Рудеус Грейрат: Жизнь, которую я не стану откладывать
Глава 63 "Чёрное на лезвии"
Когда моряк ушёл, мы ещё какое-то время стояли в тесном отсеке и не произносили ни слова. Я смотрел на доску, которую мы приставили на место, чтобы не бросалась в глаза, и пытался собрать мысли в порядок. Ещё утром главной нашей заботой было тихо добраться до следующего порта и не поссориться с командой, а теперь перед нами сидели около двадцати измученных людей, которых собирались вернуть туда, откуда забрали, потому что продать их не получилось. Страшнее всего было даже не существование такого груза. Я давно уже понял, что мир не становится добрее оттого, что ты не желаешь видеть его жестокую сторону. Страшнее было то, что теперь я знал, и сделать вид, будто ничего не случилось, уже не мог.
— Что будем делать? — спросила Эрис.
Она стояла возле одной из женщин и смотрела на неё так, словно до сих пор не верила, что кого-то можно перевозить живым в подобном состоянии. Я и сам не мог назвать это нормальным, хотя слово «нормальный» здесь было совсем лишним. Женщина почти не шевелилась: на запястьях остались багровые следы от верёвок, на щеке темнел старый синяк, а одежда была такой грязной, что цвет её уже невозможно было угадать. Рядом сидел ребёнок, то и дело поглядывавший на нас и каждый раз отводивший глаза, стоило нашим взглядам встретиться.
— Сначала узнаем всё, что сможем, — ответил я. — Потом решим, как их вывести.
— Почему не сейчас?
— Потому что нас услышат.
— И что?
— Эрис, их почти двадцать, а мы на корабле.
— Я знаю.
— Тогда ты должна понимать, почему я не хочу начинать драку прямо сейчас.
Она нахмурилась.
— Но если оставить их здесь, они снова окажутся у тех людей.
— Поэтому мы их не оставим.
Она ещё немного посмотрела на меня, взвешивая услышанное, и всё-таки кивнула.
Руйджерд всё это время молчал. Он присел у входа, прислушиваясь к звукам снаружи: корабль продолжал идти, дерево тихо поскрипывало, снизу доносился ровный гул воды, а наверху время от времени перекликались матросы. Никто не кричал, никто не бегал, никто не пытался открыть дверь. Нас пока не хватились.
Вечером матрос вернулся. Он вошёл бочком, как входят в чужой дом, и первым делом оглянулся, прежде чем затворить за собой дверь. Я не стал его мучить и спросил, что он знает, а он, к собственному удивлению, оказался не таким уж упрямым: страх, по-видимому, развязывает язык лучше любых уговоров. Он знал не всё. Корабль должен идти дальше по маршруту, а потом зайти в небольшой порт, где груз примут другие люди. Имени посредника он не назвал, потому что, по его словам, не знал. Продать зверолюдей не удалось: покупателю что-то не понравилось в части товара, что именно, он и сам понимал смутно. До порта оставалось около суток, может чуть больше.
— Значит, время у нас есть, — сказал я, когда он ушёл.
— Не так много, — отозвался Руйджерд.
— Мне хватит.
Эрис вдруг подняла голову.
— Они вообще понимают, что это люди?
— Те, кто этим занимается, наверняка понимают, — сказал я не сразу.
— Тогда почему?
— Потому что понимание далеко не всегда заставляет поступать правильно.
Она долго смотрела на меня, словно хотела возразить, но слов не нашла. И отвернулась.
Начали мы с самого простого, с воды. Я наколдовал несколько небольших порций и попросил Руйджерда объяснить, что пить нужно медленно. Кто-то послушался, кто-то нет. Одна женщина схватила чашу обеими руками и выпила почти половину, прежде чем Руйджерд мягко, но настойчиво убрал её. Она резко что-то выкрикнула, и на лице было написано столько обиды, что мне стало неловко.
— Что она говорит? — спросила Эрис.
— Что не хочет умереть от жажды после того, как её освободили.
— Она думает, что мы снова их закроем?
— Возможно.
Я присел перед женщиной на корточки. Она тут же напряглась. Я медленно поднял ладони, показывая, что руки пусты, указал на себя и сказал:
— Рудеус.
Потом ткнул пальцем в сторону Эрис:
— Эрис.
И в сторону Руйджерда:
— Руйджерд.
Женщина некоторое время разглядывала нас по очереди, а потом что-то спросила. Руйджерд ответил ей.
— Спрашивает, кто мы.
— Путешественники.
Он перевёл. Следующий вопрос, судя по интонации, был важнее.
— Чего мы хотим?
— Ничего.
Руйджерд перевёл, и женщина явно не поняла. Я усмехнулся.
— Не верит. Я бы тоже не поверил.
— Тогда скажи ей, что нам не нужны они, — предложил я, но Руйджерд качнул головой.
— Это могут понять неправильно.
— Тогда скажи, что мы хотим помочь им уйти.
Он перевёл, и на этот раз женщина молчала очень долго. Потом тихо добавила что-то ещё.
— Спрашивает, куда мы их отведём.
Вот тут у меня не нашлось ответа, и обманывать её не хотелось.
— Скажи правду. Пока не знаем.
Руйджерд перевёл. Женщина закрыла глаза и посидела так несколько мгновений. Затем кивнула.
— Говорит, что лучше неизвестность, чем возвращение.
— С этим я согласен, — сказал я.
Мы стали освобождать тех, кто мог хотя бы сидеть. Я осторожно перерезал верёвки, стараясь не задеть кожу, а особенно затянутые узлы сначала размягчал водой, потому что иначе пришлось бы резать по живому. Эрис помогала руками, Руйджерд вполголоса объяснял освобождённым, что шуметь нельзя и выходить без разрешения тоже. Несколько молодых мужчин быстро поняли, что происходит, и начали помогать остальным. Один попытался поднять мужчину постарше и не справился: тот оказался слишком тяжёл, а парень едва держался на ногах сам. Эрис подошла к ним, не раздумывая.
— Давай.
Парень что-то буркнул.
— Что он сказал?
— Что справится сам, — перевёл Руйджерд.
— Ты едва стоишь.
Парень сказал ещё что-то, и Руйджерд, помедлив, перевёл:
— Говорит, что не хочет, чтобы ему помогала женщина.
Эрис прищурилась так, что я на всякий случай отодвинулся.
— Скажи ему, что мне всё равно.
Руйджерд передал. Парень посмотрел на Эрис, на лежавшего мужчину, снова на Эрис и наконец позволил ей подхватить того под вторую руку. Они вдвоём устроили его у стены, и Эрис выпрямилась с таким видом, будто выиграла маленькую войну.
— Вот.
— Ты довольна собой? — спросил я.
— Да.
— Почему?
— Потому что он перестал спорить.
— Огромное достижение.
— Ты издеваешься?
— Немного.
— Тогда лучше помоги.
— Уже, — сказал я, и это была правда.
Мало-помалу в отсеке что-то менялось. Он оставался тесным, грязным и тяжёлым, но люди перестали сидеть вповалку: те, кто ходил, перебрались ближе к двери, слабых и раненых оставили внутри, детей постарались отодвинуть подальше от прохода. Я пересчитал всех: примерно двадцать. Женщин, как и говорил Руйджерд, было больше, детей несколько, молодых мужчин тоже несколько, и некоторые совсем юные. Эрис надолго задержала взгляд на одном из них.
— Он примерно моего возраста.
— Возможно.
— И его тоже хотели продать?
Я промолчал.
— Рудеус.
— Да.
Она отвернулась.
— Ненавижу этот корабль.
— Мы скоро с него уйдём.
— Вместе с ними?
— Да.
— Обещаешь?
— Постараюсь.
— Это не обещание.
— Я не хочу обещать то, что может оказаться невозможным.
Она помолчала.
— Тогда сделай возможным.
Иногда Эрис говорила вещи настолько простые, что отвечать на них было нечем.
— Хорошо, — сказал я.
После этого я занялся кораблём. Включив магическое зрение, я стал изучать внутренние помещения: дерево было старым, но крепким, металла много, особенно в местах соединения переборок и креплений мачт. Развалиться от первого удара корпус не должен, но проверять это на деле мне совсем не хотелось. Мне нужен был запасной путь, и не наружу, а внутрь: проход, по которому можно двигаться незаметно. Я нашёл участок переборки, отделявшей наш отсек от соседнего грузового, за которым пустовало место, а дальше шёл коридор ближе к корме. Если ослабить несколько соединений, при нужде эту стену можно будет разрушить за секунды. Я приложил ладонь к дереву, и мана потекла внутрь, нашла несколько волокон и тихонько их ослабила. Потом ещё чуть-чуть. Готово.
— Что ты делаешь? — спросила Эрис.
— Запасной выход.
— Здесь?
— Да.
— Ты сможешь открыть её потом?
— Если понадобится.
— А сейчас?
— Сейчас лучше не трогать. Если она рухнет, нас услышат.
— Логично, — согласилась она.
Руйджерд подошёл ближе.
— Есть ещё одна беда. Если начнётся бой, нам придётся защищать их здесь.
— Да.
— Места мало.
— Поэтому я не хочу боя.
— Но он возможен.
— Знаю.
Он помолчал.
— Ты готов?
Я понял, о чём он спрашивает.
— Да.
— Уверен?
Я посмотрел на свои ладони.
— Если придётся драться, я не остановлюсь только потому, что противник человек. Я не хочу убивать. Но если кто-то попытается убить нас или их, я не стану ждать, пока он это сделает.
Эрис посмотрела на меня, и я не стал отводить глаз.
— Тогда всё понятно, — сказал Руйджерд.
Мне действительно было понятно. Возможно, именно это и казалось самым неприятным. Раньше я спрашивал себя, смогу ли убить. Теперь спрашивал только, понадобится ли. И разница между этими вопросами оказалась огромной.
Наступила ночь. Смена экипажа прошла так тихо, что я догадался о ней лишь по шагам и по свету, мелькавшему в щелях. Через магическое зрение я следил за людьми и запоминал, кто куда ходит: кто-то спал, кто-то работал, а капитан почти не выходил из своей каюты. Всё шло хорошо. Слишком хорошо, а я не доверял такой тишине.
Утром матрос пришёл снова, один и явно напряжённый.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего.
— Ты врёшь.
Он замолчал.
— Кто-нибудь что-то заметил?
— Нет.
— Ещё раз.
Он тяжело выдохнул.
— Один человек видел, как я ночью спускался вниз. Старший матрос.
— Он знает зачем?
— Нет. Спросил, что я делал в грузовом отсеке.
— И что ты ответил?
— Что проверял крепления.
— Он поверил?
Матрос покачал головой. Я выругался про себя, ярко и по-русски.
— Хорошо. Возвращайся наверх.
— А если он спросит ещё раз?
— Скажешь то же самое.
— А если опять не поверит?
Я посмотрел ему в глаза.
— Тогда надеюсь, что ты сумеешь его убедить.
Он нервно сглотнул.
— Вы ведь не собираетесь убить всех?
— Не хочу никого убивать.
— Но?
— Но если кто-то заставит меня выбирать между его жизнью и жизнью этих людей, я выберу их.
Он помолчал.
— Понял.
Когда он ушёл, я повернулся к Руйджерду.
— Он напуган.
— Да.
— Но пока сотрудничает.
— Это хорошо.
— Надеюсь.
К середине дня корабль вошёл в полосу сильного течения, и его начало качать так, что скрипели все доски. Нам это даже помогло: часть команды возилась с парусами и креплениями, и по палубе то и дело кто-то пробегал, ругаясь. Мы получили несколько часов относительного покоя. Эрис сидела рядом с детьми и пыталась с ними разговаривать, хотя не знала ни слова на их языке.
— Руйджерд, как будет «не бойся»?
Он произнёс фразу. Эрис повторила, и вышло ужасно.
— Лучше не надо, — сказал Руйджерд.
— Почему?
— Они могут решить, что ты ругаешься.
— Я не ругаюсь!
— Теперь ругаешься.
Я не выдержал и рассмеялся. Эрис повернулась ко мне.
— А ты молчи.
— Я ничего не говорил.
— Но смеялся.
— Это не преступление.
— Пока.
Руйджерд едва заметно улыбнулся, и на несколько минут в отсеке стало почти спокойно: дети перестали смотреть на нас как на опасных зверей, кто-то из женщин расслабил плечи. Поэтому следующий звук я услышал особенно отчётливо.
Сверху закричали, потом раздался звон. Один удар, второй, третий.
Руйджерд поднялся в мгновение ока.
— Что происходит?
— Не знаю.
Я выбежал в коридор и выскочил к трапу. На палубе царила суматоха: несколько матросов смотрели за борт, показывая руками на что-то далеко в море. Я поднял глаза и увидел на горизонте другой корабль.
— Кто это? — спросила Эрис, оказавшаяся рядом.
— Не знаю.
Капитан что-то кричал, и я не разобрал слов. Сначала мне подумалось, что вся тревога из-за чужого паруса. Потом я заметил человека возле лестницы: старшего матроса, о котором говорил наш знакомый. Он стоял, наклонившись к самому уху нашего свидетеля, и что-то быстро говорил.
— Руйджерд.
— Вижу.
Старший повернул голову, и наши взгляды встретились. Потом он посмотрел на дверь грузового отсека, и в его лице я прочитал всё.
— Назад!
Мы бросились обратно, но было поздно.
— Эй! — рявкнули сверху. — Они там!
Загрохотали тяжёлые шаги. Я ударил ладонью в пол, и земля, проступившая сквозь доски, схватила ноги первого из бегущих; он рухнул лицом вперёд. Второй уже шёл на меня с ножом, и я успел поставить перед собой ледяную пластину: клинок ударил в неё с хрустом. Я оттолкнул моряка потоком воды, он поскользнулся и упал, а мимо меня прошёл Руйджерд, и его копьё мелькнуло так быстро, что глаз не поспел. Один из нападавших отступил, прижимая руку.
— Назад! — крикнул я.
Но противников становилось больше, а главное, они уже знали, где находятся пленники. Это было хуже всего. Позади раздались крики и плач, и я рванулся обернуться.
— Эрис!
— Я здесь!
— Выводи детей в соседний отсек!
— Там люди!
— Тогда я их остановлю!
Она кивнула и нырнула внутрь. Первый из нападавших попытался проскользнуть мимо меня, и я вырастил из пола земляной выступ: он споткнулся и упал. Второй ударил сверху, и я успел выставить щит, меч отскочил от него с тяжёлым звоном. Я ответил потоком воды, и человек отлетел к стене. Третий вышел сбоку, и тут я не успел повернуться полностью: его удар пришёлся в плечо. Боль вспыхнула, как огонь, но я отступил и вонзил в пол перед его ногами ледяной шип. Он потерял равновесие. Я уже собирался добить его заклинанием, когда заметил, что Руйджерд остался в другом конце прохода, а ещё несколько человек рвутся к зверолюдям.
Пропускать их было нельзя. Земля поднялась стеной и разделила коридор надвое.
— Руйджерд!
— Понял!
Он остался по ту сторону. Я слышал за стеной глухие удары и чей-то вскрик, но смотреть было некогда. Эрис выводила детей: один из них ревел навзрыд, другой цеплялся за руку женщины. Какой-то мужчина попытался схватить малыша, и Эрис ударила его рукоятью меча по лицу. Тот отшатнулся.
— Уходите! — закричала она.
Сама она осталась последней, и именно тогда в проходе появился человек с копьём. Он был быстрее остальных. Я увидел его движение и в тот же миг понял, что Эрис увидела его тоже. Она подняла меч, копьё прошло рядом, и она ударила. Один раз.
Мужчина остановился. Эрис тоже.
Я увидел, как на её мече появилась кровь. Мужчина медленно, будто нехотя, опустился на колени.
Эрис не двигалась.
— Эрис!
Она смотрела на него.
— Эрис!
Никакой реакции. Я понял, что происходит. Для неё бой всегда был чем-то таким, что заканчивалось после последнего движения, а теперь перед ней лежал человек, который никогда больше не поднимется. Лицо её стало пустым, губы дрогнули.
— Я…
Она посмотрела на меч.
— Я его…
Голос оборвался, и я увидел, как у неё затряслись руки.
— Эрис, отойди!
Она не слышала. За спиной у меня что-то шевельнулось, и я повернулся слишком поздно. Противник уже заносил короткое копьё. Я не успевал атаковать и просто выставил щит, и удар пришёлся прямо в него. Щит выдержал. Второй удар оставил трещину. Третий расколол его, как скорлупу.
— Рудеус! — закричала Эрис наконец.
Я сделал шаг вперёд, но противник изменил направление, и остриё прошло сбоку. Я почувствовал, как в тело входит металл. Боль была мгновенной и острой. Я отступил, мужчина выдернул лезвие, и на нём остался тёмный след. Я посмотрел вниз и увидел кровь, много крови.
— Рудеус!
— Не подходи! — выдохнул я.
Эрис остановилась на полушаге. Я попробовал вдохнуть, и это получилось: значит, лёгкое цело и ничего страшного нет. Наверное. Я сделал ледяной клинок, но рука вдруг стала слишком тяжёлой, пальцы плохо слушались, словно принадлежали кому-то другому. Я смотрел на них и понимал, что что-то не так. Это была не та боль, которую я знал. Простая рана не могла отнять силу так быстро. Я перевёл взгляд на оружие противника: это было самое обычное копьё, ни следа магии, но на металле лежал тёмный налёт, острый и неприятный даже на вид. Слабость, немеющие пальцы, холод, расходящийся от раны к груди, шум в ушах и тёмные пятна перед глазами складывались в одну картину, и она была совсем не про проклятие и не про магию.
Яд.
— Руйджерд…
Он обернулся.
— Что?
— Яд.
Лицо его изменилось.
— Ты уверен?
— Да.
Я едва держался на ногах. Эрис подбежала и вцепилась в мой рукав.
— Что делать?
— Отойди.
— Нет.
— Эрис…
— Нет!
Я почти улыбнулся. Даже сейчас спорит.
— Тогда стой рядом.
Я заставил себя поднять руку. Очищение. Слова заклинания я выговаривал с трудом, и сначала мана не слушалась, ускользала, как рыба из пальцев, но потом всё-таки пошла по телу. Я чувствовал, как она проходит через кровь, а яд сопротивляется, и мне казалось, что внутри одновременно горит ледяной огонь и раскалённый металл. Я стиснул зубы.
— Рудеус!
Я не ответил. Нужно было закончить: если остановиться сейчас, яд останется, и тогда я точно уже ничего не успею. Я направил очищение глубже, и боль стала такой, что ноги подкосились. Эрис поймала меня и удержала.
— Держись!
Я хотел сказать, что держусь, но голос не вышел. Мана двигалась, как тяжёлая вода по узкому руслу, и чужое вещество в моей крови понемногу отступало. Ещё немного. Ещё. Перед глазами всё плыло, но я успел: последний импульс прошёл через тело, и яд начал рассыпаться. Я сделал вдох, очень глубокий, потом ещё один.
Получилось.
Вместе с облегчением пришла слабость, тяжёлая, как мокрое одеяло. Сознание начало уходить. Я слышал голос Эрис, слышал Руйджерда, слышал крики где-то наверху. Корабль продолжал идти, равнодушно скрипя досками. Я хотел открыть глаза и не смог. Хотел сказать, что всё в порядке, и тоже не смог.
Последним, что я почувствовал, были руки Эрис, не дававшие мне упасть. И последняя мысль была до смешного простой: я успел.
После этого всё исчезло.
Глава 64 "Четыре дня без кораблей"
Первой вернулась боль. Не острая, не та, что заставляет мгновенно отдёрнуть руку, а тупая и тянущая, разлившаяся под рёбрами и в плече, будто меня несколько дней подряд били, потом заставили пройтись пешком через пол-леса, а напоследок решили проверить, как хорошо моё тело умеет болеть самостоятельно. Я попробовал пошевелить правой рукой и тут же об этом пожалел: пальцы отозвались колючим покалыванием, плечо обожгло изнутри, а голова гудела, как после ночи с чем-то крепким, хотя за прошлую жизнь и за эту я пил так мало, что сравнение выглядело самозванством.
Первая мысль была: я умер. Вторая: странно, что после смерти тоже болит. Третья оказалась практичнее остальных. Если болит, значит, скорее всего, я всё-таки жив.
Я открыл глаза. Над головой был потолок, совсем не корабельный: светлые, гладко обструганные доски, между балками тонкие золотые полоски солнца, где-то под самой крышей щебетала птица. Пахло деревом, сухими травами и чем-то горьким, лекарственным. Несколько секунд я просто смотрел вверх, а потом память возвращалась обрывками, и все они были неприятными: тесный трюм, зверолюди, крики, Эрис с окровавленным мечом, человек с копьём, удар в бок, слабость, которая приходила слишком быстро, чтобы быть просто раной, и заклинание очищения, которое я дотягивал уже из последних сил.
Я рванулся сесть.
— Не двигайся!
Голос прозвучал так близко, что я вздрогнул. Повернув голову, я увидел Эрис. Она сидела у кровати на простой табуретке и выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд: волосы растрёпаны, одежда измята, под глазами тёмные круги. Привычная уверенность с неё как будто слезла вместе с сонливостью, оставив настороженность, как у зверька, которого долго держали в клетке. Стоило мне шевельнуться, она выпрямилась и подалась вперёд, словно была готова поймать меня на лету.
— Ты проснулся, — сказала она непривычно тихо.
— Похоже на то.
Я попытался улыбнуться, но и это оказалось не бесплатным. Эрис смотрела на меня несколько секунд, будто проверяя, что я правда разговариваю, а не просто открыл глаза. Потом выдохнула так резко, что качнулся огонёк свечи на столе.
— Наконец-то.
— Сколько я спал?
— Не знаю. Я не считала.
— А если приблизительно?
— Четыре дня.
Я уставился в потолок, пытаясь переварить цифру.
— Значит, я многое пропустил.
— Ты мог умереть, — сказала Эрис почти сердито. — Поэтому я не понимаю, чего ты вообще беспокоишься, что пропустил.
— Привычка.
— Плохая привычка.
— Возможно.
Я снова попробовал подняться, и её ладонь немедленно легла мне на здоровое плечо, придавливая обратно к подушке. Ладонь была тёплая, жёсткая от рукояти меча, и спорить с ней у лежачего человека шансов не было.
— Лежи. Целительница сказала, что тебе нельзя.
— Я осторожно. Очень медленно. Просто сяду.
— Нет.
— А если…
— Рудеус.
Она произнесла моё имя так, что я закрыл рот. Эрис вообще редко говорила тихо, и от этой непривычной тишины было не по себе.
— Хорошо. Лежу.
Она убрала руку, но не отодвинулась. Спросила, как я себя чувствую, и я честно ответил, что будто по мне проехала повозка. Эрис нахмурилась, пытаясь понять, хорошо это или плохо, и я добавил, что, видимо, лучше, чем если бы проехали две. На секунду она просто смотрела. Потом уголок её губ дрогнул, почти превратившись в улыбку, и тут же исчез, так быстро, что я мог бы решить, будто мне показалось.
— Дурак.
— Я только проснулся.
— Вот именно.
На столике рядом стояла глиняная чаша с водой, и я смотрел на неё, наверное, слишком красноречиво. Эрис без слов взяла чашу, но прежде чем поднести к моим губам, осторожно подсунула руку мне под спину и приподняла так, чтобы не пришлось напрягать бок. Для человека, который обычно обращалась с вещами так, словно хотела их победить, это было удивительно бережно.
— Понемногу. Руйджерд сказал, после яда нельзя сразу много.
Я сделал несколько маленьких глотков. Вода была самая обычная, чуть тёплая, с лёгким привкусом глины, но после четырёх дней беспамятства она показалась лучшим напитком из всех, что я пробовал в двух жизнях.
— Ты всё это время была здесь?
— Почти.
— Все четыре дня?
— Я же сказала, почти.
— А спала где?
Она кивнула на пол. Рядом с кроватью лежало свёрнутое валиком одеяло, смятое, с вдавленной посередине ямкой от усталого тела.
— Эрис, здесь наверняка есть другие места.
— Есть.
— Тогда почему на полу?
— Потому что ты мог проснуться.
— Я бы не умер за пару часов, пока ты спишь в нормальной постели.
— Знаю.
— Тогда почему?
Она отвернулась к окну.
— Потому что не хотела.
Ответ был таким простым, что я не нашёл, чем его оспорить. Руки Эрис лежали на коленях, но пальцы всё время шевелились, перебирали складки штанов, как будто она не знала, куда их деть.
— Спасибо, — сказал я. — За то, что осталась.
— Не за что.
— Всё равно спасибо.
Она не ответила, только упрямо смотрела в окно, и я не стал настаивать. Мы помолчали. За стеной кто-то прошёл с тяжёлыми вёдрами, плеснуло, коротко рыкнуло что-то большое, и снова пошла птица под крышей.
— Ты помнишь корабль? — спросила она наконец, не поворачиваясь.
— Почти всё.
— Тогда…
Она запнулась, и я ждал. Эрис никогда не подбирала слов осторожно, она их выкидывала, как камни. Если она остановилась на середине, значит, слова были тяжёлые.
— Я убила человека.
Я сразу понял, о каком. Я видел её лицо тогда, в самый разгар боя: как она замерла после удара, как смотрела на упавшего, который уже не мог подняться, и как будто впервые поняла, что взмах её меча может закончить чужую жизнь.
— Да.
— Я и раньше дралась, — сказала она, разглядывая свои пальцы. — Много раз.
— Знаю.
— Но раньше всё было проще. Он нападает, я защищаюсь, мы деремся, кто-то проигрывает. Всё. А тут он упал, и я поняла, что он больше не встанет. Смотрела на него и не знала, что делать дальше. В голове вообще ничего не осталось.
Я не перебивал. Подбирать слова утешения у меня получалось плохо даже в прошлой жизни, где у меня было много времени на тренировку.
— Это нормально, — сказал я всё-таки.
Она резко подняла глаза.
— Нормально?
— Я не знаю, есть ли вообще нормальная реакция на первое убийство. Но то, что ты испугалась, не делает тебя слабой.
— Ты не испугался.
— Испугался.
— Не так.
— Возможно, не так, — согласился я. — Просто у меня было на что отвлечься.
— Тогда почему ты продолжал?
Я думал над ответом дольше, чем рассчитывал. Хотелось сказать что-нибудь красивое про долг, но красивого там не было.
— Потому что не мог остановиться. За моей спиной оставались люди, и если бы я остановился, их бы убили. Вот и вся причина. А когда меня ранили, остановиться было ещё менее возможно.
— Даже когда понял про яд?
— Особенно тогда.
Эрис долго молчала. Потом сказала совсем тихо, глядя куда-то в одеяло:
— Я думала, ты умрёшь. Когда тебя ударили копьём, я…
Она осеклась.
— Что?
— Ничего.
— Эрис.
— Я сказала, ничего.
Я решил не давить. Но минуту спустя она сама заговорила, и в голосе не было ни раздражения, ни привычного вызова, один страх, который она ещё не научилась прятать как следует:
— Я правда думала, что ты умрёшь.
— Но я здесь.
— Сейчас.
— Это уже неплохо.
— Очень смешно.
— Я стараюсь.
Она покачала головой, и всё-таки лицо её чуть смягчилось.
— Иногда ты невозможный.
— Это говорит человек, который четыре дня провёл рядом со мной?
— Именно поэтому и говорю.
