскав трупы, вручил Рейнеру его пистолет и деньги.
— Ксадрек Мбенг, — представился ниани, протянув Рейнеру крепкую руку, покрытую чёрной шерстью.
— Это наш проводник в Стране Братьев, — пояснил Васильев. — Пойдёмте внутрь — обсудим детали.
— А эти? — шмыгнув носом, спросил Рейнер.
— Здесь есть, кому ими заняться, — ответил Звонкий. — Пошли.
Поднимаясь на крыльцо, Васильев спросил у него:
— Они же все в тебя стреляли. Снова всё мимо? Как тогда в моей квартире?
— Ага, — согласился Звонкий. — Мазилы, б..!
Ноябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Воронеж
Лукьян Вучич сидел в холле третьего этажа управления Союзной милиции и с удовольствием пил горячий крепкий чай. Рано утром он приехал на совещание к полковнику Ниеминену, а потом из следственного изолятора привезли «тринадцатого» — того, кто стрелял в Васильева и Рейнера. Ниеминен поручил очередной допрос бойнику Сачкову, а Вучича попросил подождать в холле с чашкой чая. Прошло уже минут сорок, и комиссар как раз допивал вторую, когда громко хлопнув дверью, в холле появился Сачков:
— Поедем на уличную сейчас.
— Куда? — не вставая с кресла, поинтересовался Вучич.
— К тебе — под Хохол. На дорогу к этому... как его?
— Нижнее Турово, — подсказал Вучич.
— Ну да.
— Что, раскололся?
— Да хрена там! — махнул рукой Сачков. — Молчит как рыба об лёд. Попробуем на месте его прессануть. Без лишних глаз.
— Ваше дело. Но я б не надеялся.
— А чо ещё делать-то? — пожал плечами бойник. — Только по Васильеву его в суд отдавать? А остальные дела куда? Подтереться ими?
— Смотри сам, — Вучич повёл бровями. — Вы по ним работаете — вам и решать.
— Слушай, у тебя ж комиссарка? Рабочая, с решёткой?
— Конечно.
— Загрузишь «тринадцатого»? Не хочется ещё водилу на автозаке привлекать. А мы за тобой на моей штатной поедем.
— Хорошо, — встал Вучич и поставил чашку на журнальный столик.
— Заводи — мы сейчас его выведем.
Через полтора часа они приехали на место августовского убийства генерала Янссена и верховного военного советника Синеокова. Остановились на обочине. Вучич вывел из машины закованного в наручники Ворона. Погода стояла морозная, но солнечная, и арестованный, прищурившись, с удовольствием подставил лицо теплым солнечным лучам.
— Хватит греться, — подошёл Сачков. — Пошли.
Он взял под правую руку Ворона и, потянув за собой, бросил Вучичу:
— Посиди пока тут.
— Я не против, — комиссар опустился на водительское сиденье, свесив левую ногу в открытую дверь.
Сачков повёл арестованного к своему напарнику, уже поджидавшему у лесопосадки метров в двадцати от дороги. Вучич наблюдал за ними с готовностью вмешаться, если этот допрос с пристрастием станет поворачивать не в ту сторону.
Внезапно послышался нарастающий гул самолёта. Вучич высунулся из кабины и, приложив ладонь козырьком ко лбу, оглядел небо. Самолёт приближался с востока. Свой возвращается?
Сачков остановился и, придерживая за руку Ворона, тоже следил за увеличивающейся в размерах точкой.
— Да наш это! — крикнул он. — Тут до Кшенского всего пятьдесят кэмэ — разведчик, наверное.
— Может, машины в посадку отгоним? — крикнул в ответ Вучич.
— Чо, зассал, комиссар? — хохотнул Сачков.
Вучич, ничего не ответив, сел за руль, завёл мотор и резко повернул автомобиль в сторону деревьев.
Одноместный самолёт с пропеллерным двигателем уже подлетел совсем близко. Раздался свист падающих бомб. Череда взрывов пошла с поля, через дорогу — в сторону лесопосадки.
Вучич дал по тормозам, выпрыгнул из кабины и бросился в траву, закрыв голову руками и открыв рот. Свист — взрыв, свист — взрыв... Совсем близко ахнуло, ударило по ушам, посыпалась земля и обломки деревьев. Что-то рухнуло на голову, и наступила темнота.
Когда сознание вернулось к Вучичу, было уже тихо. Комиссар перевернулся на спину и глубоко вдохнул морозный воздух. Хлопнул в ладоши — слух есть. Уже хорошо.
Встал, стряхнул землю с мундира, огляделся. Его комиссарский автомобиль уцелел. Только осколками посекло двери и разбило стёкла. На обочине пылала машина Сачкова.
Вучич, прихрамывая, двинулся туда, где должны были находиться его коллеги с арестованным «тринадцатым». Уже через пару шагов понял, что ранен в левую ногу. Сел в траву, закатал окровавленную штанину — рана небольшая, осколочная. Перевязать бы.
Встал, открыл дверь машины, достал аптечку, бинт. Быстро замотал ногу. Кинул бинт обратно в машину, развернулся и упёрся взглядом в дуло пистолета. В паре метров от него стоял «тринадцатый» в наручниках и с направленным на комиссара пистолетом.
— Медленно вынимай свою пушку и кидай мне, — произнёс арестованный.
Вучич безмолвно выполнил требование.
— Теперь ключи от наручников и от машины.
Получив, что хотел, «тринадцатый» приказал:
— Залезай в машину и закрой дверь.
Когда Вучич оказался внутри, Ворон, не спуская с него глаз, опустился на землю, нащупал у ног ключ от наручников и за пару секунд отстегнул их. Поднялся, сунул один пистолет за пояс, второй снова наставил на Вучича.
— Значит, поступим так, — начал арестованный.
— Где остальные? — перебил его комиссар. — Им помощь не нужна?
— Одному дверью от машины башку оторвало, а второго я уложил. Так что помочь им нечем. Не дёргайся. Или хочешь посмотреть?
— Да чего уж... — вздохнул Вучич.
— Ну и правильно.
— Надо в Воронеж сообщить. Чтобы забрали их.
— Сообщим. Позже. Через пару часов.
— Что собираешься делать?
— Отвезёшь меня к морю. Мне нужно в Крым. А у тебя ксива комиссарская. Всё понятно?
— Да куда уж понятнее.
Ворон бросил Вучичу ключи от машины:
— Тогда заводи.
Ноябрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика
Не заезжая в Хохол, Лукьян Вучич повернул автомобиль на запад и покатил вдоль полей в направлении Репьёвки. Он планировал через Острогожск добраться до Россоши, а затем уже выехать на Морскую магистраль, ведущую в столицу Азовской Республики — город Шахты, откуда уже рукой подать до Таганрогской бухты.
Ворон сидел рядом с пистолетом в правой руке и краем глаза следил за Вучичем. А тот перебирал в уме варианты, как ему справиться с бывшим арестованным.
— У тебя есть имя? — нарушил молчание Вучич.
— Какая теперь разница? — пожал плечами Ворон.
— Вот именно, — подтвердил комиссар, — всё равно завтра-послезавтра на Крым уйдёшь.
— Вот и не за чем тебе знать моё имя, — отрезал Ворон. — Или письма мне писать собрался?
— На адрес Ассоциации писать?
Ворон лишь хмыкнул в ответ.
— Ассоциация же вроде не работает со спецслужбами и военными, — решил зайти с другой стороны Вучич. — Как же так получилось, что ты... или кто-то ещё вместе с тобой... помогаете России в этой войне?
— Я уже говорил, что ни к одному убийству, кроме убийства Васильева, я не причастен. И не знаю, кто их совершал и по чьему приказу.
— Даже сейчас рассказать не хочешь, — констатировал Вучич. — Когда я у тебя на мушке.
— Мне нечего рассказывать.
— Честно сказать, мне тоже кажется невероятным участие Ассоциации в войне таким образом. Только если им стало совсем плевать на репутацию. Ты никаких изменений в политике Ассоциации не замечал в последнее время?
— Нет. Да и не нужна нам ваша война. У нас другая жизнь и другие задачи. Это вам тут нравится людей пачками на фронте класть, а у нас каждый человек на счету.
— Как это может нравиться?! — возмутился Вучич. — На нас напали. Мы защищаемся. Тут разговор о «нравится — не нравится» не идёт.
Ворон повернулся к Вучичу:
— Вот не пойму я вас — зачем вы сопротивляетесь? Зачем воюете? Зачем столько людей гробите? Вы же сами всегда хотели объединения с Россией, так? Можно же было просто сдаться, и никто б не умер. Я как думаю? Обычному человеку ведь всё равно, под какой властью жить. Главное, чтоб мирно, чтоб безопасно. Чтоб работа была, семья, дети. Нет? Тогда какая разница — Коваль или Караваев?
— Огромная, — ответил Вучич. — Ты бы видел, какой у нас поток добровольцев был в первые дни войны! А всё потому, что люди не хотят жить при ковализме. У тебя базовая ошибка в рассуждениях. В Союзе не Караваев, в Союзе Совет. А вот в России — да, Коваль. Диктатор, который делает, что хочет, и плюёт на граждан. И небольшая кучка его друзей делает то же самое. У них миллионы, дворцы и машины, а у народа — зарплатка, квартирка и велосипед. В Союзе же различие в достатке между дворником и верховным советником не сильно большое. Народ, советники и чиновники разных комитетов живут почти одинаково и думают о развитии своей страны, а не ненавидят друг друга. Зачем нам становиться частью государства с такой системой, как в России? Это не развитие, а деградация. Возвращение к власти банд. Одной большой кремлёвской банды. Союз от этого ушёл семьдесят лет назад. Теперь обратно что ли? Нет уж. Спасибо.
— А мне кажется, ты преувеличиваешь, — пожал плечами Ворон. — Не так уж и плохо в России. Я там был, видел. Да, там есть и крайне бедные, и крайне богатые. Но в целом же народ не бежит оттуда, живёт, работает, веселится, детей рожает. Значит, не сильно они там недовольны-то.
— Понимаешь, в чём штука. Бóльшая часть населения России никуда из России не выезжала. Они прожили всю свою жизнь, ну или многие годы, при режиме. Они видят в нём норму жизни. А в то, что можно жить иначе, не очень-то и верят. Одни думают, что сейчас вроде ничего, как бы хуже не было при другой власти. Другие видят в соседних странах только плохое, и верят во всеобщий заговор против России. Третьи заняты насущными проблемами и вообще ни о чем не хотят думать. При этом пропаганда ковальская из каждой радиоточки льётся потоком: «Кругом враги!» да «Коней на переправе не меняют!». Вот люди сидят и не дёргаются. А власти их со всех сторон всё больше обкладывают налогами, запретами и указаниями, как надо жить.
— Да какие там особые запреты? Как везде вроде бы. Я особых отличий от других стран не заметил.
— Ты просто там, наверное, мало жил, — предположил Вучич. — За последние годы Коваль принял закон об оскорблении чувств верующих, хотя так и осталось не понятно, что это за чувства и чем конкретно их можно оскорбить, закон о запрете публичного проявления гомосексуальности. То же самое о нежелании иметь детей. А теперь вот уголовное наказание за клевету на действия российской армии. И под этот закон подпадает вообще любое слово против развязанной Ковалем войны. Людей бросают в тюрьмы за простой призыв к миру. Прекрасная свободная страна! Нечего сказать!
— Ну слушай, мне тоже не нравится смотреть на то, как обнимаются геи.
— Не нравится — не смотри и не слушай, — жёстко ответил Вучич. — Ты же не будешь есть еду, которая тебе противна, приговаривая, какая она противная, но всё равно продолжать есть? Вот и тут так же. Если кто-то из них совершит конкретное нарушение УК, то и наказывать надо конкретно его за это конкретное нарушение. А свободу отбирать у людей — это фашизм. Огульно осуждать целую группу людей в целом — фашизм. Влезать людям в головы — фашизм. Сейчас просто в тюрьмы бросают, а потом расстреливать начнут. И ты предлагаешь нам сдаться этим фашистам?
— Я не предлагаю, — отвернулся Ворон. — Вам лучше знать. А мы в Крыму как-нибудь спокойно переждём вашу войну и будем работать дальше.
— А не боитесь, что Коваль, захватив Союз, доберётся и до вас?
— Хм! — хмыкнул Ворон. — Руки коротки. Не будь таким наивным. Ассоциация везде. В том числе и в Кремле. Ковалю стоит только рыпнуться — и в России будет новый президент. А на наш остров чужая нога не ступит.
Декабрь 2253 года. Страна Братьев
В пещере тихо потрескивал костёр, отбрасывая зыбкие тени на каменные стены. Дым размеренно скользил по потолку наружу — в уже давно опустившуюся зимнюю темноту. Шёл снег.
Ранним утром Дитер Рейнер, Павел Васильев, Панкрат Звонкий и их проводник ниани Ксадрек Мбенг высадились в устье реки Сочи и весь день с осторожностью продвигались вдоль русла в горы. Уже в сумерках Мбенг привёл отряд к пещере, где заранее была запланирована ночёвка. Внутри их ждали четыре лежанки из тонких веток и горка дров.
Кинули спальные мешки на лежанки, Мбенг развёл костёр, Звонкий и Рейнер завесили вход одеялом. Пока закипала вода, в пещере становилось всё теплее.
Спутники расселись вокруг костра, вскрыли банки с мясными консервами.
— Ксадрек, — обратился к ниани Васильев, — ты давно в сопротивлении?
Мбенг, типичный ёгви́ра — темнокожий с толстыми нависающими над глазами валиками надбровных дуг и седой бородкой, — поднял взгляд от банки и кратко ответил:
— С самого начала.
— А кем был до переворота?
— Работал на мебельной фабрике.
Никто из них троих ничего не знал об этом ниани, поэтому Васильев взял на себя миссию хоть что-то выяснить.
— Семья есть? — продолжил он спрашивать достаточно расслабленно, чтобы не нервировать проводника.
