Резонанс пустоты
Глава 8
Пропажу Ирис обнаружила в четверг утром.
Она методично обыскала лабораторию: стол, ящики, полки, шкаф с реактивами, корзину для бумаг, пространство за дистиллятором. Дневника не было. Дверь была заперта, когда она пришла, окно закрыто на задвижку. Ключи были у нее, у коменданта и у Тибо.
Ирис села на табурет и сложила руки на коленях. Тибо не приходил второй день. Это могло быть совпадением: в конце концов, он мог простудиться.
На чистом листе она написала: «Дневник. Утрачен». Посмотрела на слово «утрачен». Оно было неточным: утраченное не возвращают, а она собиралась вернуть. Ирис зачеркнула его и написала: «Изъят».
---
В субботу вечером большой зал Общества было не узнать.
Обычно здесь стояли витрины с моделями паровых машин и бюсты покойных председателей. Теперь витрины унесли, бюсты задрапировали бархатом, а с потолка спустили три люстры, в которых вместо свечей горели газовые рожки. Свет был ярче привычного, белее, и в нем все лица казались чуть восковыми. Оркестр играл что-то легкое. Пахло пудрой, апельсиновой водой и разгоряченными телами.
Ирис стояла у колонны в своем единственном выходном платье — сером, шелковом, оставшемся от матери. Платье было ей немного велико в плечах. Она держала в руке бокал с пуншем, потому что так делали все, и не пила, потому что пунш был слишком сладким.
Эмоции в зале шумели, как прибой. Ирис не чувствовала их, но видела: смех, слишком громкий у молодых лаборантов; зависть, с которой жены младших членов совета разглядывали платья жен старших; скука у стариков на диванах; азарт у карточных столов в соседней комнате. Она смотрела на это, как на сложный механизм, где каждая шестерня цепляет соседнюю. Шум был сильнее обычного, плотнее. Иногда ей казалось, что он давит на виски изнутри.
Кассиан вошел в начале девятого.
Ирис заметила его раньше, чем он ее: как зал на мгновение притих у дверей, будто оттуда повеяло холодом. Он был в черном фраке, с белым шейным платком, и вел под руку женщину.
Женщина была рыжей, в изумрудном платье с открытыми плечами, и смеялась. Смеялась легко, запрокидывая голову, и Кассиан наклонялся к ней, что-то говоря на ухо. Ирис узнала этот наклон. Это был тот самый угол, под которым он наклонялся к ней за ужином.
— Баронесса Делакур, — сказал кто-то рядом. — Вдова. Говорят, у нее три фабрики на юге и ни одного наследника.
Ирис не обернулась.
Она смотрела, как баронесса поправляет Кассиану платок. Как он позволяет. Как они проходят сквозь толпу, и люди расступаются перед ними с той завистливой почтительностью, которую Ирис научилась распознавать еще в детстве: так смотрят на красивую пару.
Хруст был тихим. Ирис опустила глаза. Ножка бокала треснула у основания, и пунш медленно капал на подол серого платья. Она не помнила, чтобы сжимала стекло.
Она поставила бокал на поднос проходящего лакея и рассмотрела пальцы. Целы. Ни пореза, ни царапины. Только побелели костяшки.
— Госпожа Вельмур.
Ирис обернулась. Перед ней стоял высокий седой мужчина с тростью, чей набалдашник изображал голову ворона. Лорд-председатель Северин Мальграв. Она видела его на портрете в приемной и дважды на заседаниях совета, но издали.
— Лорд-председатель.
— Наслышан о ваших успехах, — сказал он. — Граф Рейвенхолл весьма лестно отзывается о вашей работе. Сыворотка эмоциональной восприимчивости, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— Удивительная тема. — Мальграв оперся на трость. Глаза у него были светлые, водянистые, внимательные. — Скажите, а если реакцию можно вызвать, можно ли ее подавить? Убрать, скажем, страх. Начисто.
Ирис вспомнила грабителя, уходящего к реке. Ровный голос: «Мне не страшно. Совсем».
— Теоретически, — ответила она.
— Теоретически, — повторил Мальграв с удовольствием, словно пробовал вино. — Мы еще поговорим об этом, госпожа Вельмур. Обязательно поговорим.
Он ушел, постукивая тростью. Ирис смотрела ему вслед, пока ее не тронули за локоть.
Тибо.
Он был в старом, но вычищенном фраке, волосы приглажены, и лицо такое серое, будто он не спал неделю. Он не улыбнулся.
— Потанцуешь со мной? — спросил он.
