Обложка Родник холодный. Книга - 4

Родник холодный. Книга - 4

Борис Панкратов-Седой

0% прочитано
Стандартный
Борис Панкратов-Седой

Родник холодный. Книга - 4

Глава 1

Жара стояла та самая — африканская, от которой металл раскалялся, а марево над землёй казалось живым, дышащим существом. Казалось, сама африканская твердь дыбится волнами, стелясь прозрачным, зыбким студнем, в котором тонули и расползались камни, редкие кусты верблюжьей колючки. И в этой дрожащей пелене уже невозможно было понять, где кончается земля и начинается небо, всё сплавлялось в единую раскалённую безразличную пустоту.

Жара давила на плечи, заставляла мигать глаза, слипая ресницы, дышать приходилось с усилием, будто воздух был не воздухом, а горячей манной кашей. Горячей, липкой, от которой не освежишься, а только ещё больше устанешь.

Два УАЗа у края карьера колебались в потоке горячего воздуха, теряя чёткость своих форм на фоне песка. Они казались теперь сгустками дрожащего марева, миражом, готовым рассыпаться от порыва ветра.

Бекас, прислонившись спиной к горячему борту автомобиля, держал снайперскую винтовку СВД на локтях, скрещённых на груди рук. Смотрел в глубину карьера из-под надвинутой на глаза кепки-бейсболки камуфляжной раскраски с длинным козырьком. Взгляд его был пуст и направлен в никуда — привычное состояние на такой службе, когда внешнее наблюдение становится автоматическим, а сознание уходит внутрь, в свой собственный, наскучивший пейзаж.

Оторвавшись от «здесь и сейчас», мысли его поплыли в сторону, к бытовому, к тому, что вечно лезет в голову на таких бесконечных «стоячках» в караулах и на охранении.

Мысли эти были просты, как пять пальцев, и назойливы, как мухи — о том самом, чего не хватает прямо сейчас, в эту самую минуту, под этим палящим солнцем.

Тоска на «стоячках» начиналась именно с этого — с мелких, назойливых думок, которые копошились в голове, как муравьи в трухлявом пне: и про еду, и про воду, и про кондиционер в кубрике на базе, и вот бы сейчас холодного кваску, и вот бы душ ледяной, и вот бы просто полежать в тени, вытянув ноги, и про то, сколько ещё тут торчать. От этих мыслей время тянулось ещё медленнее.

В этот раз привязалась к Бекасу думка о том, что по возвращении на базу «Сахалина» в Кали нужно будет поменять эту кепку. Купить на рынке другую. Мысль эта вертелась уже который день.

На том самом развале, в двух кварталах от базы, где вечно шумно, где пахнет жареной бараниной, дымом и специями, где торгуют улыбчивые и быстрые, как ящерицы, арабы и более сдержанные на улыбки бедуины, у которых, и у первых и у вторых, на всё один ответ: «Хороший товар, качественный!» Там, в этом вечном базарном гуле, в смешении запахов и голосов, он и найдёт себе новую, простую, без всяких закорючек.

Дело было не в удобстве — эта кепка ещё послужила бы долго. Дело было в надписи на ней — стилизованными, вычурными буквами значилось — «Patriots». Буквы эти теперь казались ему глупыми и претенциозными, они резали глаз, напоминая о досадной ошибке, о том, как легко можно попасть впросак.

Бекас, покупая подходящую в лавке у бедуина, потрогав ткань, примерив, подумал, что это про патриотов вообще. Подумал, глядя на эти вычурные закорючки: ну, патриоты и патриоты, ничего, вроде, такого, даже солидно как-то. Оказалось — это не так. Оказалось, что даже в слове «патриот» можно запутаться, и оно может значить что-то совсем другое, далёкое и чужое, как эта самая Америка.

Уже на базе один из парней, хмыкнул, увидев обновку и пояснил, что надпись эта — логотип, то ли баскетбольной, то ли вообще какой-то бейсбольной команды из американского штата Массачусетс.

Менять надо было, в общем, кепочку, но не на какую-нибудь, такую чтоб на ней было «Торпедо Москва» или «Локомотив», а вообще на кепку, и теперь лучше, чтоб вообще без надписей. Ну, их… Все эти надписи, все эти ярлыки — одни понты.

Да и нет тут в Африке таких, чтоб — «Торпедо Москва». А ему, Бекасу, и не надо. Просто кепку с большим козырьком от солнца, и всё тут. Чтоб чистая была, без этих понтов заграничных, без всякой там мишуры. Простая кепка нужна с козырьком. Вот такую он теперь себе и присмотрит, когда вернётся с выхода на базу. Такую, чтобы лицо в тени скрывала, и больше ничего. Без истории, без намёков, просто кусок ткани, делающий своё дело.

***

Карьер был как открытая, старая, засохшая рана на теле земли. Уступы, оплывшие от ветра и времени, вели вниз, в тень, где воздух стоял тяжёлый, пропитанный песчаной пылью и тишиной, той особой тишиной, что бывает только в давно покинутых людьми местах. Тишиной выжидающей своего будущего, прислушивающейся к чему-то давно ушедшему.

Стены, рыже-багровые, местами чёрные от выступов плотного, будто спекшегося сланца, хранили следы отбойных молотков — шрамы, язвины, оставшиеся с тех пор, когда здесь ещё кипела жизнь, гремели машины, и люди, чумазые и потные, добывали из чрева земли что-то ценное для других людей.

Теперь лишь ветер сухой гулял по этим террасам, как хозяин, посвистывая в щелях, изредка срывая вниз камешек, который скакал по склонам с сухим стуком, и этот звук только подчёркивал немоту всего окружающего. Забвение этого места, оно было почти осязаемым здесь, как песчаная пыль на губах.

Воздух над заброшенным рудником, именуемым в оперативных донесениях ЧВК «Сахалин» — «Рудник-4», колыхался, как над раскалённой плитой, искажая очертания горизонта и двух пыльных УАЗов-469.

То, что в оперативных сводках ЧВК «Сахалин» сухо именовалось «Рудник-4», когда-то, в начале семидесятых, носило многообещающее название — «Африканская Бирюза», в документообороте треста «Зарубежгеология». Проект стартовал на волне последних советских геологических и геополитических амбиций за рубежом. Разведка сулила богатые залежи редкоземельных элементов, столь необходимых прогрессивной электронной промышленности. Мечты советских геологов-геополитиков и местных жителей о процветающем посёлке, школе, больнице и, быть может, даже небольшом аэродроме быстро разбились о реальность.

Реальность оказалась куда проще и скучнее всех прожектов — она упиралась в сухие цифры смет, которые не смогли просчитать всё, в бесконечные непредвиденные накладные расходы, в упрямую, не желающую поддаваться природу.

Около нулевая рентабельность проявилась стремительно и неумолимо, ещё до катастрофы, обрушившейся на планету Земля. Удалённость от логистических маршрутов превратила каждую тонну добытой руды в золотую. Стоимость её транспортировки к побережью по пыльным, разбитым дорогам съедала всю потенциальную прибыль.

Логистика эта была подобна кровообращению в больном теле — медленному, с перебоями.

После катастрофы мировые цены на целевые ресурсы рухнули вниз, а затраты — только росли. «Африканскую Бирюзу» медленно, но верно стали «закручивать». Сперва заморозили расширение, потом сократили ночные смены, а потом и дневные стали работать вполсилы. Последние машины с оборудованием и наиболее ценными образцами покинули это место в середине восьмидесятых. Уезжали молча, без обычных в таких случаях митингов. Просто погасили генераторы, и ночь, чёрная, бездонная, впервые за много лет накрыла карьер без единого огонька, поглотив следы человеческого труда.

Полное забвение наступило позже, и принесла его не экономика, а война. Регион, десятилетиями считавшийся относительно спокойным, вспыхнул.

Комбинация факторов — экономическая бессмысленность и военная разруха — сделала «Рудник-4» идеальным местом для тишины и забвения.

На самом дне, в сизой, густой тени западной стены, копошились две фигурки в пропыленных хаки. Сверху, с края, они казались букашками на дне гигантской оплывшей чаши, такими маленькими и незначительными против масштаба этого рукотворного каньона, этой давней человеческой алчности, вывернутой наизнанку. Но в их копошении была упрямая, целенаправленная энергия, резко отличавшая их от всего мёртвого, что их окружало.

Двое «колдовали» над матово-чёрным, металлическим ящиком с кодовым замком, из которого тянулся тонкий кабель к прибору, похожему на фотоаппарат старого образца, но с линзой из тёмного, непроницаемого стекла и рядом мигающих светодиодов. На верхней панели прибора — аккуратная, строгая надпись кириллицей: «Луч-М-01». Эта техника, с её холодным блеском и мигающими огоньками, казалась здесь, на дне заброшенного карьера, пришельцем из иного, рационального мира, где всё можно измерить, взвесить и запротоколировать.

Старший — мужчина, чьи годы перевалили за середину жизни. Высокий, сутулый. В этой сутулости была привычка, выработанная долгими полевыми сезонами, когда целыми днями копаешься в грунте или наклоняешься над приборами. Лицо обветренное, цвета старой, потрескавшейся глины, с глубокими, чёткими складками у рта — от кислого выражения или от молчаливости — и сеткой мелких морщин у глаз, собиравшихся в лучики, когда он щурился против солнца. Волосы пепельные и жёсткие, коротко подстрижены, в них уже пробивалась седина. Взгляд из-под нависших бровей — умный, скептический, усталый. Взгляд учёного человека, который слишком многое видел, чтобы легко чему-то удивляться, но слишком много знает, чтобы совсем перестать.

Второй была женщина лет тридцати. Худая, жилистая, вся какая-то собранная, вся подтянутая, будто пружина, готовая в любой момент распрямиться. Лицо острое, скуластое, загорелое до шоколадного оттенка. Тёмные волосы, выбившиеся из жёсткой резинки, прилипли ко лбу и вискам от пота. Во всей её фигуре, в каждом движении чувствовалась особая, целевая собранность.

Движения её рук, возившихся с кабелем и клеммами, были быстрыми, даже нервными, но точными, заряженные внутренним напряжением и тем острым, ненасытным любопытством научного работника, которое не убила ещё ни эта адская жара, выжимающая все соки из тела, ни рутина монотонной, кропотливой работы. Любопытство это было сильнее её усталости.

Мужчина, старший из геологов, вытер пот со лба тыльной стороной руки, закончив с установкой на штатив цилиндра датчика. Пыль сразу облепила матовый корпус датчика цвета хаки. Соединил датчик толстым кабелем с металлической коробкой, напоминавшей осциллограф, с силой вкрутив массивный разъём. Повернул тумблер. Прибор ожил низким гулом.

Женщина, сидевшая у металлической коробки на корточках, надела наушники. Её внимание сузилось до большого стрелочного микроамперметра. Его зеркальная шкала блестела на солнце, тонкая стрелка чуть подрагивала.

Пальцы её легли на ручки «Подстройка частоты» и «Баланс». Она начала медленно вращать, вслушиваясь в изменение тона в наушниках, следя за пляской стрелки.

Ветер смешивался с электронным гулом, пыль щекотала ноздри. Здесь, на дне древней раны земли, она слушала тишину, в которой искала строгий, необъяснимый ритм — чужеродный паттерн, не принадлежавший ни камню, ни ветру.

— Итак, ещё один цикл, следующий, уже четвёртый, Ирина, — мужчина раскрыл журнал, приготовился заносить в него данные. — Образец с третьего горизонта. Кажется, там сланцы с включениями кварца. Ну-с, посмотрим, что нам этот пласт расскажет… Чёрт! Вот же чёрт, что такое! — Голос его, до этого сухой и деловой, вдруг сорвался на бытовое, почти комическое отчаяние.

— Что случилось? — спросила Ирина, не отрываясь от экрана, но в голосе её уже прозвучала лёгкая, привычная досада на человеческую неловкость.

— Да, вот же, чёрт, беда обыкновенная и случилась. Ручка потекла, зараза… Вот же чёрт… О! Авторучка. Всё внутри кармана. Смотри — весь карман уделал. Новый полевой костюм, представляешь? Весь в синих кляксах теперь. — Он растерянно разглядывал пятно.

— На такой жаре, Игорь… что же ты хотел? Всё плавится, — в её голосе прозвучал едва уловимый упрёк. — На вот возьми. Карандашом обойдёшься?

Она протянула ему карандаш.

— Вот же чёрт! Как думаешь, такое уже не отстирается? — Он продолжал смотреть на пятно с искренним ужасом.

— Перекись водорода. Есть в аптечке. Попробуй замочить минут на пятнадцать.

— Боюсь, что поздно. Ладно… Игнорируем. Какие данные? — Он шагнул ближе к экрану, переключившись с бытовой досады на дело

— Ты попробуй, попробуй замочить перекисью, пока не впиталось. В аптечке. А насчёт графика… здесь что-то не так. Структура пробы неоднородная. Ожидаю сильных помех от кварца, но… Вот, смотри сам, — Ирина отодвинулась, давая ему взглянуть на экран. — Помехи от кварца были ожидаемы, но это… не кварц, — она замолчала, прищурившись на дисплей, где бежали ряды цифр.

Ирина сняла наушники. Наушники повисли на шее. А недосказанное «но» повисло в воздухе, тяжёлое и многообещающее, как заряженная частица, ожидая разрядки.

— «Но» что? — Игорь Петрович присел рядом, внимательно глядя на экран прибора.

— Но резонансная картина… Она странная, Игорь. Не та, понимаешь? Совсем не та. Не соответствует ни одной из известных матриц осадочных пород для этого региона. — Ирина понизила голос, хотя вокруг, кроме ветра, не было ни души. Понизила голос инстинктивно, будто боялась спугнуть саму мысль. — Как будто слой не просто лежит. Он… модулирован.

— Вообще-то, природа не пишет кодов. Она создаёт хаос. Обычно… оговорюсь я на всякий случай, — он произнёс это как отчитку от слишком смелой гипотезы, но в глазах у него уже вспыхнул тот же азарт, что и у неё.

— Хаос со строгой периодичностью? Ты такое часто видел? — она ткнула пальцем в график на маленьком экране. — Посмотри сам. Вот, гляди на пики. Эти всплески… интервалы почти равные. Как отбитые тактом. Раз, пауза. Два, пауза. Погрешность в пределах двух процентов. Это уже не геология, Игорь. Это… вот именно чёрт его знает что такое.

Игорь Петрович долго молча смотрел на график. Перекинул листы в журнале назад. Смотрел в журнал. Лицо стало серьёзным, озадаченным.

— Было… Припоминаю… На «Руднике-2» была схожая аномалия, если таковой её считать. Только слабее, еле заметная. В пятом, в восьмом цикле, в девятом. Мы тогда списали на сбой в аппаратуре.

— Ну, и кто из нас первым это скажет? Кто произнесёт это вслух? Ты или я? Давай, старший, не тяни резину. Назови вслух того слона, что стоит посреди нашей столовой-карьера.

— Ты имеешь в виду, кто первый готов выдвинуть предположение, что Q-60 оставляет аномальные следы в магнитном поле породы? Что он не просто проходит сквозь неё, а… отпечатывается? Следовательно, порода способна и хранить и передавать информацию о его пребывании где-то рядом. Как магнитофонная лента, только из камня. — Он выпалил это на одном дыхании, как будто боялся, что если остановится, то никогда не договорит.

— Почему «где-то рядом»? Или где-то далеко, — подхватила его мысль Ирина.

— Или где-то далеко, — согласился старший геолог, протянул Ирине журнал. — Ладно. Ты записывай всё. Я пойду, попробую спасти свои штаны. Аптечка в сумке, в автомобиле?

Он встал, отряхнул колени.

— Да, в моей сумке. В боковом кармане.

— Охо-хо… — вздохнул Игорь, посмотрев из-под ладони у лба на предстоящий ему подъём вверх из карьера. — И зачем я только надел этот новенький…

Подъём казался ему теперь невыносимо долгим и тяжёлым, и всё из-за дурацкого пятна. Он махнул рукой, безнадёжно глядя на карман, и поплёлся к уступу. Ирина посмотрела на свои наручные часы.

— На всякий случай — через сорок пять минут сеанс с доктором Катаняном. Ты не забыл?

— Я не забыл. Успею, — бросил Игорь Петрович через плечо, не оборачиваясь.

«Успею», — повторил он про себя, но уже без уверенности.

— Успей!

Она снова надела наушники.

***

Бекас по-прежнему стоял, прислонившись спиной к УАЗику, и убивал время, гоняя мысли ни о чём.

Фигура приближавшегося бойца с позывным «Воевода» вернула его к конкретному: «Как же, всё-таки, ему это удаётся? Так вот — одной своей походочкой проявить то, что такое ему неприятно делать? Вот вроде просто идёт себе человек и всё. Ан, нет. Вот, неприятно ему — капитану ВДВ идти к Бекасу с докладом. Вот, неприятно ему, что командиром группы назначили не его, а Бекаса. Неприятно ему, и это видно». Видно в каждом жесте, в каждом избегающем взгляде, в этой показной небрежности.

Подошёл Воевода, остановился в полушаге. Прислонился к УАЗу небрежно, будто мимоходом, взгляд скользнул мимо Бекаса, упёрся в противоположный край карьера. Доклад отбарабанил чётко, глядя куда-то поверх плеча Бекаса:

— Посты выставил два. Ребята на точках — «Гном» и «Шаман». Север и Юг. Отдыхающая смена внизу в тени. Там есть расщелина удобная. В отдыхающей «Профессор». Смену проведу через два часа. Периметр наблюдения чист, — голос у него был низкий, басовитый, отдававший командной привычкой. Он выдержал небольшую паузу, словно ждал вопроса, которого не последовало. Продолжил. — Геолог наш старший наверх ползёт, вид у него… помятый. Внизу-то сколько ещё будут они? Не говорили?

— Пока не закончат свои циклы.

— Что за циклы такие?

— Да, хрен их знает. Какие-то циклы у них. У нас тут свой цикл — световой день. Через шесть часов — темнота. Их задача — работать, наша — чтобы их работе никто не помешал. Так что ждём, капитан. И смотрим в оба.

— Понятно. — Воевода кивнул.

— Вот что… пока пекло, смены на постах через час. После шестнадцать ноль-ноль — по два.

— Через час…? Норма по уставу… — начал было Воевода.

— Мы не в армии, капитан. Через час, — отрезал Бекас, не дослушав.

— Ясно. Есть через час. Всё? — «Есть» прозвучало сухо, формально.

— Всё.

Воевода развернулся и ушёл тем же мерным, немного грузным шагом, оставляя за собой неразрешённое между ними напряжение. Обернулся на Бекаса один раз колким взглядом, на неподвижную, слившуюся с кабиной УАЗа фигуру. Внутри перекатывалось глухое, невысказанное раздражение, похожее на изжогу — неприятное, назойливое, от которого никуда не деться.

«Выскочка. Удачливый выскочка, которому просто повезло оказаться своим у какого-то столичного начальства. Весь его профиль укладывался в простую формулу: мастер молча стрелять из кустов. И всё. А где, спрашивается, планирование операции? Где жёсткий контроль, где постоянное поддерживание боевого духа? Вместо этого — созерцание горизонтов. Смена через час — дешёвый авторитет зарабатывает».

Мысль эта была заезжена, как пластинка, но Воевода включил её снова. Он прогнал её по кругу ещё раз, и от этого стало капитану ВДВ чуть легче.

«Да, неприятно ему», — ещё раз подумал напоследок Бекас, глядя вслед Воеводе. — «Ничего. Перетерпит. Перемелется — мука будет. Так бабушки в деревне говорили мне в детстве».

Глава 2

Старший геолог Игорь Петрович, с трудом одолев последний уступ, тяжело ступил на раскалённый откос карьера. Ноги его подкосились на мгновение, и он едва устоял, уперевшись ладонью в горячий камень. Пыль охристой мглой осела на его потном лице. Отдышавшись, сделав несколько глубоких вдохов, он направился к УАЗу, у которого стоял Бекас.

— Как там наука? Движется? — спросил Бекас, прищурившись на приближающегося геолога. В уголке его рта играла привычная ироничная усмешка.

— Движется… — Игорь Петрович махнул рукой, смахивая капли пота со лба. — Движется, куда ей деться.

— До темноты управитесь?

— Управимся.

Игорь Петрович подошёл к задней двери автомобиля, открыл её. Запах раскалённого металла, пыли и бензина ударил ему в нос. Он с раздражением отодвинул спальник, принялся шарить среди коробок и сумок, косясь на свой правый карман. На свежей, хаки-зелёной ткани расплылось лиловое чернильное пятно, безобразное и жирное.

Игорь Петрович прервался, продемонстрировал Бекасу себя. Он выставил ногу вперёд и указал на карман пальцем, как на вещественное доказательство чьей-то злой воли.

— Вот, командир, полюбуйся! Новый полевой костюм, — в голосе Игоря Петровича прозвучала горькая досада. — Ровно за неделю до командировки куплен был мной в Нальчике, представляешь? А тут — такой конфуз. И ведь не отстирается, чувствую. Как памятник моей невезухе в этой проклятой жаре.

Бекас молча кивнул, оценивая масштаб катастрофы.

Игорь Петрович вернулся к багажнику, его движения стали резче.

— Где же она… В боковом кармане, говорила… Так-так… Да, где же…? — Бормотал он себе под нос.

Он почти исчез в глубине багажного отсека. Бекас наблюдал за его спиной.

— Воды вам там хватит?

Из багажника донёсся глухой, уставший голос:

— Воды? Да… Пожалуй, надо захватить. — Вода была последним, о чём он думал сейчас, он думал о перекиси водорода, это «пожалуй» выдавало полную его растерянность в текущем моменте.

Бекас открыл боковую дверцу, достал из-под сиденья двухлитровую пластиковую бутыль. Хотел протянуть Игорю Петровичу, но просто поставил её на землю рядом с колесом, когда увидел, что геолог, присев на корточки, уже самоотверженно колдует над своими штанами — втирает в пятно перекись. Сидел он, сгорбившись, и сосредоточенно тер тряпкой по ткани.

— Значит, к закату? — переспросил Бекас.

— К закату, командир, к закату закончим, — прозвучало в ответ.

Бекас посмотрел на солнце, надвинул глубже на глаза козырёк кепки «патриотов», двинулся к северному посту наблюдения. Где-то там, в расплавленной дымке, должен быть боец с позывным «Гном».

***

Бекас не сразу обнаружил пост наблюдения и уже хотел окликнуть, но заметил из-за груды камней, над скальным уступом торчащий ствол пулемёта «Печенег» — экспериментальной разработки ЦНИИточмаш. Ствол чёрный и безжалостный, выглядывал из-под камней, как змея из норы.

Сам боец Гном, несмотря на позывной, был богатырского сложения — рослым — под метр девяносто, широкоплечим. Он сидел неподвижно, как часть скалы, вросшая в ландшафт, и только лёгкое движение бинокля у его лица выдавало жизнь.

На его голове была чёрно-белая куфия с чётко выраженным, повторяющимся узором из стилизованных листьев оливкового дерева. Узор не был просто декоративный, он нёс символический смысл — связывая носителя с землёй, морем и сельским хозяйством. Но для Гнома, уроженца города Новгорода — административного центра Новгородской области — «откуда есть пошла земля русская», чёрно-белая палестинская куфия была просто «арафаткой».

Экспериментальный «Печенег», индекс ГРАУ — 6П4, был бережно укрыт от солнца и пыли выгоревшей белой простынёй, которую Гном всегда брал с собой на выходы.