Я тихо рассмеялся, и смех немедленно ударил в бок так, что я зашипел сквозь зубы. Эрис метнулась ко мне, как будто боль была чем-то, что можно перехватить руками.
— Больно? Я же говорила не смеяться!
— Это невозможно, когда ты рядом.
— Тогда смейся тише.
Она подоткнула мне одеяло, потом проверила, не слишком ли тесно, потом ещё раз спросила, точно ли мне лучше. Я невольно подумал, сколько раз за последние четыре дня она уже спрашивала это у спящего, и почему ей было так важно получить ответ.
— Что случилось после того, как я отключился?
Лицо Эрис сразу стало собранным, по-военному.
— Руйджерд закончил бой. Почти всех. Несколько человек убежали, пока на корабле была паника: порвался один из парусов, наверху все забегали, и кто-то воспользовался суматохой.
— А капитан?
— Жив.
— Матросы?
— Большинство.
— А тот моряк, свидетель?
— Тот, что рассказал нам про трюм? Тоже жив.
Я выдохнул с облегчением, которое не смог бы толком объяснить. Эрис покосилась на меня.
— Чего ты за него переживаешь?
— Он помог нам.
— А потом всё рассказал остальным.
— Он не знал, чем это закончится.
— А те, внизу?
Вот этого вопроса я боялся, потому что она замолчала, прежде чем ответить, и мне не понравилась эта пауза.
— Не все выбрались.
Я закрыл глаза.
— Сколько?
— Точно не знаю. Руйджерд говорил, их было человек двадцать. Большинство вышли сами или на руках. Несколько человек умерли ещё на корабле. И двое по дороге.
— Почему?
— Раны. Мы пытались помочь. Руйджерд нёс тех, кто не мог идти. Я тоже.
Перед закрытыми глазами сама собой выстроилась картина того трюма: грязные стены, верёвки, женщины, дети, молодые парни, с таким выражением на лицах, будто их уже давно вычеркнули из мира. Помню, как некоторые не могли идти даже после того, как с них сняли путы. Они держались за стены и друг за друга, и никто из них не плакал, и это было хуже всего.
— Ты была ранена? — спросил я.
— Нет.
— Тогда почему выглядишь так, будто сама дралась четыре дня?
— Потому что почти не спала. Я уже говорила.
— Ты должна была отдыхать.
— Ты тоже должен был.
— Я был без сознания.
— Вот именно.
— Железная логика.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Мне всё равно.
Я улыбнулся, и она тоже, едва заметно, одним уголком, и тут же сделала вид, что поправляет одеяло.
Остальное я узнал короче и прозаичнее. Когда стало ясно, что корабль больше никому не угрожает, Руйджерд заставил капитана сменить курс и высадил спасённых на первом пригодном для этого берегу. Дальше они шли пешком: кто мог ходить, подпирал тех, кто не мог. Зверолюди поначалу шарахались от Руйджерда, и я их понимал: огромный мечник с демонической внешностью и в таком состоянии, да ещё с чьей-то кровью на одежде, не из тех, к кому бросаются на шею. Но постепенно они разглядели, что он единственный, кто держится между ними и любой угрозой, и перестали жаться к дальним краям тропы. Один из молодых парней знал дорогу к ближайшему поселению, и благодаря ему всё получилось.
— А меня?
— Тебя нёс Руйджерд.
— Всю дорогу?
— Почти. Иногда я помогала.
— Как?
— Поддерживала.
— Только?
— А что ещё?
— Не знаю.
— То есть, по-твоему, я ничего не делала?
— Я такого не говорил.
— Тогда спрашивай нормально.
— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, что не бросила.
Она молчала так долго, что я уже подумал, не засну ли я снова. А потом тихо, не глядя на меня, произнесла:
— Я бы не бросила.
Фраза почему-то осталась со мной. Я не стал вертеть её в голове и искать подтекст: после четырёх дней беспамятства умение читать между строк не входило в число моих сильных сторон. Но когда я взглянул на Эрис ещё раз, у неё на лице было такое выражение, будто она и сама удивилась тому, что именно так сказала.
* * *
Следующие дни тянулись медленно, как смола. Для человека, который привык постоянно кем-то или чем-то заниматься, будь то тренировки, поиски, эксперименты с магией или хотя бы лихорадочное планирование, вынужденный покой оказался почти мучительным. Я часами лежал и слушал жизнь поселения за окном: голоса, чей-то смех, стук топора, шаги, тяжёлые и лёгкие, иногда рычание, которому я уже научился не вздрагивать. Через пару дней я поймал себя на том, что перестал воспринимать каждый незнакомый звук как начало очередной беды, и это само по себе было маленькой победой.
Хуже всего было то, что мана полностью вернулась. Я чувствовал её внутри, привычную, послушную, и мог бы творить заклинания хоть с утра до вечера. Тело, однако, не разделяло моего энтузиазма. Стоило мне попытаться встать, и оно вежливо напоминало, кто тут на самом деле главный.
На третий день после пробуждения я решил это проверить.
— Я встану.
— Нет, — отозвалась Эрис, даже не поднимая головы от чистки ножа.
— Но я чувствую себя лучше.
— Ты всегда так говоришь перед тем, как сделать глупость.
— Несправедливо.
— Зато правда.
Я сел. Эрис вскинула голову, и нож в её руках замер. Я спустил ноги на пол, переждал, пока комната качнётся и встанет на место, и поднялся. Первую секунду всё было прекрасно. Вторую тоже. На третьей колени вспомнили, что они дрожат, и Эрис оказалась рядом раньше, чем я успел сообразить, что падаю.
— Я держу.
— Не надо, я сам.
— Надо.
Я сделал шаг, колено подломилось, и она поймала меня под локоть с такой лёгкостью, будто ловила не человека, а упавшую подушку.
— Я же говорила.
— Это была проверка.
— Чего?
— Твоей реакции.
— И как?
— Превосходно.
Она закатила глаза.
— Дурак.
Но руку не убрала. Она держала меня за предплечье, и лицо у неё было такое сосредоточенное, будто от этой хватки зависела вся моя дальнейшая жизнь. Потом её взгляд опустился на наши руки, она словно только что обнаружила, что делает, и быстро разжала пальцы.
— Садись.
Я сел. Эрис отошла на шаг, помолчала, и лицо у неё стало вопросительным и каким-то настороженным.
— Ты злишься?
— Нет. А ты чего молчишь?
— Думаю.
— О чём?
— Ни о чём.
Это «ни о чём» отчётливо было о чём-то, но я сделал вид, что поверил.
* * *
Поселение понемногу принимало нас. К спасённым относились сдержанно, но без неприязни: кто-то приносил еду, кто-то одежду, кто-то помогал с лечением, а несколько семей согласились приютить детей и женщин, пока те не окрепнут. Те, кто был сильнее, помогали остальным. Не все остались. Некоторые двинулись дальше, едва смогли ходить: кому-то нужно было найти родных, кто-то боялся задерживаться на одном месте, кто-то просто никому не доверял. Но большинство осталось, и каждый раз, когда я слышал за стеной их голоса, в памяти всплывал трюм. Я думал, что со временем это пройдёт. Пока не проходило.
Однажды утром в дверях остановился молодой зверолюд. Я узнал его не сразу, а потом вспомнил, что он был в том трюме, одним из тех, кого мы вынесли. Теперь он стоял прямо, насколько позволяла осторожность, и не решался войти. Я позвал было Руйджерда, но парень покачал головой, сказал что-то на своём языке, которого я не понимал, указал на себя, потом на меня и неглубоко, но очень серьёзно поклонился.
— Что он говорит? — спросил я у Эрис.
Она развела руками:
— Я тоже не понимаю.
К счастью, Руйджерд появился через минуту, словно почувствовал, что без него тут не обойтись. Он коротко поговорил с парнем и повернулся ко мне.
— Он пришёл поблагодарить тебя.
— За что?
Руйджерд перевёл вопрос. Парень ответил, и по его интонации я уже понял, что ответ мне не понравится.
— За то, что ты вернулся за ними.
— Я не возвращался. Я просто…
— Ты не ушёл, когда мог, — сказал Руйджерд, и в его устах это прозвучало как приговор, против которого не поспоришь.
Парень добавил ещё несколько слов. Руйджерд перевёл их ровным голосом:
— Он говорит, что некоторые из них считали, что никто не придёт.
— Я тоже так думал, — сказал я.
Парень, конечно, не понял, но Руйджерд не стал переводить. Я улыбнулся пареньку и попросил передать, что не за что. Тот покачал головой, поклонился ещё раз и ушёл, неслышно ступая по доскам. Эрис долго смотрела ему вслед.
— Он тебе благодарен.
— Похоже.
— А тебе нравится, когда благодарят?
— Не особенно.
— Почему?
— Потому что было бы лучше, если бы им вообще не пришлось меня благодарить.
Она задумалась, и я почти физически услышал, как она пробует эту мысль на вкус.
— Да, — сказала она тихо. А потом, не глядя: — Но я рада, что ты это сделал.
— Спасибо.
— Не благодари меня.
— Почему?
— Не знаю.
Я улыбнулся, и Эрис, кажется, этого не заметила. Или очень убедительно притворилась.
* * *
К концу недели я уже мог сам ходить по комнате, потом по дому, а потом мне наконец разрешили выйти наружу. Эрис пошла рядом.
— Я справлюсь один.
— Знаю.
— Тогда зачем идёшь?
— Потому что хочу. Ты против?
— Нет.
— Ну вот и хорошо.
Поселение оказалось больше, чем я ожидал. Дома стояли просторно, между ними вились утоптанные земляные дорожки, некоторые строения были почти целиком деревянными, другие наполовину уходили в землю, как норы. Вокруг росли высокие деревья, и за ними, стеной, начинался густой лес, из которого пахло сырой хвоей и мхом. Жизнь шла своим чередом: кто-то таскал воду, кто-то чинил крышу, кто-то разделывал добычу, и дети носились между домами, оглашая округу визгом, будто мир никогда и не пытался их сломать.
Я остановился.
— Красиво.
— Да, — сказала Эрис и встала рядом.
Мы смотрели на всё это довольно долго.
— Рудеус, ты правда собираешься идти дальше?
— Когда восстановлюсь. До порта, а потом начну искать вести о семье.
— Я тоже пойду.
— Конечно.
Она явно ждала другого ответа. Нахмурилась:
— Что?
— Ничего.
— Ты хотел, чтобы я осталась?
— Нет. Просто удивился.
— Чему?
— Тому, что ты решила, что я могу хотеть этого.
Она посмотрела на меня подозрительно, раздумывая, не оскорбили ли её, а затем фыркнула:
— Ты странный.
— Это взаимно.
Мы двинулись дальше. Эрис шла то чуть впереди, то чуть позади, но почти никогда не отдалялась больше чем на несколько шагов. Я это заметил. Просто не знал, что с этим делать, и решил не делать пока ничего. Мне казалось, она сама ещё не определилась, как это называть. Я бы сказал, что она беспокоится. Когда я пропадал из виду, она оглядывалась. Когда долго молчал, спрашивала, всё ли в порядке. Когда пробовал заняться тренировкой раньше времени, ругала, и ругала горячо, но стоило мне улыбнуться, как она будто выдыхала и начинала спорить уже вполсилы. Она по-прежнему объясняла себе всё это простыми словами: беспокойство, дружба, желание убедиться, что человек, которого она один раз увидела окровавленным на палубе, больше не окажется в таком состоянии. Так мне, во всяком случае, казалось со стороны.
Я шёл рядом и наслаждался тем, что тело снова слушается, а воздух пахнет лесом, дымом и дикой смородиной, а не кровью и просмолённым деревом. Я не знал, сколько времени мы здесь пробудем. Не знал, что ждёт дальше, сколько людей ещё придётся искать и сколько неприятностей подстерегает по пути. Но впервые за долгое время мне не хотелось спешить. Пусть хотя бы несколько дней всё останется так: спокойно, без кораблей, без погони, без крови. И с человеком рядом, который почему-то никак не соглашался отходить от меня дальше, чем на несколько шагов.
Глава 65 "Таинственный незнакомец"
Я проснулся рано, хотя никакой причины вставать с рассветом у меня не было. После нескольких дней, проведённых почти в неподвижности, сон перестал быть спасением от усталости и превратился в смесь привычки и скуки: тело ещё просило покоя, а голова давно чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы искать себе занятие. Я лежал и слушал, как оживает поселение. Где-то хлопнула деревянная дверь, кто-то громко с кем-то поздоровался, вдалеке засмеялся ребёнок, а потом донёсся голос Эрис, спокойный, без обычной резкости: она с кем-то разговаривала. Я не стал вслушиваться. После всего пережитого мне хотелось хотя бы несколько дней жить так, чтобы не принимать каждый звук за стеной за начало беды.
Осторожно приподнявшись на локтях, я проверил бок и плечо. Боль была уже не та, что в первые дни: она больше не жгла, а напоминала о себе тупым давлением, особенно если я двигался слишком резко. Местная целительница говорила, что это нормально. Очищение, которое я успел применить в последние секунды, остановило яд, но не могло мгновенно исправить всё, что яд уже успел испортить. Организму теперь требовалось время, а мне терпение, которого у меня, как обычно, не хватало. Самым обидным было то, что мана восстановилась почти полностью. Не будь у меня боли и слабости, я бы давно уже тренировался, и Эрис, видимо, это понимала лучше меня самого, потому что почти не отходила от моей двери. Она решила, что её главная задача — не дать мне сделать очередную глупость. С одной стороны, я понимал её логику. С другой, иногда казалось, что за мной следят внимательнее, чем за врагами.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Эрис.
— Проснулся?
— Давно.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше. Настолько, что могу встать.
— Нет.
— Я ещё ничего не договорил.
— Но собирался.
— Возможно.
— Значит, я права.
Она подошла и посмотрела на меня так, будто прикидывала, насколько серьёзно я задумал нарушить запрет.
— Сегодня к тебе придёт лекарь. Другой. Руйджерд сказал, её хорошо знают в здешних поселениях. Местная целительница сама просила её приехать, из-за яда.
— Разве он не вышел?
— Говорит, почти. Но хочет, чтобы тебя посмотрел ещё кто-то.
Я пожал плечами. Одним из них, здоровым.
— Хорошо.
Эрис всё не уходила, топталась у стола и рассматривала чашу с отваром, как будто видела её впервые.
— Что?
— Просто проверяю.
— Что именно?
— Не собираешься ли ты вставать.
— Не собираюсь.
— Хорошо.
Она вышла, а я улыбнулся ей вслед. За последние дни это превратилось почти в ритуал, и мне не было неприятно. Скорее наоборот: после корабля рядом с Эрис было как-то по-особенному спокойно. Она бывала резкой, раздражительной, готовой спорить из-за любой мелочи, но когда становилось по-настоящему опасно, не отступала. Я помнил её лицо в бою. Помнил, как она застыла над человеком, которого только что убила. Помнил её глаза, когда меня ранили. И теперь, когда всё закончилось, я всё чаще замечал, как старательно она прячет, насколько сильно тогда испугалась. Вероятно, потому и ходила за мной хвостом: ей нужно было каждый день убеждаться, что я действительно жив. Я решил не усложнять.
За час я успел позавтракать, выпить лекарственный отвар, настолько горький, что я всерьёз задумался, нельзя ли заменить его чем-нибудь менее оскорбительным, и услышать за дверью шаги Эрис раз пять. Она находила причины проходить мимо, и каждый раз шаги замедлялись у косяка. Потом я услышал, как она разговаривает с Руйджердом, а потом дверь открылась снова, и Эрис вошла в комнату вместе с женщиной, которую я не знал.
Первое, что я увидел, были светлые волосы, перехваченные простой лентой. Второе — глаза. Что-то в них было такое знакомое, что я замер, не понимая, почему.
Она остановилась у порога. Лёгкий дорожный плащ поверх простой одежды, на плече сумка с флаконами и инструментами, от которой пахло травами. Она выглядела старше, чем я помнил, и почти не походила на ту, кого рисовала память. Осторожность в движениях куда-то делась, взгляд стал прямым, спокойным, уверенным. И всё же я не мог отвести глаз.
Она тоже смотрела на меня, сначала спокойно, как смотрят на пациента. Потом её глаза расширились.
— Руди?
Что-то в груди перевернулось. Я услышал это имя в этом голосе и сразу всё понял.
— Эли?
Она улыбнулась. А в следующую секунду сумка с глухим стуком упала на пол.
— Руди!
Она кинулась ко мне так быстро, что я успел только поднять руки, прежде чем она меня обняла. Крепко. Слишком крепко.
— Ай!
Эли тут же отпрянула.
— Прости! Я забыла!
Она стояла, прижав ладони ко рту, и вид у неё был такой, будто она одновременно собиралась рассмеяться и заплакать.
— Ты и правда жив.
— Как видишь.
Она потянулась обнять снова, но осеклась, заметив моё лицо.
— Больно?
— Немного.
— Тогда не буду.
Она так и стояла, глядя на меня, а я на неё, и воспоминания постепенно становились чётче. Буэно. Детство. Наши разговоры. Тренировки. Её привычка долго молчать, а потом вдруг говорить что-то очень точное. Тот человек, которым она была тогда, и человек, который стоял передо мной сейчас. Это была Эли. Но она сильно изменилась.
— Ты выросла.
Она засмеялась.
— А ты нет?
— Я тоже.
— Тогда почему говоришь только обо мне?
— Потому что себя я вижу каждый день.
— Логично.
Она улыбнулась, и вдруг глаза у неё стали влажными.
— Я думала, что больше никогда тебя не увижу.
— Я тоже, — сказал я. Это была правда. Когда я узнал, что она жива и где-то в джунглях зверолюдей, я тысячу раз прокручивал, как это будет, если мы встретимся, и ни разу не представил, что она войдёт в мою комнату с сумкой на плече и уронит её на пол.
Несколько секунд она просто стояла рядом. Потом, будто вспомнив, зачем пришла, подняла сумку, поставила на стол и стала расстёгивать ремни.
— Ты ранен?
— Бок.
— Сейчас посмотрю.
Я перевёл взгляд на Эрис. Она стояла у двери и молча наблюдала за нами, скрестив руки. Я вспомнил, что вообще-то так и не представил их друг другу.
— Эрис, это Эли. Мы вместе росли в Буэно.
Эли повернулась к ней.
— Значит, ты Эрис.
Та слегка нахмурилась.
— Ты меня знаешь?
— Руди рассказывал.
Эрис перевела взгляд на меня:
— Правда?
— Ну… иногда, — выдавил я.
— Достаточно, — сказала Эли, улыбаясь.
— Приятно познакомиться, — сказала Эрис.
— Мне тоже.
Они коротко переглянулись. Я не заметил в этом ничего особенного. Только позже, вспоминая эту минуту, я сообразил, что Эли задержала взгляд на Эрис чуть дольше, чем требовала вежливость, и в этом взгляде было что-то изучающее. Не враждебное. Скорее любопытное. В конце концов, она слышала об Эрис от меня, а теперь впервые увидела человека, с которым я шёл все эти месяцы после катастрофы. А Эрис, в свою очередь, впервые встретила человека, знавшего меня ещё до всего. Было бы странно, если бы обе остались равнодушными.
Эли попросила меня снять рубашку и осторожно развернула повязку. Руки у неё были уверенные, тёплые, и работала она совсем не так, как маги, которых я знал. Никакой маны, никаких светящихся ладоней. Она смотрела, трогала, нажимала, проверяла реакцию мышц, считала пульс, прикладывала ладонь ко лбу, слушала дыхание. Потом достала из сумки маленький флакон, понюхала, поморщилась и убрала обратно.
— Местная целительница хорошо поработала.
— Она знает своё дело.
— Да. И тебе повезло.
— Мне это уже говорили.
— Тогда пора начинать слушать.
— И это тоже говорили.
Она посмотрела на меня поверх повязки.
— Ты совсем не изменился.
— А ты изменилась.
— В лучшую сторону?
— Не знаю.
— Значит, придётся доказывать.
Эрис тихо фыркнула. Эли взглянула на неё:
— Что?
— Ничего.
— Понятно, — сказала Эли и снова повернулась ко мне. — Яд был сильный?
— Судя по тому, что я чуть не умер, наверное.
— Очищение ты наложил сам?
— Да.
Она на секунду умолкла.
— Если после очищения ты потерял сознание, значит, организм был уже сильно поражён. Без знания состава я не скажу точнее, но ты был ближе к краю, чем тебе кажется.
— Сейчас-то всё нормально.
— Сейчас да.
Она задавала вопросы быстро и по порядку, как человек, который делал это много раз: боль? когда двигаюсь. Головокружение? иногда. Тошнота? нет. Зрение? в порядке. Слабость? есть. Эли кивала на каждый ответ.
— Ты правда стала лекарем, — сказал я.
— Стала.
— Когда?
— Не сразу. Расскажу, но сначала закончу.
Она затянула повязку, убрала инструменты и сказала строго:
— Тренироваться тебе нельзя.
— Я даже не спрашивал.
— Но хотел.
— Возможно.
Эрис улыбнулась. Эли увидела и улыбнулась в ответ.
— Теперь понятно, почему ты так за ним следишь.
Эрис слегка напряглась.
— Он вечно делает то, чего нельзя.
— Эй, — сказал я.
Они обернулись ко мне с одинаковым выражением, и я поднял руки.
— Ладно, сдаюсь.
Они снова переглянулись, и на этот раз что-то их явно развеселило. Я не понял что.
* * *
Когда осмотр закончился, Эли придвинула табурет и села рядом.
— Рассказывай.
— Что именно?
— Всё.
— Это долго.
— У нас есть время.
Я начал с того дня, когда уехал из Буэно, и рассказывал долго, не торопясь. Как учился дальше, как шли годы, как мы отправились в путь, как нас накрыла катастрофа и как я оказался на корабле. Эли слушала внимательно и иногда вставляла короткие вопросы. Особенно ей хотелось знать, как я пережил катастрофу и почему оказался именно здесь. Когда дошло до зверолюдей, лицо у неё стало серьёзнее.
— Ты нашёл их на корабле и решил освободить? Просто так?
— Не совсем просто. Но оставить их там я не мог.
Она ничего не сказала. Я рассказал о пленниках, истощённых, израненных, среди которых были женщины, дети и совсем молодые парни. О плане, который мы придумали, о том, как всё пошло наперекосяк, о том, как начался бой. На месте, где речь зашла об Эрис, я остановился.
— Она впервые убила человека.
Эли посмотрела на Эрис. Та отвела взгляд.
— После этого она застыла…
— Руди, — тихо сказала Эрис.
— Да?
— Не надо.
— Хорошо, — сказал я сразу.
— Не нужно, — кивнула Эли, и это «не нужно» было адресовано нам обоим.
Дальше я рассказал о ранении. О том, как я сначала продолжал сражаться, как в какой-то момент начали уходить силы, как понял, что копьё отравлено, как успел очистить кровь. Эли выслушала молча. Потом несколько секунд смотрела на меня.
— Ты мог умереть.
— Мог.
— И так спокойно об этом говоришь.
— Потому что не умер.
— Это не значит, что ничего страшного не произошло.
— Знаю.
Она вздохнула, и вдруг сходство проступило так ясно, что я не удержался:
— Ты стала похожа на Зенит.
— Это комплимент?
— Да.
— Тогда спасибо.
Эрис тихо засмеялась. Мне даже показалось, что напряжение, повисшее было в комнате, растаяло само.
— А теперь ты, — сказал я. — Что было с тобой после моего отъезда?
Эли откинулась назад, посмотрела в окно, за которым качалась зелёная ветка, и несколько секунд молчала.
— После отъезда я сначала осталась в Буэно. Думала, скоро вернусь к обычной жизни. А оказалось, что обычной жизни больше нет. — Она усмехнулась. — Я много чего пыталась делать сама. Читала всё, что находила, тренировалась, училась. Только у меня не было одного направления, понимаешь? Я хваталась за всё и ничего не доводила до конца. А потом встретила старушку.
— Какую?
— Обычную.
— Звучит подозрительно.
Она засмеялась.
— Нет, правда обычную. Жила неподалёку и почти всю жизнь помогала людям.
— Лечила магией?
— Нет. Обычными способами. Травы, перевязки, швы, уход за больными, остановка крови, ожоги. Она знала, какие растения можно использовать, какие нельзя, как следить за жаром, как узнать некоторые болезни.
— И ты училась у неё?
— Несколько лет.
— Почему?
Эли задумалась, разглядывая свои руки.
— Потому что мне понравилось. И потому что я поняла одну вещь. Если рядом человек ранен, бесполезно просто хотеть, чтобы ему стало лучше. Надо уметь что-то сделать.
Я кивнул.
— Поэтому ты стала лекарем.
— Да. Магией почти не пользовалась. Иногда могла помочь с простыми вещами, но старушка сама не была магом, так что всё, чему она меня учила, держалось на обычных знаниях.
— Это впечатляет.
— Она была строгая. Если я неправильно перевязывала рану, заставляла делать всё заново.
— Хороший учитель.
— Очень, — сказала Эли тепло. — Сначала я носила воду, собирала растения, помогала с больными. Потом она начала отправлять меня к людям одну.
— И ты справлялась?
— Иногда. А иногда ошибалась.
— И что тогда?
— Училась.
Ответ был простым, и от этого он прозвучал очень по-взрослому. Эли продолжила:
— Потом люди стали приходить уже ко мне. Сначала из соседней деревни, потом из других мест. Я начала ходить между поселениями. Мне платили, или просто давали еду, или место для ночлега.
— А потом случилась катастрофа.
— Да.
— И ты оказалась среди зверолюдей.
— Да. Первые дни они мне помогали, а я помогала им, чем могла. — Она улыбнулась уголком губ. — Получилось взаимовыгодно.
Я рассмеялся.
— Это на тебя похоже.
— Я научилась выживать.
— Вижу.
— После катастрофы я поняла, что мои знания нужны ещё сильнее. У зверолюдей свои способы лечения, но кое-что я умела делать иначе. Они научили меня своим растениям, а я не бросала то, чему училась раньше. Поэтому меня и знают здесь.
— Получается, ты стала самостоятельной ещё до того, как оказалась среди них.
— Наверное. Просто раньше я этого не замечала.
Я смотрел на неё и думал, что передо мной действительно другая Эли. Не та девочка из Буэно. Но всё равно она.
* * *
Вечером мы сидели возле дома. Руйджерд разговаривал с несколькими местными жителями, а я впервые смог самостоятельно пройти чуть дальше обычного. Эрис шла рядом, как привязанная. Эли устроилась на низкой деревянной скамье, перебирала пучки трав, раскладывая их на коленях по кучкам, и тёплый свет заката ложился ей на волосы.
— Ты действительно всё это знаешь?
— Не всё. Но достаточно.
— А как отличаешь ядовитые?
— По виду.
— По запаху?
— Иногда.
— На вкус?
Она посмотрела на меня.
— Нет.
— Я просто спросил.
— Знаю.
Эрис засмеялась.
— Рудеус бы точно попробовал.
— Я бы сначала проверил магией.
— Вот именно, — сказала Эрис.
Эли подняла на нас глаза.
— Вы оба странные.
— Почему оба?
— Не знаю.
Я сел на брёвнышко. Эрис осталась стоять рядом. Эли некоторое время смотрела на нас обоих, будто что-то прикидывая.
— Значит, вы всё это время путешествовали вместе. И после катастрофы тоже.