— Да — жена, двое детей. Внуки.
— И все с тобой в горах?
— Да. В Дзико никто не остался, — Мбенг взглянул исподлобья на собеседника. — В моей семье все были против геноцида людей.
— А старшие?
— Родители со мной. А более старшие выбрали жить, как жили. Но я их не сужу. Надеюсь только, что они не совершили никаких преступлений против людей и несогласных с режимом.
Васильев решил углубиться чуть больше:
— Ты же знаешь, что до переворота я работал в посольстве Союза? Наверняка кто-то из моих знакомых ушёл с вами в горы. Может, ты кого-нибудь знаешь?
— Может быть... — согласился Мбенг.
— Нагуиб Аянда из министерства иностранных дел?
— Слышал, что у нас его внук, но не встречался.
— А Ксадрек Депай из министерства торговли?
— Депай в Совете старших. С первых дней.
— Это хорошо, — обрадовался Васильев, — переговоры будет вести легче. Скажи, а не встречал ты такого Нагуиба Зербо? Крупный кувáла. Ему больше ста лет уже. Из первых поколений. Он обычно коротко стригся и только две косички оставлял сзади.
— Да, кажется, кто-то похожий служит в гвардии вождя Зумы. Но как его зовут, я не знаю.
— Очень бы хотел снова повидать Зербо — тогда, после переворота, без его помощи нам пришлось бы туго при эвакуации.
— Если это он, то обязательно повидаетесь.
— Слушай, а ты не родственник вождя Альбы Мбенга? — предположил Васильев.
— Да, вождь Альба — мой дед.
— Надо же! — Васильев искренне удивился. — Я тебя ни разу не видел у него.
— Я не очень люблю приёмы и празднества.
— Ясно. Но Владимира Харитонова-то ты знаешь? Они с твоим дедом были близкими друзьями.
— Знаю, конечно.
— Он жив?
— Жив. Но здоровье неважное. Сам увидишь, как придём.
— Понятно.
Васильев, поджав губы, крутил в руках уже пустую консервную банку, будто не решаясь задать ещё один вопрос. Мбенг пристально наблюдал за его мучениями и, наконец, вкрадчиво заметил:
— Алиса за ним присматривает.
Васильев замер, затем повернулся к Мбенгу:
— Как она? — его голос чуть дрогнул.
— Хорошо, — будто не заметив этого, ответил Мбенг. — Трудится на ферме.
— А... — начал Васильев.
— Себя только не жалеет — работает много, — повёл бровью Мбенг. — С другой стороны, что ей ещё делать — одна с отцом живёт.
Васильев промолчал и благодарно покивал ниани.
Костёр потрескивал, и мелкие искорки взлетали вверх, растворяясь в темноте.
Звонкий разлил по кружкам уже заварившийся чай.
— А вы ведь никогда не были в Дзико? — меняя тему разговора, обратился к Звонкому и Рейнеру Мбенг.
Звонкий только покачал головой.
— Нет, — ответил Рейнер. — Но всегда мечтал там побывать.
— Если всё сложится, как запланировано, уже через месяц будешь гулять по Мзинде Ваукулу. Это красивый город, — Мбенг улыбнулся, обнажив клыки. — Я сам лично проведу тебя по самым лучшим местам.
— Спасибо, я запомню твоё обещание, — хитро прищурился Рейнер.
— А ты, Панкрат, никогда не хотел к нам в гости? — спросил у Звонкого Мбенг.
— К Чимвемве-то? — хмыкнул тот. — Нет, спасибо.
— Да, прости, я забыл, что ты обычный человек. Сколько тебе было во время переворота? Лет двадцать?
— Девятнадцать.
— Ну ясно. Мне тогда стукнуло уже сорок семь. Был бы ты чуть постарше, мог бы увидеть, какой прекрасной страной Дзико была до бойни, которую устроил Чимвемве.
— Можешь мне поверить — она снова станет прекрасной уже очень скоро, — уверенно сказал Звонкий.
— Я в это верю, — подтвердил Мбенг. — И надеюсь, у нас всё получится.
Костёр слегка угас и Рейнер добавил несколько сухих веток.
Мбенг, отхлебнув горячего чая, снова повернулся к Звонкому:
— У тебя остался кто-то в Союзе? Жена, подруга?
— Нет. Я совершенно один. — И добавил: — Работа у меня такая. Не позволяет.
— Неужели Союзная милиция так сильно загружена, что нет времени даже на личную жизнь? — удивился Мбенг.
— Я в особом отделе, — ответил Звонкий. — Бывает, неделями дома не появляюсь. Вот, например, ещё месяц назад я не представлял себе, что окажусь здесь. И когда вернусь, и вернусь ли, — не знаю. Жёны и подруги такого не любят.
— Понимаю... — согласился Мбенг. — Часто приходится далеко уезжать?
— Да не редко. Но в основном, по Союзу. Иногда забываешь, как твой дом выглядит. И есть ли он вообще.
— Я за столько лет жизни уже понял, что дом — понятие относительное, — усмехнулся Васильев. — Это место, в котором живешь между путешествиями.
— Похоже, я один здесь всю жизнь в своём Курске прожил, — развёл руками Рейнер. — Впервые так далеко уехал.
— Ну, не прибедняйся, — заметил Васильев. — А на раскопки со мной кто ездил?
— Да это всего пару раз, и то недалеко совсем, — отмахнулся Рейнер.
— Ты-то уж точно должен был семьёй обзавестись, — ткнул пальцем в его сторону Мбенг. — Как правильно заметил Панкрат, женщины любят, когда мужчина рядом.
— Не, ребята, — покачал головой Рейнер. — Я — холостяк.
— И ни разу ни с кем не встречался? — прищурился Мбенг.
— Один раз чуть не женился, да, — виновато улыбнулся Рейнер. — Но не вышло. Больше и не пробовал.
— А зря, — подытожил Мбенг.
Он встал, взял пару поленьев и подложил в костёр.
Рейнер задумчиво помассировал лоб и продолжил:
— Знаете, я только недавно понял, что у меня только одна любовь в жизни была. Да и сейчас она никуда не делась, по сути. Со школы ещё. Она после школы уехала, мы долго не виделись... И вот недавно я её встретил в Воронеже. Совершенно случайно. Она замужем, у неё кафе. Но самое главное — она забыла всё, что было между нами. Или притворилась, что забыла — я не знаю... А я-то продолжаю её любить, будто и не было этого многолетнего перерыва. Я помню всё в мельчайших подробностях. И понимаю, что ничего не изменить уже... И, в общем... Поэтому я здесь. Вот так вот.
— Чёрт, парень... — произнёс Мбенг. — Сочувствую тебе.
— Жизнь всегда найдёт способ удивить, — вставил Звонкий. — Всё ещё впереди.
— Да ладно, — махнул рукой Рейнер. — Я уже смирился. Был бы у меня нейрокиб, чтобы воспоминания всегда оставались такими же яркими, как и раньше...
— Ничего хорошего в этом нет, — сказал Васильев. — Иногда так и хочется их стереть, чтобы больше не помнить. Это бывает очень больно, поверь. Но рука не поднимается. Силы воли не хватает взять и обрубить всё...
Тишина, нарушаемая только потрескиванием костра, снова окутала пещеру. Никто так и не решился спросить у Васильева о его воспоминаниях.
Укутавшись в спальный мешок, Васильев смотрел в темноту свода пещеры и прокручивал сохранённые записи с нейрокиба. Сердце сжималось, дыхание перехватывало и на глаза наворачивались слёзы, когда он смотрел на кадры из прошлого.
Лиза — его первая любовь. Даже не любовь, а настоящее сумасшествие. Яркие зелёные глаза, водопад каштановых волос... Он забывал обо всём в мире, когда был с ней.
Фрая... Так похожа на Лизу. Практически близнец, только более спокойная. Она очень сильно любила его, а он видел в ней только Лизу, предал её, улетел. И до сих пор винил себя. И надеялся только на то, что она прочитала его письмо и смогла понять. И простить.
Весёлая стройная рыжая Соня... Её улыбка и последний поцелуй перед тем злосчастным полётом. Он раз за разом прокручивал этот момент и чувствовал, как по щекам бегут слезинки. Но любил ли он её? Не был ли он с ней только потому, что это она его любила? Любила ещё до полёта «Гагарина», а потом сделала невероятное, чтобы дождаться его возвращения. Как он мог отказать Соне, встретившей его у трапа шаттла?! Это было невозможно...
Впервые за много лет Васильев включил запись одного из дней, проведённых с Алисой. Русоволосая уверенная в себе спортивного телосложения девушка с лёгкостью вскочила в седло на чёрном коне, улыбнулась Васильеву умопомрачительной улыбкой, махнула рукой, призывая её догнать, и рванула с места. Как же он любил эти их совместные поездки! А потом отдых у озера или на холмах в тени деревьев... Вот она — настоящая любовь. Любовь всей жизни.
Васильев смотрел запись и вновь испытывал все те чувства, что и в тот день. И душой рвался вперёд — туда, в горы, где, как он надеялся, Алиса всё ещё его ждёт.
Интерлюдия. Четыре
Яркая молния, раскаты грома,
сверкают звёзды в глазах.
Ничего не знаю, ничего не помню.
Такое было только во снах.
Ненавижу жизнь,
презираю смерть.
Как найти тебя?
Мне так нужен твой свет.
Изумление, отголоски грома,
блеск молнии где-то вдали.
Неужели она пришла снова?
Та, кого никак не могу забыть.
Как мне понять? Как мне услышать?
Что мои чувства значат?
Уют, беззаботность,
солнце и штиль.
А может, не стоит?
Уйти? Прекратить?
Всё, что было, прошло.
Снова пусто в душе.
Каждый день словно ночь.
Я живу как в тюрьме.
Но оковы падут
и раскроются двери!
Та единственная придёт —
я в это верю!
И вновь свежий ветер,
падение, взлёт.
Я тебя ещё жду.
И годы не в счёт!
Декабрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Землянск
Дмитрий Соломин в нерешительности стоял рядом с подъездом трёхэтажного дома из красного кирпича, переминаясь с ноги на ногу и слушая, как хрустит под подошвами свежий чистый снег.
Сегодня утром он вернулся в Воронеж из очередной командировки, и Алексей Бортников, у которого он всё ещё продолжал жить, прямо в прихожей вручил ему листок бумаги с адресом.
— Вот, — сказал Бортников, — тебе тут звонили. Помнишь ту девчонку из Землянска? Как её?
— Алёна, — подсказал Соломин.
— Ага. Это — её адрес в Землянске. Можешь заехать к ней как-нибудь...
Соломин схватил листок, выскочил из квартиры и побежал по лестнице вниз.
— Поел бы хоть! — крикнул вслед ему Бортников.
— По дороге! — ответил Соломин.
Через пару часов он уже был в Землянске и шёл по заснеженной улице Цветущий Май в поисках нужного дома. А отыскав его, остановился, собираясь с духом.
Наконец решившись, Соломин вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж и, безуспешно силясь унять бешено бьющееся сердце, постучал в дверь. На пороге появилась Алёна Ивлева — ничуть не изменившаяся с того дня, когда они вместе спасались от бомбёжки в школьном подвале, — такая же миниатюрная и такая же красивая.
— Здравствуй, — произнёс Соломин и кашлянул, скрывая дрожь в голосе. — Лёша мне передал твой адрес. Сосед мой... Я подумал, что ты не будешь против, если я приеду.
— Привет, — улыбнулась Ивлева. — Зайдёшь?
— А удобно? Может, пойдём прогуляемся? Погода неплохая. Не очень холодно.
— Подожди, я сейчас оденусь.
— Я на улице буду.
Ивлева прикрыла дверь, а Соломин, облегчённо вздохнув, спустился вниз.
Через несколько минут Ивлева вышла из подъезда в песочного цвета пальто и вязаной шапке, из-под которой на плечи спадали ровные пряди тёмных волос.
Соломин улыбнулся:
— Куда пойдём?
— В парк?
— Давай.
Ивлева взяла его под руку, и они медленно пошли к парку.
— Как у тебя дела? — спросил Соломин. — Работаешь, учишься?
— Да всё более-менее, — ответила Ивлева. — Собираюсь восстанавливаться в университете. Надо всё-таки доучиться, раз здесь всё успокоилось. Месяц ведь уже не бомбят. Скоро и университет откроется.
— А как с электричеством? С водой?
— Электричество уже дали, а за водой пока ещё ходим в горсовет. Тут недалеко.
— А на что ты живёшь? Работаешь где-то?
— Конечно! Мы домá восстанавливаем разбитые. Я теперь маляр, — Ивлева игриво улыбнулась. — Да и родители работают. На еду нам хватает. А ты как? Я читаю твои репортажи — очень интересно. Ты молодец!
— Спасибо.
На входе в парк они остановились у киоска, где Соломин купил два стакана горячего чая и две сдобные булочки. Пристроившись у столика сбоку киоска, грели руки о стаканы, маленькими глотками пили чай, улыбались и жмурились под лучами яркого солнца. Соломин чувствовал, как хорошо его спутнице, и от этого ему самому становилось так хорошо, как давно уже не было.
Вернув стаканы в киоск, они оправились на прогулку по извилистым дорожкам парка. Говорили обо всём: о фронте, о журналистике, о скором мире и о том, как все соседние страны объединились с Союзом против агрессора, как все вместе они быстро восстановят разрушенные города и как снова настанет спокойная жизнь. И чем больше они говорили, тем больше Соломин осознавал, что просто обязан сказать Ивлевой, откуда он. Он не имел права утаивать это от неё.
Они остановились у незанятой скамейки, Соломин сел, взял за руки Ивлеву и, смотря в её карие глаза, начал:
— Я должен сказать тебе одну вещь. Только ты, пожалуйста, выслушай меня до конца. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Ивлева, не понимая, о чём на самом деле пойдёт речь.
— Я — из России.
По лицу Ивлевой пробежала тень, она дёрнула руки, но Соломин не отпустил её.