Гном искренне желал того, чтобы испытания пулемёта прошли «на отлично». Чтоб когда будут разбирать его на детали для проверки после, где-то там… где он не знал… наверно в Москве… пусть всё будет «на отлично». Он мысленно представлял себе светлые лабораторные комнаты, строгих людей в белых халатах, которые будут кивать, глядя на изношенные, но безупречные детали, и ему от этой мысли становилось тепло на душе. Гном был в полном восторге от пулемёта. Этот восторг был тихим, внутренним, что испытывает мастер, нашедший свой идеальный инструмент.

Как пулемётчик с большим стажем, Гном не утратил заслуженного уважения к «Калашникову», но «Печенег»… как говорил он, когда уже под конец своих монологов о замечательном пулемёте уже окончательно утомлял боевых товарищей и на выходах и в кубриках на базе: «Э-э-э… да что вы вообще понимаете… „Печенег“ — это же другой уровень!» Говорил он это не со зла, а с искренним недоумением — как можно не видеть этой разительной, очевидной для него красоты творения разума и рук человеческих?

Он не повернулся к Бекасу, но его рука чуть приподнялась в коротком жесте — «я здесь, я на месте, всё в порядке».

— Спокойно? — тихо спросил Бекас, опускаясь рядом на горячий песок.

— Ноль движения, — глухо ответил Гном, не отрываясь от бинокля. — Только пыль да ветер.

— Вода есть?

Гном, всё также, не прерывая наблюдения, молча, левой рукой потянулся под простыню, достал пластиковую бутылку, встряхнул её, чтобы слышно было остаток, и отправил обратно. Движения его были медленными и плавными, без единой лишней суеты.

— Хватит, — сказал Гном. — Как там наука наша? Нашли чего?

— Ищут. К закату закончат, — сказал Бекас.

***

Пост «Юг» находился на кромке плато, на возвышенности, обрывавшейся крутым склоном к широкому руслу реки, высохшему сотни, а может тысячи лет назад. Редкая, выжженная солнцем верблюжья колючка напоминала о том, что здесь когда-то была и жизнь, и вода.

Бекас поднимался по осыпающемуся склону, внимательно смотря себе под ноги. Наверху, в узкой полосе тени от скального выступа, нес службу боец с позывным «Шаман».

Шаман — лет двадцати пяти. На голове пилотка армейского образца, в центре которой, вместо красной звездочки, значок — «мишка олимпиада-80». Крылья его пилотки были раскрыты и натянуты на уши, чтоб те не обгорели. Воротник камуфляжной куртки поднят, оберегая от солнца шею. Из-под пилотки на воротник выбивались пряди длинных волос — не по армейскому уставу, а как у, невесть какими судьбами, занесённого в африканскую пустыню, ленинградского хиппи, из какого-нибудь неформального питерского кафе «Сайгон». В руках автомат «Калашникова», рядом на песке плеер фирмы «SONY», в ушах наушники.

Увидев командира, Шаман нажал кнопку на плеере, снял наушники.

— Всё спокойно, командир, — произнёс Шаман, не дожидаясь вопросов. — Движения нет.

Бекас кивнул на наушники, которые Шаман теперь держал в руке.

— Чтобы не уснуть? Что гоняешь? Рок-н-ролл? «Бони-М»? Что-нибудь бодрящее, для общего тонуса?

Уголок рта Шамана дрогнул, на миг тронутый чем-то, отдалённо напоминавшим улыбку.

— Не-е-е… Не музыку, командир.

— А что?

— Да, так…

— А что? Секрет что ль?

— Да, не-е-е… какой там секрет. — Он немного смутился.

Он нажал кнопку на плеере, протянул Бекасу наушники.

Бекас взял их, приложил к уху. И вместо ожидаемых громких гитар и грохота барабанов он услышал ясный, интеллигентный, чуть уставший голос, говорящий на чистейшем русском: «…именно в этой кажущейся простоте, в этой размеренности дворянского быта конца восемнадцатого века и скрывался сложнейший ритуал. Каждое действие, от утреннего туалета до вечернего выхода в свет, было не просто бытом, а текстом, который прочитывало всё окружающее общество…»

Бекас оторвал наушник от уха, посмотрел на Шамана с немым вопросом, в котором смешались удивление и лёгкое уважение к такой странной форме борьбы со скукой.

— Юрий Лотман, — пояснил боец, принимая обратно наушники. — Семиотик, культуролог. Великий, я считаю. «Беседы о русской культуре». Запись с телевизора. Двадцать две лекции.

— Фигасее… удивил… Не мешает службе?

— Наоборот. Сосредотачивает. Мыслями и смыслами наполняет эту вот пустоту, — Шаман показал пальцем на пустыню. — Пустыня… она как чистый лист. На него хорошо ложатся сложные смыслы. А иначе — одна только тоска зелёная от этого горизонта.

— Слушай, Шаман, а ты как вообще на «Сахалин» попал? С такими-то интересами.

Бойцы ЧВК говорили про свою группу «на», не «в». Попасть можно было «на» «Сахалин», не «в». Это была их внутренняя грамматика, отделявшая своих от чужих.

— Как тут я оказался? Я то… — Шаман приложил к глазам бинокль и не договорил. — Движение, командир! Раз… два… три… четыре автомобиля вижу. — Голос его моментально изменился, стал сухим, отчётливым, без тени прежней задумчивости.

— Дай сюда! — Бекас протянул руку, взял бинокль.

— Ага, четыре, — вернул бинокль, из нагрудного кармана достал рацию, — Здесь Бекас. Приём, приём. Отдыхающей смене — на посты! Есть движение. Кто-то едет к нам в гости. Незваными.

— Принято! — в динамике раздался искажённый средними частотами голос Воеводы. — Поднимаемся.

Бекас стал забираться на вершину уступа, в тени которого расположилась позиция Шамана. Вспомнилось, к месту, из старого чёрно-белого фильма про Чапаева: «Где должен быть командир?.. и с кого-нибудь возвышенного места наблюдать всю картину…».

— Гном, приём!

— На месте, командир.

— Дуй сюда, по-быстрому, на южный пост. И пулемёт свой модный не забудь.

— Принято. Бегу. Пять минут.

— Воевода и Профессор — на южный! Профессор — оповести геологов. Будь готов помочь им в эвакуации.

— Профессор принял. Спускаться мне к ним? Не понял я, командир.

— Нет. Свяжись по рации на их волне. Пока жди команды. Сейчас на южный пост, с Воеводой.

— Принял.

— Колонна. Четыре джипа, типа «Тойота». Дистанция… примерно три километра.

— Принято. Шаман, продолжай вести наблюдение. Докладывай. Есть ли вооружение на виду, опознавательные знаки? Рассмотри хорошенько.

— Вижу… Численность — в каждой по три-пять человек… сложно разобрать. Стволов не вижу. Но кузова закрытые, там что угодно может быть. Дистанция километр. Остановились.

— Профессор на связи. Связался с геологами. Пакуют оборудование. Жду команду на эвакуацию. Как понял? Приём!

— Жди. Рано ещё. Пусть будут наготове.

— Автомобили остановились. Смотрит один в нашу сторону в бинокль.

— Помаши ему ручкой.

— Отставить! Шуточки… в эфире…

— Вооружение… у двоих автоматы на ремнях вижу.

— Здесь Гном. Я на позиции. Сектор обстрела отличный.

— Всем приготовиться. Гном — цели: водители первых двух машин, затем вооружённые.

— Понял.

— Два джипа начинают движение. Два на месте. Вижу опознавательный знак на первой «Тойоте» — логотип «ТерраТех». Бронированный «Ленд Крузер».

— «ТерраТех» — понятно. Старые знакомые. Белые? Негры? Кто? Лица разгляди.

— Белые, командир. «ТерраТех» — Франция. Служба безопасности их.

— Понятно. Ни одного выстрела без моего приказа. Повторяю: без приказа не стрелять!

— Дистанция триста метров… Двести… Сто… Остановились. Один вышел… без оружия, в гражданском… машет рукой.

До карьера донесся длинный гудок автомобильного сигнала. Потом снова и снова.

— Ага. Это он бибикает, командир. Машет рукой. Кричит что-то… не разобрать.

— Наверное: «медам, мисьё, жё не маж па сис жур». «Я не ел три дня» — наверное.

— Ха-ха!

— Отставить лишнее в эфире, Профессор! Профессор, дуй ко мне. Будешь переводчиком. Сейчас во втором УАЗ-е, в багажном отделении, захвати с собой два РПГ-7. Мне и тебе — для солидности.

— Принял. Выполняю.

— Гном, приём!

— На связи.

— Увидишь мой сигнал — если я сниму кепку. Всех гостей вали наглухо.

— Принял.

***

«Они неисправимы — эти парижские павлины. Тащат сюда свой провинциальный шик».

Пока Сержант внутренне ненавидел эту показную, никому здесь не нужную элегантность, взгляд его буравил спину капитана Леграна, размахивающего руками в сторону позиции русских. Спина эта, в идеально сидящей по фигуре рубашке, казалась ему сейчас воплощением всей глупости и самонадеянности штабной крысы, как говорится — «ни разу не нюхавшей пороха».

Когда капитан перестал махать и, опустив руки, поправил рукава своей безупречно, явно сшитой на заказ полевой рубашки от «Lafayette», тогда Сержант подумал: «Вот же дерьмо… Настоящий камуфляж это не индивидуальный пошив, а умение исчезнуть».

Для Сержанта, прошедшего с полной выкладкой многие меридианы и параллели трёх континентов, эта разница была принципиальна, как разница между жизнью и смертью.

«А эти… эти хотят, чтобы их заметили…»

Сержант достал из кармана круглую жестяную шайбу с жевательным табаком, открыл крышку, достал щепоть табака, скатал её в шарик, отправил под язык. И сразу же сплюнул в приоткрытое окно «Тойоты», на раскалённый африканский песок.

— Give me the binoculars. (Дай мне бинокль) — Сержант протянул руку в сторону водителя «Тойоты».

Скотина притворилась, что не понимает английский, или же действительно была скотиной, которая не понимает английский. Сержант показал жестом, указав на бинокль, лежавший на панели автомобиля.

Глядя уже в бинокль, он мысленно отмечал расстояния, секторы обстрела и возможные укрытия.

«Солнце пока ни в чью пользу. К вечеру будет за спиной у нас — это хорошо. Но это вряд ли помешает их снайперу».

Его взгляд уже заметил чуть левее уступа на краю карьера фигуру одного из русских со снайперской винтовкой. Фигура была едва различима, лишь смутный силуэт, но Сержант почувствовал исходящую оттуда угрозу, как животное чувствует взгляд хищника.

Со стороны русских показались двое. За спинами гранатомёты.

«Это очень плохо. Где пулемёт? Не может не быть пулемёта. Гранатомёты — это уже предупреждение. И невидимый пулемёт где-то. Где именно? Где-то на фланге».

Пока капитан Легран думал о том, с какой фразы начать переговоры, Сержант уже трижды проиграл в голове первые минуты боя. Ничего хорошего у него не получалось. Каждый сценарий заканчивался кровавой баней. Их позиция была откровенно гиблой.

Легран кричал по-английски, размахивая руками.

Предлагает им «обсудить взаимные интересы».

Интересы… Сержант снова внутренне усмехнулся.

Интерес «ТерраТех» был понятен — они хотели монополии на разведку в этом секторе. Французы добыли себе бумагу в министерстве природных ресурсов. Такое в Нагонии не сложно. Сложно убедить остальных, у которых есть, вот именно, что свои и иные интересы, в том, что бумажка эта чего-то стоит, и годна на большее, чем использование её в сортире.

«Главное — чтоб эти идиоты не спровоцировали внезапную перестрелку. Позиция наша откровенное дерьмо. Кто там? Десантники ВДВ? Спецназ ГРУ? Там могут оказаться такие люди, для которых переговоры — это процесс, занимающий время между первым предупредительным выстрелом и прицельным поражением цели. Так… так… Капитан пошёл им навстречу. Пожали руки — это хороший признак. Начали говорить. Ага! Вот этот и есть их командир».

Сержант вычислил командира по тому, как второй русский поворачивался к нему, переводя услышанное, после поворачивался обратно к французу.

Сержант навёл резкость бинокля на лицо русского командира. Он искал привычные признаки — напряжение челюсти, суетливую работу глаз, нервную подёргивающуюся мышцу. То, что выдаёт солдата, даже хорошего, в момент перед возможной схваткой.

Лицо русского командира не выражало ничего, что Сержант мог бы расшифровать.

«Вот же дерьмо… Кепка „Патриотов“ из Массачусетса… Какое-то гребанное зазеркалье…».

Ему вспомнился фотопортрет Хемингуэя, в квартире с протёкшим потолком, в забытом богом месте, посреди русской тайги.

Сержант не мог знать, что одна из пуль выпущенная из АК-74М этого русского, на которого он смотрел, прошлой осенью, пролетела в паре сантиметрах от его головы, в тайге Восьмой аномальной зоны.

Взгляд русского был расфокусированным, упёршимся куда-то в пространство между капитаном Леграном и «Тойотой», в которой был Сержант.

Нет, нет — этот человек не смотрел куда-то определенно — он сканировал сектор, держа в периферии всё сразу: Леграна, окна джипов. Его руки скрещены на груди, на локтях СВД со снайперским прицелом, пальцы чуть расставлены — для мгновенного рывка к оружию.

Сержант всматривался в лицо, стараясь прочесть в нём хоть что-то — решимость, неуверенность, злобу, ещё что-то.

Хоть что-то…

Но лицо было как каменная маска, ничего не выражало и оттого казалось более опасным.

«Он уже выбрал себе первую цель, — понял Сержант. — И это не Легран».

Глава 3

Капитан Легран сделал два шага вперед — шаги были отмеренными, будто по парадному плацу. Улыбка на его лице была отрепетированной и лишенной тепла, застывшей гримасой вежливости, которую носят как униформу индивидуального пошива. Его рука, поднятая в жесте приветствия, замерла в воздухе — белая, ухоженная.

— Вы командуете? Это ведь ваша группа? Как к вам обращаться? — произнес он по-английски, и голос его звучал слишком громко в давящей тишине пустыни. — Или, может быть, мистер?

— Иван, — коротко, почти не шевеля губами, ответил Бекас, выслушав перевод Профессора. — Меня зовут Иван.

Ни звания, ни фамилии, ни названия компании. Просто «Иван». Словно говорил: «Я — человек, а всё остальное — твои проблемы».

— Я капитан Легран, — продолжил француз. — Капитан службы безопасности «ТерраТех». Мы имеем официальные полномочия, подписанные и заверенные всеми необходимыми инстанциями, от министерства природных ресурсов Нагонии, на мониторинг всей геологоразведочной деятельности в этом секторе. — Он делал ударение на словах «официальные полномочия», «министерство», вкладывая в них весь вес бюрократической машины, которая стоит за его спиной. — «ТерраТех» как лицензированный оператор заинтересована в безусловном соблюдении местного законодательства и обеспечении безопасности всех сторон. Мы фиксируем незарегистрированную активность, не внесённую в наш реестр. Нам необходимо понять её цели и легитимность. Это не любопытство, понимаете, а прямая служебная обязанность.

Профессор коротко перевел суть сказанного.

— Цели научные, — произнес Бекас, не меняя тона. — Геологическая экспедиция. Частный заказ. Всё оформлено, всё в рамках действующих соглашений. Ничего такого, что могло бы вызвать особый интерес у вашей службы.

— Частный заказ… — Легран повторил за переводчиком, и его улыбка стала чуть уже, потускнела, обнажив лёгкое раздражение где-то в уголках губ. — К сожалению, все «частные заказы», все контракты, даже самые мелкие, в этой зоне теперь требуют предварительного согласования и одобрения через наше бюро. Новый регламент. Без нашей визы любая деятельность считается несанкционированной. — Он развёл руками, изображая мнимую беспомощность перед лицом суровых законов. — Что поделаешь, бумаги правят миром. И мы здесь — чтобы следить, чтобы эти бумаги соблюдались.

— Мне ничего не известно о таком правиле. Мне поставлена задача — обеспечить безопасность работы группы на этом участке, — ответил Бекас. — Вот и вся моя компетенция. Про бумаги мне ничего не известно. Моё дело — охрана. Всё остальное — не моя епархия. Компетенция, то есть. Скажи ему — не моя компетенция.

— Возможно, ваши наниматели не успели получить уведомление, — Легран наклонился чуть вперёд, понизив голос, будто доверяя большую тайну; голос его стал сладковатым, заговорщицким. — Видите ли, Иван, я как раз об этой безопасности и говорю. Вопрос именно в ней. Потому что без нашего ведома, без нашего одобрения, ваша, с позволения сказать, «научная деятельность» может быть очень двусмысленно, очень превратно истолкована местными властями. А то и не только властями. У «ТерраТех» здесь есть влияние, связи, рычаги. Мы можем быть для вас мостом к достижению целей ваших нанимателей. Или, простите за прямоту, стеной на пути к ним. Но для этого нужна… взаимная открытость и добрая воля к сотрудничеству.

— Угрожает, сука, — тихо, сквозь зубы, процедил Профессор, начиная перевод именно с этой, своей ремарки, и только потом озвучил услышанное.

— Спокойно, спокойно, — так же тихо, охладил его Бекас. — Ничего нового. Скажи ему ровно следующее: благодарю за предложенное содействие, но у группы есть всё необходимое. Их участие на данном этапе не требуется. Если его начальству есть что обсудить — пусть выходят на наше начальство.

— Очень жаль, крайне жаль, что мы не находим взаимопонимания, — Легран вздохнул, развел руками в театральном жесте досады и бессилия, человека, который сделал всё, что мог. — В таком случае, я, в силу данных мне полномочий, вынужден потребовать, чтобы ваша группа немедленно прекратила работу и покинула это место. Иван, ситуация не оставляет мне выбора. Мне приходится настаивать на немедленном выполнении этого требования.

Вежливость Леграна испарилась, как вода на раскалённом железе.

Бекас медленно, с преувеличенной внимательностью, посмотрел на свои наручные часы «Сорок лет Победы» на стальном браслете, потёртом от долгой носки.

— Через пять часов, — сказал он твёрдо, делая шаг назад, чёткий и недвусмысленный жест, сигнализирующий об окончании разговора. — Ровно через пять часов мы закончим запланированный цикл работ и покинем это место. Не раньше. На этом — всё.

Бекас отметил про себя то, как он удачно и к месту вспомнил это учёное словечко «цикл», и наверняка отлично оно переводится на английский.

— Это неприемлемо! — голос Леграна резко повысился. — Мне приходится настаивать на том, чтобы вы это сделали немедленно, вы меня поняли?

Профессор не переводил его последней фразы. Оба, Бекас и Профессор, разом, как по команде, повернулись к Леграну спиной — небрежно, демонстративно, — и пошли в сторону рудника. Не быстро, не медленно. Просто пошли.

Это означало только одно — что разговор окончен. Что ультиматум не принят.

***

Легран застыл на месте, будто в него вбили через темя тяжелый железный прут, и он ушел глубоко в землю, намертво пригвоздив подошвы армейских ботинок к раскаленному щебню. Он не мог пошевелиться, парализованный не столько явным неповиновением, сколько тем, как именно это было сделано — без крика, без спора, даже без видимой злобы.

Спины уходивших дышали немым, спокойным, почти бытовым презрением. Они уходили не торопясь, не оглядываясь, как уходят, закончив невыгодный и уже не нужный разговор.

Капитан почувствовал, как у него в груди что-то оборвалось и упало вниз, в живот, холодным комом, а руки, сжатые за спиной, налились тяжелым, горячим свинцом.

Резко, с таким усилием, словно отрывая подошвы от прикипевшего асфальта, он развернулся на каблуках, и его взгляд, острый и воспаленный, уперся в выжженную пустыню, в свою машину, в своих людей — ища точку опоры.

Лицо вернувшегося капитана, с тонкими, побелевшими от напряжения губами и неподвижными, широко открытыми глазами, Сержант прочитал без труда. Он видел такие лица не раз. Он видел их у своих подчинённых, когда распекал их, у своих начальников, получивших разнос от вышестоящих, словом, у людей, которые в одно мгновение поняли, что они внезапно не пуп земли.

Он вышел из автомобиля к капитану навстречу, движением неспешным, немного раскачивающимся, как ходит человек, привыкший к долгому, нудному ожиданию.

— Каков результат, капитан? — спросил он.

— Они сказали, что остаются, пока не окончат свои работы. Остаются до темноты. «До темноты» — повторил он, и в его голосе прорвалась наконец тонкая, как лезвие, жила бессильной ярости. — Это они так решили. Не я. Я же думаю по-другому. Я думаю, что им надо дать по зубам.

— Капитан, не стоит, — сказал Сержант, не повышая голоса.

— Что значит «не стоит»? — прошипел Легран на ходу, направляясь к автомобилю, в котором находилась рация дальней связи.

Его шипение было резким, сдавленным, в нем слышалось шипение выпускаемого пара, когда клапан не выдерживает давления. В горле першило, слюна стала густой и горькой, как полынь — от злости.

— Значит, что мы покойники, если мы полезем или вы их спровоцируете. — Сержант задержал Леграна, ухватив его за рукав и заговорил, не двигаясь с места, и в его неподвижности была твердая, каменная убежденность. — Кроме того, мой контракт не предполагает героической смерти ради усиления чьего-то переговорного позиционирования. Предлагаю следующее: ждем, давим морально. Показываем, что мы никуда не ушли. Иногда это работает лучше, чем всё остальное.

Легран отдернул руку и ничего не ответил Сержанту, прикреплённому к его группе, которого мысленно звал для себя «Црушник».

Он лишь стиснул челюсти так, что заныли скулы, и резко дернул ручку двери «Тойоты». Дверь открылась с надтреснутым звуком.

Сев на сиденье, он на секунду закрыл глаза, отгородившись от всего, глубоко вдохнул-выдохнул, представил себе прохладное помещение оперативного центра «ТерраТех», кондиционер, чашки с недопитым кофе на столах, лицо дежурного офицера — гладкое, сытое. И вызвал по рации штаб.

— Альфа-лидер — базе. Контакт состоялся. Группа отказалась подчиниться. Наше требование проигнорировали. Мы переходим к плану «Б». Удерживаем периметр. Наблюдаем. Силовых действий не предпринимаем. Ждем дальнейших инструкций.

Из рации, после щелчка, донесся короткий, лишенный всякой интонации ответ: «Понял. Держите связь». И все. Ни одобрения, ни новых указаний, ни одного лишнего слова.

К машине снова подошел Сержант. Он подошел неслышно и теперь стоял у открытого окна, положив локти на горячий металл, и смотрел на капитана своими выцветшими, ничего не выражающими глазами.

— Слушай, приятель, не давай команды своим занимать позиций. Это их спровоцирует. Это спровоцирует русских. Пусть твои ребята отдыхают. Пусть сидят, воду пьют, в карты играют.

Капитан Легран хотел послать Црушника грубо и далеко, но не смог этого сделать. Потому что тот был прав.

— Согласен, — выдавил из себя капитан Легран.

Сержант кивнул, едва заметно. Этого «согласен» было достаточно. Он отстранился от окна, снимая с капитана невидимый пресс своего внимания.

«Успокоился. Хорошо. Значит, не будет геройствовать и лезть на рожон. Значит, будет сидеть, злиться и докладывать по рации».

Он достал шайбу с жевательным табаком, открывать не стал, только постучал ею о костяшки пальцев, начав мысленно отсчёт времени до наступления темноты.