— Да.
— Понятно.
И опустила взгляд на траву. Я не заметил в этом ничего особенного. Эли спокойно продолжила работу, Эрис тоже стояла спокойно. Но через некоторое время, пока я разговаривал с Руйджердом о завтрашнем дне, Эли подошла к Эрис и что-то тихо ей сказала. Я не расслышал и не стремился услышать. Но когда обернулся, Эрис как раз резко замолчала на полуслове.
— Что случилось?
— Ничего.
— Уверена?
— Да.
Я посмотрел на Эли. Она выглядела совершенно невозмутимой.
— Она ничего не сказала.
— Я тебя не спрашивал.
— Вот и хорошо.
Я вернулся к разговору с Руйджердом. Позже я не раз замечал, как Эрис бросает на Эли странные взгляды, и не мог понять почему. Впрочем, за последние недели я усвоил, что не обязан понимать всё. Эли, судя по виду, тоже не собиралась объяснять.
На следующий день мне стало ещё лучше. Эли проверила рану и разрешила больше ходить, но запретила серьёзные нагрузки.
— Двадцать минут, — сказала она.
— В день?
— За один раз.
— Это мало.
— Для человека, который недавно чуть не умер, нормально.
Эрис кивнула с видом строгого судьи, получившего подкрепление.
— Никаких тренировок с мечом, — добавила Эли. — И с магией тоже осторожнее.
— Это уже жестоко.
Эли улыбнулась.
— Можешь немного. Небольшие заклинания.
— Вот это уже другое дело. Спасибо.
— Не благодари.
— Почему?
— Просто не надо.
Эрис посмотрела на неё, Эли ответила улыбкой, и я в очередной раз ничего не понял.
Руйджерд пришёл ближе к вечеру. Они с Эли поздоровались коротко, но с теплотой, и он сказал, что она всё-таки стала лекарем.
— Да.
— Хорошо.
— Спасибо.
Он перевёл взгляд на меня.
— Твоё состояние лучше.
— Намного.
— Тогда скоро продолжим путь.
Я кивнул. Эли внимательно посмотрела на меня.
— Вы собираетесь уходить?
— Да, как только я достаточно окрепну.
— Понятно.
— Ты ведь тоже путешествуешь?
— Да.
— Значит, ещё встретимся.
— Надеюсь, — сказала она и посмотрела так, что я невольно улыбнулся и ответил:
— Конечно.
Эрис стояла рядом и молчала. Я заметил, что она задержала взгляд на Эли чуть дольше обычного. Эли заметила это тоже и едва-едва улыбнулась. Я снова ничего не понял.
Поздно вечером, когда мы остались втроём, а Руйджерд ушёл, оставив нас у остывающего костра, Эли негромко спросила:
— Руди. Ты скучал?
Я подумал.
— Да.
— Я тоже.
Эрис сидела неподалёку и молчала. Я повернулся к ней:
— А ты по кому-нибудь скучала?
Она подумала, обхватив колени.
— По семье.
— Я тоже.
Потом стало тихо. Мы, наверное, думали об одном и том же: о людях, которых потеряли после катастрофы. О тех, кого ещё предстояло найти. О тех, чья судьба оставалась неизвестной. Но рядом были те, кого нам удалось найти, и это уже было чем-то.
— Я рад, что ты жива, — сказал я Эли.
— Я тоже рада, что ты жив.
— Я тоже, — тихо добавила Эрис.
Я посмотрел на неё. Она смутилась.
— Что?
— Ничего.
— Тогда чего смотришь?
— Просто.
Эли перевела взгляд с неё на меня, и на её лице появилась едва заметная улыбка. Я её заметил. Объяснить не смог.
Мне казалось, что всё было совершенно обыкновенным. Мы нашли старую подругу. Она стала лекарем и пережила катастрофу. Мы рассказали друг другу, что с нами случилось. Эрис познакомилась с ней, Руйджерд снова увидел знакомое лицо из нашего прошлого. И у нас появилась ещё одна причина задержаться здесь немного дольше. Тогда я не думал, что для Эрис эта встреча станет чем-то большим, чем знакомство с моей подругой детства, и что Эли, возможно, давно смотрит на меня не совсем так, как смотрят на просто друга. Я видел их обеих одинаково: Эли была моей подругой, Эрис была моей подругой. Поэтому я совершенно спокойно задал вопрос, который давно хотел задать.
— Эли, а как ты на самом деле жила все эти годы? Не про учёбу и травы. Как жила?
Она перестала улыбаться. Посмотрела на меня, потом на Эрис, потом снова на меня.
— Это долгая история, Руди.
— Тогда расскажи.
Она ещё немного помолчала. В костре тихо осел уголёк, и над ним взметнулась искорка. Потом Эли глубоко вдохнула и начала. И впервые с того момента, как мы встретились, я подумал, что за её улыбкой скрывается намного больше воспоминаний, чем я мог представить.
Глава 66 "Что она не договорила"
Костёр в поселении зверолюдей горел иначе, чем те, к которым я привык за месяцы дороги. На Демоническом континенте огонь был чем-то вроде необходимой роскоши: его берегли, делали маленьким, прятали за камнями, и сидеть вокруг него приходилось плечом к плечу, потому что греться хотелось всем сразу. Здесь же дров хватало с избытком. Пламя поднималось высоко, потрескивало смолой, бросало на утоптанную землю широкие рыжие пятна, а за пределами круга света начинался лес, густой и тёмный, пахнущий хвоей, сырым мхом и чем-то сладковатым, цветущим, чему я не знал названия. Я сидел на толстом пне, укутанный в одеяло, которое мне принесли ещё днём. Кутаться, по правде говоря, было незачем: вечер выдался тёплым. Но стоило мне попробовать сбросить одеяло, как Эли молча посмотрела на меня, и я не стал спорить. Ощущение было забавное. Я, человек, которого когда-то хвалили за самостоятельность, подчинялся одному взгляду, и это не вызывало во мне даже привычного раздражения.
— Так что тебе рассказать? — спросила она.
Она сидела напротив, по другую сторону огня, поджав одну ногу под себя, и перебирала пальцами край сумки, лежавшей у неё на коленях. Свет плясал на её лице, и мне всё никак не удавалось соединить эту женщину с девочкой, которую я помнил по Буэне. Тогда она была тоньше, быстрее в движениях, смеялась громче и чаще. Нынешняя Эли двигалась неторопливо и точно, как человек, давно привыкший не тратить силы зря, а в глазах у неё стояло спокойствие, которого у той девочки не было.
— Всё, что захочешь, — сказал я. — Что было после того, как я уехал.
— Всё, что захочу, — повторила она и чуть улыбнулась. — Опасное предложение. Ты ведь будешь слушать до утра.
— Мне всё равно нельзя вставать.
— Это правда, — согласилась Эли. — Тогда слушай.
Она помолчала, подбирая начало. Я заметил, как она это делает: не торопится, не хватает первое попавшееся слово, а будто пробует каждое на вес, прежде чем поставить на место. Раньше за ней такого не водилось. Эли моего детства сначала говорила, а потом уже думала, и я часто ловил себя на том, что мне нравится именно эта её живость. Теперь передо мной сидел человек, который обращался со словами бережно.
— В Буэне стало тихо, — сказала она наконец.
Я кивнул, хотя она смотрела не на меня, а в огонь.
— Я не знаю, как объяснить. Вроде бы всё осталось как было: дома, улицы, люди, те же голоса на рынке. Но когда ты уехал, всё стало словно меньше. Знаешь, как бывает, когда из комнаты вынесут большую вещь? Вроде бы пол тот же, стены те же, а пространство чужое. Я ходила по знакомым улицам и ловила себя на том, что смотрю на дорогу, по которой можно было бы уйти.
— Ты хотела уйти?
— Не знаю. — Она повела плечом. — Скорее, я просто видела, что там, где я нахожусь, больше ничего не происходит. Понимаешь? Все продолжали жить, но уже не так, как раньше. А я ждала. Сама не знала чего. Что что-нибудь случится, что вернётся кто-то, что мне скажут, как жить дальше.
Я вспомнил, как сам отложил когда-то целую жизнь на потом, и ничего не ответил. Эли будто почувствовала это и поглядела на меня поверх огня.
— Потом мне надоело ждать.
— Просто так?
— Нет, не просто. Один раз утром я проснулась и поняла, что мне стыдно. Не перед кем-то, а перед самой собой. Ты уехал далеко, работать, у тебя появилось своё дело, и я представила, как ты там с чем-то справляешься, чему-то учишься. А я сижу в Буэне и жду, пока жизнь сама ко мне придёт. И мне стало… — она поискала слово. — Невыносимо.
— Это то, что ты тогда решила? Не ждать?
— Да. Звучит смешно, но на самом деле решить оказалось проще, чем начать. Я не знала, чему учиться. Я хваталась за всё подряд: читала то, что находила, пыталась заниматься магией, бегала по утрам, потому что ты когда-то бегал, снова бросала, снова хваталась. Ничего не получалось. Всё выходило наполовину.
— У меня тоже так было, — сказал я. — Когда я брался за всё сразу.
— И что ты делал?
Я задумался.
— Пока не пришёл учитель, ничего толком. Она заставила меня сначала разобраться, зачем я вообще это делаю.
— Учитель? — переспросила Эли.
— Да. Она приехала из другой страны. Ты её не знаешь.
— Наверное. В Буэне я её не видела.
— Не видела.
Эли тихо засмеялась, и в этом смехе я наконец услышал ту прежнюю девочку. Я улыбнулся в ответ, и огонь между нами как будто стал чуть теплее.
— А мне просто повезло встретить одну старушку, — сказала она.
— Старушку?
— Обычную. Жила на окраине, рядом с лесом. Все в Буэне знали, что к ней ходят, когда что-то болит, но никто особенно не задумывался, откуда она всё это знает. Старуха и старуха, с травами и ворчанием. А я однажды пришла к ней с порезом.
— Обычным?
— Глупым. Я полезла за чем-то на полку и разрезала ладонь о край. Не сильно, но кровь шла. Я перепугалась и пошла к ней, потому что она была ближе всех. Она посмотрела, поморщилась и сказала: «Ну и что ты с ним будешь делать?»
— С порезом?
— С порезом. Я растерялась. Говорю: ну, вы же знаете, вы мне скажите. А она отложила то, что держала в руках, и ответила: «Знаю. А ты хочешь знать?»
Эли замолчала. Я ждал. Сквозь потрескивание костра донеслось далёкое уханье какой-то ночной птицы, потом где-то в глубине поселения хлопнула дверь.
— Меня никто никогда так не спрашивал, — сказала Эли. — Все привыкли просто что-то давать или делать за тебя. А она спросила, хочу ли я. И я поняла, что хочу. Хочу знать, что делать, когда течёт кровь и страшно. Хочу не бояться.
— И она стала тебя учить.
— Не сразу. Сначала она заставила меня целую неделю носить воду и сортировать сушёные травы, и я думала, что это издевательство. А потом поняла, что она смотрела, надолго ли меня хватит.
— Хватило.
— Хватило, — согласилась Эли с лёгким удивлением, словно до сих пор не до конца в это верила. — Сначала трав. Потом перевязок. Потом того, как понять, что рана чистая, а что нет. Потом как остановить кровь, если не получается с первого раза. Я делала ошибки. Один раз перевязала слишком туго, и у человека онемела рука, так что пришлось всё переделывать. В другой раз перепутала два растения, и хорошо, что она заметила раньше, чем я успела заварить.
— Но она не прогнала.
— Нет. Она просто заставила запомнить так, чтобы больше никогда не путать. — Эли покачала головой. — Я иногда думаю, что она была самым терпеливым человеком из всех, кого я встречала. И самым строгим.
— Как её звали?
— Её звали… — начала Эли и вдруг остановилась. — Неважно.
Я не стал настаивать. Если захочет — расскажет сама.
Мне нравилось слушать её. Не из-за самой истории, хотя история была хорошая, а из-за того, как менялся её голос: становился ровнее, глубже, будто в нём появлялся фундамент. Эли говорила о старухе с той особой теплотой, с какой говорят о человеке, который сделал для тебя больше, чем когда-нибудь признает.
И всё-таки я продолжал замечать. Не нарочно: так уж устроена моя голова, она сама отмечает несоответствия, как цепляется за выпавшую нитку в ровном шве. В рассказе Эли годы шли гладко, один за другим, без заминок: Буэна, старуха, травы, пациенты. Но между этими ровными кусками местами проступали пустоты. Когда она говорила о тех днях, когда решила не ждать, голос её был живым. Когда заговорила о том, как начала ходить по соседним деревням, он вдруг стал осторожнее, как будто она шла по узкой тропе и смотрела под ноги. Один раз она сказала «потом мне пришлось уехать» и тут же заговорила о чём-то другом, так быстро, что я не успел переспросить, да и не собирался. В другом месте, когда речь зашла о том, как умерла старуха, она произнесла только «она умерла зимой», а затем долго молчала, глядя на свои руки.
Я не стал спрашивать.
Есть вещи, которые человек рассказывает, когда готов, и никакие вопросы эту готовность не ускорят. Я слишком хорошо знал это по себе: у меня самого были куски прошлого, о которых я не говорил никому. Что-то я не рассказывал, потому что боялся быть непонятым, что-то потому, что вообще не знал, как объяснить. Если у Эли тоже были такие места, я не собирался в них лезть. Они были её, и право решать, что из них показать, принадлежало ей.
— Ты сегодня тихий, — заметила она.
— Слушаю.
— Раньше ты перебивал.
— Раньше мне было пять.
— И шесть. И семь, — сказала она с улыбкой. — Но да, перебивал всегда.
— Я стараюсь меняться.
— Заметно.
Она отвернулась к огню, и я решил, что пора спросить о чём-нибудь другом.
— А потом? Как ты оказалась здесь?
— Это долгая история.
— Ты уже говорила.
— Потому что она действительно долгая. — Она вздохнула. — Если коротко, то после смерти старухи я не захотела оставаться. Мне казалось, что я должна нести то, чему она меня научила, дальше. И ходить к людям, которым это нужно. Я ходила от поселения к поселению, лечила, что умела, брала то, что дадут: еду, ночлег, иногда несколько монет. А потом случилась катастрофа, и всё поменялось.
— Ты была в Буэне, когда всё случилось?
— Да. — Эли покрутила в пальцах ремешок сумки. — Но очнулась я уже далеко. Я не очень хорошо помню те дни. Был свет, потом шум, потом я пришла в себя где-то в лесу, и было страшно, потому что я не знала, где нахожусь. Мне повезло: я упала недалеко от селения, и меня нашли. Они не знали меня, но помогли.
— Зверолюди?
— Да. Не все, конечно. Но здесь, среди них, нашлись люди, которые не стали выяснять, кто я, а просто дали воды и место у огня. И я отплатила как умела.
— Лечила.
— Лечила. Сначала тех, кто был ранен при падении. Потом остальных. Потом просто людей, которые болеют, потому что болеют всегда, катастрофа или нет. — Она пожала плечами. — Так и осталась. Мне здесь хорошо. Не потому, что некуда идти. Просто здесь нужны мои руки.
Я хотел спросить, не искала ли она кого-нибудь после катастрофы. Мне казалось странным, что она задержалась здесь надолго, не пытаясь найти ни родных, ни знакомых. Но я вспомнил, как сам часами смотрел на карту и не знал, с чего начать, и вопрос показался мне нечестным. У каждого своя дорога, и я не имел права требовать от неё отчёта.
К тому же я вдруг вспомнил то, о чём не думал уже давно. Странный сон на камнях посреди пустыни: белое пространство, тело, которое было и не было моим, и голос, обещавший «старого друга» где-то у зверолюдей. Я тогда решил, что это просто усталость. А теперь передо мной сидела Эли, живая, настоящая, с травами в сумке и тихим голосом, и совпадение вышло слишком точным, чтобы его не заметить. Я не стал строить из этого ничего. Сны остаются снами, а Киширика называла джунгли зверолюдей ещё раньше, и поймать их на совпадении мог бы кто угодно. Но осадок остался: неприятный, как пылинка в глазу, которую никак не вытащить.
— О чём думаешь? — спросила Эли.
— О том, что ты нашлась.
— Это приятная мысль?
— Очень.
Она отвела взгляд, но я успел заметить, как у неё дрогнули уголки губ.
Эрис всё это время сидела чуть поодаль, на бревне, подтянув колени к груди. Я бы не сказал, что она слушала: она смотрела в огонь, иногда на Эли, иногда на меня, а иногда на лес, будто проверяла, не появится ли оттуда что-нибудь опасное. Руйджерд стоял в темноте за её спиной, привалившись к стволу дерева. Он, как всегда, не двигался и ничего не говорил, но я знал, что он слушает внимательнее остальных.
Поначалу Эрис держалась настороженно. Я заметил это ещё утром, когда Эли только вошла в комнату: она смотрела на неё так, как смотрят на нового противника, оценивая, чего от него ждать. Я приписал это усталости. Последние недели вымотали нас всех, а Эрис больше других: она почти не спала у моей постели и вообще вела себя так, будто на ней лежала ответственность за весь мир. Поэтому, когда Эли заговорила о своей учёбе, Эрис вдруг подала голос, и я сначала не поверил, что слышу именно её.
— А если рана глубокая?
Эли повернулась к ней.
— Что?
— Рана. Если глубокая. Не порез на ладони, а настоящая. Что тогда делать?
Голос у неё был ровный, почти сухой. Вопрос она задала так, будто спрашивала дорогу.
Эли помолчала, внимательно посмотрела на неё и ответила:
— Зависит от места. Если рана на конечности, главное остановить кровь. Надо прижать выше, туго перевязать, и обязательно следить, не немеет ли рука или нога. Если на теле, то по-другому: там нельзя пережимать, там надо смотреть, что задето.
— А если задето внутри?
— Тогда нужно уже не просто перевязывать.
— А если нет магии?
— Тогда шить. — Эли слегка улыбнулась. — Это не так страшно, как кажется. Иглой и нитью, очень аккуратно, послойно. Сначала нужно очистить рану, иначе всё зашьёшь вместе с грязью, и потом начнётся воспаление.
— Ты это делала?
— Много раз.
Эрис кивнула, и я с удивлением увидел, что она не отвернулась. Наоборот, чуть подалась вперёд.
— А если человек теряет сознание?
— Это хорошо.
— Хорошо?
— Для шитья да. Не мешает. — Эли засмеялась. — Но плохо для всего остального, потому что нужно следить, дышит ли он. Поэтому лучше, когда рядом есть кто-то второй.
— Я могу держать, — сказала Эрис.
Я не сразу понял, что это сказано всерьёз. Эли тоже на секунду замолчала, потом кивнула.
— Это хорошо. Мне бы пригодилась помощь.
Больше они об этом не говорили. Эрис опять замолчала и уставилась в огонь, а Эли продолжила рассказывать про травы. Но что-то между ними сдвинулось, пусть совсем чуть-чуть. Я не знал, что именно, и не особенно пытался выяснить. Я просто был рад, что напряжение немного ослабло.
Помню, как в тот момент подумал: вот оно, то странное свойство людей, которое я так долго не мог понять. Двое человек, которым не за что враждовать, и которые всё равно сторожат друг друга, пока не найдут общий предмет разговора. Для Эрис этим предметом оказались раны. Она знала их хорошо, лучше многих взрослых: слишком долго рядом с ней были мечи. А Эли знала всё, что бывает после. Это был честный разговор двух людей, у которых нашлось что-то общее.
Я не заметил в нём ничего больше. Теперь, вспоминая тот вечер, я понимаю, что многого не заметил.
Когда рассказ дошёл до конца, костёр уже прогорел наполовину. Эли замолчала сама, без моих вопросов, словно решила, что больше говорить не стоит, и некоторое время мы просто сидели, слушая, как потрескивают угли. Потом она встала, отряхнула колени и посмотрела на Эрис.
— Пойдём на минуту?
Эрис нахмурилась.
— Куда?
— Недалеко. Хочу кое-что обсудить.
— При нём нельзя?
— Можно. Но не хочется.
Эрис помедлила, потом поднялась. Вдвоём они отошли к краю освещённого круга, туда, где начинались деревья, и остановились. Эли что-то сказала. Тихо, так, что слов я не разобрал: расстояние было слишком большое, а шум леса заглушал голоса. Я мог бы напрячься, прислушаться или даже использовать воздух, чтобы донести звуки, но мне это не пришло в голову. Подслушивать чужие разговоры я считал делом недостойным, а вдобавок слишком устал, чтобы думать о таких вещах.
Я увидел только лица. Эрис слушала, сначала спокойно, потом всё сильнее хмурясь. Потом что-то ответила, коротко и резко, и я заметил, как у неё вспыхнули щёки. Не просто покраснели, а залились алым до самых ушей, и она сжала кулаки. Эли что-то добавила ещё, и Эрис дёрнулась, будто хотела возразить, но слова застряли. Потом она метнула в мою сторону быстрый взгляд, тут же отвела его и пробормотала что-то, что на расстоянии показалось мне ругательством. А Эли тем временем улыбалась. Едва заметно, одним уголком, как человек, который сказал что-то, о чём потом не станет жалеть.
— Что они обсуждают? — спросил я у Руйджерда, не поворачивая головы.
— Не знаю.
— Ты не слышал?
— Слышал.
— И?
— Это не моё дело, — сказал он спокойно.
Я посмотрел на него. Лицо у него было непроницаемым, но мне показалось, что в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Ты что-то знаешь.
— Знаю, что не стоит вмешиваться.
— Звучит подозрительно.
— Просто совет.
Я отвернулся. Разумеется, мне было любопытно, но совет я принял: если Руйджерд говорил «не вмешивайся», обычно это значило, что вмешательство только усложнит дело. К тому же, судя по виду, ничего страшного там не происходило. Две женщины о чём-то поговорили, одна слегка рассердилась, другая слегка улыбнулась. Я решил, что это какие-то женские дела, которые мне вряд ли понять, и больше об этом не думал.
Вернулись они через несколько минут. Эрис шла впереди, сердитая и прямая, как палка, а Эли следом с безмятежным видом. Эрис села на прежнее место, скрестила руки на груди и уставилась в огонь так, словно он был в чём-то виноват.
— Всё хорошо? — спросил я.
— Всё нормально.
— Ты красная.
— У костра жарко.
— Ты же сидела далеко.
— Рудеус.
— Да?
— Не спрашивай.
— Понял.
Я замолчал. Эли села обратно, и по её лицу пробежала тень чего-то похожего на удовольствие, но, когда я посмотрел на неё, она уже снова была просто Эли, спокойной и тёплой.
— Руди, — сказала она. — Я приняла решение.
— Какое?
— Пойду с вами.
Сначала я подумал, что неправильно расслышал.
— Что?
— С вами. Когда вы пойдёте дальше. — Она говорила ровно, как будто речь шла о выборе, куда повернуть на перекрёстке. — Ты ещё слаб, тебе нужен присмотр, а лекарей здесь хватает и без меня. Пока ты не встанешь на ноги. А там посмотрим.
— Эли, это опасно.
— Для тебя тоже.
— Я не…
— Рудеус, ты чуть не умер от яда на корабле, — сказала она, и в голосе не было ни упрёка, ни раздражения, одна простая констатация. — Тебя тащили на руках, пока ты не мог ходить. Ты думаешь, я позволю тебе снова уйти одному?
— Я не один. Со мной Эрис и Руйджерд.
— Именно поэтому я тоже иду. Чтобы хоть кто-то следил за тем, что ты делаешь с собственным телом.
— Это несправедливо.
— Зато правда.
Я посмотрел на Руйджерда, ожидая поддержки. Он кивнул Эли.
— Хорошо.
— Что «хорошо»? — возмутился я.
— Ей можно идти. Лекарь в дороге нужен.
— Я могу лечиться сам.
— Ты уже пробовал, — спокойно напомнил он.
Возразить было нечем. Эрис молчала, но я заметил, как она смотрит на Эли: не враждебно, но внимательно, как смотрят на человека, с которым только что заключили негласное соглашение. Поначалу я не придал этому значения.
— Спасибо, — сказал я наконец. — Но если станет трудно, ты скажешь. Я не хочу, чтобы ты шла против воли.
— Не скажу, — сказала Эли. — Потому что мне не будет трудно.
— Как ты можешь знать?
— Могу.
Она улыбнулась. Я ответил улыбкой, хотя в голове у меня вертелись вопросы. Конечно, я был ей благодарен. Иметь рядом человека, который знает, как лечить обычные раны и яды, было большим подарком. Но вместе с благодарностью шла смутная неловкость, вроде той, что бывает, когда тебе делают слишком хороший подарок и ты не знаешь, как его принять. Я не слишком хорошо умел принимать помощь. Это осталось со мной от прошлой жизни, и никакая вторая жизнь не вытравила эту привычку полностью.
— Тогда договорились, — сказала Эли. — А теперь слушай.
— Что?
— Режим.
Я сразу понял, что дело плохо, потому что эти слова она произнесла тем самым тоном, с которым Лилия когда-то сообщала мне, что придётся надеть шарф.
— Какой режим?
— Твой. На ближайшие недели. — Она достала из сумки сложенный лист и разгладила его на колене. — Я всё записала, пока слушала Руйджерда. Он рассказал, как ты себя вёл последние дни.
— Он рассказал?
— Руйджерд, — сказал я укоризненно.
— Я ответил на вопрос, — невозмутимо отозвался тот.
— Итак, — продолжила Эли. — Первое: еда. Три раза в день, не по настроению, а по расписанию. Тёплая, лёгкая. Мясо не каждый день, овощи и отвары обязательно.
— Я не люблю отвары.
— Это не обсуждается.
— Они горькие.
— Лекарства всегда горькие.
— Ты можешь добавить что-нибудь сладкое.
— Могу, но тогда они потеряют часть силы.
— Значит, не могу?
— Значит, потерпишь.
Я вздохнул.
— Дальше.
— Второе: покой. Никаких тренировок. Ни меча, ни серьёзной магии.
— Я могу делать небольшие…
— Ни серьёзной, — повторила Эли. — Мелкую можно. Свет, воду, что-то такое. Но только если не устаёшь.
— А как я пойму, что устал?
— Я скажу.
— То есть решать буду не я?
— Нет.
— Это неправильно.
— Зато безопасно.
— Но…
— Третье: сон.
— Я и так много сплю.
— Недостаточно. И не спишь, а лежишь с открытыми глазами, думая о чём-то. Я видела.
— Откуда?
— У тебя глаза красные.
Я хотел возразить, что красные глаза ещё ничего не доказывают, и вдруг услышал рядом голос Эрис:
— Он правда мало спит.
Мы обе повернули головы. Эрис смотрела на меня без всякого выражения.
— Что?
— Ночью, когда ты думаешь, что я сплю, ты лежишь и смотришь в потолок. Каждую ночь.
— Ты не спала?
— Я не очень хорошо сплю.
— Тогда почему…
— Не важно. — Она отвернулась.
— Значит, нужно следить, чтобы он ложился вовремя, — сказала Эли, обращаясь уже к ней.
— Хорошо.
— И чтобы вставал не сразу, а полежал после пробуждения.
— Хорошо.
— И чтобы не вскакивал резко.
— Я прослежу.
Я смотрел на них и не понимал, как так вышло, что за пять минут моя жизнь превратилась в расписание, составленное двумя людьми, которые, судя по всему, договорились между собой без моего участия.