— Да, я из России, — продолжил он почти скороговоркой. — Я там работал журналистом. Когда началась война, мы с другом ходили на антивоенные митинги, требовали отставки Коваля, потом друга арестовали и посадили, а мне удалось убежать. И я приехал сюда, чтобы быть с народом Союза, чтобы очиститься от всей той грязи, что на меня налипла в России, чтобы помочь вам восстановить страну, помочь победить. Я ненавижу ковальскую Россию, я хочу, чтобы она исчезла, рассыпалась в прах! Я порвал и выбросил свой паспорт. Я теперь не россиянин в полной мере. Я хочу жить здесь, хочу жить с тобой. Я люблю тебя, Алён... Я тебя люблю.
Соломин притянул Ивлеву к себе и уткнулся лицом в её пальто.
— Это ужасно, но когда подумаю, что если б не было войны... я бы не встретил тебя. Я ненавижу войну, но я очень рад, что она привела меня к тебе. И я без тебя не могу.
Ивлева освободила руки, положила их на плечи Соломину, отстранила его:
— Пойдём. — Развернулась и зашагала к выходу из парка.
Соломин поспешил за ней.
Через минуту они оказались на центральной улице Землянска. Вдоль кое-как расчищенного от обломков асфальта стояли руины зданий.
Ивлева повернулась к Соломину:
— Эту улицу разбомбили первой. Они специально бомбили крупные здания, полагая, что там могут быть штабы и склады. Идём.
Она шла и указывала руками то направо, то налево, то на одни развалины, то на другие. Редкие прохожие оглядывались на них, но не задерживались и шли дальше по своим делам.
— Вот наш городской музей, — рассказывала Ивлева. — А это библиотека. А вот — универмаг. Это пальто я купила тут в прошлом году. На втором этаже. Видишь — вон там? Где стены нет.
Она остановилась рядом с грудой бетонных обломков.
— А тут у нас прекрасное кафе «Чайничек». Здесь пекут очень вкусные плюшки. — Ивлева села на кусок бетонной плиты и подняла руку вверх: — Официант! Подойдите, пожалуйста! Нам — чайничек чёрного чая и пару плюшек.
Соломин, затаив дыхание, несколько секунд смотрел на текущие по её щекам слёзы, затем рывком упал на колени рядом с ней в засыпанный снегом строительный мусор, обхватил её ноги и положил голову ей на колени. Его шапка упала и покатилась по снегу. Ивлева замолчала и, смотря вдаль, пальцами тихонько ворошила его волосы. Затем сказала еле слышно:
— Ты ни в чём не виноват, Дима. Ты ни в чём не виноват...
Декабрь 2253 года. Страна Братьев
На склоне в тени большого валуна группа, которую вёл Ксадрек Мбенг, остановилась передохнуть.
Отхлебнув из термоса горячего чая и закручивая крышку, Мбенг сказал:
— Там — дальше в долине — армейская застава. Долина просматривается и патрулируется. Поэтому нам туда нельзя. Мы же обойдём её по небольшой тропке в ущелье здесь рядом. Тропка выходит позади заставы. Нам нужно будет быстро пересечь долину по одному, а на той стороне нас встретят и уже другой тропкой проведут в посёлок. В том направлении от заставы тоже время от времени проходят патрули, поэтому мы на выходе из ущелья будем ждать сигнал с другой стороны. Сигнал примитивный — зеркалом.
— Неужели наблюдательных пунктов у них в долине нет, а только патрули? — усомнился Панкрат Звонкий.
— Есть, — подтвердил Мбенг. — И наблюдатель может открыть огонь. Это риск, конечно. Но в том случае, если до того его не обнаружат наши и не ликвидируют. Да и сам наблюдатель может не решиться раскрыть себя, а просто вызовет патруль. Но пока они добегут, мы уже, надеюсь, будем в безопасности.
— А об ущелье солдаты не знают? — поинтересовался Васильев.
— Входы тщательно замаскированы, — успокоил Мбенг. — До момента нашей с вами встречи мне не поступало сообщений, что тропу обнаружили. Я думаю, если бы что-то случилось, на месте высадки нас предупредили бы как-то. Так что будем считать, что всё в порядке. Но соблюдать осторожность в любом случае надо.
— Всё, пошли, — встал Звонкий. — Некогда рассиживаться.
— Так, — Мбенг выглянул из-за валуна, — пригнувшись, за мной по одному. Интервал — десять секунд.
Он медленно вышел из тени и скрылся за валуном. Звонкий встал так, чтобы видеть, куда направился Мбенг, досчитал до десяти и двинулся следом.
Через несколько минут все собрались в тени стен ущелья, спустившись по каменной насыпи, которая закрывала собой вход.
— А теперь рассредоточимся и идём медленно и осторожно за мной, — тихим голосом проинструктировал Мбенг. — Говорить только шёпотом. Смотрите по сторонам, слушайте. Если что — сразу ложитесь или укрывайтесь за камнями. Всё ясно?
Остальные кивнули. Тогда Мбенг развернулся и зашагал вперёд, стараясь неслышно ступать по камням.
В извилистом ущелье стояла тишина. Пару раз со стен падали небольшие камни, и тогда вся группа замирала, хваталась за пистолеты и всматривалась в каждый куст и каждый камень, достаточно большой, чтобы за ним мог уместиться человек или ниани. Ничего не обнаружив, двигались дальше.
Неожиданно Мбенг присел и поднял руку. Все снова остановились. Звонкий вытащил пистолет и, пригнувшись, подошёл к ниани:
— Что?
— Не знаю. Показалось?.. Что-то там, кажется, промелькнуло, — Мбенг указал рукой вперёд и вверх — на завал из крупных валунов у левой стены ущелья.
Васильев, замыкающий цепочку, медленно подошёл к Рейнеру, тронул его за плечо, успокаивающе моргнул повернувшемуся к нему спутнику, и с пистолетом наготове присел на колено чуть впереди.
— Нет, точно показалось, — произнёс Мбенг и распрямился.
Звонкий встал, поднялись и остальные.
Внезапно с оглушающим эхом раздался звук пулемётной очереди.
— Б...! Сука! — простонал от боли Васильев.
Не открывая глаз, он с трудом перевернулся на бок, выругался ещё раз и замер — процессу воскрешения необходимо было время.
Боль постепенно угасала, и Васильев уже начал видеть смысл в тех числах и фразах, что выводил ему нейрокиб на киберленсы. Все физиологические показатели стараниями наров понемногу возвращались к норме.
Когда боль отступила, Васильев открыл глаза, приподнялся на локте и вытер свободной рукой пот с лица. Опустил взгляд на грудь — три, нет, четыре кровавых пятна на куртке. В очередной раз промелькнула мысль: «Хорошо, что не в голову».
Васильев перевернулся на четвереньки, затем встал на колени, подобрал свой пистолет, сел на согнутые ноги, осмотрел оружие — в порядке. Засунул пистолет в кобуру. Обернулся — окровавленный Рейнер лежал рядом. Васильев вскочил, наклонился над телом, пытаясь обнаружить пульс на шее, — Рейнер был мёртв.
— Сука! — хлопнул себя по ноге ладонью Васильев.
— Не ори, — раздался из-за спины голос Звонкого.
Васильев от неожиданности чуть не подпрыгнул. Резко развернулся:
— Какого?!..
— Спокойно, — ответил Звонкий и указал на кровавые пятна на своей куртке и утеплённых штанах. — Я тоже, как видишь, не выжил. Пулемётчик, сука, хорошо замаскировался!
— Так ты что, тоже?
— Да, — обыденно произнёс Звонкий. — Я тоже. Но по-другому.
— Как это?
— Потом. Давай сначала разберёмся с тем, что здесь происходит.
— Где Ксадрек? — осмотрелся по сторонам Васильев.
— Его забрали. Получается, они не знали, что кто-то из нас тоже нестареющий. А потому надо уходить, пока он не разболтал, кто мы такие. И тогда за нами точно вернутся.
— Куда уходить? Назад?
— Нет, вперёд. Пока ты от боли корчился, я осмотрелся тут — по крови видно, что потащили они нашего Мбенга назад. Наверное, так ближе к заставе. Так что идём, как шли. Надеюсь, нас там ещё ждут.
— Надо похоронить Дитера, — сказал Васильев.
— Давай отнесём его к стене.
Они подняли бездыханное тело Рейнера, положили у стены и принялись обкладывать камнями.
— Зря ты его сюда потащил, — заметил Звонкий. — Влад же наверняка говорил тебе, что не надо брать парнишку. Говорил? И вот итог.
Васильев бросил камень и в гневе уставился на Звонкого:
— Ты что, обвиняешь меня в его смерти?! Всё ведь должно было пройти, как договаривались! Почему всё не так?! Я тебя спрашиваю! Лучше проводника своего обвиняй! Какого хера он нас в засаду завёл? Какого хера повстанцы ничего не сделали?! Никакого намёка, никакого сигнала! Ни малейшего! И ты ещё будешь обвинять меня?!
Звонкий с камнем в руках прошёл мимо Васильева, опустил камень рядом с Рейнером:
— Ладно, успокойся. Я тоже зол до усрачки. Сам бы этого Мбенга пристрелил ещё раз...
— Может, он вообще с ними заодно был? Потому и никаких сигналов...
— Нет, — отверг предположения Васильева Звонкий. — Не вяжется. Если бы он был агентом Чимвемве, ты бы очнулся где-нибудь там, поближе к заставе, связанный и с кляпом во рту. Нет. Они не знали о тебе. А обо мне тем более.
— Почему «тем более»?
— О том, что я нестареющий, знали только Влад и мой координатор.
— Какой ещё координатор? — не понял Васильев.
— Не важно. Главное — знали всего двое.
Они закончили возводить курган, постояли рядом, молча прощаясь с Рейнером, затем подхватили рюкзаки и двинулись вперёд.
— Слушай, может быть, там ещё засада? — спросил Васильев.
— Не думаю. Они своё дело сделали. Даже если бы кто-то там сидел, их уже сняли. Кого ждать? Мертвецов?
— Резонно, — согласился Васильев.
Спустя минуту Звонкий спросил:
— Какое по счёту воскрешение у тебя?
— Четвёртое. А у тебя?
— Я уже не помню. Потерял счёт.
— Хм! — саркастически усмехнулся Васильев. — Сколько тебе лет?
Звонкий на секунду задумался.
— Это как посмотреть, — уклончиво ответил он.
— В смысле?
— Сложно объяснить. Где-то в районе двухсот пятидесяти.
— Ничего себе! Получается, ты родился... примерно в двухтысячном? Но это же невозможно! — Васильев остановился. — Специальные нары ведь разработали только в сто десятых годах — прямо перед нашим вылетом на «Гагарине». Мы шестеро были, можно сказать, экспериментом. Хорошо, что удачным. Но экспериментом! Первыми людьми, кому ввели эти нары. Как ты мог получить их на сто лет раньше?!
Звонкий усмехнулся:
— Я же говорю — всё очень сложно. Со временем, очень скоро, ты узнаешь подробности. Но не сейчас.
Они зашагали дальше — Звонкий впереди, Васильев следом.
— Кстати, — бросил через плечо Звонкий, — я знал твоих родителей. И знаком с обоими твоими дедами.
— Каким образом? — удивился Васильев. — Они ничего о тебе не рассказывали.
— Просто тогда меня звали не Панкрат Звонкий. Они знали меня как Пётра Колокольникова.
Декабрь 2253 года. Южно-Республиканский Союз, Азовская Республика
Прямо перед автомобилем, пересекая дорогу, промелькнул огненный шар и врезался в левую обочину. Прогремел взрыв, полыхнул огонь.
— Б..! — протяжно вскричал Лукьян Вучич и крутанул руль вправо — в сторону от взрыва.
Автомобиль вылетел на обочину, промчался несколько метров по сугробам и въехал в кусты, чудом встав между двух деревьев.
— Что за херь?! — проорал Ворон с пассажирского сиденья.
Неподалёку снова грохотнуло.
Вучич вывалился в снег и укрылся в кустах, оглядываясь по сторонам. На четвереньках подполз Ворон с пистолетом в руке:
— Что это было? Здесь же глубокий тыл!
— Сам ни хера не понимаю! — процедил Вучич. — Прилетело вроде оттуда. Пойдём посмотрим.
Они осторожно пересекли лесопосадку, присели под деревом с густой порослью вокруг и принялись вглядываться в поле. Всё было спокойно, никакого движения. Ни техники, ни людей.
Внезапно где-то слева будто из воздуха возник огненный шар, с треском промчался вдоль лесопосадки и взорвался, врезавшись в заснеженную землю.
— Сука! — выругался Ворон. — Надо сматываться отсюда.
Не успел он это сказать, как очередной шар пролетел уже справа налево. Но в этот раз столкнулся с чем-то невидимым над землёй — вспышка, грохот. Что-то тяжёлое покатилось по снегу, оставляя глубокий чёрный след.
И тут справа в поле метрах в пятидесяти от Вучича и Ворона буквально из ниоткуда появился человек в чёрном блестящем на солнце скафандре, чем-то напоминающем средневековые рыцарские доспехи. Он стоял, расставив ноги, замерев, как статуя, и смотрел на только что образовавшийся след в снегу. Ожидание его было недолгим — там, где кончался след, так же прямо из воздуха возник второй человек в похожем скафандре, который отличался лишь более угловатыми формами и в целом выглядел немного массивнее.