«До темноты» — делало выполнение его личного задания невозможным.

Его задание не имело ничего общего с поддержанием авторитета капитана Леграна или интересами «ТерраТех». Его задание было тихим, маленьким и очень конкретным. «До темноты» — не подразумевало никакого плана «Б». Что ж… это неудача.

Он вернулся в свой автомобиль, оставил дверь приоткрытой. В салоне пахло пылью и пластиком. Из бардачка он достал свой походный термос, налил в крышку кофе со льдом.

Он коротко, одним словом, предложил кофе, не говорившей по-английски скотине, совершенно будучи уверенным в том, что слово «кофе» скотина поймет.

И Сержант угадал.

***

Когда Бекас и Профессор поравнялись с местом, где стояли два УАЗа, из дрожащего, знойного марева у самого среза карьера, будто из раскалённой печи, возник старший геолог Игорь Петрович. Лицо его, измождённое жарой, было запылённым и влажным от пота, сквозь усталость проступала деловая озабоченность. Он шёл, слегка переваливаясь на уставших ногах. Два не запланированных подъема и спуска туда и обратно на полуденной африканской жаре не прошли для него даром.

— Командир, — обратился он к Бекасу, — на пару слов. Не отвлеку надолго, но без свидетелей. Конфиденциально.

Бекас, кивнув Профессору остаться у машин, отошёл в сторону, к самому краю, где земля обрывалась в рыжую бездну.

Игорь Петрович вытер ладонью пот со лба, начал неуверенно, с нескрываемым волнением.

— Дело, собственно, такое… — начал он, и его голос понизился до приглушённого. — С чего бы начать… Наш прибор там, внизу… «Луч-М». Вы его видели. Чёрный ящичек, как фотоаппарат, мигает лампочками, будто игрушка. Так вот… Это не игрушка. Если что… я имею в виду — если будет угроза захвата. Не дай бог, конечно, но рассуждать надо трезво. Он не должен достаться этим… мм… иностранцам. Ни при каких обстоятельствах. Его нужно уничтожить. Чтобы от принципа работы и следа не осталось. Физически. «Луч-М» — это сверхсекретная разработка.

Игорь Петрович умолк, тяжело дыша, и посмотрел прямо на Бекаса, в упор, в ожидании реакции на сказанное.

Бекас молчал, его лицо под козырьком было непроницаемым. Он лишь чуть сузил глаза, словно прицеливаясь в невидимую цель.

— Важный, секретный прибор, значит? — Бекас переспросил, взяв паузу на осмысление. — Очень важный, значит? И уничтожить?

— Если «они» его получат… «Луч-М». Я имею в виду — наши враги, если его получат… это будет поражение, не побоюсь этого слова — нашей советской науки на много лет вперёд. Нас опередят там, где мы только начали путь. Понимаете?

— Понял. Уничтожить, в случае штурма со стороны противника, говоря военным языком. Не раньше, не позже. Так?

— Так, — старший геолог удивился тому, как коротко можно сформулировать суть. — Вот именно так.

— Задача простая. Уничтожим. Вы не волнуйтесь. — Бекас подозвал бойца жестом. Профессор подошёл. Бекас кивнул в сторону карьера: — Профессор, слушай сюда. Твоя новая должность — хранитель и ликвидатор. Шутка, — Бекас подмигнул глазом геологу. — Задача такая. Тебе две гранаты Ф-1. В бутыль из-под воды нальешь бензина из канистры. Бутылки в том багажнике пустые. Идёшь с товарищем геологом. Быть на связи постоянно. В случае штурма по моей команде уничтожить то, что товарищ геолог тебе покажет. Если связи со мной не будет — по своему усмотрению, если поймёшь, что дело совсем табак. Ну, это ты услышишь, короче. Выполнишь — сразу на южный пост к Шаману.

— Понял — жечь и уничтожать. Это я могу, — кивнул Профессор, щурясь на солнце. — Сделаем.

Игорь Петрович посмотрел на Профессора, потом опять на Бекаса, на людей, для которых решение превратить сложное в простое было привычным делом, и почувствовал облегчение.

***

Капитан Легран только что, скрипя зубами, отдал приказ своим парням «расслабиться».

И Сержант решил продолжить наблюдение. Водил биноклем по краю карьера, как сканером.

У самого края пропасти, в том месте, где рыхлый грунт осыпался вниз мелкой щебёнкой, в стороне от машин, стояли трое. Русский командир, тот самый в кепке «Патриотов», его переводчик с гранатомётом за спиной, угрюмый и неподвижный, как истукан, и… третий.

Третий — гражданский. Не контрактник, не солдат. Гражданский что-то говорил, жестикулировал.

В груди у Сержанта что-то тихо щёлкнуло.

Удача!

Та самая, на которую всегда надеешься, но никогда не рассчитываешь всерьёз.

Иногда нужно просто стоять и ждать, как стоит хищник у водопоя.

Опустил бинокль. Оглянулся. Капитан Легран сидел в машине, уставившись в рацию. Его так же парни коптили небо в безделии. Медленно и беззвучно, чтобы не разбудить спящего на соседнем сидении водителя, приоткрыл дверцу бардачка и достал фотоаппарат.

Это был Nikon F3 Photomic — крепкий, брутальный, как танк, вершина японской мысли начала восьмидесятых. Объектив Nikkor 180 mm f/2.8 ED — длинная, солидная «труба» с изумрудным отблеском линзы. Инструмент не для любительских снимков. Большим пальцем плавно, с чуть слышным шорохом, перемотал кадр, проверяя натяжение плёнки, смахнул невидимую пылинку с передней линзы куском фланели. Вышел из автомобиля, прислонился к капоту, используя его как упор. Не торопился. Поднял, навёл.

Трое обрели чёткость. Переводчик отошёл чуть в сторону. Командир слушал, непроницаемый. А гражданский… что-то объяснял, и в этот миг он повернулся почти в анфас.

Палец плавно, без рывка, нажал на спуск.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Дробь затвора камеры. Пулемётная очередь кадров.

«Попал. Один есть», — пронеслось в голове у Сержанта.

Внутри прошла волна удовлетворения. Впервые за этот день что-то похожее на намёк улыбки дрогнуло в уголках его глаз.

Он сделал ещё пару «очередей» — общий план, фиксация взаимодействия.

«Лишним не будет».

Оторвал фотокамеру от лица, и на мгновение в выпуклой линзе объектива, в его изумрудном зрачке, отразилось синее африканское небо, безжалостное и пустое.

***

Годом ранее.

Москва.

Каширское шоссе, дом 31.

Московский инженерно-физический институт.

Лаборатория теоретической физики.

В помещении двое:

— Секретарь ЦК из Отдела оборонной промышленности ЦК КПСС;

— Академик Тихомиров.

Из их беседы:

— Товарищ Тихомиров, не томите. Объясните на пальцах. Ваш доклад читал. Сплошные «квантовые состояния» и «нелокальность». У меня на столе двадцать таких докладов. Чем ваш «Луч» лучше?

— Хорошо. Представьте: вы разбили молотком лунный метеорит. Взяли две песчинки от одного осколка. Развезли по разным концам страны. Изменяете что-то в одной — вторая мгновенно меняется тоже. Без проводов, без волн. Это — эффект металла Q-60. Это не передача сигнала. Это… синхронизация. Как если бы у вас в Москве и в Хабаровске были две стрелки одних и тех же часов, связанных невидимой пружиной.

— Мгновенно? Даже через океан?

— В теории — да. Но пока это вопрос открытый, не подтверждённый испытаниями.

— И эту «пружину» нельзя перерезать? Не обнаружить?

— Нельзя. Металл Q-60 — и есть такая «пружина». Аппарат «Луч-М» лишь считывает её колебания и модулирует их.

— Хорошо. Допустим. А шифрование? Любую связь можно прослушать.

— Эту — нет. Здесь шифрование не математическое, а физическое. Код — это само состояние частиц. Попытка «подслушать» неизбежно это состояние разрушит. Чтобы расшифровать, нужен именно парный осколок того же Q-60. Другого способа нет.

— Так. Значит, суть: абсолютно скрытный и неуязвимый канал связи.

— Именно. Это не шаг вперёд, товарищ секретарь. Это прыжок через целую пропасть в технологии связи. Обеспечит не только скрытность, но и мгновенность передачи данных для систем любого назначения. Это вопрос национального преимущества.

— И Катанян с его группой сейчас проверяют эту «телепатию для машин» в поле?

— Проверяют дальность и устойчивость в разных условиях. Сейчас он с группой за полярным кругом, в Певеке, на Чукотке.

Глава 4

Сначала пришла тишина. Не та глухая, выжидающая тишина карьера, а живая, натянутая, как струна. Воздух перестал дрожать — марево над пустыней вдруг осело. Даже ветер, вечно скулящий в щелях скал, стих. И в этой звенящей пустоте солнце продолжало жечь с удвоенной, немой яростью.

На горизонте, там, где ещё полчаса назад рыжая твердь сливалась с небом, поднималась стена. Невысокая пока, размытая, будто кто-то провёл по краю света грязным ластиком. Она не двигалась — медленно и неумолимо, как прилив.

Игорь Петрович, сидевший внизу у прибора, первым заметил изменение света. Солнце из ослепительно-белого стало медовым, потом грязно-жёлтым, будто сквозь толстое, пыльное стекло. В воздухе запахло озоном и сухой глиной — запах, который геолог знал с молодости, с полевых сезонов в Каракумах. Обратился к Ирине:

— Ирина, передай мне рацию, пожалуйста.

Взяв рацию, он переключил её на общую волну.

— Всем. Готовьтесь. Буря идёт.

— Хабуб? — беззвучно шевельнула губами Ирина, встретившись тревожным взглядом с Игорем Петровичем.

Хабуб — так называли это природное явление местные. Песчаная буря, рождённая потоками раскалённого воздуха. Воздушная масса, нагретая на поверхности пустыни, создавала мощные восходящие потоки, которые на высоте сталкивались с более холодными массами, вызывая резкую турбулентность. Ветер, достигающий скорости 20–25 метров в секунду, поднимал с поверхности не только мелкий песок, но и частицы пыли, способные проникать в малейшие щели. Видимость в такую бурю падала иногда до нуля. Возникали электростатические явления — трение частиц порождало разряды, которые местные бедуины называли «песчаной молнией».

Бекас видел, как французские машины вдали засуетились — две «Тойоты» развернулись, чтобы поставить бортами к ветру. Эта предусмотрительность говорила и об опыте. «Умно, — мелькнуло у него. — Значит, не первый раз». Он отметил, что УАЗы стоят удачно по направлению к ветру.

Он сам уже отдал приказ Гному и Шаману укрыть оружие, его затворы и стволы. Песок убивает технику вернее, чем пуля — забивается в механизмы, стачивает и парализует.

Ирина, помогая Игорю Петровичу упаковать прибор в герметичный контейнер, вдруг почувствовала, как песок скрипит на зубах. Он был везде — в волосах, под воротником, в складках одежды. Дышать стало трудно — не хватало воздуха, потому, что каждый вдох приносил с собой мелкую, едкую пыль.

Воевода, оставшийся на контроле северной кромки карьера, услышав сообщение, подумал: «Учёные… Теперь ещё и синоптики». Хмыкнув, он всё же отстегнул магазин своего «Калашникова», патроны в магазине прикрыл ладонью, отправил магазин в подсумок, платком обмотал ствол, а приёмное окно для магазина прижал к телу. Надел солнцезащитные очки. Прижался спиной к скале, втянул голову в плечи и замолчал, как булыжник.

Гном снова накрыл «Печенег» тканью. Смочил края «арафатки» водой, обмотал вокруг лица, завязал края на затылке. Вспомнил о том, как в детстве, в Новгороде, во время сильной метели, бабушка говорила: «Природа злится — значит, людям надо тихо сидеть». Здесь было то же самое, только злость этой природы была горячей и сухой.

Шаман, сидя в расщелине, надел наушники от плеера и солнцезащитные очки. Шаман нажал «play», но сквозь стройную речь Лотмана уже прорывалось настойчивое, нарастающее завывание ветра. Он выключил плеер. Мысли о семиотике быта девятнадцатого века безнадёжно уступили место семиотике стихии века двадцатого.

Внизу, на дне карьера, Профессор и геологи закончили упаковку оборудования.

И вдруг — резкий, сухой щелчок, будто разряд. На мгновение в буре вспыхнула голубоватая молния — без грома, без эха. Ослепительно-синий свет озарил лица, машины, скалы — и тут же погас, оставив после себя ещё более густой мрак.

«Статика, — вспомнил Игорь Петрович. — Трение частиц».

Стена песка приближалась теперь с нарастающим гулом — низким, басовитым, как шум далёкого поезда. Воздух стал густым, тяжёлым. Песчинки, сначала единичные, щёлкали по камуфляжу, по металлу машин, словно мелкая картечь. Потом их стало больше — они летели горизонтально, невидимые на скорости, но ощутимые кожей как тысячи иголок.

Ветер нарастал волнами. Сначала порыв, потом затишье, потом снова — уже сильнее, уже злее. Воздух превращался в коричневую, киселеобразную массу. Солнце исчезло — сначала в дымке, потом совсем, будто его выключили. Наступил странный, жёлто-бурый полумрак, неестественный и давящий. Мир сузился до размеров песчаного ада, в котором не было ни верха, ни низа.

Песок хлестал в лицо, заставляя щуриться даже сквозь защитные очки. Видимость упала до нескольких десятков метров.

— Маски! Очки! — сказал Бекас в рацию, но его голос утонул в рёве бури, и он повторил команду ещё несколько раз.

Его никто не услышал. Эфир был мертв. Песчаная буря глушила волны, превращая связь в шипение и треск.

Теперь ветер рычал уже непрерывно, с переходами в низкий стон. Звуки слились в один непрерывный гул, в котором уже нельзя было различить ничего.

Камни летели по склонам карьера, стукаясь о стены, подпрыгивая.

Буря достигла пика. Теперь это был уже не ветер с песком, а единая, кипящая субстанция — воздух, плотный от частиц, ревущий, злой. Казалось, земля и небо поменялись местами — под ногами было небо, рыжее и яростное, а над головой — земля, тёмная и тяжёлая.

***

Тополиный пух поднимался в воздух легкими дуновениями ветерка, и опускался обратно. Небо потемнело. Воздух налился тяжестью собиравшейся грозы. Где-то вдалеке глухо прокатился гром, и ветер, дотоле спавший, зашелестел листьями на деревьях, и погнал пух над асфальтом, давно уже ждавшим воды. Первые крупные капли ударили с небес по большому городу.

Игра в невменяемость в одиночной камере внутренней тюрьмы на Лубянке окончилась для фон Граббе…

«Когда…? Две недели назад…? Или три…?»

Фон Граббе посмотрел на свой «календарь», выложенный на краю стола из еле заметных крошек чёрного хлеба.

«Да… Три недели назад».

Игра таяла с течением времени, на допросах. Для фон Граббе не составило труда понять, что следователь по особо важным делам Комитета государственной безопасности не поверил в невменяемость ни на секунду — с первого же допроса это стало понятно. Тем не менее фон Граббе продолжал гнуть свою линию. Окончательно игра его рухнула три недели назад. Из-за незначительной малости. Как говорят в таких случаях — из-за последней капли.

Три недели назад. Тем утром, когда дежурный, подавая в «кормушку» миску с баландой, хмыкнул. Не со зла — скуки ради. Этот равнодушный, бытовой звук прозвучал приговором. Их не проведешь. Система перемолола его хитрость последовательностью, как жернов перемалывает упрямое зерно, не желающее становиться едой.

Всё оказалось проще и обыденнее: крах стратегии пришёл не с грозным рокотом, а с бытовым хмыканьем совершенно безразличного к фон Граббе человека. Игра рухнула не из-за умного заключения следователя по особо важным, а из-за того, что охраннику, с утра туго набитому двойной порцией компота и каши, стало скучно, и он позволил себе этот маленький, презрительный звук. Это был крах, лишённый даже тени драмы.

«Вот он, истинный суд их системы — неумолимый и будничный. Перемололи. Временем и безразличием. Система».

Фон Граббе, перестав притворяться, сказал тогда в открытую пасть «кормушки»:

— Согласен, это всё в некоторой степени даже уже и смешно…

Потом, закончив с обеденной пайкой, в полуденной, густой от безвременья тишине камеры он закрыл глаза. И перед ним встал не лик, а ощущение — холодная чеканка оклада новгородской иконы. Георгий.

«Ну что, победитель? — мысленно, с усмешкой, обратился к нему фон Граббе. — Дракон не повержен. Я вот — в каменном брюхе. Здесь — стены. Гладкие, бесконечные. Теперь пути нет. Осталась только… целесообразность. И в чём она теперь?».

Он ждал ответа, но святой молчал, как и положено видению.

Молчала и тюрьма. Лишь где-то далеко, за бетоном, у соседних дверей, позвякивали ключи дежурного — размеренно, неумолимо.

Вот и сейчас, уже три недели спустя, всё те же шаги в коридоре. Тяжёлые, неторопливые.

Шаги затихли. Наступила та самая, выжженная тишина, в которой рождаются решения.

«Значит, невменяемость отпадает. Следующий ход — вменяемость. Полная, ледяная. Тот товар, который они не ожидают получить. Не сломленный враг, а… потенциальный актив. С холодным взглядом на целесообразность».

Он медленно поднялся с койки, сгрёб ладонью крошки «календаря» со стола и бросил их в парашу. Прошлое было стёрто.

Подошёл к двери. Не чтобы стучать или просить. Просто встал, выпрямив спину, глядя на стальную поверхность, как на будущего собеседника. Положил на дверь ладони. Разглядывал свою бледную, размытую тень на окрашенной в серое стали. Сутулость, маска страдальца, спали. Остался расчёт.

«Буду торговаться. Методично. По пунктам. Это моя целесообразность теперь».

Проситься на допрос самому — это было бы большой ошибкой. Он стал ждать вызова на допрос. Уже не как жертва, а как оппонент.

Вдруг!

В коридоре!

Шаги.

Послышались снова — иные, не одиночные. Не дежурного. Тяжёлые, дробные, множественные.

В коридоре послышался приглушенный говор, неразборчивый.

Резкий удар по ту сторону двери. Звон связки ключей, скрежет замка, знакомый уже до боли.

Фон Граббе оторвал ладони от холодной поверхности. Не отошёл — отплыл, как тень, к своему столу.

Дверь со скрежетом отворилась, впустив в камеру тусклый свет тюремного коридора. Люди вошли сразу, плотно заполняя собой скудное пространство камеры. Их было несколько — три? четыре? Он даже не успел их сосчитать от неожиданности.

В центре группы вошедших фон Граббе увидел прямо перед собой лицо холёное, каменное; светло-серый двубортный китель без единой складки, золотые лампасы на тёмно-синих брюках, звёзды на погонах.

Генерал-лейтенант!

— Андреас фон Граббе! — произнёс генерал-лейтенант, и его голос, низкий и поставленный, без единой эмоциональной трещинки, заполнил камеру плотнее, чем тела вошедших. — Сейчас решится ваша судьба! Какой она будет в дальнейшем, зависит исключительно от вас. Я — генерал-лейтенант Сабуров. Первый заместитель председателя Комитета Государственной Безопасности СССР.

После этих слов наступила тишина. Она звенела. Звенела в ушах, в висках, в самой пустоте живота.

Фон Граббе самопроизвольно опустился на табурет.

— Ну же, фон Граббе! Говорите что-нибудь, фон Граббе! — повысил голос генерал Сабуров.

Фон Граббе пытался проглотить воздух. Горло сжалось, стало узким, как горлышко бутылки.

— Кхе-хе… Я… я… готов к диалогу, — наконец выдавил из себя фон Граббе.

— Диалог? Вы несколько запоздали с терминологией, фон Граббе. С вами уже «вели диалог». Вы выбрали в нём роль глухонемого. Теперь настало время слушать. И слышать.

— Я слушаю.

— Ситуация, в которой вы оказались, фон Граббе, имеет одно неочевидное продолжение, — заговорил он снова. — На нас инициативно вышли ваши хозяева. Слушайте внимательно, фон Граббе. Инициатива исходит не от нашей стороны. Есть возможность. Обмен. Вас — на нашего товарища. Решение по этому вопросу полностью в моей компетенции.

Фон Граббе сидел, не двигаясь. Слово «обмен» ударило в виски, заставив сердце бешено заколотиться. Мысли понеслись вихрем.

— Я даю вам последний шанс, — Сабуров посмотрел прямо на фон Граббе, и взгляд этот был тяжёлым. — Вам дадут бумагу и ручку. И время. Вы составите подробное, исчерпывающее письменное показание. О связях, о каналах, о методах, о людях. О том, что знаете. Обо всём. Если ваши данные окажутся ценными и подтвердятся — мы вас меняем. Насколько ваша информация соответствует действительности, проверим мы всё и быстро. Если же вы решите продолжить цирк или ваша информация окажется бросовой, тогда… Тогда, фон Граббе, фальшивки не обменивают. Их уничтожают. В вашем случае — отправляют этапом в места, откуда не возвращаются даже в обмен на самых ценных наших товарищей. Вам понятна дилемма, стоящая перед вами?

— Я… я понимаю.

— Прекрасно. Что скажете?

— Мне необходимо знать, что вероятность обмена — это реальность, а не вымысел вашей оперативной игры.

— Это резонно. Дело обстоит так — вы начинаете давать показания. После. Вы слушаете меня? После мы организуем визит к вам консульского отдела из вашего посольства и вашего военного атташе. Я убеждён, что вы знаете его в лицо, как минимум, если не лично.

— Да, я знаю его. Но я не хотел бы давать письменных показаний в рамках следствия.

— Это была ваша последняя попытка для торга. Имейте в виду — других у вас больше нет. — Сабуров сделал паузу в полсекунды. — Ну, хорошо. Я пойду вам навстречу. Показания запишут с ваших слов. Сейчас вас переведут в другую камеру. Более комфортабельную, если можно так сказать: душ, радио, телевизор. Пойдемте, товарищи. У меня всё.

Товарищи вышли.

Дверь в камеру закрылась с тем же звуком, с каким открылась.

Звук шагов, отчётливый, тяжёлый, постепенно растворился в бетонной толще коридора, и опять для фон Граббе наступила тишина, которую Сабуров оставил ему в наследство. И его собственная судьба, которую он теперь должен был собрать из этих разрозненных, скользких понятий, как собирают сложный механизм с завязанными глазами.

Теперь ему нужна холодная концентрация сапёра, осторожно ощупывающего землю перед собой, где любое неверное движение — финал. Сейчас он должен аккуратно разминировать свою собственную жизнь. Ему сейчас предстояла большая и опасная умственная работа. Иного инструмента для его воскрешения нет.

Он закрыл глаза и начал массировать свои виски. Кожа на пальцах была влажной и холодной.

Началась инвентаризация того, что он имеет.

Мысленно, без суеты, он принялся сортировать информацию, как опытный бухгалтер раскладывает по папкам документы перед аудитом. Каждую деталь, каждое имя, каждый адрес нужно было взвесить на незримых весах ценности и риска.

Что уже лежит у них в папке с грифом «Граббе»? Наверняка — схема связи через Бурлака. Пленка с фото его встреч с ним. Факт покупки «Запорожца» по фальшивым документам. Это — «активы» нулевой категории. Это всё мусор. Всё это можно легко сдавать. Это цена входа в игру.