— Я плохо танцую.
— Я тоже.
Оркестр заиграл кадриль. Они вышли в круг. Тибо держал ее руку слишком крепко, ладонь у него была влажной. Он сбивался со счета, она — нет: ей хватало умения считать.
— Ты взял мой дневник, — сказала Ирис на третьей фигуре.
Тибо споткнулся.
— Да.
— Верни.
— Нет. — Он смотрел мимо нее, на дальний конец зала, где у окна стоял Кассиан с баронессой. — Я прочитал, Ирис. Все. Про пари. Про то, что он такое. Про грабителя из Нижнего квартала, с которым ты столкнулась в оссуарии. Ты знала, что он сдался полиции?
Ирис сделала поворот. Шаг влево, шаг вправо.
— Я не знала, — сказала она.
— Ты не понимаешь, во что лезешь. Этот... этот граф играет с тобой. Ты для него игрушка. Диковина. Как его киноварь в витрине.
— Я знаю. Мы договорились об условиях.
— Ты не можешь ни о чем с ним договариваться! — Тибо понизил голос, потому что на них обернулась пара рядом. — Ты не понимаешь, когда тебя обманывают. Ты не понимаешь, когда тебе делают больно. Ты даже не понимаешь, когда кто-то...
Он замолчал. Кадриль кончилась. Тибо отпустил ее руку и отступил на шаг.
— Я верну дневник, — сказал он хрипло, — когда ты пообещаешь, что больше к нему не поедешь.
— Я не дам тебе такого обещания.
— Знаю, — ответил он и ушел, не оглядываясь.
Вальс объявили в десять.
Кассиан появился рядом, как появлялся всегда, беззвучно. Баронессы при нем не было.
— Окажете мне честь?
Ирис посмотрела на его протянутую руку.
— Баронесса Делакур стояла к вам на тридцать сантиметров ближе, чем стою я, — сказала она. — Вы наклонялись к ней под тем же углом, что ко мне за ужином. Это часть эксперимента?
Кассиан помолчал. В белом газовом свете его лицо казалось почти прозрачным.
— Да, — сказал он. — Это была попытка вызвать у вас ревность.
— Неудачная.
— Вы уверены?
— Я сломала бокал. Но это могло быть дефектом стекла. В Обществе экономят на посуде.
Он ничего не ответил, только чуть шире раскрыл ладонь. Ирис вложила в нее свою.
Кассиан вел безупречно, его рука на ее талии почти не ощущалась. Они сделали круг, другой. Ирис считала: раз-два-три, раз-два-три. Зал кружился мимо — люстры, лица, бархат, шелк, блеск драгоценностей на чужих шеях и запястьях.
На третьем круге Кассиан сбился.
Его нога ступила не туда, на долю такта раньше. Кто-то другой не заметил бы, но Ирис заметила, потому что прежде он не ошибался никогда. Он двигался, как маятник, она сама так записала в дневнике.
— Вы сбились с такта, — сказала она.
Кассиан смотрел поверх ее головы, в зал. Лицо было спокойным, но зрачки расширились.
— Я их не чувствую, — произнес он очень тихо.
— Кого?
— Никого. Здесь триста человек. Час назад я чувствовал их всех: зависть, похоть, скуку, страх за долги. Это было оглушительно. А сейчас вокруг тишина. — Он перевел взгляд на нее. — Словно кто-то закрыл окно, выходящее на шумный рынок. Я чувствую только вас. Вернее, то место, где должны быть вы.
Музыка шла дальше. Ирис продолжала считать.
— Раньше такое бывало? — спросила она.
— Ни разу. За четыреста лет.
— Когда это началось?
— Когда я взял вас за руку.
Раз-два-три. Раз-два-три. Ирис чувствовала, как у нее горят ладони, как стучит в висках.
Вальс кончился. Кассиан поклонился. Она присела в реверансе, точно так, как учила мать. Он отпустил ее руку не сразу.
— Ирис, — сказал он. — Вам нехорошо?
— Я не знаю, — ответила она, и это была правда.
---
Домой она вернулась во втором часу ночи. Дневника не было, поэтому она взяла из ящика чистый лист.
«Бал. Л.-п. Мальграв интересовался подавлением эмоций. Т. Л. отказывается вернуть дневник. Условие: прекращение контактов с К. Р. Отклонено.
К. Р. во время вальса утратил восприятие эмоций окружающих. Совпадает по времени с тактильным контактом.
У меня в это время: жар в ладонях, давление в висках, ощущение шума внутри. Длительность — около 20 минут.
Бокал. Ножка треснула, когда баронесса Делакур поправила К. Р. платок. Дефект стекла — вероятность низкая.
Определение состояния:»
Ирис долго сидела над двоеточием. Слово было где-то рядом. Она читала его в романах, слышала в разговорах лаборанток, видела на лицах. Она знала его определение, могла бы продиктовать, как формулу. Но написать его было выше ее сил.
Перо высохло. Она обмакнула его снова и не написала ничего.
Утром лист лежал на столе с пустой строкой, и рядом с двоеточием расплылась маленькая чернильная клякса, похожая на лепесток.
Глава 9
Ирис нашла имя сестры Агаты в приходской книге церкви Святого Умбера. После бала она три дня провела в церковном архиве, сыром полуподвале с запахом мышей и старого клея, и перелистала двенадцать томов записей о крещениях, смертях и болезнях. Ее мать двадцать лет служила прачкой при больничном приюте прихода. Там же, в двух комнатах над прачечной, прошло детство Ирис, которого она не помнила.
Запись нашлась в томе за ту зиму, когда ей было семь.
«Тихая лихорадка. Дети приюта и прислуги. Марта Келер, восемь лет, — преставилась. Ян Ворбек, шесть лет, — преставился. Лисбет Ранк, девять лет, — преставилась. Пауль Хесс, семь лет, — отправлен в дом скорби на Мельничной. Ирис Вельмур, семь лет, — выздоровела милостью Божией».
Ниже тем же почерком, с сильным нажимом, было приписано: «Жара нет. Не плачут, не едят, глядят в потолок. Лекарь бессилен. Благодетель сидит с ними ночами. Молимся».
Подпись: «с. Агата».
Дневника у Ирис по-прежнему не было, и она переписала запись на отдельный лист. Потом отправила письмо Кассиану:
«Завтра в десять утра. Приют Св. Умбера, северный флигель. Это относится к пари. И. В.».
Ответ пришел через час без посыльного. Записка просто оказалась на подоконнике, придавленная камешком: «Приду. Вы впервые меня куда-либо зовете. Я это отметил».
---
В северном флигеле доживали свой век старые сестры. Коридор был выбелен известью, на стенах висели распятия, в нишах горели лампадки. Ирис остановилась на пороге последней комнаты, потому что запах настиг ее раньше, чем она успела войти.
Воск и ладан.
Кассиан за ее спиной тоже остановился. Она услышала, как он втянул носом воздух.
Сестра Агата сидела у окна в кресле, укрытая пледом, маленькая высохшая старушка, с глазами, затянутыми молочной пленкой. Она повернула голову на звук шагов:
— Маленькая Вельмур. Ты так и не научилась плакать?
— Нет, — ответила Ирис. — Откуда вы знаете, что это я?
— Ты всегда ходила тихо, как взрослая. Даже в пять лет. — Старуха улыбнулась беззубым ртом. — А до того кричала. Ох, как ты кричала. Свечи гасить не давала, весь флигель будила.
Ирис села на табурет у кресла и положила лист с выпиской себе на колени.
— Расскажите про ту зиму. Про тихую лихорадку.
Сестра Агата перебирала пальцами край пледа.
— Сначала они кричали, все пятеро. По ночам, от темноты. Я думала, это хворь на них такая нашла, ночные страхи. А потом пришел благодетель. Высокий, ласковый, уже немолодой. Руки в пятнах, как у моего покойного батюшки. Приносил леденцы. Говорил: «Страх — это яд, сестра. Я его заберу». Садился у кровати, брал ребенка за руку и сидел до утра. И дети затихали. — Голос у нее упал до шепота. — Мы думали, святой. Ей-богу, думали — святой.
— Как его звали?
— Брат Ансельм. Из странствующих. Денег не брал, только просил, чтобы ночью к нему не входили. — Она замолчала. — Они затихали и больше не просыпались. Марточка, Ян, Лисбет. Паулю он оставил глаза, а больше ничего. А ты проснулась. К тебе он ходил дольше всех. Я раз подслушала у двери, грешна. Он сказал тебе: «Эту оставлю. Пусть дозреет».
В комнате стало очень тихо. Лампадка в углу потрескивала.
Сестра Агата вдруг подалась вперед и вслепую поймала руку Кассиана, который стоял у стены. Пальцы у нее оказались неожиданно сильными.
— Перстень, — прошептала она, ощупывая агат. — Он носил такой же. На левой руке. Я его целовала, дура старая, думала, что это реликвия.