Через секунду оба «рыцаря» рванули навстречу друг другу. С каждым шагом руки их удлинялись, в итоге превратившись в чёрные длинные хлысты. Первый «рыцарь» прыгнул вперёд, с переворотом перелетая второго и пытаясь ударить своими хлыстами того по спине. Второй «рыцарь» рукой смог перехватить один хлыст, но другой всё-таки прошёлся по спине, оставив белый светящийся след на доспехах. Первый, едва коснувшись земли, развернулся лицом ко второму и моментально выпустил тому в спину очередь из орудия, вдруг появившегося на предплечье. Несколько пуль попали в белый след от хлыста за мгновение до того, как след затянулся чёрным слоем. «Рыцарь» от удара рухнул лицом в снег, но тут же перекатился на спину и хлестнул своими руками-кнутами по ногам первого, так же повалив того на землю. Затем с лёгкостью вскочил и обрушил с размаху оба своих хлыста на лежащего противника. Тот успел парировать удар, кнуты сплелись, вызвав вспышку света, и места сплетения тут же рассыпались в пыль. В то же мгновение второй, нависающий над лежащим первым, дал залп из двух плечевых орудий огненными шарами, одновременно стремительно отпрыгнув назад.
Ослепительный взрыв скрыл от наблюдателей поле боя.
— Всё, пора ехать, пока они нас не увидели, — заключил Ворон и, развернувшись, сделал несколько шагов к комиссарскому автомобилю.
Вучич понял, что настал подходящий момент. Он ринулся к Ворону и сбив его с ног, повалил в снег. Пистолет выпал из руки преступника, но тот ухитрился перевернуться под Вучичем и парой метких ударов в челюсть сбросить с себя комиссара. Выхватил из-за пояса второй пистолет, но Вучич, извернувшись, ногой выбил оружие — пистолет отлетел на несколько метров, исчезнув в сугробе. Ворон попытался дотянуться до первого пистолета, но Вучич снова навалился на него и ударил кулаком в нос. В глазах Ворона потемнело.
Увлёкшись борьбой, они не заметили, как оба «рыцаря» поднялись на ноги и снова кинулись друг на друга. Удары, вспышки света, выстрелы, взрывы — заснеженное поле уже было испещрено чёрными воронками и бороздами от падающих и перекатывающихся тел «рыцарей», а в лесопосадке шёл свой поединок, не менее опасный и жестокий.
Ворону удалось отбросить Вучича, но тот упал между ним и пистолетом. Счёт шёл на секунды. Ворон, собрав все силы, бросился к сугробу, в котором «утонул» второй пистолет, нащупал, схватил и развернулся к Вучичу, взяв его на мушку. Комиссар уже стоял на ногах и так же направлял пистолет на противника.
Оба замерли, тяжело дыша.
— Бросай пушку! — крикнул Ворон.
— Ты бросай! — ответил Вучич. — Я не хочу убивать тебя.
— Я тоже не хочу тебя убивать.
На пару секунд оба замолчали.
— Ну и какой выход? — спросил Вучич.
— Я сдаваться не буду, — твёрдо сказал Ворон.
Он поднялся на ноги, не спуская глаз с противника.
— Похоже, задача неразрешимая... — произнёс комиссар.
— Похоже, — согласился Ворон.
— Что-то я не слышу борьбы там, на поле, — заметил Вучич. — Посмотреть бы.
— Посмотри, — улыбнулся Ворон.
Никто не двинулся с места.
— Это не может долго продолжаться, — заключил Вучич.
— Да уж, холодновато, — шмыгнул разбитым носом Ворон и вытер рукой кровь.
Со стороны поля вдруг раздался хруст снега. Не сговариваясь, оба противника повернули пистолеты в сторону звуков.
Перед ними стоял «рыцарь» в угловатых массивных доспехах, только они были уже не чёрного, а тёмно-серого цвета.
— Не двигаться! — хором крикнули Вучич с Вороном.
— Да ладно вам! — раздался весёлый голос из шлема. — Правда думаете, что ваши игрушки могут мне как-то навредить? Уберите их. Если бы я собирался вас убить, вы бы уже были мертвы.
Ворон и Вучич переглянулись, но пистолеты не опустили.
— Давайте-давайте, убирайте, — поторопил «рыцарь».
Комиссар вложил пистолет в кобуру, а наёмный убийца засунул за пояс.
— Вот и хорошо.
— И почему нам позволено остаться в живых? — поинтересовался Вучич.
— Ты же Лукьян Вучич, комиссар? — уточнил «рыцарь».
— Да.
— Твоё знакомство с Павлом Васильевым сыграло здесь ведущую роль, — снова усмехнулся парень в доспехах. — А твой спутник останется жить просто за компанию. Хотя, вы, похоже, не очень ладите.
— Так ты и Павла знаешь? — удивился Вучич, не обратив внимания на последнее замечание.
— Да, он мой давний друг.
— Ну всё понятно, — всплеснул руками Ворон, — помощь подъехала. Повезло тебе, комиссар. Чего уж теперь...
Ворон вытащил из-за пояса пистолет и бросил в снег. Вучич поднял его и заткнул за поясной ремень.
— А что с тем — вторым? — спросил Вучич, почувствовав себя более уверенно.
— Уже ничего. Забудьте о нём.
— Что это вообще было? Я такого оружия раньше никогда не видел.
— Скажем так, это было столкновение агентов двух конкурирующих организаций, — ответил «рыцарь». — Моя организация стратегически выигрывает в противостоянии, поэтому то, что вы тут наблюдали, можно назвать агонией проигравшей стороны. И на этот раз моя организация в моём лице снова оказалась на высоте. Впрочем, не удивительно.
— Что за организации? — поинтересовался Вучич.
— Это вы узнаете позже — когда придёт время.
— Чем же вы занимаетесь?
— Объединением стран и народов. Установлением мира во всём мире! — Объявил «рыцарь» и добавил: — Да, это крайне банально и даже пошло звучит, но суть примерно такая.
— И что, получается у вас?
— А как вы думаете? Уже к лету или, самое позднее, к осени всё кардинально изменится. Вы очень удивитесь происходящему. Я вам обещаю. Так что предлагаю вам перестать кидаться друг на друга с оружием и разойтись по домам. Всё равно в ближайшее время до твоего арестованного никому не будет дела. На фоне сотен погибших на войне пара трупов не значит почти ничего, как это ни цинично звучит. — «Рыцарь» повернул голову к Ворону: — А тебе я бы советовал исчезнуть куда-нибудь месяца на четыре и не поддерживать связь с Ассоциацией.
— Это почему? — недоверчиво спросил Ворон.
— В ближайшие месяцы Ассоциации не станет.
— С чего бы это?
— Мы её аннулируем.
— Это невозможно, — покачал головой Ворон. — Ассоциация настолько обширна и влиятельна, что...
— Ваша Ассоциация по сравнению с нами — только что родившийся младенец, — перебил «рыцарь». — Мы справимся с ней за пару дней. Так что сделай ей ручкой и исчезни на время. Мой тебе совет. Просто подумай об этом на досуге.
— Получается, ты рекомендуешь мне отпустить арестованного? — уточнил Вучич.
— Да. Везти его в Воронеж и судить в свете будущих событий уже не имеет смысла. В новой реальности ему найдётся лучшее применение.
— Хорошо. Как давнему другу Павла, я тебе доверяю.
— Всё, я откланиваюсь, — завершил разговор «рыцарь». — И так уже задержался.
— Если я увижу Павла, могу о тебе упомянуть?
— Можешь, — махнул рукой собеседник. — Хотя я, скорее всего, увижу его раньше.
— А как тебя зовут?
— Передай Паше привет от Жени Себриса.
Декабрь 2253 года. Страна Братьев
Панкрата Звонкого и Павла Васильева поселили в тёплой палатке, где в печке-буржуйке приятно потрескивали дрова, а на низком столе горели несколько свечей, создавая уютную спокойную атмосферу. Рядом с печкой дымился горячий чайник. Пахло лавандой.
Бросив рюкзаки в угол, Васильев и Звонкий налили в кружки чая и уселись с ними на подушки у огня.
Не прошло и десяти минут, как, откинув полог, в палатку вошёл грозного вида рыжий ниани с широкими тёмными щёчными выростами, косичками за ушами и окладистой бородой. Васильев обернулся и, узнав в вошедшем Нагуиба Зербо, поднялся и поставил кружку на столик.
— Мони, м'бале![1] — расплылся в клыкастой улыбке Зербо и раскинул руки в стороны.
— Мони! — улыбнулся в ответ Васильев и шагнул к товарищу.
Зербо заключил его в могучие объятия, а когда отпустил, сказал:
— Двадцать три года, Паша... Ты даже не представляешь, как мы ждали тебя!
— А я думал, меня тут забыли, — прищурился Васильев.
— И не надейся. Мы все вспоминаем о тебе время от времени.
Васильев удержался от вопроса, добрым ли словом его здесь поминают, и переменил тему:
— Как у вас с продуктами, с медикаментами? Хватает?
— Сложно. Но спасибо Союзу — за двадцать три года поставки не уменьшились.
— Я лично присматривал за этим. Хотел бы сделать больше, но это всё, что было в моих силах.
Зербо, безмолвно благодаря, положил могучую руку Васильеву на плечо.
— А знаешь, что самое тяжёлое в нашей здешней жизни? — спросил ниани. — Сохранять надежду. Когда проходят годы и годы, и годы, а ничего не меняется. И кажется, что всё впустую. Что помощи не будет, а мы обречены вечно жить в горах. В изгнании... Некоторые не выдерживали и уходили. Кто в Крым, кто в Турцию, кто на юг. Некоторые вернулись в Дзико. А некоторые собирали группы и шли в самоубийственные атаки на армию Чимвемве... Всем нам тяжело дались эти двадцать три года, Паша.
— Но теперь всё, — ответил Васильев. — Теперь мы близки к тому, чтобы всё изменить. Осталось сделать последний шаг. Для того мы и здесь. Кстати, познакомься, — Васильев обернулся к своему спутнику, — Панкрат Звонкий, полковник Союзной милиции. Мы вместе будем представлять план вашему Совету старших.
Звонкий и Зербо пожали друг другу руки.
— Рад знакомству, — сказал Зербо. — Я и пришёл, чтобы проводить вас на заседание Совета. Через полчаса.
— Хорошо, — улыбнулся Васильев. — Может, пока выпьешь чаю?
— Не откажусь.
Васильев налил Зербо лавандового чая, протянул кружку. Потом все вместе снова опустились на подушки рядом с печкой. Зербо сделал несколько глотков, вздохнул и взглянул Васильеву прямо в глаза:
— Я знаю, сейчас не время, но я не могу не спросить. Я уже двадцать лет хочу задать тебе этот вопрос. Как вы могли подписать договор с Чимвемве? Как могли столько лет вести торговлю с этими подонками? С теми, кто проповедует геноцид людей? Как?! Ответь мне, Паша.
— Я знал, что ты это спросишь, Наг, — не отводя глаз, ответил Васильев. — И что это будет спрашивать почти каждый встречный здесь. Я не буду пускаться в пространные речи. Тогда, в тридцатом, азовцы и калмыки попытались своими силами решить вопрос, но у них не вышло, ты знаешь. Зато и Чимвемве понял, что через пролив ему соваться нельзя.
— Да, вы защитили себя, прекрасно! — рыкнул Зербо. — А как же мы? Все те, кто ушли в горы? И те, кого убили там — внизу? Одной рукой вы давали нам еду, оружие, лекарства. А другой — вели дела с убийцей!
— Ты прав, м'бале, — согласился Васильев. — Если по справедливости, Союз должен был тогда же, в тридцатом, собрать все войска и ударить по оппозиции...
— Оппозиции! — презрительно хмыкнул Зербо.
Васильев пропустил замечание мимо ушей и продолжил:
— Но представь, чем бы это обернулось? Бомбёжки, разрушения, смерти. Всё, что сейчас творится у нас в Союзе. Верховный Совет очень долго обсуждал это. Мы ночами не спали. Особенно после поражения армий наших западных республик. Это было очень тяжёлое решение. Как и последующее заключение договора с Дзико. Поверь, очень тяжёлое. Но, скажи, как мы могли обречь мирное население вашей страны на нищету и голод? Как мы могли лишить их домов и родственников, погибших под бомбами? А во время войны это неизбежно. Разве ты сам хотел бы этого?
— Но Чимвемве... — скривил от ненависти рот Зербо. — Но эти суки столько лет!..
— Это говорит твоя злость, Наг. Во мне она тоже есть. Я сам рвался тогда в бой, я тоже пытался убедить Совет, что надо срочно свергать Чимвевме. Ведь я своими глазами видел, на что он способен. И я не мог спокойно думать, что может стать со всеми вами. Но Совет меня осадил, а многодневные обсуждения остудили мой пыл. Нельзя было начинать вторжение. Объективно нельзя. Это бы вылилось в бесчисленное множество жертв с обеих сторон. Подумай об этом с холодной головой, Наг. Да, ты можешь злиться на всех нас, и на меня конкретно. Я не против. Я это понимаю. Но мы теперь здесь. И теперь всё готово для того, чтобы вернуть Дзико ла Абале вам. И сделать это без огромных жертв.
— Арр! — снова рыкнул Зербо и мотнул головой так, что затряслись его щёки. — Ку геена![2] Ты прав, Паша. Конечно, прав. Но я всё равно не могу принять это.
Он допил чай, Васильев и Звонкий взяли папки с документами, и все вышли из палатки в морозный горный вечер.
Едва сделав пару шагов по присыпанной снегом траве, Васильев замер, затаив дыхание: у соседней палатки стояла Алиса Харитонова. Её русые волосы были стянуты в хвост на затылке, уши прикрыты меховыми наушниками, воротник куртки поднят. Даже в зимней одежде Харитонова выглядела, как и раньше — стройной и подтянутой. Васильев встретился с ней взглядом и чуть не потерял равновесие от волнения.
Зербо, оценив ситуацию, легонько хлопнул по спине Звонкого, и они, отойдя подальше, остановились в ожидании.
Васильев, совладав с чувствами, подошёл к Харитоновой.
— Мони, — тихо произнёс он.
Харитонова ещё секунду изучала его глаза, затем ответила:
— Наконец-то. Двадцать три года — не так уж и много, правда?
Павел вздохнул, понимая, что злится она на него заслуженно.
— Я виноват, — произнёс он неуверенно.