Дальше — сложнее. Что они могут проверить быстро? Контакты первого круга. Места явок, которые уже, возможно, «прогреты». Вот здесь нужна правда. Чистая, как слёзы. Потому что любая зацепка, любая ниточка, которую они потянут и которая оборвётся, превратит его в фальшивку. Этого допустить нельзя. Значит места явок надо сдать тоже. А это значит, что систему условных знаков тоже придется. Всё, что можно быстро перепроверить, должно быть безупречной правдой.

Что ещё?

В этом внутреннем каталоге его сознание выделило первую, идеальную позицию. Есть хороший «расходный материал». Тот, кто уже в их поле зрения наверняка, чьё положение шатко, чьё падение не нанесёт значительного урона, но чья выдача будет весомым знаком доброй воли.

Сайко. Адвокат. Жертва, которая уже была обречена. Он уже в их сетях. Сайко — это разменная монета. Не самая ценная, но ходячая. Его фон Граббе отдаст.

А потом… потом наступит очередь главного. Единственного, неопровержимого козыря. Информации, которую нельзя проверить мгновенно, но ценность которой очевидна. Это должно быть сразу. До визита консульского отдела.

Что это может быть?

Ответ пришёл ему в голову не сразу, но он пришёл.

Секретная советская разработка связи на базе металла Q-60, о которой известно ЦРУ, за которой уже идёт охота. Это информация, пожалуй, что уровня стратегической. Это произведёт впечатление. Это будет для них большой трофей.

Что ещё?

Нужно что-то ещё… Что ещё? Что ещё?

Остальное — в процессе развития ситуации. Для начала партии, для её дебюта — пока хватит. Главное — сделать первый ход. И сделать его безупречно.

Глава 5

Бекас откинул полу брезента, которым укрывался во время бури, поднялся на ноги. Поднялся тяжело. Ощущение в теле — будто таскал всю ночь мешки с песком. Глаза резало, под веками чувствовалась абразивная пыль. Она была повсюду — эта тонкая, как мука, взвесь, забившаяся в поры кожи, скрипевшая на зубах. Промыл глаза водой из бутыли. Сделал пару глотков. Вода, хоть и тёплая, но принесла облегчение, резь в глазах вернулась почти сразу. Осмотрелся.

Пейзаж был каким-то притихшим и другим, будто его вывернули наизнанку, отряхнули и положили обратно, но уже не совсем правильно. Карьер изменился. Он казался теперь сглаженным, каким-то оплывшим. На вчерашних острых углах обрыва теперь зияли пологие, рыхлые скосы, готовые в любой момент осыпаться. Ветер перекроил дюны у подножия, занёс машины наполовину. Теперь здесь была новая пустыня, ничего не помнившая о вчера.

Бекас пошёл по периметру — проверить своих. Он шёл, щуря воспалённые глаза против уже набирающего силу солнца.

Гном, увидев его, молча показал большой палец вверх.

Шаман, сидя в расщелине, теперь почти полностью заваленной песком, тщетно тряс свой плеер — динамики только шипели. Он тыкал кнопки с нарастающим раздражением, но аппарат молчал. На лице Шамана, обычно погружённом в задумчивость, теперь читалась досада.

Профессор уже орудовал саперной лопатой у того УАЗа, на котором числился как водитель. Заметил Бекаса.

— Профессор вызывает Бекаса, — раздалось в рации Бекаса. — Французы смылись, командир. Следы ведут в сторону старого русла. Гражданские в норме, но не очень. Спецгруз в сохранности. Боекомплект не расходовался. Бензин обратно в канистре — капля в каплю.

— Принял. А что по машинам? Заводятся обе?

— Обе в норме. С техникой всё в порядке, стартеры крутят бодро, заряд хороший, фильтры продул. Песок, конечно, везде, но не смертельно. Можно ехать хоть сейчас, только откопаться.

— Принял, — сказал Бекас, направляясь дальше к Южному посту, где был Воевода.

Тот сидел спиной к солнцу, только вышедшему из-за горизонта, методично, с каменным лицом, прочищал затвор своего автомата тонким шомполом. Не поднимая головы, без приветствия сказал:

— Чистка-смазка займёт час. Минимум. — Он коротко, резко дёрнул шомпол, вытащил его, посмотрел на тряпку. — Песок везде. Придётся разбирать полностью, каждый паз проходить. Иначе первый же выстрел — и клин. Даже в патроннике сидит. Это уже совсем плохо. Все живы там? Чистят?

— Все живы, — кивнул Бекас, останавливаясь в шаге и внимательно глядя на затишье за пределами карьера. — Как периметр ночью? Что-нибудь заметил?

— Ничего. Глаз выколи.

Бекас снял с пояса рацию. Солнце било в лицо, обещая новый день нестерпимой жары.

— «Сахалин-2», парни, прием! Все сейчас начинаем чистить оружие. Внимание — затворам и стволам. По готовности сообщите. Через часик быть готовыми к выходу. Не опаздывать, короче.

— Уже, командир, — тут же доложил Гном, первым делом, как только стихла буря, ещё до рассвета, озаботившийся своим замечательным пулемётом.

К восьми ноль-ноль начали погрузку. Двигались тяжело, без суеты.

Геолог Ирина то открывала крышки пластиковых ящиков, то закрывала их. Проверяя, ещё раз, что называется «на дорожку». Пальцы, шершавые от песка и глины, аккуратно перебирали образцы, завёрнутые в папиросную бумагу, проверяли бирки. Лицо было напряжено, в уголках глаз — мелкие, тревожные морщинки.

— Вот с этим аккуратнее. Тут всё довольно хрупкое. Реактивы там вместе с образцами, — сказал Игорь Петрович, указывая на пластиковый ящик.

Он стоял рядом с открытым багажником, заслонив одной рукой от солнца глаза, другой ухватившись за ручку ящика, в голосе слышалась неподдельная озабоченность.

Гном подошёл, ухватился за вторую ручку, подняли, втащили тяжёлый ящик в багажник УАЗа. Ящик глухо стукнулся о металлическое дно.

Ирина вздрогнула, будто удар пришёлся ей в солнечное сплетение. Она сжала губы.

Гном, выпрямляя спину, с облегчением выдохнул, смахнув со лба пот и прилипшие песчинки.

— Товарищ, я же просил осторожней, — недовольно произнёс Игорь Петрович.

— Твой косяк. Не мой. Ты сам держись крепче, — отрезал Гном, посмотрел на оставшееся оборудование. — Что следующее теперь? Давай командуй, начальник. Только мозги не клюй, и так голова как чугунная.

— Следующим — вот это. Его в кабину, под ноги.

Шаман, стоя в стороне, снова тряс плеер, тыкал в кнопки пальцем.

Воевода, бросив на него короткий, как щелчок, взгляд, сказал сквозь зубы:

— Игрушку брось свою. Ей уже не помочь. Всё, приехала. Погрузкой займись. Или садись уже.

— Сейчас… Я почти… Кажется, контакт просто… отошёл где-то внутри, — пробурчал Шаман.

— Сейчас, — передразнил Воевода, помогая геологу Ирине с её походным рюкзаком, ловко вскинул его на сиденье.

Заметив, как Воевода снова бросает колючий взгляд на Шамана, Бекас приблизился к Шаману, сказал коротко:

— Брось. В дороге разберёшь. Садись в машину.

Когда Шаман оказался в машине, сказал уже Воеводе:

— Не нагнетай, капитан. Дыши ровно.

Погрузились. Тронулись.

Песок заструился с брезентовых крыш УАЗов, как последнее напоминание о прошедшей буре. В зеркале заднего вида карьер уплывал, сглаженный, брошенный.

Машины шли, подбрасывая на ухабах, песок стелился за колёсами густым шлейфом. В кабине пахло раскалённым металлом, смешанным со сладковатым душком перегретого пластика, бензином и потом — обычным запахом полевых выходов. Бекас сидел, положив локоть на открытое окно, и смотрел вперёд на колеблющуюся в мареве дорогу, уходящую в рыжую, зыбкую даль, где уже не было ни ориентиров, ни тени, только однообразное дрожание нагретого воздуха.

***

Вдруг рация дальней связи на приборной панели, до этого мирно пощёлкивающая помехами, резко взорвалась треском и шипением. Профессор, сидевший за рулём, сутулясь над баранкой, вздрогнул, и его пальцы инстинктивно сжали руль.

— Наша волна, — коротко бросил Бекас, наклонившись.

Из динамика, сквозь яростное шипение, будто голос пробивался из-под тонны песка, вырвались обрывки:

«…нас… обст…ел… координаты… семь-два… помощь… сроч…»

Голос был сорванным от паники. Потом раздался приглушённый, но отчётливый звук, похожий на выстрел или на удар металла о камень, и связь умерла, сменившись монотонным белым шумом.

— Что это было? — с заднего сиденья вперёд протиснулось встревоженное лицо Игоря Петровича. Его взгляд метался от Бекаса к рации, ища ответ на безмолвном циферблате прибора.

— Ничего не понял, — глухо ответил Профессор, крутя ручку настройки. — Помехи адские.

— Это может быть остаточное электричество. Остаточное после бури, — сказал Игорь Петрович, но голос его звучал неуверенно, как оправдание, в которое не веришь сам.

— Дайте сюда, — Бекас взял микрофон. — Это группа «Сахалин-2». Повторите. Кто вы? Приём.

Только шипение.

Вторая машина по рации коротко запросила: «Бекас, вы слышали?»

— Слышали, — ответил Бекас. — Стоп всем машинам! Останавливаемся.

Из второго УАЗа, который шёл позади, выскочил Воевода. Он подошёл к окну, его лицо, облепленное пылью, было скептичным и напряжённым, как у человека, который уже предвидит неприятности.

— Провокация? Те же упыри из «ТерраТеха» мутят? Играют в кошки-мышки?

— Может… могут выманивать на засаду.

Игорь Петрович, стоя теперь на земле, по-прежнему тер ладонью лоб. В его глазах мелькало нарастающее беспокойство.

— Нет… нет, — заговорил он, и слова его, спотыкаясь, вырывались наружу. — Это не провокация. Я… кажется, я узнал голос. Это Катанян. Доктор Катанян. Их группа должна была работать на «Руднике-2». Это в восьмидесяти километрах к северо-востоку от нас. Должны были выйти на связь вчера вечером, но не вышли, мы думали — помехи…

— Катанян? — из второго УАЗа подошла Ирина. Лицо её, обычно собранное, было бледным. Она прислушалась к тишине рации, будто надеясь снова услышать тот голос. — Игорь Петрович, ты уверен? Мне тоже так показалось. Это же… это его голос. Он говорил «координаты семь-два»? Это же их сектор!

Бекас молчал. Он смотрел не на них, а куда-то внутрь себя, в тот самый внутренний пейзаж, где раскладывались цифры, расстояния, риски, где каждая вероятность имела свой вес. Потом его взгляд медленно скользнул по машинам, по лицам.

— Профессор, — тихо сказал он. — Остаток топлива в канистрах?

Профессор, не отрываясь от рации, где он пытался поймать хоть что-то, ответил на автомате:

— В баках — полторы заправки до базы. Плюс две канистры про запас. Литр на десять километров по этой грунтовке.

— До точки, где дальняя связь с «Сахалином» ловит уверенно?

— Километров сорок. Там, типа, скала такая есть. Оттуда — можно попробовать доложить.

— А оттуда — до сектора «семь-два», до «Рудника-2»?

Профессор на секунду задумался, мысленно прикидывая по карте.

— Ещё километров пятьдесят, если напрямую, по бездорожью. Бензина… если взять всё, что есть, с двумя машинами — хватит. Но обратно — на соплях.

Бекас закрыл глаза на секунду. За веками плавали красные круги от солнца. Перед ним вставали цифры: сорок, пятьдесят, девяносто. Одна заправка. Две машины. Пять бойцов. Двое гражданских. Группа Катаняна — сколько их? Трое? Четверо? Под обстрелом.

— Варианта два, — сказал он вслух, голос его был сух и лишён интонаций, как диктовка. — Первый: оба УАЗа идут к точке связи. Докладываем в штаб. Ждём инструкций или подмоги с базы. Второй вариант такой: один УАЗ — гражданские и один боец — идут к точке связи, там докладывают в штаб и дальше, на базу. Второй УАЗ — все остальные — немедленно идём на помощь. Сектор «семь-два». «Рудник-2». Какие ещё идеи?

Идей не последовало. Моторы глухо тарахтели на холостых.

Игорь Петрович, нервно похлопывая по карманам своего испачканного полевого костюма, вдруг сделал несколько резких шагов к Бекасу.

— Командир, на минуточку, — голос его сорвался на полушепот, полный какой-то внутренней дрожи. — Конфиденциально. Совсем на минуту.

Бекас кивнул и отошёл со старшим геологом на пару шагов в сторону.

— Ну? — спросил Бекас.

Ирина подошла следом, беззвучно, её загорелое лицо было напряжено до предела.

Игорь Петрович облизнул пересохшие губы. Ирина его опередила:

— У Катаняна… у его группы… там «Луч-М». Тот самый. Полный аналог.

Она выпалила это и замерла, изучая реакцию Бекаса. Реакции не было.

— Если он попадёт в чужие руки, — вступил Игорь Петрович. — Если его захватят… Это будет катастрофа. Принцип, конструкция… Там вся группа… Катанян, молодые ребята… Но если «Луч»…

Бекас молчал несколько секунд. Он смотрел не на них, а куда-то сквозь них, в рыжую даль, где уже, возможно, лилась кровь и решалась судьба этого самого ящика. Потом его взгляд медленно вернулся к геологам, перешёл на их машину.

— Понял, — сказал он просто. Потом, обращаясь уже громко, ко всем: — Аллё, братва, подтягивайтесь все ко мне сюда.

Гном, Шаман, Воевода и Профессор, уже занявшие места, вылезли из машин, вопросительно сгрудившись вокруг.

— Дорогие товарищи учёные, — сказал Бекас, указывая подбородком на УАЗ Профессора. — А принесите-ка его сюда и покажите всем. Чтоб все знали, что искать.

Игорь Петрович и Ирина переглянулись.

— Я принесу, — сказала Ирина, уже разворачиваясь к машине.

— Я помогу, — сказал Игорь Петрович, поспешая за ней.

Они подошли к багажнику. Игорь Петрович, кряхтя, отодвинул ящик с образцами, а Ирина ловко расстегнула крепления на одном из матово-чёрных, герметичных контейнеров. Она вынула его и поставила на песок.

«Луч-М» лежал перед бойцами на горячем африканском песке, поблёскивая на солнце. Неприметный, угловатый, с тёмной линзой объектива и надписями кириллицей, строгими и лаконичными. Кабель, тоненький, аккуратно свёрнутый колечком. Ничего лишнего.

— Вот он, — сказал Бекас. — Запомните, как выглядит. Если увидите такой в чужих руках — это цель номер один. Значит, так — решение моё следующее, — сказал Бекас, и в его голосе прозвучала та самая, не терпящая возражений, сталь. — Профессор, ты остаёшься с гражданскими. Вези их к точке связи. Доложишь штабу всё как есть. Координаты «Рудника-2», сектор «семь-два». Просишь нам поддержки. Потом — прямо на базу. Без остановок. Понял?

— Понял, — кивнул Профессор, его лицо стало сосредоточенным и серьёзным.

— Остальные — со мной. Пересаживаемся в первую машину. Гном, тащи пулемёт и весь боезапас. Всё, что есть. Гранаты, патроны, дымовые. Воевода — на рацию, попробуй словить их ещё раз, вызывай их. Я сяду за баранку. Сейчас всё гражданское оборудование сюда — под завязку. Прибор все запомнили? Увидели такой — доклад по рации сразу и действия по обстановке. Забрать или уничтожить. Уничтожить так, чтоб в пыль. Чтоб в муку. В приоритете.

— Задача усложняется, — произнёс Воевода, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Всё. Перегружаемся, — сказал Бекас.

Игорь Петрович и Ирина первыми бросились перетаскивать ящики. Остальные подключились позже.

Через десять минут всё было завершено. Две машины стояли нос к носу. В одной — Профессор за рулём и два бледных, молчаливых геолога на заднем сиденье. В другой — Бекас за рулём, Воевода на переднем сиденье у рации, Гном и Шаман.

— Тронулись, — сказал Бекас, и его машина, взревев мотором, свернула с наезженной колеи, взяв курс на северо-восток, в сторону безликой, выжженной равнины.

Профессор посмотрел им вслед, потом вздохнул, включил передачу и медленно повёл свой УАЗ по пыльной дороге на юг, в поиск ненадёжной точки связи.

***

Гроб — самый простой, купили здесь же в похоронной конторе при кладбище. При покупке гроба похоронный агент, для начала разговора осмотрел внимательно троих «близких» покойной: Бориса Андреевича, Мухомора и Жирафа. Сразу указал на самый подходящий.

Мухомор, который взял на себя роль главного по хозяйственной части, всё время суетился. Его трясло на легком кумаре, и он то и дело прикладывался к бутылке с дешёвым портвейном, спрятанной в глубоком кармане его пальто, надетого поверх спортивной футболки «Спартак».

В Москве была середина лета…

Борис Андреевич, в очках, перевязанных изолентой, пытался придать процессу хоть какую-то осмысленность. Он стоял у изголовья гроба и, глядя на лицо Зинки — серое, восковое, с запавшим ртом, — вполголоса говорил что-то в прощальной речи.

Речь давалась ему нелегко. Стоя у могилы, ему хотелось бы сказать, к примеру, что-то такое, про то, как Зинка прожила трудную, но честную трудовую жизнь. Что, к примеру, она погибла как герой — спасая ребёнка из огня или закрыв собой товарища. Так было бы правильно, красиво, и как-то по-человечески, что ли.

Сейчас, глядя на Зинку в этом купленном ими вскладчину гробу, выдумывать лишнее, вопреки своей привычке, не стал. Не тот случай.

Правда, горькая и неприглядная, оказалась проще и сильнее любой иллюзии.

Зинка-Зингер скончалась от передоза наркотиков в своей грязной квартире, и это был её конец без метафор и смысла.

Борис Андреевич говорил про вообще:

— Платон считал тело темницей души, — говорил он, обращаясь к Жирафу, который, сгорбившись, молча смотрел в пустоту где-то над гробом. — И вот теперь её душа, наконец, освободилась от этой ветоши… Земля спешит принять свою частицу… «Прах ты и в прах возвратишься»…

Жираф молчал.

Мухомор обнаружил, что у него кончился портвейн.

Когда гроб, наконец, опустился на дно могилы, и могильщики начали закидывать его землёй, Борис Андреевич сказал:

— Нужно бросить по горсти земли, — и бросил комок глины на крышку гроба. — Прощай, Зинаида. Надеюсь, там… светлее.

Ритуал прощания закончен. Мухомор рассчитался с могильщиками. Те, принимая от него деньги, говорили: «Царствие небесное усопшей…»

Все ушли.

Над свежей насыпью повисла тишина.

Со стороны соседней аллеи к могиле подошла молодая женщина.

На ней была заграничная куртка из болоньи; сильно ношенные заграничные джинсы фирмы «Леви Страус» — не бывавшие в советской госпродаже.

Она остановилась у свежей могилы, не вздыхая, не плача. Постояла молча с минуту или две. Достала из пакета две красные гвоздики, купленные, вероятно, у метро, в ларьке по дороге. Положила их на влажную землю, аккуратно, одну возле другой. Не крестилась. Просто положила. Посмотрела на наручные часы. Ещё задержалась ненадолго. Почти на мгновение.

Затем старший лейтенант Комитета Государственной Безопасности Валентина Дроздова развернулась и пошла по направлению к выходу с кладбища. Туда — ко входу, ровно в назначенное время, должна подъехать «Волга» ГАЗ-24 чёрного цвета.

Цвета катафалка.

Глава 6

Кабинет майора Протасова был погружён в предвечерние сумерки, верхний свет был выключен, от этого казалось, что возникающая в нём тишина настаивалась гуще. Горела только настольная лампа под зелёным колпаком, отбрасывая на разложенные бумаги жёсткий, деловой круг. Из тьмы у стены, за занавеской, открытой наполовину, отблёскивала глянцевая гладь карты Африки.

Протасов стоял перед ней неподвижно, заложив руки за спину.

Старший лейтенант Дроздова, войдя, остановилась, давая глазам привыкнуть к освещению.

Она сразу увидела на карте две аккуратные красные булавки. «Рудник-4» и, правее и севернее, «Рудник-2». Возле второй булавки была приколота небольшая, чуть мятая фотография.

С трудом, сквозь сумрак, можно было разглядеть группу людей в полевом: всего трое мужчин, все в панамах, у всех усталые, но улыбающиеся лица. В центре — седоватый мужчина с бородой и умными, смеющимися глазами.

Это был доктор физико-математических наук профессор Катанян.

— Присаживайтесь, Дроздова, — не оборачиваясь, сказал Протасов. Голос у него был низкий, как у диктора Гостелерадио, зачитывающего сообщение о начале войны.

Дроздова села на край стула, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Она смотрела не на майора, а на карту, будто уже изучала маршрут.

Протасов медленно повернулся, подошёл к столу, опёрся костяшками пальцев о столешницу. Его лицо освещалось снизу светом лампы, тень на карте стала огромной и расплывчатой.

— В восемнадцать тридцать по московскому времени, — начал он так же монотонно, будто читал со сводки, — штаб частной военной компании «Сахалин» доложил о потере связи с научно-исследовательской группой под руководством доктора Катаняна. Место последнего выхода — квадрат «Рудник-2». Последнее сообщение содержало неполные координаты. Больше на связь не выходили. Одновременно, по иному, закрытому каналу, от внутреннего источника, поступили данные об активизации интереса западных спецслужб к нашей советской экспериментальной разработке под кодовым обозначением «Луч-М».

Он сделал маленькую, чёткую паузу. В тишине слышалось едва уловимое жужжание вентилятора на подоконнике, у окна.

— Совпадение? — спросил он, наконец глядя прямо на Дроздову. В его глазах, уставших и невероятно внимательных, не было вопроса. — Не думаю.

— Сколько времени прошло с последнего сеанса связи? — спросила она тихо, глядя на булавку «Рудник-2».

— Сутки.

Дроздова медленно перевела взгляд на Протасова.

— У них был плановый сеанс связи? Или это был экстренный вызов? — спросила она.

— Плановый не состоялся. Был экстренный вызов. Подробности в папке. Завтра утром вы вылетаете рейсом в Кали. — Ваша задача, товарищ старший лейтенант, — продолжил Протасов, — легализоваться в Нагонии. Официально — вы представитель советского торгпредства по вопросам культурного и научного обмена. Вот папка с легендой и необходимыми контактами. Ознакомитесь. Контакты официальные. — Он слегка толкнул в её сторону плотную серую папку. — Неофициальный контакт в Кали у вас будет. Пароль и явку я дам вам позже. Сейчас мы активируем связь с нашим агентом под оперативным псевдонимом «Гавана». Войдёте с ним в контакт.

Дроздова кивнула, мысленно уже составляя план действий.

— Агент «Гавана» в курсе произошедшего? — уточнила Дроздова.

— Его сейчас информируют.

Дроздова наклонилась к папке, но не открыла её.

— Что именно знает «Гавана» о сути разработки? — уточнила Дроздова. — И на какой уровень поддержки с его стороны я могу рассчитывать в случае необходимости активных действий?

— Ничего не знает. Разработка сверхсекретная. Я сам узнал о ней два часа назад. Сабуров, с его уровнем допуска, узнал, вероятно, лишь часом ранее меня.

— Ого! — Дроздова вскинула брови от удивления.