— Подождите, — сказал я. — Мне вообще кто-нибудь собирается дать слово?
— Да, — сказала Эли.
— Когда?
— Когда ты скажешь что-то разумное.
— Я всё время говорю разумное!
— Ты только что пытался отказаться от отвара.
— Он горький!
— Это не довод, — сказали обе одновременно.
Они замолчали, переглянулись, и Эрис тут же отвернулась, нахмурившись, а Эли едва заметно улыбнулась. Мне показалось, что обе одинаково удивились собственному единодушию. Я решил не вмешиваться: две женщины, договорившиеся против меня, были врагом посерьёзнее любого монстра.
— Хорошо, — сдался я. — Согласен. Но если я умру от скуки, виноваты будете вы обе.
— Не умрёшь, — сказала Эли.
— Откуда такая уверенность?
— Я лекарь.
— Это не аргумент.
— Для меня достаточный.
Руйджерд тихо кашлянул, и я готов поклясться, что кашель вышел подозрительно похожим на смех.
В ту ночь я лёг рано, потому что спорить дальше не было сил. Мне отвели отдельную комнату в одном из домов поселения: простую, с низким потолком, деревянной кроватью и узким окном, через которое тянуло ночной прохладой. Эли пожелала мне спокойной ночи и ушла в другую комнату. Руйджерд, как обычно, остался сторожить снаружи. А Эрис ничего не сказала, только посмотрела на меня долгим взглядом и вышла вслед за Эли, и я решил, что она тоже отправилась спать.
Но уснуть не получалось.
Я лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и слушал, как дом дышит: скрипят балки, где-то шуршит мышь, снаружи доносится приглушённый шум леса. Тело болело. Не остро, а глухо, как бывает после долгой болезни, когда боль уже не говорит ничего нового, но всё равно не оставляет в покое. Бок ныл при малейшем повороте, плечо немело, если слишком долго лежать на одном месте. Но хуже самой боли была слабость. Я чувствовал её, как чувствуют воду в сапогах: она тянула вниз, мешала двигаться, превращала каждое простое действие в усилие. Я мог поднять руку, но она дрожала. Мог сесть, но голова кружилась. Мог встать, но через несколько шагов приходилось искать, на что опереться.
И всё это при полной ясности ума.
Вот что раздражало сильнее всего. Мана вернулась почти полностью. Я чувствовал её внутри, привычную, тёплую, послушную, готовую в любой момент рвануться наружу водой, огнём, камнем или ветром. Я знал, как построить любое заклинание из тех, что умел, знал, как сделать защитную конструкцию, как подпереть собственное тело потоком воздуха, чтобы шаг получился легче. Я знал это всё в деталях, до последней мелочи. И не мог воплотить, потому что тело отказывалось подчиняться. Мозг говорил «встань», а колени отвечали «подожди». Мозг говорил «ударь», а рука отвечала «я устала». Я понимал, как должно быть, и не мог этого сделать, и разрыв между этими двумя состояниями бесил меня больше, чем любая боль.
Раньше я называл это «разрывом между знанием и умением». Рокси когда-то давно объясняла: можно понимать принцип и не быть способным его применить, и лишь практика переносит понимание из головы в руки. Я тогда кивал, соглашался, считал мысль очевидной. А теперь, лёжа в темноте в чужом доме, физически ощущал, что это такое. Тело — не продолжение мысли. Оно живёт по своим законам, медленно, упрямо, и никакая сообразительность не заставит его выздороветь быстрее, чем позволяет природа.
Я попытался создать маленький огонёк на ладони. Просто чтобы проверить. Мана откликнулась мгновенно, но огонь вышел слабым и дрожащим, а вместе с ним пришла волна слабости, от которой у меня потемнело перед глазами. Я погасил его и лежал, тяжело дыша. Значит, Эли была права. Даже самую мелкую магию мне пока нельзя.
Вот оно, подумал я. Не боль, не рана, не яд. Именно это: понимать, как должно быть, и не мочь. Я столько раз говорил себе, что моё тело не годится для меча, что оно слишком мало, слишком слабо, слишком неповоротливо, и всякий раз искал обходной путь. Но сейчас впервые ощутил это всерьёз, не как досадное неудобство, а как стену. Если я так легко ломаюсь, если один удар копья вырубает меня на четыре дня, то все мои конструкции, вся моя магия, все хитрые приёмы значат очень мало. Достаточно одного момента, одной ошибки, и всё.
Мне было неприятно думать об этом. Я отвернулся к стене и закрыл глаза, но сон не шёл.
Дверь тихо скрипнула.
Я не повернул головы. По шагам, лёгким и осторожным, я сразу узнал Эрис. Она вошла, остановилась на пороге, постояла, как будто проверяя, не сплю ли я, а потом тихо прошла к кровати и опустилась на пол рядом. Я слышал, как зашуршала ткань, как она поправила одеяло, как села, обхватив колени руками.
— Ты не спишь, — сказала она шёпотом.
— Не сплю.
— Я так и знала.
— Ты следила?
— Просто слушала.
Мы замолчали. Я лежал и смотрел в стену, а она сидела рядом, и тишина между нами была странной, не тяжёлой, не неловкой, а какой-то натянутой, как струна.
— Эрис, иди спать.
— Не хочу.
— Тебе нужно отдыхать.
— Тебе тоже.
— Я лежу.
— Но не спишь.
— Это не твоя забота.
— Моя.
Она сказала это так просто и твёрдо, что я не нашёл, что возразить. Повернул голову. В темноте я различал только очертания: растрёпанные волосы, подтянутые колени, тусклый блеск глаз.
— Почему?
Она не ответила. Я подождал, а потом сказал, мягче:
— Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Ну, лучше, чем был.
— Это не значит, что в порядке.
— Эрис…
— Не надо, — сказала она. Голос дрогнул. — Просто не надо.
Я замолчал. Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Не гнев, не упрямство, а что-то другое, чему я не мог подобрать названия. Она сидела так тихо и неподвижно, как сидят люди, пытающиеся не показать, что им страшно.
Тогда мне пришло в голову простое объяснение. Эрис ведь тоже пережила тот бой. Она впервые убила человека. Она видела, как меня ранили, как я упал, как Руйджерд тащил меня на руках. Потом четыре дня просидела у моей постели, не зная, очнусь ли я. Конечно, ей было страшно. Любому было бы. И то, что она сидела сейчас рядом, не говоря ни слова, значило только одно: ей нужно было убедиться, что я жив. Просто видеть, как я дышу.
— Ты устала, — сказал я. — И боишься. Это нормально.
Она резко повернула голову.
— Я не боюсь.
— Я не осуждаю.
— Я говорю, что не боюсь!
— Хорошо.
Она отвернулась и ничего не сказала. А потом вдруг тихо, едва слышно произнесла:
— Просто посижу.
— Как хочешь.
Я закрыл глаза. Она сидела рядом, не двигаясь, и я чувствовал её присутствие как тёплое пятно в темноте. Странным образом это помогало. Тело всё так же ныло, мысли всё так же крутились, но в комнате стало спокойнее. Через какое-то время дыхание Эрис выровнялось, стало глубже и тише. Я осторожно приоткрыл глаза: она уснула, привалившись плечом к краю кровати, и одна её рука лежала на одеяле рядом с моей.
Я не стал её будить. Укрыл бы, но боялся пошевелиться. Просто лежал и слушал, как она дышит, и думал о том, что завтра нужно будет сказать ей, чтобы она спала нормально, в постели. Но завтра. Сейчас у меня не хватило бы сил спорить.
Сон пришёл незаметно, как приходит вода в песок.
Утро началось с запаха.
Резкого, горького, травяного, такого сильного, что я проснулся раньше, чем успел открыть глаза. Первой мыслью было: яд. Рука сама дёрнулась к боку. Потом я разобрал, что запах идёт не изнутри, а снаружи, из комнаты, и расслабился. Лекарство. Эли.
Я открыл глаза. Солнце уже поднялось и золотило пыль в воздухе узкими полосами. Эрис в комнате не было: на полу осталась лишь смятая подстилка, а дверь была приоткрыта. Значит, проснулась раньше. Я хотел было порадоваться, что она наконец ушла спать нормально, но тут в дверях появилась Эли, и все мысли вылетели из головы.
В руках у неё была глиняная кружка, от которой поднимался пар, а на лице то самое выражение терпеливой решимости, с которым люди несут неприятные лекарства.
— Доброе утро.
— Доброе. Что это?
— Отвар.
— Я догадался. Что в нём?
— Много чего.
— Звучит зловеще.
— Пей.
Она села на край кровати и протянула мне кружку. Я взял и осторожно понюхал. Запах был таким, что я чуть не вернул кружку обратно.
— Это точно съедобно?
— Съедобно. Не вкусно, но съедобно.
— Тогда зачем?
— Потому что поможет телу вывести остатки яда и восстановиться.
— Очищение уже вывело яд.
— Не всё. Ты же сам понимаешь: оно не делает тебя прежним мгновенно. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Часть осталась. Не много, но достаточно, чтобы тебе было плохо. Это поможет.
Я вздохнул и сделал глоток. Вкус оказался ещё хуже запаха: горький, вяжущий, с каким-то землистым послевкусием. Я едва не поперхнулся.
— Ужасно.
— Знаю.
— Ты нарочно?
— Нет. Это просто полезно.
— Звучит как оправдание.
— Это и есть оправдание, — сказала Эли без тени смущения. — Пей до конца.
Я допил, давясь и морщась, и вернул ей пустую кружку. Она проверила, действительно ли пусто, и кивнула, довольная.
— Молодец.
— Это уже лучше, чем «пей».
— Я не могу хвалить тебя слишком рано. Ты ещё не поел.
— Ты невозможная.
— Мне уже говорили.
Она взяла мою руку, нащупала пульс, на несколько секунд замерла, считая. Пальцы у неё были тёплые, чуть шершавые от трав, и касались осторожно, будто боялись сделать больно. Потом она приложила ладонь к моему лбу, проверяя температуру, и задержала её дольше, чем требовалось.
— Жара нет, — сказала она.
— Хорошо.
— Пульс ровный.
— Тоже хорошо.
— Значит, идёшь на поправку.
— Тогда можно мне встать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что рано.
— Эли…
— Руди, — сказала она мягко. — Позволь мне о тебе позаботиться.
Я замолчал. Просьба прозвучала так просто и тепло, что спорить стало неловко. Я привык к тому, что обо мне заботились, начиная с Зенит и Лилии, но те годы остались далеко позади, а здесь, на краю света, в чужом доме, забота вдруг оказалась такой же нужной, как вода.
— Прости, — сказал я. — Я просто не привык.
— К чему?
— Быть слабым.
— Никто не привык. — Она слегка улыбнулась. — Но это не страшно. Правда. Я не считаю тебя слабым. Я считаю тебя раненым, а это разные вещи.
— Не уверен.
— Я лекарь. Мне виднее.
Я хотел что-то ответить, но в этот момент она убрала руку, и мне вдруг стало странно пусто, как будто что-то ушло из комнаты. Эли поднялась, взяла кружку и направилась к двери, но остановилась на пороге.
— Руди.
— Да?
— Ухаживать за тобой мне совсем не в тягость.
Она сказала это тихо, не оборачиваясь, и сразу вышла, прежде чем я успел что-нибудь ответить. Я остался сидеть с открытым ртом. Слова были самыми обычными, ничего особенного в них не было. Просто заверение, чтобы я не чувствовал себя обузой. Но почему-то они задержались в голове дольше, чем следовало.
Я откинулся на подушку и стал смотреть в потолок. Где-то за стеной послышались шаги, потом голос Эли, потом ещё один, короткий и резкий. Я узнал Эрис. Они о чём-то говорили, негромко, быстро. Слов я не разобрал. Через минуту шаги приблизились к моей двери, и на пороге показалась Эрис с миской в руках. От миски шёл пар, и пахло чем-то мясным и сытным, настолько вкусным, что у меня предательски заурчало в животе.
Она остановилась в дверях и посмотрела на меня. Потом на дверь, за которой скрылась Эли. Потом снова на меня. На секунду, не больше, она замерла, как человек, который хочет что-то сказать и не решается. Губы её дрогнули, пальцы сжали край миски.
— Ты проснулся, — сказала она наконец.
— Давно.
— Выпил?
— Эту гадость? Да.
— Хорошо.
Она подошла, поставила миску на столик рядом с кроватью и выпрямилась. Я ждал, что она скажет ещё что-нибудь, но она только смотрела на меня. Долго. Внимательно. Как будто пыталась что-то прочитать на моём лице. А потом коротко кивнула, отвернулась и вышла, не сказав больше ни слова.
Я смотрел ей вслед и ничего не понимал.
Миска остывала на столике. Я взял её, осторожно, обеими руками, и начал есть. Похлёбка оказалась густой, с мясом и кореньями, и после горького отвара казалась лучшим, что я пробовал за последние месяцы. За стеной стало тихо. Утро набирало силу, солнце поднималось выше, и в комнате становилось всё светлее. Где-то далеко смеялся ребёнок, кто-то колол дрова, и жизнь поселения шла своим чередом, не обращая внимания на то, что творится в маленькой комнате, где раненый мальчишка ел остывающую похлёбку и пытался понять, почему слова, сказанные двумя женщинами за одно утро, застряли в голове, как две занозы.
Я решил, что просто слишком слаб, чтобы разобраться, и доел до конца.
Глава 67 "Двадцать минут"
Глава 67. Двадцать минут
Двадцать минут оказались не таким уж маленьким сроком. Я понял это на второй минуте, когда стоял в дверях дома, держался за косяк обеими руками и пытался решить, куда деть остальные восемнадцать.
Эли отпустила меня утром, после отвара, который я пил уже без героических гримас, только с глубоким внутренним несогласием. Она села на край кровати, достала из кармана маленький песочный флакон с узким горлышком, перевернула его на подоконнике и сказала, что время пошло. Песок посыпался тонкой струйкой. Я смотрел на него секунду, потом на неё.
— Ты серьёзно?
— Совершенно.
— Ты принесла часы.
— Я принесла то, что нашла. Они старые, песок немного кривой, так что получается чуть больше двадцати минут. Считай, тебе повезло.
— Откуда они у тебя?
— От старухи. Она говорила, что они достались ей от кого-то ещё. — Эли пожала плечами. — Я не спрашивала.
— А если я захочу вернуться раньше?
— Тогда вернёшься раньше. Я не собираюсь заставлять тебя ходить. Я собираюсь не давать тебе ходить слишком долго.
Разница была тонкая, но существенная, и я принял её молча. Эрис стояла у стены со скрещёнными руками и наблюдала с видом человека, который готов подхватить меня при первом подозрительном движении. Она не сказала ни слова с тех пор, как принесла миску с похлёбкой, и я, честно говоря, был этому рад: в голове у меня хватало собственного шума.
Я спустил ноги с кровати, подождал, пока комната перестанет качаться, встал и дошёл до двери. Каждый шаг отзывался в боку тупым напоминанием. Ноги держали, но держали как будто из вежливости, и я чувствовал, что любое резкое движение их оскорбит. Вот так я и оказался в дверях, вцепившись в косяк, перед целым миром, который за несколько дней в закрытой комнате успел стать очень большим.
Двор поселения лежал передо мной в утреннем свете. Накануне вечером я видел только костёр, лес и темноту, а теперь впервые разглядел всё по-настоящему. Дома стояли не рядами, как в городах, а как будто разбросанные рукой, у каждого свой наклон и свой огородик перед входом, и между ними вились утоптанные тропинки. Деревянные стены потемнели от времени и дождей, крыши поросли мхом, кое-где на них даже торчали маленькие жёсткие растения, будто дома решили стать частью леса, не дожидаясь разрешения. Меж стволов тянулись верёвки с сушёным мясом, шкурами и пучками трав, и от них шёл густой, ни с чем не сравнимый запах: дым, смола, кожа и что-то горьковатое, лекарственное, которое теперь, после дней, проведённых в руках Эли, я узнавал сразу.
И звуки. Я столько месяцев слышал вокруг себя только ветер, шаги и тихие голоса спутников, что поселение показалось мне почти оглушительным. Где-то стучали топором, где-то перекликались женщины на гортанном языке, где-то смеялся ребёнок, и этот смех, высокий, звонкий, тут же подхватили другие. Пробежала стайка детей, у некоторых из-под волос торчали круглые ушки, у других виднелись хвосты, пушистые и коротенькие, которые они, кажется, вовсе не замечали. Один мальчик едва не налетел на меня, остановился в последний момент, посмотрел круглыми жёлтыми глазами и убежал, оглядываясь.
Я стоял и смотрел. Ничего особенного не происходило. Люди работали, дети играли, дым поднимался из труб. Но, глядя на это, я вдруг почувствовал странное сжатие где-то в груди, не боль, а скорее узнавание. Мне вспомнился двор в Фитоа и утро после праздничного стола, когда Лилия ругалась из-за мокрых полов, а Пол приводил в дом гостей. Обычная жизнь, шумная, чуть неуклюжая, пахнущая едой и дымом. Я так давно не стоял посреди такого, просто глядя, что успел забыть, как сильно по этому скучаю.
— Ты забыл дышать, — сказала Эли у меня за спиной.
— Я дышу.
— Ты стоишь, как будто увидел призрака.
— Я просто смотрю.
— Тогда смотри сидя. Вот там камень, я проверила, он тёплый.
Она кивнула на большой плоский валун у стены соседнего дома. Я хотел сказать, что дойду, но поймал её взгляд и просто пошёл. Эли шагала рядом, не придерживая меня, но держась на расстоянии вытянутой руки, и это было удивительно ненавязчиво: я не чувствовал себя инвалидом, хотя ровно им и был. Камень в самом деле оказался тёплым. Я опустился на него осторожно, как опускаются на хрупкую вещь, и только тогда заметил, что руки у меня дрожат.
— Девять минут, — сказала Эли, будто сверялась с невидимыми часами.
— Мы же только вышли.
— Ты шёл долго.
Я промолчал. Она села рядом, достала из сумки пучок трав и принялась перебирать, не глядя на меня. Эрис остановилась в нескольких шагах, прислонилась плечом к стене и стала смотреть куда-то вдаль, не на нас и не на двор, а сквозь него. Я заметил, что она встала так, чтобы видеть меня краем глаза, и сделал вид, что не заметил.
Вот так прошли мои первые двадцать минут. Мы почти не разговаривали. Я смотрел на поселение, Эли перебирала травы, Эрис смотрела в никуда, и в этом молчании не было ничего тяжёлого. Когда песок в моей голове, то есть воображаемый, кончился, Эли просто встала, протянула руку, и я встал, опираясь на неё сильнее, чем собирался признавать. Обратный путь до кровати показался в два раза длиннее.
— Ты молодец, — сказала она, когда я наконец лёг.
— Я дошёл до камня и обратно.
— Вчера ты не дошёл бы и до двери.
— Это не очень большое достижение.
— Достижение не измеряют размером, — спокойно ответила Эли. — Его измеряют тем, чего оно стоило.
Я хотел возразить, что это красивая фраза, но слишком устал, и вместо этого просто закрыл глаза.
На следующий день я вышел снова, на третий снова, и к четвёртому утру двадцать минут растянулись до тридцати, потому что Эли, посмотрев на меня внимательно, сказала, что «можно чуть-чуть больше», и я принял это как величайшую милость. Тело всё ещё ворчало, бок болел при каждом вдохе чуть глубже обычного, но ноги стали держать увереннее, а голова перестала кружиться от каждого поворота. Я начал узнавать поселение: где живёт кузнец, где сушат мясо, откуда по утрам тянет самым вкусным дымом, куда бегают дети. Я начал узнавать лица. Местные уже не смотрели на меня как на непонятного чужака, а кивали, проходя мимо, и я кивал в ответ, не зная, что ещё делать.
Пятый день начался с неожиданности.
Я сидел на своём камне, уже привычно, когда во двор вошла небольшая группа. Они двигались осторожно, переговариваясь вполголоса, и я не сразу понял, что идут они ко мне. Впереди шла та самая женщина, которую я помнил по трюму: теперь она стояла прямо, волосы были расчёсаны, одежда чистая, но в лице осталась усталость, которая, кажется, не уходит за несколько дней. Рядом с ней шёл молодой парень, тот самый, что приходил к моей двери и кланялся, и ещё несколько человек, которых я узнал не сразу. Двоих я вынес на руках. Третью девочку, совсем маленькую, держала за руку старшая женщина, и девочка смотрела на меня огромными глазами, из которых ещё не ушёл страх.
Они остановились в нескольких шагах. Руйджерд, как будто почувствовав, возник из-за угла и встал чуть позади меня. Я заметил, что несколько зверолюдей невольно напряглись при виде него, но женщина впереди сделала ему короткий жест, и напряжение чуть спало. Она заговорила. Слова были гортанные, плавные, с мягкими перекатами, и я не понимал ни одного.
— Что она говорит? — спросил я тихо.
Руйджерд ответил не сразу. Он слушал, и по его лицу было видно, что язык ему даётся тяжело: несколько раз он останавливал её коротким движением руки и переспрашивал.
— Она благодарит, — сказал он наконец. — Её зовут… — он произнёс длинное имя, которое тут же вылетело у меня из головы. — Она говорит, что вы вернули им жизнь.
— Скажи, что не за что.
— Говорить нечего. Они всё равно скажут.
Он перевёл. Женщина ответила, и я заметил, что говорит она теперь медленнее, словно подбирая слова, понятные Руйджерду.
— Говорит, что слова мало, — продолжил он. — Хочет сделать что-то взамен.
— Ничего не нужно.
— Я знаю.
— Скажи им это.
— Они не поймут.
Я хотел спросить, почему, но тут парень шагнул вперёд и протянул мне что-то, завёрнутое в чистую тряпицу. Я взял. Внутри оказалась лепёшка, ещё тёплая, пахнущая дымом и какими-то незнакомыми семенами, и несколько ломтиков вяленого мяса. Я посмотрел на них, на женщину, на девочку, которая теперь прижималась к ногам старшей, и вдруг понял, что не знаю, как принимать такие вещи. Я столько раз помогал, не рассчитывая ни на что, и привык, что благодарность либо не приходит, либо приходит в виде скупого «спасибо». А здесь на меня смотрели как на человека, который сделал нечто очень большое, и мне было неловко.
— Скажи им, что я очень рад, что они живы, — сказал я наконец. — И что лепёшка пахнет невероятно.
Руйджерд перевёл. Женщина вдруг улыбнулась, и лицо её на секунду стало совсем другим, молодым. Она что-то ответила и показала на девочку.
— Она говорит, — Руйджерд помолчал, подбирая слова, — что девочка хотела тебя увидеть. Всё время спрашивала, где тот мальчик, который открыл стену.
Я перевёл взгляд на малышку. Она по-прежнему пряталась за старшей, но выглядывала, и в её глазах я не увидел страха, который был там в трюме. Любопытство. И что-то ещё, что я не умел назвать. Я осторожно протянул ей кусочек лепёшки. Она посмотрела на него, на меня, на женщину, получила кивок и очень медленно, как будто боялась, что я передумаю, потянулась и взяла. Потом отбежала на шаг, повернулась и что-то сказала, быстро и тихо.
— Что она сказала? — спросил я.
— Спасибо, — ответил Руйджерд. — Это слово я знаю.
Я улыбнулся. Улыбка вышла неловкой, потому что внутри всё сжалось. Я смотрел, как эта девочка, которую я нашёл полузадушенной в трюме корабля, сидит на корточках и ест кусок лепёшки, и думал о том, что всего несколько дней назад мне казалось, будто я не справился ни с чем: меня ранили, Эрис застыла от потрясения, половина спасённых людей не дожила до берега. А она ела лепёшку и разговаривала. Двое людей, которые вынесли её, давно ушли бы дальше, если бы не я. Эта мысль была слишком большой для моей головы, поэтому я постарался не вертеть её.
Вскоре подтянулись остальные. Пришли ещё трое мужчин, немного постарше парня, и женщина с младенцем на руках, и один старик, которого я не помнил, но который смотрел на меня с таким уважением, что мне захотелось спрятаться. Они приносили то, что у них было: ещё лепёшки, сушёные ягоды, мешочек орехов, свёрток с чем-то мягким, оказавшийся тёплой накидкой из шкуры. Я говорил «спасибо» столько раз, что слово потеряло смысл. Руйджерд переводил без остановки, и я видел, как ему трудно: язык, который он знал плохо, требовал от него усилия, и он, кажется, ни на секунду не отвлекался.
Эли появилась, когда уже собралась небольшая толпа. Она остановилась на краю и послушала несколько фраз. Потом подошла и что-то сказала на их языке, коротко, мягко. Женщины заулыбались, один из мужчин ответил. Я смотрел на неё, раскрыв рот.
— Ты их понимаешь? — спросил я.
— Немного, — ответила Эли. — Я живу здесь давно.
— Тогда почему Руйджерд…
— Потому что он знает больше слов, чем я. Я знаю то, что нужно при лечении. Как болит, где, давно ли. Про благодарности меня не учили.
Она сказала это спокойно, но я заметил, как она отвела глаза. Потом подошла к женщине с младенцем, посмотрела на ребёнка, пощупала лоб, что-то сказала, и мать закивала. Я понял, что Эли знает этих людей лучше, чем показывает. Возможно, они приходили к ней и раньше, возможно, она лечила кого-то из тех, кого вынесли с корабля. Она не говорила об этом, и я не спрашивал.
Когда все ушли, у меня на коленях и рядом на камне лежала целая гора подарков. Я смотрел на неё, и мне было тепло и немного стыдно. Руйджерд стоял рядом, привычно неподвижный.
— Тебе тяжело было переводить, — сказал я.
— Нет.
— Я же вижу.
— Это не тяжело. Это нужно.
— Всё равно спасибо.
Он кивнул. Потом, помолчав, добавил:
— Они не только тебя благодарили.
— Кого ещё?
— Всех. Тебя, Эрис, Эли.
— Эрис?
— Она вынесла ребёнка. Одного из тех, что были в трюме. Они помнят.
Я оглянулся. Эрис стояла у стены соседнего дома, где стояла всё это время, и смотрела на нас. Когда наши взгляды встретились, она отвернулась.
— Ей это не сказали, — тихо заметил я.
— Сказали бы, если бы она подошла.
Я промолчал. Это была очередная вещь, о которой у меня не было ответа, и я отложил её, как откладывал уже многое за последние дни.
К концу первой недели я почувствовал, что поправляюсь. Не быстро и не ровно, а рывками, как бывает с весной: сегодня тепло, завтра снова мороз. Утром я мог пройти по двору до дальнего забора и обратно без одышки, а к вечеру руки начинали дрожать от пустяка. Бок затягивался, плечо болело меньше, головокружения почти ушли. Я стал есть с аппетитом, чего не случалось с самой катастрофы, и Эли, замечая это, каждый раз кивала с довольным видом.
И вот тогда у меня появилось нетерпение.
Оно подкрадывалось исподволь, как подкрадывается голод. Сначала я просто заметил, что смотрю на деревянный меч Эрис, стоящий у стены, дольше, чем следует. Потом поймал себя на том, что в голове сами собой прокручиваются движения: стойка, шаг, поворот корпуса. Руки зудели. Я пробовал отвлечься, придумывал себе занятия: считал брёвна в стене, наблюдал за детьми, пытался вспомнить имена всех, кого встретил в поселении. Всё без толку. Слабость уходила, а вместе с ней уходил и страх, который удерживал меня в постели, и на его место приходила привычная жадность. Мне хотелось двигаться. Мне хотелось проверить, что осталось от меня настоящего, пока я лежал.