Кассиан не отнял руки. Ирис смотрела на его лицо и впервые видела, как человек, вернее, тот, кто человеком не был, белеет еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
---
Во дворе приюта цвела бузина. Монахиня у колодца стирала простыни, и мыльная вода стекала в канаву. Ирис дошла до скамьи под стеной, но не села.
— Это были вы? — спросила она.
— Нет.
— А что же перстень?
— Перстней было два. — Кассиан смотрел на свою руку так, будто впервые ее видел. — Он сделал их из одного камня. Один отдал мне в ту ночь, когда я умирал. Мне было двадцать три года, шла чума, я лежал в монастырской больнице, и никто ко мне уже не подходил. Только старик, который сидел у кровати и держал меня за руку. Он сказал: «Носи. Пусть хоть что-то у тебя будет навсегда». А утром я был мертв, и мне больше никогда не хотелось есть хлеб.
— Брат Ансельм.
— Он называл себя по-разному. Мне он представлялся святым отцом. — Кассиан коснулся агата. — Воск и ладан. Он всегда так пах.
— Что с ним было дальше?
— Я сжег его. — Он сказал это просто, как называют дату. — В Нижнем квартале, в доме, где он держал детей. Я питаюсь страхом, Ирис, отчаянием и страстью. Но это как стричь траву: потом она отрастает. А он вырывал корень. То, из чего страх растет. Человек становится полем после пала, на нем больше ничего не всходит. Я запер двери, поджег крышу и стоял на улице, смотрел, пока она не провалилась и весь дом не поглотило пламя. Я был уверен, что он там.
Ирис посмотрела на лист у себя в руках. Бумага была смята, хотя она не помнила, чтобы сжимала ее. Она расправила лист на колене.
— Значит, я не аномалия, — сказала она. — Я то, что он оставил. Поле после пала.
— Нет. — Кассиан наконец посмотрел на нее. — Пустое поле не тянет в себя огонь, а вы тянете. Страх того грабителя, тех людей на балу. Меня.
— Объясните.
— Я помню руки, которые дали мне перстень. Пятна на коже, узловатые суставы. Я помнил его голос всю жизнь, обе жизни. А в ночь после нашего пари голоса не стало. Потом ушло лицо моей матери. Неделю назад язык, на котором я говорил в детстве. Я помню, что он был, но не помню ни слова. — Он помолчал. — Каждый раз, когда я рядом с вами что-то чувствую, вы это забираете. Не нарочно. Просто там, где должно быть ваше, пусто, а пустота хочет быть заполненной.
Монахиня у колодца выжала простыню и встряхнула ее. Капли брызнули на камни.
— Гипотеза два, — сказала Ирис. — Я не закончила ее в тот вечер, но теперь я знаю, как это назвать. Я питаюсь. Как вы.
— Как он, — тихо поправил Кассиан.
Она не стала спорить.
— «Пусть дозреет», — повторила она. — Если он жив, он придет за урожаем.
— Если он жив.
— Вы видели, как провалилась крыша горящего дома, но вы не видели его тела.
Кассиан не ответил. Ирис знала, что значит такое молчание: она сама молчала так, когда данные противоречили выводу.
— Вам стоит прекратить пари, — сказала она. — Это было бы рационально. Каждая наша встреча стоит вам части памяти.
— Я знаю.
— Вы хотите прекратить?
Он долго смотрел на нее, и в его глазах не было ни театральности, ни усмешки.
— Нет, — сказал он. — Вот что хуже всего.
---
Вечером Ирис пошла на Мельничную одна.
Дом скорби оказался серым зданием с решетками на нижних окнах. Санитар, сонный и равнодушный, провел ее за серебряную монету в длинную палату, где пахло карболкой и кислой капустой. Пауль Хесс сидел у стены на табурете. Ему было двадцать пять, как ей, но выглядел он и старше, и моложе разом: седые виски, гладкое лицо, на котором будто бы ни разу не отпечаталась ни одна гримаса.
— Восемнадцать лет так сидит, — сказал санитар. — Ест, если покормить. Спит, если уложить. Смотрит в стену.
Ирис села рядом и взяла Пауля за руку.
Ничего не произошло. Ни жара в ладонях, ни дрожи, ни вкуса во рту. Рука была теплой и безучастной, как кусок хлеба. Брать было нечего.
Она сидела так четверть часа. Потом отпустила его руку и встала.
Дома она записала на листе: «П. Х. Контакт — без эффекта. Он пуст. Я — нет. Разница: принципиальная».
Подумала и дописала ниже: «Я не знаю, лучше ли это».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