— Именно так. Что касается доверия агенту «Гавана» — это человек, проверенный в деле. Итак. Нам нужны глаза и уши на месте. Оценить обстановку. Установить, что произошло с группой Катаняна. Определить степень угрозы технологии. Информировать центр. Ну, и как всегда — действовать по обстановке.

Он оторвал пальцы от стола, снова заложил руки за спину и прошёл несколько шагов к окну, скрывая лицо в тени.

— Есть один нюанс, — сказал он в стекло, за которым уже синел московский вечер. — В составе группы охраны ЧВК «Сахалин», прикомандированной к геологам, — ваш старый знакомый — Бекас. Это может быть вашим оперативным преимуществом. Оцените на месте. Используйте, если сочтёте возможным и целесообразным.

— Я поняла. Контакт с Бекасом будет моей инициативой. Без прямого указания.

— Именно так. Сейчас ознакомьтесь с материалом. Всё.

Дроздова встала. Она взяла со стола папку.

— Разрешите идти, товарищ майор.

Протасов молча кивнул в ответ.

В этом коротком движении головы было всё: и «удачи», и «будь осторожна», и «помни о главном», и тяжёлое, безмолвное «возвращайся».

Дроздова повернулась и вышла, мягко закрыв за собой дверь.

Протасов ещё минуту стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Подошёл к выключателю, зажёг верхний свет в кабинете, и блики на карте Африки исчезли.

***

Бекас вёл УАЗ в направлении объекта «Рудник-2», укорачиваясь от острых выступов сланца, проступивших из песка после бури. Машину кидало на рыхлых волнах наносов, колёса то беспомощно буксовали, проваливаясь в ямы, то с сухим скрежетом цеплялись за невидимую под слоем песка твердь.

Воевода, прильнув к рации, монотонно, с упрямством обречённого, вызывал:

— «Верба», я «Сахалин-2»… Приём…

В ответ — лишь треск, будто кто-то в эфире жарил на раскалённой сковороде сухие семечки. Воевода щёлкнул тумблером, попробовал другую волну.

— «Верба», я «Сахалин-2»… Приём… — Снова треск. Повернулся к Бекасу. — Ничего.

— Продолжай, продолжай пытаться. Крути ручку, — не оборачиваясь, бросил Бекас, его взгляд был прикован к горизонту, где уже должна была показаться цель. — Каждые десять минут.

Карьер объекта «Рудник-2» открылся внезапно, как только машина, с рычанием преодолев последнюю, особенно крутую дюну, обогнула гребень из рыжего песка.

Бекас с глухим скрежетом поставил машину на ручник, молча вышел наружу.

Лагерь. Его останки. Свежее кострище. Вокруг — консервные банки, две смятые пачки из-под сигарет, порванные упаковки от сухпайков «военторга». Следы от нескольких автомобилей вели на северо-запад, в сторону скальных выходов. Земля по всему месту была исхожена. Чёткие, глубокие следы от нескольких автомобилей уходили на северо-запад, в сторону тёмных, зубчатых скальных выходов породы.

— Братва, осмотрите тут всё, — сказал Бекас. — Метр за метром. Ищите гильзы, кровь. Воевода, ты — по левому краю, вот туда, от кострища. Гном — правый склон, смотри в расщелины. Шаман, ты давай, дуй в карьер.

Разошлись без слов.

Сам Бекас остался на месте, у края лагеря.

Гном вернулся первым, тяжёлой походкой, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Ничего, командир. Гильз нету. Крови нету.

Шаман подошёл, в его руках был лишь журнал формата А4, в чёрной клеёнчатой обложке. Протянул его Бекасу.

— Вот. У наших учёных товарищей такой же я видел. Это всё. Только это.

Воевода лишь молча развёл руками. Его лицо выражало то самое, о чём все уже думали: здесь не дрались.

Бекас взял журнал, зачем-то раскрыл его и пролистал, хотя знал, что там только цифры столбиком — для него, как китайская грамота, абракадабра.

— Ладно… Ждите, — сказал он.

Он медленно пошёл вдоль чёткой колеи, уходящей на северо-запад.

Первое, что уже бросилось в глаза, — отсутствие оборудования. Ни одного ящика, ни обломка штатива, ни клочка изоляции от проводов. Значит, грузили. Аккуратно и полностью.

Он присел на корточки, коснулся пальцами отпечатка протектора. Не УАЗ. Он поднял взгляд и проследил следы дальше. Поднялся, пошёл по следу.

Дошёл до места, где следы разбежались, охватив лагерь полукольцом с трёх сторон. Он начал считать, водил указательным пальцем по воздуху, как по карте. Одна… две… три… Шесть. Шесть машин.

— Шесть, — тихо произнёс он вслух.

Значительно превосходящие силы. Шесть машин против пяти бойцов.

Он двинулся дальше, наконец нашёл то, что искал. Не просто гильзы. Гильзы крупнокалиберные. Три штуки. Всего три. Он наклонился, поднял одну.

«Крупнокалиберный пулемёт. Вероятно, предупредительная очередь. Пулемёт, установленный в кузове пикапа. Остальные остались в кузове. Демонстрация силы. Не рыпайтесь. Вероятно, наши сдались без боя. Потом забрали людей. Аккуратно погрузили оборудование. И уехали».

Развернулся, пошёл обратно к своим. Подойдя к машине, где Гном отхлёбывал воду из бутыли, он протянул ему гильзу.

— Гном, вот, посмотри. Угадаешь, что за зверь оставляет такие следы?

Гном оторвался от воды, отер рукавом губы, швырнул пустую пластиковую бутылку в сторону кострища, с интересом взял гильзу.

— Легко, если пару пива поставишь.

— Ну, ты давай, вола не му-му. Что скажешь?

— Двенадцать-и-семь на девяносто девять миллиметров, — отчеканил Гном сразу, без тени сомнения, повертел латунную гильзу в пальцах, оценивая, заглянул внутрь неё, дунул, прислушался к свисту. — Это или старый добрый «Браунинг» — американский дедушка, или французский новодел — «АНФ1». Точнее не скажу. Где нашёл-то, такую?

— Там, где они полукольцом встали. Следы от шести машин. Три гильзы. — Бекас показал рукой, где.

— Это считай, что почти в упор. — Он снова взвесил гильзу на ладони. — Эффективная дальность по точечной цели — полторы тысячи, если что, запросто. Тут и половины нет.

Тишину рации вдруг порвал треск — не простой эфирный, а резкий, ровный, с металлическим душком. Воевода вздрогнул, будто его ткнули в бок раскалённым шомполом, и судорожно махнул рукой в сторону Бекаса. Глаза его округлились.

— Командир! Штаб! — почти закричал он, сорвавшись на хрип, прижимая ладонь к наушнику. — Через ретранслятор, с борта… Слышу отлично!

И тут же, поверх его слов, над рыжими зубчатыми гребнями дюн, из марева пополз пока еле слышимый низкий, набухающий гул, вибрировавший в воздухе.

Все разом подняли головы. Над горизонтом, разрывая знойное марево, дрожала и множилась точка. Она росла, твердела, обретала форму силуэта вертолёта «Ми-24» — «Крокодил», его узнаваемые очертания. Он прошёл стороной, не снижаясь, на фоне выцветшего до бирюзы неба. Его мощная рация пробила пространство эфира.

Воевода переключился на рации в режим громкой связи.

— …Группа Катаняна захвачена местными. Ведётся проработка вопроса на дипломатическом уровне. Группе «Сахалин 2». Вам немедленно прекратить движение и возвратиться на базу в Кали. Категорически воспрещается предпринимать любые несанкционированные действия. Повторяю: немедленно возвратиться и ждать указаний.

Воевода медленно снял наушники. Бросил их на сиденье.

Бекас молча подошёл к УАЗу. Шаг у него был тяжёлый. Он взял микрофон с кронштейна, палец нажал тангенту с тихим щелчком. Помолчал секунду, вдыхая в себя воздух пустыни.

— Бекас, принял. «Сахалин-2» возвращается на базу.

В эфире на миг воцарилась пауза, заполненная лишь фоновым шипом. Потом откликнулись:

— Всю дополнительную информацию получите на базе. Выполняйте приказ. Конец связи.

— Подтверждаю. Возвращаемся. Конец связи.

Бекас аккуратно, почти с нежностью, повесил микрофон на место, поправил виток провода. Развернулся к своим, обвёл их взглядом.

— Вы слышали. Разворачиваемся, — сказал он.

Он не стал ждать ответов. Подошёл к водительской двери, открыл, уселся на сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв на мгновение глаза.

Возвращались назад по собственному следу.

Дорога назад была молчаливой.

***

Безжизненная равнина стала меняться, словно земля понемногу приходила в себя после долгого забытья. Постепенно, на горизонте начали проступать иные очертания, кроме горизонта замысловатых изгибов песчаных дюн. Сперва показались редкие, слепленные из глины и соломы хижины, похожие на огромные, обветренные, опалённые ульи, брошенные посреди ничто.

Возле них — жалкие, вырванные у песка полосы огородов, удобренные козьим навозом, где чахлая зелень казалась чудом, упрямым, почти дерзким вызовом бесплодной земле.

Козы, тощие, с грустными жёлтыми глазами, лениво жевали всё подряд у самой дороги, даже не поворачивая голов, равнодушные к реву мотора и облаку пыли, накрывавшему их с головой.

Дорога под колёсами стала так же иной. Рыхлый грунт сменился корявой, в заплатах и провалах, лентой асфальта — намёком, насмешкой над самой идеей проложенного пути.

Въехали в город.

Он возник не сразу, не стеной — а как вода в половодье, медленно, но неумолимо заливая всё вокруг, захватывая пространство и подчиняя его своему хаотичному архитектурному ритму.

Пыльные улицы сузились, сдавленные с двух сторон одноэтажными коробками из кривого бетонного блока и ржавеющего гофрированного железа. Гирлянды проводов от дома к дому, как спутанные сухие лианы.

Воздух, прежде пустой и прозрачный, стал плотным, липким, замешенным на запахах пережаренного масла. Тишину убил нарастающий гул — нестройная симфония криков, неумолчного клаксонного лая мотороллеров, надрывной арабской музыки, лившейся из каждой второй двери, и плывущего поверх всего этого призывного, печального голоса муэдзина.

Яркие, кричащие пятна рекламы «Кока-Колы» и «Пепси», французских сигарет, арабские вязи вывесок, ослепительные цвета женских платков, мелькающее людское море — лиц, глаз, жестов.

Они вынырнули на широкий, почти пустынный проспект, обсаженный чахлыми, пыльными пальмами. Здесь стояли другие дома — призраки колониального прошлого: двухэтажные, оштукатуренные, с балкончиками и арками, выцветшие до блёклых пастельных тонов — розоватого, голубоватого, грязно-жёлтого.

Здесь было тише, просторней.

Вот он — остров чего-то своего, в этом ином море — посольство СССР.

Высокий белый забор, начисто лишённый каких-либо украшений, лишь колючая проволока сверху, ярко-красный флаг за нею висел абсолютно неподвижно в застывшем воздухе.

Все из группы «Сахалин-2» невольно взглянули на него, на этот красный флаг с серпом и молотом, проезжая мимо — «тут наши». Здесь, за этими стенами, сейчас «прорабатывался вопрос» судьбы Катаняна, его людей, пятерых бойцов ЧВК.

Проспект кончился, сменившись снова ухабистой дорогой, идущей мимо промзоны — каких-то низких, закопчённых цехов, свалок ржавого железа, воняющих соляркой и горелой резиной.

Потом и это осталось позади, и их снова приняла в себя саванна — плоская, жёлто-охристая, с редкой, верблюжьей колючкой.

База «Сахалина».

Колючая проволока на бетонных столбах, вышка с пулемётом, обвитая камуфляжной сеткой, пыльная утрамбованная площадка, исчерченная следами от шин.

Несколько контейнеров, пара унылых ангаров, бункер из мешков с песком.

Архитектура временности, обороны и полного отсутствия лишнего.

На вертолётной площадке стояли, словно хищные птицы на приседе, два вертолёта — ударный «Крокодил» Ми-24 с потухшими стёклами кабин и рабочая лошадка Ми-8, со снятыми лопастями несущего винта — плановый ремонт техники.

Дальше тянулись длинные низкие боксы под камуфляжными сетками. В их полумраке угадывались приземистые силуэты БМП и БТР, выстроенные в ряд, как железные кони в стойле. Ещё дальше, в глубине, — четыре мощные башни взвода танков Т-80. Стволы их орудий накрыты брезентом.

Вся эта стальная мощь пребывала в состоянии тяжёлого, вынужденного покоя, будто стая хищников, которых держат на цепи.

Воздух здесь пах не только соляркой, но и металлом, и горьковатым дымком сгоревшего авиакеросина, смешиваясь в единый запах застывшей, но готовой проснуться по первому приказу силы.

УАЗ, пыхтя, закатился за ворота, которые тут же закрылись за ним с глухим лязгом.

Группа Бекаса вернулась на базу.

Они вышли, отряхиваясь от пыли.

И ни одному из них не пришло бы в голову сказать: «Ну, вот мы и дома…»

Глава 7

Вечер в Кали опускался стремительно, как занавес в старом театре. Сначала небо вспыхивало багрово-оранжевым пожаром, потом на полчаса становилось цвета синего шёлка, а затем — щёлкало — и наступала густая, бархатная, звёздная темнота. Воздух, днём раскалённый и сухой, теперь был тёплым, влажным, замешанный на запахах морской соли, выхлопных газов и неизвестных Валентине Дроздовой пряностей. Эта внезапно наступившая без сумерек темнота, напоминала ей, что она в чужом, непредсказуемом мире, где всё может оказаться не таким, каким видится с первого взгляда.

«El Capitan» притаился на границе двух миров. С одной стороны улицы — осыпающиеся фасады колониальных особняков с балкончиками, хранящие память о былой роскоши. С другой — начинался лабиринт трущоб, где огни были реже, а звуки — громче и резче. Сам бар был двухэтажным, сложенным из пористого кораллового камня, некогда выбеленного, но теперь тёмного от времени и влаги. Над дверью тускло горела неоновая вывеска. Первая из двух букв «а» в слове «Capitan» нервно подрагивала.

Это подпрыгивание неоновой вывески, похожее на нервный тик, показалось ей дурным знаком. Она отогнала глупую мысль от себя и вошла.

Внутри было прохладно от работающих на полную мощь вентиляторов под потолком.

«Дела идут неплохо, раз могут себе позволить такое электричество», — мелькнуло у неё в голове.

Воздух пах пивом, дымом сигар, древесным полиролем и чем-то пряным.

Музыки не было, лишь гул разноязыких голосов — английского, французского, арабского, суахили, сплетавшихся в один непрерывный шумовой фон. За стойкой, безупречно полируя бокал, стоял высокий, широкоплечий метис в ослепительно белой рубашке. Его взгляд, короткий и оценивающий, скользнул по Дроздовой. Взгляд, холодный, равнодушный и профессиональный, вычислил в ней чужую за долю секунды, но не выдал и тени интереса.

Основная жизнь кипела в глубине зала, у стойки из тёмного, почти чёрного дерева. Там, в луче света от абажура, стоял агент «Гавана» — человек, знакомый Дроздовой лишь по фотографии из личного дела на Лубянке. Его коротко стриженные волосы отливали серебром на висках. В его яркой экзотической внешности причудливо смешались португальские и французские крови предков по мужской линии; берберская, бедуинская и арабская по женской. Широкая, открытая улыбка была обращена к собеседнику.

Улыбка агента «Гавана» была его идеальным инструментом, за которым он мог скрыть всё что угодно — от скуки до смертельного расчёта.

Он ловко налил виски правой рукой. Левая лежала на барной стойке, расслабленно, но неестественно: кисть была худой, почти сухой, со следами глубоких, давно заживших ожогов и шрамов, скрюченные пальцы не разгибались до конца. Он не прятал её, давно свыкшись с её уродством.

Для любопытных это был «след несчастного случая на рыбацкой лодке в детстве». Так он говорил тем, кому не надо было знать, что на самом деле это память о Мозамбике, 1974-й, на подступах к городу Нампула.

Тогда Луи, он же Жозе Мануэл, ещё верил в чистый огонь революции и науку партизанской тактики, которой его учили под Москвой и в горах Сьерра-Маэстры. Тогда его отправили в лагерь близ Замбези — не только учить местных крестьян стрелять, но и объяснять, зачем. Внезапный миномётный обстрел… Короткий, яростный бой…

Теперь скрюченные пальцы его левой руки не разгибались до конца.

Дроздова, сделав вид, что выбирает столик, прошла к дальнему краю стойки, где было чуть свободнее. Она села на высокий табурет, так, чтобы видеть и вход, и своего визави, и отражение в большом потёртом зеркале за стойкой — старый, наработанный навык, позволявший контролировать пространство

— Divirtam-se! (португальский: «Наслаждайтесь вечером!») — громко сказал Мбала своему собеседнику, хлопнул его по плечу и, подхватив пустой пивной бокал, передал его бармену за стойкой, что-то тому сказав.

Приблизился к Дроздовой.

— Good evening, madam. What will you drink this lovely evening? (английский: Добрый вечер, мадам. Что будете пить в этот прекрасный вечер?) — обратился он к ней, голос его был ровным и профессионально гостеприимным. — У нас есть хороший выбор коктейлей и крепких напитков, что вас интересует?

— I’d like a Banana Daiquiri. A friend from Havana once told me it’s the only cure for nostalgia. (английский: Я бы выпила «Банановый Дайкири». Один мой друг из Гаваны сказал, что это единственное лекарство от ностальгии), — произнесла она чётко.

— A wise friend. But the recipe only works if you can find the right ice. I have all the ingredients. (английский: Мудрый друг. Но рецепт работает, только если найти правильный лёд. У меня есть все составляющие).

Фраза о льде прозвучала бы, как бессмыслица или неудачная шутка для любого постороннего уха, но для них это был ключ.

Это были пароль и отзыв. Пароль и отзыв сошлись.

Он, кивнув Дроздовой едва заметным движением головы, вышел из бара. Она подождала ещё три минуты, которые провела, делая вид, что с интересом разглядывает этикетки на бутылках за стойкой, затем поднялась и, ни на кого не глядя, вышла следом за ним.

Никто не обратил внимания. Ни один из этих пьяных, занятых собой людей даже не повернул головы — такая была рутина в «Эль Капитане», где одни приходили, другие уходили, и все пытались что-то забыть или что-то найти. Обычно место, где никому нет дела ни до кого, кроме себя.

Он ждал её на улице, молча жестом указал следовать за собой. Его фигура, движения, жесты, теперь показалась Дроздовой совершенно иными — собранными, угловатыми, резкими в полутьме переулка. Ни следа от расслабленной вальяжности, которую она только что наблюдала у стойки бара.

Неприметная дверь во дворе, окрашенная в цвет стен. За ней — крутая деревянная лестница вниз, под светом единственной голой лампочки, отбрасывающей жёлтое пятно на ступени.

В подвале пахло сыростью и пылью, застоявшимся воздухом подземелья. Тесное, низкое пространство было загромождено деревянными ящиками с нечитаемыми клеймами. В углу, заваленный радиодеталями и картами, стоял небольшой стол. На нём — коротковолновая рация советского производства, модель «Север», пачка сигарет «Partagás» и потрёпанный томик в бумажной обложке.

— Вы пунктуальны. Присаживайтесь, будьте добры. Каково будет наше дальнейшее взаимодействие? — сказал он по-русски. Его русский был почти чист, лишь с лёгким, певучим акцентом и удивительно правильными, почти академическими оборотами, выученными когда-то по учебникам Университета Дружбы Народов. — Я получил сигнал о вашем прибытии, но конкретных задач пока не знаю.

Дроздова скользнула взглядом по потрёпанной бумажной обложке на столе, рядом с рацией. Углы были заломлены и истрёпаны в труху, корешок протёрт до картонной основы, книга явно перечитывалась много раз.

— Маяковский? — спросила она нейтрально, кивнув в сторону томика.

Он позволил себе короткую, сухую улыбку:

— Если «Банановый Дайкири» — лекарство от тоски по Гаване, то этот томик — мой персональный антидот от приступов ностальгии по московским снегам. Его ритм. Его рубленая атака на синтаксис великого русского языка вызывает стойкое отторжение к любым сантиментам. Заставляет мозг работать, а не тосковать. Вам кофе с сахаром, с молоком?

— С сахаром без молока.

Дроздова села на ящик, подождала, пока Мбала закурит сигарету крепкого «Partagás», с лёгким щелчком закроет зажигалку, и разольёт в жестяные кружки тёмный, почти чёрный кофе со льдом из потертого термоса.

— Что вам известно о группе Катаняна? — спросила она без предисловий, переходя к делу.

Дым сигареты заклубился, цепляясь за низкий потолок, образуя призрачные фигуры. Мбала протянул Дроздовой жестяную кружку.

— Достоверно пока ничего. Хотите знать, кто стоит за этим? Пока только слухи, и они противоречивы. Но мой старый друг из местной полиции сообщит, когда будет что-то определённое. Он обязан мне одной услугой. Моё мнение, не основанное пока ни на чём, такое — это пахнет спецслужбой, которая предпочитает действовать чужими руками, оставаясь в тени. Я уже видел этот их почерк. Та же схема: создать хаос, вину свалить на местных бандитов, на недовольные режимом племена. Такое более чем возможно. Здесь для этого идеальная почва, богатая на конфликты и недоверие.

Дроздова кивнула, поблагодарив за кофе.

— Ваша версия совпадает с нашей рабочей, — тихо сказала она, помолчав, давая его словам осесть. Совпадение оценок было хорошим знаком. — Но ситуация получила продолжение. На наше посольство вышел представитель группировки полевого командира Аль-Хашими. Они взяли ответственность за похищение. Их требование — денежный выкуп. Сумма названа крупная. На первый взгляд, всё укладывается в классическую схему бандитского налета. Но есть сомнения на сей счёт.

Мбала затянулся, прищурясь.

— Аль-Хашими… — произнес имя медленно, будто пробуя на вкус. — В какой валюте запросили выкуп? Доллары?

— Доллары, — подтвердила Дроздова.

— Ясно… Деньги им нужны на оружие. Его отряды держатся в глубине, далеко от побережья, на границе. Он — пешка, хоть и с острыми зубами. Его кредо — рядовой бандитизм под политическими лозунгами. Слишком дерзко для такой акции.

— Его отряды входят в «Фронт освобождения». Мог ли политический лидер «Фронта освобождения» Джонас Матади отдать приказ на эту акцию? Что вы думаете? Матади стоит за этим? Если да, то тут прямая связь с ЦРУ, и тогда картина меняется радикально.

— Хашими и Матади…? — Он выдохнул дым. — Матади говорит по радио и на митингах красивые слова о свободе. То, что говорит Матади с трибуны на побережье, в Тадкуне, имеет мало веса на западе, в джунглях у границы. Здесь каждый — сам себе хозяин. Они как пауки в одной банке: шипят, но вместе. Потому что банка общая. Общая идея? Скорее, общие враги и общие источники финансирования. Они могут пить из одного колодца, если вода кончится — будут грызть друг другу глотки. Отряды сформированы по этническому принципу, по племенам. Прямого приказа не было. Не могло быть. Здесь не приказывают — здесь договариваются. Вы ищете прямую цепь: Матади приказал — Хашими выполнил. Здесь так не работает. Совместные действия — это возможно.

— У вас есть предложения?