На шестой день, на рассвете, пока дом ещё спал, я осторожно встал, оделся, взял деревянный тренировочный меч, который Эрис оставила у двери, и вышел на задний двор. Там, за домом, была небольшая площадка, утоптанная и пустая, окружённая кустами. Я знал, что нарушаю правила Эли, но успокаивал себя тем, что ничего серьёзного делать не собираюсь. Только стойку. Только несколько простых движений. Без усилия, без скорости, как разминку.
Я встал, как учил Пол: ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, вес на носках. Меч лёг в ладонь, лёгкий после недель в постели, но неожиданно тяжёлый для моих рук. Я поднял его, медленно, держа перед собой, и почувствовал, как тянет бок. Не больно, но неприятно, как неприятна ссадина, которую задеваешь одеждой. Я сделал вдох и первый шаг.
Движение получилось почти правильным. Я проверил его в голове, как проверяют формулу: нога вперёд, вес перенёс, корпус повернул, меч опустил. Второе вышло ещё чище. Третье я начал с уверенностью, и вот тут тело сказало «нет». Не громко, не резко, а как будто аккуратно выключило свет. Колено подломилось, меч ушёл в сторону, и я, чтобы не упасть, ткнулся им в землю, как посохом. В глазах потемнело, в ушах зашумело, бок прошило горячей иглой.
— Ты что творишь?!
Голос раздался сразу с двух сторон, и я едва не подпрыгнул, насколько позволили колени. Из-за угла дома выскочили Эли и Эрис. Одновременно. В одинаковых позах: руки на поясе, брови сведены, подбородки вперёд. Они остановились в паре шагов от меня и уставились так, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Я просто… — начал я.
— Нельзя, — сказала Эли.
— Нельзя, — сказала Эрис.
— Я только стойку.
— Нельзя, — повторили обе.
— Там не было нагрузки!
— Ты едва не упал, — сказала Эли.
— Ты побледнел, — сказала Эрис.
Я замолчал. Они переглянулись, и мне показалось, что на мгновение обе удивились: опять одно и то же, в один голос. Но уже в следующую секунду они снова повернулись ко мне с одинаково суровыми лицами.
— Дай меч, — сказала Эрис.
— Зачем?
— Дай.
Я протянул. Она взяла его двумя руками и отвернулась, как будто спрятала улику. Я заметил, что меч лежал у двери не случайно: она оставила его там, чтобы видеть, возьму ли я. И я взял.
— Сядь, — сказала Эли.
Я сел прямо на землю, потому что ноги всё равно не держали. Эли присела рядом, взяла меня за запястье, нащупала пульс, нахмурилась.
— Слишком быстро. Дыши глубже.
Я дышал. Эрис стояла в нескольких шагах, держа меч, и смотрела не на меня, а куда-то в сторону. Я видел её профиль: сжатые губы, напряжённую линию подбородка. Она явно старалась казаться равнодушной, но руки на рукояти побелели.
— Ты вышел один, — сказала Эли. — Без разрешения. Рано утром, когда никто не видел.
— Я думал, справлюсь.
— Ты думал, что справишься. Ты всегда так думаешь.
— Я должен был проверить.
— Зачем? — Это сказала Эрис, и голос у неё был непривычно резкий. — Чтобы упасть? Чтобы снова лежать?
— Я не упал.
— Почти.
— «Почти» не считается.
— Для тебя не считается, — сказала Эли. — Для меня считается. Для неё тоже.
Я посмотрел на них обеих. Они стояли надо мной, как два судьи, и в их лицах было не только раздражение. Что-то ещё, что я не мог разобрать. Тревога, наверное. Нет, больше, чем тревога.
— Мне нужно двигаться, — сказал я тише. — Я не могу всё время лежать.
— Ты не лежишь, — возразила Эли. — Ты ходишь. Ты гуляешь. Ты уже сидишь и дышишь.
— Этого мало.
— Это столько, сколько нужно сейчас.
— Откуда ты знаешь, сколько мне нужно?
— Потому что я смотрела, как ты чуть не умер, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. — Давай не будем повторять.
Я замолчал. Эрис шевельнулась, как будто хотела что-то добавить, но не добавила. Руйджерд появился в стороне, у угла дома. Я не слышал, как он подошёл. Он стоял и смотрел, как всегда, ничего не говоря, и по его лицу невозможно было понять, что он думает.
— Не смотри так, — буркнул я.
— Как?
— Как будто ты всё предвидел.
— Не предвидел, — спокойно ответил он. — Но не удивлён.
— Это почти то же самое.
— Нет, — сказал Руйджерд. — Разница большая.
Я хотел огрызнуться, потом понял, что огрызаюсь на людей, которые видели меня без сознания несколько дней, и устыдился. Мне стало неловко. Они говорили со мной не из желания командовать, а потому что боялись. Я никогда по-настоящему не умел воспринимать чужой страх за меня: в прошлой жизни такого просто не было, а здесь он всё время оказывался не там и не тогда, когда я был к нему готов.
— Простите, — сказал я наконец.
Эли выдохнула, и напряжение чуть ушло из её плеч.
— Ладно.
— Я не хотел вас пугать.
— Мы не испугались, — сказала Эрис.
— Я вижу.
— Мы разозлились.
— Это тоже хорошо видно.
На её лице мелькнуло что-то, похожее на улыбку, но она тут же стёрла её. Эли помогла мне встать. Я выпрямился, и в этот раз ноги держали. Мы вернулись в дом втроём: Эли с одной стороны, Эрис с другой, не касаясь меня, но так близко, что я чувствовал их тепло. Руйджерд остался на улице. Я оглянулся, и мне показалось, что на его лице мелькнуло нечто вроде удовлетворения.
После этого случая Эли ужесточила правила, и я принял их без возражений. Двадцать минут сократились до пятнадцати, потом, через два дня, снова выросли до двадцати. Эли следила за мной внимательно, как за больным, который может в любой момент дать осложнение. Она проверяла пульс до и после прогулок, ощупывала повязку, заставляла дышать глубоко и кашлять, пока не убеждалась, что в лёгких всё чисто. Она варила отвары по утрам и вечерам и ставила кружку рядом, и я привык к ритуалу настолько, что иногда ловил себя на том, что жду его.
Я заметил, что эта забота начала становиться чем-то вроде фона моей жизни. Утром я просыпался от шагов Эли за дверью, потом она входила, и мы обменивались короткими репликами. «Как спал?» «Нормально». «Врёшь». «Немного хуже, чем хотелось бы». «Это уже честнее». Потом она осматривала меня, давала отвар, а я пил, морщился и думал о том, как странно человек привыкает к вещам, которые когда-то казались невыносимыми. Раньше мне была бы невыносима мысль, что кто-то решает, когда мне есть и спать. Теперь это, кажется, перестало казаться невыносимым.
Эрис по-прежнему была рядом. Не так, как Эли, не с отварами и повязками, а иначе. Она появлялась на краю моего зрения, останавливалась в нескольких шагах, находила себе занятие поблизости: точила меч, чинила ремень, чистила сапоги. Она никогда не подходила прямо, не сидела рядом, не заговаривала первой. Но стоило мне встать, она оказывалась поблизости. Стоило мне выйти, она шла следом, на расстоянии двух-трёх шагов. Стоило задержаться дольше обычного, она поднимала глаза и смотрела, пока я не возвращался.
Сначала меня это раздражало. Потом смущало. Потом стало привычным. На восьмой день я наконец остановился посреди двора, обернулся и спросил:
— Эрис, почему ты ходишь за мной?
Она замерла с поднятой ногой, как кошка, застигнутая врасплох.
— Я не хожу.
— Ходишь.
— Я просто здесь.
— Ты всегда «просто здесь», куда бы я ни пошёл.
Она нахмурилась, поставила ногу и отвернулась.
— Тебе это мешает?
— Нет.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Хочу понять.
Она долго молчала. Я ждал. Из соседнего дома вышла женщина с вёдрами, глянула на нас, покачала головой и ушла, шлёпая по лужам.
— Ты упал, — сказала Эрис наконец. Тихо, не глядя на меня. — На корабле. Я видела. И потом ты лежал, и не просыпался. Четыре дня. Я считала.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь, — сказала она, и в голосе её прозвучала такая глухая интонация, что я невольно замолчал. — Ты не видел. Ты лежал. А я сидела и смотрела, дышишь ты или нет.
Я не знал, что ответить. Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела на утоптанную землю у себя под ногами. Я вспомнил, как она застыла тогда, над убитым, и как потом смотрела на меня, когда я падал. Она не сказала об этом ни слова. Ни тогда, ни сейчас. Но я вдруг понял, что она всё ещё там, в том моменте, и не может выйти.
— Поэтому ты ходишь рядом, — сказал я медленно. — Чтобы убедиться, что я дышу.
— Не только.
— А что ещё?
— Не знаю, — сказала она резко, почти зло. — Просто не хочу, чтобы ты упал снова. И не хочу, чтобы меня не было рядом, когда это случится.
Я смотрел на неё. Она смотрела на землю. И я вдруг подумал, что ей, должно быть, очень страшно, и страх этот сидит глубже, чем я могу достать. Я хотел сказать что-то, но слова не находились. Любые «всё будет хорошо» или «я больше не упаду» были бы ложью, потому что я не мог этого обещать. Я мог упасть снова. Любой из нас мог.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Ходи.
Она подняла голову.
— Что?
— Ходи рядом. Если тебе так спокойнее. Я не против.
— Ты не против?
— Нет.
Она смотрела на меня долго, пристально, как будто проверяла, не шучу ли я. Потом отвернулась и что-то пробормотала себе под нос. Я не расслышал, но мне показалось, что это было что-то вроде «дурак». Только ласково.
Я решил, что объяснение найдено: она боится за меня после корабля. Это было разумно. Это было человечно. Я принял это и пошёл дальше, а она пошла следом, на расстоянии трёх шагов, и больше мы об этом не говорили.
На девятый день после пробуждения я наконец поговорил с Руйджердом.
Он вернулся из очередной разведки в окрестностях, как всегда, молчаливый, с лёгкой пылью на плаще. Я сидел на своём камне и разглядывал трещины на подошве сапога, когда он остановился рядом.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше.
— Лучше, чем?
— Чем в тот день, когда упал.
Он кивнул и сел на землю, прислонившись спиной к стене дома. Некоторое время мы молчали. Вокруг играли дети, где-то кто-то колол дрова, и от кузницы доносился ровный стук молота.
— Ты пытался тренироваться, — сказал Руйджерд.
— Откуда знаешь?
— Эли рассказала.
— Предатель.
— Она беспокоится.
— Все беспокоятся.
— Это не плохо.
— Я знаю. — Я вздохнул. — Просто это ужасно раздражает.
Руйджерд посмотрел на меня, и на его лице мелькнуло то выражение, которое я научился узнавать как скрытую улыбку.
— Ты хочешь стать сильнее быстрее, чем может твоё тело.
— Да.
— Это опасно.
— Я знаю.
— Нет, — сказал он спокойно. — Ты знаешь головой. Телом ты этого не знаешь.
Я хотел возразить, но он продолжил:
— Тело учится медленнее головы. Голова понимает сразу. Тело — только после многих повторений.
— Сколько, по-твоему, мне пришлось тренироваться, чтобы двигаться так, как я двигаюсь?
— Не знаю. Много лет.
— Столько, сколько ты прожил. Несколько раз.
Я промолчал. Мне было трудно представить это: человек, который повторял одни и те же движения столько раз, что они стали частью дыхания. Я знал, что он силён, но никогда не думал о цене.
— Ты не можешь заставить тело работать так, как работает голова, — сказал Руйджерд. — Ты можешь только дать ему время.
— У меня нет времени.
— У тебя есть столько времени, сколько ты себе оставишь живым.
Я хотел спросить, что он имеет в виду, но он уже поднялся.
— Я когда-то тоже торопился, — сказал он, отряхивая плащ. — Потом перестал.
И ушёл, не объясняя ничего. Я смотрел ему вслед и думал о том, что за этими словами скрывается что-то, чего я пока не понимаю. Что-то, что он не хотел говорить. Я запомнил это. На всякий случай.
В тот же день, ближе к вечеру, я сделал то, что давно хотел сделать, но откладывал.
Я вышел на задний двор, туда же, где пытался тренироваться, но на этот раз пришёл без меча. Эли знала, куда я иду, и разрешила, потому что я пообещал не делать ничего, кроме магии, а магия, как она признала, самое безопасное из доступных мне занятий, если делать её понемногу. Я сел на землю, прислонился спиной к стене сарая, закрыл глаза и осторожно потянулся к мане.
Она отозвалась сразу. Тёплая, послушная, готовая. Я чувствовал её внутри, как чувствуют воду в колодце, и осторожно, по капле, направил к ладони. Мне не нужен был огонь или вода. Мне хотелось проверить другое.
Я встал, медленно, опираясь на стену. Расставил ноги. Правая стояла на утоптанной земле, левая чуть впереди, и земля под левой слегка наклонялась, как наклоняется любая земля во дворе. Раньше я просто стоял бы, чувствуя, как тело подстраивается под этот наклон, как мышцы бессознательно балансируют, как уходит сила на то, чтобы удерживать вертикаль. Теперь я видел, как мало сил у меня осталось на такие мелочи.
Я сосредоточился. Под левой ступнёй земля шевельнулась и начала подниматься, плотно, ровно, пока не выровняла опору. Небольшая плоская подставка шириной с ладонь, вровень с правой ногой. Я выдохнул и перенёс на неё вес.
Тело сразу стало другим. Не сильнее и не быстрее, а спокойнее. Колено, которое секунду назад чуть дрожало, перестало дрожать. Бок, который тянуло при каждом движении, отпустило. Я стоял ровно, и мне не нужно было бороться с землёй, потому что земля теперь стояла ровно сама. Я постоял так несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям. Потом осторожно, без нагрузки, сделал шаг вперёд. Новая подставка выросла под правой ногой, едва я успел об этом подумать. Ещё шаг. Ещё одна. Это было не быстро и не красиво, и я двигался, как человек, идущий по льду, но шёл.
Через пять минут я устал. Мана тратилась медленно, но вместе с ней уходило внимание: нужно было удерживать в голове каждую подставку, следить за её формой, не давать ей рассыпаться. Я остановился, опёрся на стену и перевёл дух. На лбу выступил пот. Но внутри было странное чувство, которое я давно не испытывал. Не радость, не торжество, а что-то тихое, похожее на узнавание. Я не стал сильнее. Я просто нашёл способ не бороться там, где раньше боролся зря.
Я достал тетрадь, которая теперь всегда лежала в сумке, присел на сухую траву и записал:
«Земля под ногой помогает. Не делает сильнее, но убирает лишнюю борьбу. Устаю быстро. Проверить позже».
Я перечитал и добавил ниже:
«Вопрос: почему я думаю об этом как о костыле? Может, это просто опора».
Потом закрыл тетрадь, не ставя точку. Название у этой штуки не было, и я не собирался его придумывать. Пока это был просто эксперимент, одна маленькая запись в ряду других. Но когда я шёл обратно к дому, держась за стену там, где она была, и без стены там, где её не было, я поймал себя на том, что иду чуть ровнее, чем утром.
Вечером нас снова собрал костёр.
Он горел на привычном месте, посреди площадки между домами, и вокруг него, как это всё чаще бывало, собралась наша маленькая компания. Эли сидела на бревне и перебирала ягоды, откладывая в сторону спелые, а Эрис устроилась неподалёку и чистила что-то острое, нож или кинжал, я не разглядел. Руйджерд, как обычно, стоял в тени, прислонившись плечом к дереву. Я сидел на пне, укутанный в тот же плед, и на этот раз не пытался от него избавиться.
Поселение понемногу затихало. Дети разбрелись по домам, голоса стали глуше, из труб поднимался дым, и воздух пах лесом и вечером. Где-то далеко ухала сова. Я чувствовал, как внутри разливается усталое, спокойное тепло, какое бывает после долгого дня, когда ничего особенного не случилось, но всё сделано правильно.
— Ты сегодня тихий, — заметила Эли, не поднимая головы.
— Думаю.
— О чём?
— Обо всём понемногу.
— Это не ответ.
— Это честный ответ.
Она хмыкнула и бросила ягоду в миску. Эрис отложила нож и подняла голову.
— Ты опять что-то сделал.
— Почему ты так решила?
— У тебя лицо довольное.
— Может, просто поел хорошо.
— Нет, — сказала Эрис. — Ты ел вчера хорошо, и лицо было другое.
Эли тихо засмеялась, и я невольно посмотрел на неё. В её смехе не было насмешки, только удивление: она, кажется, не ожидала, что Эрис так хорошо изучила моё лицо.
— Ладно, — сдался я. — Немного поколдовал.
— Мы же говорили, — начала Эрис.
— Только землёй. Поставил опору под ногу.
— И что?
— Получилось.
— Сколько?
— Минут пять.
— А потом?
— Потом устал.
— Видишь, — сказала Эрис.
— Что я должен видеть?
— Что тебе нельзя.
— Мне было нельзя тренироваться с мечом, — поправил я. — Магия разрешена.
— Мелкая, — вставила Эли.
— Она была мелкая.
— Покажи, — сказала Эрис.
— Что?
— Опору. Покажи.
Я хотел отказаться, потом понял, что отказываться глупо. Я осторожно потянулся к мане, и под ногами, на утоптанной земле у костра, вырос небольшой плоский уступ. Он получился неровным, чуть кривым по краям, и я нахмурился.
— Не очень красиво, — признал я.
— Зато держит, — сказала Эрис и подошла.
Она остановилась рядом, осмотрела уступ, как осматривают оружие, потом осторожно, словно боялась сломать, встала на него одной ногой. Подставка выдержала. Эрис перенесла вес, чуть качнулась и посмотрела на меня.
— Твёрдая.
— Это земля.
— Знаю. Но ты её уплотнил.
— Немного.
— Для чего?
— Чтобы стоять ровно.
Она спрыгнула и снова посмотрела на уступ, потом на меня, и лицо у неё стало задумчивым.
— Это не для боя.
— Нет.
— А если для боя?
— Не знаю. Не пробовал.
— Тогда попробуй.
— Не сейчас.
— Когда?
— Когда смогу.
Она кивнула, как будто это был вполне достаточный ответ, и вернулась на своё место. Эли внимательно смотрела на нас.
— Руди, — сказала она. — Завтра я хочу, чтобы ты не делал этого.
— Почему?
— Потому что у тебя пот выступил, пока ты просто стоял на нём.
— Это от усилия.
— Именно. — Она улыбнулась. — Тебе нужен перерыв.
— Но я…
— Завтра ты отдыхаешь. Никакой магии. Никаких экспериментов.
— Это жестоко.
— Это разумно.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда права.
Эрис тихо фыркнула. Эли взглянула на неё, и по лицу пробежала тень улыбки. Я заметил, что между ними что-то изменилось. Они по-прежнему не были подругами, и разговаривали они осторожно, как люди, которые не уверены, где проходит граница. Но в этой осторожности не было прежней настороженности. Я вспомнил, как они шептались у костра в первый вечер, когда я только пришёл в себя. Тогда я не понял, о чём. Сейчас тоже не понимал, но что-то подсказывало мне, что это связано со мной.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра отдыхаю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Эрис проверит, — сказала Эли.
— Прослежу, — подтвердила Эрис.
— Вы сговорились.
— Да, — сказали обе одновременно.
Они снова переглянулись и снова отвернулись, но на этот раз у обеих на губах мелькнула улыбка. Руйджерд в тени тихо кашлянул, и я готов был поклясться, что это снова был смех.
Я смотрел на них и не понимал, что происходит. Они общались так, словно между ними установилось негласное соглашение, о котором мне не сообщили. Но я не мог уловить, о чём оно. Мне казалось, что это как-то связано со мной, но как, оставалось загадкой. Я решил не лезть. Загадки, которые решаются сами собой, обычно решаются лучше, чем те, которые пытаешься решить силой.
Когда костёр догорел, Эли первой встала, собрала миску с ягодами и пожелала всем спокойной ночи. Руйджерд ушёл за ней, растворившись в темноте, как тень. Эрис ещё немного посидела, глядя на угли, потом поднялась и остановилась рядом.
— Ты идёшь?
— Через минуту.
— Хорошо.
Она не ушла. Постояла ещё несколько секунд, как будто хотела что-то сказать, но не сказала. Потом повернулась и пошла к дому, и я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью.
Позже, в комнате, при свете маленькой лампы, я достал тетрадь. На соседней кровати спала Эрис, или делала вид, что спит. Она, кажется, всё-таки решила спать нормально, в постели, хотя я видел, как она каждый раз ложилась так, чтобы видеть меня краем глаза. Я не стал ничего говорить.
Я открыл тетрадь на чистой странице и несколько минут просто смотрел на неё. Потом записал:
«Сегодня я не тренировался. Но я поставил опору под ногу и простоял на ней пять минут. Это немного. Но это моё».
Подумал и добавил ниже:
«Эли и Эрис что-то решили между собой. Я не знаю что. Они рядом. Не знаю почему».
Я перечитал это и вдруг поймал себя на том, что строчки звучат странно: я описывал людей, которые заботились обо мне, как будто это было неизвестное явление. Но мне действительно было непонятно. Не их забота, а то, как они это делали. Эли говорила, что ухаживать за мной ей не в тягость. Эрис ходила следом, как привязанная. Руйджерд молча стоял в тени. Всё это складывалось в картину, смысл которой от меня ускользал.
Я отложил карандаш, сунул тетрадь под подушку и лёг. Лампа догорала, комната медленно погружалась в темноту. Где-то далеко ухала сова. Рядом ровно дышала Эрис. Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра обязательно отдохну, как обещал, и послезавтра, и ещё несколько дней, пока Эли не скажет, что можно двигаться дальше. Мысль об этом больше не вызывала привычного раздражения. Я не знал, сколько времени это займёт, но впервые за много недель мне не хотелось торопиться.
Сон пришёл быстро и без сновидений.
Глава 68 "Вина"
Мне разрешили отдыхать, и я отдыхал так старательно, что к полудню это начало напоминать работу.
Ничего не делать оказалось на удивление трудным занятием. Я пообещал Эли, что в этот день не буду колдовать, даже по мелочи, и честно держал слово: лежал на тёплом камне у стены дома, смотрел на двор и считал, сколько раз за утро пробежали мимо дети. Получилось одиннадцать. Двенадцатый раз они пробежали, пока я загибал палец, и счёт сбился. Раньше я назвал бы такое утро потерянным. Теперь оно просто было, и я не мог решить, нравится мне это или нет.
Десять дней назад я не дошёл бы до камня, а теперь мог сидеть на нём хоть до вечера, и бок реагировал лишь на резкие повороты. Эли, осматривая повязку утром, сказала, что рана затягивается лучше, чем она ожидала, и тут же добавила, что это не повод бежать и прыгать. Я ответил, что и не собирался. Она посмотрела на меня так, что стало ясно: мои собственные слова в этом доме веса не имеют.
Эрис с утра была тише обычного.
Заметил я это не сразу. Она вышла на край двора ещё до завтрака, взяла деревянный меч и начала работать: выпад, возврат, выпад, возврат. Я смотрел на неё краем глаза и поначалу не придал этому значения: Эрис тренировалась всегда, как другие люди дышат. Но к полудню я понял, что она делает одно и то же движение уже очень давно. Один выпад. Раз за разом, без перерыва, без поправок, будто пыталась выбить его из себя. Она не повышала голоса и не ругалась, как обычно, когда что-то не получалось. Она просто била. Лицо у неё было закрытое, как дверь.
— Она не ела, — сказала Эли.
Я вздрогнул. Эли сидела рядом на бревне и перебирала траву, разложенную на коленях, и подошла так тихо, что я не заметил.
— Откуда знаешь?
— Я её кормлю с первого дня. Сегодня она не пришла. Я оставила миску на столе, она там так и стоит.
— Может, просто не голодна.
— Может. — Эли положила в сторону пучок, который держала, и взяла другой. — Но она тренируется с рассвета и не отдыхала. Руйджерд хотел её остановить, она сказала, что всё в порядке.
— Тогда почему ты говоришь это мне?
Эли помолчала. Потом посмотрела на меня прямо.
— Потому что ты сидишь без дела и смотришь на неё.
— Я не смотрю.
— Руди.
— Хорошо, смотрю.
— Вот и сходи, — сказала она, не повышая голоса. — Только не требуй ничего. Просто посиди рядом.
Она протянула мне горсть травы, чтобы я помог перебрать, и я понял, что разговор окончен. Мы работали молча несколько минут, и это оказалось неожиданно приятно: пальцы привыкали к шершавым стеблям, пахло горьким и свежим, а над двором стоял мягкий дневной свет. Эли иногда подсказывала, какую траву класть в какую кучу, и я запоминал.
— Здесь пахнет почти как у неё, — сказал я вдруг.
— У кого?
— У твоей старушки. Когда мы были детьми, мы однажды проходили мимо её дома. Ты ещё сказала, что там страшно, потому что пахнет лекарствами.
Эли замерла. Секунду, не больше. Потом тихо засмеялась.
— Ты помнишь?
— Смутно. Мне кажется, она стояла на пороге и ругалась на кур.
— Да. Она всегда ругалась на кур. — Эли покачала головой. — Я забыла об этом. Странно, что ты помнишь.
— Это были такие пустяки, что они остались.
Она ничего не ответила, но я заметил, что руки её двигаются чуть медленнее. Мы ещё немного посидели, и я встал. Спина отозвалась, но терпимо. Эли поймала мой взгляд и кивнула в сторону края двора. Я пошёл.
Эрис не остановилась, когда я подошёл. Она ударила ещё раз, потом ещё, потом чуть сбила ногу и разозлилась, но не сказала ничего. Я остановился в нескольких шагах и подождал, пока она закончит серию. Она закончила, опустила меч, тяжело дыша, и повернулась ко мне.
— Тебе нельзя стоять.
— Я не стою. Я пришёл посидеть.
— Тут нет места.
— Тут земля.
Я опустился прямо на землю, осторожно, как опускают что-то хрупкое. Эрис постояла, глядя на меня сверху вниз, потом, кажется, поняла, что стоит как дура, и села тоже, но не рядом, а на расстоянии нескольких шагов, положив меч на колени. Мы молчали. Я смотрел на двор, она смотрела на меч.
— Ты не ела, — сказал я наконец.
— Не хотела.
— Эли оставила тебе миску.
— Знаю.
— Остынет.
— Мне всё равно.
— Тебе не всё равно.
Она метнула на меня резкий взгляд, но возразить не нашла, что.
— Ты упрямая, — сказал я.
— Ты тоже.
— Я знаю. Поэтому и говорю.
Её губы дрогнули, и на секунду мне показалось, что она улыбнётся. Но она не улыбнулась. Она отвернулась, подтянула колени к груди, обхватила их руками и положила подбородок на запястье. Меч скатился в траву, и она не стала его поднимать.
— Рудеус.
— Да?
— Ты помнишь корабль?
Вопрос был такой неожиданный и так тихо произнесённый, что я не сразу ответил.
— Помню.
— Всё?
— Почти. Что-то в тумане.
— Тот человек с копьём.
— Помню.