— Виноват? — с сарказмом спросила Харитонова. — Это мягко сказано. Ты обещал вернуться. Очень скоро вернуться. Помнишь? Или это было слишком давно, чтобы вспомнить?
— Я помню. Я всегда помнил. Но...
— Но что? — перебила его Харитонова. — Но было слишком опасно? Но ты был занят? Но ты просто не захотел?
Васильев сжал зубы от бессилия и горечи.
— Я не мог вернуться раньше.
— Конечно, — усмехнулась Харитонова. — Звёздолёты, экспедиции, университет... А где-то далеко в горах какая-то Алиса. И то не известно — есть она или нет. Так ведь?
— Не так, — твёрдо сказал Васильев. — Ты знаешь, что это не так.
— Знаю? — Харитонова пожала плечами. — Ты обещал вернуться. И не вернулся. Всё просто.
— Послушай, — закачал головой Васильев и быстро заговорил, — сейчас мы не сможем поговорить. А я так много хочу тебе сказать. Но не здесь, не сейчас. Мы идём в Совет, ты же знаешь? Может быть, встретимся после? Завтра утром, например? Ты наверняка знаешь поблизости тихое спокойное место, где можно наедине поговорить, так ведь?
— Хорошо, — спокойно ответила Харитонова. — Я зайду за тобой в восемь.
— Хорошо, — обрадовано кивнул Васильев. — Я буду ждать... — он запнулся, не в силах назвать её по имени.
— Иди. Опоздаешь.
Васильев развернулся и зашагал к своим спутникам.
В палатке Совета старших гостей уже ждали все двенадцать советников во главе с вождём — крупным седым тантве Тендаи Зумой. Войдя, Васильев узнал лишь троих: рыжего кувалу Ксадрека Депая, худого хитролицего ёгвиру Икбала Бола и Максима Крюкова — коллегу и близкого друга Владимира Харитонова.
— Ндифе окондва кукувонани, анту очокера ку Унион![3] — приветствовал Зума. — Или нам надо говорить по-русски?
— Не стоит, — ответил Васильев. — Мы знаем ваш язык.
— Чабвино[4], — заключил Зума.
Разговор продолжили уже на чева.
— Мы привезли документы, — начал Звонкий, — в которых Верховный совет Южно-Республиканского Союза предлагает вам план свержения режима Айаана Чимвемве. Наши аналитики полагают, что вероятность успеха крайне высока. И если всё пройдёт по плану, уже в январе Дзико ла Абале будет свободна.
Васильев раздал папки членам Совета.
— Изложите кратко суть, — попросил Зума.
— Сейчас к Каспийскому проливу движется флот Социалистических Штатов Америки, — продолжил Звонкий. — Когда он туда войдёт, то блокирует на Калмыкии восемьдесят процентов армии Чимвемве, которая всё ещё не оставляет надежд вторгнуться в Каспийскую Республику. Следом за этим на берега Дзико высадится десант американских ниани и при поддержке техники и авиации двинется на Мзинду Ваукулу. Предполагается, что сопротивление будет не велико, а многие отряды остатков армии Чимвемве просто сдадутся или перейдут на нашу сторону. В нужный момент вы получите сигнал и выступите со своей стороны к столице. Солдаты на заставах уже будут в курсе ситуации и вряд ли станут для вас препятствием. За несколько дней столица падёт. Надеемся, без больших жертв и разрушений.
— Хм, — Зума прищурился, обдумывая слова Звонкого. — На первый взгляд всё очень гладко. А если эти... не станут сдаваться?
— Они не выстоят, — покачал головой Звонкий. — Их будет слишком мало. А с острова к ним помощь не придёт.
— Что ж, очень интересно, — резюмировал Зума. — Получается, Союз решил постоять в сторонке, пока другие сделают то, что он сам должен был сделать ещё двадцать три года назад. Очень интересно.
— У нас идёт война, — ответил Звонкий. — Все силы на фронте. Мы только-только смогли переломить ситуацию. И то с помощью союзников...
— Вот-вот, — усмехнулся Зума. — Сами только обещания раздавать можете. А как до дела доходит... Как вам доверять после этого?
— Сейчас наилучший момент ударить по режиму Чимвемве, — взял слово Васильев. — И именно поэтому я и другие советники приложили все усилия, чтобы убедить американцев вступить в войну и помочь вам. Тем более что по плану именно армия Союза будет деоккупировать Калмыкию и принимать капитуляцию генералов Чимвемве.
— Деоккупировать свою Калмыкию, — уточнил Зума. — А здесь пусть погибают ниани, да?
— Есть и ещё один момент, — заметил Васильев. — Политический. Если свергать режим будут люди, могут пойти слухи о том, что власть в освобождённой Стране Братьев принадлежит Союзу, а ты, вождь Тендаи Зума, — наша марионетка. И беспочвенное недовольство в конце концов может перерасти во что-то большее. Тебе нужен такой поворот, вождь?
Зума снова прищурился и обвёл взглядом Совет.
— Что скажете, братья? — спросил он.
— Я верю брату Павлу, — ответил Депай.
— Я знаю брата Павла как честного и прямого человека, который никогда не плёл интриги, — добавил Бол. — Ему можно доверять.
— Павел — один из нас, — сказал Крюков, — нестареющий. Он смотрит в вечность. И сиюминутные выгоды его не интересуют.
Остальные советники промолчали, но видно было, что против предложенного плана они ничего не имеют.
— Хорошо, — подытожил Зума. — Мы рассмотрим подробности предложенной вами операции. Завтра после обеда ждём вас снова здесь. А пока прошу членов Совета изучить документы.
На улице их догнал Максим Крюков:
— Паша, погоди. На пару слов.
Васильев остановился, а Звонкий зашагал дальше к палатке.
— Я надеялся, что пришлют именно тебя, — сказал Крюков. — Всё очень удачно сложилось. К кому-то другому Совет бы не прислушался.
— Хорошо, хоть вы трое меня поддержали, — вздохнул Васильев. — А то я уже начал привыкать к роли мальчика для битья: кого ни встречу, каждый пытается на мне оттоптаться. Если бы вас с Болом и Депаем в Совете не было, Зума меня бы послал на все четыре стороны.
— Возможно, — согласился Крюков. — Хотя Союз нам и помогает постоянно, но общее настроение не в его пользу сейчас. Народ уже устал ждать, и многие откровенно ругают Союз. В том числе и в Совете.
— Понимаю, — снова вздохнул Васильев.
— Но теперь-то всё в порядке будет. План операции вполне подходящий. Самое главное — подмеченная тобой политическая составляющая Зуме по душе пришлась. Как я уже сказал, в свете сегодняшних общественных настроений.
— Как думаешь, сможете вы дойти до столицы? Хватит сил у Зумы?
— Да заставы-то немногочисленны — с ними справимся. Раньше бы дальше застав не прошли. Когда армия была в Дзико. А теперь-то, думаю, по пустой территории будет не так трудно. А в столице у нас тридцать шесть ниани в составе четырёх «спящих» вооружённых групп. И несколько ниани работают под прикрытием в госучреждениях. Так что пока будем двигаться к столице, там уже начнётся шухер! — Крюков усмехнулся.
— Главное — чтобы американцы чётко сработали, и армия Чимвемве не успела переправиться обратно на материк. Тогда план сработает.
— Будем надеяться, — согласился Крюков. — Ты не волнуйся — завтра на заседании всё пройдёт нормально. Мы тебя поддержим. И ещё три-четыре члена Совета явно уже на вашей стороне. А остальные, думаю, согласятся — здесь все ниани здравомыслящие, даже те, кто негативно относится к Союзу. Пользу все видят.
Алиса Харитонова зашла за Павлом Васильевым ровно в восемь утра. Он кинул в рюкзак термос с чаем и пачку печеньев, и они отправились в темноту за пределы лагеря.
Харитонова, светя перед собой фонариком, шла быстро и немного впереди, явно не желая беседовать по пути. Видно было, что она часто здесь ходила, дорогу знала хорошо и шагала уверенно. А Васильев еле поспевал за ней, изо всех сил стараясь не сломать себе ноги.
Наконец уже в предрассветных сумерках они остановились на склоне, покрытом ночной изморозью. Харитонова развернула на земле одеяло:
— Садись. — И сама опустилась на правый край.
Васильев сел слева.
— Смотри, — сказала Харитонова.
Свет от восходящего солнца поначалу украдкой выхватил из сумерек едва различимые каменные исполины, а затем вдруг резко раскрыл их во всей красе. Огромная величественная стена из белых отвесных скал, будто ряд зубов, выросла над густым лесом. Вершины их под рассветными солнечными лучами засветились ярким жёлтым ореолом с небольшой примесью красного. Это оказалось настолько красиво, что у Васильева перехватило дух.
— Большой Тхач, — тихо пояснила Харитонова. — Правда, прекрасно?
— Изумительно, — так же тихо ответил Васильев.
— Я сюда часто хожу. Здесь спокойно. Смотрю на горы, на облака... И забываю, где я и почему я здесь.
Васильев молчал.
— Иногда вспоминаю ферму, — продолжила Харитонова. — Помнишь Седого? Ты любил на нём ездить.
— Конечно, помню.
— А я чаще ездила на Черныше...
— Знаешь, я уже забыл, как ездить верхом, — сказал Васильев.
— В Союзе нет лошадей? — повернулась к нему Харитонова.
— В Союзе нет тебя, — Васильев тоже повернулся и взглянул ей в глаза.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Васильев острожно взял её левую кисть в свои ладони и легонько сжал. Харитонова не отдёрнула руку и не отвела взгляд.
— Паша, ты... — голос её дрогнул, по щеке покатилась слеза. — Как ты мог? На столько лет... Хоть бы раз, хоть бы строчку...
— Я боялся дать тебе ложную надежду. Я думал, это будет больнее, чем ничего.
Харитонова покачала головой:
— Ты идиот, Паша.
— Да, наверное, — согласился Васильев. — Я идиот. Я полный кретин.
Он чуть потянул подругу к себе и, не почувствовав сопротивления, обнял её. Она положила голову ему на плечо и тоже обхватила его руками.
— Делай со мной, что хочешь, — прошептал Васильев, почувствовав влагу и в своих глазах, — но я тебя очень люблю... Алиса.
— Что делать? — так же прошептала в ответ Харитонова.
— Можешь убить меня. Хоть десять раз. Я всё равно останусь твоим.
— Идиот...
— Я знаю.
Спустя время они расцепили объятия, Харитонова достала платок и вытерла слёзы.
— Как ты жил всё это время, Паша? — спросила она.
— Работал.
— И всё?
— У меня не было никого, кроме тебя.
— Если тебя это интересует, то у меня тоже. Я ждала тебя. Надеялась. Хотя все мне говорили, что ты не вернёшься.
— Но я вернулся.
— Значит, не напрасно...
— Как твой отец? — спросил после небольшой паузы Васильев. — Я слышал, что он болен.
— Да. Это страшная история. Когда ты эвакуировался вместе с посольством, его и Мбенга арестовали революционеры. Вождю сразу отрубили голову, а папу распяли на площади. Распяли, как витрувианского человека, как у да Винчи, знаешь? Он там висел много дней. Его пытали — кололи и резали. Он мучился, умирал и воскресал, умирал и воскресал. И только спустя месяцы мы смогли его спасти, когда эти изверги решили перевезти папу в другой город.
— Какой ужас, — проговорил Васильев. — Я не знал. Как ты это перенесла?..
— Мне было тогда очень плохо. И так хотелось, чтобы ты был рядом. Но тебя не было...
— Прости, прости...
— Потом его привезли в лагерь, но он уже почти ничего не понимал. Не говорил, почти не двигался, не мог сам есть. Его сознание... сломалось. Это сейчас, когда нары хоть что-то восстановили, папа ходит, ест и может сказать пару фраз. Иногда даже узнаёт меня. Но по большей части просто сидит, уставившись в одну точку.
— Мне очень жаль.
— Как-то раз он пришёл в сознание. Удивительно даже. И знаешь, что он попросил в первую очередь? — голос Харитоновой снова дрогнул. — Он сказал: «Убейте меня».
— Чёрт!
— Но мы не решились. У меня до сих пор остаётся надежда, что нары смогут восстановить мозг. Ведь сознание иногда возвращается, значит, прогресс есть. Может же быть такое?
— Я не знаю, — честно сказал Васильев. — Не знаю...
Они сидели, обнявшись, под тёплыми лучами горного солнца и смотрели на скалы, будто говорящие им, что всё в мире проходит, и их неприятности — лишь песчинки в песке времени.
______________________
[1] Здравствуй, брат! (пер. с языка чева). Называть какого-то человека братом у ниани считается проявлением высочайшего уважения.
[2] К чёрту! (пер. с языка чева).
[3] Рады видеть вас, люди из Союза! (пер. с языка чева).
[4] Хорошо (пер. с языка чева).
Январь 2254 года. Страна Братьев
Айаан Чимвемве, вождь и идейный вдохновитель Национальной революции ниани 2230 года, стоял на коленях во дворе своей столичной резиденции. Руки закованы в наручники, лицо застыло в хмурой отрешённости. С обеих сторон от него замерли вооружённые громадные охранники-тантве, а в затылок упиралось дуло автомата третьего охранника — невысокого ёгвиры со шрамом поперёк лица.
Неподалёку ниани-сопротивленцы в разномастной одежде складывали рядком тела гвардейцев Чимвемве с прострелянными головами. Небольшая группка американских ниани в полном обмундировании и снаряжении, которым могли позавидовать даже регулярные войска Чимвемве, толпилась в дальнем конце двора. Они негромко разговаривали и изредка поглядывали на арестованного вождя, явно отпуская шуточки в его адрес.
Изнутри резиденции послышались гулкие шаги нескольких человек, и вскоре во дворе появился Тендаи Зума в сопровождении Павла Васильева, командующего американской армии ниани в звании генерала и нескольких солдат, как местных, так и заокеанских. Зума твёрдо подошёл к поверженному Чимвемве и молча уставился ему в глаза. Тот попытался подняться, но тычок автоматным дулом в затылок вернул его на место.
Чимвемве оскалился:
— Ну что, полковник Зума, настал твой черёд лить кровавые реки?
Зума спокойно ответил:
— Ты так ничего и не понял за все эти годы. Тебя и твоих подельников будут судить. Открыто, всенародно. И суд изберёт вам наказание.
Чимвемве криво усмехнулся, а Зума обратился к охранникам:
— Подержите его здесь ещё немного. Я скоро пришлю за ним тюремный конвой.
Новый вождь Дзико ла Абале развернулся и зашагал к дверям. Остальные двинулись за ним.
— Суд — это верно, — заметил американский генерал. — Его судьбу должны решать те, кто больше всего пострадал от его действий.
— Но удержать пистолет в кабуре было очень трудно, — также заметил Васильев.
Зума остановился и повернулся к спутникам. Глянул на них злобно прищуренными глазами.
— Как же мне хотелось вот этими вот руками оторвать ему голову! Вы бы знали! — вождь опустил сжатые кулаки. — Но я не намерен становиться им. Я Тендаи Зума, а не Айаан Чимвемве.
Перед резиденцией вождя отдыхали военные ниани: кто-то лежал на броне бронетранспортёра, кто-то грелся у наспех разведённого костра, а кто-то просто стоял с товарищами на обожжённом асфальте, обсуждая события последних часов. Поотдаль, за покосившимися от взрыва коваными воротами, догорал БМП защитников резиденции. Напротив, на другой стороне дороги, по укрытому снегом газону разбросало разорванные взрывом мешки с песком из наскоро сооружённого гвардейцами Чимвемве пулемётного гнезда.
У выхода из резиденции Павла Васильева встретил Панкрат Звонкий.
— Ну что? — поинтересовался он. — Обменялись любезностями?
— Да ну его к чертям! — махнул рукой Васильев. — Даже думать о нём погано.
— Ну пошли тогда воон туда — в скверик, — указал рукой направление Звонкий. — Хочу тебя удивить.
— Да? — недоверчиво ответил Васильев. — Надеюсь, приятно? А то я с ночи на нервах.
— Увидишь, — улыбнулся Звонкий. — Давай, идём.
Они спустились по ступеням широкой каменной лестницы, пересекли двор и, выйдя за ворота, пошли по хрустящему под ботинками снегу к старым раскидистым елям сквера. Но едва сделав несколько шагов по центральной дорожке, Васильев замер в изумлении.
Под лучами зимнего солнца, раскинув руки по спинке скамейки и положив ногу на ногу, широко улыбаясь, сидел самый настоящий, живой Евгений Себрис, которого Васильев считал убитым ещё тогда, на Джефферсоне, и уж никак не ожидал увидеть снова, а тем более на Земле.
Васильев зашагал к скамейке, с каждым шагом всё больше расплываясь в улыбке:
— Женька!
Себрис встал навстречу:
— Здорóво, Паша!
Друзья крепко обнялись. Затем Васильев отодвинулся и, держа друга за плечи, спросил:
— Но как? Как ты оказался здесь? Поверить не могу!
— Это очень длинная история. И я тебе её обязательно расскажу, тебе и Владу, когда мы все соберёмся в Воронеже. Вот кончится война, откупорим шампанское, и я поведую вам все мои приключения.
— Получается, ты вернулся насовсем?
— Думаю, да.
— И... где собираешься жить? Что делать?
— Жить я буду, вероятно, в Воронеже. Чаще всего. Пока что работаю с Панкратом.
— Женя и есть мой координатор, — вставил Звонкий, стоявший чуть в сторонке, не мешая разговоривать давно не видевшимся друзьям.
— Да? — удивился Васильев. — То есть ты в Союзной милиции что ли работаешь?
— Можно и так сказать, — уклончиво ответил Себрис.
— И как давно ты в Воронеже? И вообще на Земле?
— Несколько лет.
— Ну ты даёшь! — воскликнул Васильев. — И ни слова ни мне, ни Владу! Бинеси к нам недавно прилетала — ты и с ней не увиделся? Да как так?!
— Секретность, — развёл руками Себрис. — Ты думаешь, я не хотел с вами повидаться? Но нельзя было. Никак нельзя. Я потом когда вам всё расскажу, вы поймёте.
— А сейчас что изменилось? Что это вдруг разрешили рассекретиться?
— Сейчас уже можно — война заканчивается. Да и во всём мире процессы идут... специфические. Интеграция скоро... Так что...
— Какая ещё интеграция? — не понял Васильев.
— Потом, Паша, всё потом. Извини, но я пока не уполномочен рассказывать. Скоро придёт время, и вы с Владом всё узнаете первыми. Обещаю.
— Ладно, — вздохнул Васильев, опускаясь на скамейку и засовывая кисти рук под бронежилет. — Расскажи тогда, как там на фронте? Наверняка ты в курсе, что изменилось, пока мы тут в горах отсиживались.
Себрис тоже сел рядом и, жмурясь от солнца, посильнее надвинул армейскую кепку на глаза.
— Москвичи полностью ушли с территории Союза. Наши и украинские войска уже в тридцати километрах от Орла. В Тульской области продвигаются пока не так хорошо, но прогресс есть. Сопротивление минимальное. Оборона москвичей рушится, как карточный домик. Не думали они, что будут сражаться на своей территории.
— Значит, всё-таки до Москвы?
— Верховный Совет решил так. Ну а какой иначе смысл? Оставить Коваля снова копить силы? Если уж бить, то надо добивать. Компромиссы тут ни к чему хорошему не приведут.
Васильев тяжело выдохнул:
— Ну и правильно. Заканчивать надо с этим. Не нужен нам потенциальный враг на границе. Может, хватит ума у генералов и они сами сдадутся? Или Коваля уберут по-тихому и мир подпишут? Ну понимают же, к чему всё идёт. Как думаешь?
— Они Коваля боятся, — уверенно ответил Себрис. — Это какой-то нерациональный страх. Даже если Коваля сейчас паралич разобьёт, вся верхушка московская и весь генералитет всё равно будут перед ним на задних лапках ходить. Многолетний отрицательный отбор даёт свои плоды. Когда людей отбирают только по степени лояльности и раболепства, получается вот так.
— Согласен. Влад, конечно, их систему лучше знает — он там столько лет прожил, встречался со всеми, общался. Думаю, Совет его мнение всё-таки спросил, хоть он сейчас и просто военный, а совсем уже не чиновник?
— Конечно, — подтвердил Себрис. — После Нового года его специально с фронта вызывали в Воронеж для консультаций. Так что решение приняли взвешенное. И силы свои оценили верно. Казахстан и Уральская республика помогут подготовить наступление на Татарстан и свержение раиса Джалиля. Украина поможет нам на российской территории. Беларусь с января остановила всю торговлю с Россией, а это, как ты знаешь, и продовольствие, и нефтепродукты. Вот когда и из Татарстана перестанет нефтянка течь в Россию, Коваль останется практически без техники. И капитуляция станет неизбежной.
— А с Калмыкией что? — поинтересовался Васильев. — Не сдались ещё?
— Войска Чимвемве попытались пару раз вырваться с Калмыкии, но в итоге только кучу народа потеряли. Сейчас американцы с ними переговоры ведут. Сдадутся, куда они денутся? Дело времени.
— Ну что, — улыбнулся Васильев. — Вроде бы неплохо всё складывается. Да?
— Я рассчитываю, что к лету уже управимся. Если никаких эксцессов не произойдёт.
— Кстати об эксцессах, — вдруг вспомнил Васильев. — Случилась со мной история одна. В июле, кажется, встретился со мной человек, назвавшийся помощником посла Беларуси, и попросил меня убедить верховных советников подписать капитуляцию. Угадай, взамен на что?
Себрис лукаво прищурился:
— На возвращение прошлого?
Васильев удивлённо поднял брови:
— Откуда ты знаешь?
— Я допрашивал твоего приятеля.
— Вот так даже?.. Ты же знаешь, что он меня к Сети подключал? Как он смог это провернуть? Ты выяснил?
— Конечно. Ты даже не представляешь, насколько я глубоко всё знаю.
Васильев вопросительно посмотрел на друга.
— Я пока не могу тебе ничего рассказывать, — продолжил Себрис. — Придётся подождать, Паш. Скажу только, что Сеть работает. На самом деле работает. Но это немного другая Сеть. И чтобы к ней подключиться полнофункционально, нужны модификации и нейрокиба, и киберленсов.
— А нельзя мне?.. — осторожно начал Васильев.
— В своё время, Паша, — Себрис похлопал друга по плечу. — Всё в своё время будет. Уже недолго осталось. Надо потерпеть.
Алиса Харитонова ещё затемно, чтобы ни с кем не прощаться, ушла из лагеря на свой любимый склон напротив Большого Тхача и долго сидела там, обхватив руками согнутые ноги и опершись подбородком на колени.
Солнце уже взобралось высоко, а Алиса всё сидела и думала о чём угодно, только не о боях, что шли в эту минуту по ту сторону гор.
Она вспоминала свою с отцом ферму в Калиновке, табуны лошадей, объезчиков, сражающихся на плацу с непокорным молодняком. Вспоминала жаркие летние дни на речке неподалёку, как ещё девчонкой весело плескалась сверкающей на солнце речной водой с детьми работников фермы, как в ночной темноте на пристани впервые поцеловалась с сыном бригадира, как пришлось с ним расстаться по вполне понятным причинам и как спустя сорок с лишним лет, встретив его в Мзинде Ваукулу, с трудом узнала в шестидесятилетнем старике свою первую любовь.
Алиса вспоминала встречу с Павлом, когда тот по приглашению её отца приехал к ним на ужин, как собрались работники с жёнами и детьми, чтобы увидеть спасителя Земли, поздороваться, взять автограф и, может быть, перекинуться с ним парой слов, как свободно и непринуждённо, по-простому, вёл себя с ними Павел, отчего Алиса, поначалу испытавшая к нему некоторую неприязнь, изменила чувства на противоположные. Вспоминала, как учила Павла ездить верхом, как у него это не очень хорошо получалось, как позже часами вместе мчались на лошадях навстречу ветру по степям Дзико, как, обнявшись, провожали закатное солнце.
А потом случилось это...
Алиса мотнула головой, отгоняя горькие воспоминания. Она всё ещё хранила среди бумаг последнее письмо Павла из Мзинды. Конверт, который доставил запылённый уставший щуплый ёгвира, прискакавший верхом на ферму ближе к полудню того страшного дня. Алиса до сих пор помнила его осунушееся лицо и глаза, наполненные страхом. И вновь у неё перед взором чётко всплыли те несколько фраз, что успел написать Павел. Фраз, вселявших ужас, но вместе с тем и надежду, которая затем постепенно угасала год за годом жизни в горах.
И вот Павел снова здесь, и снова она рискует его потерять. Теперь уже навсегда.
Алиса встала, поёжилась от холода, распрямила спину и потянулась — от долгого сидения, свернувшись клубочком, мышцы окаменели. Тут же вдруг с невероятной силой проснулись голод и жажда.
Алиса снова опустилась на одеяло, вытянув ноги, достала из рюкзака свёрток с бутербродами и термос. Перекусила, запивая горячим травяным чаем. По телу разлилось тепло, мир вокруг будто бы стал шире, солнце засветило ярче и снег под его лучами засверкал веселее.
Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо. И никак иначе.
Алиса откинулась назад, оперевшись на локти, и закрыла глаза, подставляя лицо солнечному теплу. Пора возвращаться в посёлок. Да, ещё пять минут...
Наконец Алиса нехотя поднялась, свернула одеяло, закрепила на рюкзаке, забросила тот за спину и двинулась домой.
В посёлке висела спокойная, но напряжённая атмосфера — видимо, с ночи никаких поворотных событий в Дзико ещё не произошло.
Алиса, поздоровавшись с парой встречных знакомых, добралась до своего домика и вошла внутрь. Кинула рюкзак на лавку у двери.
— Папа, я вернулась, — сообщила, зная, что отец вряд ли воспримет её слова и, скорее всего, даже не заметил, что она куда-то уходила.
Алиса вытащила из рюкзака термос, налила в кружку чая, сделала пару глотков. Потом заглянула в спальню отца — там было пусто. Алису охватила тревога. Она вошла в свою спальню — тоже никого. Снова вернулась в отцовскую, заглянула в шкаф, под кровать, осмотрела тщательно свою комнату — Владимира Харитонова нигде не было.
Да, иногда, в минуты просветления, он мог самостоятельно выйти из комнаты на кухню или даже на улицу. Но от дома он никогда не отходил. Ни разу.
Алиса выбежала наружу, обошла вокруг — никаких следов. Постучала к одним соседям, к другим — никто ничего не видел. Вскоре у дома Харитоновых собралось уже больше двадцати людей и ниани. После недолгого совещания решили прочёсывать местность вокруг посёлка постепенно — квадрат за квадратом по часовой стрелке.
К вечеру одна из поисковых групп обнаружила шапку Харитонова на пути к скалам и глубокой расщелине. Все устремились туда, но на скалах никого не нашли, а в расщелине уже сгустилась ночная непроглядная тьма.
— Когда рассветёт, мы попробуем поискать внизу, — попытался успокоить Алису пожилой сосед.
— Не надо, — тихо ответила та, сдерживая слёзы. — Я не хочу знать... не хочу видеть, что с ним стало. Он нашёл покой. Наконец-то нашёл покой.
Посёлок их встретил новостью о взятии Мзинды Ваукулу и аресте Айаана Чимвемве.
Проехав меж двух покосившихся столбов, когда-то державших ворота фермы Харитоновых, Павел Васильев остановил мотоцикл на заросшем сорняками дворе напротив развалин выгоревшей много лет назад усадьбы. Остатки покрытых сажей кирпичных стен кривыми зубцами разъеденной временем короны смотрели из сугробов в безоблачное январское небо.
Васильев почувствовал, как его сжали руки Алисы Харитоновой, сидевшей сзади. Она молчала, но было ясно, что будь она здесь одна, она бы разрыдалась.
Васильев осторожно освободился от объятий подруги, слез с мотоцикла и медленно двинулся к развалинам. Харитонова его обогнала и остановилась в проёме входной двери. Внутри, кроме покрытых снегом навалов кирпича вперемешку с битым стеклом, ничего не было. Васильев, встав рядом, взял Харитонову за руку.
— Вот и всё, — тихо произнесла Харитонова. — Будто кусок из жизни вырвали... Будто и не было вовсе... Или было, но во сне. Или вообще не со мной... Пойдём!
Харитонова сорвалась с места и потянула за собой Васильева. Быстрым шагом пройдя по хрустящему снегу, они завернули за угол и замерли у того места, где раньше возвышалась конюшня, а сейчас из сугробов торчал лишь густой бурьян.
— Паша... — только и смогла выговорить Харитонова.
Васильев обнял ее сзади и тихо спросил:
— А чего ты ожидала?
— Я думала, здесь будет хоть что-то... Хоть что-то, что можно восстановить. Но это...
Она отстранилась от Васильева, повернулась к нему лицом:
— А может, мы отстроим всё заново? Полностью? С нуля? Заведём лошадей? И всё будет как раньше.
Васильев покачал головой:
— Прости, но как раньше не выйдет. Тогда я жил в Дзико, а сейчас моя работа — в Воронеже. Да и не фермер я... Я не представляю себя в этой роли. Понимаю, что для тебя это было бы очень важно, но смотри — здесь уже ничего нет, восстанавливать нечего, а воспоминания не воскресить. А в Воронеже есть жильё, есть работа. И если захочешь, можно поменять квартиру на дом в пригороде, где ты могла бы начать сначала с новой конюшней, на новом месте, где воспоминания не будут давить на тебя. Я сделаю всё, чтобы в Воронеже тебе было хорошо, обещаю. Но здесь... — Васильев снова покачал головой.
Горькая тень пробежала по лицу Харитоновой, глаза её намокли. Она уткнулась лбом в грудь Васильеву и сказала:
— Я подумаю.
Январь 2254 года. Российская Республика, Орловская область, Змиевка
Кристоф Годар остановил армейский автомобиль у здания бывшей почты, где теперь располагался оперативный штаб второго взвода, бойцы которого прямо сейчас зачищали парк вокруг Змиевского пруда. Годар на секунду замер, прислушиваясь к стрёкоту автоматов за пару кварталов к востоку от почты, и вошёл в штаб.
— Пан четник! — вышел навстречу ему командир второго взвода.
— Обстановка? — сходу спросил Годар, подходя к столу с развёрнутыми на нём картами.
— Из парка противника почти выдавили в промку к железке, — доложил командир взвода. — С востока вход в жилой сектор перекрывает пятая чета, а за железкой стоит третья. Так что деться им некуда. В промке зачистку завершим.
— Хорошо. К вечеру чтоб всё тихо было. И начинайте вместе с пятёркой позиции по восточной окраине обустраивать. Скоро опомнятся и начнут лезть обратно.
— Слушаюсь, пан четник!
— Я по постам проедусь. Потом — в штаб.
Не дожидаясь ответа, Годар из теплой протопленной почты вышел в морозный уличный воздух, поёжился. Сел в автомобиль и помчался к перекрёстку Молодёжной и Садовой.
Остановился за два дома, до дежурившей бмп дошёл пешком.
— Как у вас тут? — обратился к начальнику поста уряднику Колманову.
— Пока спокойно, пан четник. Из парка никто сюда не просачивался. Мирняк тоже по домам сидит. Но мы наготове. Снайпера на точках, экипаж бмп тоже не расслабляется. Ну и мы по сторонам посматриваем. Всё как надо.
— Молодцы. Чайком угостишь?
— Садитесь, пан четник, — Колманов указал на ствол поваленного дерева, а сам достал из рюкзака термос и, налив немного в кружку, протянул Годару. — Что там у пруда? Пока ещё вроде стреляют.
— Думаю, к вечеру ребята справятся.
— Хорошо бы...
Годар с удовольствием отхлебнул пару глотков горячего чая. В груди потеплело, и мороз перестал так остро ощущаться.
— Первый — Ястребу! — раздалось из рации Колманова. — Цель на двенадцать по Садовой.
— Что видишь?
— Женщина. С сумкой. Возможно «подарок».
— Ястреб, держи цель. Жди.
— Плюс-плюс.
— Сорокин! — позвал Колманов.
Из-за угла дома показался солдат с автоматом наперевес.
— Видишь женщину?
— Вижу.
— Ястреб её держит. Поговори.
— Слушаюсь!
Сорокин вышел на край дороги с автоматом наперевес и крикнул:
— Стой на месте! Не двигайся!
Женщина в чёрном полушубке и сером шерстяном берете остановилась.
— Кто такая? Куда идёшь?
— Я местная, живу здесь недалеко! Я в магазин хочу пройти.
Голос её был молодой, чуть дрожащий.
— Здесь нельзя! — ответил Сорокин. — Домой иди!
Женщина помолчала и сделала шаг вперёд:
— Мне продукты нужны! У меня мама дома больная.
Сорокин щёлкнул затвором:
— Стоять!
Рация Колманова снова заговорила:
— Первый — Ястребу! Я готов.
Годар встал и протянул кружку уряднику:
— Отбой!
— Ястреб — Первому! Отбой! — повторил Колманов в рацию.
Та ответила не сразу:
— Плюс.
— Сорокин! — крикнул Годар. — Убери автомат!
— Но пан четник... — ответил Сорокин. — Она же...
— Слышал приказ?
Сорокин опустил автомат. Женщина начала медленно приближаться.
Годар встал рядом с Сорокиным:
— Остановитесь! Или мы будем стрелять.
Женщина остановилась.
— Но мне очень нужно! — крикнула ещё более дрожащим голосом.
Годар лихорадочно соображал. Инструкции и логика говорили, что ни подпускать к посту, ни отпускать женщину нельзя. Сейчас, когда в посёлке идёт бой, она может принести им на пост бомбу в своей сумке. А если её сейчас отпустить... Вдруг в её доме скрывается российский отряд? Она вернётся, расскажет им, где пост, сколько примерно человек, какая техника. А вдруг у них гранатомёт или миномёт? Накроют пост и дело с концом. Нельзя её отпускать. А если это — простая женщина, и правда, вышедшая за продуктами?.. Сама виновата. Сопутствующий ущерб. Сама виновата...
— Колманов! — позвал Годар. — Всем боевая готовность. Следите за дальними домами и следующим перекрёстком. Экипажу бээмпэ приготовиться. Ястребу — держать цель. Без моего приказа не стрелять!
С этими словами Годар двинулся вперёд, осторожно осматриваясь по сторонам.
«Сама виновата... Сама виновата... Сама виновата... Подожди. Сейчас посмотрю сумку, проверю — ничего там нет. В магазин, конечно, не пропущу. Да и не работает он. Дать ей свой сухпаёк? И отпустить? А если?.. А если нет? На кой чёрт она попёрлась в этот грёбаный магазин?! Слышит же, что стреляют! Правильно — сама виновата. А я? А я солдат, у меня инструкции. Они же все нас тут ненавидят. Все готовы убить. И она тоже — какие сомнения! Вот сейчас подойду — а она меня ножичком. Или бомбу свою взорвёт. Да даже если и нет у неё бомбы и отряда нет, всё равно ведь ненавидит. Одной больше, одной меньше. Сама виновата... И зачем я пошёл?»
Годар остановился в нескольких шагах от женщины.
«Пусть Ястреб снимет её — и покончим с этим...»
Шарф женщины был намотан на лицо, закрывая нос от морозного воздуха.
«Нет — раз уж пошёл, нельзя обратно».
Годар сделал пару шагов вперёд.
«Что же я решу?..»
— Откройте лицо! — приказал Годар.
Женщина стянула шарф к подбородку — на четника смотрела молодая девушка лет двадцати пяти. В сердце Годара неожиданно кольнуло. Невозможно было оторвать взгляда от лица девушки, от её зелёных глаз, от розовых губ. Он потерял счёт времени и не смог бы сказать, сколько так простоял — секунду или час.
— Что в сумке? — наконец спросил Годар.
— Кошелёк.
— И всё?
— Да.
Годар протянул руку:
— Дайте мне сумку.
Заглянул внутрь: на самом деле — только кошелёк.
— Имя, фамилия, адрес?
— Мария Белова. Садовая пятнадцать.
— У вас больна мать?
— Да, у неё грипп, температура. А у нас таблетки кончились. И хлеба нет.
— Значит, поступим так, — твёрдо сказал Годар. — Пропустить я вас не могу. И без возражений. Сейчас я вам дам жаропонижающее и печенье с консервами — отнесёте маме. К ночи боевые действия закончатся. А завтра уже сможете сходить в магазин. Понятно?
— Понятно, — грустно ответила Белова. — Значит, завтра. Хорошо.
Она развернулась и пошла обратно.
— Подождите, — позвал Годар. — Возьмите лекарства и еду.
— Не нужно, — бросила Белова. — Мне ничего от вас не нужно.
И почти бегом, не оглядываясь, заспешила по заснеженной дороге.
Годар не понимал, что его принесло на Садовую, к этому дому номер пятнадцать. Вернее, понимал, но не мог себе в этом признаться, не мог смириться со своей слабостью. Ну как так?! Какая-то российская девчонка вызывает у него, всей душой ненавидящего россиян солдата, эти странные тёплые чувства! Быть такого не может! Но её глаза... Эти зелёные омуты просто не отпускают. Невозможно!
Годар простоял у дощатой калитки, наверное, минут десять, прежде чем потянул ручку на себя.
Калитка открылась, и Годар очутился в небольшом заснеженном дворе. Справа дом с маленьким крылечком, к которому ведут три ступенки, рядом — деревянная скамеечка, слева — куча неколотых чурбанов.
С востока продолжали доноситься звуки автоматных очередей и разрывов гранат.
Годар уже было направился к крыльцу, как из дома во двор вышла та, к кому он и пришёл. Вышла и, увидев человека в форме, замерла. По лицу её пронеслась тень испуга. Девушка проворно спрыгнула с крыльца в снег, наклонилась, и в руке её блеснул топор:
— Не подходи!
Годар поднял руки ладонями вперёд:
— Тихо, тихо! Я просто пришёл узнать, как ваша мама. И всё-таки принёс вам лекарства и еду.
— Я вам сказала, что ничего у вас не возьму, — прокричала Белова, замахиваясь топором. — Уходите!
— Не бойтесь меня. Я вам ничего плохого не сделаю.
— Вы-то? Вы убийца, вы не человек, вы... Зачем вы пришли к нам? Зачем бомбите, зачем стреляете людей?
— Не мы начали войну, — ответил на упрёки Годар. — Это ваша армия напала на Союз. Ваша армия бомбила и захватывала наши земли.
— Но мы их туда не посылали! Коваль послал. А мы чем виноваты? Почему нас убиваете? Вон — десятый дом взорвали. Вся семья погибла. За что? Они что ли вашу землю захватывали? Или я, чтобы на меня автомат наставлять?
— Это война, поймите. На войне бомбят. И стреляют. Вы лучше у властей своих спросите, почему вас не эвакуировали из зоны боевых действий. Почему вас не вывезли?
— Может, не успели... не знаю. Да и куда нам ехать? Родственников нет, а здесь — дом.
— Послушайте, Мария, — спокойно произнёс Годар. — Мы здесь не для того, чтобы грабить и убивать мирных жителей. Мы здесь для того, чтобы свергнуть Коваля, который начал эту войну, который на нас напал. Поэтому вам я ничего плохого не сделаю.
— Уходите, — повторила Белова.
— Я уйду, — сказал Годар, медленно снимая рюкзак.
Вынул две банки консервов, кусок хлеба, завёрнутый в пакет, и коробочку таблеток. Положил всё на скамейку у крыльца.
— Это жаропонижающие, — пояснил он.
— Мне не нужно, — гордо заявила Белова.
— Нужно, — убедительно кивнул Годар. — Я оставлю их здесь. А завтра ещё зайду.
Белова промолчала.
— Ну и хорошо, — подытожил Годар. Усмехнулся: — «Мы их туда не посылали!» Хорошо сказано.
Он вдруг раздумал уходить. Сел на скамейку и с улыбкой взглянул прямо в глаза Беловой:
— Значит, вам война не нужна? Значит, по-вашему, Коваль неправильно поступил?
— А зачем она нам? — в свою очередь спросила Белова. — Жили же нормально. Нет — надо было всё испортить!
— И что, вы никогда не считали, что Союз надо присоединить к России? Что Союз — государство-ошибка?
— Что вы мне тут допрос устраиваете? — осмелела Белова, переставая чувствовать угрозу от собеседника. — Думаете, раз захватили мой посёлок, так всё можно?
— Да какой допрос! — махнул рукой Годар, продолжая улыбаться. — У вас есть возможность прямо поговорить с солдатом вражеской армии — пользуйтесь.
— Нужны вы мне! О чём с вами разговаривать? Вы уверены, что мы тут все за Коваля, а мы уверены, что вы все с забитыми коммунизмом мозгами.
— Но вы же сами понимаете, что всё не так, раз это говорите, — хитро прищурился Годар. — Я прав?
Раздался нарастающий гул, и в небе появился приближающийся с запада самолёт. Белова заметно напряглась и затаила дыхание, не спуская с него глаз.
— Не беспокойтесь — это наш, — сказал Годар. — Ему здесь уже нечего бомбить.
Самолёт, оглушающе гудя двигателями, пронёсся над домом. Только тогда Белова снова расслабилась и облегчённо вздохнула.
— Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы удивитесь, — продолжил разговор Годар. — В Союзе нет коммунизма. И его идеи мы никак не пропагандируем и свою жизнь по ним не строим. Мы в своей стране стараемся развивать социализм. И одна из основных особенностей нашего социализма — это равенство прав, свобод, ответственности и возможностей. Разве это плохо? Скажите.
— Наверное, не плохо, — с сомнением в голосе согласилась Белова. — Но откуда мне знать, что вы не врёте? Наши газеты и радио говорят совсем другое.
— Ну, тут я ничего поделать не могу, — развёл руками Годар. — Могу только пригласить вас в Союз после войны, чтобы вы сами убедились в моей правоте. Но сейчас вы, конечно, вольны думать, как пожелаете.
— А сейчас-то нам что делать? Вот вы пришли, разнесли здесь всё, завтра пойдёте дальше. А мы останемся. И как нам жить?
— За нами придут тыловики — помогут, чем смогут.
— А вы просто так уйдёте, — заключила Белова. — И совесть вас мучить не будет? Да? Вы же понимаете, что это вы, вы своими руками, не Коваль, а вы разрушили нашу жизнь, наш посёлок? Из-за вас закрыты магазины и аптеки, не работает почта, не ходят автобусы, света нет уже два дня. Хорошо хоть зима и можно снег растопить на плите — воды же тоже нет из-за вас. Не важно, какая причина. Всё равно виноваты именно вы.
Годар перестал улыбаться, встал, распрямился.
— Я не знаю, как вам ответить, чтобы ответ устроил нас обоих. У вас один взгляд на то, что происходит, у меня другой. Но это сейчас, в моменте. Надеюсь потом, позже, вы измените свой и поймёте, что прав был я.
— Я больше не хочу вас слушать, — отрезала Белова. — Уходите с моего двора.
В её зелёных глазах не было ни капли того тепла, которое Годар, как ему казалось, успел разглядеть во время разговора. Только ледяное презрение. Перед ним стояла головокружительно красивая разгневанная и растерянная девушка, у которой разрушили жизнь.
Годар развернулся и тяжёлым шагом пошёл к калитке. Вдалеке фоном звучали выстрелы. Снег хрустел под тяжёлыми армейскими ботинками, и этот звук казался Годару оглушительнее взрывов бомб.
Едва калитка закрылась, Белова схватила со скамейки банку консервов и с силой бросила её вслед гостю. Банка ударилась о доски и отскочила в сугроб.
Постояв некоторое время, не двигаясь и тяжело дыша, Белова наконец почувствовала, как злость понемногу уходит. Тогда она нащупала в сугробе банку, взяла хлеб и таблетки и пошла в дом.
Под вечер следующего дня Кристоф Годар снова вошёл во двор Марии Беловой и постучался в дом. Дверь распахнулась, и наружу вырвался теплый воздух, пробудивший в госте уже забытые ощущения домашнего уюта. Белова была в длинной шерстяной юбке и тёплом ворсистом свитере, каштановые волосы спадали на плечи густыми волнами.
Годар невольно залюбовался ею, но быстро спохватился:
— Добрый вечер, Маша. Я не помешал?
Белова оглянулась вглубь дома и ответила:
— Да нет. Подождите снаружи, я оденусь.
Она закрыла дверь, а через несколько секунд появилась на крыльце в чёрном полушубке и белой вязаной шапке.
— Как ваша мама? — спросил Годар.
— Терпимо. Температуру сбили.
— Хорошо. В магазин сегодня удалось попасть?
— Да, ваши там продукты раздавали. Так что еда пока есть.
— Я рад, — улыбнулся Годар.
Они замолчали и просто стояли напротив друг на друга, глаза в глаза.
— Почему вы ко мне ходите? — спросила Белова. — Зачем я вам?
— Я думал о нашем вчерашнем разговоре и понял, что осталось много недосказанного. И, честно сказать, рядом с вами меня почему-то тянет на откровенность. Вы не будете против? Потéрпите? — Годар криво улыбнулся.
— А я могу выбирать? — вздохнула Белова.
— Конечно, — твёрдо ответил Годар.
— Говорите уже, — разрешила Белова.
— Знаете, Маша, — тщательно подбирая слова, начал Годар, — когда я сражался ещё на своей земле, в Союзе, я был уверен, что не пожалею ни одного россиянина, буду убивать всех подряд — гражданских, не гражданских, мужчин, женщин. Я настолько был полон ненависти, что считал это нормальным для себя, как бы это ужасно не звучало.
Белова чуть нахмурилась, что не ускользнуло от взгляда Годара.
— Но когда мы зашли в Россию, — продолжил он, — я вдруг понял, что не могу. Я неожиданно увидел в россиянах людей. Не ненавистных врагов, которые только и ждут, когда я повернусь к ним спиной, а людей — таких же, как я. Со своими обыденными заботами и проблемами. И у меня просто не поднялась рука делать то, что собирался делать.
Да, я по-прежнему думаю, что подавляющее большинство ваших соотечественников желает мне смерти. Поэтому я осмотрителен и осторожен. Но вместо того, чтобы отгораживаться от местных, я стал говорить с ними. Я хочу понять, хочу нащупать корни этой ненависти к нам, жителям Союза. А может быть даже кому-то открыть глаза. И очень радуюсь, когда мне встречается такой человек как вы, Маша, который не разговаривает словами ковальской радиопропаганды, а сомневается в ней хоть немного.
— Вы приходите к людям с оружием, стреляете, взрываете, и хотите, чтобы с вами разговаривали открыто и честно? Под дулом автомата? Серьёзно?
— Вы боитесь меня?
— Уже не боюсь. Я просто ужасно злюсь на вас всех.
— Понимаю, — согласился Годар. — Но посмотрите глубже — на первопричину. Кто эту войну начал и почему.
— А я не знаю, кто и почему. Я не верю нашим газетам. И ещё больше не верю вам. Не могут же наши врать совсем обо всём. Значит, всё-таки с Союзом что-то не то, значит, какая-то опасность от вас исходила. Может быть, вы все там и не фанатики безумные, вот вы вроде не фанатик, но другие... От вас всех веет смертью.
— Мне очень жаль, что вы так чувствуете. Впрочем... Это естественно в нашей ситуации. — Годар нервно потёр лоб левой рукой. — Вы можете продолжать считать меня ужасным человеком, но поверьте, я совсем не такой. Вы мне очень нравитесь, Маша. Да, мне самому удивительно, но так сложилось. И я хочу помочь вам пережить войну. — Он протянул Беловой сложенный вчетверо лист бумаги: — Вот, возьмите. Мы уходим завтра. В посёлке организуют военную администрацию. Вы показывайте всем эту бумагу — и вам выдадут всё, что нужно, и помогут, чем смогут.
Белова посмотрела на протянутый ей лист и снова взглянула на Годара — жёстко, непримеримо:
— Это вы так своеобразно решили просить прощения? Вы правда думаете, что я этим воспользуюсь, когда вокруг все соседи будут без еды и воды? Да кем я буду после этого?! Либо всем помогайте, либо никому. А мне ваша жалость персональная не нужна.
— Маша, вы же понимаете, что я не могу помочь всем, — развёл руками Годар. — Физически не могу! Но я могу помочь вам. Поймите, я очень хочу, чтобы вы дождались конца войны. Дождались меня...
— Зачем?
— Не хочу говорить пафосные слова... Но я чувствую, что вы мне очень нужны. И что если вас не станет, то во мне умрёт что-то доброе и светлое. Даже если я так и останусь для вас врагом, я пойму. Но разрешите вам помочь, Маша, хотя бы сейчас.
— Я подумаю над вашими словами, — голос Беловой звучал демонстративно безразлично.
Она молча протянула руку, и Годар вложил в её ладонь бумагу.
— Спасибо, — облегчённо поблагодарил он. — И вот ещё: на обороте — номер моей части и мои данные. Если вдруг захотите мне написать. А в случае чего сразу всем говорите, что вы и ваш дом под защитой Первой штурмовой бригады и лично четника Годара. Ну, то есть меня. С нами никто ссориться не захочет.
— А в случае чего?
— На войне всякое бывает... — уклончиво ответил Годар и спустился с крыльца. — До свидания, Маша. Берегите себя.
Февраль 2254 года. Южно-Республиканский Союз, Воронежская Республика, Воронеж
— Пан Васильев, проходите, пожалуйста, — улыбнулась Павлу молоденькая секретарша главного редактора газеты «Международная литература».
Васильев с улыбкой кивнул ей в ответ и вошёл в не слишком просторный кабинет, стены которого скрывались за высокими полками, заполненными папками, книгами и журналами. У дальней стены стояли два массивных стола буквой «т», а чуть правее — журнальный столик с графином с водой и парой стаканов.
— Павел Ярославич, приветствую! — поднялся из-за стола навстречу Васильеву высокий худой мужчина за шестьдесят с густыми, но полностью седыми волосами. — Как ваши дела?
Они пожали друг другу руки.
— Всё в порядке, Керим Маратович, — ответил Васильев. — Только позавчера вернулся из Дзико.
— Да что вы! Очень интересно. Садитесь, — Керим Имаметдинов указал рукой на стул. — И как там ситуация? Очень хочется из первых рук услышать.
— Ситуация налаживается. Новый вождь Тендаи Зума уже собрал временный Верховный Совет. Начал реформы. Думаю, летом или осенью проведут выборы в советы всех уровней. В марте в Воронеже откроется посольство и приедут работники из Дзико. Планов у Зумы очень много. И мы будем содействовать. Кстати, завтра я выступлю в Верховном Совете Союза — будет трансляция по радио. Можете послушать.
— Обязательно, Павел Ярославич, обязательно, — пообещал Имаметдинов. — Может, напишете что-то нам? По горячим следам. Хотя бы заметку, очерк. А то и вспомните двадцать второй год — мемуарами нас порадуете?
— Может быть что-то вроде очерка и напишу, — обнадёжил Васильев. — А сейчас я хотел бы вас попросить напечатать небольшую заметку. Заметку о моём очень хорошем товарище, который был со мною в Дзико и погиб там, — Васильев открыл принесённую с собой папку и передал главному редактору три листа, отпечатанных на машинке. — Там на последней странице ещё два стихотворения. Их тоже, пожалуйста, опубликуйте вместе с заметкой.
Имаметдинов пробежал глазами листы, на секунду остановился на фразе «Доктор исторических наук Дитер Рейнер героически погиб при выполнении миссии государственного значения в Стране Братьев в декабре 2253 года», бросил взгляд на названия стихов — «Углём янтарным» и «Кире».
— Хорошо, — заключил он. — Я поставлю это на первую полосу. Фотографии у вас нет?
— Да, я как-то не сообразил, — расстроился Васильев. — Но я позвоню сегодня к Дитеру в квартиру — там теперь его знакомая живёт. Надеюсь, не выбросила ещё его вещи. Если найдёт — попрошу выслать вам быстрой почтой.
— Прекрасно! Ну, расскажите что-нибудь ещё о Стране Братьев. Не удалось полюбопытствовать, что у них там с литературой за последние годы случилось?
Из редакции «Международной литературы» Васильев вышел удовлетворённым: он сделал то, что должен был, — весь Союз скоро узнает о Дитере Рейнере, каким он был, что делал, о чём мечтал и как погиб. А Кира, возможно, прочитает стих, посвящённый ей, и хотя бы ещё раз вспомнит безответно влюблённого в неё одноклассника.
Справочник
Южно-Республиканский Союз — образован в 2209 году по инициативе Верховного Совета Воронежской Республики. К 2253 году включает в себя Воронежскую, Курскую, Липецкую, Тамбовскую, Белгородскую, Азовскую (ранее Ростовскую область), Каспийскую (ранее Волгоградскую область), Волжскую (ранее Саратовскую область), Пензенскую Республики, Мордовию и Калмыкию. Управляющий орган — Верховный Совет ЮРС. Председатель Верховного Совета в 2253 году — Радомир Караваев. На красном флаге Союза изображён жёлтый левозакрученный восьмилучевой коловрат на белом круглом щите, обрамлённом берёзовыми ветками. Официальный язык — русский.
Российская Республика — образована в 2199 году и первоначально включала в себя бóльшую часть Московской области. К 2253 году в состав РР входят Тульская, Калужская, Орловская, Смоленская, Брянская, Тверская, Ярославская, Костромская, Ивановская, Рязанская, Владимирская, Нижегородская и часть Вологодской области. Российская Республика — президентская республика. Президент РР в 2253 году — Виталий Сергеевич Коваль. Флаг — бело-сине-красный. Официальный язык — русский.
Татарстан — к 2253 году включает в себя не только собственно Татарстан, но и Чувашию, Марий-Эл, Удмуртию, Ульяновскую и Самарскую области. Раис Татарстана в 2253 году — Шарип Джалиль. Официальный язык — татарский.
Уральская Республика — в 2253 году включает Свердловскую, Оренбургскую, частично Пермскую области и Башкирию. Управляющий орган — Верховный Совет Республики. Председатель Верховного Совета в 2253 году — Борис Зикора. Официальный язык — русский.
Страна Братьев (Dziko la abale) — национальное государство ниани, образованное в 2230 году после националистического переворота. Находится на территории бывших Краснодарского и Ставропольского краёв, Адыгеи и Карачаево-Черкессии. Вождь Страны Братьев в 2253 году — Айаан Чимвемве. Официальный язык — чева.
Крымская Республика — в 2253 году островное государство, формально управляемое президентом и кабинетом министров, а фактически Ассоциацией наёмных работников — преступной организацией с крайне разветвлённой сетью агентов в близлежащих странах. Ассоциация предоставляет услуги частным лицам и частным организациям и не сотрудничает со спецслужбами и представителями госорганов других стран.
Бóльшая часть Европы в 2253 году, вплоть до Испании, Италии, Австрии и Чехии, находится в полярной зоне или в заполярье. Малообитаема. Однако в Германии находится тайный Архив Технологий (АрхТех), до которого чуть не добрался Владислав Ясин во время Европейской экспедиции 2217 года.
Социалистические Штаты Америки — в 2253 году государство победившего социализма. Включает в себя и Канаду, часть которой также находится за Северным Полярным Кругом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