— Есть первое — перейти на «ты». — Мбала затушил окурок о ящик, раздавив его с силой. — А сделаем так — завтра с рассветом я спущусь в порт. Ранним утром там самое оживлённое время. Там толкутся водители, что возят грузы на север. Особенно интересны те, кто возит барахло в Тадкун и обратно. Если в логове Матади что-то шевельнулось, могут уже прийти какие-то новости. Если новостей нет, то мы с тобой сами двинемся на север. Какая у тебя легенда прикрытия?

— Представитель советского торгпредства по вопросам культурного и научного обмена.

— Это подходит для этнографической экспедиции.

***

Утром следующего дня «Волга» ГАЗ-24 цвета хаки, с номерными знаками дипломатического корпуса посольства, медленно вползла на базу ЧВК «Сахалин», будто нехотя. За рулём сидел сам военный атташе, подполковник Власов. Он сидел прямо, в наглаженной военной рубашке без погон, сохраняя безупречную выправку. Пальцы, лежавшие на руле, слегка постукивали по ободу — создавая замысловатый ритм.

Рядом, на переднем пассажирском сиденье, — Валентина Дроздова. На коленях — плоский дипломат из потёртой кожи. Руки лежали поверх него, неподвижно. Она не смотрела по сторонам открыто, но взгляд её, острый и быстрый, успел за секунду скользнуть по вышке с пулемётом, по фигуре часового, по накатанным следам от грузовиков.

Командира ЧВК с позывным «Дед» — полковника спецназа ГРУ, гости нашли под низким навесом из гофрированного железа, притулившимся к рыжему борту штабного контейнера. Он сидел на ящике из-под патронов, положив на колени автомат «Калашникова». Дед чистил автомат.

На нём была поношенная, посеревшая от многочисленных стирок майка-безрукавка, подчёркивающая сильные, жилистые плечи. На голове — чёрный берет, лишённый каких-либо знаков отличия. Рядом, на другом ящике, стояла алюминиевая кружка с остатками остывшего, тёмного, как мазут, чая.

Машину он, конечно, заметил ещё у ворот. Теперь, когда они подошли, он лишь скользнул взглядом по атташе — короткий, деловой кивок, мол, вижу, — и надолго остановил взгляд на Дроздовой. Изучал он её не как женщину, а как новый, незнакомый объект на своей территории.

Военный атташе перехватил этот его долгий взгляд.

— Товарищ прибыла для учёта культурных ценностей, может затронуть вопросы взаимодействия с местными. Понадобится доступ в некоторые нестабильные районы.

«Культурные ценности» прозвучали в этом месте, среди ящиков с патронами и запаха солярки, настолько абсурдно, что углы рта Деда дрогнули в подобии усмешки, которую он тут же подавил.

Дед вернул свое внимание к «Калашникову». Провел пальцем по ребру прицельной планки, смахнув невидимую пылинку.

— Наша или…?

— Или, — ответил атташе, имея в виду, так же как и Дед — Комитет Государственной Безопасности, а под словом «наша» — Главное Разведывательное Управление Генштаба Министерства Обороны.

— От меня что нужно? — спросил он хрипловато, голосом, похожим на скрип сухого песка. Вопрос был обращён в пространство, будто он спрашивал у автомата или кружки с чаем.

Ответила Дроздова. Чётко, без лишних слов, глядя прямо на него.

— Группу сопровождения. Для поездки вглубь территории. На несколько дней.

Сказала кратко и ясно, без развёрнутых пояснений, и это заставило Деда оторвать взгляд от автомата и посмотреть на неё с проблеском уважительного интереса.

Через пять минут за Бекасом отправится посыльный с сообщением: «Вызывают в штаб».

***

СЕКРЕТНО

ЭКЗ. № 1

Шифр: ВЕГА-7, через канал «Зодиак».

Маршрут: Резидентура ЦРУ в Нагонии → США, Ленгли.

Срочность: Критическая. Требует немедленного рассмотрения.

ЦЕНТРУ

1. Группа объекта «НОСТРАДАМУС» захвачена отрядом местных повстанцев и перемещена в неизвестный район.

2. Ключевая оценка: В результате данного инцидента, непредвиденного для нас, открылось оперативное окно исключительных возможностей. Мы получили уникальный шанс. В составе захваченной группы подтверждено нахождение объекта «НОСТРАДАМУС». Согласно агентурным данным уровня «Альфа» (источник «Маркер»), объект является ведущим разработчиком и единственным полным носителем знаний по сверхсекретной программе СССР «ПРОМЕТЕЙ».

3.Предлагаемая операция «ОКНО»

а). Первостепенная задача: установить фактический контроль над объектом «НОСТРАДАМУС».

Цель: Полная изоляция объекта от советского влияния, его вербовка и последующий безопасный вывод с территории Нагонии на нашу базу («ПУНТА-1») для дальнейшей транспортировки в Соединённые Штаты.

б). Легенда прикрытия: Гибель/исчезновение объекта будет окончательно списано на действия повстанцев и внутренний конфликт.

в). Для реализации данного плана требуется санкция на проведение встречи на высшем уровне с политическим лидером «Фронта освобождения», с Джонасом Матади. Встреча необходима для:

— Достижения договорённости о передаче объекта «НОСТРАДАМУС» под наш контроль.

— Организации безопасного коридора и логистики.

— Координации информационного прикрытия с нашей стороны и со стороны «Фронта освобождения».

4. Запрос: Срочная санкция Центра на проведение указанной встречи с Матади и выделение ресурсов по линии специальных действий. Ожидаю инструкций и кодов подтверждения в ближайшие 24 часа.

Код подписи: АПОЛЛОН.

Дата/Время: [Вводится автоматически системой «Зодиак»]

Глава 8

Воевода сдвинул бровь и, чуть заметно кивнув в сторону идущей впереди машины, сказал:

— Да… А вот баба на боевом выходе — такое у меня в первый раз. Видал всякое, но такого не доводилось. Такое к беде, — проворчал он под нос, но так, чтобы все в кабине услышали. — Примета плохая. Плохая, я вам говорю.

— Это вроде как морская примета. Мы-то силы сухопутные, у нас свои заморочки, — пошутил Профессор в ответ. — Свои, сухопутные.

— Ага, сухопутные, — повторил за ним Воевода, не находя чем ответить, и сказал: — Ты дистанцию-то держи. Чтоб если что — манёвр был. Чего прилип-то? Держи, тебе говорят.

— Да я нормальную держу дистанцию, — ответил Профессор. — Три корпуса, как положено. Не ближе, не дальше. А вот дамочка эта непростая, однако. Боевая, можно сказать, гражданка. Сразу видно — свой человек.

— Это с чего ты так решил? С чего взял?

— А я видел, как она свой «Калашников» проверяла. На предмет, так сказать, боеготовности оружия. Чётко. Без суеты, чётко.

— И что? Ну, проверила и проверила. Мало ли…

— Да так… Присмотрелся я к ней — дела у неё с оружием на короткой ноге. Это сразу видно. Сразу, без вопросов.

Воевода хмыкнул, но спорить не стал.

— — —

В первой машине были: Бекас за рулём, Мбала на переднем сиденье рядом, Дроздова сзади.

— Культурная экспедиция, — сказал Бекас, глядя в зеркало заднего вида на Дроздову. — Этнографическая. Это как — горшки старые из земли ковырять? Или народные легенды, предания, обычаи и тосты? «Так выпьем же за то, чтобы никто из нас, как бы высоко он ни летал, никогда не отрывался от коллектива». Вот такая, значит, экспедиция наша.

Мбала повернул голову, его взгляд скользнул от Бекаса к Дроздовой и обратно. Шутка повисла в воздухе, не найдя отклика в его глазах.

— Прости, — сказал он, обращаясь к Бекасу. — Я не уловил смысла. Это игра слов? Я не понял.

Дроздова едва заметно улыбнулась.

— Это шутка из фильма, — сказала она. — Старого фильма.

— Классика, — сказал Бекас. — Самая что ни на есть.

Мбала указал пальцем на редкую зелень вдали.

— Впереди колодец. Единственная вода на день пути в обе стороны. Пьют все: кочевники, торговцы, все, кто в песках. Место, где начинаются многие дороги. Остановимся. Поговорим с людьми. Слухи здесь собираются, как вода в чашу. Здесь можно узнать много.

— Товарищ экскурсовод, — сказал Бекас, не отрывая взгляда от дороги. — Вы бы на будущее о таких точках… с утра докладывали. А то получается сюрприз. А я сюрпризы не люблю. Совсем не люблю.

Бекас взял рацию, голос стал сухим и деловым.

— «Сахалин-два», приём. Останавливаемся тут за дюнами. Впереди населённый пункт. Профессор, дуй наверх с «глазами». Оцени обстановку и не маячь. Понял меня?

Бекас послал на разведку именно Профессора не случайно — он знал за ним особую, редкую наблюдательность и умение подмечать детали.

— Принято, — хрипло крякнул в эфир Воевода. — Стоим, ждём. Стоим тихо.

Профессор дал по тормозам. УАЗ замер в облаке медленно оседающей рыжей пыли.

Профессор молча покинул машину, стал подниматься на дюну. Песок осыпался под его берцами.

Уже наверху, слившись с рыжей песчаной пылью гребня, он затаил дыхание.

За гребнем дюны лежала деревня. Низкие, слепленные из глины и соломы кубики домов теснились вокруг глиняного же круга колодца. Несколько жалких финиковых пальм отбрасывали на песок короткие, рваные тени. Пыльная площадь перед колодцем, обычно пустая в этот час, сейчас была полна народа. Люди стояли кучками — женщины с детьми, старики. Мужчин помоложе видно не было.

В бинокле — чёткая картина: грузовик с деревянными бортами, потёртыми и рассохшимися от солнца, восемь человек в разномастном камуфляже, стволы, направленные в землю. Профессор стал отмечать детали: старик в синем выцветшем бурнусе, тыкающий посохом в грудь молодому бандиту; его лицо, сморщенное, как печёное яблоко, искажено яростью; женщина, пытающаяся заслонить собой худого, как жердь, подростка; её грубо оттеснили; особая, серая пыль на грузовике, на брюках боевиков — не местная, жёлтая, а с севера, со скальных выходов. Значит, приехали оттуда.

Профессор нажал тангенту на рации.

— Бекас, приём. Я на точке. Вижу грузовик и восемь стволов. Идёт кипиш. Народу много на площади. Много народу, командир.

— Здесь Бекас. Ты конкретней излагай, Профессор. Что за кипиш? Обыск, грабят? Или что? Конкретней давай.

— Не. Не грабят. Тут у них, похоже, призывная комиссия работает, командир. Похоже на то.

— Что ты буровишь? Не пойму я тебя. Конкретней давай! — повторил Бекас уже раздражённо. — Яснее говори!

— Душманы забирают молодых пацанов под ружьё. На это похоже. Ну, то самое, про что приезжий инструктор лысый в очках нам рассказывал. Помнишь? Про вербовку в местных условиях. Когда берут не за идею, а за шкирку. За шкирку, и всё тут.

— Ага. Теперь ясно. Ты так и говори. Понял. Принял. Выходи на связь, если что. Держи связь.

Мбала услышал доклад, его лицо стало жёстким. Исчезла привычная полуулыбка, взгляд ушёл вглубь, в себя.

— На западе, в бедных деревнях они приходят, ставят мешок риса и ящик консервов на землю. Говорят: «Кто хочет есть каждый день и иметь пачку сигарет — два шага вперёд». Голод — лучший вербовщик. Но здесь… Здесь хорошее место — вода, перекрёсток дорог, торговля. Здесь люди не голодают до отчаяния. Здесь забирают силой.

Бекас внимательно выслушал Мбалу.

— Пошли со мной, глянем, что там и к чему. Может, что-то подскажешь. Валентина — ты останься, — сказал Бекас. — Останься, Валентина.

Вышли из машины. Бекас на ходу добавил в рацию:

— Профессор, будь там. Жди меня. Докладывай обстановку. И не светись. Слышишь? Не светись.

Дроздова присоединила магазин к автомату «Калашникова». Лёгкий щелчок фиксатора прозвучал в тишине салона.

Как только Бекас оказался рядом, Профессор протянул ему бинокль.

— На грузовике пыль не местная. Серая, с глиной. Видишь? Совсем другой цвет.

— Ага. Вижу, — сквозь зубы ответил Бекас. Он поправил резкость, пересчитывая стволы: — Один… два… три… Восемь. Хм… Восемь стволов, один грузовик.

Отложив бинокль, он плавным движением припал к оптическому прицелу своей СВД.

«Дистанция пятьсот… пятьсот пятьдесят. Ветра нет».

Он оторвался от приклада, протянул бинокль Мбале:

— Ну-ка, глянь. Что скажешь? Твой взгляд нужен. Ты местный, тебе виднее.

Мбала принял бинокль. Его взгляд скользнул по фигурам, грузовику, остановился на ногах вооружённых людей. Кожаные ботинки с высокими голенищами — один в один как у французского Иностранного легиона. Такую партию в прошлом месяце выгрузили в порту Кали. В морском коносаменте на эту партию значилось — «гуманитарный груз». Мбала знал об этом.

— Это люди Джонаса Матади. Они из Кали, — сказал Мбала. — Оттуда, из Кали.

— Откуда знаешь? — спросил Бекас. — Откуда такая уверенность?

— Ботинки одинаковые и те самые. Таких в округе больше ни у кого нет. Ни у кого.

Бекас снова прильнул к прицелу СВД.

— Который у них командир? Можешь сказать? Хоть примерно.

Мбала помолчал, глядя в бинокль.

— Нет, не могу сказать. Что вы намерены предпринять? Что делать будем?

Бекас ещё раз прильнул к оптике, мотнул головой, цокнул языком.

— Не-е… гражданских много. Надо ждать, когда они покинут деревню. Будем брать на дороге. И будем брать языка. Значит, ты уверен, что уходить они будут обратно на север? Туда, откуда приехали? Точно на север?

— Пришли они с севера, — ответил Мбала. — С севера, это точно.

— Понятно — не уверен. Ладно. Выбора особого нет. Надо что-то думать. Обсудим внизу, с братвой, покумекаем сообща. Сообща и решим.

Бекас кивнул в сторону склона, и Мбала, читая его мысли, начал первым спускаться с гребня. Перед тем как последовать за ним, Бекас обернулся к Профессору, лежавшему неподвижно с биноклем у глаз. Хлопнул его по сапогу, привлекая внимание.

— Ты остаёшься. Глаз не сводишь, — его голос был низким и ровным, без эмоций, только чёткая команда. — Что видишь — тут же в эфир.

Профессор коротко кивнул:

— Понял. Буду докладывать.

Дождавшись ответа, Бекас стал спускаться. Уже внизу, подходя к ожидавшим возле машин, сказал:

— Значит так, братва… Обстановочка такая… сейчас объясню. Слушайте все.

Его прервал искажённый шипением эфира голос Профессора:

— Бекас, приём. Ситуация накаляется. Старик полез на рожон, сейчас будет стрельба! Стрельба будет!

— Что там? Приём. Говори быстрее! Быстрее, не тяни!

— Старичок, тот, который в синем, типа халате — он не угомонился, нагнетает. Полез на рожон. Вернулся. Вынес ружьё, «переломку». Тут кипиш конкретный начался, командир. Бабы руками машут… Твою же мать…

— Что?! Докладывай!

Резкая, сухая очередь автомата накрыла его слова. В эфире — молчание на две секунды, затем хриплый шёпот:

— Всё… Старика завалили, Бекас. Твою ж… На месте. Без шансов.

— По машинам! Атакуем сходу! Воевода, ведёшь свою группу в охват справа от деревни. Я — прямо по дороге. Действовать по обстановке! — немедленно скомандовал Бекас. — Действуем по обстановке, главное — скорость и внезапность! Повторяю: скорость и внезапность!

Машины рванули с места, будто сорвавшись с тугой пружины. Резина взвыла, вцепившись в раскалённый песок.

— Огневой вал! Сразу огневой вал, парни! Сразу на подавление!

УАЗ Воеводы обогнал машину Бекаса, резко ушёл вправо, остановился. Дверь распахнулась, Гном установил на капоте свой пулемёт. Лицо Гнома было спокойным, сосредоточенным, как всегда.

«Сейчас будет для тебя работа. Покажи им, что такое превосходство инженерной мысли. Сейчас, суки, сейчас… Один момент… Вот сейчас, сейчас…»

Ударил «Печенег». Длинная очередь Гнома прошлась по грузовику. Громовое, рвущее воздух «р-р-р-рарррр!» раздалось над площадью.

Жёлтая пыль вперемешку с щепками взметнулась к небу. Толпа на площади дрогнула, бросилась врассыпную. Люди падали, ползли, закрывали головы руками, их крики потонули в рёве пулемёта. Бекас остановил машину, выскочил. Ноги сами собой приняли устойчивую стойку — левая вперёд, корпус чуть развёрнут. Упёр приклад СВД в плечо. Глаз слился с прицелом.

Всё лишнее исчезло. Разом.

Осталось перекрестие, пляшущее на вспотевшей спине боевика, который, пригнувшись, заносил автомат в сторону пулемётной точки.

Палец встретил знакомое сопротивление спуска.

«Дистанция… двести. Грудь, лопатка… Нет. Шея. Туда».

Короткий вдох.

Задержка. Плавное, почти ласковое давление. Выстрел. Короткий, сухой. Как удар плетью. Отозвался в костяшках пальцев. Привычный толчок в плечо. Ствол чуть дёрнулся вверх и тут же вернулся на линию.

Выдох.

Спина в прицеле дёрнулась, осела, сползла по борту грузовика.

— Раз… — сквозь зубы процедил сам себе Бекас, переводя прицел на второго, с круглыми от ужаса глазами. Перекрестие легло в самый центр груди.

Второй выстрел.

— Два… — Бекас опустил СВД, крикнул в рацию: — Гном, левее пятьдесят! Дави! Дави их, Гном!

Пулемёт умолк на несколько секунд.

«Меняет ленту…»

Стал слышен визг пуль, рикошетящих от металла грузовика, и прерывистый, животный вой раненого где-то за колодцем.

Снова ударил «Печенег» — длинными, прицельными, злыми очередями.

Глиняные комья посыпались с угла хижины, откуда брызнули искры ответных выстрелов. Это была не организованная стрельба, а паническая, беспорядочная пальба в белый свет, на все четыре стороны.

Бекас заново прильнул к оптике СВД.

«Нужно найти командира. Где…? Который…? Гном отстрелял уже полторы ленты не меньше…»

— Воевода, на три часа от тебя! — крикнул Бекас в рацию, не отрываясь от прицела. — Слышишь, Воевода?

Он видел, как трое бойцов, прижимаясь к стенам, метнулись от УАЗа вглубь деревни.

— Вижу его! Он за колодцем! — донёсся в рации сиплый голос Воеводы. — За колодцем, гад!

Бекас увидел, как с левого фланга, низко, почти по-кошачьи, с автоматом, прижатым к щеке, двигается Дроздова. За ней Мбала. Не отстаёт.

Три прыжка — она уже возле угла первой глиняной хижины.

Рывок, пауза, снова рывок.

Она у следующей стены.

Мбала не успевал за ней, но делал своё дело — прикрыл манёвр огнём на подавление.

Дроздова раздала три короткие очереди от угла по характерному силуэту автомата «FAMAS», мелькнувшему в оконном проёме. Отработала точно по силуэту.

Стекло брызнуло осколками. Больше из того окна не стреляли.

Мбала уже рядом с ней. Тронул её плечо сзади, сменил магазин. Быстро сменил.

Они поменялись. Теперь он вёл огонь — раздал очередь от угла.

Дроздова, зайдя глубже за укрытие, присела на корточки. Поднялась. В руке — тёмно-зелёный чугунок Ф-1. Палец в кольце.

— Граната!

Глухой, сдавленный удар встряхнул землю на площади.

Воздух содрогнулся от взрыва.

Клуб дыма, пыли и мелких обломков поднялся над грузовиком.

Теперь она уже была не у стены, а в тени, отбрасываемой самим грузовиком. Мелькнула тенью, обошла кабину сзади. Боевик, прижавшийся к горячему радиатору, услышал шаги, начал разворачиваться.

Поздно.

Не успел.

Приклад Дроздовой со всего размаху врезался в основание черепа.

Тело осело.

Она наступила коленом на спину. Левой рукой с силой прижала лицо к раскалённому песку. Правой уже шарила по поясу, срывая подсумки, швыряя в сторону его автомат.

— Чисто слева! Уходят! — раздался в рации голос Шамана. — Уходят, гады!

Трое боевиков, отстреливаясь на ходу, отступали к дальней линии домов.

На площади остались лежать шестеро.

Один из них пленный.

— — —

Старик прожил жизнь в этой деревне у колодца, посреди пустыни, так же, как прожили его деды и прадеды. Пустыня осталась, а старика уже не было.

После короткой автоматной очереди, выпущенной в его тело из автомата калибра 5,56×45 мм «FAMAS», произведённого на заводе в далёком городе Сент-Этьен, департамент Луара, во Франции, он упал на спину, его рука на мгновение потянулась к небу и опустилась.

Рядом с ним лежало двуствольное ружьё и деревянный посох, изготовленный им когда-то из акации — из дерева жизни, выживающего в самых суровых условиях пустыни. Прочная, плотная древесина с красивой текстурой.

На рукояти посоха, отполированной за многие годы прикосновением его руки, шли зарубки — по количеству его детей и внуков.

Зарубок на рукояти было много.

— — —

— Пусть уходят, — сказал в рацию Бекас, медленно опустил СВД, почувствовал, как адреналин пробегает по внутренней поверхности его ладоней. — Раненые есть?

Рация Бекаса молчала.

Он сжал и разжал пальцы.

«Всё в порядке».

Голос Дроздовой в рации был ровным и отчётливым:

— Бекас, пленный взят. В сознании. Контролирую.

— Принял. Немедленно выводи его к машине, или местные нам «языка» на куски разорвут в клочья.

Через несколько секунд они показались из-за грузовика. Дроздова шла сзади, держа автомат наизготовку, её левая рука впилась в воротник камуфляжной куртки боевика. Он ковылял, пошатываясь, руки связаны за спиной его же собственным брючным ремнём.

Пока Дроздова с пленным преодолевали последние метры до машины, Профессор, наблюдавший за этим, толкнул в бок Воеводу.

— Ну что, капитан? Баба на боевом выходе. Примета, говоришь? Что скажешь теперь?

Воевода, не меняя позы, буркнул в ответ:

— Ага… Примета… Морская, сам же говорил. На суше, получается, и правда не канает.

— Ага, приметы они такие. Они разные бывают, как капитаны, к примеру. Бывают капитаны морские, а бывают сухопутные.

— Смешно. Ха-ха, — ответил Воевода, не улыбнувшись никак. — Очень смешно.

Профессор усмехнулся в сторону.

Глава 9

Мбала присел на корточки перед пленным. Его голос был низким, ровным, лишённым всякой театральности.

— Твоё имя? Имя твоего командира? — спросил он негромко.

Пленный, худой парень с горящими глазами и ссадиной на скуле, которая уже начала заплывать и темнеть. Он втянул голову в плечи, но потом резко выпрямил спину — жест, уже проигравшего всё, кроме последней попытки сохранить остатки достоинства, последней попытки выглядеть воином перед врагом.

— Меня зовут Джамал! Я солдат Фронта! Мой командир — лев пустыни, Джонас Матади!

— Численность твоего отряда? Тип вооружения? Где стоит основной лагерь? — продолжил Мбала, словно не услышав пафоса.