Она замолчала, и я не торопил. Где-то за домом перекликались женщины, смеялся ребёнок, ветер шевелил верхушки деревьев. Всё это казалось очень далёким.
— Я его убила, — сказала Эрис.
— Знаю.
— Нет. Ты не знаешь.
Я промолчал. Она сжала пальцы на запястье так, что побелели костяшки.
— Я ударила, и он упал. И я смотрела на него. Долго. Мне казалось, что долго. Я знала, что надо двигаться, что вокруг бой, что надо защищать детей, а я стояла. Просто стояла. Как будто меня выключили.
— Это нормально, — сказал я. — После первого раза…
— Дай договорить.
Я замолчал.
— Я стояла, и в это время тот, второй, достал тебя. — Голос её стал совсем ровным и оттого страшным. — Я видела, как он замахнулся. Я видела. У меня был меч. Я могла хотя бы крикнуть. Но я смотрела на мёртвого человека, и больше ничего не могла.
— Эрис…
— Он ударил тебя в бок. Я видела, как ты упал. И я всё ещё стояла.
Она замолчала. Я смотрел на её лицо и видел, как она борется, не с слезами, а с чем-то другим, тяжёлым, что не выходит наружу ни криком, ни плачем.
— Ты считаешь, что это твоя вина, — сказал я осторожно.
— Я не считаю. Я знаю.
— Это неправда.
— Правда.
— Ты была в бою впервые, — сказал я. — Ты убила человека. Любой застыл бы. Это шок. Ты не могла контролировать…
— Не надо.
— Что не надо?
— Объяснять, — сказала она резко. — Не надо мне говорить, что это нормально, что это шок, что любой застыл бы. Я знаю. Я не глупая. Я знаю, что это такое.
— Тогда почему…
— Потому что ты чуть не умер! — крикнула она.
Она вскочила. Слова вырвались так, что отозвались эхом, и несколько человек во дворе обернулись. Эрис стояла, сжав кулаки, красная, дышащая тяжело, и смотрела на меня сверху вниз глазами, в которых блестело то, что она так упорно не пускала наружу.
— Ты лежал четыре дня. Четыре. Я считала каждую ночь. Я сидела и слушала, дышишь ты или нет. Я не знала, проснёшься ли ты. И всё это из-за того, что я стояла и смотрела на труп.
Я не поднялся. Я просто сидел и смотрел на неё. Внутри у меня шевелилось что-то странное: не вина, не жалость, а смутное понимание, что я упустил нечто важное. Я ответил ей так, как привык отвечать на вопросы: логически, по порядку, разбирая причины и следствия. Я объяснил, что шок не подвластен воле. Что ранение не её вина. Что в бою никто не отвечает за всё. Каждое слово было правдой. И каждое слово, я чувствовал это, не попадало в цель.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — сказал я наконец. — Это было не твоё решение. Я бы всё равно полез. Мне бы не хватило ума остаться в стороне.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Она смотрела на меня долго. Потом отвернулась и сказала глухо:
— Я знаю.
И ушла.
Я остался сидеть, глядя ей вслед. Она шла быстро, ни на кого не глядя, и скрылась за углом дома. Меч так и лежал в траве. Я подобрал его, медленно, придерживаясь за бок, и подержал в руках, не зная, куда его деть. Он был лёгкий и тёплый от солнца.
Я думал, что сделал всё правильно. Я сказал ей правду, спокойно, без упрёка, объяснил, почему она не виновата. Любой разумный человек понял бы и успокоился. Но она не успокоилась. И я не мог понять почему. Мне казалось, что я отвечаю на вопрос, который она задала, но она задавала какой-то другой, и я не слышал его.
Руйджерд появился минут через десять. Я всё ещё сидел на земле с мечом на коленях. Он подошёл неслышно, как всегда, остановился рядом, посмотрел в ту сторону, куда ушла Эрис, и ничего не спросил.
— Она там, — сказал я зачем-то и кивнул за угол.
— Знаю.
Он повернулся и пошёл. Я не пошёл следом: решил, что это не моё дело. Но через несколько минут Эли, проходя мимо с корзиной, остановилась и тихо сказала:
— Посмотри.
Я приподнялся и выглянул за угол. Эрис сидела на пороге пустого сарая, обхватив колени, и смотрела в стену. Руйджерд стоял неподалёку, спиной к ней, будто охранял вход. Через минуту он наклонился, поставил рядом с ней что-то, кружку, наверное, и снова выпрямился. Эрис не пошевелилась. Он ничего не сказал. Постоял и остался стоять там же, где был, чтобы быть рядом, но не нависать.
Через несколько секунд Эрис протянула руку, взяла кружку и сделала глоток. Потом ещё один.
Я смотрел и чувствовал странную смесь облегчения и досады. Руйджерду удавалось то, что у меня не получалось. Он не произнёс ни слова, не объяснил ничего, не разобрал причины и следствия. Он просто был там. И этого, видимо, было достаточно. Я не умел так. Я умел говорить, и каждый раз выбирал слова так тщательно, что они теряли весь вес.
— Он умеет, — сказала Эли, и я вздрогнул: она стояла рядом, а я не заметил.
— Умеет что?
— Быть рядом, не требуя ничего.
— Я тоже пытался.
— Ты пытался объяснить.
Я хотел возразить, но она уже отвернулась и ушла, неся корзину, как будто сказала что-то совершенно обыденное.
Вечером, когда стемнело и все разошлись, Эли села рядом со мной у остывающего костра. Эрис не пришла: Руйджерд сказал, что она в комнате и просила не беспокоить. Огонь тихо шипел, угли медленно гасли, и небо над поселением было усыпано звёздами, такими яркими, что казалось, до них можно дотянуться рукой.
— Как прошло? — спросила Эли.
— Ты знаешь, как прошло.
— Я знаю, что она убежала. Хочу услышать от тебя.
Я рассказал. Коротко, без лишних подробностей: что Эрис говорила про корабль, что она винит себя, что я объяснил ей про шок и бой, что она рассердилась. Эли слушала, не перебивая, глядя на угли.
— Ты ответил на то, что она сказала, — произнесла она, когда я закончил.
— Да.
— Не на то, что она имела в виду.
Я повернул голову.
— А что она имела в виду?
— Не знаю. — Эли пожала плечами. — Я не она. Но когда человек говорит «это моя вина», а ты в ответ объясняешь, почему это не так, он слышит только одно: ты не понял.
— Но это не её вина.
— Руди. — Эли посмотрела на меня. — Я не говорю, что это её вина. Я говорю, что ей нужно не это.
— А что?
Она долго молчала. Угли потрескивали, и один из них вдруг вспыхнул последним оранжевым светом и погас.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Может быть, ей нужно, чтобы ты не спорил. Чтобы ты просто сказал: «Я знаю, как тебе тяжело».
— Я не знаю, как ей тяжело.
— Именно.
Я не нашёл, что ответить. Это было неприятное чувство, как будто меня поймали на чём-то. Я всегда считал, что честность — лучший способ быть рядом с человеком. Что если я скажу правду, это уже будет забота. А выходило, что правда, сказанная не в ту минуту и не теми словами, может оказаться просто удобным способом отгородиться.
— Не принимай близко, — сказала Эли мягче. — Я не говорю, что ты сделал неправильно. Ты сделал так, как умеешь. Просто иногда нужно уметь по-другому.
— Научи.
— Я не умею, — сказала она, и в голосе у неё вдруг прозвучала тень улыбки. — Я лекарь. Мы с ранами по-другому. Но с людьми я учусь тоже.
— У кого?
— У тех, кто рядом.
Мы замолчали. Звёзды горели над нами, холодные и ясные. Я думал о том, что, наверное, не понимаю в людях гораздо больше, чем мне казалось. Магию я мог разобрать до последней нити, а вот человека, который сидит в соседней комнате и не может заснуть, не мог.
— Ты не принимаешь мои слова, — заметила Эли.
— Принимаю.
— Нет. Ты кивнул, но не принял.
— Я запомнил.
— Этого достаточно, — сказала она и встала. — Иди спать. Завтра ещё один день отдыха.
— Ты ужасная.
— Знаю.
Она ушла. Я остался сидеть у догорающих углей, глядя, как последний красный огонёк медленно гаснет.
Ночью я не мог уснуть.
Это не было похоже на бессонницу первых дней, когда я лежал, злясь на слабость. Теперь я просто лежал и вспоминал. Корабль. Не бой, а тот момент, из которого он выпал в моей памяти почти целиком: коридор, мои заклинания, шум, крики, и вдруг Эрис, замершая перед упавшим человеком с мечом в руке.
Я помнил, как увидел её. Не думая, не решая, одним взглядом: она стоит, она не двигается, за её спиной человек с копьём. Я не успел подумать «надо спасти». Я успел подумать только «её убьют». И рванулся. Не потому, что смелый или хороший. Просто потому, что не мог иначе, и это было так же естественно, как отдёрнуть руку от огня. Я не считал себя героем. Я не помнил, чтобы вообще что-то решал. И теперь, лёжа в тёмной комнате, понимал, что для неё это значит совсем другое. Для неё я прыгнул под удар, который предназначался ей. И она не могла ничего с этим сделать.
Я повернул голову. Эрис лежала на соседней кровати. Или нет. Её кровать была пуста. Я приподнялся на локте и в слабом свете увидел её на полу рядом с моей постелью, свернувшуюся в клубок, укрытую своим плащом. Она пришла тихо, не разбудив меня, и легла там, где обычно сидела. Дышала ровно. Одна её рука лежала на краю моей кровати и вцепилась пальцами в мою ладонь.
Я не заметил, когда это случилось. Я просто лежал и смотрел на её пальцы, тонкие, жёсткие от рукояти меча, сжавшие мою руку так крепко, что мне было почти больно. Во сне она не выпускала меня. И я вдруг понял, что не хочу шевелиться.
Я не знал, что с этим делать. Я не знал, как её утешить, что сказать, как объяснить ей то, что я не мог объяснить даже себе. Но я мог лежать и не отнимать руку. И, наверное, на сегодня это было всё, что я мог.
Я закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл.
Утром меня разбудил лёгкий скрип двери. Я открыл глаза и увидел Эли на пороге, в руках у неё была кружка. Она замерла, глядя на нас. Эрис всё ещё спала на полу, моя рука всё ещё была в её руке. Эли смотрела секунду. Две. Потом тихо вошла, поставила кружку на столик, стараясь не шуметь, и выпрямилась.
Она ничего не сказала. Её лицо было спокойным, почти непроницаемым. Но когда она повернулась к двери, на мгновение наши глаза встретились, и я увидел в её взгляде что-то, чего не смог назвать. Не упрёк. Не удивление. Скорее то выражение, с которым человек смотрит на что-то, что понимает лучше, чем ему хотелось бы.
Она вышла и тихо прикрыла за собой дверь.
Я ещё долго лежал, не двигаясь, чтобы не разбудить Эрис, и смотрел в потолок, где золотилась первая полоска утра.
Глава 69 "Не отпуская"
Я проснулся раньше неё.
Сначала я не понял, что именно меня разбудило. Свет был ещё слабый, серый, и в комнате стояла та особенная тишина, которая бывает только в самые первые часы утра, когда ночные звуки уже ушли, а дневные ещё не начались. Где-то под крышей вяло возилась птица, за стеной кто-то негромко кашлянул, потом снова стало тихо. Я лежал на спине и смотрел в потолок, на тёмные брёвна с янтарными потёками смолы, и пытался понять, почему мне неудобно.
Потом я почувствовал её руку.
Она всё ещё держала меня. Эрис спала на полу рядом с кроватью, свернувшись клубком, укрытая своим плащом по самый подбородок, и одна её рука, вытянутая вверх, лежала на краю моей постели. Пальцы вцепились в мою ладонь. Не нежно и не осторожно, а так, как держатся за верёвку над пропастью: до побелевших костяшек, до дрожи в запястье. Даже во сне она не ослабила хватку. Я попробовал чуть пошевелить пальцами и почувствовал, как её рука отзывается, сжимается сильнее, будто тело помнило что-то, чего не помнила голова.
Я замер.
Моя правая рука уже успела онеметь. Не полностью, а той неприятной, покалывающей онемелостью, которая приходит, когда держишь одну позу слишком долго. Мурашки бежали от локтя к пальцам, и каждый вдох отзывался в них слабым уколом. Но я не шевелился. Я не знал точно почему. Просто мысль о том, чтобы осторожно вытянуть руку и положить её на одеяло, вызывала у меня странное сопротивление, как если бы я собирался сделать что-то нехорошее.
Я повернул голову и стал смотреть на неё.
Спящая, Эрис выглядела совсем иначе. Днём в ней всегда было что-то натянутое: прямая спина, сведённые брови, подбородок, вздёрнутый чуть выше, чем нужно, словно она всё время готовилась к спору. Сейчас всё это ушло. Лицо стало мягким, почти детским, и я с каким-то удивлением вспомнил, что ей, в сущности, и правда немногим больше двенадцати. Растрёпанные рыжие пряди упали на щёку, и от дыхания они чуть шевелились. Между бровей залегла тонкая складка, не такая резкая, как днём, но всё же оставшаяся, и я понял, что даже во сне она о чём-то тревожится. На скуле темнела старая ссадина, почти зажившая. На костяшках пальцев, лежавших на моей ладони, виднелись мозоли от рукояти меча, жёсткие, как у взрослого воина. Я смотрел на эти мозоли и думал о том, что рука, которая так отчаянно держит меня, четыре дня назад держала меч и убила человека.
Я не знал, как об этом думать. Поэтому просто смотрел.
Вчерашний вечер вспоминался обрывками. Её крик во дворе. Глухое «я знаю» и быстрые шаги. Руйджерд, молча ставивший рядом с ней кружку. Эли у остывающего костра, говорившая своим ровным голосом: «Ты ответил на то, что она сказала. Не на то, что она имела в виду». Я так и не понял, что значит эта фраза. Но я запомнил её, как запоминают сложное слово на чужом языке: не понимая, но зная, что рано или поздно оно пригодится. Мне казалось, что я всё сделал правильно: сказал правду, спокойно, без упрёка. И всё-таки Эрис ушла с лицом человека, которому ответили не на тот вопрос.
«Иногда человеку нужно не объяснение, а присутствие». Так Эли сказала почти теми же словами, и я тогда кивнул, но не принял. А сейчас, лёжа с онемевшей рукой и глядя на чужие пальцы, вцепившиеся в мои, я вдруг подумал, что, возможно, начинаю понимать, что она имела в виду. Не умом. Чем-то другим, более медленным и неудобным.
За окном посветлело. Птица под крышей наконец решилась и запела, коротко и неуверенно, как будто пробовала голос. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги и негромкий разговор на гортанном языке. Поселение просыпалось. Я лежал и слушал, как оно просыпается, и не двигался.
Прошло, наверное, минут двадцать. Рука у меня совсем перестала чувствоваться, и я начал всерьёз опасаться, что потом не смогу ею пользоваться. Но когда Эрис вдруг глубоко вздохнула и пошевелилась во сне, я только замер ещё сильнее.
Она проснулась не сразу и не мягко. Сначала дрогнули ресницы, потом всё тело напряглось, как тетива, и она резко вдохнула, как человек, вынырнувший из глубины. Глаза открылись. Она посмотрела в потолок, потом на кровать, потом, медленно, на собственную руку.
Я видел, как до неё доходит.
Это не заняло и секунды, но показалось мне долгим. Сначала удивление: почему рука поднята? Потом узнавание: чья это ладонь? Потом короткая вспышка паники, и лицо вдруг стало алым от шеи до корней волос. Она отдёрнула руку так, будто обожглась, и тут же села, прижав её к груди другой рукой, как прячут что-то украденное.
— Я… — начала она и замолчала.
Я не сказал ничего. Просто лежал и смотрел на неё, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным.
— Я просто уснула, — выпалила она наконец. — Я сидела, и вдруг уснула. От усталости. Просто… упала. Не знаю как.
— Ничего страшного, — сказал я.
— Я не… я не собиралась.
— Я не говорю, что ты собиралась.
Она посмотрела на меня подозрительно, ожидая подвоха. Я не стал его делать. Мне хотелось спросить, как она спала, или почему пришла ночью, или о чём она думала, когда держала меня за руку, но все эти вопросы вдруг показались мне неправильными. Они были вопросами человека, который хочет разобрать ситуацию на части и найти причину. А она не нуждалась в том, чтобы её разбирали.
Поэтому я осторожно пошевелил онемевшей рукой, поморщился от колючих мурашек и сказал первое, что пришло в голову:
— Кажется, я отлежал руку.
Эрис моргнула.
— Что?
— Руку. Она совсем не чувствуется. Как будто чужая.
— А… — Она растерялась. — Ну… бывает.
— Бывает, — согласился я. — Сейчас пройдёт, наверное.
Она ещё секунду смотрела на меня, всё такая же красная, потом отвела взгляд и стала торопливо собирать плащ, который сполз на пол. Я заметил, что пальцы у неё слегка дрожат. Она скомкала ткань, перекинула через плечо и встала, отряхивая колени.
— Я пойду умоюсь.
— Хорошо.
— Ты… лежи.
— Лежу.
— Не вставай без Эли.
— Не буду.
Она кивнула и пошла к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь, будто хотела что-то добавить, но не добавила. Дверь тихо стукнула, и я остался один.
Я вытянул онемевшую руку и стал растирать её левой, морщась, пока кровь не вернулась и мурашки не сменились обычным теплом. Пальцы шевелились плохо, но шевелились. На ладони остались красные следы от чужих ногтей, четыре маленьких полумесяца, и я смотрел на них дольше, чем следовало. Потом сжал кулак и спрятал руку под одеяло.
Я не стал думать о том, что это значит. Мне казалось, что если начать думать, то я опять начну объяснять, и всё испортится.
Эрис вернулась через несколько минут, с мокрым лицом и влажными прядями у висков. Лицо у неё было уже спокойнее, но в руках она держала кружку с водой и несла её так осторожно, будто боялась расплескать. Она остановилась у кровати, протянула кружку мне и сказала, глядя куда-то мимо:
— Вот.
— Спасибо.
Я сел, придерживаясь за бок, и взял кружку. Вода была прохладная, чуть отдавала глиной, и после сна казалась удивительно вкусной. Эрис стояла рядом, не зная, куда деть руки, потом села на край соседней кровати и уставилась на свои сапоги.
Мы молчали. Я пил воду, она разглядывала пол. Через открытое окно тянуло утренней прохладой, пахло дымом и мокрой хвоей. Кто-то прошёл под окном, и половицы дома мягко отозвались на шаги.
Я знал, что надо что-то сказать. И знал, что не должен говорить о том, о чём мы говорили вчера. Это было странное чувство: как будто я стоял на краю тонкого льда и должен был выбрать, куда поставить ногу, а любое слово могло оказаться неверным. Я перебрал в голове возможные темы. Корабль: нет. Её вина: нет. Что она чувствует: нет, это был бы тот же допрос в другой форме. Тогда я подумал о самом обычном, о том, что видел из окна.
— Там дождь не собирается? — спросил я.
Эрис подняла голову.
— Что?
— Небо. Утром оно выглядело серым. Может, будет дождь.
Она посмотрела в окно, как будто только сейчас заметила, что оно существует.
— Не знаю. Вроде нет. Облака высокие.
— Ты разбираешься?
— Немного. Гислен учила. — Она осеклась на имени, и лицо на мгновение дрогнуло. Но она продолжила, чуть тише: — Если облака высокие и тонкие, дождя не будет. Если низкие и тёмные, надо прятаться.
— Полезное знание.
— Ага.
— Мне бы пригодилось. Я всё время забываю смотреть на небо.
— Ты вообще забываешь смотреть по сторонам, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то похожее на её обычную резкость. — Ты всё время смотришь на что-то внутри себя.
— Это плохо?
— Иногда.
— Тогда расскажи, как надо.
Она моргнула.
— Как надо что?
— Смотреть на небо. Что искать.
Эрис помолчала, и я увидел, как она собирается: расправила плечи, чуть подняла подбородок, и в этом жесте было что-то такое знакомое, привычное, что у меня неожиданно потеплело внутри. Это была прежняя Эрис, та, что любила объяснять и командовать, и ей, кажется, сейчас было нужно именно это.
— Ну, смотри, — сказала она. — Сначала надо глянуть, откуда ветер. Если от гор, то обычно к ясной погоде. Если с моря, то может быть мокро. Потом облака. Те, что похожи на шерсть, высокие, это хорошо. Те, что как большие тёмные башни, это гроза.
— А если они просто серые?
— Тогда смотри на птиц.
— На птиц?
— Они низко летают перед дождём. Гислен говорила, они чувствуют давление. Или что-то такое.
— Давление, — повторил я.
— Ну да. Воздух тяжелеет.
— Любопытно.
— Тебе всё любопытно.
— Это правда.
Она хмыкнула, и мне показалось, что уголок её рта шевельнулся. Не улыбка, но что-то рядом с ней. Я сделал глоток воды и не стал обращать на это внимания, чтобы не спугнуть.
— А ты ходила к морю? — спросил я. — Раньше. Когда жила в поместье.
— Один раз. Мне было, наверное, лет восемь. Дед повёз меня на побережье, и я там упала в воду.
— Серьёзно?
— Я хотела поймать краба. Он был огромный. Я побежала за ним, споткнулась о камень и свалилась. Весь день ходила мокрая, а дед смеялся.
Она сказала это быстро, почти не заметив, и тут же замолчала. Я увидел, как лицо у неё снова чуть закрылось, словно в комнате задёрнули занавеску. Я понял, что она упомянула деда, и что-то в этом слове её задело. Что именно, я не знал, но чувствовал, что не стоит спрашивать.
— А краб? — спросил я вместо этого.
— Что краб?
— Ты его поймала?
Она растерянно моргнула.
— Нет. Он убежал.
— Жаль.
— Я потом ещё искала. Но больше не нашла.
— Они умные, — сказал я серьёзно. — Наверное, запомнил тебя и теперь обходит стороной.
Эрис посмотрела на меня, потом фыркнула. Тихо, коротко, но это был настоящий смешок, и она тут же прикрыла рот ладонью, будто совершила что-то неприличное. Я не улыбнулся в ответ, хотя мне очень хотелось. Я просто допил воду и поставил кружку на столик, как будто ничего не произошло.
— Ты всегда говоришь такие глупости, — сказала она.
— Только когда не знаю, что сказать.
— Тогда лучше говори глупости.
Я подумал, что это, пожалуй, лучший совет, который я получил за последние недели.
Эли пришла вскоре после завтрака.
Она вошла без стука, как обычно, с сумкой на плече и неизменной кружкой в руке, и окинула комнату быстрым внимательным взглядом: меня на кровати, Эрис на соседней, раскрытое окно, кружку на столике. Взгляд задержался на Эрис не больше секунды. Потом Эли улыбнулась обычной ровной улыбкой.
— Доброе утро.
— Доброе, — сказал я.
— Доброе, — буркнула Эрис.
— Ты ела?
Эрис замялась.
— Нет.
— Тогда сначала еда, — сказала Эли без нажима. — Миска стоит на столе в соседней комнате. Тёплая, я только что подогрела. Иди, пока не остыла.
Эрис посмотрела на меня, потом на Эли, словно проверяя, нет ли подвоха. Подвоха не было. Эли уже ставила кружку на столик и расстёгивала сумку, всем видом показывая, что вопрос исчерпан. Эрис встала, помедлила и вышла, и я слышал, как её шаги удаляются по коридору.
Я ждал, что Эли скажет что-нибудь о вчерашнем. Ничего не последовало. Она достала чистые бинты и флакон с мутноватой жидкостью, села на край кровати и сказала только:
— Рубашку.
Я снял её, осторожно, придерживая бок. Эли размотала повязку, и я привычно отвёл глаза, потому что смотреть на рану мне по-прежнему не нравилось. Она осматривала её молча, нажимала пальцами у краёв, смотрела на цвет кожи, нюхала бинт. Руки у неё были тёплые, уверенные, и двигались неторопливо.
Я смотрел на её лицо и думал о том, как она посмотрела на меня утром. Тот взгляд застрял в памяти, как заноза. Не упрёк и не удивление, а что-то другое, что я не мог назвать. Я пытался вспомнить его точнее: как она остановилась в дверях, как смотрела на наши руки, как потом молча поставила кружку и вышла. Не было ничего, за что я мог бы ухватиться. Просто взгляд человека, увидевшего что-то, и всё.
Но сейчас она вела себя совершенно как обычно. Ровно, спокойно, с лёгким оттенком строгости. И я вдруг заметил, что именно это и странно: она слишком обычная. Может быть, мне только казалось. Может быть, я просто искал то, чего не было. Я решил не делать выводов. Хватит с меня вчерашних выводов, которые оказались неверными.
— Рана хорошо затягивается, — сказала Эли. — Краснота ушла, края сходятся. Через неделю можно будет снять повязку совсем.
— Хорошо.
— Шрам будет.
— Я догадывался.
— Большой.
— Я переживу.
Она хмыкнула.
— Это ты всегда говоришь.
— Потому что правда.
— Потому что тебе кажется, что правда, — поправила она и снова нажала пальцами у края раны. — Больно?
— Нет.
— А здесь?
— Немного.
— Вдохни глубже.
Я вдохнул. Бок отозвался тупой болью, но терпимо.
— Хорошо. Дыши ровно.
Дверь скрипнула, и в комнату вошла Эрис. Она остановилась на пороге с пустой миской в руках, посмотрела на нас и неловко замерла. Эли не повернула головы.
— Поела?
— Да.
— Молодец. Подойди, пожалуйста.
Эрис подошла, не выпуская миски. Эли наконец подняла глаза.
— Поставь на стол. Мне понадобится помощь.
Эрис послушно поставила миску и вернулась.
— Возьми вот это, — Эли протянула ей край бинта, — и держи натянутым. Не туго. Вот так, ладонью.
Эрис взяла. Пальцы её чуть дрожали, и я видел, как она напряжённо смотрит на рану, на красный неровный рубец у меня на боку. Она увидела её впервые так близко. Раньше, в первые дни, когда я лежал без сознания, повязка была толстой, а потом Эли всегда выгоняла всех из комнаты на время перевязки. Теперь Эрис смотрела на рубец, и лицо у неё менялось: брови сходились, губы сжимались, а в глазах появилось что-то тёмное.
Я хотел сказать, что не надо смотреть, что это не так страшно, как выглядит. Но вспомнил вчерашний разговор и промолчал. Просто сидел неподвижно и дышал ровно, как просила Эли.
— Хорошо, — сказала Эли тихо. — Теперь поверни чуть влево. Вот так. Держи.
Она накладывала чистую повязку неторопливо, слой за слоем, а Эрис стояла рядом, придерживая край, и не отводила глаз от её рук. Я заметил, что Эли двигается чуть медленнее обычного, словно показывая, как это делается. Не объясняя, но давая возможность запомнить.
— Ты хорошо держишь, — сказала она.
Эрис вздрогнула.
— Правда?
— Ровно, не дёргаешь. Многие дёргают, когда видят рану.
— Я не боюсь ран.
— Знаю. Просто говорю, что у тебя хорошо получается.
Эрис ничего не ответила, но я заметил, как она слегка расправила плечи. Эли затянула узел, проверила, не давит ли, и выпрямилась.
— Готово. Можешь отпускать.
Эрис разжала пальцы. Они были чуть влажные, и она вытерла ладонь о штаны, не глядя ни на кого.
— Сегодня тебе можно ходить дольше, — сказала Эли мне. — Полчаса. Не больше. Я проверю.
— Хорошо.
— И магии никакой.
— Я помню.
— Эрис пойдёт с тобой.
Я посмотрел на Эрис. Она пожала плечами, как будто это и так было очевидно, и отвернулась к окну.
Эли собрала сумку, встала и направилась к двери. На пороге она на секунду остановилась, и мне показалось, что она хочет что-то сказать. Она посмотрела на Эрис, потом на меня, потом снова на Эрис. Лицо её было спокойным, как всегда, но в глазах мелькнуло то самое выражение, которое я заметил утром. Мелькнуло и исчезло.
— Не забудьте отвар, — сказала она. — Он на столе.
И вышла.
Я смотрел на закрывшуюся дверь и пытался понять, что я видел. Но слова не находились. Было ли это грустью? Нет, не совсем. Усталостью? Тоже нет. Скорее такое выражение бывает у человека, который стоит перед закрытой комнатой и знает, что внутри что-то есть, но не уверен, что ему туда нужно. Я не знал, откуда пришло это сравнение, и решил выбросить его из головы. Нельзя было делать выводы на основании одного взгляда. Тем более что я и в прошлый раз сделал неверные.
— Что? — спросила Эрис.
— Ничего.
— Ты смотришь на дверь.
— Задумался.
— Опять?
— Опять.
Она закатила глаза.
— Пойдём. Эли сказала полчаса.
— Пойдём.
День выдался ясный, и Эрис оказалась права: облака стояли высокие, тонкие, как растрёпанная шерсть, и дождём не пахло. Я сидел на своём камне у стены, подставив лицо солнцу, и чувствовал, как тепло медленно проникает под рубашку. Бок ныл тихо, почти привычно. Эрис сидела рядом, не в трёх шагах, как раньше, а гораздо ближе, на краю того же камня, поджав ноги. Мы не обсуждали этого. Она просто села, и я просто подвинулся.
Поселение жило своей обычной жизнью. По двору шла женщина с корзиной, из которой торчали пучки каких-то корней, за ней ковылял малыш, цепляясь за подол. Двое мужчин перетаскивали тяжёлые тюки, переговариваясь на гортанном языке, и один из них, заметив нас, кивнул мне, как знакомому. Я кивнул в ответ. Мальчишки гоняли по траве мяч, сплетённый из чего-то мягкого, и вопили так, будто решалась судьба мира. Всё это было удивительно спокойно.
— Они тебя уже знают, — заметила Эрис.
— Кто?
— Все. Каждый, кто проходит, смотрит и кивает.
— Это из-за корабля.
— Нет, — сказала она. — Не только. Ты с ними здороваешься.
— Это вежливо.
— Ты здороваешься первым. Они не ждут, но ты здороваешься. — Она пожала плечами. — Люди такое замечают.
Я не нашёл, что ответить. Раньше я не думал об этом. Просто кивал, потому что так принято. Но она, оказывается, наблюдала за мной внимательнее, чем я за ней.
Мы сидели молча. Это молчание уже не было таким натянутым, как вчера. Оно было каким-то размытым, мягким, и я чувствовал, как напряжение понемногу уходит из плеч. Эрис смотрела на мальчишек с мячом, и лицо у неё было задумчивое.
— Они всё время играют в одну и ту же игру, — сказала она вдруг.
— Правда?
— Я наблюдала. Каждое утро. Один гонит мяч, остальные пытаются отобрать. Потом меняются. Правила я не поняла.
— Может, там и нет правил.
— Должны быть. Иначе они бы дрались.
— Они не дерутся?
— Ну… иногда. Но потом всё равно играют дальше.
Я присмотрелся. Действительно, двое мальчишек сцепились, покатились по траве, один выкрикнул что-то обиженное, другой засмеялся, и через минуту все снова бежали за мячом, как ни в чём не бывало.
— Они быстро мирятся, — заметил я.
— Угу.
— Завидую.
— Чему?
— Тому, что для них это так просто.
Эрис повернула ко мне голову, и я заметил, что она смотрит на меня как-то странно, словно хочет что-то спросить. Но она ничего не спросила. Только сказала:
— Может, и тебе стоит попробовать.
— Подраться?
— Помириться.
Я засмеялся, коротко, и тут же прижал ладонь к боку. Эрис вскинулась.
— Больно?
— Нет, просто… смеяться нельзя.
— Тогда не смейся.
— Это ты меня рассмешила.
— Я не нарочно.
— Знаю.
Она снова отвела взгляд, но теперь уголок её рта явно дрогнул. Я сделал вид, что не заметил.
— А ты умеешь играть в такие игры? — спросил я.
— В какие?
— С мячом. Обычные, детские.
— Нет. — Она нахмурилась. — У меня не было с кем.
— В поместье?
— Там были слуги. Дети слуг. Но они меня боялись. Или делали вид, что боятся. Поэтому всегда проигрывали.
— Это неинтересно.
— Очень, — сказала она с неожиданной горечью. — Я один раз сказала, чтобы они не поддавались. Они стали бояться ещё больше.
Я представил это: маленькая Эрис с мячом и толпа притихших детей, не знающих, как себя вести. Мне стало её жаль, и я подавил это чувство. Жалость ей была не нужна.
— Ты могла бы сейчас, — сказал я.
— Что?
— Поиграть. Они наверняка не откажут.
— Я не умею.
— Научишься. Это не сложно.
Эрис долго смотрела на мальчишек. Потом покачала головой.
— Не сейчас.
— Хорошо.
— Но может быть, потом.
— Может быть.
Она кивнула, будто мы заключили какую-то важную договорённость, и снова уставилась на двор. Я не стал развивать тему. Просто сидел рядом и ощущал, как между нами устанавливается что-то хрупкое и ценное, как первый тонкий лёд на воде: тронь его неловко, и он треснет.
К полудню появился Руйджерд.
Он вышел из-за угла дома с лёгким мешком за плечом, в котором, судя по запаху, были травы, и остановился в нескольких шагах от нас. Лицо у него было, как всегда, непроницаемое, но я заметил, что взгляд его на секунду задержался на Эрис, потом на мне, и в уголках глаз мелькнуло что-то, что можно было принять за довольство.
— Вы тут, — сказал он.
— Мы гуляем, — ответил я.
— Я вижу.
— Эли сказала полчаса.
— Прошло сорок минут.
Я посмотрел на Эрис. Она виновато пожала плечами.
— Я не следила за временем.
— Я тоже, — признался я.
— Тогда пора возвращаться, — сказал Руйджерд. — Эли заметит.
— Она всегда замечает.
— Да.
Я осторожно встал, придерживаясь за камень, и Эрис тут же оказалась рядом, не касаясь меня, но готовая подхватить. Я сделал шаг, потом другой. Ноги держали. Руйджерд шёл чуть впереди, не оборачиваясь, но замедляя шаг, чтобы мы не отставали.
— Ты принёс травы? — спросила Эрис.
— Эли просила. Для отвара.
— Какие?
— Не знаю названий. Горькие.
— Ужасно, — сказал я.
— Полезно, — возразил Руйджерд.
— Это то же самое.
На его лице что-то дрогнуло. Я не успел понять, была ли это улыбка, потому что он уже повернулся и пошёл дальше. Но Эрис, шедшая рядом, тихо хихикнула.
— Ты видела? — спросил я.
— Что?
— Он улыбнулся.
— Не думаю.
— Я уверен.
— Ты вечно что-то придумываешь.
— Это не придумки.
— Докажи.
Я хотел ответить, но вдруг понял, что мы идём, разговариваем о ерунде, и мне хорошо. Просто хорошо, без причины и без анализа. Бок ныл, голова слегка кружилась от долгой ходьбы, и всё равно мне хотелось идти дальше. Я не стал останавливаться и разбирать это чувство. Пусть будет.
После обеда Эли отправила меня отдыхать, и я лёг, не споря. Эрис ушла куда-то со своим мечом, а я лежал на кровати, глядя на потолок, и слушал звуки поселения. Сон не шёл, но и тревоги не было. Я думал о вчерашнем разговоре, о её кулаках, о том крике во дворе, и о том, как мы сегодня говорили о крабах и облаках. Это казалось двумя разными людьми. И в то же время одним.
Мне пришло в голову, что, возможно, то, что я называл «пониманием», не всегда состоит в том, чтобы разобрать человека на части. Иногда понимание — это просто сидеть рядом и говорить о крабах. Я не был уверен, что прав. Но мысль эта показалась мне достойной того, чтобы записать, и я достал тетрадь.
«Сегодня Эрис держала меня за руку во сне. Утром она смутилась. Я не стал спрашивать. Мы говорили о погоде и о крабе. Это помогло. Я не знаю почему».
Я подумал и добавил:
«Эли смотрела на нас утром. Я не понял, как. Не делать выводов».
Перечитал и подчеркнул последнюю строчку. Это было правило, которое я придумал для себя ещё в первые годы здесь: сначала наблюдение, потом догадка, потом проверка, и только потом вывод. Я слишком часто нарушал его, когда дело касалось людей. С магией у меня получалось лучше.
Закрыв тетрадь, я откинулся на подушку. В комнате пахло травами и тёплым деревом, из окна доносились приглушённые голоса, и мне вдруг стало так спокойно, что я не заметил, как задремал.
Проснулся я от шороха.
Было уже за полдень, солнце клонилось к закату, и в комнате лежали длинные золотистые полосы света. На соседней кровати сидела Эрис, подогнув ногу и склонившись над мечом. Она точила его длинным плоским камнем, ритмично, неторопливо, и тихий звук скрипящего по металлу камня наполнял комнату, как пение сверчка. Она не заметила, что я проснулся.
Я не стал давать о себе знать. Лежал и смотрел, как она работает. Руки у неё двигались уверенно, точно, ни одного лишнего жеста. Лицо было сосредоточенное, но не напряжённое, и мне вдруг показалось, что впервые за много дней она выглядит спокойной. Не счастливой, но спокойной, как человек, который нашёл занятие, помогающее не думать.
Через некоторое время она подняла голову, посмотрела на меч, повернула его к свету, проверяя лезвие, и вдруг заметила мой взгляд.
— Ты проснулся.
— Давно. Не хотел мешать.
— Ты следил.
— Любовался.
— Чем?
— Как ты точишь. У тебя красиво получается.
Она нахмурилась, подозревая насмешку, но я смотрел серьёзно, и она отвела глаза.
— Это просто камень.
— Всё равно красиво.
— Глупости.
Но по тому, как она слегка ссутулилась и быстрее зашаркала камнем по лезвию, я понял, что ей приятно. Я не стал развивать тему. Просто лежал и слушал скрип. Через минуту Эрис отложила камень, вытерла меч тряпицей и положила его рядом с собой.
— Рудеус.
— Да?
— А почему у всех здесь разные хвосты?
Вопрос был такой неожиданный, что я не сразу понял, о чём она.
— Что?
— Хвосты. У детей. Я смотрела. У одного короткий, как у кролика. У другого длинный и пушистый. У девочки с краю гладкий и тонкий, как у кошки. Почему так?
Я задумался.
— Наверное, потому что они из разных племён. Или от родителей по-разному достаётся.
— А может, от животного зависит?
— Что?
— Ну, они же звери в каком-то смысле. Ты видел, у некоторых уши круглые, у других острые. Может, у каждого свой зверь.
— Возможно, — сказал я. — Я не знаю. Надо спросить у Эли.
— Спроси.
— Ты тоже можешь спросить.
— Я не умею с ними говорить.
— Эли поможет.
Эрис помолчала. Потом, неожиданно, сказала:
— А у того мальчика, что сегодня мяч гонял, хвост был полосатый.
— Я не заметил.
— Он был рыжий с чёрными полосами. Красивый. Как у тигра.
— Тигры бывают в этом мире?
— Не знаю. Но выглядело похоже.
Я улыбнулся.
— Ты много замечаешь.
— Ты мало.
— Это справедливо.
Она хмыкнула. Потом села удобнее, обхватив колени руками, и посмотрела в окно, где клонилось к закату солнце.
— Завтра надо будет снова пойти к тому месту, где они мяч гоняют, — сказала она. — Я хочу посмотреть, какой у них хвост у остальных.
— Мы можем пойти вместе.
— Если Эли разрешит.
— Разрешит.
— Ты уверен?
— Нет, — признался я. — Но попробуем.
Эрис кивнула, и в этом кивке было что-то, чего я не видел уже много дней. Не облегчение и не радость, а тихое, почти обычное удовлетворение человека, у которого есть планы на завтра. Я смотрел на неё и думал, что это, может быть, самое важное, что случилось за сегодняшний день. Не слова, не объяснения, не извинения. Просто «завтра пойдём смотреть хвосты».
Она сама начала этот разговор. Не о корабле, не о ране, не о страхе. О хвостах. О чём-то совершенно незначительном, о чём можно спрашивать и не бояться ответа. И я понял, что именно этого она, наверное, и хотела: чтобы можно было говорить о пустяках, не чувствуя, что за ними стоит что-то огромное и страшное.
Я не сказал ей этого. Не стал подводить итог, не стал говорить, как я рад. Просто спросил:
— А у тебя какой был бы хвост?
Эрис повернулась так резко, что едва не уронила меч.
— Что?
— Если бы ты была зверолюдкой. Какой хвост?
Она уставилась на меня, и я увидел, как на её лице борются возмущение и любопытство. Любопытство победило.
— Рыжий, — сказала она. — Конечно, рыжий. Пушистый. С белым кончиком.
— Как у лисы?
— Лучше. Как у большой лисы.
— Это самая логичная версия.
— Я знаю. — Она вздёрнула подбородок. — А у тебя?
— У меня?
— Какой был бы у тебя?
Я задумался всерьёз.
— Не знаю. Наверное, серый. Невзрачный. И короткий.
— Нет, — сказала Эрис уверенно. — У тебя был бы длинный. И чёрный. Потому что ты вечно что-то прячешь.
— Я ничего не прячу.
— Прячешь. Поэтому длинный.
Я рассмеялся, на этот раз не удержавшись, и тут же схватился за бок. Эрис вскочила.
— Ты опять!
— Не специально.
— Я же говорила не смеяться!
— Ты первая начала.
— Я не нарочно!
Мы смотрели друг на друга, оба слегка запыхавшиеся, и вдруг она тоже засмеялась. Громко, звонко, по-настоящему, впервые за много дней. Она закрыла рот рукой, но смех всё равно прорывался сквозь пальцы, и я смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри меня отпускает. Не боль и не слабость, а то, что сидело там с самого утра, тяжёлое и холодное. Я не знал, что это было. Но оно ушло.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Эли. Она остановилась на пороге, глядя на нас, и на её лице появилось выражение, которое я не смог бы описать. Не удивление и не радость, а что-то среднее, мягкое и немного грустное.
— Что тут происходит? — спросила она.
— Ничего, — сказала Эрис, всё ещё смеясь.
— Хвосты, — сказал я.
— Хвосты?
— Мы обсуждаем, какие хвосты у кого были бы.
Эли посмотрела на меня, на Эрис, снова на меня, и уголки её губ дрогнули.
— У меня тоже был бы хвост?
— Конечно, — сказала Эрис без раздумий. — Белый. Тонкий. И очень аккуратный.
Эли замерла. Потом тихо рассмеялась.
— Пожалуй, ты права.
Она вошла, поставила на столик кружку с вечерним отваром и села на край моей кровати. Эрис вернулась на своё место и уселась, подогнув ноги. В комнате стало шумно и тепло от разговора, в который никто не вкладывал смысла, кроме удовольствия говорить. Эли рассказала, что у одной старухи в поселении хвост совсем седой, как метёлка, а у другой пятнистый, и никто не знает почему. Эрис выпытывала подробности. Я лежал и слушал, и мне было хорошо.
Позже, когда все разошлись, я достал тетрадь и дописал под вчерашней записью:
«Эрис засмеялась. Сама начала разговор. О хвостах. Это пустяк. И это важно».
Подумал и добавил:
«Не знаю почему».
Потом погасил лампу и лёг. За окном стемнело, в небе зажглись первые звёзды, и где-то далеко-далеко запела ночная птица. Эрис ровно дышала на соседней кровати. На этот раз она легла сама, без просьб и уговоров. Я слушал её дыхание и впервые за много ночей не думал ни о корабле, ни о ране, ни о слабости. Я думал о том, что завтра мы пойдём смотреть хвосты.
Сон пришёл мягко, как тёплая вода.
Глава 70 "Хвосты"
Утром я проснулся и первым делом вспомнил про хвосты.
Мысль была до того нелепой, что я полежал несколько секунд с закрытыми глазами, проверяя, не приснилась ли она мне. В прошлой жизни я просыпался с мыслями о зачётах, долгах, невымытой посуде и о том, что опять не успел сделать вчерашнее. В этой жизни я успел проснуться с мыслями о монстрах, ядах, потерянной семье и долгой дороге. И вот теперь первым в голову пришло обещание посмотреть, какие хвосты у чужих детей. Я не знал, смеяться мне или смущаться, но, прислушавшись к себе, обнаружил, что мне, пожалуй, нравится.
За окном стоял тихий серый рассвет. Бок ныл, но не сильнее вчерашнего, а значит, прогулке ничто не мешало. Я осторожно повернул голову и посмотрел на соседнюю кровать. Эрис спала там, повернувшись лицом к стене, и из-под одеяла торчала только рыжая макушка. Она в самом деле легла сама, как вчера, и ночью, кажется, ни разу не перебралась на пол. Я постарался не думать, что именно это означает, и просто лежал, слушая, как дом понемногу наполняется утренними звуками: скрипом половиц, чьими-то шагами, звоном посуды из соседней комнаты.
— Ты проснулся, — сказали у меня над ухом.
Я едва не подпрыгнул. Эрис уже сидела на кровати, взъерошенная, с отпечатком складки одеяла на щеке, и смотрела на меня совершенно ясным взглядом человека, который проснулся давно и просто ждал.
— Давно ты не спишь?
— Недавно.
— Это значит давно.
— Это значит недавно, — повторила она упрямо и принялась приглаживать волосы ладонью, что не принесло им никакой пользы. — Пойдём сегодня?
— Куда?
Она посмотрела на меня так, будто я спросил, зачем нужен меч.
— Смотреть. Ты сам вчера сказал, что можно.
— Я сказал, что мы можем пойти вместе, если Эли разрешит.
— Вот и спросим.
— Спросим.
— Сразу после завтрака.
— Хорошо.
— И ты не скажешь, что слабый и устал.
— Я не буду говорить, что слабый и устал.
— Это не одно и то же с тем, что ты не будешь слабым и усталым, — заметила она.
— Ты стала очень внимательна к формулировкам.
— Я у тебя научилась.
Она сказала это просто, без всякого подвоха, и тут же отвернулась, будто спохватилась, что сказала лишнее. Я улыбнулся в потолок. Что-то в ней изменилось с вчерашнего дня, хотя я не взялся бы объяснить что. Она не стала веселее и не стала мягче, всё та же резкая, прямая Эрис, которая отдаёт приказы и не ждёт возражений. Но в ней появилась лёгкость, какая бывает у человека, с плеч которого сняли часть груза. Не весь груз, нет, он остался, я видел складку между её бровей, которая и во сне не разглаживалась. Но она больше не шла под его тяжестью с опущенной головой.
Я заметил это и тут же одёрнул себя: не делать выводов. Это всего лишь одно утро. Вчера она смеялась над крабом и хвостами, сегодня проснулась и спросила, пойдём ли мы смотреть детей, и ничего больше не произошло. Объявлять, что она пришла в себя, я не собирался. Слишком хорошо помнил её крик во дворе.
— Ты опять смотришь в потолок, — сказала Эрис.
— Думаю.
— Ты всегда думаешь.
— Тебе это мешает?
— Нет. — Она подтянула колени к груди. — Просто когда ты долго молчишь, я не знаю, о чём ты думаешь, и начинаю гадать.
— И что нагадала?
— Что ты решаешь, как бы нас обмануть и пойти в обход Эли.
— Я бы не посмел.
— Посмел бы.
— Ну, возможно, — признал я. — Но после вчерашнего урока осторожнее.
Она хмыкнула, и в этом хмыканье было столько довольства, что я понял: она вспомнила, как мы с Эли получили выговор в один голос. Тогда я вдруг подумал, что за последние дни Эрис, кажется, впервые чувствует себя частью чего-то. Не охранником, не гостьей, не человеком, которому нужно держать оборону, а просто одним из людей в доме, где её ждут к завтраку.
— Вставай, — сказала она. — Нам надо поесть до Эли.
— Почему до Эли?
— Потому что потом она придёт проверять твой бок, и мы потеряем полчаса.
— Ты строишь планы.
— Один из нас должен.
Эли пришла, когда мы уже доедали.
Я сидел за небольшим столом у окна и жевал лепёшку с каким-то густым тёмным вареньем, которое принесла вчера одна из женщин. Варенье оказалось кислым и терпким, с привкусом лесных ягод, и я невольно отметил, что за последние недели привык есть всё, что дают, без разбора. Эрис устроилась напротив и методично расправлялась со своей миской, не поднимая глаз. Дверь отворилась без стука, как и всегда, и на пороге появилась Эли с сумкой на плече.
— Доброе утро. Вы оба на ногах.
— Мы едим, — заметил я.
— Вижу. Продолжайте, пока я не испортила вам аппетит.
Она поставила сумку на скамью, достала чистые бинты и флакон и кивнула мне на кровать. Я встал, придерживаясь за стол, прошёл к постели и сел. Эрис не двинулась с места, но глаз с нас не спускала, и я чувствовал её взгляд спиной.
Эли размотала повязку, осмотрела рубец, осторожно надавила пальцами у краёв и, не меняя выражения лица, сказала:
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Всё. Краснота почти ушла. Края срослись. Вчерашняя ходьба не повредила.
— Значит, можно гулять.
— Ты сначала дослушай. — Она подняла на меня глаза. — Можно, но недолго. И без нагрузки. Ты всё ещё восстанавливаешься, и тело может обмануть тебя: сегодня оно хорошее, а завтра откажет.
— Я знаю.
— Не знаешь, ты только говоришь, что знаешь. Это разные вещи.
— Ты и Руйджерд сговорились говорить мне одно и то же.
— Просто мы оба правы.
Она наложила чистую повязку, затянула узел и выпрямилась. Эрис к тому времени уже подошла и стояла рядом, не вмешиваясь, но готовая подать бинт, если понадобится. Я заметил, что Эли даже не попросила её об этом. Они понимали друг друга без слов, как люди, давно работающие вместе, и меня это удивило. Прошло совсем немного времени с того первого вечера, когда они украдкой изучали друг друга у костра.
— Магии никакой, — добавила Эли.
— Я помню.
— Ни маленькой, ни средней. Никаких опор под ногу.
— Откуда ты знаешь про опоры?
— Я наблюдала вчера.
— Тебя там не было.
— Была. Из окна.
Я посмотрел на неё с подозрением.
— Ты за мной следишь?
— Я лекарь, — сказала Эли с абсолютной серьёзностью. — Это называется «наблюдение за пациентом».
— Звучит как оправдание.
— Это оно и есть.
Эрис тихонько фыркнула, и Эли чуть улыбнулась уголком рта.
— Я хотел уточнить, — начал я осторожно. — Рассматривание хвостов считается физической нагрузкой?
Эли посмотрела на меня так, словно я предложил ей съесть сапог.
— Что?
— Хвостов. У детей. Мы вчера договорились. Я хочу знать, придётся ли мне… нагибаться, или тянуться, или что-нибудь ещё.
— Рудеус, — сказала она ровно, — если ты умудришься повредить себе бок, просто стоя и глядя на чужие хвосты, я уже не буду удивлена. Но постарайся не дать мне повода.
— Я постараюсь.
— Вот и хорошо.
— Я прослежу, — вмешалась Эрис.
Мы оба повернулись к ней. Она стояла, скрестив руки на груди, и подбородок у неё был чуть приподнят, как всегда, когда она брала на себя ответственность.
— Прослежу, чтобы он не нагибался. И не тянулся. И не устал.
— Это очень серьёзное обязательство, — сказала Эли.
— Я справлюсь.
— Не сомневаюсь.
Я хотел вставить, что ещё недавно именно я пытался следить за её состоянием, а теперь меня определяют под присмотр, но решил, что в этом споре мне лучше не участвовать. Было в этом что-то смешное и немного трогательное: двенадцатилетняя девочка, у которой за плечами уже был настоящий бой, торжественно берёт на себя роль сторожа при раненом. И самое удивительное, что у неё это не выглядело нелепо.
— Час, — сказала Эли. — Не больше.
— Хорошо.
— Если почувствуешь головокружение, сразу садись.
— Хорошо.
— Если заметишь, что бок тянет сильнее обычного, возвращайтесь.
— Хорошо.
— Если Эрис скажет, что надо возвращаться, возвращайтесь тоже.
— Это уже несправедливо, — возразил я.
— Зато безопасно, — сказали они обе.
Я вздохнул, а Эли собрала сумку и пошла к двери. На пороге остановилась и, не оборачиваясь, добавила:
— И не пытайтесь подружиться с теми детьми одним днём. Они не обязаны вас любить.
Дверь закрылась, и мы с Эрис остались одни.
— Она всегда так? — спросила Эрис.
— Как?
— Говорит так, будто видит насквозь.
— Я привык.
— Мне кажется, она замечает больше, чем показывает.
— Мне тоже, — согласился я, и в этот момент мы впервые подумали об одном и том же. Эрис это тоже поняла, потому что не отвела взгляд, а просто кивнула.
Двор поселения был залит утренним светом, таким мягким и золотым, что хотелось остановиться и просто постоять. Над крышами тянулся дым из труб, по тропинкам шли женщины с корзинами, из кузницы доносился ровный стук молота. Воздух пах хвоей, влажной землёй и чем-то печёным, и я невольно замедлил шаг, чтобы вдохнуть поглубже.
Эрис шла рядом. Не в трёх шагах, как раньше, а прямо рядом, так близко, что наши плечи иногда почти соприкасались. Она старалась идти медленнее обычного, подстраиваясь под мой шаг, и делала вид, что это получается само собой. Я не стал замечать.
— Куда? — спросил я.
— Туда, где они мяч гоняют.
— Знаешь дорогу?
— Я там была. Вчера.
— Одна?
— Мимо проходила.
Она не стала уточнять, что значит «мимо проходила», а я не стал уточнять, что крюк в полдеревни вряд ли можно назвать «мимо». Мы свернули на узкую тропинку, вившуюся между домами, потом вышли на широкий утоптанный пятачок за околицей, окружённый невысокими деревьями. Там и правда шла игра: дюжина детей носилась по траве, гоняя плетёный мяч, и крики их разносились по всей округе.
Мы остановились на краю, под тенью старой ели. Эрис сразу замерла и стала смотреть. Я устроился на низком пне, который кто-то, видимо, для этой цели и притащил к краю площадки, и обнаружил, что мне действительно приятно просто сидеть и смотреть.
Хвосты в самом деле были разными.
Раньше я как-то не задумывался об этом. Видел зверолюдей и принимал их хвосты и уши как данность, вроде цвета волос. Но теперь, когда смотрел внимательно, различия бросались в глаза. У мальчика, который гнал мяч, хвост был длинный и пушистый, рыжеватый, и он при каждом рывке взметался за спиной, как язык пламени. Когда мальчик замирал и целился, хвост замирал вместе с ним, а стоило ему разволноваться, он начинал нервно подёргиваться. Чуть дальше девочка с гладким тонким хвостом, похожим на кошачий, ловко удерживала равновесие на бегу, и кончик её хвоста описывал в воздухе быстрые петли. У третьего, коренастого паренька, хвост был совсем короткий, толстый, почти обрубок, и он, кажется, нисколько не мешал ему носиться быстрее остальных.
— Видишь? — прошептала Эрис, не оборачиваясь.
— Вижу.
— У того короткий.
— Угу.
— А ему не мешает.
— Нет.
— А у рыжего он дёргается, когда он злится.
— Я заметил.
— Он злится, потому что у него отобрали мяч.
— Логично.
Мальчик с длинным хвостом и правда остановился, насупился, хвост его вздыбился, а потом он с воплем кинулся отбирать мяч обратно. Эрис следила за ним с таким сосредоточенным видом, словно изучала поле боя.
Я не стал разбирать увиденное на части. Это было непривычно: обычно, наблюдая что-то новое, я немедленно начинал искать закономерности, сравнивать, строить гипотезы, и сейчас я чувствовал, как голова подсказывает, что хвост, наверное, служит органом равновесия, что форма и длина должны зависеть от происхождения, что движения связаны с эмоциями. Но я позволил этим мыслям пройти мимо, как проходят за окном незнакомые прохожие. Мне не нужна была диссертация. Мне просто было интересно, и этого хватало.
Кто-то из детей заметил нас первым. Девочка с тонким хвостом остановилась посреди бега, прижала мяч к груди и уставилась в нашу сторону. Остальные тоже начали оглядываться, игра замедлилась и стихла. Они разглядывали нас с тем жгучим любопытством, с каким дети разглядывают чужаков, и я почувствовал себя неловко, как человек, застигнутый за подглядыванием.
— Они нас увидели, — сказала Эрис.
— Заметно.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Ты же обычно знаешь.
— Я обычно делаю вид.
Она покосилась на меня, и в глазах у неё мелькнул смешок. Дети, посовещавшись между собой на своём языке, постепенно потеряли к нам интерес, и игра возобновилась. Только мальчик с длинным хвостом продолжал смотреть и время от времени косился в нашу сторону, как будто решал, стоит ли подойти.
Эрис не стала ждать. Она сделала несколько шагов вперёд, остановилась на краю площадки и принялась разглядывать детей так откровенно и прямо, что я невольно поморщился. Она не знала, как иначе. Она всегда смотрела на то, что её интересовало, не пытаясь скрыть этого, и никогда не задумывалась, что другим это может показаться невежливым.
— Эрис, — тихо позвал я.
— Что?
— Не смотри так.
— Как?
— Как будто собираешься их купить.
Она нахмурилась.
— Я просто смотрю.
— Знаю. Но они могут принять это иначе.
— Как?
— Что-то вроде оценки.
— Я не оцениваю.
— Тогда постарайся смотреть чуть менее… внимательно.
— Это невозможно, — сказала она. — Я не умею смотреть неинтересно.
Я рассмеялся, на этот раз осторожно, придерживая бок, и Эрис, кажется, не поняла, чему именно, но тоже улыбнулась.
Ко мне подошёл тот самый рыжий мальчик. Он остановился на расстоянии нескольких шагов, настороженно разглядывая меня жёлтыми круглыми глазами, и хвост его медленно покачивался из стороны в сторону. Я замер, не зная, что делать. Языка я не понимал, а он, судя по виду, не понимал моего.
Мальчик что-то сказал. Я не разобрал ни слова, но по интонации понял, что это вопрос. Я развёл руками и покачал головой, показывая, что не понимаю. Тогда он нахмурился, подумал, и вдруг произнёс на ломаном, но вполне разборчивом общем языке:
— Ты… тот, что… открыл стену?
Я моргнул.
— Что?
— Мама говорила. Ты открыл стену. Там, на корабле.
— А… — Я растерялся. — Это был я. Не только я.
— Ты, — сказал мальчик уверенно. — Мама так сказала.
Я не знал, что на это ответить. Рядом возникла Эрис и уставилась на мальчика с интересом.
— Ты понимаешь наш язык?
— Немного, — ответил он важно. — Папа торгует. С людьми. Я слушаю.
— Тогда скажи ему, — Эрис ткнула в меня пальцем, — чтобы он не смущался.
— Я не смущаюсь, — сказал я.
— Смущаешься, — сказали они одновременно.
Мальчик хихикнул и тут же напустил на себя серьёзность. Я ничего не мог поделать: меня разоблачили двое сразу, и я только вздохнул.
— Как тебя зовут? — спросила Эрис.
— Тарок, — сказал мальчик.
— А меня Эрис.
— Эрис, — повторил он, старательно выговаривая. — А он?
— Рудеус.
— Рудеус, — повторил мальчик и снова хихикнул. — Смешно.
— Почему смешно?
— Не знаю. Просто смешно.
Эрис нахмурилась, как будто оскорбилась за меня, потом поняла, что смеяться тут не над чем, и решила не обижаться. Тарок посмотрел на неё, потом на мой бок, на то место, где под рубашкой угадывалась повязка, и серьёзно спросил:
— Болит?
— Немного.
— Мама сказала, ты сильно болел.
— Было такое.
— Теперь лучше?
— Лучше.
— Хорошо, — сказал он, как будто это решало какой-то важный вопрос, и вернулся к друзьям.
Я смотрел ему вслед и думал о том, как странно всё устроено. Ещё недавно я был чужим человеком, которого эти люди не знали, а теперь рыжий мальчишка на ломаном языке спрашивает, болит ли мой бок. Не из вежливости, а потому, что ему действительно хотелось знать.
Дальше всё пошло так, как и должно идти у детей: без плана и без договорённостей. Постепенно они перестали нас бояться и подошли ближе, сначала по двое, по трое, а потом целой толпой, окружив нас плотным кольцом и разглядывая с тем бесцеремонным любопытством, которое бывает только у малышей. Кто-то дёргал Эрис за рукав, кто-то спрашивал что-то на своём языке, и Тарок, важно выпрямившись, взял на себя роль переводчика.
— Спрашивают, откуда вы.
— Издалека, — сказал я.
— Издалека, — перевёл Тарок.
— А куда идёте?
— Домой.
— Домой, — перевёл он, и дети закивали, как будто это было понятно и просто.
Эрис всё это время стояла, не двигаясь, и разглядывала хвосты. Дети, впрочем, отвечали ей тем же: разглядывали её рыжие волосы, меч на поясе, сапоги, и особенно долго задержали взгляд на отсутствии хвоста. Одна малышка, совсем крошечная, лет четырёх, подошла вплотную, обошла Эрис кругом и, заглянув за спину, что-то спросила удивлённым голосом.
— Что она сказала? — спросила Эрис.
— Спрашивает, где твой хвост, — перевёл Тарок.
Эрис замерла.
— У меня нет.
— Нет? — Тарок вытаращил глаза и перевёл. Малышка ахнула и отступила на шаг, глядя на Эрис с таким сочувствием, словно у той отсутствовала нога.
— Я не… это нормально, — сказала Эрис, слегка растерявшись. — У людей нет хвостов.
Тарок перевёл. Дети зашептались, и по их лицам было видно, что это известие кажется им неслыханным.
— Они спрашивают, как ты тогда держишь равновесие.
— Я держу.
— А как?
— Ногами.
Тарок перевёл, и дети засомневались. Некоторые, кажется, даже не поверили. Девочка с тонким хвостом что-то быстро сказала, показывая на свой хвост.
— Она говорит, что без хвоста падаешь, — перевёл Тарок.
— Я не падаю.
— Всегда?
— Почти.
Рядом кто-то хихикнул, и Эрис покраснела.
— Покажи им, как ты стоишь на одной ноге, — предложил я.
— Что?
— Покажи. Пусть увидят.
Она подозрительно посмотрела на меня, потом на детей, потом, видимо, решила, что отступать нельзя, и встала на одну ногу, подняв вторую. Дети притихли и смотрели, затаив дыхание. Эрис простояла так несколько секунд, не пошатнувшись, и дети дружно ахнули. Кто-то захлопал, остальные подхватили.
— Они впечатлены, — сказал Тарок важно.
— Я заметила, — сказала Эрис, и по её лицу было видно, что ей приятно, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать.
Я смотрел на неё и думал, что мы, наверное, зря боялись. Дети оказались проще любых взрослых, и Эрис, к удивлению, вписывалась в их мир куда лучше, чем я ожидал. Она не пыталась им понравиться, не заискивала, не изображала доброту. Она просто стояла, смотрела и отвечала на вопросы, и этого хватало.
Тарок, который, кажется, был в этой компании старшим, придвинулся ближе и вдруг, понизив голос, сказал:
— Ты странно смотришь на хвосты.
— Как?
— Как будто хочешь взять.
— Я хочу посмотреть, — сказала Эрис. — У меня такого нет.
— А хотела бы?
Эрис задумалась. Я заметил, как она слегка прикусила губу, как делала всегда, когда решала что-то всерьёз.
— Было бы удобно, — сказала она наконец. — Можно было бы им кого-нибудь ударить.
Тарок перевёл. Дети замерли на секунду, а потом грянул хохот. Они смеялись, хватаясь за животы, топали ногами, хлопали друг друга по плечам, и хвосты их задёргались, как живые. Рыжий мальчик хохотал громче всех, и я видел, как Эрис, сперва растерявшись, начинает улыбаться, потом фыркает, а потом тоже смеётся, звонко, по-настоящему.
Я представил Эрис с дополнительной конечностью, которой можно кого-нибудь ударить, и невольно содрогнулся. Она и без хвоста умудрялась доставать меня в самых неожиданных местах, а с хвостом ей вообще не было бы равных. Я решил, что в таком мире мне пришлось бы очень осторожно выбирать слова.
— Эрис, — сказал я, — если у тебя появится хвост, я буду жить в другом городе.
— Почему?
— Потому что ты будешь бить меня им при каждом споре.
— Я не бью тебя при каждом споре.
— Ты кидаешь в меня вещи.
— Вещи — это другое.
— Это то же самое.
— Нет, — возразила она. — Вещи я кидаю, когда ты не прав. А хвостом я бы бил, когда ты вообще несносный.
Дети ничего не поняли, но смеялись, потому что смеялись мы. Тарок утирал слёзы, а девочка с гладким хвостом схватилась за него обеими руками и хохотала так, что едва стояла на ногах.
Когда смех утих, ко мне вдруг подошла та самая малышка, которая спросила про хвост. Она встала передо мной, серьёзно разглядывая моё лицо, потом перевела взгляд на мою повязку, которая слегка выглядывала из-под ворота рубашки, и что-то сказала тихим голосом.
— Что она говорит? — спросил я.
— Спрашивает, не страшно ли тебе, что тебе больно, — перевёл Тарок.
— Немного, — ответил я честно.
— А мне было страшно, — сказал Тарок вдруг, без перевода, на общем. — Когда нас везли. Но потом пришёл ты. И стало не страшно.
Я не нашёл, что ответить. Эрис рядом замерла, и я почувствовал, как она на меня смотрит. Но Тарок уже отвернулся, как будто сказал что-то совершенно обыденное, и поплёлся к друзьям, подёргивая хвостом.
Малышка осталась. Она подошла ещё ближе, протянула руку и осторожно, как к чему-то хрупкому, коснулась моего рукава. Постояла так секунду, потом отдёрнула руку и убежала. Я смотрел ей вслед, и в груди у меня что-то странно сжалось.
— Они тебя любят, — тихо сказала Эрис.
— Не меня. Просто… они помнят.
— Это и есть «любят».
— Не обязательно.
— Обязательно, — сказала она, и я не стал спорить.
Тарок вернулся минуту спустя, немного смущённый, и потоптался на месте, прежде чем заговорить.
— Эрис, — сказал он. — Хочешь потрогать хвост?
Эрис замерла.
— Что?
— Мой хвост. Хочешь потрогать?
Я заметил, как Эрис метнула в мою сторону быстрый, неуверенный взгляд, как будто искала у меня подсказки. Я не знал, что тут принято. Вспомнил, что у некоторых народов прикосновение к хвосту или ушам считается слишком личным жестом, и в первую секунду испугался, что мы можем допустить какую-нибудь оплошность. Но Тарок сам предложил, значит, обычай, видимо, позволял.
— Можно? — спросила Эрис, и голос у неё вдруг стал неожиданно тихим. — Правда можно?
— Правда, — сказал Тарок. — Я сам предложил.
— А если тебе будет неприятно?
— Не будет.
— А если я сделаю больно?
— Ты не сделаешь.
— Почему ты так уверен?
Тарок посмотрел на неё долго, серьёзно, как умеют смотреть дети, и сказал просто:
— Потому что ты спросила.
Эрис замерла на секунду. Потом осторожно, как подходят к чему-то живому и хрупкому, протянула руку. Тарок повернулся к ней боком и приподнял хвост так, чтобы ей было удобнее. Хвост у него был длинный, рыжеватый, густой, и кончик слегка подрагивал от волнения.
Эрис коснулась его двумя пальцами. Осторожно, почти не нажимая. Потом, убедившись, что ничего страшного не происходит, провела ладонью вдоль шерсти. Хвост дёрнулся и замер.
— Тёплый, — сказала она шёпотом.
— Конечно, — сказал Тарок.
— И мягкий.
— Ага.
— Как… не знаю, как что-то живое.
— Он и есть живой.
Эрис фыркнула, и я увидел, как у неё дрогнули уголки губ. Она провела по хвосту ещё раз, уже увереннее, и Тарок слегка повёл им из стороны в сторону, как кошка, которой почесали за ухом. Остальные дети притихли и смотрели, затаив дыхание, и в этой тишине было что-то странно торжественное.
— Спасибо, — сказала Эрис, отнимая руку.
— Пожалуйста, — важно ответил Тарок.
Она отступила на шаг, и на лице у неё было такое выражение, какого я прежде не видел: смесь удивления и тихого, почти детского восторга, будто она только что получила в подарок что-то очень ценное. Она посмотрела на свою ладонь, потом на меня, и я увидел, что глаза у неё блестят.
— Он мне разрешил, — сказала она.
— Я видел.
— Даже не побоялся.
— Не побоялся.
— Почему?
— Потому что ты спросила.
— Это он так сказал.
— Он прав.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом отвернулась, и я решил не развивать тему. Некоторые вещи лучше оставлять как есть. Они хрупкие, как первый лёд, и любое лишнее слово может их разрушить.
К полудню мы уже устали. Вернее, устал я: бок начинал ныть, голова чуть кружилась, и я решил, что пора заканчивать, пока Эрис не воспользовалась своим правом сторожа. Но Эрис, к моему удивлению, сама заметила это раньше меня.
— Ты побледнел, — сказала она.
— Немного.
— Нам пора.
— Ещё чуть-чуть.
— Рудеус.
— Хорошо, пора.
Мы простились с детьми. Те проводили нас шумной толпой до самого края площадки, и Тарок на прощание важно сказал на общем:
— Приходите ещё.
— Придём, — сказала Эрис.
— Завтра?
— Посмотрим.
— Ладно, — сказал он, как будто это был вполне приличный ответ, и убежал к друзьям.
Мы шли медленно. Эрис нарочно сбавляла шаг, хотя и делала вид, что просто задумалась, а я нарочно этого не замечал. День стоял тёплый и тихий, над дорогой тянулся запах хвои и нагретой земли, и в этой тишине было что-то удивительно мирное. Мы не торопились, и я впервые за долгое время подумал, что идти без цели, просто вдвоём, на самом деле приятно.
— Они шумные, — сказала Эрис.
— Дети?
— Да. Всё время кричат.
— Тебе не понравилось?
— Нет, — сказала она, подумав. — Понравилось. Они не такие уж неприятные.
— Это комплимент?
— Это факт.
Я улыбнулся, но ничего не ответил. Она шла рядом, поддевая носком сапога попадавшиеся камешки, и по её лицу было видно, что она о чём-то думает.
— В поместье со мной редко кто играл, — сказала она вдруг. — Я говорила.
— Помню.
— А те, кто играл, делали это из страха. Или потому что взрослые приказали.
— Это неприятно.
— Я привыкла. — Она пожала плечами. — Не думала, что бывает иначе.
— А теперь?
— Теперь не знаю.
Я не стал торопиться с ответом. Просто шёл рядом и ждал, а она, кажется, не ждала, что я что-то скажу. Это было странно: ещё недавно я всё время искал нужные слова, а теперь вдруг понял, что молчать вместе тоже можно.
— Ты хотела бы в детстве играть с такими детьми? — спросил я наконец.
— Не знаю, — повторила она. — Я никогда не думала. Они все меня боялись, и я привыкла, что так и должно быть. Что я сильная, а они слабые. И что с сильными не играют.
— А сегодня?
— Сегодня они не боялись.
— Нет.
— Тарок даже предложил потрогать хвост.
— Предложил.
— Я думала, он испугается. Они же всегда пугались.
Я не нашёл, что сказать, и просто кивнул. Эрис шла, глядя себе под ноги, и вдруг тихо добавила:
— Странно.
— Что странно?
— Что можно просто… стоять. И никто не бежит.
Я хотел сказать что-то, но понял, что любые слова будут лишними. Поэтому только заметил, глядя на дорогу:
— Кажется, ты им понравилась.
— С чего ты взял?
— Один из них разрешил тебе потрогать хвост. Не думаю, что он сделал бы это, если бы ты ему не понравилась.
— Он просто хотел показать хвост, — возразила она.
— Возможно.
— Он гордился.
— Наверняка.
— Это ничего не значит.
— Хорошо, — сказал я и не стал спорить.
Она метнула на меня быстрый взгляд, проверяя, не насмехаюсь ли я, но я смотрел вперёд, и на лице у меня не было ничего, кроме спокойствия. Тогда она снова уставилась под ноги и, кажется, чуть улыбнулась.
Мне хотелось объяснить ей, что это и есть то самое, что другие называют дружбой: когда человека не боятся, не из-за приказа и не из-за расчёта, а просто потому, что рядом с ним спокойно. Но я не стал этого говорить. Потому что это было бы объяснением. А объяснений, я уже знал, ей сейчас не требовалось.
Руйджерд встретился нам почти у самого дома.
Он шёл от кузницы с небольшим свёртком под мышкой, неторопливый и спокойный, как всегда, и остановился, увидев нас. Взгляд его скользнул по мне, по Эрис, и в нём мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Вы гуляли, — сказал он.
— Мы смотрели на хвосты, — сообщила Эрис с некоторой гордостью.
Руйджерд приподнял бровь.
— Хвосты.
— Детей. Они бывают разные.
— Я знаю.
— А ты знал, что они помогают держать равновесие?
— Знал.
— Один рыжий, — продолжила Эрис, — и он дёргается, когда злится. Другой короткий, но быстро бегает. Третья девочка тонкая, как у кошки. А у Тарока длинный, и он разрешил мне потрогать.
— Разрешил? — переспросил Руйджерд.
— Сам предложил.
Руйджерд посмотрел на неё внимательно, и мне показалось, что на его лице промелькнуло что-то тёплое. Он помолчал, потом сказал спокойно:
— Хвосты у зверолюдей действительно отличаются в зависимости от того, к какому народу они принадлежат. Не только по длине. Ещё по тому, как ими управляют.
— А как? — тут же спросила Эрис.
— Это долгий разговор. — Он перевёл взгляд на меня. — Тебе пора отдыхать.
— Я знаю.
— Ты бледный.
— Эрис тоже так говорит.
— Значит, мы оба правы.
Эрис довольно кивнула, и я понял, что спорить бесполезно. Руйджерд на секунду задержал на ней взгляд, и я заметил, как он слегка кивнул, словно отметив для себя что-то, о чём не собирался говорить вслух. Он не стал расспрашивать, не стал оценивать, не сказал ни слова о том, что она выглядит спокойнее. Просто молча пошёл рядом с нами до самого дома, как будто это было совершенно естественно.
У двери он остановился и протянул Эрис свёрток.
— Это тебе. Из кузницы.
Эрис взяла его с удивлением, развернула ткань и замерла. Внутри лежал небольшой точильный камень, гладкий, отполированный, лучше того, которым она пользовалась.
— Откуда?
— Попросил у кузнеца.
— Зачем?
— Ты вчера точила меч плохим камнем.
Эрис молчала, держа камень на ладони, и лицо у неё было странное: она не знала, то ли обидеться, то ли поблагодарить. Наконец она сказала, не поднимая глаз:
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Он повернулся и ушёл, а Эрис ещё долго стояла, глядя на камень в своих руках. Я не стал ничего говорить. Просто вошёл в дом, оставив её со своими мыслями.
После обеда Эли отправила меня отдыхать, и я лёг, не споря. Бок побаливал, голова была тяжёлой, но не болела, и я чувствовал себя так, как бывает после долгой, но приятной прогулки: усталым и довольным. Эли пришла проверить повязку и, осмотрев рубец, поджала губы.
— Ты переутомился.
— Совсем немного.
— Ты бледный.
— Все так говорят.
— Потому что это правда.
— Мы просто стояли и разговаривали, — попытался оправдаться я. — Большую часть времени я сидел.
— Рудеус, — сказала Эли, не поднимая глаз от бинтов, — я не обязана читать тебе нотацию. Я просто напомню, что прогулка не означает полного выздоровления.
— Я знаю.
— Хорошо.
Она проверила повязку, подтянула край, добавила что-то из флакона и выпрямилась. Я ждал, что она скажет что-нибудь ещё, но она только спросила:
— Как прошло?
— Хорошо.
— Эрис понравилось?
— Кажется, да.
— Она трогала хвост?
Я удивлённо посмотрел на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Она сказала мне, пока ты не видел. Шла мимо и не удержалась.
— Она уже рассказала?
— Не рассказала. Пролетела мимо, как ураган, выпалила, что ей разрешили, и убежала.
Я улыбнулся. Представил Эрис, влетающую к Эли с этим известием, и подумал, что она, должно быть, очень гордилась.
— Она была счастлива, — сказал я.
— Знаю. — Эли чуть улыбнулась. — Я видела её лицо.
— Тебе нравится, что она изменилась?
Эли помолчала. Потом сказала:
— Мне нравится, что она снова интересуется чем-то кроме мечей.
— Они обе хорошие занятия.
— Но не единственные.
— Верно, — согласился я.
Эли села на край кровати и посмотрела на меня внимательно. В её взгляде не было ни строгости, ни упрёка, только спокойная теплота, которая иногда появлялась у неё в самые неожиданные моменты.
— Рудеус, — сказала она. — Ты хорошо с ней обращаешься.
— Я ничего особенного не делаю.
— Именно поэтому.
Я не понял, что она имеет в виду, и решил не переспрашивать. Эли, кажется, и не ждала ответа. Она встала, собрала сумку и направилась к двери, но на пороге остановилась, как это часто делала.
— Не забывай про отвар.
— Не забуду.
— И отдохни по-настоящему.
— Постараюсь.
— Это не ответ.
— Это честный ответ.
Она улыбнулась и вышла.
Я лежал и смотрел в потолок. За окном шумело поселение: смеялись дети, стучал молот, где-то лениво переругивались женщины. Я думал о Тароке, о его хвосте, о том, как он сказал «потому что ты спросила». О рыжем мальчике, который сидел в трюме корабля и теперь без страха хихикал над моим именем. Я думал о том, что мир, кажется, умеет исправляться сам, медленно, без громких слов, через такие маленькие вещи, как разрешение потрогать хвост.
Я достал тетрадь и записал:
«Сегодня мы смотрели хвосты. Тарок разрешил Эрис потрогать свой. Она спросила, он разрешил. Это важнее, чем кажется. Эли сказала, что я хорошо с ней обращаюсь. Я не понял, почему. Ничего особенного я не делал».
Подумал и добавил:
«Не делать из этого выводов».
Закрыл тетрадь и положил под подушку.
Вечером Эрис снова пришла ко мне. Не на пол, не к кровати, а просто сидела на соседней койке, поджав ноги, и точила меч новым камнем. Я лежал и смотрел на неё, как вчера. Скрип камня по металлу наполнял комнату мерным, успокаивающим звуком, и я чувствовал, как веки наливаются тяжестью.
— Хороший камень, — сказал я.
— Угу.
— Руйджерд знает толк в таких вещах.
— Он вообще знает много.
— Это правда.
Она закончила работу, вытерла меч тряпицей и положила его рядом. Потом помолчала и вдруг сказала, не глядя на меня:
— Тарок обещал показать, как он умеет двигать хвостом.
— Завтра?
— Он сказал, что завтра. Если придём.
— Придём.
— Только Эли будет недовольна.
— Она всегда недовольна, — заметил я. — Но обычно разрешает.
— А ты не будешь уставать?
— Постараюсь.
— Это не ответ.
— Я уже слышал сегодня, что это не ответ, от трёх человек.
— Тогда тем более надо ответить нормально.
Я подумал.
— Буду уставать меньше.
— Лучше.
— Спасибо.
— Мы можем просто смотреть недолго, — сказала она. — Если ты будешь уставать.
— Согласен.
— Сколько-нибудь.
— Хорошо.
— И не будешь делать вид, что не устал.
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она кивнула, как будто мы заключили договор, имевший юридическую силу, и устроилась поудобнее, прислонившись спиной к стене. Лампа бросала на её лицо тёплый жёлтый свет, и в этом свете она выглядела удивительно спокойной. Не такой, как днём, когда она хмурилась и держала подбородок высоко, а какой-то мягкой, домашней.
— Рудеус.
— Да?
— Тот мальчик, Тарок. У него хвост пушистый на конце.
— Я заметил.
— Он им может подхватывать вещи. Он показывал. Подбросил камешек и поймал хвостом.
— Серьёзно?
— Я видела. Это очень ловко.
— Звучит полезно.
— Очень, — сказала она с лёгкой завистью. — Можно, например, держать меч, пока перевязываешь руку.
— Это очень практичный подход.
— Я знаю. — Она вздёрнула подбородок. — Я вообще практичная.
Я не удержался и тихо засмеялся, придерживая бок. Эрис, кажется, не обиделась. Она только фыркнула и принялась разглядывать потолок, и лицо у неё было такое, как будто она придумывает, как бы научиться ловить вещи ногой.
— Знаешь, что я подумал? — сказал я.
— Что?
— В следующий раз можно посмотреть, как хвосты помогают им бежать. Или играть.
— Хорошо, — сказала она. — Но Эли скажет, что ты опять гуляешь слишком много.
— Скажет.
— Тогда мы будем смотреть недолго.
— Договорились.
Мы замолчали. За окном стемнело, в небе зажглись первые звёзды, и где-то в глубине леса уханьем отозвалась сова. Эрис вытянулась на своей кровати, натянула одеяло и повернулась лицом ко мне.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи.
Больше мы ничего не говорили. Ни признаний, ни обещаний, ни глубоких разговоров о том, что случилось и что ещё случится. Просто у нас появился ещё один обычный день, о котором можно было вспомнить утром, и ещё один, который можно было ждать.
Я лежал и слушал её ровное дыхание. Лампа догорала, комната медленно погружалась в темноту, и мне вдруг подумалось, что, может быть, именно так и выглядит выздоровление: не громкие слова, не слёзы, не великое примирение, а хвосты, точильный камень и «завтра, если придём».
Сон пришёл мягко и без сновидений.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