— Мы — армия! Нас тьма! У нас есть всё! — уже почти крикнул пленный, и его глаза бегали от Мбалы к Дроздовой, к Бекасу, обратно к Мбале.

— Где ближайшая перевалочная база со складами? — спросил Мбала тем же спокойным голосом.

Пленный замолчал, сжал губы. Мбала выждал три секунды и ударил ребром ладони по горлу, чуть ниже кадыка.

Пленный захрипел, скрючился на песке, давясь кашлем. Слюна пузырями выступила на его губах.

Мбала наклонился к его лицу так близко, что их дыхание смешалось, и громко закричал в самое ухо:

— Твоё имя?! Имя твоего командира?! Численность твоего отряда?! Где стоит основной лагерь?! Где ближайшая перевалочная база?! — не дожидаясь ответа, он выстрелил три раза одиночными над головой пленного из «Калашникова».

«Тах-тах-тах».

Пули ушли в песок. Три гильзы упали на песок.

— Снимай с себя одежду! Вот этим ножом я отрежу тебе сначала левое ухо, потом отрежу правое ухо! Снимай с себя одежду!

Никакого ножа у Мбалы не было.

Он повернулся к Дроздовой, сказал по-русски совершенно спокойным, почти будничным голосом, как будто просил передать соль:

— Нужен полиэтиленовый пакет или что-то такое. Для сенсорной депривации. Он заговорит.

— Бекас, есть что-то такое? — переадресовала Дроздова вопрос, отметив, что методы форсированного допроса в полевых условиях преподавали и ей, и Мбале одинаковые.

Бекас пожал плечами:

— Пакетов точно нет. А! Я знаю, что есть. — Бекас нажал тангетку на рации. — Гном, приём.

— На связи.

— Гном, принеси-ка это своё одеяло, которым пулемёт накрываешь. Тут для дела нужно.

— С возвратом? — уточнил Гном без тени иронии.

— С возвратом, с возвратом, не волнуйся.

— Где стоит ваш основной лагерь?!!! Где ближайшая перевалочная база?!!! И где сейчас отряд Хашими?!!! Откуда грузы идут к Хашими?!!! — снова рявкнул Мбала, вновь наклоняясь к пленному.

Пришёл Гном, молча протянул сложенное аккуратным квадратом покрывало для «Печенега».

***

Через пятнадцать минут «форсированного допроса в полевых условиях» тело пленного била мелкая дрожь. Он, давясь слезами унижения и страха, начал выдавать обрывочные, но ценные сведения. Сначала скупо, потом путанно и быстро. Слова прорывались сквозь всхлипы, смешивались, набегали друг на друга.

Мбала сидел на корточках близко, совсем вплотную перед «языком», слушал, изредка уточняя. Вставлял одиночные слова: «сколько?», «когда?», «где?». Переводил Дроздовой услышанное.

Когда голос под покрывалом иссяк, превратившись в невнятное бормотание, Мбала не спеша встал, отряхнул колени, отступил на шаг. Его лицо было усталым и пустым. Он посмотрел на Дроздовую, которая всё это время молча наблюдала.

Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула. Работа сделана. Данные были получены. Теперь эти данные предстояло взвесить, проверить и превратить в действие.

Бекас отвернулся от гильз, разбросанных на песке. В ушах ещё стоял приглушённый всхлип пленного, и вдруг, ни с того ни с сего, стал всплывать в памяти смысл слов Егорыча, сказанных ему протодьяконом как бы мимоходом, в полуразрушенном коровнике бывшего совхоза «Путь вперёд». Слова эти тогда задели Бекаса, показались несправедливыми. Бекас тогда только вернулся из жёсткого рейда из зоны. Рейд тот почти стал крайним для него, слепая с косой прошла рядом — думал: «всё — дропнулся Бекас». Но опять свезло — отбились, вышли.

Тогда, в коровнике, навсегда пропахшем запахом прелого сена и коровьего навоза, эти слова казались абстрактной и обидной несправедливостью, а сейчас, здесь, под палящим солнцем Нагонии, они обретали зловещую и слишком буквальную глубину.

Эта древняя норма, рождённая в другом древнем мире, ещё при царе Горохе, для каких-то других, неведомых Бекасу войн, вдруг предстала Бекасу с хрустальной ясностью. Не наказанием была она, а попыткой спасения. Спасением души от той грязи, которая налипает на неё в местах, подобных этой пустыне в Африке.

Точных слов Бекас уже не помнил. Запомнил только имя — святитель Василий Великий — из древних ввёл правило для солдат, вернувшихся с войны: «… да примут разлучение от причастия на три года…»

***

Сержант откинулся на сиденье, взгляд его зацепился за муху, бьющуюся о стекло изнутри, беспомощную и назойливую в своём отчаянии. Снаружи Легран уже вступил в перепалку с охраной на повышенных тонах. Голос капитана — резкий, сдавленный зноем — доносился обрывками. Сержант не вслушивался в слова. Он ждал, наблюдая за охранником: тот стоял неподвижно, лишь головой чуть покачивал — нет, мол, и нет.

Блокпост был бетонный, вросший в землю, как коренной зуб. Бойцы «Фронта освобождения» не разномастные, не пёстрые, как обычно, а в одинаковой, песочного цвета форме, и береты тоже одинаковые. И автоматы — швейцарские, «Сиги», новенькие, блестели на солнце масляным, небоевым блеском. Это первое, что отметил глаз Сержанта. Значит, тут уже не бандитская вольница, а уже система, отлаженная и финансируемая из серьёзного источника.

Легран вернулся к машине, лицо его было красным от злости и бессилия, на виске вздулась синяя жила. Показал Сержанту резким, отрывистым жестом — спустить вниз стекло.

— Только вас. Только одного, — прошипел Легран в открывшееся окно, в глазах читалось оскорблённое самолюбие. — Я буду ждать здесь.

Сержант молча кивнул, вышел из машины. К нему подошли двое. Молча. Лица под тёмными очками ничего не выражали.

Один стал обыскивать тщательно, не торопясь, с холодной, методичной бесстрастностью. Прошёлся ладонями по швам рубашки, прощупал подкладку, сказал развести руки в стороны, обшарил поясницу, область под мышками, сказал снять ботинки, заглянул внутрь, прощупал стельки.

Охранник, что проводил досмотр, говорил на плохом английском. По итогу забрал шайбу с жевательным табаком.

Последнее, что он сказал, было: «На выходе получите».

Дальше — пешком. Двое — спереди и сзади, дистанция в два шага.

Лагерь Матади — правильно организованный опорный полковой пункт. Мешки с песком сложены ровно, как кирпичи в кладке, проволока натянута туго, между позициями — по пятьдесят шагов, не больше, не меньше. Пулемётные гнёзда прикрывали друг друга, сектора обстрела рассчитаны. Везде — чистота, отсутствие мусора, признак жёсткой дисциплины.

«Хозяин здесь знает, что делает».

У входа в одноэтажное, приземистое здание из серого бетона — бывшая почта, как узнал Сержант по старой вывеске, почти стёршейся, — его встретил ещё один. Молодой, в гражданской одежде, без оружия. Лицо умное, внимательное.

— Матади вас примет, — сказал он без предисловий, голос ровный, почти учтивый.

Сержант шагнул внутрь, из ослепительного солнца — в полумрак. Прохлада приёмной обволокла кожу.

Стал настраиваться на предстоящий разговор, который не обещал быть простым. Отключил лишнее, как всегда делал перед входом в зону непосредственного риска. Внутренний щелчок, после которого оставались лишь холодный расчёт, внимание к деталям и готовность к любому развитию событий.

Из психологической ориентировки, присланной шифровкой из Лэнгли, следовало, если коротко, то что Матади был не просто полевым командиром. Он был хозяином. И договариваться с хозяином всегда сложнее, чем с бандитом. Бандит хочет денег. Хозяин — хочет всё. Всплыли строчки из шифровки: «…прагматик, не фанатик. Видит дальше своей территории. Психология хозяина».

«Прагматик, не фанатик. Но что стоит за этим здесь, на месте?»

Если бы аналитические способности Сержанта были на уровне его боевой подготовки, он мог бы сделать из шифровки полезные для себя выводы о том, что хозяин не просто берёт для себя — он строит для себя. Не просто контролирует — он предвидит. И главное — у хозяина есть образ будущего. Мешок долларов или ящик автоматов его не купят. Они его лишь… арендуют. На время. А он будет сдавать в аренду свой товар — территорию, влияние — всем по очереди. Или всем одновременно. Амбиции «хозяина» редко умещаются в прокрустово ложе стандартных предложений о сделке. Хозяин никогда не хочет быть одной из сторон. Хозяин всегда хочет быть арбитром.

Из внутренних дверей донеслись мерные шаги. Сержант расправил плечи. Молодой гражданский стоял рядом.

Из темноты вышел ещё один, уже в идеально отутюженном камуфляже. Молча указал рукой следовать за ним, вывел снова на улицу, через заднюю дверь, подвёл к чёрному лимузину.

Салон лимузина оказался глухой, бесшумной коробкой с зашторенными окнами и перегородкой между водителем и задним сиденьем. Глухой рокот двигателя едва достигал ушей. Сержант попытался мысленно считать повороты, но когда они перевалили за десяток, потерял счёт.

«Вода?» — без эмоций спросил сопровождавший гражданский, открывая мини-бар с хрустальными стопками. Сержант лишь отрицательно мотнул головой, ощущая, как холодный бархат сиденья засасывает его. Внезапно он почувствовал лёгкий, но уверенный уклон вниз — лимузин плавно погружался в подземелье.

Лимузин плавно остановился. Несколько секунд царила полная тишина, а затем щелчок центрального замка. Дверь открылась снаружи — снова стоял бесстрастный водитель в отглаженной форме.

Сержант вышел в холодное бетонное пространство, освещённое слепящими лампами дневного света. Безликое подземелье, лишённое каких-либо примет и опознавательных знаков. Сопровождавший гражданский молча указал ему путь к единственной металлической двери в конце парковочного бокса.

Дверь открылась, и Сержант вошёл в кабинет.

Комната была просторной, с высокими потолками, некогда частью колониальной администрации. Теперь она напоминала гибрид штаба и учёного кабинета: на стенах — карты района, испещрённые пометками, и книжные полки с томами по истории, политологии и военному делу на французском и английском. В нарочитой простоте обстановки и отсутствии показных элементов власти чувствовалась самая опасная из её форм — власть, не нуждающаяся в доказательствах.

У дальней стены стоял простой деревянный стол. За ним сидел Джонас Матади.

Он не был похож на бандитского предводителя. Лет пятидесяти, с коротко подстриженными седеющими волосами, в чистой светлой рубашке с расстёгнутым воротником. Его лицо было спокойным, внимательным, а глаза смотрели прямо, оценивающе, но без агрессии.

— Прошу, — Матади жестом указал на стул. Голос у него был глуховатый, но чёткий, с едва уловимым акцентом, смесь местных диалектов с французской школой. — Извините за формальности на въезде. Но понимаете, в нашем положении бдительность — единственная постоянная ценность. Перейдём сразу к делу. Зачем вы здесь?

— Понимаю прекрасно. Бдительность в вопросах безопасности — действительно никогда не лишнее, — начал Сержант, опускаясь на стул. — Моё начальство высоко оценивает вашу прагматичность, — продолжил он, удовлетворённый тем, что можно без лишних предисловий, которые здесь всё равно были бы фальшью. — И готово её щедро вознаградить. За человека, которого держит Аль-Хашими, мы предлагаем полмиллиона долларов наличными и гарантированные поставки вооружения на следующий квартал. Списки вы уже видели. Современные ПТРК, средства связи. Всё, чтобы укрепить позиции «Фронта» и, что важнее, ваши личные позиции во главе его.

Матади слушал, слегка наклонив голову. На его губах играла лёгкая, неопределённая улыбка.

— Я буду откровенен, здесь, между нами. — Матади мягко развёл руками, и в этом жесте была лёгкая досада учителя, объясняющего очевидное. — Вы предлагаете купить у меня то, что мне не принадлежит.

— Вам принадлежит авторитет, — парировал Сержант, не позволяя сбить себя с толку метафорой. — И влияние. Мы просим вас их применить. Именно ваш авторитет может стать ключом к достижению нашей цели.

Матади откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Аль-Хашими… У него своя стая, своя территория. Он кивает мне, когда я бросаю ему кость — патроны и деньги. Но если я протяну руку к его добыче… — Матади прищёлкнул языком, коротко и сухо. — Волк оскалится. Он признаёт моё формальное лидерство, пока я даю или продаю ему оружие и не лезу в его дела. Но если я прикажу ему отдать то, что не моё… — Он покачал головой. — Это неизбежный конфликт. Конфликт, который ослабит нас обоих накануне наступления правительственных сил. Полмиллиона долларов — хорошая сумма. Но она не покрывает стоимость риска. Именно сейчас мне необходимо единство в наших рядах. Вам нужен этот русский. Мне — нет. Мне нужно, чтобы волки не дрались между собой, а грызли горло общего врага.

«Накануне больших событий внутренняя стабильность и выживание всего организма „Фронта сопротивления“ для него сейчас ценнее любого, даже самого щедрого, разового вознаграждения», — сказал себе Сержант.

— Я понял. Сейчас дело в балансе. Не в деньгах, — так и сказал он это уже вслух.

— Это всегда обстоит так.

— Я вслед за вами тоже сделаю ставку на прямоту. Прямота — хорошая тактика, — сказал Сержант, пристально глядя на собеседника. — Если вы согласились на встречу, у вас уже есть решение. Итак, ваше решение? Какое? Я слушаю.

Сержант, чувствуя, что разговор зашёл в тупик, решил срезать все углы и пойти напрямик.

— Я вижу реалистичное решение. Вы хотите этого русского. Не знаю зачем он вам и не хочу этого знать. Он у Хашими. Хашими не отдаст его мне. Но он может уступить под давлением или выгодным предложением. Лучше сказать не «или». Лучше сказать «и». Давление плюс предложение. Кнут и пряник, как говорят у вас.

— Не понял на этом месте. Под каким давлением?

— Под вашим одновременным и давлением и выгодным предложением. Война и торговля — две стороны одной медали. И у вас есть для этого инструменты. Я обеспечиваю вам коридор: безопасный проход к его лагерю и безопасность ваших переговоров. Примите это как дружескую услугу с моей стороны, не нуждающуюся в оплате.

— То есть, я должен предложить ему сделку. Те же ПТРК из списка, но минующие ваши руки. Так?

— Не так. Вы должны говорить от своего имени. Оружие он по-прежнему получит от меня, через мои каналы, по моей цене и в моё время. Вы лишь передадите ему список и мои гарантии. Если он согласится, цены мы обсудим отдельно.

Сержанту стало всё понятно: американцы будут платить и просить, Хашими — получать и уступать, а он, Матади, останется ключевым звеном, контролирующим потоки оружия и денег, которые и есть власть.

— Понятно. Я — буду щедрый посланник, но поводок останется в ваших руках.

— Именно так. Главное — вы должны опередить русских.

— Хашими уже вступил в контакт с русскими?

— Да.

— Вам известно состояние их переговоров на текущий момент?

— Нет. Хашими держит карты близко к груди — так тоже говорят у вас.

— Сумма, которую он запросил? Хотя бы ориентировочно?

— Нет. Как я сказал — деталей нет. Но будьте уверены, он запросит много. Для начала…

— Когда я могу выдвигаться к нему?

— Сегодня, если готовы. Чем раньше, тем лучше. Ночь — будет вашим союзником.

Глава 10

Сержант и двое сопровождающих от Матади вышли на тропу к лагерю Хашими за час до рассвета. Туман стоял низко и тропа блестела от росы. О том, что его уже ждут, Сержант понял по тому, что на первом скрытом посту их не остановили, пропустили, без единого окрика. Этот пост — начало невидимого периметра — стоял у самой тропы, в полукилометре от лагеря, как выяснилось позже: двое бойцов в яме, накрытой ветками. Яма была старая, края обложены мхом. Сержант обнаружил их, но глазом не повёл, вида не подал.

Тропа была узкая, сырая, скользкая под ногами, и листья хлестали по лицу, как мокрые тряпки. Сержант шёл вторым, держа прежнюю дистанцию, и считал шаги — привычка, от которой не избавишься, даже когда тебя ведут, а не ты ведёшь. Их остановили на втором посту — у ручья, где тропа раздваивалась. Двое вышли навстречу, не торопясь, обыскивать не стали. Руки держали свободно, без напряжения.

Пока первый перекидывался фразами с людьми Матади, второй зашёл им за спину. Ствол его автомата смотрел в землю, но это не успокаивало, но Сержанту всё равно было неприятно. Когда ствол у тебя за спиной — это всегда неприятно. Спина чувствует его.

Третий пост — у самого лагеря, замаскированный под поваленным деревом, с пулемётом. Хашими не любил, когда к нему приходили без приглашения, незваными.

Сам лагерь лежал в низине, у самой воды. Ручей был неширокий, неторопливый; над ним нависали листья, тяжёлые от влаги, такие, что в них можно было завернуться. Хашими приказал никому не мыться выше по течению от того места, где набирали питьевую воду. Это был вопрос не только гигиены, но и дисциплины: люди, которые не соблюдают правила в малом, не станут соблюдать их и в большом.

Хижины стояли не кругом, а дугой, повторяя изгиб ручья. Их было семь. Стены — из бамбука, связанного лианами. Крыши — из пальмовых листьев, уложенных в три слоя, чтобы дождь не пробивал их даже в разгар сезона муссонов. Пол — приподнятый над землёй на полметра, на сваях из твёрдого дерева: вода во время ливней стекала в ручей, не заливая жилищ. Сваи были вкопаны глубоко, на совесть.

В центре дуги стояла длинная хижина — её Сержант сразу определил как штаб. Антенна была растянута между двумя деревьями на высоте десяти метров и замаскирована лианами. Стен у хижины не было — только крыша и столбы. Внутри: стол из грубо обструганных досок, две скамьи, радиостанция на ящике из-под патронов, бережно прикрытая тканью.

Сержанта оставили одного в штабе. Сопровождающие вышли, не сказав ни слова, и он остался сидеть на скамье, слушая, как затихают их шаги за спиной. Внутри было сумрачно и пахло сыростью. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, ровно и ждал без суеты.

Через проём было видно часть лагеря. Мимо штаба прошли двое — не спеша, держа автоматы на плече. Сержант проводил их взглядом, не поворачивая при этом головы. Первый нёс АК с деревянным прикладом, старый, с облезшей местами краской. Сержант отметил это машинально, как привык отмечал всё. Оружие в лагере было разным. Значит, стабильного канала поставок у Хашими нет. Значит, он сильно зависит от Матади, и именно в этом смысле. И если Матади завтра поднимет цену или задержится с поставкой, лагерь это почувствует быстро. Это и есть тот короткий, но прочный поводок, который Матади не желает выпускать из своих рук.

Хашими появился не сразу — может, через полчаса. Невысокий, сухой, в выцветшей камуфляжной куртке поверх обычной рубахи, в штанах, заправленных в стоптанные берцы. На поясе — ничего лишнего: ни кобуры, ни ножа, ни рации. Чёрная как смоль борода, впалые щёки. Глаза смотрели остро, без улыбки.

Но зацепила Сержанта не внешность. Хашими, войдя, первым делом поправил лист на крыше — один из пальмовых листьев сбился, и командир, не глядя, привычным движением подтянул его за черешок, вернув на место. Сделал это машинально. «Этот любит порядок, — подумал Сержант. — С таким можно говорить только по делу — и только если ты ему нужен».

Хашими сел напротив, на вторую скамью.

— Значит, от Матади, — сказал он. Это был не вопрос.

— Не вполне.

— Считайте, что я представляю Соединённые Штаты.

— Хорошо. Америка! Это хорошо. Ты предложил мне сделку, Америка. Теперь я хочу знать, что именно ты хочешь. Говори прямо.

— Сделка простая, — сказал Сержант. — Ты отдаёшь всех русских, кого взял на руднике. Мы платим за каждого. Хорошо платим. Долларами. Матади передаёт тебе оружие. Список и цены — предмет для обсуждения. Это честное предложение, и я говорю его честно. Ты получаешь деньги и стволы, мы получаем людей. Никто не остаётся в убытке.

Хашими смотрел на него долго. Потом медленно наклонил голову.

— Ты врёшь, — сказал он спокойно. — И врёшь плохо, Америка. — Ты сказал: всех русских. Они не нужны тебе. Ты пришёл за одним. Ты врёшь мне, чтобы я не поднял цену. Но я подниму её. Потому что я вижу: тебе нужен только один, и он дорого стоит.

Сержант не отвёл взгляда. Это было первое, что он сделал правильно, — и он сам это понял. Отвести глаза сейчас означало бы признать, что Хашими попал. А Хашими попал. Сержант медленно убрал руки со стола и положил их на колени.

— Ты закончил? — спросил он ровно.

— Нет, — сказал Хашими. — Я только начал. И ты можешь мне помочь. Скажи, что я ошибаюсь. Скажи: «Хашими, ты ошибаешься, мне нужны все». И я поверю тебе, Америка. Может быть. Если сумеешь сказать это твёрдо.

Сержант молчал. Он считал про себя варианты. Их было три. Первый: продолжать врать. Второй: признать. Третий: уйти. И Сержант выбрал четвёртый — молчать. Молчание — это не отсутствие ответа. Это ответ, который ты оставляешь за собой.

Хашими это понял. И принял.

— Вот поэтому сделка будет в два этапа. Сначала — деньги за всех, кроме него. Ты получишь своих людей. Я получу свои деньги. Потом — второй разговор. О нём. И о цене, которую ты назовёшь.

Хашими поднялся. Подошёл к ящику из-под патронов, на котором стояла рация, и одним движением отдёрнул ткань. Под тканью — старая станция, потёртая, с лампочкой, которая горела ровно и спокойно. Хашими посмотрел на неё, потом на Сержанта.

— Сейчас придёт радист, — сказал он. — Я знаю, что у тебя есть условленное время и частоты на случай экстренной связи, в прямом эфире. Пусть присылают деньги. Сюда.

Он сделал паузу.

— А пока деньги не пришли — ты остаёшься у меня. Гостем.

Сержант посмотрел на рацию, которую Хашими открыл взгляду. Старая, потёртая, но содержащаяся с той аккуратностью, которую проявляют к вещам, от которых зависит жизнь. Он узнал её сразу — или, вернее, узнал тип. Французская полевая станция, из тех, что ещё несли службу в семидесятых и восьмидесятых, когда всё остальное уже менялось. Thomson. TRC-552, если память не изменяла ему.

— Радиста сейчас не надо, — сказал Сержант.

— Почему?

Сержант посмотрел на свои наручные часы.

— Сейчас без двух минут восемь. Путь будет у рации в пятнадцать пятнадцать по Гинвичу. Это через семь часов восемнадцать минут.

— Хорошо. А пока — ты мой гость. Гость, которому я верю настолько, чтобы не ставить у его двери человека с автоматом. Пока. Я осторожный человек, Америка.

Сержант кивнул. И только когда Хашими вышел.

Когда шаги его затихли, Сержант посмотрел на дверной проём. На то место, где стояли люди Матади, когда его привели. Их уже не было. Они ушли сразу после того, как передали его с рук на руки. Теперь он понял ещё одну вещь, которую не знал утром: если что-то пойдёт не так — сопровождавшие его люди Матади никак не являются гарантией его безопасности. Никакой гарантии. Он это понял. И принял к сведению.

— — —

Группа Бекаса вошла в зону, где заканчивались карты и начинались владения Хашими. Машины они оставили раньше — там, где кончалась даже видимость. Бекас сам проверил маскировку — обошёл каждую, посмотрел с тропы, потом с пригорка. С пригорка не было видно ничего, кроме зелени. Зелень стояла стеной, без единого просвета.

Дальше — только пешком.

Он не намеревался искать следы. В джунглях тропы зарастают быстро, следы смывают дожди. Он был намерен искать воду. Потому что человек может идти без еды неделю, но без воды — два дня. А лагерь на пятьдесят человек не может без воды даже дня. Значит, лагерь там, где вода, где её удерживает земля.

Вода не прячется — она выдаёт себя травой, цветом листа, комарами, которые стоят столбом над сырым местом.

Бамбук рос кучно в низине, ниже по склону. Трава там была гуще и темнее — не потому, что там больше солнца, а потому, что там больше влаги. А влага в джунглях не стоит на месте: она стекает. Значит, где-то выше есть родник или ключ, который питает низину.

Он жестом привлёк к себе внимание Шамана и показал на низину. Шаман кивнул. Он уже смотрел не на низину, а на склон над ней, где бамбук рос ещё кучнее, и трава была ещё темнее.

Профессор спустился первым. По склону, наискось, так, чтобы не вытаптывать траву и не оставлять следа, который утром быть может прочтёт чужой разведчик. Он шёл медленно, широким шагом, ставя ногу на корни, а не на землю, и Бекас с пригорка видел, как бамбук смыкается за ним и снова становится стеной.

Он появился из зарослей, чрез два часа, сделал знак Бекасу — короткий, ладонью вниз: «здесь, тихо».

Два часа — это много. Но он знал: Шаман не задержится без причины. Значит, причина была.

Бекас поднял руку и дал команду на движение всей группе.

Через полчаса движения Бекас присел у родника. Вода была чистой. Чистой до прозрачности, до дна.

Зачерпнул ладонью воду, понюхал. Чистая вода не значит безопасная. Прозрачная вода в джунглях — обманка. В ней может не быть ни цвета, ни запаха, ни вкуса, а через сутки ты уже не солдат, а пациент.

Бекас отвинтил крышку своей фляги и опустил её в воду. Вода набралась быстро, с тихим бульканьем, и он поднял флягу, полную до краёв. Потом достал из нагрудного кармана, завернутые в промасленную бумагу таблетки Пантоцида.

Каждая содержала три миллиграмма активного хлора, и этого хватало на одну армейскую флягу. На литр нужно было три. На сильно загрязнённую воду — тоже три, а то и больше. Привкус останется — но это лучше, чем дизентерия. Он поднял флягу на уровень груди, повернул её так, чтобы группа видела, и медленно, раздельно, показал: вот фляга, вот вода, вот таблетка. Потом встряхнул ещё раз флягу. Встряхнул так, чтобы услышали все.

Он повесил флягу на пояс и выпрямился.

— Сорок пять минут, — сказал он тихо. — Не раньше. Советская химия не торопится.

Он посмотрел на каждого — по очереди, не торопясь, как будто проверял, что его поняли. Дроздова, Мбала, Гном, Воевода, Шаман кивнули ему по очереди. Профессор уже смотрел в лес, туда, куда уходил ручей.

— Дальше — цепью, — сказал Бекас. — Интервал — десять шагов. Двигаемся вниз по ручью. Ищем следы. Следы сами себя не покажут.

Джунгли сомкнулись за ними и снова стали зелёной стеной.

Пока не стало темнеть, на протяжении движения обнаружили много следов у воды. Следов хватало — но ни один из них не оставил человек. Только зверьё.

— — —

Туман над бетонкой взлётной полосы стоял плотный, мокрый, и в нём вязли огни прожекторов. Майор Протасов ждал внизу у трапа «Ил-86» с надписью «Аэрофлот» на борту, чувствуя, как сырость пробирается за воротник и считал австрийцев.

В поле зрения было пятеро в штатском, двое у лимузинов, один с рацией, ещё двое — у хвоста «Боинга», которых он сначала не заметил.

На противоположном краю лётного поля, возле «Боинга-737» с эмблемой «Люфтганзы», остановились два чёрных лимузина с австрийскими номерами.

Высадка пассажиров из обоих бортов уже давно прошла. Обычные люди растворились в здании терминала. У трапов остались только те, кому положено остаться: в первом ряду, у «Ил-86», — люди в штатском, с непроницаемыми лицами; у «Боинга» — такие же, с другой стороны. Лица не выражали ничего.

В «Люфтганзе» ждал человек, чьего настоящего имени Протасов не знал. И знать ему не полагалось. В оперативной разработке операции обмена он проходил как «Объект 19». Цифра вместо имени.

Рация в руке австрийца ожила. Он поднёс её к уху, вслушался, потом поднял свободную руку — короткий, отработанный жест.

— Achtung, bitte, — голос его, усиленный динамиком, поплыл над бетонкой с мягким венским акцентом, растягивая гласные. — Господа, процедура начинается. Прошу обе стороны соблюдать дистанцию. Начинайте движение одновременно, без остановки и интервалов. Keine Eile, keine Eile… без спешки. Спешка здесь ни к чему.

Он опустил рацию — команда его людям в австрийских лимузинах прошла.

Никто из «обьектов» не пройдёт паспортный контроль, формально не ступит на австрийскую землю — бетон взлётки не в счёт, это только транзит. Формально они не здесь. Они нигде. Пока не сядут в свой самолёт.

Дверь «Ил-86» открылась. Первым, осторожно ступая на металлические ступени трапа, вышел человек в мешковатом, явно чужом костюме. Худой, с бледным, желтоватым лицом, какое бывает у людей, годами не видевших нормального света. Фон Граббе. Он держался за поручень обеими руками, будто не доверял собственным ногам, и смотрел прямо перед собой — на бетонку, на туман, на чёрные лимузины вдалеке.

Костюм был чужой, с чужого плеча, сидел аляповато и это расстраивало Фон Граббе. Ему нужно было держать себя в руках, что бы его сердце не захлестнуло эмоциями окончательно, что бы не потонуть в эйфории, он сосредоточился на плохом — на этом вот дурацком костюме с чужого плеча во первых, во вторых определённо уже ношеном.

За ним, на верхней площадке трапа, появились двое, замерли. Они не спускались.

Одновременно с той стороны, у «Боинга», отворилась дверь. Из неё вывели грузного, седого человека в очках. «Объект 19». Затем следом за ним появилась женщина, шла ровно, не оглядываясь.

«Объект 19» — это двое, понял Протасов. Двое, а не один.

Лимузины австрийцев тронулись одновременно, медленно, с достоинством, какое бывает только на похоронах и, вероятно, на обменах шпионами.

Фон Граббе уже сошёл с трапа и остановился, глядя, как к нему приближается машина.

Протасов обернулся. «Объект 19» уже садился в австрийский лимузин — грузно, неловко, поддерживаемый под локоть человеком в штатском. Женщина села следом. Дверца закрылась, с мягким щелчком.

Протасов шагнул вперёд, когда лимузин поравнялся с трапом.

— Господин фон Граббе, — сказал он ровно, без интонации. — Прошу в машину.

Фон Граббе сел на заднее сиденье. Когда дверь захлопнулась, он провёл ладонью по лицу — медленно, сверху вниз, будто стирая что-то.

Протасов посмотрел на тонированное стекло, за которым Фон Граббе уже не было видно. Стекло ничего не отражало, кроме лица самого майора Протасова. Только его лицо, и больше ничего.

Глава 11

Ночь упала внезапно, как всегда в этих широтах, — не сумерки, а именно обвал темноты. Джунгли, только что полные дневного гомона, разом притихли. Свет, сочившийся сквозь зелёный свод над головой, погас, и всё погрузилось в густой, почти осязаемый мрак, в котором звуки стали громче и ближе. Тяжёлый, влажный воздух сделался легче и прохладнее, но прохлада эта не приносила облегчения — она была сырой, затхлой, пропитанной запахом гниющих растений и мокрой земли.

Группа Бекаса устроила привал в естественной нише между корнями исполинского фикуса-душителя: корни, толстые, как канаты, переплетались над головой, образуя свод.

— Слушай задачу. — Бекас поднял руку, и все, кто ещё возился с ремнями и флягами, замерли. — Так, без суеты. На ночь остаёмся здесь. Шаман — на север, к ручью, заляжешь за тот выворотень, оттуда тропа как на ладони. Гном — ты на юг. Смена через четыре часа. — Он повернулся к Воеводе. — Воевода, будишь Профессора через четыре часа, без шума проводишь смену. Остальным отдыхать. Рассредоточиться. Дистанция десять метров. Слушать внимательно. Воду экономим — по глотку в час, не больше. Воды мало, а завтрашний день длинный.

Группа, застывшая пока Бекас говорил, снова зашевелилась — молча, без лишних слов: Шаман и Гном уже поднимались, проверяя оружие, остальные устраивались кто где.

Дроздова сидела, привалившись спиной к стволу, и старалась не обращать внимания на мошкару — как на неизбежное. Мбала подошёл бесшумно; она подняла голову раньше, чем он оказался в двух шагах, и чуть отодвинулась, освобождая место на корне. Мбала сел, вытянул ноги, помолчал, глядя в темноту, где угадывались силуэты спящих. Его профиль едва угадывался во мраке. Потом сказал негромко, почти шёпотом:

— Напрасно командир отпустил пленного. Он уже наверняка добрался до своих. Расскажет о нас.

Дроздова не ответила сразу. Провела пальцем по шву на ремне — будто проверяя, держится ли, — и только потом подняла глаза.

— Это уже ничего не решает. После боя там, считай, группа уже обнаружена. Гражданские всё расскажут — и о составе, и про вооружение. Так что…

— Всё равно, — упрямо повторил Мбала. — Здесь так не поступают.

Он сказал это просто, без нажима, и от этой простоты в словах его было больше убеждённости, чем в любом крике. Дроздова чуть склонила голову, посмотрела на него внимательно, будто впервые разглядела.

— Может, в этом и есть главная, принципиальная разница.

— Разница в чём?

— Между нами и ними.

Мбала помолчал. В темноте, за стеной кустарника, что-то прошуршало — мелкое, звериное, — и стихло. Он повернул голову на звук, подождал, пока тишина снова станет полной, и только тогда заговорил снова, тише прежнего:

— Я про то, что лишняя информация для врага… Она… всегда становится лишней кровью.

— Командир решил, что так будет правильнее, — сказала Дроздова.

И Мбала понял, что говорить тут больше не о чем. Он не стал ни спорить, ни доказывать — просто кивнул, будто соглашаясь с чем-то своим, и поднялся с корня. Корень под его весом скрипнул — коротко, как стон, — и Мбала замер, прислушиваясь, не отозвалось ли что-то в темноте. Ничего. Только мошкара и дыхание спящих. Постоял мгновение, разминая затекшую ногу, выпрямился, отряхнул ладони и вернулся на своё прежнее место. Командир установил дистанцию в десять метров.

Воевода лежал в десяти шагах, за корнем пониже, и делал вид, что дремлет — глаза прикрыты, дыхание ровное, — но сон не шёл. Он лежал, вслушиваясь в чужое дыхание. Он слышал не всё, только обрывки: "напрасно командир отпустил", "расскажет о нас", "между нами и ими". Слова долетали тихие, размытые расстоянием и шорохом листвы, и он ловил их невольно, как ловят далёкий разговор в поезде, — не потому, что хочется, а потому, что иначе не получается. Сам он думал о том же, о чём и Мбала, и думал проще, без затей: надо было завалить пленного бармалея там, и всё. Пристрелить и сбросить в овраг. Он даже представил, как это было бы: короткий кивок Бекаса, и всё кончено, без лишних слов и без этого ночного шёпота, что дополз до его ушей.

Но чем дольше он лежал и вспоминал сегодняшний день — как Бекас вёл группу через джунгли, как читал следы, как проводил группу через опасные открытые места, как молча, без суеты, поправлял то одного, то другого, — тем меньше в нём оставалось той уверенности в том, что он, Воевода, знает, как лучше. Уважение подступало исподволь, не спрошенное, и он сам не заметил, как перестал искать в решениях командира изъян. Бекас мыслил иначе, на три шага вперёд. Он повернулся на бок, подложил под голову локоть и сказал себе мысленно: "Поживём — увидим". И с этой мыслью, неожиданно для себя, заснул.

Шаман устроился за выворотнем, как ему и было сказано, — в ложбинке, поросшей папоротником, откуда тропа вдоль ручья просматривалась шагов на сорок, а дальше терялась в темноте, и это было нормально: в джунглях дальше сорока шагов всё равно не увидишь, хоть глаза прогляди. Он проверил, легко ли выходит нож из ножен. Он расчистил под собой пядь земли, убрал сухие ветки, чтобы не хрустнули ненароком, положил перед собой рюкзак, а на него — цевьё автомата, стволом в сторону тропы. Флягу пристроил справа, под рукой, два запасных магазина — слева. Всё, как учили, всё на своих местах.

Потом достал из кармана на верхнем клапане рюкзака свой маленький плеер — потёртый, с облупившейся краской на углах, — вставил один наушник в ухо, второй оставил свободным: так надо, чтобы слышать, что творится вокруг, а не только в голове.

Пальцем нащупал кнопку, нажал, и экранчик засветился холодным зелёным светом. Он прикрыл его ладонью, прокрутил запись назад, до места, на котором остановился позавчера днём.

Голос профессора Лотмана в наушнике возник не сразу, будто собирался с мыслями, и заговорил ровно, неторопливо, с той обстоятельностью, что заставляет слушать: "Старый образ гуманизма с мечом на бедре, гуманизма, который способен не только проповедовать, но и защищать свою проповедь — это образ, имеющий основание..."

Шаман улыбнулся в темноте — одними губами, незаметно. Он не стал дослушивать дальше, нажал паузу и убрал плеер обратно в карман рюкзака.

Время для лекций об идеях гуманизма эпохи Возрождения будет потом, когда вернутся на базу, а сейчас — тропа, темнота и сорок шагов, за которые он отвечает головой.

— — —

Утро в джунглях начинается не с рассвета, а со звука: сначала редкие, пробные голоса птиц, потом всё гуще, громче, и вот уже лес гудит на разные лады, будто кто-то разом включил сотню невидимых инструментов.

Воздух ещё держит ночную сырость, тяжёлую, липкую, пахнущую прелой листвой и мокрой корой. Где-то над самой головой срывается с ветки невидимая птица — только шорох крыльев да короткий вскрик, будто кто-то спросонья чертыхнулся.

Группа поднималась, разминая затёкшие спины, с лицами, помятыми после короткого, тревожного сна. Никто не говорил лишнего — на рассвете голос звучит громче, чем кажется, а лес слушает внимательнее, чем хочется.

И тут над ними, где-то очень высоко, за верхушками деревьев, откуда-то с северо-востока, — звук. Сначала он был похож на далёкое жужжание, на пчелиный гул, но рос быстро, наливался мощью, и вот уже стало ясно: вертолёт. Он шёл низко, натужно, с тем характерным тяжёлым рокотом, от которого начинают дрожать листья. Звук накатывал, заполнял собой всё — небо, лес, голову.

Профессор, присев на корточки у рюкзака, замер с флягой в руке, не донеся её до рта; взгляд его ушёл вверх, сквозь просвет между кронами.

Потом рокот сместился к югу, начал отдаляться, таять, но ещё долго висел в воздухе, как эхо, и только потом растворился в утреннем гомоне джунглей.

— Наш? — Бекас кивнул в сторону юга, где ещё висел в воздухе раскатистый след.

Воевода помолчал, повёл челюстью, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Не наш, — сказал он наконец. — У наших звук другой. Это тяжёлая машина. Не наща. Если выброска — сядут. А если ищут — будут ходить кругами.

Бекас смотрел туда, где скрылся вертолёт, — на юг, вдоль русла ручья, что вился между деревьями, уходя в глубь леса. Ручей здесь был неширокий, но глубокий, с тёмной, почти чёрной водой, и бежал он ровно, без порогов, словно сам знал дорогу. Над ним висела мошкара.

— Ручей ведёт на юг. И вертолёт ушёл туда же. А Хашими, по нашим данным, где-то в том квадрате. Значит, продолжим движение в том направлении. Головной дозор — Профессор, Воевода, дистанция двадцать шагов, — сказал он, обвёл взглядом группу, задержался на каждом. — Выдвигаемся через пятнадцать минут.

— — —

Воевода ошибся только наполовину. Это была выброска, но вертолёт не сел. Он прошёл над самой кроной — низко, тяжело, — и от его винтов листья на верхушках деревьев пригнулись, будто от порыва бури. Потом машина зависла прямо над стеной зелени.

Затем из открытой боковой двери полетели вниз тонкие линии — канаты с грузом на концах. Они падали быстро, разматываясь, и исчезали в листве, пробивая её насквозь, до самой земли. Следом, один за другим, из двери вертолёта стали спускаться фигуры, скользя по канатам с той отработанной, экономной быстротой, которая приходит только после многих повторений.

Первый коснулся земли мягко, почти беззвучно, и сразу отступил в тень, вскинув оружие. За ним второй, третий. Каждый знал своё место, каждый двигался так, словно делал это в тысячный раз. Никто не переговаривался — только короткие взмахи рук, только взгляды, понятные без слов. Это была работа, отточенная до ритуала.

Вертолёт висел ещё немного над местом высадки, канаты дёрнулись, и их втянули наверх. Машина, накренившись, ушла в сторону, на север, и рокот её растворился над утренними притихшими от произошедшего джунглями так же внезапно, как и появился. А внизу, в зелёной полутьме, где канаты только что прошили крону, уже стояли люди. Восемь фигур в камуфляже, с оружием наизготовку, рассредоточились веером, заняли позиции.

Это была группа французов из военизированной охраны "Терра Текс", под командованием капитана Леграна. Легран стоял у ствола, широко расставив ноги, и смотрел, как его люди занимают позиции. Его лицо было бледным от недосыпа последних дней. Восемь человек, считая его самого. Он достал сложенную вчетверо карту, развернул её на колене, придавив большим пальцем, чтобы не трепыхалась на ветру.

Линия ручья, три отметки: точка высадки, точка, где их будет ждать транспорт, и одна, обведённая красным. Лагерь Хашими.

— Пять километров на юго-восток, — сказал он негромко, ни к кому особенно не обращаясь. — По ручью. К полудню будем на месте.

Высадка прошла гладко, и дальше всё было просто. Задача была ясна: вывести русских к условленной точке на границе джунглей, где их будут ждать машины. Деньги были в брезентовой сумке, которую нёс тот самый парень, который якобы не понимал американского сержанта по-английски, но понимал сказанное им слово "кофе".

— Мишель, — окликнул его Легран и разрядил остановку, как ему показалось удачной шуткой. — Ценный багаж ближе к телу.

Парень молча кивнул и поправил ремень сумки с ценным багажом. Леграну осталось только усмехнуться про себя: шутка не зашла — ну и ладно, не для того его наняли в "Терра Текс".

К полудню группа Леграна не достигнет лагеря Хашими. Дорога через заросли окажется куда труднее, чем он предполагал.

Ручей, который на карте выглядел ровной голубой ниткой, на деле оказался цепью, забитых листвой заводей, где вода стояла неподвижно и пахла гнилью. Бойцам порой приходилось идти по колено в тёплой жиже, раздвигая руками спутанные лианы, и каждый шаг отдавался хлюпаньем под ногами.

Легран то и дело сверялся с картой, но карта молчала, карта была вчерашней, а джунгли жили своей жизнью — и не собирались под неё подстраиваться.

К одиннадцати они одолели едва половину пути. Люди вымокли, выдохлись, замедлились.

— Ещё немного, — сказал Легран. — Держим темп. Уже близко, судя по карте.

— — —

К полудню замыкающий группы "Терра Текс" будет обнаружен Профессором из группы Бекаса.

— — —

В кабинете генерала Сабурова на Лубянке пахло озоном после недавней грозы, старым деревом и остывшим табачным пеплом. Тяжелые бархатные портьеры были плотно задернуты, отсекая серый утренний свет и превращая полдень в глухие сумерки.

Руки генерала неподвижно покоились на кожаных подлокотниках антикварного кресла. Напротив, на самом краешке стула, сидел майор Протасов, держа спину неестественно прямо. Между ними на массивном столе, рядом с граненым стаканом в серебряном подстаканнике с гербом СССР, стоял бобинный магнитофон "Тембр-2М".

— Включайте, майор, — голос Сабурова был лишен всяких модуляций. Он звучал так же ровно и неотвратимо, как шуршание магнитной ленты. — Послушаем, как наш бывший подопечный торгует своей родиной. С самого начала.

Протасов, не проронив ни слова, аккуратно, двумя пальцами, утопил кнопку пуска.

Из динамика, сначала с легким металлическим треском, полился сухой, надтреснутый баритон. Голос человека, который долго спал на казенном белье и дышал сырым бетоном. Голос фон Граббе.

"…Согласен, это всё в некоторой степени даже уже и смешно…" — говорил голос на записи. — "Насмешка вашей системы. Перемололи. Временем и безразличием…"

— Философ, — бесстрастно обронил Сабуров, не меняя позы. — Аристотель в тюремной робе.

Протасов чуть подался вперед:

— Он тут торгуется за условия содержания, товарищ генерал. Пытается выторговать радиоприемник и лишнюю прогулку. Пропустить?

— Да. Это лирика. Ищите место, где он сообщает, что именно известно ЦРУ по "Лучу".

Магнитофон щелкнул, лента остановилась.

— Это на другой кассете, товарищ генерал. Первая — это его первичный допрос здесь, в камере.

— Доставайте вторую. Послушаем, что он там напел.

Новая катушка легла на магнитофон. Звук здесь был значительно чище, без фонового.

"…Секретная советская разработка связи на базе металла Q-60, — говорил фон Граббе. Теперь в его голосе не было страха, лишь снисходительность эксперта. — О которой вашему ведомству уже известно, и за которой идет охота… В Лэнгли знают только общий принцип. И то, что он исключает перехват. Это не передача сигнала. Это синхронизация. Квантовая спутанность частиц. Металл Q-60… Изменяете что-то в одной песчинке — вторая, за тысячи километров, мгновенно меняется тоже. Без проводов, без волн…"

— Он в курсе физики процесса, — тихо отметил майор.

— Просто хорошо образован.

"…Попытка "подслушать" неизбежно разрушит это состояние, — продолжал фон Граббе. — Чтобы расшифровать, нужен именно парный осколок того же изотопа. Другого способа нет… Абсолютно скрытный и неуязвимый канал. Для систем стратегического управления — это вопрос национального преимущества…"

Сабуров медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Генерал выдвинул ящик стола. Достал оттуда папку. На обложке значилось: "Дело № 84/12. Объект "Пилигрим"".

— Возьмите это в разработку, майор, — Сабуров толкнул папку через стол. — Сейчас дадим ему остыть. Пусть пройдет дебрифинг у своих кураторов, поверит, что он свободен. Когда успокоится и решит, что переиграл нас, мы ему напомним, что он по-прежнему сидит у нас в стеклянной банке.

Генерал медленно поднялся. Он подошел к огромной политической карте мира, занимавшей всю стену за его спиной. Постоял, глядя на красный флажок, приколотый к территории Нагонии.

— Что сейчас в Нагонии? — не оборачиваясь, спросил Сабуров. — Доложите текущую оперативную ситуацию. И главное — статус объекта "Луч-М" у группы Катаняна. Насколько глубоко американцы успели вцепиться в нас там?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге