С системой Sims в мире Марвел! (разморожен!)
Глава 1
Проснулся я в шесть, за полтора часа до будильника, и всё это время пялился в потолок, думая о транзисторе. Точнее, о том, почему он, зараза, греется. На потолке у меня с девяти лет висят светящиеся звёзды, которые дядя наклеил, когда я боялся темноты, и за восемь лет они почти перестали светиться, так что думать под ними удобно: смотреть всё равно не на что.
Проект у меня простой, если на словах. Коробка двадцать на десять сантиметров, на входе двенадцать вольт от автомобильного аккумулятора, на выходе сто двадцать переменного, и всё это должно тянуть дядину болгарку. Оно и тянет. Секунд сорок. Потом ключевой транзистор уходит за сто пятьдесят градусов, срабатывает защита, и я остаюсь с тёплой коробкой и испорченным настроением. Радиатор я менял дважды. Вентилятор от старого системника прикручивал. Термопасту брал такую, что на неё ушли карманные деньги за две недели, и продавец в «Радио Шэк», отсчитывая сдачу, посмотрел на меня как на человека, который покупает кошке шёлковую подушку. Сорок секунд превратились в пятьдесят пять, на чём мои успехи и закончились. До городской научной ярмарки оставалось пять недель, и с такими показателями делать там нечего.
Ладно, лежать можно долго, а автобус на выставку уходит от школы в восемь.
На кухне тётя Мэй жарила яичницу, а дядя Бен читал за столом вчерашнюю «Дейли Бьюгл». Свежую он покупает по дороге на работу и читает в обед, а дома дочитывает то, что не успел. По его словам, новости к вечеру успевают отстояться, и половину можно пропускать, как пену с бульона. Тётя считает, что это просто привычка человека, который двадцать шесть лет обедает на стройке, сидя на кабельном барабане.
— Доброе утро, — сказал я обоим и сел на своё место.
— Доброе, — ответил Бен, не отрываясь от газеты. — Ты вчера опять до часу ночи паял. У меня из-за твоей болгарки в гараже пробки выбило, я потом с фонариком до щитка добирался. Через твои коробки, между прочим.
— Извини. — Я поморщился. — Больше сорока секунд она всё равно не работает, так что сильно я тебя не разорю.
— Меня не счёт за свет волнует, а то, что ты в гараже один и с инструментом, который режет металл. — Он опустил газету. — У нас на Флэтбуше в девяносто шестом был парень, Томми Руссо, тоже «только на секундочку» кожух снял. Хороший был парень, гитарист. Теперь он гитарист без двух пальцев и работает диспетчером. Так что договоримся: болгарку включаешь, когда я дома. Всё остальное паяй хоть до утра.
Спорить я не стал. Дядя двадцать шесть лет работает электриком, из них последние девять у Морено, и про Томми Руссо я слышал раз десять, причём с каждым разом пальцев у Томми оставалось ровно столько же, что, по-моему, говорит в пользу правдивости истории. Запрет этот не от вредности. Дядя просто знает, чем такие вещи кончаются, и не хочет однажды найти меня в гараже на полу.
— Договорились, — вздохнул я.
Тётя поставила передо мной тарелку и положила рядом контейнер с сэндвичами, завёрнутыми в фольгу так аккуратно, будто их собирались отправлять почтой.
— Это на выставку, — пояснила она. — В центре Джавитса кафе такое, что за бутерброд с индейкой просят девять долларов. Я узнавала у Анны, она туда на медицинскую конференцию ездила и до сих пор не может успокоиться.
— Спасибо, тёть Мэй.
— И раз уж все в сборе. — Она села напротив дяди и сложила руки на столе. — Мне предложили ещё две ночные смены в неделю, в приёмном. До Рождества.
Бен сложил газету. Аккуратно, по сгибам, что у него означает крайнюю степень недовольства. Когда он злится по-настоящему, газета складывается вчетверо и ровнее, чем из типографии.
— Ты и так на полторы ставки, — сказал он. — В прошлую пятницу уснула в прихожей, не сняв куртку.
— А тебе Морено с августа режет часы, и ты молчишь об этом третью неделю, — спокойно ответила тётя. — Я видела расчётный лист, Бен. Он лежал в кармане рубашки, которую ты сам положил в стирку.
Мда. Про часы я не знал. А картина между тем складывалась нехитрая: дяде платят по часам, часов стало меньше, значит, и денег он приносит меньше. Тётя это выяснила и собралась закрыть дыру ночными сменами, а дядя молчал, потому что не хотел, чтобы она эти смены брала. Оба хотели как лучше, и оба при этом ничего друг другу не говорили, что в нашей семье, кажется, передаётся по наследству вместе с подбородком.
— Заказов мало, — проворчал дядя. — Два объекта заморозили, к зиме обещают новый. Морено не от хорошей жизни режет.
— Я могу после школы подрабатывать, — влез я. — В «Радио Шэк» на Стейнвей висит объявление, им нужен человек в отдел ремонта.
— Нет, — ответили они хором.
Причём даже не переглянувшись. В такие моменты я начинаю подозревать, что они репетируют, пока я сплю.
— У тебя ярмарка через пять недель, а на ней стипендия в двенадцать тысяч, — добавил Бен уже спокойнее. — Почини свою коробку, это и будет твоя подработка. А с Морено я сам разберусь.
С арифметикой у дяди всё в порядке. В «Радио Шэк» школьнику платят восемь долларов в час, и двенадцать тысяч я бы там зарабатывал года два, по вечерам, вместо уроков. А на ярмарке их дают за один день, если проект возьмёт первое место. Так что самый выгодный для семьи вариант — чтобы я сидел в гараже и чинил инвертор. Осталось только его починить.
— Кстати о коробке. — Тётя подняла палец. — Из гаража её не выносить. В прошлый раз ты паял в комнате, и мне потом пришлось менять покрывало.
Это было один раз, и дырка там была крошечная, размером с горошину, но момент для уточнений я счёл неподходящим.
К школе я прибежал за шесть минут до отправления, что для меня можно считать запасом. У автобуса толпился весь наш поток: кто-то доедал на ходу пончик, кто-то уже снимал всех на телефон, а близнецы Андерсоны, как всегда, спорили, чья очередь сидеть у окна, хотя спорили они об этом с первого класса и, по-моему, давно забыли, с чего всё началось. Флэш Томпсон с приятелями из команды занял пятачок возле передней двери, так что обойти его было нельзя.
— Паркер. — Он расплылся в улыбке. — Ты на выставку за запчастями? Говорят, там в конце дня мусорные баки не охраняют.
— Спасибо за наводку, Юджин, — ответил я, протискиваясь мимо. — Если найду там учебник по тригонометрии, захвачу для тебя. Мистер Уоррен говорил, что твой, судя по контрольной, так и не открывали.
Приятели Флэша заржали. Сам он дёрнулся в мою сторону, но у двери стоял мистер Хардинг со списком, а при учителях Томпсон руки не распускает: ему до конца сезона нельзя получать замечания, иначе тренер снимет с игры. Собственно, только поэтому я и позволяю себе открывать рот. Будь мы за углом школы, я бы промолчал и пошёл быстрее. Иллюзий насчёт собственной храбрости у меня нет: остроумный я ровно до тех пор, пока рядом есть взрослый.
Гарри занял мне место в середине салона. Одет он был в пиджак, что для школьной поездки перебор, о чём я ему и сообщил.
— Отец велел. — Гарри скривился. — Там будет пресса, и если я попаду в кадр в толстовке, мне потом неделю будут объяснять, сколько стоит репутация компании. Он вообще хотел, чтобы я приехал с ним на машине и стоял рядом на сцене.
— А ты?
— А я сказал, что у меня обязательная школьная программа и мистер Хардинг снижает оценку за отрыв от коллектива. — Он усмехнулся. — Хардинг об этом, правда, не знает.
— То есть ты соврал отцу, лишь бы не стоять с ним на сцене, — уточнил я.
— Я бы сказал, проявил находчивость. — Гарри поправил пиджак. — Пит, ты не представляешь, каково это: два часа улыбаться в камеры и делать вид, что понимаешь, о чём он говорит.
Отец у него Норман Озборн, владелец «Оскорпа», и быть сыном такого человека на публике — работа, от которой Гарри отлынивает при первой возможности, примерно как я отлыниваю от физкультуры.
С Гарри мы дружим третий год, с летних курсов по робототехнике, куда меня взяли по гранту, а его отправили в наказание за тройку по физике. Физику я ему тогда подтянул, а он в ответ научил меня не шарахаться от людей, у которых есть личный водитель. Обмен, как по мне, равноценный, хотя Гарри до сих пор уверен, что получил больше.
Через проход от нас сидели Мэри Джейн Уотсон и Гвен Стейси. Эм-Джей возилась с фотоаппаратом, здоровенной зеркалкой с длинным объективом, которая на её коленях выглядела как пушка на прогулочном катере.
— Это отцовский? — Я кивнул на камеру.
— Редакционный, — ответила она, не поднимая головы. — Миссис Грин выдала под расписку. Мне нужен разворот в школьную газету про выставку, и если снимки выйдут приличные, она отправит их на конкурс в «Бьюгл». Так что, Паркер, увидишь меня возле сцены — не подходи и не закрывай кадр.
— Буду обходить по дуге, — пообещал я.
— Питер. — Гвен перегнулась через неё. — Ты транзистор поменял?
— Поменял. На тот, что ты советовала, с меньшим сопротивлением канала. Выиграл пятнадцать секунд.
— Странно. — Она нахмурилась. — По моим прикидкам, потери на нём должны были упасть почти вдвое. Если он при этом греется по-прежнему, значит, дело не в нём самом. Ты соседние элементы трогал? Не термометром, пальцем.
— Пальцем я трогал транзистор, — признался я. — Один раз. Больше не хочу.
Гвен закатила глаза и отвернулась к окну. Мысль её я тогда пропустил мимо ушей, а зря. Она ведь прямым текстом сказала: новый транзистор сам по себе выделяет вдвое меньше тепла, и раз он всё равно раскаляется, греет его что-то снаружи. Искать надо было рядом с ним, а я упёрся в него самого, как упирается лбом в стекло муха, когда рядом открыта форточка.
С Гвен мы сидим за одной партой на физике, и из всего класса она единственная, кому я могу рассказывать о своей коробке и не видеть, что человек думает о чём-то другом. Отец у неё капитан полиции, и допрашивать она, видимо, училась дома, за ужином, вместо того чтобы обсуждать погоду.
Центр Джавитса изнутри оказался ангаром, в который поставили пару сотен стендов, и шумно в нём было, как на вокзале в День благодарения. У входа мальчишка лет десяти в третий раз запускал на своём стенде вулкан из соды и уксуса, и каждый раз пена шла не вверх, а вбок, на скатерть соседей с проектом про очистку воды. Соседи терпели, только одна девочка с косичками молча подвигала к краю стола свои пробирки, как подвигают чемодан в метро, когда рядом садится человек с мороженым. Чуть дальше стоял лоток с хот-догами, к которому уже выстроилась очередь из учителей. Хардинг раздал нам браслеты, велел в два часа быть у сцены «Оскорпа» и отпустил, посмотрев на нас так, будто прощался навсегда.
К стенду Октавиуса меня привела Гвен. Сам бы я прошёл мимо: ни экранов, ни девушек с буклетами, только стол, на нём кольцо из медных катушек сантиметров шестьдесят в диаметре и рядом грузный мужик в мятом пиджаке, который ругался с каким-то типом в костюме.
— …и передайте вашему фонду, что если им нужна установка, которая окупится за три года, пусть вкладываются в прачечные, — донеслось до нас. — Удержание плазмы за три года не окупится. Оно и за десять может не окупиться. Зато потом окупится всё остальное.
Тип в костюме ушёл, а мужик повернулся к нам. Насколько я понял из обрывка разговора, это от него только что ушли деньги: инвестор хотел быстрой прибыли, а Октавиус честно сказал, что быстрой не будет. Я подумал, что дядя Бен с ним, наверное, поладил бы. Дядя тоже никогда не умел говорить заказчикам то, что они хотят услышать.
— Школьники, — констатировал он. — Буклетов у меня нет, значков тоже.
— Доктор Октавиус, а катушки у вас включены последовательно или каждая секция питается отдельно? — спросила Гвен. — Просто если последовательно, я не понимаю, чем вы гасите колебания поля на стыках.
Октавиус ответил не сразу.
— Отдельно, — сказал он уже другим тоном. — Восемь секций, восемь источников и контур обратной связи на каждую. Гасить на стыках нечего, потому что я не даю колебаниям возникнуть. Вы первая за сегодня, кто спросил о деле. Остальные интересовались, можно ли этой штукой заряжать телефон.
— А можно? — не удержался я.
— Молодой человек, она потребляет в сорок раз больше, чем выдаёт. — Октавиус вздохнул. — Пока что это очень дорогой обогреватель.
— У Питера тоже обогреватель, — сдала меня Гвен. — Только маленький. Расскажи.
Чтоб тебя, Стейси. Одно дело жаловаться на свою поделку однокласснице, и совсем другое — человеку, по учебнику которого у нас ведут факультатив. Но Октавиус уже смотрел на меня, и отступать было некуда.
— Инвертор, — сказал я. — Двенадцать вольт в сто двадцать, пятьсот ватт. Двухтактная схема, трансформатор мотал сам. Под нагрузкой ключи за сорок секунд уходят за сто пятьдесят градусов. Радиатор увеличивал, транзисторы менял на более дорогие, обдув ставил. Толку почти нет.
— Частота?
— Шестьдесят килогерц.
— Сердечник трансформатора откуда?
— Из блока питания от старого компьютера, — ответил я, чувствуя подвох. — Соседи выбросили.
— А тот блок был ватт на двести. — Октавиус кивнул сам себе. — Ты взял сердечник, рассчитанный на двести ватт, и гонишь через него пятьсот. Он у тебя насыщается на каждом полупериоде. В этот момент индуктивность первичной обмотки падает практически до нуля, и транзистор какое-то время работает на короткое замыкание. Греется у тебя ключ, но виноват не он. Ты всё это время охлаждал деталь, которая честно делала, что могла.
— Подождите. То есть транзистор вообще ни при чём? — спросил я. — Он просто… на него просто всё валится?
— На него валится весь ток твоего аккумулятора. Шестьдесят тысяч раз в секунду. Сердечник пропускает только ту мощность, на которую рассчитан. Дашь больше, и обмотка на долю мгновения превращается в обычный кусок провода. Можешь повесить на ключ радиатор от грузовика, он всё равно будет печкой. Сколько ты его охлаждал?
— Три месяца, — сказал я убитым голосом.
Гвен рядом очень старательно не смотрела на меня. Утром она ведь так и сказала: греет что-то снаружи. Три месяца. Радиатор, вентилятор, паста за двадцать два доллара. А надо было просто взять сердечник побольше. Я почувствовал себя человеком, который полгода лечил кашель, а потом выяснил, что у него в комнате просто не закрывается окно.
— Не расстраивайся, я в твои годы целый год не мог понять, почему у меня горит выпрямитель. — Октавиус хмыкнул. — Возьми кольцо втрое крупнее, перемотай и посмотри осциллографом ток первичной обмотки. Осциллограф в школе есть?
— Есть.
— Тогда держи. — Он достал из кармана визитку. — Напишешь, что получилось. Если я прав, мне будет приятно. Если неправ, напишешь тем более, потому что тогда у тебя что-то интересное.
Визитку я убрал в бумажник, в отделение, где лежит читательский билет. Самое надёжное место из тех, что у меня есть: читательский билет я не терял ни разу, в отличие от ключей, проездного и двух пар перчаток только за прошлую зиму.
К сцене «Оскорпа» мы подошли без десяти два. Гарри утащил нас в пятый ряд, сбоку от прохода: по его словам, из первых рядов отец видит лица, а ему хотелось бы досидеть спокойно. Эм-Джей с нами не пошла, устроилась с камерой у самой сцены, возле пульта, за которым сидел техник в фирменной куртке и нервно пил воду из бутылки, хотя ещё ничего не началось.
На сцене стояла двухметровая стеклянная колонна, оплетённая трубками, а справа от неё, на стойке, ряд небольших прозрачных боксов. В каждом сидел паук.
— Отец зовёт их «образцами», а лаборанты дали каждому имя, — сообщил Гарри, проследив за моим взглядом. — Того, что с краю, зовут Стив. Он в прошлом месяце сбежал и два дня жил в серверной.
Норман Озборн вышел ровно в два. Говорить он умеет, этого не отнять: голос у него такой, что даже учителя у лотка с хот-догами перестали жевать. За двадцать минут я узнал, что белок паучьего шёлка прочнее стали, что получать его от самих пауков невозможно, потому что на ферме они жрут друг друга, и что установка за его спиной собирает этот белок из раствора под действием поля. А пауки на сцене — доноры генов, отредактированные так, чтобы их шёлк годился для хирургических нитей и бронежилетов.
— Про бронежилеты он всегда говорит во вторую очередь, — тихо прокомментировал Гарри. — Хотя деньги на проект дали военные.
— То есть нитки для журналистов, а броня для заказчика? — шёпотом уточнил я.
— Ага. — Гарри кивнул. — Про нитки красиво говорить со сцены. Про бронежилеты говорят в Пентагоне, без камер.
— А почему на установке кожух только с трёх сторон? — так же тихо спросила Гвен. — С той стороны, где пульт, видно обмотку.
— Потому что с кожухом она некрасивая, — ответил Гарри. — Дизайнеры сняли панель для съёмки. Я слышал, как главный инженер орал по этому поводу в четверг.
Я покосился на колонну. Выходит, с работающей высоковольтной установки сняли защитную панель ради красивой картинки, а главного инженера, который возражал, не послушали. Дядя Бен за такое на объекте отключил бы рубильник и ушёл домой, причём вместе с бригадой, и ещё долго рассказывал бы об этом за ужином, складывая газету вчетверо.
— А теперь, — сказал Озборн со сцены, — я не буду просить вас верить мне на слово.
Он повернулся к технику и кивнул. Техник что-то сказал, слов я не разобрал. Озборн кивнул ещё раз, уже резче. Со стороны это выглядело однозначно: подчинённый пытался возразить, а начальник настоял на своём. Эм-Джей в этот момент стояла в двух шагах от них и снимала, не отрываясь от видоискателя.
Колонна засветилась синим. Зал захлопал. Вскоре свет стал белым, трубки задрожали, и я успел подумать, что для демонстрационного режима установка гудит слишком низко. Такой гул я слышу каждый вечер в гараже, перед тем как срабатывает защита. Только у этой штуки защита, похоже, не сработала.
Потом с открытой стороны колонны ударила дуга. В потолочную ферму со светом.
Дальше всё происходило одновременно, и по порядку я это могу изложить только потому, что потом много раз прокручивал в голове. Погас свет над сценой. Заорала сирена. Охранник в проходе крикнул, чтобы все шли к выходам, и ряды перед нами разом встали. Гарри дёрнул меня за рукав, Гвен уже лезла через кресла в проход. А я смотрел наверх, на ферму, у которой с одного конца горело крепление.
Под фермой, в проходе, стояла девчонка лет шести в жёлтой куртке. Одна. Взрослые бежали мимо неё в обе стороны, а она стояла и смотрела на сцену.
Хотелось бы сказать, что я принял решение. Ничего я не принимал. Я оказался к ней ближе остальных, и ноги сработали раньше головы. Девчонку я толкнул в сторону кресел, прямо в какую-то женщину, которая лезла ей навстречу. Сам шагнуть следом не успел.
Удар пришёлся в плечо и по голове. Упал я на спину и какое-то время, очень недолго, всё видел и ничего не чувствовал. Поперёк меня лежал кусок фермы с прожектором. Из разбитого прожектора свисал кабель, и конец этого кабеля лежал у меня на груди. Возле самого лица, на полу, валялся прозрачный бокс с трещиной через всю крышку. Пустой.
Потом появилась Гвен. Она упала возле меня на колени, что-то крикнула через плечо и потянулась к кабелю, но вдруг отдёрнула руку, шлёпнула себя по запястью и выругалась так, что капитан Стейси, услышь он это, провёл бы с дочерью долгую беседу.
— Не трогай, — попытался сказать я.
Не знаю, сказал ли. Свет на сцене в этот момент включился обратно, а вместе со светом в кабель вернулся ток. Кабель дёрнулся, и на этом мои воспоминания о выставке заканчиваются.
* * *
Очнулся я в палате. Над головой пищал монитор, в левой руке торчала капельница, а всё, что находилось дальше полуметра, расплывалось в пятна. Очки с меня сняли.
— Бен, он глаза открыл! — раздался голос тёти.
Одно пятно приблизилось и превратилось в тётю Мэй. В рабочей форме, с бейджем, то есть привезли меня в её больницу, и она прибежала прямо со смены, даже не сняв с шеи стетоскоп. Второе пятно оказалось дядей.
— Пить, — выдавил я.
Воду мне дали через трубочку. Плечо болело, голова тоже, но терпимо. Гораздо хуже было то, что я не помнил, чем всё кончилось.
— Девочка, — сказал я. — В жёлтой куртке.
— Цела, — ответил Бен. — Ссадина на колене. Её мать час сидела в коридоре, хотела дождаться, пока ты очнёшься. Я отправил её домой, но телефон она оставила и взяла с меня слово, что ты позвонишь.
— А остальные? Гарри, Гвен?
— Твои все целы. Гвен ехала с тобой в скорой, её полчаса назад забрал отец. — Тётя поправила мне подушку. — Она, кстати, твои очки привезла, только левое стекло треснуло. Пострадавших одиннадцать человек, в основном ушибы в давке. Тяжёлый ты один.
— Насколько тяжёлый? — уточнил я.
На этот вопрос ответила вошедшая в палату женщина в белом халате. Доктор Райес, если верить тёте, лучший невролог в их больнице, и тётя произнесла это тем особым голосом, каким медсёстры говорят о врачах, которых уважают, то есть почти шёпотом.
— Сотрясение средней тяжести, ушиб плечевого сустава без перелома, ожог второй степени на груди, — перечислила она, глядя в планшет. — Это то, что я понимаю. Теперь то, чего я не понимаю. Судя по ожогу и по рассказу парамедиков, через вас прошёл ток от осветительной линии, и продолжалось это не меньше секунды. После такого на кардиограмме обычно есть на что посмотреть. У вас она идеальная. А по анализу крови можно решить, что вы неделю болели гриппом и уже поправляетесь.
— Это плохо? — Тётя напряглась.
— Это странно, Мэй, — ответила Райес. — Плохого я пока не вижу. Оставлю его на двое суток, завтра утром повторим кровь и сделаем МРТ. Питер, если появится что-то необычное — двоение в глазах, звон в ушах, онемение, — сразу жмите кнопку, не терпите.
— Понял. — Я кивнул и тут же об этом пожалел: кивать с сотрясением не стоит. — Доктор Райес, а если коротко? То есть меня ударило током, а выгляжу я так, будто неделю болел гриппом?
— Если коротко, вы выглядите как человек, с которым случилось не то, что с вами случилось, — сказала Райес. — Я двадцать лет смотрю на электротравмы, Питер, и такого не видела. Поэтому вы у меня и полежите.
Когда Райес вышла, в дверь постучали. В проёме стоял мужчина в сером костюме с папкой под мышкой. Лица я без очков не разглядел, только блеск запонок, когда он поднял руку, чтобы постучать ещё раз.
— Мистер и миссис Паркер? Моя фамилия Доннелли, юридический департамент «Оскорп Индастриз». Я понимаю, что время неподходящее, и займу буквально пять минут. Мистер Озборн просил лично передать…
— В коридоре. — Дядя поднялся. — Парень только что очнулся.
Они вышли. Тётя проводила их взглядом и включила телевизор под потолком, видимо, чтобы я не прислушивался. По новостям как раз показывали Озборна. Он стоял перед входом в центр Джавитса и говорил, что компания берёт на себя все медицинские расходы пострадавших, что причины сбоя установит независимая комиссия и что он лично приносит извинения каждой семье. Говорил он так же хорошо, как со сцены, и галстук у него был уже другой.
— Быстро они, — заметил я. — С выставки часов шесть прошло?
— Семь, — ответила тётя. — Юрист ждал в холле с пяти вечера. Мне девочки с поста сказали.
То есть человек с папкой приехал в больницу раньше, чем меня подняли из приёмного в палату. Бумаги у него были готовы ещё до того, как врачи поняли, что со мной. Оперативно работают в «Оскорпе», ничего не скажешь. Быстрее скорой, если считать по-честному.
Бен вернулся минут через десять, один. Папка была у него.
— Что он хотел? — спросила тётя.
— Чтобы мы подписали бумагу сегодня. — Дядя сел на стул и положил папку на колени. — Они оплачивают лечение и дают сверху двадцать пять тысяч, а мы отказываемся от любых претензий. Я сказал, что сегодня мы ничего подписывать не будем, и попросил оставить экземпляр. Он оставил, но ему это не понравилось.
— Двадцать пять тысяч, — повторила тётя.
Могу её понять. Это больше, чем Бен приносит домой за полгода, особенно теперь, с урезанными часами. Одной подписью можно было закрыть и ночные смены, и разговор про «Радио Шэк».
— Мэй, человек с такими деньгами не сидит четыре часа в больничном холле ради того, чтобы сделать нам приятное. — Дядя покачал головой. — Если ему надо сегодня, значит, нам надо не сегодня. В понедельник найду юриста, пусть прочитает. У Луиса шурин судился с домовладельцем, ему советовали контору в Адской кухне, берут недорого.
Логика у дяди была такая. Компании выгодно, чтобы мы подписали сразу: пока мы напуганы, пока никто ничего не читал и пока неизвестно, чем для меня всё это кончится. Раз им выгодна спешка, значит, при внимательном чтении в бумаге найдётся что-то невыгодное для нас. А Луис — это его напарник у Морено, человек, которому дядя доверяет настолько, что даёт ему свою отвёртку, а свою отвёртку дядя не даёт даже мне.
Тётя хотела возразить, посмотрела на меня и промолчала.
Ушли они в одиннадцать, когда дежурная сестра в очередной раз напомнила про часы посещений. Тётя пообещала заглянуть в шесть утра, перед сменой. Бен на прощание сжал мне здоровое плечо и сказал, что с девчонкой я всё сделал правильно, но в следующий раз пусть я заранее посмотрю, куда собираюсь отпрыгивать сам.
Свет в палате погасили, остался только монитор. Спать не хотелось, болела голова, и я лежал, разглядывая потолок, которого без очков всё равно не видел. За стеной кто-то кашлял, долго и обстоятельно, а в коридоре скрипела тележка, на которой, судя по звону, развозили то ли лекарства, то ли ночной чай для медсестёр.
Синий прямоугольник в правом углу я поначалу принял за отсвет монитора. Потом повернул голову. Прямоугольник повернулся вместе с ней.
Так. Доктор Райес перечисляла: двоение, звон, онемение. Светящиеся прямоугольники в список не входили, но, подозреваю, только потому, что ей такое в голову не пришло. Я потянулся к кнопке вызова и остановился. Прямоугольник был чётким. Тумбочку в метре от себя я видел размытым пятном, дверь не видел вовсе, а эту штуку — до последней линии, включая мелкие буквы по нижнему краю. Глаза так не работают: без очков я не могу видеть чётко вообще ничего. Значит, эта картинка шла не через глаза. Она возникала сразу в голове.
Стоило на ней сосредоточиться, и она развернулась на полпалаты.
Сверху шли шесть полосок с подписями: Голод, Энергия, Гигиена, Нужда, Досуг, Общение. Голод и Досуг жёлтые, Энергия оранжевая, остальные зелёные. Под ними висел зелёный ромбик и строчка: [Питер Паркер, подросток. Настроение: так себе]. Ещё ниже — [Семейные средства: §1 250].
В самом низу, тем самым мелким шрифтом, значилось: [Слот 2].
Я закрыл глаза. Панель никуда не делась, с закрытыми глазами её было видно даже лучше.
Надо жать кнопку. Это галлюцинация, у меня сотрясение, меня ударило током, и взрослый разумный человек в такой ситуации зовёт врача. С другой стороны, взрослого разумного человека после этого отправляют к психиатру, а на галлюцинацию штука не тянет. Слишком уж она… оформленная. С рамочками. И полоски её, между прочим, не врали: есть я действительно хотел, а спать мне действительно было пора. Тётины сэндвичи, вспомнил я, так и остались в рюкзаке, а рюкзак, наверное, лежит теперь где-нибудь под креслами в центре Джавитса.
Ладно. Пять минут погоды не сделают. Сначала посмотрю, что тут есть, а кнопка никуда не убежит.
Слева обнаружились вкладки. Я выбрал ту, что называлась Черты, и панель послушно сменилась списком из пяти строк.
Гений. Ну, допустим. Спорить не буду.
Умелец. Тоже принимается.
Одиночка. Обидно, но, будем честны, по делу.
Хорошее чувство юмора. Спасибо, я старался.
Трусоватый.
— Чего? — сказал я вслух.
Я сегодня под падающую ферму полез. У меня ожог и сотрясение средней тяжести. Какой, к чёрту, «трусоватый»?
Панель висела и молчала. А мне почему-то вспомнилась не ферма, а автобус. И то, что рот я открыл только после того, как убедился, что рядом стоит Хардинг.
Под ферму меня вынесли ноги, подумать я не успел, а значит, и испугаться тоже. Смелость тут ни при чём. Смелость — это когда время испугаться было, а ты всё равно пошёл. Таких случаев за мной не числится. Зато случаев, когда я обходил Томпсона другой улицей, наберётся на целую тетрадь, причём в клетку и с полями.
Мда. Похоже, штука эта знает обо мне больше, чем хотелось бы.
Глава 2
Кнопку я в итоге так и не нажал.
Вместо этого часа два изучал панель, и чем дальше, тем меньше она походила на последствия сотрясения. Галлюцинации, насколько мне известно, не ведут учёт, а эта штука вела его с такой дотошностью, что ей позавидовала бы тётя, которая до сих пор хранит чеки за холодильник девяносто восьмого года.
Начал с полосок. Работают они просто: пока я разбирался со вкладками, Голод из жёлтого стал оранжевым, а когда я допил воду из стакана на тумбочке, чуть подрос. Нужда после стакана, наоборот, просела. Проверять её до конца я не стал, с капельницей в руке это целое мероприятие, вроде переезда. Общение держалось в зелёной зоне, видимо, за счёт вечера с родственниками и врачом. Для человека с чертой Одиночка у меня, оказывается, насыщенная светская жизнь.
Вывод напрашивался такой: полоски показывают то, что происходит с моим телом на самом деле. Панель меня измеряет, а не выдумывает. Как градусник, только с претензией на психологию.
Вкладка Навыки настроение подпортила. Логика — четыре из десяти. Механика — три. Изобретательство — два. Кулинария — один, и то, подозреваю, за умение разогревать. Харизма — ноль.
Ноль. Ладно хоть не минус.
Тут надо понимать: я лучший ученик в параллели, у меня инвертор на пятьсот ватт собственной сборки, и какая-то рамочка сообщает мне, что в механике я дотягиваю до тройки. Обидеться я не успел, потому что вспомнил сердечник от двухсотваттного блока. Человек, который три месяца не мог найти такую ошибку, на большее и не наработал. Тройка, пожалуй, ещё щедро. Под цифрами, кстати, у каждого навыка тянулась тонкая полоска, почти пустая, и я подумал, что она, наверное, заполняется, когда что-то делаешь. Как шкала опыта в игре, в которую Гарри однажды просидел у меня всё лето.
Дальше шли Желания. Четыре ячейки, заняты три. [Перемотать трансформатор: +500]. [Нормально поесть: +100]. [Купить что-нибудь для украшения комнаты: +150].
С первыми двумя не поспоришь. Трансформатор я мысленно перематывал с той минуты, когда отошёл от стенда Октавиуса, а больничный ужин проспал. Но украшение комнаты? За шестнадцать лет я не повесил на стену ничего, кроме таблицы Менделеева и распиновки разъёмов. Такого желания у меня не было, это я знаю точно. Получается, часть желаний панель берёт у меня из головы, а часть подсовывает сама. Кто решает, что именно подсунуть, она не уточняла. Плюсы же, судя по всему, шли в счёт каких-то «баллов счастья», которых у меня на тот момент не было вовсе.
Самое интересное нашлось под значком с тележкой.
Режим покупки. Каталог. Тысячи позиций, разложенные по разделам: мебель, техника, сантехника, освещение, декор, электроника, Разное. Цены в тех же параграфах, что и Семейные средства, то есть значок § здесь обозначает деньги. Кровать «Скрипучая» — §300. Холодильник «Морозко-эконом» — §375. Телевизор — §500. Карманный фонарь «Светлячок» с пометкой [силовой элемент в комплекте, подзарядка не требуется] — §95.
На фонаре я задержался. Что значит не требуется? Вообще? Батарейка, которую не надо заряжать, — это либо враньё в описании, либо источник энергии, какого на Земле никто не делает. Физика с такой формулировкой обычно не соглашается. Фонарь я запомнил.
Рядом со значком тележки был второй, с кирпичиком и мастерком, серый. Я навёл на него взгляд. [Режим строительства. Требуется: навык «Механика», уровень 5]. Ну да. Человеку, у которого механика на тройке, стены лучше не доверять, тут панель была со мной полностью согласна, как согласился бы и дядя, который до сих пор не разрешает мне самому менять розетки.
Чем глубже я листал раздел электроники, тем страннее становились названия и тем длиннее цены, и где-то на «Голографическом компьютере» за три с лишним миллиона я понял, что листать можно до утра. Меня же интересовал вопрос попроще: это картинки или нет? Можно ли здесь что-то купить по-настоящему, или я разглядываю очень подробный бред?
Проверить можно было одним способом. Тысяча двести пятьдесят неизвестно откуда взявшихся параграфов у меня имелись, а самой дешёвой вещью в каталоге оказался складной стул «Прораб» за двадцать.
Стоило его выбрать, и на полу палаты проступила сетка из квадратов, а над ней повис зелёный контур стула. Контур ездил за моим взглядом, как солнечный зайчик за зеркальцем. Возле кровати он покраснел, и панель выдала: [Нельзя разместить: мешает объект]. Объектом была стойка капельницы. У окна контур опять позеленел. Правило читалось легко: вещь можно поставить только туда, где на полу свободно.
Там я его и оставил.
Звука не было. Вспышки тоже. Просто у окна теперь стоял стул, серое пятно на четырёх ножках, а в углу панели значилось: [§1 230].
Какое-то время я лежал и смотрел на пятно. Потом слез с кровати, придерживая стойку, дошёл до окна и потрогал. Металлическая трубка, холодная. Сиденье из фанеры, с заусенцем на краю, о который я тут же зацепился рукавом больничной рубашки. На нижней стороне нащупалась наклейка, но прочесть её без очков я не смог.
Так. Спокойно. У меня в палате стул, которого только что не существовало, и купил я его за деньги, которых у меня нет, в магазине, которого нет. Закон сохранения массы на такое, полагаю, смотрит с осуждением. Зато вопрос про картинки закрыт: каталог настоящий, и всё, что в нём лежит, включая фонарь с вечной батарейкой и компьютер за три миллиона, можно достать и потрогать руками. Были бы параграфы.
Дверь открылась, когда я стоял у окна, держась за спинку.
— Паркер, — устало сказала дежурная сестра. — У меня на посту твой пульс показывает сто тридцать, а сам ты, вместо того чтобы лежать, разгуливаешь с капельницей. Доктор Райес разрешила тебе вставать только в туалет и только с сопровождением.
— Простите, мэм, — выдавил я. — Хотел посмотреть в окно.
— В три часа ночи и без очков. — Она кивнула, как кивают на очень плохую отговорку, которую слышали уже сто раз. — В кровать. И откуда здесь второй стул? В палате по описи один.
— Дядя из коридора принёс, — ответил я первое, что пришло в голову.
Сестра посмотрела на стул, на меня, сделала пометку в планшете и пообещала, что утром выяснит, кто у неё таскает мебель из коридора. Потом уложила меня, поправила датчик на пальце и ушла, шаркая резиновыми тапками по линолеуму.
Утром она ничего не найдёт. Стул я продал, едва закрылась дверь: у каждой купленной вещи в панели есть кнопка Продать. Стул исчез так же тихо, как появился, а дали за него семнадцать. То есть три параграфа с меня удержали за недолгое пользование. Запомним: возврат здесь идёт с уценкой, как в любом нормальном магазине, и каждый эксперимент стоит денег, которые неизвестно как пополнять.
Зато теперь я точно знал, что с головой у меня порядок. Ну или что беспорядок там такого масштаба, что кнопкой вызова его не исправить.
Перед сном я сделал ещё одну покупку, уже из жадности. Сто пятьдесят баллов за украшение комнаты выглядели лёгкой добычей, а в разделе Декор дешевле всего стоил садовый гном «Весельчак», двадцать пять параграфов. Гнома я поставил на подоконник. Желание из ячейки пропало, баллы капнули, и я заглянул во вкладку Награды — посмотреть, на что их тратить.
Стальной мочевой пузырь — десять тысяч. Сова — пятнадцать. Почти не голоден — двадцать пять.
Насколько я понял из подсказок, награды эти меняют самого владельца: с первой реже бегаешь в туалет, со второй меньше нужно спать. Заманчиво, особенно вторая. Но с моими ста пятьюдесятью баллами можно было только полюбоваться, как любуются на витрину автосалона по дороге из школы.
* * *
Разбудила меня тётя. За окном только начинало светать, и небо над парковкой было того серого цвета, каким бывает вода после мытья кисточек.
— Питер, это что? — спросила она, показывая на тумбочку.
На тумбочке, рядом со стаканом, стоял гном. В красном колпаке, с лопатой и с такой довольной рожей, что захотелось проверить карманы.
— Гном, — честно ответил я.
— Я вижу, что гном. Вчера его здесь не было.
— Наверное, Гарри передал. Через кого-нибудь из сестёр, — соврал я. — У него своеобразное чувство юмора.
— У Озборнов всё своеобразное, — проворчала тётя, но гнома оставила в покое. — Как голова?
Про голову я отчитался, про ночной пульс тоже, пообещал не вставать и съесть завтрак, и только когда она убежала на смену, сообразил, что именно меня царапнуло. Гнома я ставил на подоконник. Это я помнил точно, потому что на тумбочке контур был красным из-за стакана: туда панель просто не дала бы его поставить. А стоял он теперь именно там.
Ладно, сестра могла переставить. Ночью она заходила ещё раз, я сквозь сон слышал. Хотя зачем ей двигать чужого гнома? Другого объяснения у меня не было, и я остановился на этом, хотя оно мне не нравилось, примерно как не нравится объяснение «само сломалось», когда у тебя в руках отвёртка.
Дядя пришёл в десять, с той самой папкой. Судя по глазам, читал он её вместо сна.
— Тёте я не показывал, она и так на нервах. — Он сел возле кровати и протянул мне очки, у которых левое стекло было заклеено прозрачным скотчем. — Держи, пока новые не закажем. А теперь прочитай вот это. Ты у нас читаешь быстрее всех, и мне надо понять, придираюсь я или там правда нечисто.
Бумага занимала четыре страницы. Первые три были написаны так, чтобы читающий уснул: стороны, определения, порядок выплаты. Двадцать пять тысяч одним платежом в течение десяти рабочих дней, все счета больницы компания закрывает напрямую. Взамен Паркеры за себя и за несовершеннолетнего отказываются от любых требований к «Оскорп Индастриз», её сотрудникам и подрядчикам.
Седьмой пункт находился на последней странице, и его я перечитал.
— «Отказ распространяется на любые последствия воздействия, известные и неизвестные на дату подписания, включая отложенные, а равно на последствия, которые могут быть выявлены в будущем», — прочитал я вслух. — Воздействия чего?
— Вот. — Дядя поднял палец. — Я на том же месте споткнулся. Меня за двадцать шесть лет било током четыре раза, один раз с больницей. Во всех бумагах, которые я после этого подписывал, стояло «поражение электрическим током». Или «производственная травма». Слова «воздействие» там не было ни разу. Так пишут, когда человек чем-то надышался или облучился и никто не знает, что с ним будет через пять лет.
— То есть они считают, что меня ударило не только током, — сказал я.
— Они считают, что с тобой может что-то случиться потом, — поправил дядя. — И хотят, чтобы мы уже сейчас пообещали за это не спрашивать. Про удар током так не пишут, Пит. От удара током либо сразу плохо, либо уже никак. А тут «отложенные» и «выявленные в будущем». Значит, они знают про свою установку что-то такое, чего не сказали ни врачам, ни по телевизору.
— А девятый пункт ты видел? — Я перевернул страницу. — «Компания за свой счёт обеспечивает ежегодное медицинское обследование пострадавшего в клинике “Оскорп” в течение пяти лет».
— Видел. Тётя твоя скажет, что это щедро.
— А ты что скажешь?
— А я скажу, что щедро — это когда дают деньги и больше ничего не хотят, — ответил он. — Когда дают деньги и просят пять лет подряд приходить сдавать кровь, это называется по-другому. Это называется «мы хотим за тобой наблюдать». Сложи седьмой пункт с девятым: они ждут, что с тобой что-то произойдёт, хотят первыми об этом узнать, и чтобы ты при этом не мог подать на них в суд. Им от тебя что-то нужно. Я не понимаю что, и поэтому подписи моей там не будет, пока бумагу не прочитает человек, который понимает.
Спорить я не стал. Во-первых, он был прав. Во-вторых, у меня перед глазами висело вполне конкретное «неизвестное последствие» с полосками и каталогом. Если в «Оскорпе» ждут, что со мной что-то случится, то оно уже случилось, и анализ крови у доктора Райес, возможно, как раз об этом. Узнай юристы компании про панель, двадцатью пятью тысячами дело бы не ограничилось: меня бы из той клиники просто не выпустили.
Дяде, впрочем, я тоже ничего не сказал. Пока я сам не разберусь, что это такое, рассказывать нечего. Фраза «дядя Бен, я вижу рамочки и купил ночью стул» закончится в лучшем случае у психиатра, а в худшем дядя с перепугу сам отведёт меня к врачам, и там всё всплывёт. Сначала разберусь, потом расскажу. Так я решил тогда и ещё долго потом повторял себе это «потом», как повторяют «завтра» про зарядку.
— В понедельник поеду к юристам, — подвёл итог дядя, убирая папку. — Контора называется «Нельсон и Мёрдок». Луис говорит, один из них слепой, но дело его шурина выиграл за два заседания.
* * *
Гвен появилась после обеда, с моим рюкзаком и тетрадью по физике.
— Хардинг передал задание и сказал, что сотрясение не освобождает от лабораторной, — сообщила она, сгружая всё это на стул. — Шучу. Он сказал, чтобы ты лежал и ни о чём не думал. Задание я принесла сама, потому что думать ты всё равно будешь, так хоть с пользой.
Выглядела она неважно. Бледная, под глазами синяки, правое запястье замотано бинтом, и волосы собраны кое-как, хотя обычно Гвен заплетается так аккуратно, будто перед зеркалом с линейкой.
— А с рукой что? — Я кивнул на бинт.
— Укусил кто-то на выставке. Я думала, комар, но от комаров не бывает температуры под сорок. — Гвен поморщилась. — Всю ночь трясло, папа уже собирался везти меня сюда же. А в пять утра всё прошло. Совсем. Проснулась с ощущением, что могу пробежать марафон. Только есть хочу. Я с утра съела яичницу из шести яиц, Питер. Из шести. И до сих пор голодная. Ты пудинг будешь?
Пудинг с обеда стоял на тумбочке нетронутым, и я подвинул его к ней. Гвен расправилась с ним раньше, чем я достал из рюкзака тетрадь. Потом она съела сэндвич, оставленный тётей, извинилась и съела второй. Я смотрел, как исчезают тётины сэндвичи, и думал, что моя полоска Голод сейчас, наверное, плачет.
Запястье, кстати, было то самое, по которому она шлёпнула себя возле меня на полу. Тогда я решил, что её задело кабелем. Выходит, не кабелем.
— Что с остальными? — спросил я, пока она жевала.
— Гарри к тебе не пустят, — ответила Гвен. — Он мне утром писал. Юристы отца запретили всем Озборнам приближаться к пострадавшим, пока не подписаны какие-то бумаги. Он бесится, просил передать, что придёт, едва разрешат, и что ему стыдно. А Эм-Джей снимала до последнего, охранник выводил её из зала за капюшон. Говорит, у неё четыре сотни кадров и на половине чьи-то затылки. Карту памяти она пока никому не показывала, хочет сначала сама разобрать.
«Какие-то бумаги» — это, надо полагать, та самая папка, которая лежит у дяди. То есть пока Паркеры не подпишут отказ, мой лучший друг не имеет права зайти ко мне в палату, чтобы он, не дай бог, не сказал чего-нибудь лишнего про отцовскую установку. Гарри в этом не виноват, но приятного мало.
Гвен потянулась за водой. Одноразовый пластиковый стакан хрустнул у неё в пальцах, и вода потекла на пол.
— Да что ж такое. — Она уставилась на свою руку, потом на обломки. — Второй за сегодня. Дома я у кружки ручку отломила.
— Стаканы тут хлипкие, — заметил я. — Тётя на них всё время жалуется. Говорит, они ломаются, если на них строго посмотреть.
— Наверное, — ответила она без уверенности и перевела взгляд на тумбочку. — А это у тебя кто?
— Гном. Гарри прислал. Видимо, чтобы мне было с кем поговорить, раз его самого не пускают.
Гвен взяла гнома, покрутила, взвесила на ладони и поставила обратно.
— Тяжёлый. И на дне наклейка с каким-то параграфом вместо цены. Где Гарри его откопал?
— Понятия не имею, — ответил я, и на этот раз даже не соврал. Откуда берутся вещи из каталога, я действительно не знал.
Просидела она у меня часа полтора. Мы разобрали задание, поругались из-за того, учитывать ли трение в третьей задаче, и я рассказал ей про сердечник подробнее, с цифрами. Гвен заявила, что перемотку трансформатора мне с больным плечом не осилить и что в понедельник после уроков она готова подержать каркас, если я накормлю её чем-нибудь существенным. Судя по сегодняшнему, «существенное» для неё теперь начиналось где-то с индейки целиком.
Когда за ней закрылась дверь, я ещё какое-то время думал о ней, а не о трансформаторе. Укус, ночь с температурой под сорок, которая к утру прошла без следа. Голод, которого не перебивают шесть яиц, пудинг и два сэндвича. Сломанная кружка и раздавленный стакан у человека, который на лабораторных держит пробирки аккуратнее всех в классе. По отдельности каждая вещь ерунда. Вместе они выглядели так, что со вчерашнего дня странности начались не у одного меня. Что с этим делать, я не знал, спрашивать в лоб было не о чем, и я отложил это на потом.
Потом открыл вкладку Отношения. Ночью я пробежал её по диагонали, а зря.
[Бен Паркер — 100, семья]. [Мэй Паркер — 100, семья]. [Гарри Озборн — 61, друг]. [Гвен Стейси — 44, приятельница]. Ночью, если память мне не изменяет, у Гвен было тридцать восемь. [Мэри Джейн Уотсон — 27]. [Флэш Томпсон — минус 15].
Выходит, панель считает не только меня, но и то, как ко мне относятся другие. Причём в цифрах, и цифры эти меняются прямо на глазах: полтора часа над физикой и пара отданных сэндвичей стоят шесть пунктов. Буду знать. Хотя от того, что дружбу можно посчитать, как сдачу в магазине, мне стало немного не по себе.
Оставалась последняя вкладка, в самом низу списка, серая. Ночью я решил, что она не работает. Теперь навёл на неё взгляд и получил подсказку:
[История покупок. Требуется навык: логика, уровень 7. Записей: 214]
Я перечитал ещё раз. И вспомнил, что ночью, ещё до всякого стула, я на эту вкладку уже наводил взгляд, и число тогда было то же самое, двести четырнадцать, я запомнил его потому, что оно совпало с номером нашего автобуса до Флашинга.
С тех пор я купил стул, продал стул, купил гнома. А число не сдвинулось ни на единицу. Значит, моих там нет вообще. Эти двести четырнадцать записей сделал кто-то другой, и записывал их не в мою историю, а в свою.
И мелкая надпись [Слот 2] внизу панели вдруг перестала казаться мне служебной ерундой. Второй слот бывает там, где есть первый. Кто-то пользовался этой штукой до меня: покупал, продавал, двести с лишним раз. Тысяча двести пятьдесят параграфов на счету, скорее всего, остались от него же, я-то их не зарабатывал.
Кто это был и куда он делся, панель покажет только на седьмом уровне логики. У меня четвёртый.
Глава 3
Выписали меня в воскресенье, в одиннадцать утра. Снимки МРТ доктор Райес изучала минут десять, поворачивая планшет то так, то эдак, как поворачивают карту в незнакомом городе, и не нашла на них ничего, кроме следов сотрясения. А с повторным анализом крови ушла в ординаторскую и вернулась с видом человека, который проспорил сам себе.
— Лейкоциты в норме, — сообщила она тёте, а не мне. — И всё остальное тоже. Вчера утром у него была картина выздоравливающего после гриппа, сегодня передо мной здоровый подросток. Кровь за сутки так не меняется, Мэй. Даже после антибиотиков.
— Может, вчера пробирки перепутали? — предположила тётя.
— Я попросила лабораторию проверить маркировку. Пробирки его. — Райес сделала пометку в планшете. — Раз уж мы об этом заговорили. В пятницу вечером в лабораторию звонили из медицинского отдела «Оскорпа». Просили передать им образцы крови всех пострадавших для «независимого анализа». Лаборатория ответила, что без письменного согласия законных представителей никому ничего не отдаёт. Я решила, что вам стоит об этом знать.
Тётя поблагодарила её, Райес ушла оформлять выписку, а я сидел на кровати в джинсах, которые утром привёз Бен, и чувствовал, как у меня холодеют уши.
— Тёть Мэй, — сказал я, когда дверь закрылась. — Они ведь в пятницу и юриста прислали. В шесть вечера. С бумагой про пять лет обследований.
— Прислали. — Тётя кивнула. — И что?
— А медики в тот же вечер звонили в лабораторию. Пока юрист сидел в холле. Получается, одни просят подписать, что через год меня можно будет обследовать, а другие в ту же минуту уже просят мою кровь.
Тётя посмотрела на меня, и я увидел, что до неё дошло на секунду раньше, чем я договорил.
— Пять лет ждать им не хотелось, — сказала она. — Им хотелось посмотреть на тебя сразу. Знаешь, у нас так бывает с фармацевтами. Приходит милый молодой человек с пончиками для всего отделения, а через неделю выясняется, что ему нужны истории болезни. — Она застегнула мою сумку резче, чем требовалось. — Ничего они не получат. Ни пробирки. Я в этой больнице двадцать лет, я знаю, кому в лаборатории сказать.
Перед уходом Райес выдала тёте листок с рекомендациями. Неделю дома, никакой школы, никаких экранов, никаких нагрузок на плечо. Про светящиеся панели внутри головы в листке ничего не было, так что формально я ничего не нарушал.
Гнома тётя упаковала в пакет вместе с моими вещами. Бросить подарок Гарри в палате она сочла невежливым, а тётя скорее унесёт домой что-нибудь ненужное, чем обидит человека, который его подарил, даже если этот человек Озборн.
Ехали мы на дядином «Бьюике» девяносто восьмого года. Летом он заводится сразу, зимой через раз, и, судя по тому, что он дважды чихнул на парковке, октябрь у него уже считается зимой. Тётя сидела впереди и рассказывала дяде больничные новости, которые я за два дня успел пропустить, а дядя слушал и кивал в нужных местах, как кивает человек, который знает всех действующих лиц по именам, хотя ни разу их не видел.
— У нас в кардиологии на той неделе пропали два инфузомата, — вздохнула она. — «Алярис», по четыре тысячи каждый. Теперь служба безопасности ходит по отделениям и выспрашивает у девочек, кто последний расписывался в журнале. Шерил чуть не расплакалась, она в ту ночь одна была на посту.
— Найдутся, — буркнул Бен, перестраиваясь в правый ряд. — Кто-нибудь в чужое отделение укатил и забыл.
— Два сразу? С зарядными станциями?
— Мэй, ну кто украдёт насос из больницы? — Дядя посмотрел на неё в зеркало. — Это ж не телевизор. Его в ломбард не сдашь.
— Вот и я так думала, — вздохнула тётя.
На этом тема закрылась. Меня она тогда не заинтересовала совсем. У меня на коленях лежал пакет с гномом, а в голове висела панель, и думал я о том, есть ли у этой штуки радиус действия, как у радиотелефона, который у нас на кухне перестаёт ловить, стоит выйти на крыльцо.
Радиуса, как выяснилось, не было. Дома панель работала без перебоев, разве что полоска Досуг поползла вверх, едва я сел за свой стол, а Общение упало, когда тётя ушла в душ, а дядя в гараж. Человеку с чертой Одиночка, выходит, для падения общения хватает двадцати минут без собеседника. Я, между прочим, всю жизнь считал, что люблю быть один. Оказалось, люблю, но недолго. Зато Гигиена после двух суток в больнице стояла в жёлтом, и когда я, наконец, постоял под горячим душем минут двадцать, она прыгнула в зелёное так охотно, будто только этого и ждала. Тётя потом сказала, что я извёл всю горячую воду, и была совершенно права.
Ячейки желаний обновились. [Перемотать трансформатор: +500] висело на прежнем месте. Нормально поесть пропало ещё в больнице, после того как тётя принесла мне из кафетерия нормальную, с её точки зрения, лазанью. Зато появилось новое: [Позвонить Кармен Ортис: +100].
Кармен Ортис звали мать девочки в жёлтой куртке. Её телефон дядя записал на обороте больничного счёта и положил мне на стол. Что я обещал позвонить, я помнил. Но вот что панель тоже это запомнила, стало для меня новостью. Выходит, желания она берёт не только из того, чего мне хочется, но и из того, что я кому-то пообещал. Удобная штука. И немного обидная: от собственной совести у меня теперь есть напоминалка, как у тёти на холодильнике висит магнит с надписью «Купить хлеб».
Позвонил я в тот же вечер. Миссис Ортис плакала, благодарила, рассказывала, что Лусию отпустили к стенду с роботами на пять минут, пока сама она стояла в очереди в туалет, и что больше Лусия без неё никуда ходить не будет до самого колледжа. Потом трубку взяла сама Лусия и сообщила, что у неё на колене пластырь с единорогом, а у меня, наверное, пластырь больше. Я подтвердил, что больше, но без единорога. Её это расстроило, и она пообещала прислать мне наклейку.
Плюс сто баллов счастья. Двести пятьдесят в сумме. До Стального мочевого пузыря оставалось всего ничего, если считать в масштабах вечности.
* * *
Контора «Нельсон и Мёрдок» занимала второй этаж над химчисткой на Девятой авеню. Вывеска у входа была отпечатана на принтере и вставлена в пластиковый карман, как объявление о пропавшей кошке, а лестница скрипела на каждой ступеньке. Снизу, из химчистки, через пол было слышно, как ухает пресс и как хозяйка, пожилая кореянка, ругается по телефону с поставщиком вешалок. Судя по интонации, поставщик был ей должен что-то посерьёзнее вешалок. Дядя посмотрел на это всё, потом на меня.
— Луис клялся, что они толковые, — пробормотал он. — Луис мне и про карбюратор клялся. Ладно. Пошли.
На лестнице он, судя по лицу, считал, сколько контора возьмёт за консультацию и не дешевле ли было пойти в бесплатную юридическую помощь при профсоюзе.
Меня он взял с собой не по своей воле. Мёрдок по телефону попросил привезти пострадавшего: мол, бумаги бумагами, а с человеком, о котором в них речь, он хочет поговорить сам.
Нельсон оказался полноватым парнем лет тридцати в рубашке с закатанными рукавами и с пятном от кетчупа на манжете, которое он, по-моему, считал частью образа. Он встретил нас в приёмной, предложил кофе, извинился, что кофе вчерашний, и проводил в кабинет. Мёрдок сидел за столом в очках с красноватыми стёклами. Он поднялся, протянул руку чуть левее дяди, поправился раньше, чем дядя успел её пожать, и снова сел.
— Мистер Паркер, Питер. — Он кивнул каждому из нас точно в нужную сторону. — Луис Карраско говорил, что вы человек недоверчивый, мистер Паркер. Это хорошо. Фогги, прочитай нам, пожалуйста, всё целиком. Медленно.
Нельсон читал вслух минут пятнадцать, с выражением, какого эта бумага не заслуживала, как читают в школьном спектакле роль второго стражника. Мёрдок слушал, сложив пальцы домиком, и не перебил ни разу. На седьмом пункте попросил прочитать его ещё раз. На девятом тоже.
— «В клинике “Оскорп”», — повторил Нельсон и поднял голову. — Мэтт, они это всерьёз написали? Своими руками?
— Своими, Фогги. Читай дальше.
— Мистер Паркер, вы ведь опекун Питера по решению суда? — спросил Мёрдок, когда Нельсон закончил.
— С тех пор, как ему было пять, — подтвердил дядя. — Мы с женой.
— Тогда первое, что вам нужно знать. В штате Нью-Йорк родители и опекуны не могут окончательно отказаться от иска несовершеннолетнего. Любое такое соглашение должен утвердить суд, иначе оно не защищает компанию от самого Питера. В восемнадцать лет он мог бы подать на них в суд, и срок давности для него начал бы течь только с этого дня. Юристы «Оскорпа» знают это лучше меня. Их департамент обходится им дороже, чем весь наш квартал.
— Тогда зачем им наша подпись? — Дядя нахмурился.
— Вот. — Мёрдок чуть подался вперёд. — Это правильный вопрос. От Питера эта бумага их не защищает. Зато девятый пункт работает с той минуты, как вы его подписали. Это ваше согласие как опекунов на ежегодные обследования Питера в их клинике. Согласие на медицинские процедуры суд утверждать не обязан.
— Погодите. То есть отказ от претензий у них липовый, а обследования настоящие?
— Именно.
— А двадцать пять тысяч тогда за что?
— За девятый пункт, мистер Паркер. Остальные три с половиной страницы написаны для того, чтобы вы до него не дочитали.
Дядя откинулся на стуле и посмотрел на меня. Я, признаться, с первого раза тоже не всё уложил в голове и решил проверить.
— То есть им не отказ нужен, — сказал я. — Им нужен я. Раз в год, в их клинике, пять лет подряд. А деньги — это чтобы вы подписали не глядя.
— Да. — Мёрдок кивнул в мою сторону. — Ты сформулировал лучше, чем я. Фогги, запиши, как сказал Питер, пригодится для письма их юристам.
— И звонок в лабораторию в пятницу, — добавил я. — Это они, получается, даже до подписи не дождались.
Мёрдок чуть повернул голову.
— Какой звонок?
Я рассказал. Мёрдок выслушал, и Нельсон, не дожидаясь просьбы, записал всё в блокнот.
— Ладно, — сказал дядя. — Это я понял, что они хитрые. Вы мне скажите, что нам-то делать.
— Девятый пункт вычеркнуть целиком. — Мёрдок постучал пальцем по столу. — Если Питеру понадобится врач, его выберете вы, а «Оскорп» оплатит счёт. Седьмой пункт оставить.
— Оставить? — не поверил дядя. — Да ведь это и есть самое гнилое место! Мистер Мёрдок, я двадцать шесть лет с проводкой работаю, гнилое место я узнаю сразу. Его вырезают, а не оставляют.
— Гнилое место иногда полезно оставить на виду, — ответил Мёрдок. — Мистер Паркер, когда судья будет утверждать соглашение, он прочитает слова «последствия известные и неизвестные, включая отложенные». И задаст «Оскорпу» вопрос: какие отложенные последствия у удара током вы имеете в виду? У «Оскорпа» будет два пути. Либо ответить на открытом заседании, под запись, что именно делала их установка. Либо заплатить столько, чтобы этот пункт выглядел щедростью, а вопрос не возник. Я думаю, они выберут второе.
— Сколько? — уточнил Бен.
— Ожог второй степени на груди, со шрамом, плюс сотрясение средней тяжести у подростка, — перечислил Мёрдок. — По практике судов округа Нью-Йорк за такое дают от шестидесяти до восьмидесяти тысяч. Положим семьдесят. Это за то, что известно. За отказ от того, что неизвестно, я прошу вдвое больше. Двести десять.
Дядя поперхнулся вчерашним кофе.
— Сколько?
— Мэтт. — Нельсон отложил ручку. — Ты серьёзно? Двести десять за сотрясение?
— Не за сотрясение, Фогги. За молчание. — Мёрдок повернулся на голос. — Они сами вписали в бумагу «неизвестные последствия». Значит, боятся, что последствия будут, и не хотят объяснять в суде какие. Чем сильнее боятся, тем дороже стоит их спокойствие. Седьмой пункт — это их собственный ценник. Я его просто прочитал вслух.
Нельсон посмотрел на него, потом на нас и вздохнул.
— Он всегда так, — пожаловался он дяде. — Потом в суде я бегаю с бумажками, а он сидит и цитирует.
— Теперь плохая новость, — продолжил Мёрдок. — Деньги, которые суд присуждает несовершеннолетнему, перечисляются на блокированный счёт в банке. Снять их можно только с разрешения суда или после восемнадцатилетия. Вам, мистер Паркер, возместят то, что вы потратили сами: пропущенные смены, бензин, лекарства. Деньги Питера достанутся Питеру. Через два года.
— Так и правильно. — Дядя пожал плечами. — Его деньги. Его и будут.
Сказал он это легко. Но я видел, как он потёр костяшки пальцев о колено, и знал, что у него в голове сложилось. На столе в кухне лежал расчётный лист от Морено. Двести десять тысяч, даже если «Оскорп» согласится, ничего в этом листе не изменят. Тётя возьмёт ночные смены, а я ещё два года буду ходить в школу в куртке, купленной на распродаже.
— Наш гонорар пятнадцать процентов, его тоже утверждает суд, — добавил Нельсон. — До утверждения вы нам ничего не платите.
— А если они откажутся?
— Тогда подадим иск, и разговор о седьмом пункте пойдёт уже в суде, — ответил Мёрдок. — Не думаю, что до этого дойдёт.
Потом он повернул голову ко мне.
— Питер. С пятницы с тобой происходило что-нибудь необычное? Сон, зрение, слух. Что угодно, о чём ты не стал говорить врачам.
— Нет, — ответил я. — Голова болит. Плечо.
Мёрдок долго не отвечал. Пальцы его, сложенные домиком, не шевелились.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Если что-то появится, сначала говоришь мне, потом врачам. И ни в коем случае не врачам «Оскорпа». Договорились?
— Договорились, — ответил я и порадовался, что очки у меня со скотчем на стекле и глаза за ними видно плохо. Хотя кому видно-то. Он ведь слепой.
Почему-то от этой мысли легче не стало. Мёрдок смотрел мимо меня, на книжную полку, и всё равно было ощущение, что он меня видит, примерно как рентген в аэропорту видит, что у тебя в рюкзаке, хотя ты его и не открывал. Глупость, конечно. Сотрясение. Мне теперь, похоже, всё на свете можно списывать на сотрясение, удобная штука.
На обратном пути дядя сделал крюк через Канал-стрит. Там, в магазинчике радиодеталей размером с нашу ванную, где товар висел на стенах от пола до потолка в пакетиках с рукописными ценниками, хозяин-китаец нашёл ему в коробке под прилавком ферритовое кольцо на пятьдесят восемь миллиметров. Последнее, как он сказал, следующие придут через месяц. Тридцать четыре доллара. Дядя заплатил, сунул кольцо мне в руки и велел не ронять.
— Октавиус твой сказал «втрое крупнее», — напомнил он. — Это втрое. Я в старых бесперебойниках такие кольца видел, у них сердечник на шестьсот ватт.
* * *
Гвен пришла в понедельник в четыре, прямо из школы, с рюкзаком и двумя пакетами из «Ключевой еды» на углу.
— Ты обещал меня накормить, — напомнила она, ставя пакеты на верстак. — Я решила не рисковать и принесла продукты сама. Хлеб, сыр, ветчина, яйца, молоко. Готовишь ты, я держу каркас. Сделка.
Сделка вышла неравная. Кулинария у меня по панели стоит на единице, и панель тут ничуть не скромничает. Первую партию бутербродов я сжёг на старой дядиной электроплитке, которая стоит в гараже на случай, если тётя выгонит его из кухни, и которой, кажется, не пользовались со времён Клинтона.
— Это что? — Гвен подцепила один двумя пальцами.
— Горячий бутерброд.
— Это уголь, Паркер. С сыром.
— Не ешь, сделаю новые.
— Кто сказал, что я не буду? — Она откусила половину. — М-м. С характером.
Вторая партия вышла лучше, а полоска под кулинарией заметно подросла, как будто панель засчитала мне не результат, а упорство. Гвен съела всё, включая сожжённые.
Потом мы взялись за дело. Схема перемотки у меня была расписана ещё в больнице. Первичная обмотка на двенадцать вольт с отводом от середины, по четыре витка в каждом плече, жгутом из восьми проводов, чтобы не грелась от высокой частоты. Вторичная на пятьдесят шесть витков. Мотать её надо было ровно, виток к витку, под натяжением, и вот тут больное плечо меня подвело: держать кольцо и тянуть провод одновременно я не мог.
— Отношение один к четырнадцати, — бормотала Гвен, держа кольцо на весу. — На входе двенадцать, на выходе сто шестьдесят восемь пикового, после выпрямителя чуть меньше. Под сто двадцать действующего с запасом хватает. А почему жгут из восьми, а не один толстый?
— На шестидесяти килогерцах ток идёт по поверхности провода, — объяснил я, протягивая очередной виток. — Толстый провод внутри работает вхолостую. Восемь тонких дают больше поверхности при том же сечении.
— Скин-эффект. — Она кивнула. — Читала. Не думала, что это на таких частотах уже важно.
Под конец она слишком сильно сжала каркас, и пластик треснул по шву. Негромко, но заметно. Гвен посмотрела на свою руку, потом на трещину.
— Он и так был старый, — сказала она быстро. — Я подклею.
— Гвен, я его в сентябре купил.
— Значит, бракованный. — Она сунула руки в карманы. — Китайский. Мотай давай, у тебя натяжение падает.
Каркас был куплен в «Радио Шэк», американский, за девять долларов. Но поправлять её я не стал, тем более что трещина на обмотку не влияла. В копилку странностей, которую я начал ещё в больнице, легла ещё одна монетка: сначала больничный стакан, потом кружка, теперь вот армированный пластик, который я сам, со всей силой обиды на трансформатор, не смог бы треснуть даже плоскогубцами.
К семи вечера трансформатор стоял на плате. В восемь пришёл с работы дядя, переоделся, поужинал и спустился в гараж. Правило про болгарку действовало и на Гвен.
— Ну. — Он вздохнул и встал у двери с огнетушителем в руке. — Кто режет?
— Я, — вызвалась Гвен прежде, чем я успел открыть рот. — У него плечо. И я каску надену, вон висит.
Дядя посмотрел на неё с интересом, но возражать не стал. Я подключил аккумулятор, щёлкнул выключателем. Инвертор загудел ровно, без того низкого тона, который я слышал три месяца. Гвен включила болгарку и приложила диск к обрезку стальной трубы, зажатой в тисках.
Через десять минут ключевой транзистор показывал на термопаре шестьдесят один градус. Три месяца он у меня за сорок секунд уходил за сто пятьдесят, а теперь шестьдесят один. Через двадцать минут, когда дядя велел заканчивать, потому что труба кончилась, было шестьдесят четыре. Защита не сработала ни разу.
— Работает, — выдохнул Бен. — Чтоб меня. Работает, Пит! Три месяца я спускался сюда с огнетушителем и думал: ну всё, сегодня точно полыхнёт. А оно гудит себе, как трансформаторная будка на Стейнвей, ровно, без нервов.
Сомневался в этой коробке, оказывается, он больше всех. Просто три месяца молчал.
Он поставил огнетушитель на пол, хлопнул меня по здоровому плечу и пошёл наверх, к тёте, рассказывать.
На панели вспыхнула ячейка желаний. Перемотать трансформатор исчезло, а к баллам счастья добавилось пятьсот. Заодно сдвинулся навык Изобретательство, с двойки на тройку. Механика осталась на прежнем уровне, хотя полоска под ней заполнилась почти до края. То ли панель считала, что мотал в основном не я, то ли мне просто чуть-чуть не хватило. А Настроение сменилось с так себе на доволен, и я вдруг понял, что за все эти дни впервые не думаю ни про «Оскорп», ни про двести четырнадцать чужих записей.
— Октавиусу напишешь? — спросила Гвен, снимая каску.
— Сегодня же. Он сказал, что ему будет приятно.
— Тогда напиши, что каркас держала я, — заявила она. — Пусть ему будет приятно в двух местах.
Ушла она в половине десятого, когда за ней приехал отец. Капитан Стейси вышел из машины, поздоровался с дядей за руку, спросил у меня, как плечо, и пока Гвен собирала рюкзак, разглядывал гараж с профессиональным интересом человека, который любой гараж в первую очередь осматривает на предмет того, что в нём можно спрятать. Разговорчивостью он не отличался. Зато дочь, садясь в машину, помахала мне так, что я успел заметить на её запястье свежий бинт поверх старого следа.
Гвен Стейси, 49. В субботу было 44. Бутерброды, видимо, засчитались, включая сожжённые.
Письмо Октавиусу я отправил в одиннадцать. Короткое: «Доктор Октавиус, вы были правы. Кольцо на 58 мм, первичка 2×4 витка жгутом, вторичка 56. После 20 минут под нагрузкой ключ 64 °C. Каркас держала Гвен Стейси. Спасибо. Питер Паркер». Ответ пришёл через сорок минут: «Хорошо. Теперь посмотрите осциллографом форму тока на стоке и пришлите картинку. Если там звон на фронтах, добавьте снаббер. О.»
— Он тебя похвалил, — сказала Гвен, когда я прочитал ей письмо по телефону. — «Хорошо». Питер, это Октавиус. Для него «хорошо» — это почти объятия.
— А снаббер?
— А снаббер — это чтобы ты не зазнавался.
Злиться на человека, который не может похвалить, не дав следом задания, было глупо. Я и не злился. Записал «снаббер» в тетрадь и пошёл в гараж выключить свет.
Инвертор стоял на верстаке, ещё тёплый. Серая коробка двадцать на десять, с вентилятором от старого системника сбоку и с выключателем, который я снял с дядиного удлинителя. Я посмотрел на неё дольше, чем следовало, и панель, видимо, приняла это за интерес. Над коробкой всплыла подсказка.
[Инвертор (сделано: Питер Паркер). Состояние: новое. Продать: §3 400]
Глава 4
Продавать инвертор в тот вечер я, разумеется, не стал. Выключил свет в гараже, поднялся к себе и полночи разглядывал строчку [Продать: §3 400], которая висела в памяти и после того, как я закрыл панель, примерно как висит перед глазами яркое окно, если долго на него смотреть.
Три тысячи четыреста параграфов. В каталоге на эти деньги можно было обставить комнату целиком, с кроватью и холодильником, и ещё осталась бы сдача. Или скупить фонарей «Светлячок» на всю нашу улицу, включая миссис Розенберг с её таксой. Только вот я не знал, много это или мало. Курса параграфа к доллару панель не сообщала, и из того, что у меня было, вывести его не получалось. Стул за двадцать в магазине стоил бы долларов пятнадцать, а голографический компьютер за три миллиона не стоит ничего, потому что на Земле его не делают.
Зато кое-что другое я из этой строчки вывел. С первого дня меня занимал вопрос, откуда вообще берутся параграфы. Тысяча двести пятьдесят на счету достались мне от прежнего владельца, и рано или поздно они кончатся. Подсказка над инвертором отвечала на этот вопрос хотя бы частично: то, что я делаю сам, Система готова у меня покупать.
Во вторник я это проверил. В ящике с деталями у меня лежала мигалка на таймере 555, которую я собрал в восьмом классе из набора за шесть долларов: два светодиода, батарейка «Крона», плата размером со спичечный коробок. Когда-то я ею очень гордился и даже прикрепил к рюкзаку, пока Флэш не сказал, что я похож на дорожный конус. Панель оценила её в одиннадцать параграфов. Я продал, мигалка исчезла с ладони, на счету стало §1 233.
Заодно полез во вкладку Карьера, мимо которой до сих пор проходил. [Работа: нет. Зарплата: §0 в неделю]. Ниже был список вакансий, сплошь из серой, неактивной строки: [Требуется возраст: 18]. То есть зарабатывать по-честному мне пока нельзя, а продавать самодельное можно. Источников выходило два: доставшееся наследство и собственные руки.
Второй вопрос был сложнее. Что я вообще могу понять в вещах из каталога? Покупать фонарь за девяносто пять ради силового элемента имело смысл, только если я, вскрыв его, разберусь, как этот элемент устроен. Проверять на фонаре было дорого, и я начал с вещи попроще.
Радиоприёмник «Хрипун» стоил шестьдесят. Квадратная коробка из коричневого пластика, ручка громкости, ручка настройки, шнур с обычной американской вилкой. Появился он на полу возле стола, в той клетке сетки, где не мешали ни стул, ни провода. Счёт показал §1 173. Радио ловило всё, от станции колледжа Квинса до испанского канала из Нью-Джерси, где ведущий так радовался каждой песне, что хотелось радоваться вместе с ним, хотя я не понимал ни слова, и звучало для своих размеров прилично.
Заднюю крышку я снял в тот же вечер. На ней не было ни одного винта, только защёлки, и открылась она с первого раза. Внутри лежала плата, и вот тут начались странности. Динамик я узнал: обычный, восемь ом, с бумажным диффузором. Конденсатор переменной ёмкости на настройке тоже был вполне земной. Узнал я и транзисторы усилителя, только без маркировки, вместо неё на корпусе стоял выдавленный ромбик. А в углу платы сидел блок размером с кубик сахара, залитый чёрным компаундом, и к нему сходились все провода от вилки. Что у него внутри, я не понял. Ни по виду, ни по разводке дорожек, ни по тому, сколько от него шло выводов.
Вот так номер. Всё, что на этой плате могло бы найтись в магазине «Радио Шэк», я понимаю. А блок питания, без которого радио не работает, для меня просто чёрный кубик. И чем вещь в каталоге дороже, тем больше в ней, надо думать, таких кубиков. Фонарь с вечным элементом стоит почти вдвое дороже радио. Значит, его элемент окажется для меня той же чёрной коробкой, только посерьёзнее.
Крышку я закрыл и включил радио обратно. До среды оно отработало исправно.
В среду утром «Хрипун» захрипел, оправдав название. Звук сначала поплыл, потом сквозь музыку полез треск, а к обеду радио замолчало совсем. Шкала при этом светилась. Панель отреагировала тут же: над приёмником всплыла красная надпись [Сломано] и кнопка Починить.
Чинить радиоприёмники я умею лет с одиннадцати. Отвёртку я взял не задумываясь, а когда потянулся к крышке, панель выдала второе окно.
[Внимание: риск поражения током. Навык «Механика»: 3]
Отвёртку я положил.
Струсил? Струсил. Шестьдесят параграфов я бы ремонтом сэкономил, а током меня в этом месяце уже били, и второй раз мне не хотелось. Совсем. У меня от одной надписи заныло плечо, то самое, которое и так ныло всю неделю при каждой смене погоды.
Хотя формулировка, если подумать, была интересная. В понедельник я снимал крышку с исправного радио, и панель молчала. Сегодня, когда радио сломано, она предупреждает. Получается, опасен ремонт, и опасен он для того, кто полезет внутрь, не дотягивая по механике. Есть ли там, в сломанном радио, напряжение, которого не было вчера, или Система просто наказывает за неумелые руки, я выяснять не стал. Черта Трусоватый в этот раз мне даже понравилась.
Сломанный «Хрипун» ушёл за двадцать один параграф. Итого §1 194. Урок обошёлся в тридцать девять параграфов, и, признаться, я считаю, что недорого.
Одну мысль я в тот день додумал до конца, хотя очень не хотел. Вещи из каталога можно продавать не только Системе. Купил телевизор за пятьсот, отнёс в ломбард на Квинс-бульвар, получил долларов двести. Схема очевидная, и я уверен, что прежний владелец слота о ней тоже думал. Только телевизор без марки и серийного номера вызовет вопросы у первого же оценщика. А через месяц он сломается, его понесут в мастерскую, и мастер, у которого механика не дотягивает, снимет заднюю крышку. Получить от меня удар током незнакомый человек не заслужил. Даже если он оценщик в ломбарде на Квинс-бульвар, который однажды предложил дяде за золотые часы деда сорок долларов.
* * *
Мёрдок позвонил в четверг вечером. Трубку взял дядя, и по тому, как он стоял в коридоре, не снимая куртки, я понял, что разговор хороший. Когда разговор плохой, дядя садится на табуретку под вешалкой и трёт переносицу.
— «Оскорп» согласился, — сообщил он, когда положил трубку. — Двести десять. Девятый пункт вычеркнули. Седьмой оставили, Мёрдок говорит, они даже не спорили. Предварительное заседание в Верховном суде округа Нью-Йорк через три недели, в зале на Сентр-стрит. Судья будет утверждать.
— Так быстро? — удивилась тётя.
— Мёрдок говорит, быстро — это и есть ответ. — Дядя повесил куртку. — Если бы им нечего было бояться, тянули бы до весны.
— А почему быстро — это ответ? — спросил я.
— Пит, у «Оскорпа» юристов больше, чем у нас в Квинсе электриков. — Дядя сел. — Такие фирмы за каждый доллар торгуются месяцами, им за это зарплату платят. А тут за три дня согласились на сумму почти вдевятеро больше своей. Знаешь, когда хозяин не торгуется со мной за ремонт проводки? Когда у него в стене уже тлеет. Он тогда что угодно подпишет, лишь бы пожарные не приехали.
— То есть суд для них и есть пожарные.
— Вот именно. Судья начнёт спрашивать про седьмой пункт, и им придётся отвечать. Двести десять тысяч дешевле.
Тётя села за стол, взяла письмо, которое Нельсон прислал по факсу в аптеку на углу, и прочитала его от начала до конца, водя пальцем по строчкам, как читает рецепты незнакомых врачей. Потом положила.
— Двести десять тысяч, — повторила она. — На счёте, куда никто из нас не может зайти, ещё два года.
— Мэй…
— Я не жалуюсь, Бен. Это правильно, это его деньги. Я просто говорю вслух, чтобы самой услышать. — Она разгладила письмо ладонью. — Со следующей недели я беру ночные. Вторник и пятница. Я уже сказала старшей сестре.
— Мэй. — Дядя выпрямился. — Мы же договаривались. Ты после ночных три дня как варёная. Ты сама говорила.
— Говорила, — согласилась тётя. — А ещё я говорила, что Морено одумается. Не одумался. А «Оскорп» дал нам двести десять тысяч, которые мы два года не увидим. Бен, я ждала только, чем кончится с Мёрдоком. Кончилось. Я беру ночные.
— Это я должен…
— Ты должен Морено не убить, — отрезала тётя. — Всё. Разговор окончен. Кто будет чай?
Дядя открыл рот, закрыл и взял со стола «Бьюгл». Начал складывать его по сгибам, тщательно, угол к углу, как складывают флаг на похоронах ветерана. Это у него вместо ругани, и, по-моему, ругань была бы честнее.
Спорить ему было нечем. Девять лет он не мог заставить Морено платить нормально, и тётя знала, что он это знает. Она не стала говорить это вслух. От этого было только хуже.
Ночью я лежал и думал, что у меня на счету почти тысяча двести параграфов, а в гараже стоит вещь, за которую Система даёт ещё три тысячи четыреста. И что ни один из этих параграфов не превращается в доллары, на которые тётя покупает продукты. Ирония в духе «Оскорпа»: у меня целое состояние, которым нельзя заплатить за свет. Энергия к двум часам ночи уползла в оранжевое, а Настроение сменилось на встревожен, и спорить с панелью мне было нечем.
Утром в пятницу позвонил Гарри.
— Юристы сняли запрет, — сообщил он вместо приветствия. — Отец вчера вечером подписал какую-то бумагу и за ужином объявил, что теперь я могу «поддерживать социальные связи с пострадавшими». Цитата. Так что я поддерживаю. Как ты, Пит?
— Жив. Плечо болит, но уже меньше. Тётя до понедельника не выпускает: говорит, сотрясения в её доме по улицам не ходят.
— Я в субботу приеду. Если не выйдет, то в воскресенье. И ещё. — В трубке стало тихо, только где-то далеко у Гарри работал телевизор. — Двести десять тысяч, да? Он этого не сказал, но я видел, как он подписывал. Он потом полчаса ни с кем не разговаривал. Обычно после таких сумм он говорит больше.
Наверное, это должно было меня порадовать. А меня, наоборот, напрягло. Если Норман Озборн после проигранной сделки молчит, значит, сделку эту он для себя считает отложенной.
Под вечер позвонила Гвен. Здороваться она, как обычно, не стала.
— Хардинг просил передать: школьный отбор в понедельник, в три, в кабинете физики. Комиссия из трёх учителей, от школы пойдут два проекта. Нужно работающее устройство и журнал измерений. Я ему сказала, что у тебя всё работает. Он сказал «посмотрим» вот таким голосом. — Гвен понизила голос до хардинговского баса. — «Пос-мот-рим, мисс Стейси».
— Талант.
— Я три года тренируюсь. Ты осциллограмму снял?
— В понедельник в школе сниму.
— До трёх, Паркер. Не после, а до. И принеси в понедельник что-нибудь поесть. Я не шучу. Я сегодня на химии съела ластик.
— Что?!
— Шучу. Почти. Пока.
* * *
Желание появилось в пятницу, в одиннадцатом часу вечера, когда я спустился в гараж, чтобы проверить, как держится трансформатор на плате.
[Продать собственное изобретение: +750]
Неделю назад я бы не обратил на него внимания. Но теперь я знал, что часть желаний в этой панели мне не принадлежит. Украшать комнату гномом я не собирался, это мне подсунули. Позвонить Кармен Ортис я был должен, это моё. А «продать изобретение»?
Хотелось ли мне продать инвертор? Хотелось. С того самого вечера, когда увидел цифру. Так что, может, и моё. Поди разберись, где кончаешься ты и начинается панель, если она подсовывает тебе мысли, которые у тебя и так уже были.
Аргументы я тогда разложил честно, по столбикам. За ярмарку: стипендия двенадцать тысяч, которых семье не хватает прямо сейчас, и диплом, который пригодится для колледжа. Против: стипендию дают за первое место, а на городскую ярмарку прошлой весной пришло четыреста с чем-то проектов. Там были ребята из Бронксской научной с подопытными мышами и грантом от Колумбийского. Мой инвертор хороший, но я реалист. Шанс на первое место у меня небольшой.
За продажу: три тысячи четыреста параграфов сразу и наверняка. И главное, я ведь сам этот инвертор и сделал. Знаю, где была ошибка, знаю, как перематывать, Гвен держит каркас, у меня есть все схемы. Собрать новый я могу за выходные. В понедельник покажу Хардингу второй экземпляр, и он даже не заметит разницы.
Так что я открыл панель и нажал Продать.
Инвертор исчез с верстака. Тихо, без вспышки. Вместе с ним исчез провод от аккумулятора, который был к нему прикручен. Счёт показал §4 594. Баллы счастья подросли до полутора тысяч, Настроение на минуту стало «отлично». Секунды три я стоял и чувствовал себя очень умным.
Потом до меня начало доходить, медленно, как до жирафа в анекдоте, который дядя рассказывает на каждом Дне благодарения.
Чёрт.
Ферритовое кольцо на пятьдесят восемь миллиметров. Последнее в магазинчике на Канал-стрит. Следующие, по словам хозяина, придут через месяц. Медный провод для жгута я извёл целиком, катушка осталась пустой. Транзисторы, те дорогие, по шесть долларов штука, ушли вместе с платой. Радиатор, вентилятор, термопаста за двадцать два доллара. Всё это было внутри серой коробки, а серой коробки больше не было.
Чёрт, чёрт, чёрт. Собрать новый за выходные я не мог. Мне не из чего было собирать.
На всякий случай я поднялся к себе и полчаса просидел на сайтах дистрибьюторов. Кольцо того же типоразмера у «Диджи-Ки» значилось под заказ со сроком поставки шесть недель, у «Маузера» семь. Можно было бы склеить пакет из колец поменьше, но и колец поменьше у меня не было: сердечник из соседского блока питания был единственным. А в кошельке лежали одиннадцать долларов и визитка Октавиуса.
Шесть недель. Городская ярмарка через четыре. Дядя на эти детали потратил почти восемьдесят долларов в тот самый месяц, когда Морено режет ему часы, а тётя берёт ночные смены. А в понедельник в три часа комиссия из трёх учителей ждала от меня работающее устройство, которого у меня нет.
Хуже всего было то, что я всё это знал и раньше. Про последнее кольцо мне сказали в понедельник. Про пустую катушку я помнил, потому что сам её выбрасывал. Просто когда я раскладывал аргументы по столбикам, эти факты в столбики почему-то не попали. Так бывает, когда очень хочется: голова сама решает, что считать, а что нет, и ничего тебе об этом не говорит.
Желание из ячейки пропало. Как ни крути, оно было выполнено. Настроение вернулось к встревожен и, по-моему, решило там пожить.
* * *
Луис приехал в субботу в десять утра. Дядя затеял переложить проводку в гараже, где розетки ещё со времён прошлых хозяев, и позвал его на подмогу. Платить он собирался обедом и пивом, что, по меркам их бригады, считалось нормальным курсом.
Луису Карраско лет пятьдесят, он из Пуэрто-Рико, с дядей у Морено работает все те девять лет, и его усы я помню с тех пор, как себя помню. В детстве он учил меня зачищать провод без стриппера, одним ножом, и тётя потом месяц на него ворчала, а он каждый раз в ответ приносил ей пакет домашних пастелильос от жены и ворчание прекращалось ровно на неделю.
Приехал он не на своей «Хонде», а на белом фургоне «Форд Эконолайн» без надписей на бортах, с номерами Нью-Джерси.
— Это ещё что? — Дядя кивнул на фургон, пожимая ему руку.
— Подработка, hermano. — Луис развёл руками. — Морено и мне часы срезал, а у Аны колледж, ты знаешь, сколько стоит один семестр? Я когда счёт увидел, сел прямо на кухне на пол. Вожу по ночам для одной фирмы, медицинское оборудование, со склада в Ред-Хуке в Ньюарк и обратно. Сто двадцать за ночь, наличными. И машину разрешают брать домой, Роза теперь думает, что я большой человек.
— Что за фирма?
— «Бруклин Медикал Сапплай». — Луис пожал плечами. — Я в документы не смотрю, Бен. Мне дают коробки, адрес и накладную, я везу. Я водитель, не бухгалтер.
Дядя ничего не ответил. Только взгляд у него стал тот самый, которым он смотрит на чужую проводку перед тем, как её трогать.
Потом Луис спросил, как я, и я ответил, что жив. Потом дядя, разумеется, похвастался.
— Пит свою коробку починил. Двадцать минут болгарку тянула, и ключ шестьдесят четыре градуса. Пит, покажи ему.
— Я её разобрал, — ответил я. Ответ я заготовил ещё ночью, и всё равно голос вышел не тот. — Октавиус написал, что надо снаббер добавить. Я снял плату, переделаю.
— Разобрал? — Дядя посмотрел на меня. — Перед отбором?
— До понедельника соберу.
— Пит. — Дядя посмотрел на меня поверх очков. — Работающее. За три дня до показа. Ты сам мне сто раз говорил: работает — не трогай.
— Это другое.
— Ну-ну, — сказал дядя.
Больше он ничего не спросил. Только кивнул и пошёл открывать гараж. Но это его «ну-ну» я потом весь день слышал у себя в голове. Двадцать шесть лет у щитков: он прекрасно знал, что никто в здравом уме не разбирает работающее устройство за три дня до показа. И знал, что я ему вру. А у меня на панели, в его строчке, где всю жизнь стояло ровное «100», ничего не изменилось, и от этого почему-то было ещё хуже, чем если бы изменилось.
В гараже они первым делом вскрыли старую распаечную коробку над верстаком. Внутри обнаружилась алюминиевая проводка шестидесятых годов, скрученная с медной без всяких клемм.
— Вот, полюбуйся. — Дядя посветил туда фонариком. — Алюминий с медью на скрутке за двадцать лет окисляется, контакт греется, и однажды ночью у тебя в стене тлеет. Я такую коробку в Астории вскрывал после пожара, там от неё одна сажа осталась. А мы над ней три месяца инвертор гоняли.
Луис кивнул и зевнул так, что хрустнула челюсть, а у миссис Розенберг за забором залаяла её такса, которая лает на всё, что громче холодильника.
— Ты спал? — Дядя покосился на него.
— Три часа. Dios mío, Бен, не смотри на меня так, я не умираю. В шесть разгрузился в Ньюарке, в восемь был дома, Роза мне кофе сделала такой, что ложка стоит.
— Сто двадцать за ночь, — повторил дядя, зачищая провод. — Водителю фургона. Луис, Морено нам с тобой за смену платит сто сорок, и это с допуском на высокое напряжение.
— Бен, не начинай. Ты сейчас говоришь как моя тёща. — Луис полез на стремянку.
— Я и не начинаю. Я считаю. Водителю с фургоном красная цена восемьдесят за ночь, и то если сам грузит.
— Значит, мне повезло. Бывает же, что человеку везёт? Мне в этом году ещё ни разу не везло, пусть хоть так.
— Бывает, — согласился дядя и замолчал.
Я стоял внизу с мотком изоленты и понимал, о чём он молчит. Просто за баранку сто двадцать за ночь не платят. Платят за то, чтобы ты не задавал вопросов, не смотрел в накладные и не запоминал адресов. Дядя сказал Луису цифры, а всё остальное оставил ему додумывать самому. А Луис, судя по тому, как он стоял на стремянке спиной к нам, уже давно всё додумал.
Минут через двадцать дядя отправил меня к фургону: Луис привёз бухту кабеля, и её надо было занести внутрь. Бухта лежала у задних дверей, а за ней, до самой перегородки, стояли коробки. Белые, одинаковые, перехваченные лентой. Задние двери были распахнуты.
Ближайшая ко мне коробка лежала на боку, и на её торце была наклеена бирка, синяя, с логотипом в виде креста в круге. Такие бирки я видел каждый раз, когда приходил к тёте на работу.
«Собственность больницы Метро-Дженерал. Отделение кардиологии. Инв. № MG-C-04117». Ниже, маркером, от руки: «Алярис, 2 шт., с зарядн. ст.».
Глава 5
Бухту я донёс до гаража, бросил у стены и вернулся к фургону якобы за удлинителем, которого там, честно говоря, никогда и не было. Просто хотелось посмотреть ещё раз: вдруг показалось. Сотрясение всё-таки, мало ли что мне теперь мерещится, кроме панели.
Не показалось. Бирка висела на месте, и номер я запомнил, хотя совсем не собирался, примерно как запоминаешь номер машины, которая чуть тебя не сбила.
Остаток дня я таскал кабель, подавал инструмент и держал фонарик, а Луис с дядей работали молча, что для них двоих примерно то же самое, что для нормальных людей драка. Обычно они в гараже говорят без остановки, про «Метс», про Морено, про то, как Луисова тёща в прошлое Рождество подарила ему книгу «Как стать хорошим мужем», и замолкают только тогда, когда надо держать провод зубами. Обедали под футбол по радио, и даже когда «Джетс» пропустили на последней минуте, никто не выругался. У миссис Розенберг через забор в это время орал телевизор с тем же матчем, и она выругалась за всех троих, громко и с подробностями. В пять Луис уехал, и белый «Эконолайн» свернул с Ингрэм-стрит в сторону бульвара.
Сказать дяде я решился только ночью. Тётя ушла спать, дядя сидел на кухне над расчётным листом Морено и черкал что-то карандашом на обороте. Я минут десять топтался в коридоре, потом зашёл, налил себе воды, которую не хотел, и сел напротив.
— Ну? — спросил дядя, не поднимая головы.
— Что «ну»?
— Ты весь вечер воду пьёшь. Ты так пил в восемь лет, когда разбил Розенбергам окно. Выкладывай.
Ладно. Чего уж теперь.
— В фургоне у Луиса инфузоматы, — выпалил я. — Те самые, тётины. «Алярис», из кардиологии. На коробке бирка Метро-Дженерал, номер MG-C-04117.
Дядя дописал строчку, положил карандаш и снял очки, всё по очереди и без спешки, как снимает крышку со щитка, про который не знает, обесточен он или нет.
— Видел, — сказал он.
— В смысле — видел?
— В прямом смысле, глазами. Он когда подъехал, задние двери не закрыл, а я двадцать шесть лет читаю бирки на щитках, у меня глаз сам цепляется. Я ж не слепой, Пит.
— И молчал? Весь день? Ты с ним проводку тянул, обедал, пиво пил, и…
— А что я должен был сделать? — Дядя наконец посмотрел на меня. — При тебе спросить: «Луис, ты, часом, не краденое возишь»? Он бы соврал. Я бы понял, что он врёт. Он бы понял, что я понял. И всё, Пит. Девять лет на одной лестнице, и всё.
Он потёр переносицу.
— Луис не вор. Он с объекта гвоздя не унёс ни разу, я бы знал. Если он возит краденое, значит, его к этому фургону кто-то привязал. Кто и чем — не знаю. В понедельник выясню. На крыше, в обед, без свидетелей.
— А тёте?
— А тёте ни слова. Ни одного, Пит, я серьёзно.
— Почему? Это её отделение! Там Шерил из-за этих насосов чуть не…
— Вот поэтому. — Дядя постучал пальцем по столу. — Мэй узнает — пойдёт к безопасности. В тот же день. Она не умеет знать и молчать, когда из-за этого плачет невиновная девчонка. Ты её знаешь не хуже меня.
— Ну и пусть идёт. Насосы найдут, Шерил успокоится, все довольны.
— Насосы найдут, — согласился дядя. — А Луиса возьмут прямо в кабине, с накладными на руках. Водитель, Пит. Первый, кого берут. А тот, кто его туда посадил, просто найдёт другого водителя. У меня в щитке так бывает: выбил автомат, а короткое замыкание никуда не делось. Включишь обратно, и его снова выбьет. Сначала ищешь, где коротит. Потом включаешь.
Спорить я не стал, хотя очень хотелось. Хотелось, чтобы взрослый человек встал, снял трубку и всё решил прямо сейчас, как в кино, где на такие звонки отвечают с первого гудка. Только дядя и был этим взрослым, и решил он подождать до понедельника. И, что хуже всего, по-хорошему он был прав. От этого злило ещё сильнее.
Уже в кровати до меня дошло, что дядя только что сделал ровно то, от чего прятал тётю. Знал и молчал. И, судя по тому, как он сидел над этим листком, давалось ему это хуже, чем любой расчёт от Морено.
* * *
Гарри приехал в воскресенье, в два, на заднем сиденье чёрного «Линкольна». Водитель остался в машине и, судя по тому, что он немедленно опустил спинку сиденья, ждать ему было не впервой. Гарри поднялся ко мне с пакетом, из которого торчала коробка с новой приставкой, а под мышкой нёс пачку печенья: её ему тётя вручила прямо на пороге, не слушая возражений.
— Держи. — Он сунул мне коробку. — Сразу говорю: со своей карты. Не от отца. Чтобы потом не выслушивать за ужином, что я «инвестирую в лояльность пострадавших».
— Гарри, она четыреста баксов стоит.
— А ты под нашей фермой лежал бесплатно. — Он пожал плечами. — Бери, не ломайся. Где у тебя розетка?
Он плюхнулся на подоконник и тут же схватил с тумбочки гнома.
— О. А это что за урод?
— Это твой подарок, — быстро сказал я. — В больницу. Если тётя спросит.
Гарри посмотрел на гнома, потом на меня, потом опять на гнома, и вид у него был как у человека, которому в ресторане принесли чужое блюдо, а он слишком хорошо воспитан, чтобы сказать официанту.
— Мой, значит, — протянул он. — Пит, ты меня за кого держишь? Я, по-твоему, дарю людям садовых гномов?
— С прошлой пятницы даришь.
— Ладно. — Он развернул гнома мордой к стене. — Зато смешно. Обычно мне приписывают вещи пострашнее.
Следующие полтора часа он громил меня во всё, во что можно было громить. Тётя дважды заглядывала с печеньем и оба раза уходила с лицом человека, который не понимает, зачем двое взрослых парней так орут на телевизор. Полоска Досуг у меня за это время выросла из жёлтой в ярко-зелёную, и я подумал, что панель, похоже, считает приставку полезнее всех моих паяльников, вместе взятых.
— Ты поддаёшься, — заявил Гарри после очередного раунда.
— У меня плечо.
— Плечо у тебя левое. Играешь ты правой.
— Значит, у меня сотрясение.
— Сотрясение у тебя было неделю назад. — Гарри жал на кнопки, не глядя на меня. — А играешь ты так всегда, Пит. Я просто раньше из вежливости молчал.
Под конец, когда водитель начал названивать ему на мобильный, Гарри вдруг перестал жать кнопки. Его персонаж застыл посреди экрана, и мой его тут же убил. Гарри даже не заметил.
— Пит. Отец тебе не звонил?
— Мне? С чего вдруг? Мы с ним разговаривали один раз в жизни, на твоём дне рождения, он спросил, не я ли сын садовника.
— Он вчера за ужином спросил, как у тебя с учёбой. — Гарри смотрел в экран. — Какие предметы. Есть ли проект на ярмарку. Понимаешь? Он Флэша третий год Фрэнком называет. Он не знает, как зовут моего соседа по парте. А про твой проект спросил.
— Может, совесть проснулась. После двухсот десяти тысяч с людьми такое бывает.
— У отца? — Гарри хмыкнул. — Совести у отца нет. У отца есть отдел по связям с общественностью. Только отдел по связям с общественностью про проекты не спрашивает.
— Это ты к чему?
— К тому, что он не из вежливости спросил. — Гарри наконец повернулся ко мне. — Отец ничего не делает из вежливости, Пит. Если он спрашивает, значит, ему что-то от тебя надо. Я пока не знаю что. Ладно, поехал, водила мне сейчас всю трубку оборвёт.
Он ушёл, а я ещё долго сидел перед погасшим экраном, в котором отражались я и гном, по-прежнему стоявший мордой к стене, как наказанный. Норман Озборн отдал двести десять тысяч, лишь бы судья не задавал вопросов про седьмой пункт. А через два дня спрашивает у сына, чем я занимаюсь. Значит, с подписанием бумаги ничего не кончилось. Просто интерес «Оскорпа» ко мне переехал из юридического департамента за обеденный стол Озборнов.
* * *
Школьный отбор проходил в понедельник, в три, в кабинете физики.
У двери кабинета меня перехватил Флэш Томпсон.
— Паркер! — заорал он на весь коридор. — А где коробка? Током отняли?
— Дома оставил, — ответил я. — Боялся, ты её съешь.
Флэш открыл рот, закрыл и ушёл, так ничего и не придумав. Мелочь, а приятно. Но приятно было ровно до двери кабинета.
Комиссия сидела за лабораторным столом: Хардинг, миссис Грин и мистер Уоррен, наш математик, который на всех школьных мероприятиях сидит с таким видом, будто его позвали считать голоса. Лиз Аллан показывала фильтр для воды из угля и песка, Рэнди Робертсон самодельный сейсмограф, кто-то из девятиклассников вулкан из соды, и на вулкане Хардинг заметно погрустнел. Я вышел последним. Без коробки. С тетрадью, где были все три месяца измерений, включая субботние шестьдесят четыре градуса.
— Устройство где, Паркер? — Хардинг поднял глаза от списка.
— Я его… разобрал, мистер Хардинг.
Хардинг снял очки. Плохой знак. Очки Хардинг снимает перед тем, как поставить двойку.
— Разобрал, — повторил он. — За три дня до отбора.
— Доктор Октавиус посоветовал добавить снаббер. Я начал переделывать, и треснуло кольцо сердечника. Новое придёт через шесть недель.
Последняя часть была почти правдой. Новое кольцо действительно придёт через шесть недель, если его заказать. А старое отправилось туда же, куда стул и «Хрипун», но этого я рассказывать не стал.
— Через шесть недель, Паркер, ярмарка уже закончится, — подал голос мистер Уоррен. — Вы в курсе?
— В курсе, сэр.
Хардинг полистал тетрадь, вернулся к началу, где у меня были ещё сентябрьские графики, кривые, как забор у Розенбергов, и закрыл.
— Чёрт, Питер, — сказал он тихо. — Работа хорошая. Я видел, как ты её делал. Но правила не я писал: городская ярмарка принимает только действующие устройства. От школы идут Аллан и Робертсон. Мне жаль.
Ему правда было жаль. Это я понял по тому, что тетрадь он мне отдал двумя руками.
Гвен ждала в коридоре, привалившись к косяку. Дверь была открыта, она слышала всё. До лестницы она молчала. А на лестнице встала ступенькой выше, чтобы смотреть на меня сверху вниз.
— Кольцо треснуло, — повторила она.
— Феррит хрупкий. Уронил.
— Ты? Уронил? — Гвен даже не пыталась сделать вид, что верит. — В понедельник ты мне два часа зудел: «не урони, не урони, оно последнее в Нью-Йорке». Я его двумя руками держала, Паркер. Двумя. А ты сам, значит, взял и уронил.
— Ну, уронил.
— В субботу. За два дня до отбора. Разобрал работающий инвертор. Ради снаббера, которого комиссия даже не заметила бы, потому что Уоррен не отличит снаббер от сабвуфера. — Гвен скрестила руки. — Питер, это не сходится. Ни с какой стороны.
— Не сходится, — согласился я. А что тут ещё скажешь.
— Где коробка?
— Дома.
— Отлично, пошли к тебе домой, покажешь. Мне как раз по дороге. Мне вообще всё по дороге, когда мне врут.
— Гвен…
— Что «Гвен»? — Она прищурилась. — Ты его продал, что ли?
Видимо, что-то у меня случилось с лицом. Гвен замолчала на полуслове. Она ведь ляпнула наугад.
— Кому я его продам? — выдавил я.
— Не знаю, — ответила Гвен. — Ты мне скажи.
Я ничего не сказал. Она посмотрела на меня ещё немного, потом поправила лямку рюкзака.
— Так. Ты мне должен еду, — заявила она. — Пошли. И не думай, что я забыла.
«У Сэла» на Остин-стрит открыт с шести утра до полуночи, бургер с картошкой стоит четыре девяносто пять, и это всё, что про него нужно знать. Ну, ещё то, что на стене там висит фотография Сэла с каким-то бейсболистом из семидесятых, которого никто, кроме Сэла, не узнаёт. В кошельке у меня было одиннадцать долларов, и это волновало меня куда больше, чем следовало бы.
— Два чизбургера, картошку и колу, — сказала Гвен официантке.
— На двоих? — уточнила та, покосившись на меня.
— Мне. — Гвен кивнула в мою сторону. — Ему что захочет.
Я взял один бургер. Свой я ей тоже отдал, где-то на середине: смотреть, как она провожает глазами каждую мою картофелину, было выше моих сил. Голод у меня от этого благородства тут же уполз в жёлтое, но панель, кажется, не делала скидок на рыцарство.
Ела она молча и сосредоточенно, отвернувшись к окну. Я сначала решил, что она обиделась, а потом сообразил: ей просто неловко, сколько она ест. За последние десять дней я узнал о Гвен Стейси больше, чем за два года за соседними партами. Например, что бинта на запястье у неё больше нет. На месте укуса две белые точки, почти незаметные.
— Папа ничего не замечает, — сказала она вдруг, не поворачиваясь. — У них какое-то большое дело в Бруклине, восемь месяцев пашут. Приходит в полночь, уходит в шесть. Я ему говорю «всё нормально», он говорит «умница» и идёт спать. Он мне всегда верит. Вот это хуже всего, Питер. Что он мне верит.
— А что не нормально?
— Всё нормально. — Гвен наконец повернулась. — Слушай. Давай так. Ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе с коробкой. По-честному.
— По-честному, — повторил я и чуть не согласился.
Я правда уже открыл рот. И тут панель, которая всё это время висела в углу, дёрнулась.
[Гвен Стейси — 52, подруга]
Строка развернулась сама, я её не трогал. Под шкалой отношений проступил ряд значков, и над каждым была подпись.
[Голодная (ещё 1 ч)]. [Не выспалась (ещё 6 ч)]. [Тревога (ещё 2 ч)]. И последний, с пиктограммой паука: Укус паука.
Без срока. У всех остальных в скобках стояло время. У этого не стояло ничего.
Как это работает, я разобрался потом. Пока шкала не дошла до пятидесяти, панель показывала мне про Гвен только цифру. Перевалила, и Система решила, что мы достаточно близки, и открыла мне её состояния. Голод, усталость, нервы. То, что про человека знают разве что домашние. Выходило, что я теперь вижу, что Гвен голодная, раньше, чем она сама это скажет. Удобно. И жутковато. А главное, сама Гвен понятия не имела, что за полтора бургера в «У Сэла» лишилась частной жизни.
Но в ту минуту меня занимало другое. Голодная пройдёт через час. Не выспалась через шесть. А у Укуса паука конца не было.
— Гвен, — сказал я. — Тебя на выставке укусил паук.
Она поставила стакан с колой. Аккуратно. Двумя пальцами. Стакан был стеклянный, и я наконец понял, почему двумя.
— Комар.
— В октябре? В выставочном центре? — Я наклонился через стол. — У моей головы лежал пустой бокс. Трещина через всю крышку. Ты шлёпнула себя по правому запястью и выругалась, я слышал. Потом под сорок, а к утру всё прошло. Шесть яиц на завтрак, ты сама рассказывала. Кружка без ручки. Стакан в больнице. Каркас у меня в гараже. Сегодня полтора бургера, и половина из них моя. Гвен, Гарри говорил, этим паукам правили гены, чтобы шёлк был прочнее стали.
— Заткнись, — тихо сказала она.
— И ты не спишь, потому что слышишь соседей через стену.
Тут я блефовал отчаянно. Значок Не выспалась причину не указывал. Но Гвен побледнела, и стало ясно, что попал.
— Откуда… — Она сглотнула. — Про соседей я никому не говорила. Ни папе. Ни врачу. Никому, Питер. Откуда ты знаешь?
Вот и приехали. Отвечать мне было нечем, кроме правды. А правду я до сих пор не рассказывал никому, даже дяде, которому рассказываю всё.
— Пошли отсюда. — Я положил на стол десятку. Последнюю. — Тут не место.
Переулок за химчисткой на Семидесятой дороге упирался в глухую кирпичную стену склада, метров девять высотой. Окна начинались с третьего этажа. Фонарь на входе не горел с лета, это я знал наверняка: сам срезал тут дорогу к метро и каждый раз спотыкался об один и тот же выломанный бордюр.
— Ты первая, — сказал я. — Мне надо знать, что я не псих. Потом я.
— А если ты псих?
— Тогда нас двое, — ответил я. — А это уже статистика.
Гвен фыркнула. Огляделась, сняла рюкзак, сунула мне в руки. Подошла к стене, положила на кирпич обе ладони, подтянулась и пошла вверх. Ногами она почти не помогала, кроссовки скользили по кладке. Держали её руки. Ладони прилипали к кирпичу и отрывались с тихим чмоканьем, как отрываются от стекла присоски, и через полминуты она уже сидела на подоконнике третьего этажа, болтая ногами.
Я стоял внизу с её рюкзаком и, кажется, забыл закрыть рот.
— В четверг ночью нашла! — донеслось сверху. — Проснулась, а я на потолке. Спиной вниз, Питер! Полчаса не могла понять, как отлипнуть. Думала, сплю. Ущипнула себя. Синяк неделю держался.
Спускалась она медленнее. Со второго этажа спрыгнула и приземлилась так тихо, что я этого не услышал. Только увидел.
— Сила тоже, — сообщила она, отряхивая ладони о джинсы. — В пятницу в подвале проверила, на папиной штанге. Сто восемьдесят кило одной рукой, а больше там блинов нет. Муху ловлю пальцами. Слух ты уже знаешь. — Она забрала у меня рюкзак. — Ну? Твоя очередь, Паркер. И если ты сейчас скажешь, что у тебя просто хорошая интуиция, я тебя на этот подоконник закину. Ты знаешь, что я могу.
Объяснять такое словами я не умел, поэтому решил показать.
— Смотри на асфальт возле контейнера. Где пусто.
— Зачем?
— Просто смотри.
В разделе Разное нашёлся уличный мусорный бак «Чистюля» за пятьдесят. Самое дешёвое из того, что можно поставить в переулке, не вызывая вопросов. Сетка на асфальте, зелёный контур, и бак уже стоял рядом с контейнером: зелёный, с откидной крышкой и надписью «Чистота — залог здоровья» по боку.
Гвен смотрела то на бак, то на меня, то опять на бак, а потом сделала то, что сделал бы на её месте любой нормальный человек с фамилией Стейси: подошла и проверила. Постучала по крышке, подняла её, заглянула внутрь, будто ожидала найти там меня второго, и опустила.
— Его тут не было, — сказала она. — Питер, его тут не было. Я в это место пять минут назад спиной упиралась, у меня вся толстовка в кирпичной пыли. Ты что сделал? Нет, подожди, не говори, я сама. Он не выехал, не опустился, не выдвинулся. Он просто есть. Скажи мне, что это фокус. Скажи, что у тебя в рукаве зеркало.
— Я его купил. За пятьдесят параграфов.
— За пятьдесят чего?
— Параграфов. Ну, симолеонов. Там значок такой, «§», вот я их так и зову…
— Ты зовёшь их параграфами, — повторила Гвен совершенно ровным голосом. — Конечно. Конечно, зовёшь. Господи, Паркер.
Я убрал бак. Асфальт снова был пустой.
— А теперь продал за сорок два, — сказал я. — Это главное правило. Возврат с уценкой.
И рассказал ей всё. С самого начала, с палаты. Полоски, черты, стул и медсестра, которой я врал, что мне просто не спится. Гном, который сам переполз на тумбочку. «Хрипун», который сломался, и красная надпись про ток, от которой я положил отвёртку. [Слот 2] и двести с лишним чужих записей в истории покупок. И инвертор. Как я продал его за три тысячи четыреста, потому что так захотела то ли панель, то ли я сам, и до сих пор не понимаю, кто из нас двоих.
Гвен слушала и не перебивала. Это было страшнее всего: Гвен Стейси перебивает даже Хардинга.
— Значит, коробку ты всё-таки продал, — сказала она, когда я замолчал. — Из всего, что ты сейчас рассказал, про гнома, про ток, про чужие двести записей, я почему-то зацепилась за это. Продал.
— Продал.
— Я так и знала! — Она ткнула меня пальцем в грудь. Довольно больно, кстати. — Я на лестнице ляпнула наугад, а ты так позеленел, что я сразу поняла. Ладно. Покажи мне, что ты видишь про меня.
— Не хочу. Это как читать чужой дневник.
— Питер, я только что лезла при тебе по стене. Мой дневник уже прочитан.
— Хорошо, хорошо. Пятьдесят два. Голодная, ещё час. Не выспалась, ещё шесть. Тревога, ещё два. И Укус паука. Без срока.
— Без срока, — повторила она. — То есть навсегда.
— Или панель просто не знает. Я не знаю, Гвен. Правда не знаю.
— А пятьдесят два — это много?
— У тёти сто. У дяди сто. У Гарри шестьдесят один.
— У Гарри шестьдесят один?! — возмутилась Гвен так искренне, что я засмеялся. — А у меня пятьдесят два? Озборн тебе что, пудинг носил? Нет, Паркер, пудинг носила я. И сэндвичи. А он прислал в больницу гнома, и тот, оказывается, даже не его!
— Шкала не за еду растёт.
— А за что тогда?
— Не знаю. За время, наверное. За разговоры. За то, что человек рядом, когда плохо. Гарри три года рядом, Гвен. У него фора.
— В больнице было сколько?
— Сорок четыре. До выставки тридцать восемь. В понедельник, после бутербродов, сорок девять.
— Шесть за пудинг, — тут же посчитала Гвен вслух. — Пять за каркас и твои горелые бутерброды. И три за бургер, который ты мне отдал. Питер, кормят меня, а шкала растёт у тебя. Где-то в этой системе ошибка.
На минуту стало легче. Мы стояли в тёмном переулке и смеялись, и я подумал, что за всю неделю ни разу не смеялся по-настоящему. Общение, которое после отбора висело в оранжевом, поднялось до зелёного за какие-то полчаса, и Настроение сменилось с подавлен на взволнован, что, если подумать, было довольно точно.
Потом Гвен перестала смеяться.
— В субботу ночью, — сказала она, — я сидела у окна. Не спалось. У нас во дворе двое вскрывали машину мистера Келлера. Это сосед снизу, у него «Камри», он на ней жену на диализ возит. Я слышала каждое слово, Питер. Каждое. Они спорили, кто из них должен был взять ключ на десять. Я знала, что спущусь по стене за десять секунд. Знала, что я сильнее их обоих, вместе взятых. И сидела у окна. Пока они не уехали.
— Ты бы позвонила отцу.
— Я позвонила в 911. Патруль приехал через сорок минут. Сорок, Питер. — Она смотрела на меня в упор. — Мистер Келлер в воскресенье вёз жену на такси. Шестьдесят долларов в одну сторону. Он пенсионер. У него пенсия меньше, чем у моего отца в неделю.
К чему она клонит, я понял раньше, чем она договорила. И мне это совсем не понравилось.
— Гвен, у тебя папа капитан полиции. Если тебя поймают…
— Не поймают. Меня никто не увидит. Ни лица, ни волос.
— Ты по стенам лазаешь! Это довольно заметно!
— Ночью нет, — отрезала она и подошла ко мне вплотную. — Слушай. Мне нужен кто-то сверху. Кто будет смотреть и говорить, куда идти и откуда едет патруль. Я не могу одновременно висеть на стене и смотреть по сторонам. У меня глаза только спереди.
— Я не умею драться.
— А тебе и не надо. У тебя магазин в голове и мозги, у которых весь класс физику списывает. — Гвен закинула рюкзак на плечо. — В пятницу я выхожу. Папа на ночной, твоя тётя тоже. С тобой или без тебя.
Сказала она это спокойно, тем же голосом, каким на лабораторной спрашивала у меня сопротивление канала. И я понял, что спорить бесполезно. Решение она приняла ещё в субботу ночью, у окна. А мне сейчас просто сообщала.
Панель тем временем открыла ячейку желаний. [Помочь Гвен Стейси: +1 000]. Моё это желание или Системы, я разбираться не стал. Мне и своего страха хватало.
— Мне до пятницы надо кое-что купить, — сказал я. — И ты наденешь то, что я скажу.
— Посмотрим, — сказала Гвен.
Глава 6
Во вторник вечером дядя вернулся с объекта в восемь, поужинал, ничего не сказал за ужином, а потом спустился в гараж и позвал меня подержать стремянку. Стремянка стояла твёрдо, держать её было незачем. Значит, разговор. У нас в семье все серьёзные разговоры почему-то начинаются со стремянки, с мытья посуды или с поездки в «Бьюике», то есть с такого занятия, при котором можно не смотреть друг другу в глаза.
— С Луисом я поговорил, — начал он, не слезая со второй ступеньки и не глядя на меня. — В обед, на крыше, пока Морено ездил за материалом. Он сначала отнекивался, потом сел на парапет и минут двадцать молчал. Потом рассказал.
Дядя закрутил клемму и подёргал провод, проверяя, держит ли.
— Два года назад Ане надо было платить за первый курс в Фордхэме. Банк ему отказал, у него тогда висел долг за операцию Розы. Кузен свёл его с одним человеком в Ред-Хуке. Тот даёт в долг «своим». Под двадцать процентов.
— В год?
— В месяц, Пит.
Я присвистнул.
— Луис взял восемь тысяч, — продолжал дядя. — Отдал уже одиннадцать.
— Так он же переплатил!
— По их счёту он ещё девять должен. — Дядя потянулся за отвёрткой. — В августе, когда Морено срезал часы, Луис пропустил платёж. К нему пришли двое. Объяснили, что долг можно отработать. Надо водить фургон по ночам, со склада в Ред-Хуке. Сто двадцать за ночь идёт в счёт долга, на руки он не получает ничего. Луис сказал, что подумает. Тогда ему показали фотографию общежития Ани в Бронксе. Её окно, на третьем этаже.
Он замолчал и полез за следующей клеммой. Руки у него при этом были совершенно спокойные. Злой дядя Бен всегда работает очень аккуратно, и чем злее, тем аккуратнее, так что по-настоящему разозлённый он мог бы, наверное, собрать часы.
— Погоди. — До меня доходило медленно. — То есть сто двадцать за ночь, которыми он в субботу хвастался…
— Он их в глаза не видел. Это их цена его ночи. Столько ему списывают с долга, который никогда не кончится. — Дядя посмотрел на меня сверху. — Он тебе соврал, Пит. И мне соврал. Потому что сказать «меня держат за горло и показывают окно дочери» он не смог. Я бы тоже не смог.
— И что ты будешь делать? — спросил я.
— Не знаю, Пит. Честно, не знаю. Пойду в полицию, Луиса возьмут первым, он же водитель, на нём накладные. А Ане потом кто-нибудь выбьет стекло. Дам ему денег, у меня их нет, а если бы и были, они через месяц насчитают новые. Я двадцать шесть лет работаю с током, я знаю, где рубильник у любой схемы. А у этой рубильника не вижу.
— А склад этот где?
— Тебе зачем? — Дядя прищурился. — Ты мне сейчас такое лицо сделал, как в девять лет, когда спрашивал, где у нас ключ от подвала. А потом мы полдня вытаскивали тебя из угольного люка.
— Просто интересно, что за фирма. — Я пожал плечами. — Мне же тоже Луис как родной.
Дядя смотрел на меня ещё какое-то время. Потом, видимо, решил, что шестнадцатилетний мальчишка с больным плечом и с тетрадью вместо инвертора опасности ни для кого не представляет.
— Ван-Брант-стрит, сто шестьдесят, у самой воды. Синие ворота, на воротах вывеска «Бруклин Медикал Сапплай». Луис говорит, грузят туда каждую ночь, кроме воскресенья, с одиннадцати до часу. Всё, Пит. Забудь. Это я тебе рассказал, потому что ты фургон видел, а не для того, чтобы ты что-то делал.
Адрес я записал на внутренней стороне обложки тетради по физике, когда поднялся к себе. Внизу приписал: «синие ворота, 23:00–01:00, кроме вс.». Почерк вышел такой аккуратный, какого у меня не бывает даже на контрольных.
Дядя, конечно, был прав. Шестнадцатилетний мальчишка с больным плечом никому не опасен. Только мальчишка был не один.
* * *
К пятнице я потратил двести восемьдесят параграфов, Гвен шестьдесят два доллара, и мы оба считали, что потратились по делу. Хотя, если честно, со стороны наши покупки выглядели как список для очень странного похода: серая толстовка на размер больше, балаклава, пластиковые стяжки и телескоп, который в каталоге назывался «Звездочёт» и на картинке был нарисован с улыбающейся луной.
Гвен в среду после школы съездила на Канал-стрит в магазин армейских излишков, где продавец, ветеран с татуировкой морской пехоты на предплечье, полчаса рассказывал ей про разницу между городским камуфляжем и лесным, и купила там серую толстовку с капюшоном на размер больше своего, серые штаны с карманами, тонкие перчатки, балаклаву и упаковку пластиковых стяжек на сорок сантиметров. Ещё в аптеке рядом взяла два предоплаченных телефона с гарнитурой, по двадцать долларов. Карту на каждом она пополнила наличными.
— Чёрное в городе видно хуже только в фильмах, — объясняла она мне, раскладывая всё это на полу в своей комнате, пока капитан Стейси был на дежурстве. — На самом деле ночью в Квинсе всё серое: асфальт, стены, бетон. Чёрное пятно на сером видно. Серое на сером видно гораздо хуже. Я проверяла. Встала у стены во дворе и попросила мистера Келлера найти меня из окна. Он искал минут пять.
— Ты попросила мистера Келлера?
— Я сказала, что это для школьного проекта по маскировке в городской среде, — ответила Гвен. — Он пенсионер, ему скучно. Он даже засёк время.
Моя часть была дороже. В каталоге, в разделе Досуг, нашёлся телескоп «Звездочёт» за двести восемьдесят: латунная труба на треноге, апертура сто двадцать миллиметров, окуляр с увеличением от двадцати пяти раз. Для звёзд маловато, для улицы с запасом. Стоило мне его выбрать, панель отметила, что навык Логика тренируется при наблюдении за небом. Наблюдать я собирался за другим, но пусть тренируется.
Место я выбрал заранее. Городской гараж на Семидесятой дороге, пятиэтажный, с открытой верхней площадкой. Ночью там никого нет, кроме пары машин, которые никто не забирает с лета, и одна из них, старый «Форд» с наклейкой «Мой ребёнок — лучший ученик месяца», так обросла пылью, что ребёнок, наверное, уже успел окончить школу. Лестница не запирается, а с края площадки видно Остин-стрит и три квартала дворов в обе стороны. По этим дворам, как сообщила мне Гвен, за последний месяц в полицию поступило семь заявлений о кражах катализаторов. Она смотрела отцовские сводки, пока он спал.
— Катализаторы почему? — уточнил я.
— Внутри платина и палладий. — Гвен загибала пальцы. — Скупщик даёт за один от ста пятидесяти до трёхсот. Больше всего за гибриды. Снимают за две минуты, сабельной пилой, лёжа под машиной. Хозяину новый обойдётся в полторы-две тысячи, если страховка не покроет. У мистера Келлера не покрыла. Его «Камри» теперь ревёт на всю улицу, и его же за это оштрафовали. За шум. Его, Питер!
— Подожди. Сколько они за ночь снимают?
— Если повезёт, штук пять. Тысяча долларов на двоих. А хозяева теряют тысяч десять. — Гвен посмотрела на меня. — Полиция приезжает через сорок минут. Пила работает две минуты. Ты физик, посчитай сам, кого полиция застанет.
— Никого.
— Пять баллов, Паркер.
* * *
Телескоп я купил прямо на площадке гаража, без двадцати двенадцать, в пятницу. Сетка легла на бетон между пятнами машинного масла, зелёный контур встал у парапета, и через мгновение там стоял «Звездочёт», холодный, тяжёлый, с колпачками на обоих концах трубы. Тащить его через весь Квинс в метро не пришлось. Вот оно, главное удобство магазина, который доставляет товар прямо на пол.
— Слышишь меня? — спросил я в гарнитуру.
— Слышу, — ответила Гвен. Она сидела где-то на крыше прачечной через дорогу, и в окуляр я нашёл её не сразу. Серая толстовка на сером рубероиде, серая балаклава. Глаза только поблёскивали. — Ты в телескоп смотришь?
— Смотрю.
— Помаши мне.
— Гвен, я тебя еле вижу. Ты на крыше прачечной, у вентиляционной трубы, сидишь на корточках, левая рука на коленке.
— Правая, — поправила она. — Ты смотришь в телескоп, он переворачивает изображение. Учти, когда будешь говорить мне «налево».
— Ты это специально? Чтобы я выглядел идиотом в первый же вечер?
— Нет. Но мне понравилось. Можешь продолжать в том же духе, мне нравится поправлять тебя по физике.
Мда. Об этом я не подумал. Пришлось переставить окуляр на диагональное зеркало, которое лежало в комплекте. Картинка стала прямой, хотя и зеркальной по горизонтали, и минут двадцать я тренировался называть правое правым, чувствуя себя первоклассником, который учится завязывать шнурки по схеме.
До половины второго не происходило ничего. Мимо гаража прокатилась патрульная машина. Из бара на углу вывалились студенты и долго спорили, кто вызывает такси, а потом так же долго спорили, кто за него платит, и в итоге ушли пешком. Гвен на крыше, судя по голосу в гарнитуре, съела все бутерброды, которые я ей приготовил, и спросила, нет ли у меня ещё.
Ещё, к полуночи, выяснилось, что засада — это не только телескоп и гарнитура. Термос с какао, который я выпил целиком, чтобы не уснуть, давал о себе знать, и Нужда на панели ползла из зелёного в жёлтое, а из жёлтого в оранжевое с неумолимостью, достойной лучшего применения. Туалета на крыше городского гаража, понятное дело, не было. Спуститься на пять этажей и обратно значило бросить телескоп и Гвен минут на десять, а в этом районе за десять минут успевают снять два катализатора. Я стоял у парапета, переминался с ноги на ногу и впервые с уважением подумал о награде Стальной мочевой пузырь за десять тысяч баллов, которая ещё неделю назад казалась мне шуткой.
В половине второго к тротуару на Шестьдесят девятой улице, напротив автомойки, подъехал старый «Ниссан» с выключенными фарами.
Остановился он у серебристого «Приуса», припаркованного под деревом. Из «Ниссана» вышли двое. Один огляделся и встал у бампера. Второй лёг на асфальт и заполз под «Приус» вместе с длинной сумкой.
Ладони у меня вспотели сразу, разом. Про Нужду я тут же забыл. Я вытер ладони о джинсы и нажал на гарнитуру.
— Гвен. Шестьдесят девятая, напротив мойки. Серебристый «Приус» под деревом, двое. Один под машиной, второй стоит у заднего бампера, смотрит в сторону Остин-стрит. «Ниссан» без фар позади, двигатель не глушили. В машине, кажется, никого.
— Кажется или никого?
— Секунду. — Я сместил трубу. — Никого. Окна не тонированные, в салоне пусто.
— Иду.
Под «Приусом» коротко взвизгнула пила. В окнах вокруг свет не зажёгся. Я перевёл телескоп на крыши. Гвен уже бежала по ним, от прачечной к аптеке, от аптеки к трёхэтажному жилому дому на углу, и спрыгнула вниз, на пожарную лестницу с его глухой стороны.
— Тот, что у бампера, повернулся к тебе спиной, — сообщил я. — Смотрит на Остин. Ты у него за спиной метрах в двадцати.
Дальше я видел всё урывками, потому что телескоп для таких сцен приспособлен плохо. Серое пятно отделилось от стены. Тот, что стоял у бампера, обернулся слишком поздно и оказался лицом в капот «Приуса», а руки у него уже были за спиной. Гвен затянула стяжку и наклонилась к тому, что лежал под машиной. Пила взвизгнула последний раз и замолчала. Потом из-под «Приуса» вылетела сама пила, по асфальту, метров на пять, а следом за ней выехал второй, за ноги. Он, по-моему, так и не понял, кто его вытащил.
Вся сцена заняла меньше минуты. Я всё это время, кажется, не дышал.
— Готово. — Гвен даже не запыхалась. — Оба на стяжках, руки к колесу «Ниссана». У одного в кармане отвёртка и кастет, кастет я забрала. Пилу не трогала. Питер, ты видел? Он пилу уронил! Просто выронил и сказал «мама»! Звони. Питер? Ты там живой?
— Живой, — выдавил я. — Звоню.
Звонил я с предоплаченного телефона, со второго, который Гвен выдала мне специально для этого. Говорил я с самым сонным голосом, на какой был способен: сосед, проснулся от пилы, вижу в окно двоих у машины на Шестьдесят девятой, они почему-то не уходят. Адрес. Всё. Номер отключил и вынул батарею.
Патрульная машина приехала через одиннадцать минут. К этому времени Гвен сидела на крыше прачечной, а я на парапете гаража, и мы смотрели в один телескоп по очереди.
— Свет зажёгся на втором этаже дома напротив, — сообщила она, прильнув к окуляру. — Женщина в халате. Смотрит на полицейских. Теперь смотрит на крышу. На мою.
— Она тебя видит?
— Видела. Когда я поднималась по стене. Она стояла у окна. — Гвен оторвалась от окуляра. — Ну и пусть. Лица она не видела. С серой фигурой на стене в два часа ночи её в участке отправят к окулисту.
Себя я в окуляр, понятно, не видел, но панель показала мне и это. У меня в углу, под полосками, висел значок [Напуган (ещё 2 ч)]. Появился он, судя по всему, в тот момент, когда серое пятно отделилось от стены, и с тех пор не пропадал. Руки у меня действительно дрожали. Набрать номер полиции у меня получилось не сразу: палец соскальзывал с кнопок. А ведь я стоял на пятом этаже бетонного гаража, в трёх кварталах от людей с пилой и кастетом, и мне ничто не угрожало.
Черта Трусоватый, выходит, работала и на расстоянии. Гвен я про значок говорить не стал.
Ушли мы в начале третьего. Телескоп я продал прямо там же, на площадке: тащить его домой было некуда, а оставлять на крыше гаража глупо. За двести тридцать восемь. Сорок два параграфа за одну ночь аренды. Если так дальше пойдёт, телескоп мне дешевле будет держать дома. Спускался я по лестнице через две ступеньки, и Гвен, которая шла рядом, поинтересовалась, куда я так тороплюсь, а потом, увидев, что я сворачиваю к круглосуточной заправке на углу, догадалась сама и смеялась до самого метро.
На панели вспыхнула ячейка желаний. Помочь Гвен Стейси исчезло, баллы счастья выросли на тысячу. А шкала Гвен стала пятьдесят восемь.
Состояния у неё тоже сменились. Тревога пропала, вместо неё висело [Воодушевлена (ещё 5 ч)]. Укус паука стоял на прежнем месте, без срока. Голодной она тоже снова была, хотя бутерброды кончились ещё до полуночи. Что делать с этим голодом на постоянной основе, мы пока не придумали. Гвен предлагала простое решение: кормить её мне. Поскольку кулинария у меня едва дотягивала до двойки, это решение, по моим прикидкам, било прежде всего по ней самой.
* * *
Гвен вошла через окно своей комнаты на четвёртом этаже без пятнадцати три. Окно она оставляла приоткрытым, по стене от пожарной лестницы до подоконника было метра два, и это, по её подсчётам, было самым рискованным местом за всю ночь: двор хорошо освещён.
Толстовку, штаны и балаклаву она скатала и засунула в спортивную сумку под кроватью, за коробку со старыми учебниками. Перчатки положила отдельно. Стяжки она с собой больше не носила: в карманах их могли найти. Потом надела пижаму, растрепала волосы и вышла на кухню, потому что пить хотелось зверски.
На кухне горел свет. Отец сидел за столом над папкой с бумагами, в рубашке, без галстука. Значит, вернулся недавно.
— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.
— Пить хочу, — ответила Гвен, открывая холодильник. — Ты рано.
— Отпустили. Дело в Бруклине переносится, у прокуратуры вопросы к ордеру. — Он перевернул страницу. — Восемь месяцев, Гвен. Восемь месяцев мы их слушаем, и всё упирается в одного судью, который боится подписывать. Ладно. Тебе завтра в школу?
— Суббота, пап.
— Верно, суббота. — Он наконец поднял голову и посмотрел на неё. Потом на дверь в прихожую, где стояли кроссовки. — Кроссовки мокрые. Дождь пошёл?
— Мусор выносила вечером, — ответила Гвен. — Лужа у контейнеров.
— А. — Капитан Стейси кивнул и вернулся к своей папке. — Иди спать.
Она налила себе молока, выпила стоя и ушла к себе. В кровати долго лежала, глядя в потолок, на котором неделю назад проснулась, и слушала, как на кухне отец переворачивает страницы. Потом перевороты прекратились, и стало слышно, что он сидит без движения. Минут десять. Потом скрипнул стул, щёлкнул выключатель, и свет под её дверью погас.
* * *
Заметку в «Квинс Кроникл» мне в понедельник показала Эм-Джей. Она подошла к нам с Гвен на перемене, с газетой, сложенной вчетверо, и протянула её мне, а не Гвен.
— Ты у нас интересуешься городскими странностями? — спросила она. — Тогда держи.
Заметка была короткой и стояла на четвёртой полосе, между объявлением о распродаже ковров и рекламой курсов вождения. Двое жителей Бронкса задержаны в Форест-Хиллз при попытке похитить катализатор с припаркованного автомобиля. Полиция прибыла по анонимному звонку и обнаружила подозреваемых привязанными к колесу их собственной машины. По словам задержанных, на них напал «кто-то серый, очень быстрый», чья-то рука вытащила одного из них из-под машины. Жительница дома напротив, миссис Розалинд Фрай, семидесяти двух лет, сообщила корреспонденту, что видела, как «серый человек» поднялся по стене трёхэтажного дома «без верёвки и без лестницы». «Я подумала, что это призрак, — заявила миссис Фрай. — В этом районе, знаете, раньше было кладбище».
Кладбища в Форест-Хиллз, между прочим, никогда не было. Но заголовок редактор уже придумал: «Призрак Остин-стрит».
— Призрак, — повторила Гвен, заглядывая мне через плечо. В голосе у неё ничего не дрогнуло. — Глупость какая.
— Глупость, — согласилась Эм-Джей. — Но фотограф из «Кроникл» уже ездил на это место, а «Бьюгл» перепечатал заметку на сайте. Миссис Грин сказала, если я найду что-нибудь стоящее про эту историю, она отправит это Джеймсону вместо моих снимков с выставки.
— А снимки с выставки ты разобрала? — спросил я. Просто чтобы сменить тему.
— Нет ещё. — Эм-Джей забрала газету. — Четыреста кадров, Паркер. Половина размытая, на половине затылки. До выходных не до того.
Она ушла, а Гвен ещё постояла рядом, глядя ей вслед.
— Она смотрела на тебя, когда спрашивала про странности, — тихо заметила она. — На тебя, а не на меня.
— Ну и что? Она на всех так смотрит, она же фотограф. Она и на Хардинга так смотрит, будто прикидывает, с какой стороны он лучше получится.
— Эм-Джей стояла в двух шагах от пульта, когда ферма упала, и у неё четыреста кадров. — Гвен поправила рюкзак. — Она знает, что тебя била не просто искра. И у неё в шкафчике пропуск в редакцию «Бьюгла». Не нравится мне это.
— Ну и что она поймёт?
— Ты Эм-Джей видел на выставке? — Гвен развернулась ко мне. — Её охранник за капюшон выводил, а она снимала через плечо. Она не отстанет, Питер. Сядет, разложит даты. Бокс с пауками разбился в пятницу. Через неделю в Квинсе появляется кто-то, кто лазает по стенам. Тут не надо быть детективом. Тут надо уметь пользоваться календарём.
— У нас в пятницу Ред-Хук, — напомнил я. — Склад на Ван-Брант-стрит.
— Тогда до пятницы, — кивнула Гвен, — никаких призраков на Остин-стрит.
Глава 7
Чтобы слушать склад, надо было сначала понять, чем его слушать.
Подслушивающих устройств в каталоге, разумеется, не продавали. Каталог вообще был на редкость законопослушным: кровати, холодильники, унитазы, ковры, и ни одной отмычки, как будто его составляла тётя. Зато в разделе Дети нашлась радионяня «Агу-агу» за сорок пять параграфов. Комплект из двух частей: передатчик размером с пачку сигарет, белый, с нарисованным мишкой, и приёмник с динамиком и колёсиком громкости. Описание обещало [чуткое ухо, которое услышит малыша из любой комнаты дома].
Из любой комнаты дома звучало скромно. Я проверил в среду.
Передатчик я положил в гараже на верстак, рядом с тикающим будильником. Приёмник взял с собой наверх. Будильник было слышно отчётливо, каждый щелчок механизма. Потом я отдал передатчик Гвен, и она унесла его к себе, за полтора километра, через Квинс-бульвар. В половине девятого вечера я слышал, как у неё на кухне капитан Стейси спрашивает, где соль, а Гвен отвечает, что там же, где всегда, и капитан говорит, что «всегда» в этом доме понятие растяжимое. В девять Гвен села с передатчиком в автобус Q60 и поехала в сторону Манхэттена, а я сидел у себя и слушал автобус: объявления остановок, чей-то спор о бейсболе, ребёнка, который всю дорогу просил купить ему кота. Связь пропала где-то в районе Саннисайда.
— Пять километров, если по прямой, — сообщила мне Гвен, когда вернулась. — Может, немного меньше. Сквозь стены, сквозь металл автобуса, без помех. Обычная радионяня из «Таргета» берёт метров триста, и то если между комнатами нет бетонной стены. Питер, у этой штуки нет антенны. Где у неё антенна?
— Не знаю. Там, может, вся коробка антенна. Или вообще ничего, что мы назвали бы антенной. Корпус не разбирается, я пробовал ногтем, отвёрткой и честным словом.
Это было правдой. Шов на передатчике имелся, а защёлок не было. Чтобы вскрыть корпус, его пришлось бы резать. А после «Хрипуна» резать вещь из каталога, не дотягивая до неё по механике, мне не хотелось. Что внутри у передатчика, я не знал и узнавать пока не собирался.
Пять километров было достаточно. От Ван-Брант-стрит до моего дома по прямой выходило около пятнадцати, но и сидеть дома я не собирался. На карте я нашёл место получше: парк у бассейна Эри, за магазином «Икеа», в восьмистах метрах от склада. Ночью парк закрыт, но забор там низкий, а от причала видно всю набережную.
— Записывать как будем? — спросила Гвен.
— На мой телефон. У него есть диктофон. Приёмник рядом, и пусть пишет.
— Питер, это же суд не примет. Запись разговоров без ордера.
— Суд её и не увидит. — Я пожал плечами. — Мне надо знать, что там происходит. А что делать с тем, что узнаем, решим потом.
— «Решим потом», — передразнила Гвен. — Мой папа говорит, что так начинается половина его дел. Кто-то что-то узнал и решил потом.
— А вторая половина?
— А вторая половина начинается со слов «да ладно, никто не заметит». — Она забрала приёмник. — Записывай на свой телефон. Только не забудь его зарядить, гений.
* * *
Дядя в ту неделю приходил с работы позже обычного и почти не разговаривал. Тётя спрашивала его, что случилось, и слышала в ответ, что Морено опять перекраивает график. Только в четверг за ужином, когда тётя ушла на смену, он сказал мне:
— Луис похудел. За две недели килограммов пять. Спит в обед в машине. Вчера на объекте забыл обесточить линию и полез в щит. Я его в последний момент за руку поймал.
— Ты ему что-нибудь…
— Предложил взять у меня отпускные. — Дядя смотрел в тарелку. — Две тысячи. Чтобы закрыть хотя бы часть. Он отказался.
— Почему?!
— Сказал, они заберут и попросят ещё. А мне потом с Мэй объясняться, куда делись отпускные. — Дядя отодвинул тарелку. — И он прав, Пит. Вот что паршиво. Такой долг не гасится. Ты им две тысячи, они тебе спасибо и ещё двадцать процентов. Это не долг, это кран. Пока он открыт, течёт.
— А закрыть кран?
— Кран закрывают на стояке, — сказал дядя. — А где у них стояк, я не знаю.
Ночью я лежал и думал про этот стояк. Деньгами эта история не решалась, тут дядя был прав. Значит, решать её надо было как-то иначе. Так, чтобы у людей со склада стало некому писать проценты.
* * *
В пятницу в половине одиннадцатого вечера я перелез через забор парка у бассейна Эри и устроился на скамейке у причала, спиной к огромной синей коробке «Икеи». Магазин уже закрылся, на парковке стояли только фуры, и в кабине одной из них водитель смотрел что-то на планшете, и его лицо то синело, то желтело в такт кадрам. Справа над водой висела статуя Свободы, маленькая и зелёная, как сувенир с собственной полки, а прямо по курсу, за старыми складами из красного кирпича, светились синие ворота «Бруклин Медикал Сапплай».
Телескоп я в этот раз брать не стал. Во-первых, до ворот было восемьсот метров по прямой, и в бинокль, который Гвен взяла у отца без спроса, их было видно. Во-вторых, за телескоп каждый раз приходилось платить сорок два параграфа уценки, а в последнее время я стал считать деньги внимательнее. Приёмник радионяни лежал рядом со мной на скамейке, телефон на нём, диктофон включён. Термоса с какао в этот раз не было, только маленькая бутылка воды, из которой я позволял себе делать по глотку раз в полчаса. Опыт с крышей гаража меня кое-чему научил.
Гвен ушла по крышам. Склады в Ред-Хуке стоят вплотную, старые, по два-три этажа, и по ним, как она выразилась, «можно дойти до Бруклинского моста, не касаясь асфальта». До Ван-Брант-стрит она дошла за четверть часа.
— На крыше, — сообщила она. — Над офисом световой люк, рама старая, внутри мезонин. Внизу ангар, там фургоны. Белые, и один из них «Эконолайн» с номерами Нью-Джерси. Это Луис. Сам он сидит в кабине, спит, наверное. В ангаре грузят несколько человек, ещё один на мезонине, в офисе, за столом. Лысый, в жилетке. Говорит по телефону.
— Охрана?
— Один у ворот, в будке. Телевизор смотрит. Собаки нет, я бы услышала.
Ждать мы договорились до половины первого. Луис уезжает с последней партией около часа, и с этого момента в ангаре остаются только грузчики. В офис на мезонине лысый, по словам Луиса, возвращается редко: отдаёт бумаги водителю и уходит домой.
В двадцать минут первого лысый вышел из офиса, спустился в ангар и сунул Луису в окно кабины папку. Луис кивнул, не выходя. «Эконолайн» дал задний ход к воротам.
— Иду, — сказала Гвен.
Люк, как она мне потом объяснила, держался на одной защёлке изнутри, и защёлка была ржавая. Гвен сдвинула её через щель лезвием ножа для бумаги, спустилась по стене на мезонин и вошла в офис через открытую дверь. Свет внизу горел, грузчики работали в дальнем конце ангара, музыка из чьего-то телефона играла достаточно громко, чтобы никто ничего не услышал.
— Стол, — шептала она в гарнитуру. — Металлический, старый. Под столешницей с левой стороны есть место, где ноги не достают. Клею туда. Двусторонний скотч, «Скотч-Монтаж», выдерживает два килограмма. Мишкой вверх или вниз?
— Гвен, мне всё равно, куда смотрит мишка. Мне надо, чтобы ты оттуда ушла.
— Мишкой к столешнице, — решила она, не слушая. — Если кто-нибудь заглянет под стол, увидит белую коробку. Мишку он не увидит.
Приёмник рядом со мной щёлкнул и выдал звук. Шорох, скрип стула, потом её дыхание, такое близкое, что я машинально посмотрел по сторонам.
— Слышу тебя, — сообщил я. — Отходи.
Она вышла тем же путём. Защёлку на люке вернула на место, тоже ножом. Вся операция, от крыши до крыши, заняла у неё меньше пяти минут, и никто в ангаре так и не узнал, что у них были гости.
— Всё. — Гвен уже бежала по крышам обратно. — Внизу проверила: на столе лежат накладные, пачкой, и гроссбух. Настоящий, бумажный, в зелёной обложке. Я открывать не стала, там слишком светло.
— Ничего не трогай.
— Я и не трогала, Питер, — огрызнулась она. — Я, по-твоему, дура? Я сейчас приду, и мы будем слушать. И у тебя есть ещё бутерброды?
— Ты съела их в одиннадцать.
— Это были твои. Мои ты оставил дома, я по голосу слышу.
Она была права. Бутерброды я делал после школы, два вида, с индейкой и с арахисовым маслом, и где-то на шестом панель, к моему удивлению, сообщила: [Навык «Кулинария» повышен до уровня 2]. За бутерброды. Видимо, уровень второй в понимании Системы как раз и означает человека, который умеет намазать масло так, чтобы хлеб не порвался. Одну пачку я положил в рюкзак, вторую забыл на столе, и тётя, судя по всему, завтра утром найдёт её и решит, что я наконец-то начал о себе заботиться.
Шкала Гвен на панели сдвинулась до шестидесяти одного. Своё Напуган я на этот раз заработал позже, чем в прошлый раз, уже когда она спустилась с крыши. Значок продержался полтора часа.
* * *
Луис Карраско выехал на скоростную Бруклин-Квинс в двенадцать сорок. До Ньюарка ночью сорок минут, если не перекрыт тоннель Холланда, и ещё полчаса на разгрузку у ангара в порту. Домой он попадал к четырём, спал до шести, в семь стоял у Морено с инструментом.
Папку, которую ему сунул Карлос, он раскрыл на светофоре у съезда на Гованус. Он делал это каждый раз, хотя знал, что не стоит. Накладная «Бруклин Медикал Сапплай» на двадцать позиций, получатель — экспортная фирма в Элизабете. «Монитор пациента, б/у, 4 шт.». «Насос инфузионный, б/у, 6 шт.». Слово «б/у» Карлос вписывал от руки, чтобы на таможне не задавали вопросов, откуда у дилера подержанной техники столько новых аппаратов.
Две коробки из шести были с синими бирками Метро-Дженерал. Эти коробки он грузил в прошлую субботу, у дома Бена, и Бен видел. Луис это понял по тому, как Бен потом весь день не смотрел на фургон.
Сзади засигналили, и он тронулся. Ана звонила ему вчера, рассказывала про экзамен по органической химии и про соседку по комнате, которая ставит будильник на пять утра, а потом ещё три раза нажимает «отложить». Про то, что у её общежития уже месяц паркуется серый «Шевроле» с двумя мужиками, она не рассказывала. Она его не замечала. Луис замечал, потому что сам каждое воскресенье проезжал мимо её окна. Посмотреть.
* * *
Слушать пришлось долго. Офис на мезонине после ухода лысого пустовал, и до половины второго приёмник передавал только музыку снизу, звон металла и то, как кто-то из грузчиков в соседнем помещении спускает воду в туалете. Гвен уснула у меня на плече, проснулась, съела мои бутерброды и свои, и снова уснула. Энергия у меня к трём часам ночи стояла в красном, и я сидел, пощипывая себя за руку, и думал, что засады в кино почему-то никогда не показывают с этой стороны.
В субботу мы слушали из моей комнаты. Сигнал до Квинса не доставал, так что днём Гвен съездила в Ред-Хук одна, просидела до вечера в кафе на Ван-Брант-стрит, через два дома от склада, с моим телефоном и приёмником в рюкзаке, и вернулась к девяти с записью на шесть часов. Официантка в кафе, рассказывала она, к четвёртому часу перестала спрашивать, будет ли она что-нибудь ещё, и просто приносила ей молочный коктейль каждые сорок минут, как будто так и надо. Слушали мы запись до ночи.
Картина складывалась постепенно, из обрывков. Лысого звали Карлос. Звонил он много и всегда по одному и тому же делу. Медицинское оборудование, краденое из больниц и частных клиник Нью-Йорка и Нью-Джерси, свозилось на склад по ночам. Инфузоматы, портативные УЗИ-аппараты, мониторы пациента, стоматологические установки. Раз в две недели всё это паковали в морской контейнер и отправляли из порта Ньюарк на Доминикану, а оттуда, насколько я понял, дальше, в Венесуэлу и Колумбию, где на такое оборудование очередь. Следующий контейнер уходил в понедельник через неделю.
Кому Карлос докладывался, мы поняли не сразу. Сначала решили, что звонит он своему начальнику. Потом оказалось, что начальник позвонил ему сам, ровно в семь вечера, и разговаривал с ним Карлос по-другому: без матерных слов и с паузами.
— Да, мистер Уэсли, — слышалось в динамике. — Всё по графику. Нет, проблем нет. Водитель? Работает. Ноет, но работает. Да, я напомнил ему про Фордхэм.
Гвен остановила запись.
— Фордхэм, — повторила она. — Это его дочь?
— Ана. Колледж Фордхэм, общежитие в Бронксе, третий этаж.
Ничего больше Гвен говорить не стала. Только сложила руки на коленях, и я заметил, как у неё побелели костяшки пальцев.
Про Уэсли мы больше ничего не узнали. Ни имени, ни должности, ни где он сидит. Только то, что Карлос его побаивается, а сам Уэсли, судя по голосу, никогда не повышает тон. Какое-то время я пытался найти «Уэсли» в интернете вместе с «Ред-Хук» и «медицинское оборудование», но поиск выдавал только адвокатов и баптистскую церковь в Бед-Стае.
Самое интересное прозвучало в четвёртом часу записи, в субботу днём. Карлос с кем-то разговаривал по телефону, раздражённо, и я сначала не прислушивался.
— Мне плевать, что у них новый охранник, — говорил он. — Ты мне обещала по две штуки в месяц из кардиологии. Октябрь кончается, а я получил два «Аляриса», и то с прошлой недели. Нет, я понимаю, что тебя таскали к службе безопасности. Шерил, послушай меня. Ты сама пришла ко мне за деньгами, я тебя не звал. Значит, до конца месяца ещё два. Как ты их вынесешь, мне неинтересно.
Я нажал на паузу. Потом отмотал и включил ещё раз. Потом ещё.
— Шерил, — сказал я. — Это Шерил.
— Кто такая Шерил?
— Тётина медсестра. С которой насосы пропали. Её служба безопасности до слёз довела, тётя её жалела, защищала перед старшей… Гвен, тётя ей вчера сказала, что испечёт что-нибудь. Чтобы девочка не сникала.
Гвен ничего не ответила. Только взяла у меня из рук телефон, потому что я его, кажется, слишком сильно сжал.
— Тёте нельзя говорить, — сказал я.
— Почему?
— Потому что тётя пойдёт к службе безопасности в тот же день, — повторил я дядины слова. Только теперь они почему-то резали. — Шерил возьмут. Шерил скажет, кому отдавала насосы. Полиция найдёт склад. А на складе Луиса.
— И мишку под столом, — тихо добавила Гвен.
— И мишку.
Цепочку она построила сама, быстрее меня. Просто дала мне её договорить. Гвен так делает, когда хочет, чтобы человек сам услышал, до чего додумался.
— Может, отдать запись отцу? — спросила она вдруг. — Он полицейский. Он знает, что с такими вещами делать.
— И что ты ему скажешь? Что слушала склад радионяней, которую установила, залезая по стене через люк?
— Скажу, что нашла флешку.
— Гвен, твой отец двадцать лет ловит людей, которые говорят, что нашли флешку. — Я покачал головой. — Он тебя спросит, где нашла, когда и почему ты в это время была в Ред-Хуке. Ты ему когда-нибудь врала так, чтобы он поверил?
Она подумала.
— Нет, — призналась она. — Он мне верит, потому что я ему не вру. Если я начну, он заметит в первый же день.
— Вот и я о том же.
— Отлично. — Гвен откинулась на мою кровать и уставилась в потолок, прямо на мои полумёртвые светящиеся звёзды. — Единственный взрослый, который знает, что с этим делать, живёт со мной в одной квартире. И ему я как раз ничего сказать не могу. Обожаю свою жизнь.
Минуту она лежала молча. Потом села.
— Значит, всё делаем до понедельника через неделю, — подвела она итог. — Пока контейнер не ушёл. Гроссбух в зелёной обложке, накладные на столе. Если полиция получит их до отправки и найдёт по ним контейнер с краденым, у них будет всё, что нужно для ордера. Без радионяни и без Шерил.
— А Луис?
— Луис в воскресенье не работает. — Гвен постучала пальцем по обложке моей тетради, где с прошлого вторника было записано «23:00–01:00, кроме вс.». — Значит, всё должно случиться в воскресенье.
Ячейка желаний на панели мигнула. Новых желаний в ней не появилось. Шкала Гвен сдвинулась на шестьдесят три. Я посмотрел на неё внимательнее, чем обычно. На её состояниях висело [Сосредоточена (ещё 3 ч)] и [Злится (ещё 8 ч)]. Восемь часов злости, по меркам Системы, это много. Видимо, Фордхэм её задел сильнее, чем она показала.
* * *
В воскресенье утром тётя вернулась со смены в восемь. Я сидел на кухне и делал вид, что завтракаю, а на самом деле прикидывал, как незаметно для дяди уйти из дома в следующее воскресенье в одиннадцать вечера. Тётя повесила куртку, поставила чайник и достала из шкафа миску.
— Шерил у нас совсем плохая, — вздохнула она, доставая муку. — Всю ночь молчала, а под утро призналась, что у неё сын опять на таблетках, и она третий месяц платит за реабилитационный центр в Нью-Джерси. Девять тысяч за курс, страховка не покрывает. Испеку ей банановый хлеб, отнесу в среду. Питер, ты чего такой бледный? Голова болит?
— Не выспался, тёть Мэй. Физику до ночи делал.
Это было правдой. Только не всей.
Шерил платила девять тысяч за то, чтобы её сын не умер, и ради этого выносила из кардиологии насосы по четыре тысячи каждый. Луис возил эти насосы, чтобы никто не постучал в окно его дочери. А Карлос получал за всё это зарплату от человека по фамилии Уэсли, который никогда не повышает тон. Взять из этой цепочки одного Карлоса не получалось. Вместе с ним, если ткнуть не туда, упадут все, как падают ёлочные лампочки старой гирлянды, если выкрутить одну.
Тётя насыпала муку в миску и включила радио. Через полчаса на кухне стоял банановый хлеб, а я сидел в своей комнате и листал каталог. Мне нужно было в следующее воскресенье унести с охраняемого склада гроссбух в зелёной обложке так, чтобы никто не понял, что он пропал. Ответ я нашёл в разделе Электроника, между тостером и микроволновкой: портативный копир «Копирка» за сто двадцать параграфов. Страница в секунду, листать вручную, без проводов.
Покупать его я в тот день не стал. До воскресенья оставалась неделя, и сто двадцать параграфов могли подождать.
Глава 8
Неделя до воскресенья тянулась медленно, и почти всё это время я провёл в школе, куда меня наконец выпустили. Плечо у меня зажило, синяки сошли, очки мне сделали новые, за сто двенадцать долларов по страховке, в тонкой металлической оправе, в которой я, по мнению тёти, выглядел «как молодой профессор», а по мнению зеркала, как сова, которую разбудили днём. Флэш Томпсон в первый же день встретил меня в столовой.
— Народ! — заорал он. — Паркера током шибануло, у него теперь в голове радио ловит! Паркер, какую волну? «Лайт-эф-эм»?
— Полицейскую, — ответил я, садясь. — Тебя, кстати, вчера в розыск объявили. За то, что ты в прошлом году списал у меня контрольную по физике и всё равно получил «Д».
Столовая заржала. Флэш покраснел и ушёл за свой стол. Шкала с ним опустилась до минус восемнадцати. Не то чтобы меня это волновало. Зато голод на панели после этого как-то сам собой прибавился, и обед я съел целиком, включая школьную запеканку, которую обычно отдаю Гарри.
Гарри, кстати, в среду позвал меня в воскресенье в кино, на вечерний сеанс в «Мидвэй», где у него, как он выразился, «абонемент на последний ряд», и на панели тут же вспыхнуло желание: [Сходить с Гарри в кино: +200]. Я сказал, что не могу, тётя на смене, а дядя просил помочь с гаражом. Гарри пожал плечами и сказал, что тогда в следующий раз. Желание продержалось в ячейке до вечера, а потом тихо погасло, без всякого «выполнено», просто исчезло, как исчезает с доски домашнее задание, которое никто не записал. Общение в тот вечер упало сильнее обычного. Я сделал вид, что не заметил.
Каждый вечер Гвен сидела в Ред-Хуке с приёмником в рюкзаке, в кафе на Ван-Брант-стрит или в «Икее», в кафетерии на втором этаже, где можно за доллар взять кофе и сидеть хоть до закрытия. Записи она приносила мне, я их слушал ночью. Ничего нового они не добавили, разве что подтвердили расписание. Контейнер грузят в субботу ночью. В воскресенье склад стоит пустой, только охранник в будке у ворот. В понедельник утром контейнер забирает тягач и везёт в порт Ньюарк, на причал компании «Маерск». Номер контейнера Карлос продиктовал кому-то по телефону в четверг, и я записал его в тетрадь: MSKU 7741823.
Копир я купил в субботу вечером, у себя в комнате, чтобы проверить. «Копирка» оказалась плоской серой планкой длиной в тетрадный лист, с кнопкой и щелью для карты памяти. Ведёшь ею по странице, и через секунду в памяти лежит снимок, ровный, без бликов и теней, даже если страница изогнута. Я прогнал через неё учебник по физике целиком. Ни одной кривой страницы, и на сороковой я поймал себя на мысли, что Хардинг, наверное, отдал бы за такую штуку месячную зарплату, лишь бы не стоять у школьного ксерокса, который жуёт каждый пятый лист.
— Это проще камеры, — заметила Гвен, когда я показал. — Камере нужен свет, а у них в офисе ночью темно. Эта светит сама?
— Сама. Посмотри на полоску, там подсветка.
— Отлично. Значит, в воскресенье я проведу ею по гроссбуху и по накладным, а ты заберёшь карту.
* * *
В воскресенье, без четверти одиннадцать, я снова сидел на крыше. Только в этот раз на крыше склада на Ричардс-стрит, через квартал от «Бруклин Медикал Сапплай». Гвен затащила меня туда по пожарной лестнице и, судя по её лицу, сделала мне этим большое одолжение.
— Не смотри вниз, — посоветовала она. — Ты зелёный.
— Я не зелёный. Это от фонаря.
— Фонарь жёлтый, Питер.
Телескоп я купил прямо там, на рубероиде. Ещё двести восемьдесят параграфов, которые завтра превратятся в двести тридцать восемь. Мне нужно было видеть будку охранника, ворота и угол Ван-Брант-стрит, откуда могла подъехать патрульная машина. Бинокль отца Гвен в этот раз остался дома: капитан Стейси, по словам Гвен, начал что-то подозревать, когда не нашёл его на прошлой неделе в ящике.
— Охранник смотрит футбол, — доложил я. — «Джайентс». Третья четверть.
— Пока «Джайентс» проигрывают, он не встанет. — Гвен натянула балаклаву. — Он за них болеет, я на прошлой неделе слышала из кафе, как он орёт.
Она ушла.
Дальше всё шло по прошлой схеме, только дольше. Люк, защёлка, нож для бумаги. Мезонин, офис. Свет она не включала, «Копирка» подсвечивала страницы сама, и в телескоп я видел в окне офиса только слабое голубоватое пятно, которое двигалось по столу.
— Гроссбух, — шептала она в гарнитуру. — Двести с лишним страниц, исписаны от руки. Даты, суммы, названия больниц. Метро-Дженерал, Маунт-Синай, Бет-Израэль, Сент-Винсент. Частные клиники в Нью-Джерси. Колонка с инициалами, видимо, кто принёс. Шерил здесь «Ш.Б.», у неё отдельная колонка с выплатами. Луис «Л.К.», напротив него никаких сумм, только даты.
— Копируй всё.
— Копирую.
На гроссбух ушло двадцать минут, на накладные ещё десять. Потом Гвен нашла в ящике стола договор с экспортной фирмой в Элизабете, Нью-Джерси, и скопировала его тоже. Охранник за это время досмотрел третью четверть, вышел покурить, вернулся. «Джайентс» сравняли счёт.
— Всё, — сообщила Гвен. — Выхожу.
— Гвен, мишка.
— Помню, — шепнула Гвен. — Уже наклоняюсь.
Мы договаривались забрать передатчик сегодня. Он своё отработал. Ей оставалось нагнуться и отлепить его от столешницы.
А у меня в голове вдруг щёлкнуло. Завтра сюда придёт полиция. Что будет говорить Карлос, когда за ним придут? Кому позвонит? Уэсли? Если мишка останется под столом, я это услышу. Если снимем сейчас, не узнаем никогда.
— Подожди, — сказал я. — Оставь.
— Что?
— Оставь мишку. Послушаем, как они будут дёргаться. Заберём потом.
— Питер, мы договаривались. Когда «потом»? Тут завтра полиция будет.
— Сначала полиция придёт за Карлосом, потом опечатают склад, потом снимут печати. Найдём момент. Гвен, это единственный шанс услышать, кто за ним стоит.
Гвен молчала. Я слышал, как она дышит в гарнитуру.
— Мне это не нравится, — сказала она наконец.
— Мне тоже. Но если мы сейчас его снимем, мы так и не узнаем, кто такой Уэсли. А он узнает, кто такие мы, рано или поздно. Лучше бы мы первые.
Голубое пятно в окне офиса погасло.
— Твоя операция, — ответила она. — Выхожу.
Пока она выбиралась, я сидел на рубероиде у самого края и держался за телескоп обеими руками. Высота была пустяковая, третий этаж, но парапета на этой крыше не было, только низкий бортик по щиколотку, и каждый раз, когда ветер с залива толкал меня в спину, я крепче вцеплялся в треногу. Значок Напуган висел у меня с той минуты, как я вылез с пожарной лестницы, и на этот раз Система в своих подсчётах была совершенно права. Нужда, к счастью, держалась в зелёном: я с обеда ничего не пил, кроме одного стакана воды, и чувствовал себя верблюдом, который знает, на что идёт.
Через десять минут Гвен сидела рядом со мной на рубероиде. «Джайентс» проиграли на последних секундах, охранник в будке пнул стул. А у меня на панели вспыхнула надпись: [Навык «Логика» повышен до уровня 5].
Как именно Система это засчитала, я не знаю. Может быть, за три недели наблюдений в телескоп. Может быть, за то, что все эти дни я сидел над расписанием склада и вычислял, когда Луиса там не будет. Как бы то ни было, сорок два параграфа за телескоп я в ту ночь отдал не зря.
Конверт мы опустили в почтовый ящик у семьдесят шестого участка на Юнион-стрит в половине второго ночи. Внутри лежала карта памяти «Копирки», распечатанные на школьном принтере снимки трёх страниц гроссбуха и записка, напечатанная там же: «Контейнер MSKU 7741823. Уходит из порта Ньюарк в понедельник. Внутри краденое медицинское оборудование из больниц Нью-Йорка. Документы склада Бруклин Медикал Сапплай, Ван-Брант-стрит, 160 — на карте памяти». Перчатки Гвен не снимала, пока мы клеили конверт. Конверт был куплен в «Дуэйн Риде», за доллар, наличными, у сонной кассирши, которая даже не подняла на нас глаз.
Второй звонок я сделал с предоплаченного телефона, на горячую линию таможни. Женщина-оператор записала номер контейнера, переспросила его, спросила моё имя, и я повесил трубку.
Копир я в ту ночь продал за сто два. Телескоп за двести тридцать восемь. Карту памяти, разумеется, не продал: её у меня уже не было.
* * *
Таможня вскрыла контейнер в понедельник в одиннадцать утра.
Узнал я об этом во вторник утром из «Бьюгла», который дядя положил на стол передо мной, не сказав ни слова. Заметка была на пятой полосе: «Таможня в Ньюарке задержала контейнер с краденым медицинским оборудованием на $1,2 млн». Двести с лишним аппаратов, похищенных из больниц Нью-Йорка и Нью-Джерси. Склад в Ред-Хуке, где их хранили, в понедельник днём обыскан полицией. Задержан управляющий, Карлос Мендоса, сорок шесть лет. Изъята документация. Источник в полиции сообщил, что поводом для проверки послужил анонимный сигнал.
— Анонимный сигнал, — повторил дядя.
Он сидел напротив и пил кофе. Тётя спала после ночной смены.
— Хорошо, что кто-то заметил, — ответил я, не поднимая головы.
— Кто-то. — Дядя кивнул. — Луис звонил вчера вечером. Его не тронули. В понедельник днём он был у Морено со мной, на объекте в Джамейке, и это подтверждают двенадцать человек. Полиция к нему пока не приходила. Карлоса взяли прямо в офисе, с бумагами.
Он поставил кружку на стол.
— Пит. Я тебе в прошлый вторник назвал адрес. Ван-Брант-стрит, сто шестьдесят. Синие ворота. Ровно через неделю туда приходит полиция по анонимному сигналу. Я не спрашиваю. Я тебе просто говорю, что умею складывать.
— Дядя Бен…
— Я не спрашиваю, — повторил он и встал. — Если бы я спросил, а ты бы ответил, мне пришлось бы что-то с этим делать. Я не хочу ничего с этим делать, Пит. Луис сегодня первый раз за месяц выспался. Пусть так и будет.
Он надел куртку и ушёл на работу.
Я сидел над остывшим кофе и чувствовал себя одновременно героем и последней свиньёй. Дядя всё понял. Не всё, конечно: про панель и про Гвен он не знал. Но главное понял. И не спросил ровно потому, что ответ заставил бы его выбирать: идти в полицию или опять знать и молчать. С насосами он уже молчал и, судя по тому, как это у него вышло, повторять не хотел. Вот он и выбрал не знать. Ради меня. Официально, по крайней мере.
Дядина строка на панели даже не шелохнулась: сотня.
В школе в тот же день ко мне за обедом подсела Эм-Джей. Села напротив, поставила поднос и положила рядом распечатку с сайта «Бьюгла»: перепечатка заметки про контейнер в Ньюарке, а под ней абзац, которого в бумажной газете не было. «По неподтверждённым данным, охранник склада видел в ночь на понедельник на соседней крыше неизвестного в сером. Не исключено, что речь идёт о так называемом Призраке Остин-стрит».
— «Бьюгл» платит пятьсот долларов за первый чёткий снимок Призрака, — сообщила Эм-Джей, разворачивая сэндвич. — Джеймсон лично объявил в редакционной рассылке. Миссис Грин говорит, если снимок будет мой, это мне стажировка летом. Я с пятницы сижу по ночам у окна тётиной квартиры на Остин-стрит, с длинным объективом. Тётя думает, я фотографирую звёзды.
— И как? — спросил я. Голос у меня, надеюсь, был обычный.
— Пока никак. Но я терпеливая, Паркер. — Она откусила сэндвич. — Ты, кстати, где был в воскресенье ночью? Я тебе звонила около полуночи, хотела спросить про домашку по химии. Ты не взял трубку.
— Спал.
— В полночь? Ты? — Эм-Джей посмотрела на меня поверх сэндвича. — Гарри говорит, ты до часу ночи паяешь.
— Устал, — сказал я. — Сотрясение. Райес велела спать.
— Райес, — повторила Эм-Джей. — Ладно, Паркер. Сотрясение так сотрясение.
Она доела сэндвич и ушла, не попрощавшись. У Эм-Джей на панели прибавилось три деления, с двадцати семи до тридцати. Мне от этого легче не стало: чем ближе Эм-Джей ко мне подбирается, тем больше она замечает.
Во вторник вечером к нам заехал Луис. Вернуть дяде перфоратор, который брал ещё летом, и выпить пива в гараже. Приехал он на своей «Хонде». Белого фургона с номерами Нью-Джерси больше не было: его, по словам Луиса, в понедельник вечером увезли на эвакуаторе с парковки у склада, и никто за ним не приходил.
Пиво им носил я. Дядя на этом настоял, и я понял почему: при мне Луис говорил осторожнее, а дяде, видимо, нужно было, чтобы я это слышал.
— Телефон Карлоса молчит, — рассказывал Луис, сидя на перевёрнутом ведре. — Номер, с которого мне звонили насчёт рейсов, тоже. Сегодня я проехал мимо общежития Аны. «Шевроле» там нет, Бен. Месяц стоял каждый вечер, а сегодня нет.
— Значит, отстали, — отозвался дядя.
— Значит, им сейчас не до меня, — поправил Луис. Он покрутил бутылку в руках. — В субботу мне кто-то звонил, ещё до всего этого. Спрашивал, не я ли в прошлое воскресенье ездил мимо склада. Я сказал, что был дома, с женой, смотрел «Джайентс». Он сказал «ладно» и повесил трубку.
— Кто звонил?
— Не представился. Голос молодой, вежливый. Знаешь, как из банка звонят, когда кредит предлагают. «Мистер Карраско, у вас есть минутка?» Я с тех пор от каждого звонка подпрыгиваю.
Дядя посмотрел на меня. Я сделал вид, что поправляю ящик с пустыми бутылками.
— Кто бы это ни был. — Луис поднял бутылку. — Тот, кто их сдал, я бы ему руку пожал. И налил бы. Бен, я месяц не спал. Сегодня в обед проспал два часа в машине, и мне ничего не снилось.
Шкала Луиса на панели не появлялась, потому что я с ним до сих пор не разговаривал толком, только «здравствуйте» и «спасибо». Но его состояние было видно и без панели. Он улыбался впервые с того дня, как приехал к нам на фургоне.
* * *
Слушали мы склад в понедельник вечером, после школы, из кафетерия «Икеи». Лучшего места для слежки, по-моему, в Бруклине не придумаешь: никто не смотрит на подростков с телефоном, все смотрят на шведские диваны и на детей, которые с визгом катаются по жёлтым дорожкам. Гвен взяла две тарелки фрикаделек, я взял кофе. За соседним столом пожилая пара третий час спорила, влезет ли шкаф «Хемнэс» в их спальню, и, судя по всему, не влезал.
Приёмник ловил хорошо. В офисе на мезонине работала полиция. Слышно было, как двигают ящики, как кто-то фотографирует со вспышкой, щёлкая затвором, как переговариваются по рации. Голоса были деловые, усталые, с бруклинским акцентом.
— Детектив Гаррити, — позвал кто-то. — Тут гроссбух. Целый.
— Не трогай без перчаток, — ответил низкий голос, ближе к передатчику. Видимо, Гаррити стоял у стола. — Сфотографируй как лежит, потом в пакет. Ящики по описи. И, Томми, всё, что найдёшь с инициалами, отдельно мне в руки. Капитан с утра злой, я хочу ему к вечеру хоть что-нибудь принести.
— А Мендоса что?
— Мендоса просит адвоката и больше ничего не говорит. — Гаррити кашлянул. — Ничего, у нас тут целый гроссбух.
— Слышишь? — Гвен ткнула в мою сторону вилкой с фрикаделькой. — Гроссбух, Питер. Целый. Они его взяли.
— Слышу. Тише, Гвен, у тебя фрикаделька сейчас улетит в соседний стол.
— Мы это сделали, — сказала она тихо, и глаза у неё блестели. — Мы правда это сделали.
Про злого с утра капитана ни она, ни я тогда не подумали. Капитанов в Нью-Йорке много, и злые они, судя по всему, через одного.
Приёмник продолжал работать. Шорох, хлопанье ящиков, голос Гаррити:
— И ещё, Томми. Кто-нибудь из ребят слышал про этого, как его, Призрака из Квинса? Который катализаторщиков к колесу привязал?
— В газете было. А что?
— Охранник говорит, в воскресенье ночью видел на соседней крыше что-то серое. Думал, кошка. Здоровая кошка. — Гаррити хмыкнул. — Запиши. Охранник, воскресенье, серое на крыше, Ричардс-стрит. И найди мне ту бабку из Форест-Хиллз, которая про кладбище рассказывала. Хочу сам с ней поговорить.
Гвен протянула руку и выключила приёмник.
* * *
В среду капитан Стейси привёл к ужину гостя.
Гвен узнала его по голосу ещё в прихожей, до того как увидела. Низкий, хрипловатый, бруклинский. Детектив Рэймонд Гаррити оказался крупным мужчиной лет сорока пяти, с аккуратными усами, в хорошем для детектива пиджаке. Он принёс бутылку вина и коробку пирожных из итальянской кондитерской на Корт-стрит. Он поцеловал Гвен руку, назвал её «юной мисс Стейси» и рассказал, что знает её с тех пор, как она под стол пешком ходила.
Гвен его не помнила.
За ужином мужчины говорили о работе. Гвен слушала и ела.
— Мендоса молчит, — вздохнул Гаррити, накладывая себе пасту. — У него со вторника адвокат из Манхэттена, по шестьсот долларов в час. У управляющего складом, капитан. На какие деньги, спрашивается?
— На чужие, — отозвался капитан Стейси.
— Вот и я о том же. — Гаррити покрутил вилкой в воздухе. — А ещё этот аноним. Охранник на складе говорит, что на соседней крыше видели что-то серое. Вы читали про Призрака из Квинса? Я тут подумал, что это может быть не совпадение. Мисс Стейси, вы ведь в Форест-Хиллз учитесь, да? В Мидтаунской школе? Что у вас говорят про этого Призрака?
— Ничего не говорят. — Гвен пожала плечами. — Говорят, что миссис Фрай старенькая и плохо видит.
— Да? А сами вы что думаете? Подросток? Взрослый? Мне кажется, подросток. Взрослый бы такой глупости не сделал. Кто-то из вашей школы, может быть? Кто-нибудь, кто много знает про электронику, например?
— Рэй, — сказал капитан Стейси.
— Я просто интересуюсь, капитан.
— Я вижу. — Капитан положил вилку. — Мою дочь, Рэй, ты будешь допрашивать с ордером и в присутствии адвоката. А за моим столом ты будешь есть пасту.
Гаррити засмеялся, развёл руками и стал есть пасту. Больше он про Призрака не спрашивал. Зато, уходя, он спросил у капитана в прихожей, с кем Гвен дружит в школе, и капитан ответил, что с хорошими ребятами. Имён он не назвал. Гвен слышала это из своей комнаты, через закрытую дверь.
Про ужин она мне рассказала в четверг утром, у шкафчиков. Быстро, вполголоса, пока мимо шли люди.
— «Кто-нибудь, кто много знает про электронику», — повторила она. — Слово в слово, Питер.
— Может, он просто так спросил. Ну, мало ли. Все сейчас знают про электронику. У всех телефоны.
— Питер. — Гвен захлопнула шкафчик. — Он этот склад, судя по всему, давно пас. И склад у него увели из-под носа. Он связал Ред-Хук с Форест-Хиллз. Он решил, что Призрак подросток. И у капитанской дочки спросил не про хулиганов и не про спортсменов. Про электронику. Он не просто так спросил.
— Ладно, — сказал я. — Не просто так.
В Мидтаунской школе такой человек, если верить итогам прошлогодней ярмарки, был один. Стоял он сейчас перед своим шкафчиком и очень старался не трястись.
Глава 9
Дядя позвонил мне в субботу в одиннадцатом часу вечера. Не со своего мобильного, а с телефона-автомата: на экране высветился незнакомый номер с кодом 718.
— Пит, я в Линкольне. В больнице, в Бронксе. — Голос у него был ровный, слишком ровный, таким он говорит с заказчиком, у которого только что выбило весь дом. — Луиса привезли. Тётя на смене, я ей пока не сказал, скажу утром. Ты дома один, так что не жди меня, ложись. Я до утра здесь.
— Что с ним?
— Избили. У дома, на парковке, двое. Сломаны рёбра, рука, сотрясение. Он в реанимации, к нему не пускают. Жена его здесь, Ана здесь. Ана меня и позвала, у неё телефон отца был, мой номер там первый.
— Кто?
— Пит. — Дядя вздохнул так, что это было слышно даже сквозь шум приёмного отделения, сквозь чей-то плач и объявление по громкой связи. — Полицейский тут был. Сказал, Луис, пока его не увезли, успел сказать одну вещь. Те двое всё время спрашивали одно и то же. Кто навёл. Кто сдал склад. Он им отвечал, что не знает. Они ему не поверили.
Положил я трубку не сразу. Потом сел на кровать и сидел, пока не понял, что сижу в темноте. Руки у меня тряслись, и унять их я не мог, хотя честно пытался: сжимал, разжимал, засовывал под себя.
Объяснять себе я в ту ночь ничего не стал. Не хотелось. Это и так было понятно, до тошноты. После обыска у людей мистера Уэсли появился вопрос: кто? Карлос сидит, Карлос молчит. Шерил в списке не было, её колонка в гроссбухе была не про водителей. А в субботу перед всем этим кто-то звонил Луису и спрашивал, не он ли проезжал в воскресенье мимо склада. Луис был единственным, кого на складе держали силой и кто мог захотеть сдать их сам. Им даже не нужно было доказательств. Им нужен был кто-то, кого можно спросить. И они нашли того, кого спрашивать было проще всего.
На панели под моими полосками висело новое состояние. Виноват. Срока у него не было.
Дядя вернулся в восемь утра, небритый, в той же рабочей куртке. Тётя пришла со смены на полчаса раньше и уже знала: Ана позвонила ей сама, в шесть, потому что дядя так и не решился. Они сидели на кухне друг напротив друга, и тётя держала дядю за руку через стол. Такого я у них не видел с тех пор, как умерла бабушка Паркер.
— Луис крепкий, — говорила тётя. — Я разговаривала с дежурным в Линкольне, это Эрни Голдберг, мы вместе учились. Рёбра срастутся, рука срастётся. Сотрясение тяжёлое, но томограмма чистая. Он выкарабкается, Бен.
Потом она замолчала, разглядывая клеёнку, и добавила уже другим голосом:
— А у нас в пятницу отстранили Шерил. Приходил детектив из Бруклина, с какой-то тетрадью, где были её инициалы. Служба безопасности вывела её прямо с поста, при всех. Она даже куртку не успела взять, я ей потом отвезла. — Тётя покачала головой. — Её сын второй месяц в реабилитационном центре в Нью-Джерси. Если она не заплатит до пятнадцатого, его выпишут. Я не знаю, что она сделала, Бен, но она не воровка. Она просто мать.
Дядя посмотрел на меня поверх тётиной головы. Он не знал про Шерил, этого я ему не рассказывал. Но слово «тетрадь» и слово «Бруклин» он услышал.
Я встал из-за стола и ушёл к себе, потому что сидеть там больше не мог.
Шерил сама пришла к Карлосу за деньгами. Сама выносила насосы. Её бы рано или поздно всё равно нашли, это правда. Только, может быть, позже. Когда сын уже вышел бы из центра. А её вывели с поста в пятницу, при всех, без куртки. Потому что в понедельник в участок пришёл мой конверт. Я повторял себе «она сама виновата», и это не помогало вообще, как не помогает подуть на ожог, если обжёгся не пальцем, а чем-то внутри.
* * *
В воскресенье капитан Стейси впервые за месяц ужинал дома в шесть вечера. Гвен потом рассказывала, что мама по этому случаю достала праздничную скатерть, ту самую, с пятном от клюквенного соуса девяносто восьмого года, которое так и не отстиралось и которое вся семья давно считала частью узора.
Он сам пожарил стейки, впервые за полгода, и сам накрыл на стол. Гвен заметила, что он поставил её любимую тарелку, синюю, с отбитым краем. Так он делал, когда хотел с ней о чём-то поговорить и не знал, с какой стороны зайти.
Говорить он начал только к концу ужина.
— Ты, наверное, слышала про склад в Ред-Хуке. Про контейнер в Ньюарке. В газетах было.
— Слышала. — Гвен кивнула.
— Это было моё дело. — Капитан Стейси резал мясо медленно, ровными кусками. — Восемь месяцев, Гвен. С марта. У нас был ордер на прослушку телефона управляющего, Мендосы. Мы слушали, как он заказывает краденое в больницах. Как ему звонит человек по фамилии Уэсли и говорит, что делать. Мы ждали, когда Уэсли поведёт нас к тому, кто ему платит. К деньгам. Ещё месяц, может быть два. Судья почти подписал ордер на прослушку самого Уэсли.
Он отложил нож.
— А потом кто-то прислал в участок конверт. Без подписи, с картой памяти. Кто-то влез на склад, видимо, не один раз, и скопировал их бухгалтерию. Таможне позвонили, таможня вскрыла контейнер, и у меня не осталось выбора. Двести аппаратов краденого стоят в порту, о них пишут газеты, я обязан ехать на обыск в тот же день. Мы поехали. Взяли Мендосу и бумаги.
— Так это же хорошо, — тихо сказала Гвен.
— Нет, — ответил отец. — В понедельник в два часа дня, когда мы вошли на склад, все телефоны, которые мы слушали восемь месяцев, замолчали. Все до одного. Уэсли знает, что на склад пришли не мы сами, а что нас привели. Значит, кто-то, кроме полиции, внутри был. И он закрыл все двери. Мендоса сядет года на два, за хранение краденого. Уэсли не сядет никогда. А того, кто стоит над Уэсли, мы теперь не увидим ещё лет пять.
Гвен молчала.
— А бумаги, — продолжил капитан, — которые нам прислал этот добрый человек, адвокат Мендосы на прошлой неделе разобрал по косточкам. Кто их собирал? Неизвестно. Когда? Неизвестно. Не подделаны ли? Неизвестно. Кто держал эту карту памяти в руках, пока она не попала в участок? Неизвестно. Судья пока ничего не решил, но я двадцать лет в полиции, Гвен, и я знаю, что он решит. Половину он выбросит. Гроссбух, который мы сами изъяли на обыске, останется. Только по нему без прослушки ничего не докажешь: там инициалы и цифры.
Он наконец посмотрел на неё.
— Вчера вечером в Бронксе избили водителя со склада. Его к фургону приставили силой, это мы и без него знали, он был у нас в записях. Он в реанимации. Те, кто его бил, спрашивали, кто их сдал. А сегодня утром мне позвонили из восемьдесят третьего участка. В Бушвике, в мастерской одного человека по фамилии Мейсон, погиб парень. Девятнадцать лет, племянник хозяина. Вскрывал маленькую электронную коробку, и его ударило током. Мейсон чинит технику всем подряд, в том числе людям Уэсли. Коробку ему принесли со склада: её нашли под столом в офисе Мендосы, когда люди Уэсли после обыска проверяли помещение на жучки. Белая, с медвежонком, детская радионяня. Мы такую не ставили.
Вилка в руке Гвен звякнула о тарелку. Она положила её.
— Эксперты говорят, внутри ничего понятного. — Капитан Стейси снова взялся за нож. — Ни марки, ни номера, никакой антенны. Чёрный кубик, залитый чем-то. Лаборатория неделю будет разбираться, из чего он. А Мейсон сидит у себя в мастерской и спрашивает у всех, кто сделал эту коробку. Он, Гвен, не из тех, кто спрашивает один раз.
Он доел стейк.
— Я тебе это рассказываю, потому что ты уже взрослая, а в газетах этого не будет, — закончил он. — Кто-то очень хотел помочь. И помог так, что теперь один человек в реанимации, один в морге, а тот, кто это всё устроил, пьёт где-то кофе и даже не знает, что мы его ждали. Если кто-то хочет делать мою работу, пусть сначала научится её делать. Или пусть не делает.
— Пап…
— Ешь, остынет, — ответил он и встал за чайником.
Гвен доела. Потом помыла посуду, ушла к себе, легла на кровать и долго лежала, глядя в потолок. Отец на кухне не переворачивал страниц. Он сидел и молчал, пока она не уснула.
* * *
Гвен пришла ко мне в понедельник после уроков, в гараж. Пересказала всё. Ровно, по порядку, не глядя на меня.
Я слушал и смотрел на верстак. На нём лежали паяльник, тетрадь с пустой катушкой от провода и приёмник радионяни. Белый, с колёсиком громкости, с нарисованным медвежонком.
— Девятнадцать лет? — переспросил я.
— Девятнадцать.
— Как его звали?
— Папа не сказал. Племянник Мейсона, и всё.
Больше я ничего не спрашивал. Мне хватило.
Восемь месяцев. «Дело в Бруклине, восемь месяцев готовят». Гвен сказала мне это в «У Сэла», над бургерами, а я пропустил мимо ушей. Она сама потом слышала от отца ночью на кухне про судью и ордер, и тоже не связала. В Бруклине тысячи складов. А восемь месяцев работы людей, которые знают, как это делается, кончились в тот день, когда в участок пришёл мой конверт.
Луис в реанимации. Его спрашивали, кто навёл, а навёл я. Он не знал, и его били, пока не убедились, что не знает.
И радионяня. Я ведь знал. Ещё в среду, когда «Хрипун» сломался, и панель предупредила меня про ток, я сам себе сказал: вещь из каталога, которую вскроет человек без нужного навыка, может его убить. Я сам решил не продавать такие вещи в ломбард, потому что «незнакомый человек этого не заслужил». А потом сам сказал Гвен: «Оставь мишку, послушаем». Чтобы узнать, что скажет Карлос. Карлос ничего не сказал. Сказали люди Уэсли, которые нашли мишку под столом. А потом его вскрыл парень девятнадцати лет, которого я никогда не видел.
— Это я сказал оставить! — Я и не заметил, как заорал. — Ты хотела забрать! Ты наклонялась уже! А я тебе: «Подожди, послушаем, как они будут дёргаться». Послушали, Гвен! Послушали!
— Не ори, — сказала Гвен.
— Я не ору!
— Ты орёшь, и твоя тётя сейчас спустится. — Она даже не повысила голос. — Ты сказал, я оставила. Я там была, а ты на крыше. Я могла не послушаться. Я не послушалась бы, если бы считала, что ты неправ. Я тоже хотела узнать, кому Карлос позвонит. Так что не надо, Питер. Не надо всё на себя одного.
Взваливать на меня всё она не дала. Легче от этого не стало ни на грамм.
— Он знал, — сказала она вдруг.
— Кто?
— Папа. Он говорил всё это мне, Питер. Он смотрел на меня. «Если кто-то хочет делать мою работу, пусть сначала научится». Он это не в воздух сказал.
— Он не может знать, — возразил я. — Если бы знал, он бы…
— Что? Арестовал бы меня за ужином? — Гвен невесело хмыкнула. — Я не знаю, знает он или нет. Я просто говорю, что он смотрел на меня. Может, он всем так говорит. Может, он и Гаррити это говорил, просто без стейков.
Спорить я не стал. Мне было всё равно, знает капитан Стейси или нет. Мне нужно было решить, что делать мне самому, и я это решил ещё ночью, сидя на кровати в темноте.
Я взял приёмник со стола и посмотрел на него. Над ним всплыла подсказка: [Радионяня «Агу-агу» (приёмник). Продать: §19]. Комплект стоил сорок пять, передатчика больше не было, и Система знала это лучше меня.
Я нажал Продать. Приёмник исчез.
— Я выхожу, Гвен, — сказал я. — Из всего этого. Никаких крыш, никаких телескопов, никаких складов. Я не умею этим заниматься. Я сижу наверху и думаю, что всё вижу, а вижу я только то, что попадает в окуляр. Луиса я не видел. Мейсона не видел. Восемь месяцев твоего отца не видел.
— А я? — спросила она.
— А ты делай что хочешь. Ты всегда делаешь что хочешь. — Я достал из кармана предоплаченный телефон, вынул батарею и положил то и другое на верстак перед ней. — Только без меня.
Гвен посмотрела на телефон. Потом на меня. Её полоска не дрогнула, шестьдесят три. Состояния у неё были [Подавлена (ещё 12 ч)] и Решимость. У второго срока не было.
— Отец по субботам ведёт в полицейской академии курс по сбору доказательств, — сказала она. — Для патрульных, которые хотят в детективы. Цепочка хранения, протоколы осмотра, работа с понятыми. Я давно хотела сходить. Он меня всё звал, а мне было неинтересно.
Она сунула телефон в карман куртки.
— Я не выхожу, Питер, — сказала она. — Я пойду учиться делать это правильно.
Она ушла. А я остался в гараже, где у меня на панели горел красным Голод. С субботнего вечера я съел пару тостов, и Система аккуратно об этом напоминала. Гигиена тоже съехала в жёлтое, Энергия в оранжевое, Общение после ухода Гвен посыпалось вниз, как столбик термометра, который вынесли на мороз, и Настроение показывало слово, которого я раньше там не видел: [Опустошён]. Есть мне не хотелось. Полоска на этот счёт моего мнения не спрашивала.
* * *
Финеас Мейсон закрыл мастерскую на Флашинг-авеню в воскресенье в полдень, когда уехали полицейские, и до вечера не выходил из задней комнаты.
Коробка лежала на верстаке, разрезанная пополам. Резал её Томми, с вечера пятницы, бормашиной с отрезным диском, потому что ни одного винта на ней не было, а шов не поддавался отвёртке. Томми работал у него третий год и считал себя мастером, потому что чинил телефоны лучше дяди. Мейсон был у соседа, когда это случилось. Вернулся на крик соседки сверху.
Внутри коробки была плата без маркировки, динамик и чёрный кубик, залитый компаундом. От кубика шли два провода к контактам, которые резанул диск. Больше ничего. Ни батареи, ни аккумулятора, ни антенны. Мейсон прозвонил кубик тестером: ноль вольт, ноль ампер. Мёртвый. Кубик убил его племянника и после этого перестал работать.
Таких вещей Мейсон не видел ни разу, хотя вскрывал электронику всю жизнь, с тех пор как в пятидесятых разбирал отцовский «Зенит». Он взял лист бумаги, нарисовал на нём медвежонка с крышки и написал внизу: «Кто?». Потом снял телефон и начал звонить. Начал с людей, которые принесли ему эту коробку.
* * *
Луиса перевели из реанимации в обычную палату в среду. Дядя ездил к нему каждый день после работы, а в четверг взял меня с собой.
Луис лежал у окна, с загипсованной рукой и с лицом, на которое я старался смотреть не дольше, чем нужно. Ана сидела рядом, с учебником по органической химии на коленях, и учебник был раскрыт на одной и той же странице, по-моему, с самого утра. Жена Луиса, Роза, ушла за кофе.
— Пит. — Луис попытался улыбнуться, и у него почти получилось. — Ты-то зачем пришёл? У тебя же своё плечо.
— Плечо прошло, — ответил я.
Мы посидели полчаса. Говорил в основном дядя.
— Морено звонил, — сообщил он. — Обещал сохранить за тобой место.
— Морено мне в девяносто восьмом прибавку обещал, — ответил Луис. — Я до сих пор жду. — Он поморщился, потому что смеяться со сломанными рёбрами нельзя, а он всё-таки засмеялся. — Ай. Бен, не смеши меня.
— Это ты сам себя смешишь, Луис. Я тут вообще молчу, я серьёзный человек, я в больницу пришёл.
Потом дядя рассказал, что Морено, наобещав, полчаса объяснял, почему не сможет заплатить за больничные. Про страховку, которая покроет восемьдесят процентов, и про двадцать, которые не покроет. Про то, что долга у Луиса больше нет, потому что фирмы, которой он был должен, больше нет. И про то, что люди, которые его избили, полиции известны, но доказать ничего нельзя: свидетелей нет, камер на парковке нет.
Двадцать процентов, которые не покроет страховка, дядя на обратном пути прикинул вслух: реанимация, операция на руке, неделя в палате. Тысяч восемь, а то и десять. У Луиса их не было. У дяди тоже. У меня на счету лежали четыре с половиной тысячи параграфов, и я впервые по-настоящему возненавидел правило, по которому их нельзя превратить в доллары. Купить Луису в каталоге я мог хоть холодильник, хоть кровать. Заплатить за его руку не мог ничего.
Луис кивал и смотрел в окно. Потом, когда Ана ушла искать мать, сказал дяде, не поворачивая головы:
— Бен, я ведь правда говорил, что пожал бы руку тому, кто их сдал. Помнишь, в гараже. Я и сейчас пожал бы. Только пусть в следующий раз сначала спросит меня.
Дядя ничего не ответил. Он сидел, сложив руки на коленях, и не смотрел на меня. И мне показалось, что за весь тот день он не посмотрел на меня ни разу, хотя сама шкала у меня на панели осталась на сотне.
На обратном пути, в метро, я открыл панель и долго смотрел на вкладку Черты. Пять строк, всё те же. Гений, Умелец, Одиночка, Хорошее чувство юмора, Трусоватый. Месяц назад я на Трусоватого обиделся.
Теперь у меня было другое мнение. Месяц я сидел на крышах, за три квартала от того, что происходит, и решал, кому куда идти. Рисковали другие. Сначала Гвен на стене, потом Луис на парковке, потом парень в Бушвике, которого я никогда не видел. Сам я за всё это время ни разу не оказался там, где могло прилететь мне. Черта была написана про это, а я месяц думал, что про Томпсона.
Вечером я открыл каталог, раздел Освещение, и нашёл фонарь «Светлячок» за девяносто пять параграфов. Силовой элемент в комплекте, подзарядка не требуется. Смотрел я на него долго.
Думал я в тот вечер про простую вещь. Луису нужны доллары. Шерил нужны доллары. Дяде, которому Морено режет часы, нужны доллары. Параграфы в доллары не превращаются. А вещь, сделанная моими руками, превращается и в то, и в другое: Система купила у меня инвертор, а значит, и люди купили бы. Если внутри «Светлячка» лежит батарея, которую не надо заряжать, и если я сумею понять хотя бы половину того, как она устроена, сделать её копию из земных деталей и продать людям, а не Системе, это и будут доллары. Честные, без крыш и без чужих складов.
Покупать его в тот вечер я не стал. Но в тетради, на внутренней стороне обложки, где до сих пор было записано «Ван-Брант-стрит, 160, синие ворота», я зачеркнул адрес и написал ниже одно слово: «Светлячок».
Глава 10
Фонарь «Светлячок» я купил в субботу утром, через девять дней после того, как зачеркнул в тетради адрес склада. Девять дней ушли на то, чтобы решить, что я буду делать, если внутри фонаря окажется ещё один чёрный кубик.
Решил я так: буду резать, но не сам.
Фонарь появился на полу гаража между верстаком и дядиной стремянкой. Алюминиевый корпус, тёмно-зелёный, с насечкой под пальцы, длиной сантиметров семнадцать. Кнопка на торце, линза, светодиод. Весил он граммов сто шестьдесят, и почти всё, судя по балансу в руке, приходилось на заднюю половину. Открутив её, я вытряхнул на ладонь силовой элемент.
Цилиндр из матовой стали, восемнадцать миллиметров в диаметре, шестьдесят пять в длину. Плюс с одного торца, минус с другого. Формат восемнадцать-шестьдесят пять-ноль, самый ходовой литий-ионный аккумулятор на свете: такие стоят в ноутбуках, в электроинструменте, в «Тесле», если верить «Попьюлар Меканикс», их там семь тысяч штук. Ни маркировки, ни надписей. Только на плюсовом торце выдавленный ромбик, тот самый, что я видел на транзисторах «Хрипуна».
Мультиметр показал три и семь десятых вольта. Ровно столько же выдаёт литиевый.
На этом сходство кончалось. Кухонные весы тёти Мэй, на которых она взвешивает муку для банановых хлебов и которые я одолжил без спроса, показали сорок один грамм. Литиевый элемент того же размера весит сорок пять. А дальше нужно было узнать главное: сколько он отдаёт.
Нагрузку я собрал из того, что было. Две автомобильные лампы по десять ватт, параллельно, на панели из фанеры, амперметр в разрыв, вольтметр на клеммы. Двадцать ватт, ток чуть больше пяти ампер. Обычный литиевый элемент такого размера отдаст на этой нагрузке ватт-часов двенадцать, если повезёт, и умрёт минут через тридцать пять. Я включил лампы в десять утра, сел рядом с тетрадью и стал записывать напряжение каждые пятнадцать минут.
В половине одиннадцатого напряжение было три и семь. В одиннадцать тоже. В двенадцать дядя спустился в гараж за рулеткой и посмотрел на две горящие лампы, а потом на меня с тетрадью.
— Ты что, свет экономишь? — спросил он. — У нас вроде не отключали.
— Батарейку проверяю. Из фонаря. Засекаю, сколько протянет.
— Батарейку. — Дядя посмотрел на фанерку с лампами, на элемент размером с палец. — Пит, на двадцати ваттах такая батарейка сдохнет, пока я до кухни дойду.
— Она с десяти утра горит, дядя Бен. Два часа уже. Я каждые пятнадцать минут записываю.
Дядя глянул на часы, хмыкнул и ушёл, так ничего и не сказав. Рулетку он, кстати, забыл. В час дня было три и шесть. В половине второго элемент даже не нагрелся.
Погасли лампы в тринадцать сорок две. Три часа сорок две минуты на двадцати ваттах.
Считать я сел тут же, на перевёрнутом ведре. Двадцать ватт на три и семь десятых часа дают семьдесят четыре ватт-часа. Делим на сорок один грамм. Тысяча восемьсот ватт-часов на килограмм. У лучших литий-ионных элементов, которые сейчас продаются, двести семьдесят. Разница почти в семь раз.
Минут пять я сидел на ведре и пересчитывал. Три раза. Цифра оставалась той же и упорно не лезла в голову, как не лезет в голову, что в лотерею выиграл именно ты. Телефон, который сейчас живёт день, с таким элементом прожил бы неделю. Электромобиль, который проезжает четыреста километров, проезжал бы две тысячи с лишним при том же весе батареи. Ноутбук можно было бы заряжать раз в месяц.
Или, если уж про фонарь, его можно было не заряжать никогда: светодиод в «Светлячке» потребляет полватта, и элемента ему хватило бы на сто пятьдесят часов непрерывного света. В жизни фонарь включают минут на десять в день. Получается сорок с лишним лет. Подзарядка не требуется, выходит, это не враньё и не вечный двигатель. Это просто очень, очень большая батарея в очень маленькой банке.
Это меня, признаться, порадовало больше, чем огорчило. Вечный двигатель я бы скопировать не смог, потому что вечных двигателей не бывает. А батарею, пусть даже такую, в теории скопировать можно. Батареи делают люди.
* * *
Второй фонарь я купил в воскресенье, ещё за девяносто пять, и до вечера смотрел на его элемент, не открывая, как смотрят на последний кусок пиццы, который вроде бы твой, но есть его почему-то страшно.
Резать его мне было страшно, и не только из-за черты в панели. В Бушвике погиб парень, который резал вещь из каталога бормашиной. Если я собираюсь делать то же самое, мне нужно понять, почему он погиб.
Рассуждал я так. «Хрипун» я вскрывал в понедельник, когда он работал, и панель молчала. В среду он сломался, и панель предупредила меня про ток раньше, чем я коснулся крышки. Значит, опасна сломанная вещь. Радионяню люди Уэсли сорвали со столешницы, когда искали жучки. Если её при этом уронили, повредили, вырвали со скотчем кусок корпуса, она могла сломаться. Капитан Стейси сказал Гвен, что её принесли Мейсону, чтобы узнать, кто её сделал. Но, может быть, ещё и потому, что она перестала работать и её хотели вскрыть. А вскрывал её парень, у которого в механике по меркам Системы был, надо думать, не уровень пять. Сломанная вещь, неумелые руки, удар током. Всё сходилось с тем, что я знал.
Только вот резать собирался я не корпус фонаря, а сам элемент. Целый, исправный. Но как только диск войдёт в него, он станет сломанным. Когда именно, в какой миг Система решит, что он сломан, и где в этот миг будут мои руки, я не знал.
Поэтому резал я, держась от него подальше.
Стенд я собрал в понедельник после школы на заднем дворе, у забора, подальше от дома, рядом с тётиными грядками, на которых в ноябре уже ничего не росло, кроме таблички «Помидоры». Элемент зажал в старые дядины тиски, прикрученные к бетонному блоку. Гравёр с отрезным диском примотал изолентой к деревянному черенку от швабры, длиной метра полтора. Между мной и тисками поставил лист фанеры с прорезью под черенок. Сам надел дядины диэлектрические перчатки и резиновые сапоги. На тиски повесил крокодилом щуп от мультиметра, второй на землю, мультиметр положил так, чтобы его было видно из-за фанеры, и включил на нём запись максимума.
Вид у всего этого был такой, что тётя высунулась из окна кухни.
— Питер! Мне уже звонить доктору Райес или подождать, пока ты себе что-нибудь отпилишь?
— Это эксперимент для школы!
— Для какой школы? — Тётя посмотрела на швабру с гравёром. — В Мидтаунской такого не разрешают, я узнавала у девочек, у Шэрон сын там учится. Питер, ты в резиновых сапогах. В ноябре. В сухую погоду.
— Так надо, тёть Мэй! Сапоги это изоляция. Ну, в некотором смысле.
— Ну раз так надо. — Тётя вздохнула и ушла от окна. Но окно не закрыла.
Диск вошёл в сталь с визгом. Секунд через двадцать визг стал глуше, значит, корпус прорезан, пошёл дальше, в начинку. И тут между тисками и бетонным блоком щёлкнула искра, голубая, длиной сантиметра в три. Черенок дёрнулся у меня в руках. Гравёр заглох.
Мультиметр показал максимум: четыреста двенадцать вольт.
Я сел прямо на землю. Ноги как-то сами решили, что стоять им больше не обязательно.
— Питер? — донеслось из окна кухни. — Это что так щёлкнуло?
— Всё нормально! — заорал я. Голос дал петуха. — Всё нормально, тёть Мэй!
Элемент в тисках был мёртвым. Ноль вольт на клеммах. Я подождал минут пять, потом снял перчатки, потом надел их обратно, и только после этого потрогал его. Холодный.
Четыреста двенадцать вольт. От элемента на три и семь. Откуда они взялись, я не понимал. Ни один литиевый аккумулятор такого не выдаст, хоть его режь, хоть жги. Значит, внутри этого цилиндра было что-то, что умеет при разрушении выдать разряд на четыреста вольт и после этого умереть. Мейсон в своей мастерской прозвонил кубик тестером и получил ноль. Он опоздал на несколько секунд.
Для себя я из этого сделал два вывода. Первый: резать вещи из каталога только так, с черенком, через фанеру и в перчатках. Второй: тот парень в Бушвике держал бормашину в руке.
Над панелью в ту минуту вспыхнуло: [Навык «Механика» повышен до уровня 4]. За что, я так и не понял. Может, за стенд. Может, за то, что не полез туда руками.
Распиленный элемент я разглядывал в лупу до ночи. Внутри был рулон, плотно свёрнутый, миллиметров восемь в поперечнике. Я отмотал его пинцетом, и он развернулся в полосу сантиметров семьдесят длиной. Слои. Серебристая фольга, тёмный слой, полупрозрачная прослойка, снова тёмный, снова фольга. В обычном литиевом элементе слои идут в том же порядке. Только прослойка была другая.
В литиевых элементах её делают из пористого полиэтилена: мягкая, белая, рвётся пальцами. Здесь прослойка была жёсткая, стеклянистая, гнулась только вместе с фольгой. В лупу на её поверхности был виден узор. Совсем мелкий, едва различимый: правильная шестиугольная решётка, как пчелиные соты, если бы пчёлы были очень маленькими и очень аккуратными.
Больше в лупу я ничего не разглядел. Для остального нужен был микроскоп, и не школьный.
— Доктор Эмили Чо, кафедра физики Квинс-колледжа. — Хардинг написал мне на листке адрес и телефон. — Мы с ней вместе учились в Корнелле. У неё сканирующий электронный микроскоп с приставкой для анализа состава. По субботам она пускает туда студентов со своими образцами. Что ты собираешься ей принести, Паркер?
— Аккумулятор, мистер Хардинг. Китайский, без марки. Нашёл на блошином рынке во Флашинге. Он держит заряд дольше, чем должен.
— Насколько дольше?
— Раз в шесть.
Хардинг посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом. Потом вздохнул.
— Тогда ты его, скорее всего, неправильно измерил, — сказал он. — Литий-ионные элементы за двадцать лет стали лучше в полтора раза, Паркер. В полтора, и на это ушли миллиарды долларов и тысячи лабораторий. Не в шесть. Но Эмили всё равно позвони. Если ты прав, ей будет интересно. Если неправ, тебе будет полезно.
Ровно то же самое, если подумать, мне говорил Октавиус. С учёными это, видимо, общее правило: они готовы смотреть что угодно, лишь бы потом можно было сказать «я же говорил».
Доктор Чо оказалась невысокой женщиной в джинсах и в свитере с эмблемой «Метс». Она посмотрела на мой рулон в пакете, на меня, на Гвен, которая поехала со мной, потому что «микроскоп я тоже хочу», и повела нас в подвал, где за двойной дверью гудел аппарат в человеческий рост. По дороге она рассказала, что этот микроскоп кафедра выбивала у штата шесть лет и что в первый год его чуть не залило, потому что над подвалом была студенческая душевая.
Три часа мы с ней смотрели слои. Потом ещё два она смотрела их одна, а мы с Гвен ели в коридоре пиццу из автомата.
— Это не пицца, — сказала Гвен после второго куска. — Это картон с кетчупом.
— Ты уже третий берёшь.
— Я не сказала, что это плохой картон.
Доктор Чо вышла к нам с распечатками.
— Анод — металлический литий, — начала она без предисловий. — Тонкая фольга, микрон двадцать. Это ничего особенного, так все хотят делать, только у всех на литии растут дендриты, такие иглы, и через сотню циклов они прокалывают сепаратор, и элемент коротит. Катод — сера в углеродной матрице. Тоже ничего особенного, литий-серные элементы делают лет двадцать. Теоретическая плотность у них больше двух тысяч ватт-часов на килограмм. На практике четыреста-пятьсот, потому что сера растворяется в электролите, уходит к литию и элемент деградирует.
— А сепаратор? — спросил я.
— Вот. — Доктор Чо подняла палец. — Сепаратор — стеклокерамика. Сульфидное стекло, литий, фосфор, сера, плюс какая-то добавка, которую мой прибор видит как германий, но с германием я такой структуры не знаю. И на нём решётка. Шестиугольная, ячейка четыре и три десятых микрона, стенки в полмикрона, глубина — на всю толщину. Абсолютно правильная. Такой правильной… — Она осеклась. — Ну, абсолютно правильная. Мы такое умеем делать литографией, на кремнии, на чистых линиях. На стекле толщиной тридцать микрон — я не знаю, кто умеет.
— Зачем она? — спросила Гвен.
— Не знаю, — честно ответила доктор Чо. — Могу предположить: литий растёт в ячейки и не может пробить стенки. А сера не может пройти, потому что ячейка слишком мелкая. Решётка держит и то, и другое. Но это я предполагаю, мисс. Я бы хотела этот образец оставить у себя.
— Он же у вас весь, — ответил я. — Возьмите.
— Где ты его нашёл, Питер?
— Флашинг. Блошиный рынок на Мейн-стрит. Пять долларов. Продавец сказал, партия из Шэньчжэня.
Доктор Чо посмотрела на меня ещё раз. Мне показалось, что врать дальше бесполезно, и я ничего больше не сказал. Она тоже. Только записала мой телефон и попросила звонить, если найду ещё.
В метро Гвен молчала до самой Джексон-Хайтс. Потом сказала:
— Литий, сера, стекло. Ничего, чего нельзя купить. Даже германий продаётся. Всё дело в решётке.
— Всё дело в решётке, — согласился я. — Как её делать, я не знаю. Зато знаю размер. Четыре и три десятых микрона, Гвен. Это уже не магия. Это просто очень маленькое число.
— Ну хорошо, ты знаешь размер. — Гвен развернулась ко мне. — Объясни мне, как физику. Почему у Чо в учебниках литий-сера дохнет, а у этого фонаря нет?
— Потому что внутри всё ползёт. Сера растворяется и течёт к литию. Литий растёт иголками и протыкает перегородку. Через пару сотен циклов элемент умирает. А в «Светлячке» решётка держит всё на месте. Литий упирается в стенки, сера не пролезает в ячейки.
— А на Земле такую решётку делают…
— На кремнии. В чистой комнате. За миллионы. И то с трудом.
— Значит, тебе нужно сделать её проще. — Гвен загнула палец. — Хуже. Но так, чтобы работала.
— Хотя бы наполовину.
— Хотя бы на треть, — поправила Гвен. — Не жадничай, Паркер.
Она кивнула сама себе и снова замолчала. В тот день она пропустила отцовский курс в академии, первый раз с тех пор, как туда записалась, и капитану Стейси сказала, что едет со мной в колледж смотреть микроскоп. Это, по её словам, была чистая правда, и ей было приятно хоть раз сказать отцу чистую правду про то, где она провела субботу.
Гвен в тот вечер прибавила на панели до шестидесяти шести. Укус паука висел на своём месте. Голодной она после пиццы из автомата не была целых два часа, и это был её личный рекорд. У меня самого Настроение впервые за три недели сменилось с опустошён на сосредоточен.
* * *
Дяде я рассказал в среду. Пришлось рассказать: для того, что я задумал, мне нужны были инструменты, которых у меня не было, и деньги, которых тоже не было.
Над тем, что ему говорить, я думал два дня. Правду про панель я ему не рассказывал с самой больницы, и чем дальше, тем меньше понимал, как её теперь рассказать. «Дядя Бен, я вижу в голове магазин и месяц назад купил там радионяню, которая убила человека». После Линкольна, после того, как он весь день не смотрел на меня, эта фраза у меня просто не выговаривалась. А врать ему было тошно по-своему: дядя из тех, кто верит один раз и навсегда.
В итоге рассказал я ему ту же историю, что Хардингу и доктор Чо. Блошиный рынок во Флашинге, китайский фонарь, пять долларов. Продавец больше не торгует, где взял, не говорил. Показал распиленный элемент, тетрадь с измерениями, распечатки из Квинс-колледжа. Дядя слушал, крутил в руках тот, что я разряжал на лампах. Потом взял третий фонарь, целый, который я купил накануне специально, чтобы было что показать, включил его и посветил в угол гаража, где на полке стояли банки с гвоздями, подписанные ещё дедушкиной рукой.
— Тысяча восемьсот на килограмм, — повторил он. — Чтоб меня.
— Да. Я три раза пересчитал. И Чо тоже, по-своему.
— Пит, у нас в бригаде есть шуруповёрт «Макита», восемнадцать вольт. Батарея на нём весит полкило и держит смену, если не сверлить бетон. С такой батареей он держал бы неделю. Я на объектах вожу с собой три запасных и зарядку. Каждый день. Двадцать шесть лет. — Он выключил фонарь. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас показал?
— Понимаю.
— Я не уверен, что ты понимаешь, — ответил дядя. — Сколько тебе надо на то, чтобы попробовать?
Список я составил заранее. Перчаточный бокс из акрила, потому что литий на воздухе горит, а в аргоне нет: сто восемьдесят долларов на материалы, если собирать самому. Баллон аргона в сварочном магазине на Бульваре, сорок литров, сто десять долларов плюс залог. Литиевая фольга, двадцать микрон, двести долларов за рулончик на сайте поставщика для университетских лабораторий. Сера, графит, реактивы для стекла, германий в порошке. Муфельная печь подержанная, на «Крейгслисте», двести пятьдесят. Самое дорогое — то, чем делать решётку. Лазерный гравёр. Тот, что мне нужен, стоил девятьсот, а это и так был самый дешёвый, на который я мог надеяться.
Всего выходило тысяча девятьсот с небольшим.
Дядя дочитал список, сложил листок вчетверо и положил в карман рубашки. Потом ушёл в дом. Я слышал, как он поднялся на второй этаж, как открылся и закрылся ящик комода в спальне.
Вернулся он с белым конвертом и положил его на верстак передо мной.
— Две тысячи, — сказал он. — Отпускные. Я их Луису предлагал, он не взял. Возьмёшь ты.
— Дядя Бен, это на…
— Это на то, на что я решу, Пит. Я решил. — Дядя ткнул пальцем в конверт. — Одно условие. Тёте скажем, когда будет что показать, не раньше. И второе. Резать ты больше ничего не будешь без меня. Я видел твою швабру с гравёром. Тётя видела. Мне хватило.
Конверт был тонкий, из сотенных. На лицевой стороне, в углу, дядиным почерком, карандашом, было написано: «Луис».
Глава 11
Решётку предложила Гвен. Точнее, не саму решётку, а способ её сделать, и случилось это в четверг, на большой перемене, в кабинете физики, где Хардинг разрешал нам сидеть с обедом, если мы не трогаем приборы. Приборы мы, конечно, трогали, но аккуратно и так, чтобы Хардинг видел только то, как мы едим.
Лазерный гравёр, который я купил на дядины деньги, пришёл во вторник и в среду вечером окончательно меня разочаровал. Пятно у него было восемьдесят микрон. Чтобы нарисовать им решётку с ячейкой в четыре микрона, пятно нужно было уменьшить раз в сорок, а это уже совсем другой лазер, совсем другая оптика и совсем другие деньги. Гравёр годился разве что резать фольгу, чем я его и занял, чувствуя себя человеком, который купил скрипку и колет ею орехи.
— Ты пытаешься нарисовать решётку точка за точкой. — Гвен доедала мой сэндвич. — А её не надо рисовать. Её можно получить сразу всю. Интерференцией.
— Это как?
— Берёшь три лазерных луча. — Она вытащила из рюкзака тетрадь и начала рисовать. — Сводишь их в одну точку под одинаковыми углами, через сто двадцать градусов по кругу. Там, где они пересекаются, свет складывается и вычитается. Получается картинка из светлых и тёмных пятен, и если углы одинаковые, пятна стоят в шестиугольной решётке. Сами. Без всякого рисования. Период зависит от длины волны и от угла. Это в любом учебнике по оптике есть, Питер, в главе про голографию. Я в прошлом году делала реферат.
— Подожди. — Я отложил вилку. — Подожди. То есть мне не надо рисовать каждую ячейку?
— Не надо. Природа сама нарисует, ты только свет правильно поставь.
— Свет сам складывается в решётку. А я ставлю туда пластину…
— Которая на свету твердеет, а в темноте смывается. — Гвен кивнула. — И решётка отпечатывается вся сразу. На всю площадь. За одну экспозицию.
— Гвен, ты гений.
— Я знаю. — Она откусила от моего сэндвича. — Но ты всё равно повторяй почаще. Мне нравится.
— Какой период? — спросил я.
— Сейчас. — Гвен перевернула лист. — Фиолетовый лазер, четыреста пять нанометров, такие продают для гравировки, долларов двадцать модуль. Тебе надо четыре и три десятых микрона. Период шестиугольной решётки — длина волны, делённая на корень из трёх и на синус угла. Значит, синус угла… — Она поводила ручкой по бумаге. — Ноль целых пятьдесят четыре тысячных. Угол чуть больше трёх градусов. Лучи почти параллельные. Это удобно: стол нужен короткий, а юстировать легче.
— А на чём отпечатывать?
— Это уже твоя часть. — Гвен закрыла тетрадь. — Я свет делаю, ты химию.
Шкала с ней сдвинулась на шестьдесят восемь. Сэндвич она доела.
* * *
На то, чтобы свести в одну точку три луча с погрешностью в доли градуса, у нас ушло две недели и все выходные до Рождества. Тётя за это время дважды спрашивала, почему из гаража по вечерам светит фиолетовым, как в фильме про инопланетян, и оба раза дядя отвечал, что мы «настраиваем оптику», а она отвечала, что раз оптику, то ладно, лишь бы не болгарку.
Стол я собрал из гранитной плиты, которую дядя притащил с объекта, где перекладывали кухню. Гранит тяжёлый и не дрожит, когда по Ингрэм-стрит проезжает мусоровоз, а мусоровоз у нас проезжает с таким грохотом, что по нему можно сверять часы и вставлять зубные пломбы обратно. На плите стояли лазерный модуль, светоделитель, три зеркала на винтовых подвижках, каждое из которых Гвен подкручивала по полчаса, и держатель для пластины. Всё это было закрыто коробом из чёрного картона, потому что любой отсвет от лампы под потолком портил картинку.
Отпечатывать решётку я решил на фоторезисте. Сухой плёночный фоторезист продаётся в любом магазине для радиолюбителей, на нём травят печатные платы, и рулон стоит долларов двадцать. Под фиолетовым светом он твердеет, неосвещённые участки смываются содой. Остаётся на пластине рельеф. С рельефа я снимал никелевую копию, гальваникой, в банке из-под огурцов с раствором сернокислого никеля. Никелевая пластинка с решёткой служила штампом. Штамп нагревал в духовке до двухсот сорока градусов и вдавливал в размягчённое стекло сепаратора.
На словах это выглядит просто. На деле первые штампы выходили с решёткой, у которой посередине была правильная шестиугольная сетка, а к краям она плыла и превращалась в полосы, как рисунок на свитере, который постирали в горячей воде. Потом Гвен нашла, что одно зеркало от вибрации медленно уходит, и подложила под него свинцовую шайбу. Потом я понял, что фоторезист надо проявлять раствором выверенной концентрации, и стал взвешивать соду на аптечных весах тёти Мэй. Потом выяснилось, что никель растёт неравномерно, если не мешать раствор, и я приспособил для этого моторчик от старого вентилятора.
К двадцатому декабря у меня был штамп с решёткой, ровной на площади пять на пять сантиметров. По краям ячейки были немного вытянуты, а кое-где встречались дефекты, где стенка между ячейками прерывалась. В электронный микроскоп доктора Чо, куда я отвёз образец в субботу, было видно, что это совсем не та решётка, что в «Светлячке». Та была идеальной. Моя была хорошей.
— Насколько хорошей? — спросил дядя, когда я вернулся.
— Не знаю. Это станет понятно, только когда соберу элемент.
Механика за эти две недели подросла до пяти. Изобретательство до четырёх, причём сообщение об этом всплыло ровно в ту минуту, когда я, проклиная всё на свете, в восьмой раз переставлял моторчик над банкой с никелем, и я засмеялся так, что Гвен решила, будто я надышался. Кулинария, кстати, доползла до трёх, потому что Гвен приходила почти каждый вечер, а кормить её было моей обязанностью. Зато Досуг весь декабрь простоял в оранжевом: на приставку, подаренную Гарри, я за месяц не взглянул ни разу, и панель, кажется, считала это личной обидой.
Вместе с пятой механикой побелела и серая кнопка с кирпичиком, которую я не трогал с больницы. Ночью, когда дядя с тётей уснули, я спустился в гараж и попробовал. Сетка легла не на пол, как в режиме покупки, а на весь гараж сразу, вместе со стенами, и в углу панели появилась строчка: [Участок: дом семьи Паркер]. Я выбрал самое дешёвое, [Стена, гипсокартон, 1 секция. §18], и провёл взглядом вдоль свободного места у ворот. Стена выросла от пола до потолка, беззвучно, белая, ровная, с аккуратным швом наверху, такая, какую дядя с Луисом ставили бы полдня. Я постучал по ней костяшками, она глухо ответила, и мне стало не по себе: одно дело стул, и совсем другое кусок дома, которого пять секунд назад не было. Продал я её за пятнадцать и потом долго смотрел на пол, где не осталось даже пыли.
Стекло я варил на заднем дворе.
Дядя на этом настоял. Сульфидное стекло делается из сульфида лития, пятисернистого фосфора и сульфида германия. Каждый из них на воздухе тянет влагу, а с влагой выделяет сероводород. Сероводород ядовит. В малых количествах он даёт головную боль, в больших убивает. Поэтому всё, что касалось реактивов, делалось внутри перчаточного бокса из акрила, который я склеил в гараже, а бокс заполнялся аргоном из баллона. Печь стояла снаружи, под навесом. На заборе висел детектор сероводорода, который дядя одолжил у знакомого сантехника, и пищал при четырёх миллионных долях.
За декабрь он пищал не раз, и каждый раз я выключал всё и уходил в дом на час. Миссис Розенберг за забором, слыша писк, каждый раз выглядывала в окно и, по-моему, уже начала подозревать, что Паркеры собирают у себя в гараже бомбу, но вежливо помалкивала, потому что дядя бесплатно чинил ей розетки.
Литиевую фольгу я резал внутри бокса, в толстых перчатках, вмонтированных в стенку. Это было медленно, как шить в варежках. На один элемент уходил вечер. Анод из лития, катод из серы в графитовой пасте, сепаратор из стекла с решёткой, всё это складывалось стопкой и запаивалось в пакет из алюминиевой ламинированной плёнки. Получалась плоская пластинка шесть на девять сантиметров, с двумя выводами сверху. Пакетный элемент, так их называют. Делать цилиндры я даже не пытался: для этого нужна намоточная машина, которой у меня не было.
Первые элементы не заработали вообще. Почти все коротили сразу: литий продавливал сепаратор через дефекты в решётке. Один показал ноль, потому что я перепутал полярность при сборке. Выбросить их на помойку я не мог: литий на свалке рано или поздно загорается. Утилизировать их правильно стоило денег, которых у меня не было. Поэтому я посмотрел на один из них, и панель, как я и надеялся, выдала: [Элемент питания (сделано: Питер Паркер). Состояние: неисправно. Продать: §40].
Система брала у меня даже брак. Дефектные элементы ушли по сорок параграфов и исчезли с верстака бесследно, вместе с литием, который в них был. Это решало сразу две проблемы: куда девать отходы и на что жить в каталоге. Если хороший элемент Система оценит дороже, у меня появляется второй источник параграфов, кроме наследства. Правда, тратить их по-прежнему можно было только на каталог.
Наконец один заработал.
Загорелся он на третьем цикле заряда.
Это было двадцать третьего декабря, в девять вечера, на заднем дворе. Я поставил его заряжаться под навесом, в металлическом ящике из-под инструментов. Дядя стоял рядом с огнетушителем, по заведённому порядку. Напряжение росло нормально, ток падал нормально, а потом пакетик вздулся, лопнул по шву, и из ящика ударило белым пламенем сантиметров на двадцать.
Длилось это секунд десять. Литий горит ярко и коротко. Дядя дал по ящику порошком, и всё кончилось. Пострадали ящик, навес и мои брови, которые, как выяснилось, при горении лития стоять в полуметре не стоит. Брови отросли к середине января.
— Причина? — спросил дядя, когда мы залили остатки водой и я снял перчатки.
— Дендрит. Литий пророс через стенку решётки в месте дефекта, и элемент закоротил. Внутри. Поэтому и вздулся.
— У меня со старой проводкой то же самое. — Дядя поставил огнетушитель. — Алюминий на скрутке годами окисляется, а потом в один день горит. Сразу не видно, видно, когда уже поздно. Пит, дефекты у тебя на решётке все одинаковые? Или где-то больше, где-то меньше?
— По краям больше. Раза в три. В центре почти чисто.
— Тогда режь края. — Он пожал плечами. — Бери из штампа только середину, где решётка ровная. Элемент выйдет меньше, но не сгорит. Мы с Луисом, когда кабель тянем через стену, первые и последние полметра всегда отрезаем, там изоляция мятая. Жалко, а режем.
Чёрт. Очевидно же. Я две недели выжимал из штампа каждый квадратный миллиметр, потому что каждая лишняя ячейка давала лишнюю ёмкость. А дядя за полминуты предложил пожертвовать площадью ради того, чтобы ничего не горело. Видимо, поэтому дядя за двадцать шесть лет у щитков до сих пор жив, а я без бровей.
Тётя заметила их отсутствие в сочельник, за ужином, когда я наклонился за картошкой.
— Питер. — Она положила вилку. — Где твои брови?
— Паяльная лампа, — ответил я. Дядя в этот момент очень внимательно резал индейку.
— Ты паяешь паяльной лампой?
— Это для термоусадки, — нашёлся я. — Большой диаметр.
Тётя посмотрела на меня, на дядю, на индейку. Потом вздохнула и сказала, что Райес предупреждала её: после сотрясения у подростков бывают периоды повышенной импульсивности. И что если я сожгу себе ещё и ресницы, она отведёт меня к Райес за ухо. Дядя кивнул так серьёзно, что я едва не засмеялся.
Следующий элемент я собрал из центральной части штампа, три на три сантиметра. Он работал. Работали и те, что я собрал после него, кроме одного, который коротнул и ушёл Системе за те же сорок.
На Рождество тётя подарила мне новые наушники, дядя книжку по электрохимии за девяносто долларов, которую он заказал через Хардинга. Гвен подарила свинцовую шайбу, ту самую, из-под зеркала, на цепочке. Гарри прислал из Швейцарии, куда отец взял его на праздники, открытку с надписью «Здесь скучно. Возвращаюсь третьего. Не взрывай ничего без меня». Я не взрывал. Только жёг.
Вернулся он, кстати, раньше, второго, и в тот же вечер приехал ко мне. Водитель снова остался в машине. Гарри спустился в гараж, увидел акриловый бокс с вмонтированными перчатками, баллон аргона, гранитный стол под чёрным коробом, печь под навесом и меня без бровей. Постоял.
— Пит, — сказал он наконец. — Мне нужно знать, о чём я не должен рассказывать отцу. Чтобы случайно не рассказать.
— О батарейках.
— О батарейках, — повторил Гарри. Он подошёл к верстаку, где лежали готовые элементы, и взял один. — В «Оскорпе» есть отдел накопителей энергии. Сорок человек, бюджет больше, чем у некоторых университетов. Три года назад отец его закрывал, потом передумал. Знаешь почему? Потому что батареи — единственное, во что «Хаммер Индастриз» вкладывает больше, чем «Оскорп». Отец в Цюрихе ужинал с Джастином Хаммером. И не один раз. Мне не сказали о чём. Но я сидел за соседним столиком и слышал, как Хаммер не раз произнёс слово «плотность».
— Ты сейчас мне это зачем рассказываешь?
— Затем, что ты мой друг. — Гарри пожал плечами. — А мой отец ужинает с людьми, которые охотятся за тем, что лежит у тебя на верстаке. Я пока не знаю, как одно связано с другим, Пит. Просто держи бокс закрытым.
— Подожди, — сказал я. — То есть твой отец и Хаммер…
— Два самых богатых человека, которым нужна хорошая батарея, ужинают вместе и говорят про плотность энергии. А у моего лучшего друга в гараже лежит батарея. Я не знаю, совпадение это или нет. Я просто не люблю совпадения, в которых есть мой отец.
— Ты мог бы спросить, что это за элементы.
— Мог бы. — Гарри положил элемент на верстак. — Но тогда бы я знал. А если я знаю, отец рано или поздно тоже узнает. Он умеет спрашивать, Пит. Ты его не видел, когда он спрашивает. Так что не говори мне ничего. И держи бокс закрытым.
Гарри на панели подрос до шестидесяти семи.
* * *
Доктор Эмили Чо отправила письмо в половине двенадцатого ночи, двадцать второго декабря, из своего кабинета в Квинс-колледже. Сначала она написала несколько черновиков, удалила их и написала последний, короткий.
«Отто, с наступающим. Прикладываю шесть снимков со сканирующего микроскопа и спектры. Сепаратор литий-серного элемента, стеклокерамика с германием, на ней шестиугольная решётка с ячейкой 4,3 мкм, абсолютно регулярная, без единого дефекта на всей площади. Образец принёс школьник, ученик Тома Хардинга. Говорит, купил на блошином рынке во Флашинге. Я не верю. Ты писал главу про ионный транспорт в упорядоченных средах. Скажи мне, что это возможно, или скажи, что я сошла с ума. Э.»
Ответ пришёл до полуночи.
«Это возможно. Я не знаю, как это сделать. Как зовут школьника? О.»
Доктор Чо посмотрела на экран, потом на распечатку с телефоном, который ей оставил мальчик в новых очках, явно не умевший врать. Фамилию она помнила. Писать её не стала. Закрыла почту и поехала домой.
* * *
Измерения я закончил тридцатого декабря.
Первый элемент из середины штампа прошёл сорок полных циклов заряда и разряда. Ёмкость после сорокового упала на два процента. Плотность энергии по массе, с учётом пакета и выводов, вышла пятьсот девяносто ватт-часов на килограмм. Это было втрое меньше, чем у «Светлячка», и вдвое больше, чем у лучших литий-ионных элементов, которые продаются в магазинах.
Я досчитал до конца, перепроверил, потом пересчитал ещё раз и только тогда заорал. Негромко, в рукав, чтобы не разбудить тётю. Потом позвонил Гвен. Было без двадцати час.
— Пятьсот девяносто, — сказал я в трубку.
— Паркер. — Голос у Гвен был сонный и злой. — Ты знаешь, сколько времени?
— Пятьсот девяносто ватт-часов на килограмм. Вдвое больше лития.
В трубке было тихо. Потом что-то грохнуло. Видимо, Гвен упала с кровати.
— Повтори.
— Пятьсот девяносто.
— Я еду, — сказала Гвен.
— Гвен, час ночи.
— Ладно, не еду, — согласилась она. — Но завтра я приду с утра, и ты мне покажешь все цифры. Все, Паркер. И кофе свари. Без меня у тебя не было бы никакой решётки.
— Знаю. Я тебе это ещё в кабинете физики сказал.
— Повторяй почаще, я же просила. Спокойной ночи, гений.
Ещё одну вещь я проверил в тот же вечер, хотя и боялся. Посмотрел на этот элемент, исправный, и дождался подсказки. [Элемент питания (сделано: Питер Паркер). Состояние: хорошее. Продать: §210].
Двести десять параграфов за элемент, на который уходит вечер работы и долларов пятнадцать материалов. Продавать я его, конечно, не стал. Но цифру запомнил.
Дядина «Макита» на восемнадцать вольт берёт пять элементов последовательно. Я собрал пакет из пяти пакетных элементов, уложил их в корпус от сгоревшей родной батареи, вывел контакты и поставил простую плату защиты, тоже из корпуса старой. Получилось легче родной граммов на сто.
Дядя забрал её в понедельник, второго января, на объект.
Вернулся он в пятницу, шестого, вечером. Поставил шуруповёрт на верстак, рядом положил батарею.
— Пять дней, — сказал он. — Офисный центр в Лонг-Айленд-Сити, гипсокартон, профиль, дюбели в бетон через день. Пять дней и ни одной зарядки. Луис бы не поверил, если бы видел. Морено увидел.
— И что Морено?
— Спросил, где я взял. — Дядя сел на табурет. — Я сказал, что племянник сделал. Он посмеялся. Потом перестал смеяться, взял батарею, взвесил на руке, посмотрел на мою зарядку, которая всю неделю пролежала в ящике в машине. И предложил тебе двадцать долларов за каждую такую. На всю бригаду, двенадцать штук. Двести сорок долларов, Пит. Сказал, это хорошие деньги для школьника.
Двадцать долларов за пакет, в котором пять моих вечеров работы и семьдесят пять долларов материалов. Если мерить по Системе, она за эти пять элементов дала бы тысячу пятьдесят параграфов. Морено, который девять лет платит дяде по часам и уже полгода режет эти часы, оценил всё это в двадцатку.
— А ты что ответил? — спросил я.
— Ничего. Сказал, подумаю. — Дядя стянул перчатки. — А по дороге домой подумал. Пит, если такую батарею можно продать Морено за двадцать, её можно продать «Макита» за двадцать миллионов. Где-то между этими цифрами лежит правильная. Найти её мы с тобой сами не сможем. Нам нужен кто-то, кто понимает в бумагах. И нам нужна фирма. Ты несовершеннолетний, на тебя её не оформишь.
— На тебя оформишь.
— На меня оформишь, — согласился дядя. — В понедельник позвоню Мёрдоку.
Он замолчал, глядя на шуруповёрт, и долго вертел в пальцах снятую перчатку.
— И ещё, Пит. Морено я батарею не дал. Сказал, что она у меня одна и опытная. Он теперь всю неделю будет на меня коситься. Пусть косится. Девять лет он мне платит так, как считает нужным. Посмотрим, как ему понравится, когда цену назначаю я.
Глава 12
Тёте мы рассказали в воскресенье, восьмого января, за завтраком. Дядя решил, что откладывать дальше нельзя: в понедельник он идёт к Мёрдоку регистрировать фирму, а регистрировать фирму за спиной жены он не станет. По его словам, кабель через чужую квартиру без ведома хозяев тоже формально тянуть можно, только объясняться потом дольше, чем тянуть.
Рассказывал дядя. Я сидел рядом и держал на коленях «Макиту» с моей батареей, чтобы предъявить, если понадобится, как предъявляют в суде вещественное доказательство, и чувствовал себя примерно так же, как, наверное, чувствует себя вещественное доказательство.
Тётя выслушала всё. Про фонарь с блошиного рынка, про доктора Чо. На двух тысячах отпускных она поставила кружку.
— Две тысячи? — переспросила она. — Бен. Ты отдал ему наши отпускные. В ноябре. И молчал два месяца.
— Мэй…
— Я в ноябре отказалась от новых сапог, Бен! Потому что ты сказал, у нас каждый доллар на счету! — Тётя повернулась ко мне. — А ты, значит, жёг ими двор. Брови твои я, между прочим, давно заметила. «Паяльная лампа». Ты меня совсем за дуру держишь?
— Не держу, тёть Мэй. Я просто боялся, что ты запретишь. И ты бы запретила. Прости.
Она посмотрела на меня, на дядю, снова на меня. Потом взяла у меня шуруповёрт, покрутила, нажала на курок, послушала, как он жужжит.
— И двор ты разрешил ему поджигать, — сказала она уже тише.
— Не разрешал, Мэй. Я стоял рядом с огнетушителем. У нас на объектах это называется техника безопасности.
— Это и называется «разрешал», Бен. — Тётя вернула шуруповёрт и налила себе кофе. Злилась она ещё минуту. Потом перестала, так же резко, как начала, и я в который раз подумал, что ссоры у тёти устроены как летний ливень над Квинсом: грохот, стена воды, а через пять минут уже сохнет асфальт. — Сколько такая батарея стоит в магазине? Обычная, для «Макиты».
— Сто двадцать, — ответил дядя. — Оригинальная. Китайская копия семьдесят.
— А ваша сколько будет стоить?
— Не знаем ещё, — признался дядя. — Морено предлагал двадцатку.
Тётя фыркнула. Потом достала из ящика блокнот, в котором она записывает расходы, и ручку.
— У нас в отделении в каждой палате стоят инфузоматы, — начала она. — Те самые, «Алярис». Им заряда хватает на шесть часов, а когда пациента везут из реанимации на томографию, а потом в операционную, а потом обратно, бывает и восемь. И тогда сестра бегает по коридору с насосом под мышкой и ищет розетку, пока у пациента не кончился гепарин. Я это делала. Девочки это делают каждую неделю. Если ваша батарея держит втрое дольше… — Она подняла глаза от блокнота. — Отдел закупок у нас в Метро-Дженерал ведёт Линда Пэрриш, она мне должна ещё с тех пор, как я в позапрошлом году отработала за неё Рождество. Я её спрошу.
Мы с дядей переглянулись.
— Мэй, — сказал дядя. — Мы две недели ломали голову, кому это продавать.
— Я знаю. Я слышала, как вы ломали. Через стенку.
— А ты за полминуты…
— Бен, я двадцать два года в больнице. — Тётя пожала плечами. — Я знаю, где у нас что горит. И знаю, кто за это отвечает. И кто мне должен за Рождество. Вы бы спросили раньше, а не прятали от меня свой гараж.
— Мэй, — осторожно сказал дядя, — для больницы нужны будут сертификаты. Испытания. Это деньги, которых у нас нет.
— Тогда узнай у Мёрдока, сколько, — ответила тётя и закрыла блокнот. — А я узнаю у Линды, сколько они готовы заплатить. Потом сложим.
* * *
Мёрдок принял нас в понедельник, в четыре, в том же кабинете над химчисткой. Нельсон на этот раз сидел не в приёмной, а у стола, с ноутбуком на коленях, и печатал, пока дядя рассказывал. Снизу, как и в прошлый раз, ухал пресс, и хозяйка химчистки ругалась по телефону, только теперь, судя по слову «плечики», с другим поставщиком.
— Начнём с простого. — Мёрдок сложил пальцы. — Фирма. Общество с ограниченной ответственностью, штат Нью-Йорк. Единственный участник — вы, мистер Паркер. Питер несовершеннолетний и быть участником без согласия суда не может. Регистрация двести долларов в Департамент штата. Плюс публикация объявления в двух газетах, этого требует закон штата, в Квинсе это обойдётся долларов в шестьсот. Через месяц фирма существует. Название?
— «Паркер и Паркер», — сказал дядя.
— «Паркер и Паркер Энерджи», — поправил Нельсон, не отрываясь от клавиатуры. — Слово «Энерджи» даст вам строчку в каталогах поставщиков. Без него вас будут путать с юристами. Нас и так путают с химчисткой.
— Второе, — продолжил Мёрдок. — Патент. Изобретатель Питер, это не обсуждается: изобретателем может быть кто угодно, хоть десятилетний. Подаём предварительную заявку. Она действует год, стоит для маленьких изобретателей шестьдесят пять долларов пошлины и даёт вам дату приоритета. Всё, что придумают другие после этой даты, патентовать уже нельзя. За год нужно будет подать полную заявку, с юристом по патентам, это тысяч десять-пятнадцать. Но это через год.
— А сейчас? — спросил дядя.
— Сейчас нужно, чтобы Питер описал своё изобретение. Подробно, с цифрами, так, чтобы специалист мог повторить. Фогги отправит.
Он повернулся ко мне.
— Питер. Я задам тебе один вопрос, и мне важно, чтобы ты понял, почему я его задаю. Откуда технология?
— Я её сделал, — ответил я. — В гараже. Три недели.
— Это я понял. Что ты сделал — копировал или придумал?
Пауза получилась длиннее, чем я хотел.
— Был образец, — сказал я наконец. — Китайский элемент с блошиного рынка. Я его разобрал, посмотрел, как он устроен, и сделал по-своему. Решётку на сепараторе мы делаем интерференцией, такого нигде нет. Материалы подобрал сам.
Мёрдок долго не отвечал. Он смотрел мимо меня, на стену, где висел его диплом.
— Вот почему я спрашиваю, — сказал он. — Патентное ведомство даёт патент на то, чего до тебя не было. Если когда-нибудь в суде окажется, что до тебя это было, что кто-то в Шэньчжэне делал такие элементы раньше даты твоей заявки, твой патент развалится, а вместе с ним всё, что вы на нём построите. И тот, кто захочет его развалить, будет искать именно это. Так что, если ты когда-нибудь узнаешь, откуда взялся тот элемент на блошином рынке, — скажешь мне первому. Договорились?
— Договорились, — ответил я. Опять неправду.
У меня вспотела спина. Мёрдок только что, сам того не зная, описал ровно то, чего я боялся. Патент держится на том, что батарею придумал я. А я её не придумывал. Я её срисовал, хуже, с вещи, купленной в магазине, которого нет. В Шэньчжэне такого элемента никто не найдёт, потому что его там никогда не было. Но если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я видел готовый образец, всё рухнет. Значит, про «Светлячок» не должен узнать никто. Вообще никто.
— Третье, — продолжил Мёрдок. — Сертификация. Фогги, расскажи им, ты разбирался.
Нельсон развернул ноутбук экраном к нам.
— Литиевые элементы и батареи, — начал он. — Чтобы их можно было перевозить, нужно пройти испытания по стандарту ООН, тридцать восемь и три. Без этого сертификата ни одна транспортная компания не возьмёт вашу батарею, даже «Федэкс». Восемь тестов: высота, температура, вибрация, удар, внешнее короткое замыкание, удар грузом, перезаряд, принудительный разряд. На испытания нужно сдать минимум два десятка элементов и восемь батарей в сборе. Лаборатория, которую нам посоветовали, в Эдисоне, Нью-Джерси, берёт за полный цикл девять тысяч долларов, срок шесть недель.
Он прокрутил страницу.
— Это только для перевозки. Чтобы продавать для медицинского оборудования, нужен ещё сертификат безопасности по стандарту МЭК 62133 и проверка в Ю-Эл, это ещё двенадцать-пятнадцать тысяч и ещё восемь недель. Плюс страховка ответственности. Батарейный бизнес страховщики не любят: в прошлом году у «Самсунга» горели телефоны в самолётах. Для фирмы вашего размера тысяч восемь в год. Итого, чтобы начать продавать, нужно тысяч тридцать. Это если всё пройдёт с первого раза.
— Тридцать тысяч, — повторил дядя. — Мистер Нельсон, я в этом году, после того как Морено срезал мне часы, заработаю сорок пять. Это две трети моего года.
— Я знаю, мистер Паркер. — Нельсон развёл руками. — Батареи вообще дорогой бизнес. Поэтому в нём одни корейцы и японцы.
— А если не с первого? — спросил я.
— Тогда больше, — коротко ответил Нельсон.
— Есть способ. — Мёрдок постучал пальцем по столу. — Найти покупателя, который заплатит за сертификацию сам, в обмен на что-то. Обычно на эксклюзив. Вы ему даёте право единственному покупать батареи для его продукции на какое-то время, он вам оплачивает испытания и даёт первый заказ. Так начинают почти все, мистер Паркер. Своих денег на сертификацию у маленьких фирм не бывает никогда.
Вечером я пересказал это Гвен. Она пришла в гараж после школы, в спортивной куртке с эмблемой полицейской академии на спине, которую ей выдали на субботнем курсе, и с пакетом пончиков, потому что кормить её мне было некогда.
— Значит, фирма стоит на том, что про панель никто никогда не узнает, — подытожила она, выслушав. — Ни Мёрдок, ни дядя Бен, ни патентное ведомство, ни суд.
— Да.
— Кто про неё знает сейчас?
— Ты.
— Я. — Гвен кивнула и откусила пончик. — Получается, если меня когда-нибудь спросят под присягой, видела ли я, как ты достаёшь вещи из воздуха, от моего ответа будет зависеть патент «Паркер и Паркер». И дядина фирма. И всё, что на ней когда-нибудь построят.
— Тебя никто не спросит.
— Мой отец, Питер, двадцать лет спрашивает людей под присягой. — Гвен вытерла пальцы о салфетку. — Я не к тому, что расскажу. Я к тому, что теперь знаю, сколько стоит моё молчание. Раньше не знала.
— Гвен, если ты не хочешь…
— Я не сказала, что не хочу. — Она сунула мне пончик. — Я сказала, что теперь знаю цену. Ешь. Ты зелёный.
Пока панель была моей личной странностью, её тайна касалась только меня. Теперь на ней стояла фирма с дядиной подписью и патент с моей фамилией. А держалось всё это на мне и на Гвен Стейси, дочери капитана полиции, которая по субботам изучает протоколы допроса. Пончик в меня так и не полез, хотя Голод горел жёлтым с самого обеда. Панель, судя по всему, не учитывала, что есть иногда мешает не отсутствие еды, а присутствие мыслей.
* * *
Покупатель нашёлся там, где я его не искал. Дядя говорит, что так находятся все важные вещи, включая его очки, которые обычно оказываются у него на лбу.
Кармен Ортис позвонила мне сама, в среду вечером. Сначала спросила про плечо, потом рассказала, что Лусия нарисовала мне открытку и что открытку она отправит, как только Лусия разрешит, потому что Лусия считает её недоделанной. Потом, под конец, как бы между делом:
— Питер, твой дядя мне вчера звонил. Спрашивал, кому в Нью-Йорке нужны лёгкие батареи. Он ведь знает, где я работаю?
Дядя знал, а я нет. Кармен Ортис оказалась начальником отдела закупок в «Сильвер-Лайн Мобилити» в Лонг-Айленд-Сити, где делают электрические инвалидные коляски. Небольшая фирма, сто двадцать человек, семейная, третье поколение. Дядя узнал об этом от неё ещё в больнице, в тот вечер, когда она час сидела в коридоре и разговаривала со всеми, кто проходил мимо, потому что иначе не могла ждать.
— Мистер Кауфман хочет посмотреть, — сообщила она. — В субботу, в десять, у нас на заводе. Привозите всё, что есть.
Завод «Сильвер-Лайн» занимал два этажа кирпичного здания на Тридцать шестой авеню, в двух кварталах от моста Квинсборо. Внизу собирали коляски, наверху сидели конструкторы и бухгалтерия. На доске объявлений у входа висели листки с днями рождения сотрудников, расписание футбольного матча между сборщиками и конструкторами и фотография чьего-то новорождённого внука в коляске, разумеется, электрической. Арни Кауфман, владелец, оказался пожилым, лысым и очень спокойным человеком в вязаном жилете. Он пожал руку дяде, потом мне, потом сел в одну из колясок, стоявших в цеху, и проехал на ней круг вокруг сборочного стола.
— Вот это «Эскорт-300», — объяснил он, остановившись. — Наша самая продаваемая модель. Весит девяносто килограммов, из них двадцать шесть — аккумуляторы. Два свинцовых, гелевых, по тринадцать килограммов. Запас хода двадцать пять километров. Наши клиенты — люди, которые не могут встать с кресла. Двадцать шесть килограммов свинца они не могут поднять сами. В машину коляску не закинешь. В автобус с подъёмником — да, но подъёмник рассчитан на определённый вес. Половина наших клиентов не ездит к детям в гости, потому что коляску не во что погрузить.
Он постучал пальцем по подлокотнику.
— Литий-ионные, которые продают для колясок, весят восемь килограммов на тот же запас хода. Стоят втрое дороже свинца, и страховые компании их не оплачивают. Мистер Паркер, Кармен сказала, что у вас есть что-то легче лития.
Батарею я собрал на прошлой неделе специально для этой встречи, по размеру отсека «Эскорта», который Кармен прислала мне по факсу. Двадцать четыре вольта, сорок ампер-часов, на пакетных элементах, в корпусе из листового алюминия. Весила она два килограмма семьсот граммов.
Кауфман взял её одной рукой. Подержал. Потом передал механику, и тот, не говоря ни слова, вынул из «Эскорта» оба свинцовых аккумулятора, поставил мою батарею, подключил разъём.
— Двадцать шесть килограммов, — тихо сказал Кауфман. — И два семьсот.
Механик сел в коляску и выехал из цеха на улицу.
Вернулся он через три часа. За это время мы успели выпить кофе в конторе наверху, Кауфман успел расспросить дядю про электрику и про Морено, а Кармен успела показать мне фотографию Лусии с пластырем, на котором был единорог. Механик въехал в цех, остановился у сборочного стола и показал Кауфману экран навигатора, закреплённого на подлокотнике.
— Двадцать девять километров по Лонг-Айленд-Сити и Астории, — доложил он. — Сорок минут гонял вверх-вниз по пандусу у моста, чтобы проверить под нагрузкой. Индикатор показывает треть заряда. Арни, это больше, чем на свинце, и я её на руках принёс бы домой в магазинном пакете.
Кауфман кивнул. Потом ещё раз кивнул. Потом снял очки и долго протирал их краем жилета.
— У моей жены рассеянный склероз, — сказал он, не поднимая глаз. — Тридцать лет. Я делаю коляски с тех пор, как ей поставили диагноз. Отец делал больничные кровати, я перешёл на коляски из-за неё. Она живёт в Скарсдейле, у нас дом с крыльцом в четыре ступеньки. Я двадцать лет вожу её только на своей машине, потому что ни одна коляска не помещается в багажник её сестры.
Он надел очки.
— Мистер Паркер. Сколько нужно на испытания?
Дядя назвал сумму, которую нам озвучил Нельсон. Кауфман снял трубку и попросил бухгалтерию принести чековую книжку.
* * *
Договор Нельсон составлял неделю, и дядя читал его вслух за кухонным столом, при тёте и при мне, медленно, по пунктам. Так он в октябре читал отказ «Оскорпа». Теперь у нас был юрист, который ему всё объяснил заранее, и всё равно дядя хотел прочитать сам, водя пальцем по строчкам, как водят пальцем по схеме перед тем, как подать напряжение.
Суть была такая. «Сильвер-Лайн Мобилити» оплачивает «Паркер и Паркер Энерджи» сертификационные испытания, двадцать четыре тысячи долларов, в виде аванса. Взамен «Паркер и Паркер» в течение двух лет поставляет батареи для инвалидных колясок только «Сильвер-Лайн». Только для колясок: для больниц, инструментов и всего остального мы свободны. Первый заказ — двести батарей по триста восемьдесят долларов, после получения сертификатов. Аванс засчитывается в оплату заказа.
Двести батарей по триста восемьдесят. Семьдесят шесть тысяч. Минус двадцать четыре аванса, уже потраченные на испытания. Минус материалы, примерно по девяносто долларов на батарею, это восемнадцать тысяч. Остаётся тридцать четыре. Из них налоги, страховка, публикация в газетах, Мёрдоку и Нельсону.
— Мы ничего не заработаем, — сказал я.
— Ну, тридцать четыре тысячи, — возразил дядя.
— Из которых налоги, страховка, газеты, Мёрдок…
— На первом заказе — ничего, — согласился дядя. — На первом заказе мы заработаем сертификат. И то, что первая же фирма, которой мы показали батарею, купила её через три часа. Пит, когда я начинал у Морено, я первые полгода работал за полставки, потому что у меня не было лицензии мастера. Лицензия стоила дороже денег.
Он поставил подпись. Внизу последней страницы, на строке «Бенджамин Паркер, единственный участник».
Тётя смотрела на подпись, потом на меня.
— Двести батарей, — сказала она. — Питер, сколько ты делаешь в день?
Я молчал. На одну батарею для коляски шло двенадцать пакетных элементов. На каждый элемент — вечер в перчаточном боксе. Двести батарей — две тысячи четыреста вечеров.
— Вот. — Тётя подняла палец. — Это я и хотела услышать. Бен, ему нужны руки. И ему нужно в школу. Найми людей.
— На какие деньги, Мэй?
— На те, которые Линда Пэрриш заплатит за насосы. — Тётя встала из-за стола. — Я её спросила. Больнице нужны сменные батареи на триста сорок «Алярисов». Она согласна взять двадцать на пробу, после ваших сертификатов, по цене оригинальных. Сто пятьдесят за штуку. Если пройдут три месяца без нареканий, закажет остальные. Это пятьдесят одна тысяча, Бен. Я посчитала.
Она взяла со стола пустую кружку и ушла к раковине. Дядя смотрел ей в спину. Потом посмотрел на меня.
Шкала с тётей на панели, разумеется, была на сотне. Но я в ту минуту впервые заглянул в её состояния, которые раньше открывать стеснялся, как стесняешься заглянуть в чужой ежедневник, даже если он лежит открытым на столе. [Устала (ещё 9 ч)]. Гордится семьёй.
Глава 13
Двадцать элементов и восемь батарей в сборе для лаборатории в Эдисоне я делал весь февраль.
Работать приходилось по вечерам, с семи до полуночи, потому что днём была школа. Школу тётя велела не бросать ни при каких условиях.
— Тёть Мэй, ну какая школа, у нас испытания…
— Если фирма прогорит, тебе нужен аттестат, — отрезала тётя. — Если не прогорит, тебе нужен аттестат тем более. Без него тебя не возьмут ни в один приличный колледж, и ты так и останешься мальчиком, который паяет в гараже. Бен, скажи ему.
— Мальчиком, который паяет в гараже, — подтвердил дядя из-за газеты. — Я вот так и остался. Видишь, что вышло.
Спорить с ними двумя было бессмысленно.
Гвен приходила через вечер. Она взяла на себя штампы. Каждый штамп с решёткой служил примерно для сорока прессовок, потом никель начинал истираться по краям, и решётка на стекле выходила с дефектами. Значит, раз в неделю нужно было делать новый штамп: экспонировать фоторезист на гранитном столе, проявлять, наращивать никель. Гвен делала это быстрее меня.
— У тебя руки дрожат, — объяснила она. — Ты всё время думаешь, что сейчас испортишь. А я думаю, что не испорчу.
— А если испортишь?
— Тогда сделаю новый. Паркер, это никель, а не яйцо Фаберже. Отойди от стола, ты мне свет загораживаешь.
Руки у неё действительно не дрожали никогда. Я как-то сказал ей, что это, наверное, от паука, а она ответила, что это от папы, который учил её вдевать нитку в иголку на ходу в вагоне метро, чтобы ей не было скучно ехать до бабушки в Бэй-Ридж.
К середине февраля навык Изобретательство дорос до пяти. Механика стояла на пяти, логика тоже, хотя полоска под логикой ползла медленно. Чтобы её подтянуть, я завёл привычку решать перед сном шахматные задачи из сборника, который нашёл у дяди на полке. Сборник был издания семьдесят девятого года, с пометками карандашом на полях. Пометки были не дядины, почерк другой, мелкий и аккуратный. Я спросил, чей это сборник, и дядя ответил, что брата, моего отца, и что он сам в шахматы так и не научился. Больше он ничего не сказал, а я не стал спрашивать.
Энергия в феврале жила в оранжевом, как в съёмной квартире: заехала и не собиралась съезжать. Я спал по пять часов, засыпал на алгебре, и однажды Хардинг, проходя мимо моей парты, молча положил передо мной леденец от кашля, как кладут монетку в шапку уличному музыканту.
Двадцать восьмого февраля мы с дядей отвезли образцы в Эдисон. Лаборатория стояла в промзоне у шоссе номер один, в одноэтажном здании без окон, с табличкой «Независимые испытания аккумуляторов» и с парковкой, на которой стояли машины с номерами шести штатов. Принимал образцы инженер по фамилии Шапиро. Он взвесил каждый элемент, измерил штангенциркулем, записал в журнал.
— Литий-сера, — прочитал он в нашей спецификации. — Пятьсот девяносто ватт-часов на килограмм. — Он поднял на меня глаза. — Молодой человек, вы в курсе, что лучший результат, который мы здесь видели на литий-сере, был триста двадцать? И то этот элемент развалился на вибрации.
— Посмотрим, — ответил дядя за меня.
— Посмотрим, — согласился Шапиро и поставил коробку на тележку.
* * *
Результаты пришли через пять недель, в пятницу, по электронной почте, на адрес фирмы, который Нельсон завёл нам ещё в январе. Дядя распечатал письмо на работе и привёз домой. Читали мы его на кухне, при тёте.
Семь испытаний из восьми элементы прошли. Высота, температура, удар, короткое замыкание, удар грузом, перезаряд, принудительный разряд. На ударе грузом, где на элемент роняют девятикилограммовую болванку, два пакетика вздулись и стравили газ через шов, но ни один не загорелся, а по стандарту это допустимо. На перезаряде ни один не перегрелся выше ста семидесяти градусов. Шапиро в комментарии от руки приписал: «Впечатляет».
Восьмое испытание, вибрацию, не прошли три батареи из восьми. Подвели при этом батареи в сборе, сами элементы выдержали. Три часа на вибростенде при частоте от семи до двухсот герц, и у трёх батарей отвалились выводы от одного из элементов. Точечная сварка не выдержала. Элементы остались целыми, а батарея потеряла контакт.
— Сварка, — прочитал дядя и поморщился. — Сварка, Пит. Мы с тобой сварку делали самодельным аппаратом из микроволновки.
— Я знаю, — сказал я. — Чёрт. Чёрт, я же знал, что она слабая. Я думал, проскочит.
— Не проскочило. — Дядя снял очки. — У меня так в девяностом с заземлением было. Думал, проскочит. Инспектор не пропустил весь дом. Я потом неделю перекладывал за свой счёт. — Он положил распечатку на стол и разгладил её ладонью. — Пересдача вибрации — тысяча восемьсот долларов и две недели. Аванс Кауфмана весь расписан: девять тысяч на тридцать восемь и три, пятнадцать на МЭК и Ю-Эл. На пересдачу денег нет.
Тётя ушла в спальню. Мы услышали, как открылся тот самый ящик комода, из которого в ноябре появился конверт с отпускными. Вернулась она с банковской книжкой.
— Здесь четыре тысячи двести, — сказала она. — Это на зубы Питеру, на брекеты, которые нам советовали ещё в прошлом году. Зубы подождут. Бен, на пересдачу бери отсюда.
— Тёть Мэй, это же мои зубы, — сказал я. — В смысле, твои деньги. В смысле…
— Твои зубы прекрасно постоят ещё полгода кривыми. — Тётя даже не повернулась ко мне. — Бен.
— Мэй…
— Без «Мэй». — Тётя положила книжку на стол рядом с распечаткой. — Мистер Кауфман дал вам двадцать четыре тысячи, потому что у его жены рассеянный склероз. Линда Пэрриш ждёт ваши батареи, потому что я её попросила. Если вы не пройдёте испытания из-за тысячи восьмисот долларов, а у нас они лежат в комоде, я себе этого не прощу. Мои зубы, кстати, тоже подождут.
У тёти в состояниях висели [Тревога (ещё 6 ч)] и Решимость. Решимость без срока я до этого видел только у Гвен, в гараже, в тот день, когда она сказала, что пойдёт учиться. Я закрыл панель.
Сварку я переделал за неделю. Взял в аренду, на тётины деньги, настоящий аппарат для точечной сварки аккумуляторов, на две недели, за двести двадцать долларов. Каждый вывод проварил двумя точками вместо одной и залил основание эпоксидным компаундом, чтобы он не болтался на вибрации. Повторные образцы ушли в Эдисон четырнадцатого марта. Через две недели Шапиро прислал короткое письмо: «Вибрация пройдена. Сертификат ООН 38.3 оформляем. Поздравляю. Что у вас дальше?»
Письмо я прочитал вслух прямо в гараже, и Гвен, которая как раз меняла штамп, взвизгнула так, что дядя на кухне уронил кружку. Потом она меня обняла. Потом отпустила, сделала вид, что ничего не было, и вернулась к штампу. Уши у неё при этом были красные.
На панели в ту минуту закрылось желание, которое висело с января: [Сертифицировать изобретение: +1 500]. Его я, кажется, загадал сам. По крайней мере, хотел я этого по-настоящему. Баллов счастья стало четыре тысячи. На Стальной мочевой пузырь за десять тысяч всё ещё не хватало, а на Сову, которая позволила бы спать меньше и работать больше, тем более.
* * *
Отдел биомедицинской техники Метро-Дженерал находился в подвале, между прачечной и моргом, и руководил им нигериец по фамилии Окафор, высокий, седой, в очках на шнурке. Тётя привела нас к нему в пятницу, в обеденный перерыв, вместе с Линдой Пэрриш из закупок. Пэрриш была маленькой рыжей женщиной, которая говорила быстро и всё время смотрела на часы, как будто у неё где-то в здании варилось что-то, что может убежать.
Окафор взял у меня пробную батарею для «Аляриса», покрутил, перевернул, посмотрел на разъём.
— Миссис Паркер говорит, это держит втрое дольше родной, — сказал он. — Возможно. Я верю миссис Паркер. Но, молодой человек, насос «Алярис» — не шуруповёрт. В родной батарее стоит микросхема, которая разговаривает с насосом. Сообщает ему заряд, температуру, число циклов. Если насос не получит ответа, он выдаст ошибку и откажется работать от батареи вообще. Ваша умеет разговаривать?
— Умеет, — ответил я. — Я снял протокол с родной. Шина SMBus, стандартные команды. Моя отвечает то же самое, только цифры другие.
Окафор вставил батарею в насос, стоявший у него на столе. Насос пискнул, засветился. На экране появился значок батареи и надпись: «Заряд 100%, оставшееся время 18:40».
— Восемнадцать часов сорок минут, — прочитал Окафор вслух. — На родной шесть.
Он вынул батарею и вернул её мне.
— Без сертификата МЭК я её в больницу не пущу, — сказал он спокойно. — Это не обсуждается, Линда, и миссис Паркер тоже это понимает. Если батарея загорится в палате, у меня отберут лицензию, а у больницы аккредитацию. Получите сертификат, приносите двадцать штук. Я их сам проверю, месяц, на столе. Потом месяц в одном отделении, под наблюдением. Если хоть одна откажет, разговор окончен.
— А если не откажет? — спросила Пэрриш, глядя на часы.
— Тогда я подпишу вам заключение, и вы купите на все триста сорок насосов. — Окафор снял очки и оставил их висеть на шнурке. — И ещё на дефибрилляторы, Линда, на мониторы, на транспортные аппараты ИВЛ. У нас в больнице четыре тысячи устройств на батареях. Каждая вторая сестра в этом здании хотя бы раз в месяц бегает по коридору и ищет розетку.
Над панелью, пока мы шли к лифту, всплыло сообщение, которое я перечитал дважды: [Навык «Харизма» повышен до уровня 1]. За что, я так и не понял. Говорил я в этом подвале от силы минуту и, по-моему, только про шину SMBus. Видимо, по меркам Системы человек с нулевой харизмой, который смог объяснить что-то главному инженеру больницы и не уронить при этом батарею, заслуживал повышения.
— И что это было? — спросил я в лифте. — Он нам отказал?
— Он сказал «да», — сообщила тётя. — Просто медленно. Окафор всем говорит «нет», а потом три месяца проверяет. Если он сказал «приносите», значит, он уже думает, как оформлять заявку.
В лифте я впервые увидел у неё состояние [Счастлива (ещё 14 ч)]. За все месяцы, что я смотрел в её строку, такого не было ни разу.
* * *
Джейсон Ли работал младшим техником в лаборатории в Эдисоне третий год. Зарплата у него была сорок одна тысяча в год, у жены на четвёртом месяце был токсикоз, а в квартире в Нью-Брансуике каждую зиму промерзала стена в детской. Поэтому раз в месяц Джейсон обедал в ресторане на шоссе номер двадцать семь с человеком по имени Дэрил, который представлялся консультантом по конкурентной разведке. После каждого обеда у Джейсона на счету появлялось шестьсот долларов.
Дэрил интересовался всем, что проходило через лабораторию: кто сдаёт образцы, с какими характеристиками, кто проваливается и на чём. Названия фирм и цифры. Ни образцов, ни отчётов он не просил. Джейсон считал, что это нечестно, но не незаконно, и в целом был прав, хотя его договор с лабораторией считал иначе.
В апреле Джейсон рассказал Дэрилу про литий-серу из Квинса.
— Пятьсот девяносто, — повторил Дэрил, записывая в блокнот. — Ты уверен?
— Я сам их взвешивал. Сам ставил на разряд. Пятьсот девяносто три на четвёртом образце. — Джейсон пожал плечами. — Шапиро до сих пор ходит с распечаткой в кармане. Фирма зарегистрирована на какого-то электрика. А сдавать образцы приезжал пацан лет шестнадцати, в очках. Электрик при нём только кивал.
Дэрил дописал строчку, закрыл блокнот и положил на стол конверт. На этот раз в конверте лежала тысяча двести.
Тем же вечером он отправил короткий отчёт своему заказчику. Заказчик сидел в офисе на сорок втором этаже в Манхэттене, на Шестой авеню, и отчёты Дэрила читал лично, потому что Джастин Хаммер с прошлой осени велел ему лично отслеживать всё, что касается плотности энергии.
* * *
Дядя уволился от Морено двадцать восьмого марта, в среду. Сделал он это, по его же рассказам, очень по-дядиному: пришёл утром, отработал смену до конца, потому что «объект не виноват», аккуратно сложил инструмент в ящик и только потом зашёл в контору.
Решал он это три недели. Считал вслух по вечерам, как всегда, когда принимал серьёзное решение. Первый заказ «Сильвер-Лайн» — двести батарей, это по двенадцать элементов на каждую. Элементы я в одиночку делал по вечерам, медленно. Чтобы выполнить заказ к сроку, нужно было собирать их хотя бы по тридцать в день, а это три человека в смену и помещение, где можно поставить три перчаточных бокса и печь, не рискуя поджечь соседский забор. Плюс пробная партия для Метро-Дженерал. Плюс то, что Нельсон называл «текущей работой»: счета, поставщики, бумаги для страховщика.
Совмещать это с работой у Морено было невозможно. Кто-то в семье должен был заниматься фирмой целый день. Дядя был единственным, кто мог.
Морено, когда дядя сказал ему, сначала не поверил. Потом предложил вернуть урезанные часы. Потом предложил прибавку, три доллара в час. Дядя потом пересказывал это нам за ужином, и я впервые в жизни видел, как он смеётся над Морено.
— Девять лет, — повторял он, — девять лет я у него просил два доллара прибавки. А тут за пять минут три. Мэй, если бы я знал, что для этого надо уволиться, я бы увольнялся каждый год.
Помещение он нашёл через Кауфмана. На втором этаже того же кирпичного здания на Тридцать шестой авеню, где сидел «Сильвер-Лайн», пустовал бывший склад тканей, сто сорок квадратных метров, с вытяжкой и с отдельной лестницей. Кауфман сдал его нам за полторы тысячи в месяц, на треть дешевле, чем просил бы с чужих, и первые два месяца разрешил не платить: в счёт будущих батарей.
Первым, кого дядя взял на работу, был Луис.
Рука у Луиса срослась к марту, гипс сняли, но пальцы ещё плохо сгибались, и лазить по лестницам с кабелем он не мог. Морено его на больничном держал, но было ясно, что обратно не возьмёт. Дядя приехал к нему домой в Бронкс, сел на кухне и предложил работу: начальник цеха. Сто восемьдесят в день, на сорок больше, чем платил Морено, без высоты и без бетона.
— Бен, hermano, я же ничего не понимаю в батареях, — сказал Луис. — Я батарейку в пульте от телевизора меняю с третьего раза, Роза смеётся.
— Ты двадцать лет делаешь всё по инструкции и не срезаешь углы, — ответил дядя. — Пит напишет инструкцию. Ты будешь следить, чтобы её никто не нарушал. Батареи загораются от того, что кто-то торопится. Ты не торопишься.
— Я не тороплюсь, потому что у меня колени, — проворчал Луис.
— Вот и отлично. Колени у тебя, а торопиться будут другие. А ты будешь на них орать.
— Орать я умею, — согласился Луис. — Спроси Розу. Спроси соседей. Спроси весь Бронкс.
Согласился он в тот же вечер. Ана, по словам дяди, расплакалась прямо на кухне.
Со мной Луис за все эти месяцы так и не поговорил о складе. Ни разу. Только однажды, в апреле, когда мы вдвоём собирали в новом помещении первый стеллаж, он спросил, не глядя на меня:
— Пит, ты помнишь, что я говорил в больнице твоему дяде? Про того, кто их сдал.
— Помню. Что пусть в следующий раз сначала спросит.
— Я это не тебе говорил. — Луис закрутил болт. — Я это говорил вообще. Подай ключ на тринадцать.
Я подал. Дальше мы собирали стеллаж молча. Шкала с ним на панели впервые появилась в тот день: [Луис Карраско — 34, знакомый]. Для человека, которого из-за меня избили на парковке, это было больше, чем я заслуживал.
Инструкцию я написал за выходные. Двенадцать страниц, от того, как заходить в цех, до того, что делать, если пищит детектор сероводорода. Луис прочитал её от начала до конца, задал мне вопросов больше, чем Окафор, потом заламинировал каждую страницу в копицентре на углу и развесил их на стене над каждым рабочим местом. На первой странице он сверху приписал маркером от себя: «Не торопись. Батарея подождёт. Пожарные ждать не будут». Дядя, увидев, сказал, что это лучшая строчка во всей инструкции, и велел её не снимать.
* * *
Объявление о вакансии Нельсон разместил на сайте вакансий в понедельник, второго апреля. «Небольшой производитель литиевых элементов, Квинс, ищет инженера-технолога. Опыт серийного производства аккумуляторов обязателен. Зарплата по договорённости». Деньги на зарплату должны были прийти от Метро-Дженерал, когда закончится пробный период.
Откликались в основном выпускники, которые искали хоть что-нибудь. Одно письмо пришло в среду, в восемь утра, и дядя прочитал его мне вслух по телефону, потому что не поверил.
Грегори Холлоуэй. Сорок четыре года. Двенадцать лет на производстве литий-ионных элементов: сначала «Энерсис» в Мичигане, потом стартап в Калифорнии, который купили и закрыли. Магистр по электрохимии, Мичиганский университет. Опыт запуска линии на сто тысяч элементов в месяц. Причина поиска работы: переезд в Нью-Йорк к пожилой матери. Готов начать немедленно. Зарплатные ожидания: шестьдесят тысяч в год.
— Шестьдесят, — повторил дядя в трубку. — Пит, Нельсон говорит, человек с таким резюме в Калифорнии получает сто сорок. Минимум. Почему он хочет к нам за шестьдесят?
— Ну, мать же, — предположил я. — Пожилая, в Нью-Йорке. Люди и не на такое соглашаются ради мам.
— Мать, — согласился дядя без уверенности. — Нельсон уже позвонил в «Энерсис». Там его помнят, говорят, хороший технолог, ушёл сам, без скандала. Рекомендации настоящие, Пит. Ладно. В пятницу собеседование. Будешь?
— Буду.
Резюме Холлоуэя я в тот вечер перечитал не раз. Всё в нём было на месте: даты, фирмы, должности, рекомендации. Ни одной ошибки. А меня почему-то зацепила последняя строчка, где он писал, что хотел бы «работать с прорывной технологией на раннем этапе». Объявление Нельсона ни слова не говорило о прорывной технологии. Оно говорило: «небольшой производитель литиевых элементов». Откуда Холлоуэй знал, что технология прорывная, если сертификата МЭК у нас ещё не было, а образцы видели только в Эдисоне?
Глава 14
Грегори Холлоуэй приехал на собеседование в пятницу, в четыре, на синем «Вольво» двухтысячного года с мичиганскими номерами. Высокий, худой, с сединой на висках, в сером свитере и в ботинках, которые явно чистили утром. Он поздоровался с дядей, потом со мной, причём со мной ничуть не менее серьёзно, и попросил сначала показать цех, а уже потом разговаривать.
Цех к тому времени выглядел прилично. Три перчаточных бокса вдоль стены, печь под вытяжкой, стеллажи Луиса, стол для сварки с арендованным аппаратом, стол для формовки, где новые элементы проходили первые циклы заряда. Ламинированные страницы инструкции над каждым рабочим местом. Холлоуэй обошёл всё, ни к чему не прикасаясь, как обходят чужую квартиру, в которую пришли смотреть на продажу, и остановился у таблички Луиса про пожарных.
— Хорошая строчка, — заметил он. — Кто писал?
— Начальник цеха, — ответил дядя. — Луис Карраско. Он сейчас на складе.
— Я бы её оставил. — Холлоуэй повернулся к нам. — Мистер Паркер, у вас сейчас выходит, я так понимаю, около тридцати элементов в день, и половину времени съедает сварка. Сварочный стол стоит так, что оператор дважды за цикл поворачивается спиной к боксу. Это лишние полторы минуты на элемент. Формовку вы делаете на зарядном устройстве для моделей, по одному каналу. Если поставить шестнадцатиканальный стенд, он обойдётся в четыре тысячи, а у вас освободится один человек.
— Это вы за десять минут увидели? — спросил дядя.
— За семь, — ответил Холлоуэй. — Три минуты я читал табличку.
Дядя посмотрел на меня. Я ничего не сказал. Всё, что говорил Холлоуэй, было правдой, и мне от этого почему-то стало неуютно.
Разговаривали мы в конторе, бывшей кладовке при цехе, где у дяди стоял стол и два стула. Холлоуэй сел на один, дядя на другой, я на подоконник. Резюме дядя положил на стол, хотя знал его почти наизусть.
— Мистер Холлоуэй, — начал он. — Буду прям. Вы стоите больше, чем мы можем заплатить. Мы маленькие. У нас два заказа, оба пока не оплачены, и сертификат МЭК ещё в работе. Почему мы?
— Две причины. — Холлоуэй сложил руки на колене. — Первая — мать. Ей восемьдесят один, она живёт одна в Астории и в прошлом месяце упала в ванной. Я снял квартиру в трёх кварталах от неё. В Нью-Йорке производителей аккумуляторов нет, мистер Паркер, их вообще мало где есть, кроме Мичигана, Невады и Китая. Вы первые, кого я нашёл в пределах получаса езды. Вторая причина — мне скучно. Двенадцать лет я делал литий-ионные элементы, которые на два процента лучше прошлогодних. Я хочу, пока мне не пятьдесят, поработать с чем-то, что лучше на сто процентов.
— Откуда вы знаете, что у нас лучше? — спросил я с подоконника.
Холлоуэй повернул ко мне голову.
— Майк Шапиро из лаборатории в Эдисоне, — ответил он, не задумавшись. — Мы с ним знакомы лет десять, со времён «Энерсиса»: мы ему сдавали образцы. Месяц назад я ему звонил, спрашивал, нет ли у него на примете фирм в районе Нью-Йорка. Он сказал, что есть одна маленькая, из Квинса, с литий-серой, и что цифры у них такие, что он до сих пор носит распечатку в кармане. Названия он не сказал, это против их правил. Но я видел ваше объявление, и в нём был Квинс и литий. Сложить было несложно.
Ответ был гладкий. Слишком гладкий, на мой вкус, как плитка, которую положили так ровно, что хочется проверить, не нарисована ли она. Но придраться было не к чему: Шапиро действительно носил распечатку в кармане, мы это видели сами. Либо Холлоуэй говорил правду, либо знал о нас столько, что мог врать с подробностями. И второе мне нравилось гораздо меньше первого.
Дядя взял его в тот же вечер. С понедельника. Шестьдесят тысяч в год, из которых первые три месяца половину платить обещали в конце пробного периода, когда придут деньги от Метро-Дженерал. Холлоуэй согласился и на это.
* * *
В понедельник, пока Холлоуэй принимал дела у Луиса, я позвонил в Эдисон. Шапиро взял трубку не сразу, а когда взял, говорил торопливо, на фоне гудел какой-то стенд.
— Холлоуэй? — переспросил он. — Грег Холлоуэй, «Энерсис»? Знаю, да. Вернее, знал. Они нам образцы сдавали. А что?
— Он к нам устроился. Говорит, вы ему про нас рассказали.
Шапиро долго не отвечал, и я слышал только, как гудит его стенд.
— Может быть, — сказал он наконец. — Ко мне за год человек триста звонят, Питер. Может быть, и он. Названия я не говорил, это я помню, мы названий не говорим никогда. А про литий-серу… — Он вздохнул. — Я, честно говоря, про ваши элементы всем рассказываю. Простите. Такого я тут раньше не видел.
Вечером я рассказал это Гвен.
— Он врёт, — сказал я. — Не знаю, в чём именно, но врёт.
— Докажи.
— Не могу. Шапиро, оказывается, про нас всем рассказывает, как бабушка про внуков.
— Значит, не врёт. — Гвен пожала плечами. — Питер, мой папа говорит: «чую» в суд не принесёшь. Тебе он не нравится, потому что он умнее тебя на заводе. Это не преступление.
— Он не умнее. Он просто опытнее. Это разные вещи.
— На заводе — умнее, — безжалостно сказала Гвен. — Ты за три месяца не заметил, что оператор крутится спиной к боксу. А он за семь минут.
Тащить подозрение к дяде я не стал. Дядя бы спросил: «А что он сделал?» И мне нечего было бы ответить. Холлоуэй пока не сделал ничего, кроме того, что пришёл к нам вовремя.
Работал он хорошо. Это надо признать сразу и без оговорок. За первую неделю он переставил сварочный стол, и оператор перестал поворачиваться спиной к боксу. За вторую выбил у поставщика шестнадцатиканальный стенд для формовки за две восемьсот вместо четырёх, потому что знал, у кого какие скидки. За третью переписал процедуру формовки, первые циклы заряда, по которым новый элемент «привыкает» к работе, и брак в цеху упал с одного элемента из восьми до одного из тридцати. К концу апреля цех делал шестьдесят элементов в день. Вдвое больше, чем до него.
Луис его зауважал за неделю.
— Этот не торопится, — сказал он мне как-то у стеллажа. — Видишь, Пит? Тридцать раз проверит, потом ещё раз. Хороший мужик. У Морено бы не проработал ни дня, Морено таких не любит, с ними не сэкономишь.
Дядя называл его «профессор» и по вечерам пересказывал тёте, что Холлоуэй сегодня придумал, с тем же удовольствием, с каким раньше пересказывал счёт матчей «Метс».
Одну вещь я сделал, ни у кого не спрашивая. Сепараторы с решёткой в цеху не делали. Их делали мы с Гвен у меня в гараже, на гранитном столе под чёрным коробом, а в цех они приезжали в пластиковых коробках, переложенные бумагой, раз в три дня. Луис их принимал, расписывался и ставил в сухой шкаф. Где и как их делают, в цеху не знал никто, кроме дяди. Дяде я объяснил, что технология ещё сырая и что мне спокойнее, когда она у меня под рукой. Дядя пожал плечами и согласился. Это было его правило: мою часть работы он не трогал.
Ещё одну вещь я проверил в первую же неделю, задержавшись в цеху допоздна, когда Луис запер склад и ушёл. Сухой комнате для сварки нужна была перегородка, и я подумал, что дома, в гараже, такая встала бы за восемнадцать параграфов и пять секунд. Я открыл режим строительства прямо посреди цеха. Сетка не легла. Вместо неё всплыла красная строчка: [Нельзя строить: участок не принадлежит семье]. Аренда, видимо, не считалась. Панель оказалась строже нотариуса: строить можно было только у себя дома, и никакие договоры с Кауфманом её не убеждали. Перегородку потом поставили Луис с двумя рабочими, за полтора дня и четыреста долларов.
Холлоуэй спросил про сепараторы на пятый день. Невзначай, за обедом, между разговором о сварке и разговором о бейсболе.
— А стеклокерамику вы у кого берёте? Я в Мичигане работал с японцами, с «Охара», у них неплохой сульфид, но решётки такой я у них не видел.
— Это Пит делает, — ответил дядя прежде, чем я успел открыть рот.
— Сам? — Холлоуэй посмотрел на меня с уважением, и уважение у него вышло совершенно искренним на вид. — Где?
— Дома, — ответил я. — Лабораторный процесс. Пока не масштабировали.
— Понимаю. Если понадобится помощь с масштабированием — я делал такое на «Энерсисе». — Он вернулся к бейсболу. — А вы за «Янкиз» или за «Метс», мистер Паркер?
Больше он про сепараторы не спрашивал ни разу.
* * *
Квартира, которую Грегори Холлоуэй снял на Тридцать первой улице в Астории, действительно находилась в трёх кварталах от дома, где жила одинокая женщина восьмидесяти одного года по фамилии Холлоуэй. Женщина действительно в марте упала в ванной. Она действительно была его матерью. В «Хаммер Индастриз» считали, что лучшая легенда — та, в которой нет ни слова неправды, и не жалели денег, чтобы её такой сделать.
По четвергам, в девять вечера, Холлоуэй садился за кухонный стол, открывал ноутбук, который никогда не приносил на работу, и писал отчёт. Отчёт уходил на почтовый ящик кадрового агентства в Нью-Джерси, во всяком случае, так значилось в домене.
«Неделя 4. Производительность цеха 60 эл./сут. Брак 3,4%. Плотность энергии в серийных элементах подтверждаю: 570–590 Вт·ч/кг. Цикл: 300+ без деградации свыше 5% (ведут журнал, копию прилагаю). Технология сборки стандартная, оборудование кустарное, ценности не представляет.
Ключевой узел — сепаратор. Сульфидная стеклокерамика с Ge, на поверхности регулярная гексагональная микроструктура, период ~4,3 мкм. В цеху не производится. Поставляется в коробках каждые 3 дня. Источник — гараж по адресу проживания семьи Паркер, Ингрэм-стрит, Форест-Хиллз. Процесс неизвестен. Предположительно литография; оборудования для литографии в цеху нет.
Ключевое лицо — Питер Паркер, 16 лет. Отношение ко мне — настороженное. Отец (дядя) — доверяет. Прямых вопросов о процессе больше не задаю. Образец сепаратора изъять пока не могу: учёт ведёт начальник цеха, ведёт тщательно. Прошу указаний».
Ответ пришёл через сутки. Одна строчка: «Ждите. Не рискуйте. Нам нужен процесс, не образец».
* * *
Машину заметила Гвен.
Был вторник, начало мая, половина десятого вечера. Мы стояли у гранитного стола в гараже, Гвен юстировала зеркало, я проявлял фоторезист. Она вдруг выпрямилась, выключила лампу под потолком и подошла к окну, которое выходит на улицу.
— Серый «Форд Фьюжн», — сказала она, не оборачиваясь. — Стоит у пожарного гидранта напротив дома Розенбергов. Двигатель заглушён, в салоне один человек. Он там стоял и в пятницу, и в воскресенье. В пятницу у гидранта, в воскресенье на углу у почтового ящика.
— Может, к кому-то приехал. К Розенбергам вечно кто-то приезжает, у них пятеро внуков.
— Питер, кто приезжает к соседям и три вечера сидит в машине? — Гвен достала телефон. — Номер Нью-Джерси. Записываю.
На курсе в академии, как она мне потом объяснила, первое, чему учат будущих детективов: если ты что-то заметил дважды, запиши. Если трижды, это уже не совпадение. Номер она записала в блокнот, с датами и временем, аккуратным почерком. Показать отцу этот блокнот она не могла по той же причине, по которой не могла показать ему в октябре запись со склада.
Машина уехала в одиннадцать. На следующий вечер её не было. Через вечер она стояла снова, на этот раз в начале квартала.
Я поставил на окно гаража плотную штору. Больше ничего сделать я не мог. Если человек в машине смотрит на гараж, он видит штору. Если он хочет знать, что за шторой, рано или поздно он придумает, как узнать. Тревога в моих состояниях с того вечера висела почти постоянно, иногда уходила на пару часов, но к ночи неизменно возвращалась, как кошка, которую сколько ни выставляй за дверь, она всё равно оказывается на твоей подушке.
* * *
Литиевая фольга кончилась в мае.
Брали мы её сначала у американского поставщика для университетских лабораторий, по двести долларов за маленький рулончик. Для гаража это было нормально, для цеха, который делает шестьдесят элементов в день, разорительно. Холлоуэй нашёл производителя в Цзянси, в Китае, который продавал ту же фольгу в промышленных рулонах вчетверо дешевле. Первая партия, двести килограммов, пришла морем, в контейнере, в порт Ньюарк, и встала.
Встала она в порту на неделю. Потом на вторую. Брокер, через которого шёл груз, разводил руками: контейнер выгружен, таможня его пропустила, но на терминале его не могут погрузить на машину. Не хватает грузчиков. Очередь. Ждите.
— Двести килограммов лития на открытой площадке в порту, — говорил Холлоуэй дяде, и впервые за месяц у него в голосе было что-то, кроме спокойствия. — Мистер Паркер, фольга запаяна в аргон, но если контейнер простоит на солнце до июня, я за неё не отвечаю.
На складе у нас фольги оставалось на четыре дня. Потом цех вставал. Заказ «Сильвер-Лайн» был выполнен на две трети. Кауфман звонил каждую пятницу, вежливо, без нажима, и от этой вежливости дяде было только хуже.
Дядя ездил в порт сам. Вернулся злой, такого я его не видел с тех пор, как он читал расчётный лист от Морено.
— Терминал стоит, — рассказывал он за ужином. — Грузчики есть. Я их видел. Сидят в бытовке, играют в карты. Я спросил бригадира, почему мой контейнер не грузят. Он мне сказал, что это не моё дело, а потом, когда я отошёл, догнал и сказал, что если я хочу, чтобы мой контейнер грузили, мне надо поговорить с профсоюзом. И дал телефон.
— То есть их кто-то держит, — сказал я.
— Пит. — Дядя бросил вилку. — Знаешь, как у нас в Квинсе бывает с инспекторами? Пришёл, посмотрел, проводка идеальная, а приёмку не подписывает. Неделю, вторую. Потом подходит кто-нибудь и говорит: «Ты бы зашёл к нему, поговорил». И ты понимаешь, о чём разговор. Вот это то же самое. Только инспектор берёт двести, а эти, я так понимаю, хотят больше.
— Не ходи к ним, Бен, — сказала тётя.
— Я пока никуда не хожу. Пока я ужинаю.
В ту же неделю позвонил Гарри.
— Пятнадцатого отец устраивает приём, — сообщил он. — В «Оскорп Тауэр», на шестидесятом этаже. Благотворительный, в пользу детской больницы. Смокинги, речи, фотографы. Пит, ты в списке гостей. Вместе с дядей и тётей. Я тебя туда не вписывал. Я узнал вчера, когда секретарь отца спросила, какой у тебя размер, чтобы прислать костюм.
— Костюм?
— Отец не хочет, чтобы ты пришёл в толстовке. Это его забота о репутации, ты же знаешь. — Гарри замялся. — Пит. Он в последний раз приглашал моих друзей лично, когда мне было девять. Тогда это был сын сенатора.
У Гарри в состояниях висело [Тревога (ещё 4 ч)], и я понял, что звонит он не затем, чтобы поздравить меня с приглашением.
* * *
Профсоюз пришёл к нам сам. В четверг, в два часа дня, в цех.
Их было двое. Первый, крупный, в кожаной куртке с эмблемой местного отделения Международной ассоциации грузчиков на рукаве, представился Джо Каллаханом, делегатом. Второй был в тёмно-синем костюме, худой, в очках без оправы, с аккуратной причёской и с кожаной папкой. Он всё время держался на полшага позади Каллахана и молчал, пока Каллахан говорил.
— Мистер Паркер. — Каллахан пожал дяде руку. — Слышал, у вас проблемы с терминалом. Мы стараемся помогать маленьким предприятиям. Особенно семейным. Особенно в Квинсе.
— Мой контейнер третью неделю стоит на площадке, — сухо ответил дядя.
— Знаю. Терминалы перегружены, людей не хватает. — Каллахан развёл руками. — Но для членов программы поддержки у нас есть приоритетная очередь. Программа добровольная. Взнос небольшой: четыре процента от стоимости груза. Платите — ваш контейнер грузят в первую очередь, всегда. Не платите — ждёте общую очередь, вместе со всеми.
— Четыре процента, — повторил дядя.
— Это стандартная ставка, мистер Паркер, — впервые заговорил второй. Голос у него был тихий и ровный, без акцента. — Мы понимаем, что у вас растущее предприятие. Мы готовы рассмотреть и другие формы сотрудничества. Например, долю. Небольшую. Это избавило бы вас от многих забот. С поставками, со складами, с охраной. С людьми, которые могут прийти к вам с вопросами, на которые не хочется отвечать.
— Это вы мне сейчас угрожаете? — спросил дядя.
— Я перечисляю услуги, мистер Паркер.
Дядя смотрел на него долго.
— Вы кто такой? — спросил он.
— Консультант, — ответил человек в костюме и достал из папки визитку. — Я консультирую профсоюз по экономическим вопросам. И некоторые другие организации.
Он положил визитку на дядин стол.
— Подумайте, мистер Паркер. Ваш контейнер постоит ещё неделю, потом ещё одну. Фольга, насколько мне известно, не любит жару. Позвоните, когда решите.
Они ушли. Каллахан по дороге к лестнице похлопал Луиса по плечу, и Луис, стоявший у стеллажа с элементами, побелел. Каллахана он, видимо, знал: в Ред-Хуке все, кто связан с портом, друг друга знают.
Я подошёл к столу и взял визитку.
Визитка была из белого плотного картона, без логотипа, с двумя строчками, напечатанными чёрным, как у похоронного бюро, которое очень не хочет, чтобы его запомнили: «Джеймс Уэсли. Юнион Аллайд Консалтинг». И номер телефона с манхэттенским кодом.
«Да, мистер Уэсли. Всё по графику. Водитель? Работает. Ноет, но работает». Голос Карлоса из радионяни, с записи на шесть часов, которую мы с Гвен слушали в моей комнате в октябре. Того, кто ему звонил, мы так и не услышали, но Карлос с ним говорил без единого бранного слова. А капитан Стейси потом сказал Гвен, что Уэсли не сядет никогда.
В водителе, которого держали за горло, Уэсли видел только строчку в отчёте Карлоса. Теперь этот водитель стоял у нашего стеллажа, а сам Уэсли пять минут назад стоял в двух метрах от меня и предлагал дяде долю в фирме, где этот водитель теперь работает начальником цеха.
Глава 15
Мёрдок выслушал дядю по телефону, не перебивая, и попросил прочитать визитку вслух. Потом долго молчал. Дядя даже подумал, что связь оборвалась, и дважды сказал в трубку «алло», прежде чем Мёрдок ответил.
— Мистер Паркер, — сказал Мёрдок наконец. — То, что вам предложили, называется вымогательством. Доказать это почти невозможно. Профсоюз законный, программы поддержки у них действительно есть, и некоторые фирмы действительно платят взносы добровольно. Если вы подадите жалобу, Каллахан скажет, что предлагал вам законную услугу, а вы отказались. Задержку контейнера он объяснит нехваткой людей. Портовое управление проведёт проверку, она займёт три месяца.
— А Уэсли?
— Уэсли — консультант. — Голос Мёрдока стал суше. — Он ничего не требовал. Он предложил долю и упомянул охрану. Если бы я был его адвокатом, я бы сказал, что мой клиент заботится о безопасности малого бизнеса. Мистер Паркер, я не скажу вам, что делать. Но я скажу, что знаю это имя. Не из газет.
Дядя положил трубку и пересказал нам.
— «Не из газет», — повторила тётя. — Это что значит, Бен?
— Это значит, что Мёрдок с ним встречался. В суде, видимо. И, видимо, проиграл.
— Мёрдок? Проиграл? Бен, он дело Луисова шурина выиграл за два заседания, а там у домовладельца было три адвоката.
— Вот и я удивился, Мэй. Он по телефону сказал это таким голосом, как я говорю про алюминиевую скрутку.
Я молчал. Для меня это значило кое-что ещё. Уэсли не просто человек, у которого однажды был склад в Ред-Хуке. Он работает на кого-то, до кого полиция за восемь месяцев так и не дотянулась. И этот кто-то теперь знает, что у нас есть. Ложку я, кажется, держал в руке уже минут пять и так ничего ею и не зачерпнул, и тётя, заметив это, молча забрала у меня тарелку и поставила разогреваться обратно.
Решил дядя за один вечер. Платить четыре процента он не будет. Долю не отдаст. Контейнер пусть стоит.
— Если я им сейчас заплачу, — объяснял он тёте, — они вернутся через полгода и попросят восемь. Потом долю. Луис им отдал одиннадцать тысяч, Мэй, и всё равно остался должен девять. Я это видел. Я в это не полезу.
Фольгу он заказал заново, у того же производителя в Цзянси, но самолётом. Пятьдесят килограммов, на месяц работы. Авиаперевозка лития стоит дорого, потому что авиакомпании его боятся, как боятся пассажиров с подозрительными чемоданами. Вышло на семь тысяч дороже, чем морем. Эти деньги дядя занял у Кауфмана, в счёт следующей партии колясочных батарей. Кауфман дал сразу и не спросил зачем.
Контейнер в Ньюарке простоял ещё девять дней. На десятый его погрузили и привезли к нам без звонка, без объяснений. Фольга была в порядке. В кабине тягача, на приборной панели, водитель оставил для дяди белую визитку. Ту же самую. Ничего на ней не было приписано.
— Видал? — Дядя бросил визитку на стол. — Это они нам говорят: захотим — подержим, захотим — отпустим. Мы на самолёты перешли, держать стало незачем. А карточка — это чтобы мы не думали, что разговор окончен.
— А он окончен?
— С такими, Пит, разговор не кончается никогда. Его откладывают.
Холлоуэй про визит профсоюза узнал от Луиса в тот же день, а на следующее утро зашёл к дяде в контору с чашкой кофе и закрыл за собой дверь. Я сидел на подоконнике с ведомостью брака и слышал всё.
— Мистер Паркер, я не лезу не в своё дело, — начал он. — Но я двенадцать лет работаю в этой отрасли и видел, как такие истории кончаются. Маленькая фирма с сильной технологией без денег и без защиты — это добыча. Не для этих, из профсоюза, они мелочь. Для крупных. Вас купят или задавят, и лучше, чтобы купили.
— Кто купит?
— Есть фонд в Бостоне. — Холлоуэй поставил кофе на стол. — Венчурный, профильный, вкладывается в накопители энергии. Управляющий партнёр — мой бывший коллега по «Энерсису». Они дают от двух до пяти миллионов за долю от тридцати до сорока процентов. С деньгами вы построите нормальную линию, наймёте юристов, охрану, и ни один Каллахан к вам больше не подойдёт. Я могу устроить встречу.
Дядя молчал. Потом спросил:
— А что они захотят взамен, кроме доли?
— Доступ к технологии, разумеется. — Холлоуэй пожал плечами. — Документацию на процесс. Это стандартно, мистер Паркер. Инвестор должен понимать, во что вкладывает.
— Документацию на процесс, — повторил дядя и посмотрел на меня. — Пит?
— Нет, — сказал я.
Холлоуэй повернулся ко мне. Ни раздражения, ни удивления на его лице не было. Только вежливое внимание.
— Почему?
— Потому что процесс — это всё, что у нас есть, — ответил я. — Остальное делает любой цех в Китае. Если мы отдадим фонду документацию, через год у фонда будет своя фирма с нашей решёткой, а у нас останется помещение над «Сильвер-Лайн» и долг Кауфману.
— Вы не доверяете людям, — заметил Холлоуэй.
— Это арифметика. — Я пожал плечами.
Холлоуэй кивнул, взял свой кофе и вышел. Дверь он прикрыл аккуратно, не хлопнув. Дядя проводил его взглядом.
— Он ведь дело говорит, Пит, — сказал дядя, когда шаги затихли. — Про то, что нас задавят.
— Дело. Только он хочет, чтобы нас купили через него.
Дядя ничего не ответил. Но в тот день он впервые не назвал Холлоуэя «профессором», когда пересказывал тёте за ужином, что было в цеху.
* * *
Костюм прислали из «Оскорпа» в четверг, курьером, в чехле. Тёмно-синий, на мой размер, с рубашкой и галстуком. Тётя развернула его на кровати и долго смотрела на этикетку.
— Тысяча двести долларов, — прочитала она. — Питер, это больше, чем твой дядя заработал у Морено в последний месяц.
— Отправим обратно? Напишем, что не подошёл по размеру.
— Нет. — Тётя вздохнула. — Если ты придёшь в своём пиджаке с выпускного восьмого класса, Озборн решит, что мы бедные. А я не хочу, чтобы он так решил. Даже если это правда.
Галстук я завязывал минут двадцать. Сначала по видео в интернете, потом по памяти, потом позвал дядю.
— Пит, я галстук последний раз завязывал на похоронах бабушки, — сказал дядя. — И то мне Мэй завязывала.
В итоге завязала тётя, за десять секунд, и затянула так, что я весь вечер говорил на полтона выше.
Дядя надел свой единственный костюм, серый, с похорон бабушки Паркер. Тётя надела чёрное платье, которое купила в «Мэйсис» на распродаже шесть лет назад. В «Оскорп Тауэр» мы поехали на метро, потому что парковка в Мидтауне стоит сорок долларов, а «Бьюик», по дядиным словам, перед входом в «Оскорп Тауэр» смотрелся бы вызовом. В вагоне напротив нас сидел парень в рабочей куртке, с ящиком для инструментов на коленях, и всю дорогу смотрел на дядин серый костюм с таким сочувствием, что дядя в конце концов подмигнул ему, и парень подмигнул в ответ.
Шестидесятый этаж оказался одним огромным залом со стеклянными стенами. Внизу был весь Манхэттен, от Центрального парка до Бэттери, и машины на авеню ползли так медленно и аккуратно, будто их кто-то двигал пинцетом. Официанты носили шампанское и что-то маленькое на шпажках. Играл струнный квартет. Людей было много, все в чёрном и тёмно-синем, и все, насколько я мог судить, знали друг друга.
Гарри поймал меня у входа.
— Держись меня, — сказал он вполголоса. — Если отец подойдёт, говори, что ты любишь физику и хочешь в Эм-Ай-Ти. Это он любит слышать. Про свою фирму не говори ни слова.
— Он знает про фирму?
— Пит, он знает, какого размера у тебя пиджак. — Гарри взял с подноса два лимонада и протянул мне один. — Пей это. Шампанское тебе нельзя, а сюда пришло полгорода из департамента полиции.
Полгорода из департамента полиции, как выяснилось, включало капитана Стейси. Он стоял у стеклянной стены в парадной форме, с бокалом минеральной воды, и разговаривал с каким-то седым мужчиной с золотыми звёздами на погонах. Рядом стояла Гвен. В зелёном платье, с волосами, убранными наверх. Я её сначала не узнал. Потом узнал и забыл закрыть рот. Она приподняла бровь, оценила костюм и едва заметно кивнула. Потом, проходя мимо с бокалом воды, шепнула:
— Тебе идёт, Паркер. Не привыкай.
С другого конца зала меня заметила Эм-Джей. Она была здесь по работе: стажёр «Бьюгла», с бейджем прессы на шее и с той самой редакционной зеркалкой. Сделала два снимка в мою сторону и ушла снимать мэра.
Норман Озборн подошёл к нам через полчаса.
Высокий, в смокинге, с бокалом шампанского, который он, насколько я мог видеть, так и не пригубил за весь вечер. Он пожал руку дяде, поцеловал руку тёте, сказал, что безмерно рад видеть семью Паркер, что весь «Оскорп» до сих пор переживает из-за случившегося на выставке и что он лично благодарен мне за спасение девочки. Об этом, оказывается, писали в газетах, и он, Норман Озборн, это помнит.
Потом он повернулся ко мне.
— Питер, — сказал он. — Гарри говорит, вы любите физику.
— Да, сэр.
— Эм-Ай-Ти?
— Хотелось бы, сэр.
— Хорошо. — Озборн улыбнулся. — У нас в «Оскорпе» есть летняя программа для старшеклассников. Шесть недель в лабораториях, стипендия, рекомендательное письмо, которое Эм-Ай-Ти, поверьте мне, прочитает. Я хотел бы, чтобы вы этим летом её прошли. Отдел накопителей энергии. Мне говорили, вас интересуют батареи.
Дядя рядом со мной перестал дышать.
— Спасибо, сэр, — ответил я. — Мне нужно подумать. У меня летом работа.
— Работа, — повторил Озборн. — Да, я слышал. «Паркер и Паркер Энерджи». Литий-сера. Очень смело. — Он чуть наклонил голову. — Питер, наш отдел накопителей тратит сорок миллионов в год на то, чтобы сделать то, что, как мне говорят, вы делаете в гараже. Мне это интересно. Как учёному. Подумайте о программе. Предложение действует до июня.
К следующей группе гостей он отошёл легко, не прощаясь.
Гарри стоял рядом белый, с лимонадом в руке, и не пил.
— Он знает про литий-серу, — тихо сказал дядя. — Пит, откуда он знает про литий-серу?
— Не знаю, — сказал я.
Это была правда. У меня был только список. Шапиро, который рассказывает про нас всем подряд. Доктор Чо с образцом. Холлоуэй. Человек в сером «Форде». Каллахан с Уэсли. Любой из них. Или все сразу. Про нас знали все, кому было интересно. И каждый, судя по всему, хотел своё.
Гвен я поймал у стеклянной стены около десяти, когда её отец ушёл к мэру.
— Он знает про литий-серу, — сообщил я.
— Кто «он»? — Гвен смотрела на город внизу. — Озборн? Питер, сегодня здесь все знают про литий-серу. Отец разговаривал с заместителем комиссара, и тот спросил, правда ли, что «племянник того электрика из Квинса делает батареи для армии». Для армии, Питер. Слухи уже обгоняют твою производительность.
— И что ответил твой отец?
— Что не знает никакого электрика. — Гвен повернула голову. — А потом, когда заместитель отошёл, спросил меня, что меня связывает с Паркером. Тихо, без нажима. Таким голосом он спрашивает, когда ответ уже знает и хочет услышать, совру я или нет.
— И что ты?
— Сказала, что мы делаем вместе проект по оптике. Это правда. — Она отпила воды и некоторое время смотрела на огни внизу. — Номер серого «Форда» я на прошлой неделе пробила через знакомого курсанта, у него доступ к базе. Машина зарегистрирована на прокатную контору в Ньюарке. Арендатор — частное детективное агентство из Хобокена. Кто их нанял, база не говорит.
— Частные детективы, — повторил я. — За моим гаражом. Отлично. Просто отлично. Подожди. Ты попросила курсанта залезть в полицейскую базу?
— Попросила.
— Гвен, его же отчислят! А тебя выгонят с папиного курса, если всплывёт!
— Не всплывёт. Он мне должен, я ему контрольную по праву объясняла. — Гвен глотнула воды. — Не смотри на меня так. Один раз было нужно. Теперь я знаю, что за тобой смотрят профессионалы, а не соседи. Это разные вещи, Питер. От соседей прячутся за шторой. От профессионалов штора не помогает.
— Спасибо, успокоила.
— Я не успокаивала. Я информировала.
Октавиуса я увидел у бара, в одиннадцатом часу.
Он стоял один, в мятом смокинге, явно взятом напрокат, и пил что-то коричневое из низкого стакана. Вид у него был такой, что к нему никто не подходил. Я тоже не собирался. Но он меня заметил первым и поманил пальцем.
— Паркер, — сказал он, когда я подошёл. — Инвертор?
— Работал, сэр. Двадцать минут под нагрузкой, ключ шестьдесят четыре.
— Это ты мне писал в октябре. Я спрашиваю, где он сейчас.
— Разобрал, — ответил я. — Кольцо треснуло.
Октавиус посмотрел на меня так, что мне захотелось оказаться на крыше склада в Ред-Хуке, в темноте, под ветром с залива.
— Эмили Чо, — сказал он. — Квинс-колледж. В декабре прислала мне снимки сепаратора. Литий-сера, шестиугольная решётка с периодом четыре и три десятых микрона, на стеклокерамике с германием. Абсолютно правильная, без единого дефекта. Я сказал ей, что это возможно и что я не знаю, как это сделать. С тех пор я пытаюсь понять как. Знаешь, сколько я об этом думаю?
— Нет, сэр.
— Пять месяцев. Каждый вечер. — Октавиус поставил стакан. — А сегодня Озборн у этого самого бара рассказывал своему вице-президенту, что литий-серу с такими цифрами делает в гараже шестнадцатилетний школьник по фамилии Паркер. Я знаю только одного шестнадцатилетнего Паркера. Того, который три месяца охлаждал транзистор, когда у него насыщался сердечник.
Он взял со стойки салфетку, достал из кармана ручку и написал на ней адрес.
— Мой дом. Бруклин-Хайтс. В субботу, в десять утра. Принеси элемент. Свой, который ты сделал. И, Паркер. — Он протянул мне салфетку. — Если у тебя есть тот, с которого ты копировал, принеси и его.
Он ушёл, не допив.
* * *
Гарри Озборн вышел из зала на служебную лестницу в половине двенадцатого. В руке у него был пустой стакан из-под лимонада с отпечатками пальцев и с полумесяцем от губ на краю. Стакан Питера. Питер оставил его на подоконнике у стеклянной стены, когда пошёл к бару, и Гарри забрал его, пока никто не смотрел.
Отец ждал его этажом ниже, у двери своего кабинета. Он протянул руку, и Гарри отдал стакан. Отец опустил его в прозрачный пакет, который достал из кармана смокинга, и закрыл пакет на защёлку.
— Спасибо, — сказал Норман.
— Ты сказал, это для страховой. — Гарри смотрел не на отца, а на пакет. — Проверить, что у него всё в порядке. Что последствий нет.
— Именно так. — Норман кивнул. — Седьмой пункт. Компания обязалась отвечать за отложенные последствия. Если они есть, мы должны о них знать. Это забота, Гарри.
— Пит не подписывал согласие на анализы.
— Пит выпил лимонад. — Норман убрал пакет в карман. — Возвращайся к гостям. Твоя мать бы хотела, чтобы ты потанцевал хотя бы раз.
Гарри вернулся. Танцевать он не стал. Весь остаток вечера он простоял у бара, там, где час назад стоял Октавиус, и смотрел, как Питер разговаривает с Гвен Стейси у стеклянной стены. Подойти к ним он так и не смог.
* * *
Домой мы приехали в половине первого. Тётя сразу ушла спать, сняв туфли ещё в прихожей. Дядя повесил свой серый костюм на плечики, надел старый свитер и спустился на кухню. Я сидел за столом, пил молоко прямо из пакета, чего тётя мне категорически не разрешает уже лет десять, и смотрел на салфетку с адресом Октавиуса. Галстук я так и не снял. Мне почему-то казалось, что если сниму, вечер закончится и всё, что на нём было, станет правдой окончательно.
Панель после приёма выглядела так, будто я пробежал марафон в смокинге. Общение зашкаливало в ярко-зелёное, чего с ним не бывало никогда, а Энергия лежала на самом дне красного. Для человека с чертой Одиночка три часа среди двухсот незнакомых людей, похоже, стоили примерно столько же, сколько ночь в засаде на крыше.
— Хочешь чего-нибудь покрепче молока? — спросил дядя. — После такого вечера можно.
— А у нас есть?
— Есть одна бутылка. — Дядя достал из ящика связку ключей. — Бренди, отец твой подарил мне на сорокалетие. Двадцать лет стоит. Подожди.
Он открыл дверь в подвал. Дверь, мимо которой я ходил всю жизнь. Она была под лестницей, всегда заперта, и с тех пор, как я себя помню, дядя говорил, что в подвале старая проводка, сырость и коробки со старьём, и что туда мне не надо. Я и не ходил. Ни разу за одиннадцать лет. Подвал был просто дверью, которую никто не открывал, как в каждом доме бывает такая дверь, про которую все давно забыли, что за ней что-то есть.
Дядя спустился. Я слышал его шаги по лестнице, потом щелчок выключателя, потом звук отодвигаемой коробки. Минуты через три он поднялся с пыльной бутылкой в руке, выключил свет внизу и запер дверь. Ключ вернулся в связку, а связка в его карман.
Бренди мне не понравился. Дядя выпил свою рюмку медленно, глядя в окно.
— Летняя программа в «Оскорпе», — сказал он наконец. — Шесть недель в их лабораториях, под их врачами, рядом с их отделом, который тратит сорок миллионов на то, что ты делаешь в гараже. Пит, они в октябре хотели пять лет брать у тебя кровь. Мёрдок им не дал. Теперь они зовут тебя на лето. Это тот же девятый пункт, только в смокинге.
— Я не пойду.
— Я знаю, что не пойдёшь. — Дядя поставил рюмку. — Я хотел, чтобы ты услышал это от меня, а не додумывал сам.
А когда я поднялся к себе, разделся и лёг, панель над кроватью тихо открыла ячейку желаний. Новое желание там стояло одно, и это было не моё. Мне не приходило в голову думать про подвал. Ни сегодня, ни когда-либо раньше.
[Узнать, что лежит в подвале у дяди Бена: +2 000]
Глава 16
Кауфман позвонил дяде в понедельник, в половине восьмого утра, когда тётя только вернулась с ночной смены, а я доедал хлопья. Дядя слушал, стоя у окна, и почти ничего не говорил, только «да», «понял» и «повторите, пожалуйста, цифру». Потом положил трубку и сел.
— Управление по делам ветеранов, — сказал он. — Региональный контракт на электрические коляски для ветеранов в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Пенсильвании. Конкурс шёл с января. «Сильвер-Лайн» подала заявку с нашими батареями, Кауфман нам не говорил, боялся сглазить. В пятницу объявили результаты. Они выиграли.
— Сколько? — спросила тётя.
— Десять тысяч колясок за полтора года. — Дядя смотрел на свои руки. — Каждой коляске нужна наша батарея. Десять тысяч батарей по триста девяносто шесть долларов, Кауфман прибавил шестнадцать на инфляцию. Три миллиона девятьсот шестьдесят тысяч, Мэй.
Тётя села напротив. Я забыл про хлопья. Ложка так и осталась у меня в руке, и с неё капало молоко на стол.
— Сколько-сколько? — переспросила тётя.
— Почти четыре миллиона, Мэй.
— Долларов?
— Ну не параграфов же, — сказал я. Вслух. Чёрт.
— Каких параграфов? — Тётя посмотрела на меня.
— Это шутка, — быстро сказал я. — Неудачная. Школьная.
Дядя за всю жизнь у Морено не заработал и десятой части этой суммы. Тётя считала каждый доллар на продукты в блокноте. А наша фирма месяц назад не могла заплатить тысячу восемьсот за пересдачу вибрации.
Первым в себя пришёл дядя. С цифрами он всегда приходит в себя первым, как хороший пловец первым выныривает после прыжка.
— Это не четыре миллиона на счёт, — сказал он. — Это четыре миллиона за десять тысяч батарей, которые надо сделать. За полтора года. Деньги приходят партиями, после поставки. Сначала делаешь, потом получаешь.
Он взял у тёти её блокнот и ручку.
— Десять тысяч батарей. В каждой двенадцать элементов. Сто двадцать тысяч элементов за полтора года. Это двести двадцать в день, без выходных. Мы сейчас делаем шестьдесят. — Он записал. — Чтобы делать двести двадцать, нужен завод. Не цех на втором этаже, а завод. Линия с намоточной машиной, сухое помещение вместо перчаточных боксов, автоматическая сварка, человек сорок персонала. Холлоуэй мне это всё расписывал на прошлой неделе, на всякий случай. Он прикидывал: полтора миллиона на запуск. Минимум.
— А у нас? — спросила тётя.
— А у нас семь тысяч долга Кауфману за самолёт, два месяца неоплаченной аренды и пробная партия для Метро-Дженерал, которую ещё не оплатили. — Дядя положил ручку. — Первые деньги по контракту придут, когда мы поставим первую тысячу батарей. Через три месяца, если начнём завтра. А начать завтра мы не можем, потому что нам не на что строить завод.
— Подожди, Бен. — Тётя нахмурилась. — То есть нам дали работу, за которую заплатят, только когда мы её сделаем. А сделать мы её не можем, пока нам не заплатят?
— Добро пожаловать в бизнес, Мэй.
— Это не бизнес, это кошмар какой-то.
— Это одно и то же, — сказал дядя. — Мне Нельсон объяснял.
Я молчал. Выход из этой петли был только один: найти кого-то, кто даст полтора миллиона прямо сейчас. А те, кто готов был их дать, хотели взамен то, что лежит у нас в гараже за плотной шторой.
* * *
Октавиус жил в Бруклин-Хайтс, на Ремсен-стрит, в узком кирпичном доме девятнадцатого века с чугунными перилами на крыльце. Дверь он открыл сам, в субботу, ровно в десять, в фартуке поверх рубашки, с паяльником в руке.
— Заходи, — сказал он. — Обувь не снимай. У меня на полу олово.
Первый этаж дома был мастерской. Целиком. Гостиная, столовая, бывшая кухня, всё было заставлено столами, стеллажами и приборами. Осциллографы, источники питания, вакуумная камера на тележке, небольшой токарный станок у окна, и посреди всего этого — электронный микроскоп. Настольный, японский, меньше того, что в Квинс-колледже, но тоже с приставкой для анализа состава. На подоконнике, между двумя паяльными станциями, стоял засохший кактус в горшке с надписью «Лучшему папе», и я подумал, что кактус, наверное, засох от одиночества, а не от недостатка воды.
— Купил в прошлом году на распродаже оборудования обанкротившегося стартапа, — объяснил Октавиус, заметив, куда я смотрю. — Сорок тысяч. Жена ушла через месяц после этого. Не из-за микроскопа, но микроскоп не помог. Элемент принёс?
Я отдал ему элемент из цеха, пакетный, с этикеткой «Паркер и Паркер Энерджи» и серийным номером.
Октавиус взял его, взвесил, разрезал ножницами по краю пакета, не спрашивая, и вытащил сепаратор пинцетом. Работал он быстро и аккуратно, с той скоростью, которая бывает у людей, сделавших одно и то же сотни раз. Сепаратор лёг на столик микроскопа. Октавиус включил вакуум, потом экран.
На экране появилась моя решётка. Шестиугольная, ровная в середине, с дефектами по краям поля зрения.
— Интерференция, — сказал Октавиус. — Три луча. Штамп никелевый, судя по следам на стенках. Горячее тиснение по стеклу. Хорошо. Сам придумал?
— Гвен Стейси придумала. Я делал штамп.
— Стейси. — Октавиус кивнул. — Та, что спрашивала про катушки. Передай ей, что это хорошо.
— Передам. Она будет невыносима неделю.
— Это её право. А теперь смотри сюда.
Он открыл на втором мониторе файл. На нём была другая решётка. Тоже шестиугольная, только совершенная: ни одного дефекта, ни одной поплывшей ячейки. Эти снимки я видел в декабре в Квинс-колледже. Сепаратор из «Светлячка», который я отдал доктору Чо.
— Эмили отдала мне его в феврале, — сказал Октавиус. — Насовсем. Сказала, что у неё на него нет времени и что ей страшно. Я его разрезал. Поперёк.
Он переключил снимок. На экране был срез сепаратора, сбоку. Толщина стекла тридцать микрон, и сквозь всю толщину, от поверхности до поверхности, шли каналы. Шестиугольные в сечении и закрученные по спирали, с шагом в несколько микрон.
— Решётка не на поверхности, Паркер, — сказал Октавиус. — Она насквозь. Каждая ячейка — это канал, который проходит через всё стекло, поворачиваясь по оси на шестьдесят градусов. Стенки каналов обогащены германием. Атом к атому, ступеньками. Литий идёт по этим ступенькам, от одного германия к другому, по спирали, и на каждой ступеньке ему нужно в двадцать раз меньше энергии, чем в обычном стекле. Сепаратором это назвать трудно. Это лестница для ионов. Винтовая.
Он снова переключил снимок, на мою решётку.
— А теперь твоя. Сбоку.
Мой срез был другим. Шестиугольники на поверхности, на глубину примерно в микрон, там, куда достал штамп. Ниже — просто стекло. Однородное, без каналов, без германиевых ступенек.
— Ты скопировал то, что видно, — сказал Октавиус. — Шестиугольники на поверхности. Они держат дендриты, это правда, поэтому твой элемент вообще работает. Но литий у тебя идёт через стекло по-старому, медленно, теряясь по дороге. Поэтому у тебя пятьсот девяносто, а у оригинала тысяча восемьсот. Ты сделал треть. Треть, Паркер, от вещи, принципа которой ты не понимал. Ты понимал форму.
— Но он работает, — сказал я. Голос вышел противный, детский. — Он работает, доктор Октавиус. Шапиро его на всех стендах гонял. Кауфман на нём коляски возит.
— Работает, — согласился Октавиус. — Я не сказал, что он плохой. Я сказал, что ты не знаешь, почему он работает. Это разные вещи, Паркер. Первое — инженерия. Второе — наука. Ты пока инженер.
Обиднее всего было то, что он был прав. Решётку, которую я видел в лупу, я принял за главное. А главное сидело внутри, куда лупа не достаёт. И даже микроскоп доктора Чо не доставал, пока Октавиус не разрезал образец поперёк. Я скопировал верхушку, как копируют фасад дома, не заглядывая, что за ним, и на остальное у меня просто не хватило головы.
— Ты знаешь, как это сделать? — спросил я. — Каналы насквозь, со спиралью.
— Нет, — ответил Октавиус. — Я пять месяцев думал. Я знаю, что это возможно в принципе. Можно выращивать стекло слой за слоем, поворачивая решётку на каждом слое. Нужно оборудование, которое стоит десять миллионов, и лет пять работы группы человек в двадцать. Может быть, тогда получится половина. Может быть, нет.
Он снял очки и потёр переносицу.
— Паркер. Тот, кто сделал оригинал, знает о движении ионов в упорядоченных средах больше, чем вся мировая наука. Я писал главу про ионный транспорт для учебника, по которому учатся в Эм-Ай-Ти. Этот человек ушёл от меня дальше, чем я ушёл от тебя. Где ты взял этот элемент?
— На блошином рынке во Флашинге. Пять долл…
— Не надо. — Октавиус надел очки обратно. — Эмили ты это рассказал. Хардингу. Своему юристу, я полагаю, тоже. Мне не надо. Я не спрашиваю, откуда. Я спрашиваю, есть ли у тебя ещё один.
Я молчал.
— Целый, — продолжил он. — Неразрезанный. С живым элементом внутри. Мне нужно измерить его в работе. Импеданс, частотную характеристику, ток обмена. Разрезанный образец даёт мне геометрию, но не даёт физики. Если у тебя есть целый, дай мне его на месяц. Я верну.
— Его нельзя резать, — сказал я. — Целый элемент при разрезании выдаёт разряд. Четыреста вольт. Потом умирает.
Октавиус отложил пинцет.
— Откуда ты знаешь?
— Я резал. Через фанеру, на черенке от швабры, в диэлектрических перчатках. Мультиметр записал максимум, четыреста двенадцать.
Октавиус смотрел на меня очень долго. Потом улыбнулся. Улыбка у него вышла неприятная, но не злая.
Чёрт. Я сам ему всё сказал.
— Значит, у тебя был не один, — сказал он. — Минимум два. Один ты резал на черенке. Второй отдал Эмили. И, судя по тому, как ты сейчас молчишь, есть третий. Паркер, четыреста вольт при разрушении — это защита от вскрытия. Её ставят на вещи, которые не хотят отдавать чужим. На блошиных рынках таких вещей не бывает. Подумай, кому ты говоришь «Флашинг», когда в следующий раз будешь врать.
Он отвернулся к микроскопу и выключил вакуум.
— Месяц, — повторил он, не оборачиваясь. — Целый элемент. Без резки. Только измерения. Подумай. Ты знаешь мой адрес.
* * *
Домой я ехал на метро, и всю дорогу, от Боро-Холла до Форест-Хиллз, не мог избавиться от одной мысли. Напротив сидел парень с виолончелью в чехле и всю дорогу ел чипсы, роняя крошки на чехол, и я почему-то запомнил его лучше, чем всё, что было в тот день у Октавиуса, кроме этой одной мысли.
До сегодняшнего дня я считал себя изобретателем. Не гением, тут панель меня переоценила. Но человеком, который сделал вещь. Я сидел над схемами, жёг брови, варил стекло под детектором сероводорода, придумывал вместе с Гвен, как поставить решётку на стекло без литографии. Это была моя работа, и я ею гордился.
Октавиус за полчаса показал мне, что я сделал. Я взял чужую вещь, принципа которой не понимал, срисовал с неё то, что смог разглядеть, и собрал это из того, что продают в магазинах. Получилось хуже оригинала втрое. А оригинал придумал кто-то, кто ушёл от Октавиуса дальше, чем Октавиус от меня.
Я перекупщик. Я купил в магазине чужую технологию за девяносто пять параграфов и продаю её дальше, по кусочку, «Сильвер-Лайн», больнице и Управлению по делам ветеранов. Патент, который Мёрдок подал в январе на моё имя, защищает форму, которую я не придумал. Если кто-нибудь когда-нибудь найдёт оригинал, патент развалится, как и сказал Мёрдок. А если не найдёт, я так и останусь человеком, который продаёт треть от того, чего не понимает.
И ещё одно. Если я когда-нибудь захочу сделать не треть, а половину, мне нужно понять то, что понял Октавиус за пять месяцев, и то, чего он не понял. Логика у меня пять. Механика пять. Изобретательство пять. Октавиус, по самой скромной оценке, где-то на девятке. И даже ему этот элемент не по зубам.
А «Светлячок» в каталоге стоил девяносто пять. Он был одной из самых дешёвых вещей с электроникой, какие там есть. Над ним стоят холодильники, кондиционеры, телевизоры, компьютеры, генераторы. Голографический компьютер за три миллиона. Я не мог понять до конца фонарь. А что будет с вещами, которые стоят дороже в тысячу раз?
Потолок, вот что. Я впервые упёрся в него головой.
Настроение в вагоне сменилось на уязвлён, и панель, по-моему, впервые за всё время подобрала слово точнее, чем подобрал бы я сам.
Гвен позвонила, когда я шёл от станции по Семьдесят первой авеню.
— Ну? — спросила она вместо приветствия. Голос у неё был усталый, и где-то на фоне гремели железные блины.
Я рассказал. Про спиральные каналы, про германиевые ступеньки, про треть. Про «ты понимал форму». Гвен слушала молча, только один раз выдохнула сквозь зубы, и я не понял, от моего рассказа или от того, что она там поднимала.
— Он прав, — сказала она, когда я закончил. — Мы скопировали то, что видели. Это правда. Только, Питер, кроме нас этого не сделал никто. Эмили Чо держала оригинал в руках два месяца и не сделала. Октавиус держал пять и не сделал. А мы сделали треть в гараже, на гранитной плите от чужой кухни и в духовке твоей тёти. Треть от того, чего никто на Земле не умеет. Я бы не называла это словом «перекупщик».
— А как бы ты назвала?
— Не знаю. Подмастерье. — В трубке звякнул блин, и Гвен на секунду замолчала. — Подмастерье, который ещё не видел мастера. Мне пора, у меня тут… тренировка.
— Где ты?
— В подвале у нас в доме. Штанга. Пока, Паркер.
Она отключилась. У неё на панели висело [Устала (ещё 3 ч)] и Сосредоточена, и я в тот вечер не стал думать, на чём она так сосредоточилась в подвале со штангой. Мне хватало своего.
Дома меня ждал дядя. Он сидел на кухне с Холлоуэем.
Холлоуэй приехал без звонка, в субботу, в выходной, и привёз с собой папку. Папка лежала на столе раскрытой, и в ней было то, что я видел краем глаза, пока снимал куртку: логотип фонда из Бостона, таблицы, подписи.
— Пит. — Дядя поднял голову. — Садись. Грег привёз предложение. Я хочу, чтобы ты его послушал.
Холлоуэй кивнул мне вежливо, как всегда.
— Полтора миллиона, — сказал он. — На запуск завода. Деньги на счёт через три недели после подписания. В обмен на тридцать пять процентов фирмы и полную техническую документацию на процесс производства сепаратора, переданную в депозитарий фонда. Депозитарий — это не значит, что фонд получает процесс. Это значит, что документация хранится у нотариуса, на случай, если с вами что-то случится. Стандартная практика, Питер. Инвесторы не вкладывают полтора миллиона в технологию, которая существует только в голове шестнадцатилетнего.
Дядя смотрел на меня. Он ждал, что я скажу «нет», как в прошлый раз.
Только в прошлый раз я ещё думал, что процесс — это моё. Что я его придумал и могу им распоряжаться. А теперь я знал, что процесс сепаратора — это моя неточная копия чужой вещи. Документация на него, переданная в фонд, рано или поздно попадёт к людям, которые поймут, что это копия. Они начнут искать оригинал. И первым делом спросят то же, что Октавиус: «Есть ли у тебя ещё один?»
— Мне нужна неделя, — сказал я.
— Контракт с ветеранами ждать неделю не будет, — мягко ответил Холлоуэй. — Кауфман должен подтвердить Управлению график поставок до первого июня. Без завода график мы подтвердить не можем.
— Неделя, — повторил я.
Холлоуэй собрал папку, попрощался и уехал. Дядя проводил его до двери, вернулся и сел напротив меня.
— Пит, — сказал он. — Что случилось в Бруклине?
Я посмотрел на него. На его руки, в которых он двадцать шесть лет держал провода под напряжением. На конверт с отпускными, который он отдал мне, не спросив зачем. На подпись в договоре с Кауфманом, под которой стояло «Бенджамин Паркер, единственный участник».
— Октавиус сказал мне, что у элемента, с которого я копировал, принцип другой. И что я понял только форму.
— И что? Ты мне сам в январе говорил, что был образец. Это не новость, Пит.
— Новость в том, что я не изобретатель, дядя Бен. Я перекупщик. Я продаю треть вещи, которую не понимаю.
Дядя долго молчал.
— Пит, я двадцать шесть лет тяну провода, которые не я придумал, через щиты, которые не я спроектировал, — сказал он наконец. — Если бы я ждал, пока пойму, как работает каждый автомат, который ставлю, у меня бы до сих пор не было ни одного объекта. Перекупщик или нет, у нас десять тысяч ветеранов на колясках ждут батареи весом два килограмма. Мне всё равно, кто придумал. Мне надо, чтобы они ездили. Кауфман сегодня звонил ещё раз, сказал, что у него в очереди на «Эскорт» с нашей батареей стоит вдова морпеха из Йонкерса. Сорок лет за рулём автобуса, теперь не может сама выйти на крыльцо.
Он встал и налил себе воды.
— Неделя у тебя есть. Думай.
Глава 17
Доктор Мендель Штромм принёс результаты в кабинет Озборна в понедельник, в семь утра, как было велено. Папку он держал обеими руками и положил на стол аккуратно, не выпуская до последнего, как кладут на стол что-то, что может взорваться.
— Слюна со стакана, — начал он. — Полный геном, плюс расширенная панель на маркеры, которые мы вносили пауку серии «Т». Норман, там ничего нет. Ни одной вставки. Ни одного фрагмента паучьей ДНК. Ни следов вирусного вектора, ни перестройки, ни мозаицизма. Обычный человек. Мальчик шестнадцати лет с небольшой предрасположенностью к близорукости и с одной копией гена, который отвечает за переносимость лактозы.
Озборн листал папку, не поднимая глаз.
— Остальные одиннадцать?
— Чисто. Мы получили образцы всех, кроме одной: девочка Стейси, дочь капитана, отказалась от обследования через отца. Но она и не лежала у бокса. Она подошла позже.
— Бокс пустой, — напомнил Озборн.
— Бокс пустой, — согласился Штромм. — Образец «Т-7» мы так и не нашли. Охрана перерыла весь зал. Скорее всего, его раздавили в давке, Норман. Он размером с ноготь. Его могли смести уборщики вместе с битым стеклом.
Озборн закрыл папку. Подошёл к окну. За окном был Манхэттен, весь, от реки до реки.
— Мендель, — сказал он, не оборачиваясь. — В сентябре Питер Паркер был хорошим учеником с проектом инвертора, который не работал. Я читал характеристику, которую нам прислала школа для страховой. «Способный, усидчивый, склонен к самостоятельной работе». В октябре он падает под нашей фермой, через него проходит ток от осветительной линии, и лежит он при этом в поле нашей установки, которая работает на открытой стороне без кожуха. А в мае у него литий-сера, на которую мы тратим сорок миллионов в год и которой у нас нет.
— Норман…
— Паук ни при чём. — Озборн повернулся. — Паука нет. Генов нет. Значит, дело в поле. Установка давала поле с частотой, которой мы в документации не описали, потому что сами не понимали, как оно действует на белок. Я сейчас думаю, что оно действует не только на белок.
Штромм понял раньше, чем Озборн договорил, и побледнел.
— Ты хочешь повторить.
— Я хочу понять, — поправил Озборн. — Установка восстановлена на седьмом подуровне. Ограничитель снят, кожух снят, параметры те же, что на выставке. Есть только одна проблема, Мендель. Испытывать это на людях запрещено. А добровольца, которому я мог бы доверять, у меня нет.
— Норман, нет.
— Кроме себя, — закончил Озборн и сел обратно за стол. — Подготовь протокол. Через три недели.
* * *
Неделю, которую мне дал дядя, я потратил почти целиком на Мёрдока.
В понедельник я позвонил ему с телефона-автомата у школы, на большой перемене, и сказал, что ни за какие деньги не хочу отдавать фонду документацию на сепаратор. Мимо автомата всю перемену ходил туда-сюда Флэш с баскетбольным мячом, и я говорил, прикрывая трубку ладонью, как шпион в старом кино.
— Почему? — спросил Мёрдок.
— Потому что как только документация уйдёт из семьи, её начнут читать люди, которые поймут в ней больше, чем мы. И начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Больше я пока объяснить не могу, мистер Мёрдок. Правда не могу. Это не упрямство.
— Я различаю упрямство и страх, Питер. У тебя второе.
Он надолго замолчал. Я слышал, как у него в кабинете гудит старый вентилятор.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда тебе нужны деньги без права голоса. Такие бывают. Они дороже. Приезжай с дядей в среду, Фогги кое-что найдёт. И, Питер. Когда сможешь сказать, скажи мне первому. Помнишь?
— Помню.
Помнить я помнил. Только сказать ему мне было нечего. Вернее, было, но такое, после чего меня отвели бы к доктору Райес. А может, и не к ней.
Фогги нашёл. В среду на столе в кабинете над химчисткой лежали две папки.
— Первое. — Нельсон открыл левую. — Финансирование под госзаказ. Есть фирмы, которые дают деньги под контракты с федеральным правительством. Они смотрят не на вас, а на того, кто вам заплатит. Управление по делам ветеранов платит всегда, это федеральные деньги. Вы приносите контракт, они дают до семидесяти процентов от стоимости материалов и производства. Когда приходят деньги от Управления, они забирают свою часть первыми. «Ист-Ривер Кэпитал», Мидтаун, работают с подрядчиками Пентагона. Стоимость — два с половиной процента в месяц.
— В месяц, — повторил дядя.
— В месяц, мистер Паркер. Тридцать в год.
— Луис у ростовщика брал под двадцать в месяц, — мрачно сказал дядя. — Этот хоть скромнее.
— Этот хотя бы легальный, — заметил Нельсон. — И окно вашей дочери вам показывать не будет. Только станки заберёт. Это дорого. Но они не просят долю, не просят документацию и не лезут в производство. Им нужна только копия контракта, график поставок и право первыми забрать деньги от ветеранов. Если вы сорвёте поставки, они заберут оборудование.
Он открыл правую папку.
— Второе. Кредит Управления по делам малого бизнеса. Под оборудование, на десять лет, под восемь с половиной процентов годовых. Это дёшево. Но есть условие: залог. На семьсот пятьдесят тысяч им нужен залог на ту же сумму или около того. Оборудование они засчитают частично, процентов на шестьдесят. Остальное — личное имущество участника.
— У меня есть дом, — сказал дядя.
— Дядя Бен…
— Помолчи, Пит.
Нельсон и Мёрдок промолчали. Они, как выяснилось потом, ждали, что он это скажет, и не хотели говорить это первыми.
— Ингрэм-стрит, двадцать, — продолжил дядя. — Купили в восемьдесят девятом, выплатили в позапрошлом году. Соседний продали в марте за шестьсот десять.
— Мистер Паркер. — Мёрдок наклонился вперёд. — Если вы заложите дом, а фирма не справится, вы его потеряете. Вы и ваша жена. В пятьдесят шесть лет.
— Я знаю, что такое залог, мистер Мёрдок. — Дядя посмотрел на него. Глаз Мёрдока за красными стёклами видно не было. — Я двадцать шесть лет ставил подписи под допусками. Каждая подпись означала, что если что-то загорится, отвечаю я. Я понимаю, где ставлю подпись.
В метро мы ехали молча до самого Куинс-Плаза. Потом я не выдержал.
— Дядя Бен, это же дом.
— Я знаю, что это дом, Пит.
— Холлоуэй даёт столько же и дом не просит.
— Холлоуэй просит то, что у тебя в гараже. — Дядя смотрел в тёмное окно, в котором отражались мы оба, усталые, одинаково сутулые. — Ты сам сказал: нет. Я тебя не спрашиваю почему. Я тебе верю. Значит, вариантов два: или отдаём гараж, или рискуем домом. Гараж ты отдавать не хочешь. Значит, домом.
— А если я ошибаюсь?
— Тогда мы с тётей переедем в квартиру поменьше. Люди живут. — Дядя пожал плечами. — Я в твоём возрасте жил с отцом в двухкомнатной над прачечной в Вудсайде. Ничего, выжил.
Он сказал это легко. Вот только руки у него лежали на коленях сжатые в кулаки, и разжались они только на нашей станции.
Тёте он сказал в тот же вечер. Я сидел у себя наверху и слышал не всё, только отдельные слова. «Дом». «Бен, ты с ума сошёл». «А что ты предлагаешь». Потом долго было тихо. Потом тётя спросила что-то, чего я не расслышал, и дядя ответил: «Он сказал, что не может. И я ему верю».
Утром тётя пожарила мне яичницу, поставила тарелку и сказала, не глядя:
— В пятницу я подписываю согласие на залог. У Нельсона, при нотариусе. Питер, ты знаешь, что делаешь?
— Знаю, тёть Мэй. Не всё знаю. Но это знаю.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда ешь. Остынет, и будешь знать ещё и это.
Подписала она в пятницу, молча, без единого вопроса. А потом в метро всю дорогу держала дядю под руку и смотрела в окно вагона.
Шкала у неё была на сотне. В состояниях висело Тревога. А у меня опять появилось Виноват, и я уже не знал, то ли это старое, ноябрьское, то ли новое. Панель на этот счёт не уточняла, и, по-моему, разницы для неё не было.
* * *
Холлоуэю дядя сказал в понедельник, в конторе, при мне.
— Грег, спасибо за фонд. Мы не будем.
— Можно спросить почему? — Холлоуэй смотрел вежливо, как всегда.
— Нашли другие деньги, Грег. Под контракт с ветеранами, без доли. Дороже, зато никто не будет заглядывать мне через плечо, когда я в щиток лезу.
— Под контракт. — Холлоуэй кивнул. — «Ист-Ривер»? Или кто-то из их конкурентов? Мистер Паркер, они берут тридцать процентов годовых. Это очень дорогие деньги.
— Дорогие, — согласился дядя. — Зато свои.
Холлоуэй посидел ещё немного, потом встал.
— Понимаю. Это ваша фирма. — Он открыл дверь конторы. — Тогда давайте строить завод. Мне нужно знать, сколько у нас будет сепараторов в день, когда пойдёт линия. Питер, вы ведь понимаете, что гараж со шторой и одна девушка у гранитной плиты не обеспечат двести двадцать элементов?
— Понимаю, — ответил я.
— Тогда вам придётся рано или поздно перенести процесс в цех, — сказал Холлоуэй и вышел.
Сказал он это спокойно. Без угрозы, без нажима, обычным инженерским тоном. Но фраза эта засела у меня в голове занозой.
— Он прав, — сказала вечером Гвен, когда я ей пересказал. — Посчитай сам. Двести двадцать элементов в день. Сейчас мы делаем сепараторов на шестьдесят. Значит, вчетверо больше столов, лазеров и рук. Моих рук на это не хватит, Питер, даже если я брошу школу.
— Значит, нужны люди. Которых мы сами научим и которым можно доверять.
— Люди в цеху. На глазах у Холлоуэя. — Гвен поставила кружку. — Ты сам понимаешь. Рано или поздно твой процесс окажется там, где за ним смогут смотреть. Он не угрожал, он просто сказал, как будет.
В четверг вечером Холлоуэй отправил свой отчёт. Короче обычного.
«Инвестиция отклонена. Нашли финансирование под госконтракт + кредит под залог дома. Процесс остаётся в гараже. При запуске завода (оценочно сентябрь) производство сепаратора неизбежно переедет в цех: объёмы. До сентября доступ к процессу считаю невозможным без нарушения закона. Жду указаний».
Указания пришли через неделю и касались людей. Холлоуэю велели выяснить, кто ещё, кроме Питера Паркера, знает, как делают сепаратор. Имя Гвен Стейси он отправил в тот же вечер.
* * *
В среду ко мне заехал Гарри. Без звонка, без водителя, на такси. Сел на подоконник, взял гнома, повертел и поставил обратно.
— Как приём? — спросил я. — Мэр не обиделся, что ты его не развлекал?
— Мэр развлекался сам. — Гарри не улыбнулся. — Пит, слушай. Ты после выставки сдавал какие-нибудь анализы? Ну, кровь там. Ещё что-нибудь.
— В больнице сдавал. Райес брала. А что?
— Ничего. Просто спросил. — Он смотрел в окно. — Ты, если что, никому ничего не сдавай. Ни в какие клиники. Даже если очень вежливо попросят. Даже если от «Оскорпа» пришлют красивую бумагу.
— Гарри, ты о чём?
— Ни о чём, — сказал Гарри. — Я просто знаю отца. Он любит, когда у него всё есть. Образцы, данные, люди. Он коллекционер, Пит. Только коллекционирует не марки.
Я открыл его строку на панели, хотя обещал себе не подглядывать за друзьями без нужды. Шкала шестьдесят семь. «Тревога (ещё 5 ч)». И ещё одно, чего я у него раньше не видел: Виноват.
Я решил, что это про отца. Про то, что он сын Нормана Озборна и ничего с этим не может сделать. У Гарри это вечная тема, и он про неё никогда не говорит прямо.
— Хочешь, сыграем? — предложил я. — Я тебе даже поддамся.
— Ты не умеешь поддаваться, — сказал Гарри, но приставку включил. — Ты просто плохо играешь.
Он ушёл в девять. В дверях обернулся, хотел что-то сказать, передумал и махнул рукой.
* * *
Октавиусу я позвонил в субботу, из гаража, потому что дома тётя смотрела кулинарное шоу на полной громкости, и какой-то француз с усами как раз объяснял всей Америке, почему она неправильно взбивает яйца.
— Я принесу, — сказал я. — На месяц. С условиями.
— Слушаю.
— Никакой резки. Никакого вскрытия. Никаких студентов, никаких коллег. Только вы и только измерения снаружи. Если элемент начнёт вести себя странно, греться, щёлкать, менять напряжение без нагрузки, вы его откладываете и звоните мне.
— Это три условия.
— И четвёртое. Вы не спрашиваете, где я его взял.
Октавиус молчал так долго, что я решил, что он повесил трубку.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Четыре условия. Приноси.
«Светлячок», которого я покупал в ноябре, чтобы показать дяде, я отвёз ему в воскресенье. Целый, в корпусе, с элементом внутри. Октавиус взял фонарь, включил, посветил себе в ладонь, выключил. Открутил заднюю крышку, вытряхнул элемент на чистую лабораторную салфетку и долго смотрел на выдавленный ромбик на торце.
— Это не китайский знак, — сказал он.
— Вы обещали не спрашивать.
— Я и не спрашиваю. Я констатирую. — Октавиус уложил элемент в пластиковую коробку с поролоном. — Иди, Паркер. Я позвоню.
Домой я ехал с тяжёлым чувством. Отдать «Светлячок» человеку, который знает о батареях больше меня, было правильно. Только теперь ещё один человек знал, что у меня есть вещь, которой на Земле быть не должно. Сначала Гвен. Теперь Октавиус. Мёрдок, кажется, догадывался. А я всё ещё делал вид, что держу всё под контролем, как жонглёр, который делает вид, что третий мяч у него в руке, а не катится под стол.
Позвонил Октавиус через девять дней. В половине второго ночи.
— Алло, — сказал я в подушку.
— Паркер. Ты спишь?
— Уже нет, доктор Октавиус.
— Паркер. — Голос у него был хриплый. Спал он, судя по всему, мало. — Внутреннее сопротивление элемента не меняется от минус сорока до плюс восьмидесяти. Ни на процент. Ни один электрохимический источник так себя не ведёт, потому что подвижность ионов всегда зависит от температуры. Всегда. Это закон природы, Паркер. Аррениус. Девятнадцатый век. А твой фонарь на него плюёт.
— Что это значит?
— Это значит… — Октавиус долго молчал, и я слышал, как он дышит в трубку. — Это значит, что я не знаю, что это значит. Впервые за тридцать лет. Это очень неприятное чувство, Паркер. Я забыл, какое оно неприятное.
— Мне оно знакомо, — сказал я. — Каждый день.
— Тебе шестнадцать, тебе положено, — буркнул Октавиус. — Иди спать. Я позвоню.
* * *
Кредит одобрили одиннадцатого июня. Деньги от «Ист-Ривер» пришли днём раньше.
Помещение для завода нашёл Кауфман. Через улицу от «Сильвер-Лайн», бывшая типография, тысяча двести квадратных метров, с бетонными полами и с трёхфазным электричеством, которое дядя в первый же день проверил своими руками. Намоточную машину Холлоуэй заказал в Корее, через знакомых, со скидкой, которую никто, кроме него, не выбил бы. Сухое помещение, где влажность меньше одного процента и можно работать с литием без перчаточных боксов, строила бригада из Нью-Джерси. Сорок человек персонала дядя нанимал сам. Половину порекомендовал Луис. Это были люди, которых он знал по Морено, по стройке, по церкви в Бронксе.
В первый же день в бывшей типографии дядя полез в главный щит. Без перчаток, потому что «я этот щит одним глазом вижу», и вылез оттуда чёрный от пыли и очень довольный.
— Медь, — объявил он. — Вся медь, до последней скрутки. Эти типографы сорок лет назад проводку делали лучше, чем Морено сейчас делает. Пит, ты понимаешь? Сорок лет простояло, и ни одной алюминиевой жилы.
— Это хорошо?
— Это прекрасно, — сказал дядя. — Значит, завод у нас не сгорит хотя бы из-за проводки. Сгорит из-за чего-нибудь другого.
— Бен, не каркай. — Луис стоял посреди пустого зала и смотрел на бетонный пол с такой нежностью, какой я у него не видел даже к «Хонде». — Тут поставим намотку. Тут сухую комнату. Тут сварку. А тут… — Он ткнул пальцем в дальнюю стену. — Тут я повешу табличку.
— Ту самую?
— Новую. Побольше. Чтобы со входа читали.
Новую табличку он повесил через неделю. Метр на полметра, белые буквы на красном: «Не торопись. Батарея подождёт. Пожарные ждать не будут». Холлоуэй, увидев её, долго стоял, читал и потом сфотографировал на телефон. Зачем, он не сказал.
В ту неделю у меня на панели впервые за полгода покраснела Энергия. Я спал по пять часов: днём школа, вечером гараж, ночью таблицы для Холлоуэя, а по субботам цех, где надо было стоять рядом с дядей и делать вид, что я понимаю в вентиляции. Гигиена тоже постоянно болталась в жёлтом, и однажды Гвен, наклонившись ко мне над гранитной плитой, молча протянула мне дезодорант из своего рюкзака, и это было унизительнее любой контрольной. Кофе из автомата на углу Тридцать шестой полоску Энергии не трогал вообще. Я проверял.
В пятницу я задержался в цеху последним. Луис ушёл, сторож курил у ворот. В конторе, в углу у окна, между шкафом с накладными и дядиным столом, был свободный кусок пола. Я открыл каталог, раздел «Кухня», и нашёл то, что присматривал с понедельника. [Кофеварка «Бодрость». +Энергия. §85]. Зелёный контур лёг на линолеум.
Кофеварка появилась без звука. Хромированная, с красной кнопкой и стеклянной колбой. На вид обыкновенная, из тех, что продают в «Таргете» за сорок долларов.
Наутро Луис стоял перед ней с кружкой и очень подозрительно смотрел на меня.
— Hermano, это откуда?
— Купил. С рук, на «Крейгслисте». Какой-то парень в Астории переезжал.
— Ты попробуй. — Луис сунул мне свою кружку. — Нет, ты попробуй. Я тридцать лет пью кофе, у Розы мать из Понсе, у них кофе в доме вместо воды. Такого не было. Бен! Бен, иди сюда, тут Пит машину времени купил.
Дядя попробовал, хмыкнул и налил себе вторую. Холлоуэй налил себе молча и до вечера ходил с кружкой. А у меня Энергия после одной чашки уползла из красного в жёлтое. Дома, на кухне, из тётиной кофеварки, она так не уползала никогда.
Через неделю к кофеварке в обед стояла очередь из сорока человек. Луис повесил над ней бумажку от руки: «Не больше двух. Пит не миллионер».
В последний день июня, в пятницу, дядя приехал домой из банка поздно вечером и положил на кухонный стол три листа бумаги. Договор залога. Ипотека на дом на Ингрэм-стрит, двадцать, в пользу банка «Квинс Комьюнити», в обеспечение кредита Управления по делам малого бизнеса. Семьсот пятьдесят тысяч долларов. Срок десять лет.
Тётя посмотрела на бумаги, потом на дядю.
— Значит, теперь дом не наш, — сказала она.
— Наш, — ответил дядя. — Пока мы платим.
Он убрал бумаги в папку, а папку в ящик комода. Тот самый, откуда в ноябре достал конверт с надписью «Луис», а в марте тётя достала свою банковскую книжку на брекеты. Ящик тётя задвинула сама и повернула в нём ключ. Этот ключ, сколько я себя помню, торчал в замке без дела.
Глава 18
Отец разбудил Гвен в воскресенье в семь утра. Постучал в дверь двумя короткими ударами, так он стучал, когда она была маленькой и они ездили на рыбалку на Лонг-Айленд, и она до сих пор, услышав этот стук, первым делом думала про термос с какао и про червей в банке из-под кофе.
— Подвал, — сказал он через дверь. — Через десять минут. Кроссовки, шорты. Воду возьми.
Подвал их дома на Остин-стрит был общим для всех жильцов, но в воскресенье утром там никого не бывало. Стиральные машины, кладовки за решётками, и в углу, за котлом, отцовский угол: штанга на стойках, мешок на цепи, старые маты из спортзала участка, которые списали и которые отец лет десять назад притащил домой на крыше машины.
Он ждал её в старой футболке с эмблемой полицейской академии и с мотком бинтов в руке.
— Руки, — велел он.
Гвен протянула руки, и он начал бинтовать. Ловко, туго, через костяшки и запястье. Она смотрела на его пальцы и молчала.
Тренироваться попросила она сама. Три недели назад, за ужином, без всякого повода. Сказала, что на курсе в академии им показывали задержание, и у неё не получилось, и ей обидно. Отец посмотрел на неё поверх тарелки, долго, и сказал: «В воскресенье, в семь». Больше ничего не спросил.
— Сначала разминка. — Отец закончил второй бинт. — Потом мешок. Потом то, ради чего ты пришла.
— Пап, а ты откуда знаешь, ради чего я пришла?
— Потому что я двадцать лет учу людей, которые приходят ко мне в воскресенье в семь утра, — ответил он. — Никто не приходит ради мешка.
Мешок Гвен била вполсилы. Это было труднее, чем бить в полную. В полную она в мае пробила дыру в мешке у себя в комнате, старом, детском, и потом полдня собирала по полу песок. Отцовский мешок был тяжелее, кожаный, на цепи, и всё равно она чувствовала, что если ударит по-настоящему, цепь не выдержит.
Отец стоял сбоку и смотрел.
— Плечо не доворачиваешь, — сказал он. — Бьёшь одной рукой. Удар идёт от ноги, через бедро, через корпус. Рука в конце. Ещё раз.
Она ударила ещё раз. Подумала о бедре и корпусе и забыла держать силу. Мешок ушёл назад на полметра, цепь лязгнула о крюк.
Отец ничего не сказал. Подошёл, остановил мешок ладонью, посмотрел на крюк в потолке.
— Неплохо, — сказал он. — Давай теперь то, ради чего пришла.
Задержание он показывал медленно, по частям, для новичков. Подход сбоку, рука на локоть, вторая на запястье, поворот, человек на коленях, потом на животе, колено на лопатку, не на шею, никогда на шею.
— Почему не на шею? — спросила Гвен, лёжа лицом в мат, потому что задерживаемым сначала был отец, а потом настала её очередь.
— Потому что на шею — это уже не задержание, это убийство. Даже если ты не хотела. — Отец помог ей встать. — А потом сидит адвокат, у него фотографии синяков, и судья смотрит на эти фотографии, и человек, который ограбил старушку, выходит из зала свободным. Потому что его задержали неправильно. Понимаешь?
— Понимаю.
— Не понимаешь. Пока ты не увидела, как это бывает, не понимаешь. — Отец взял полотенце. — Задержать мало, Гвен. Задержать надо так, чтобы потом можно было доказать. Свидетели. Понятые. Запись, если есть. Протокол. Ничего не трогать до приезда экспертов. Если ты кого-то держишь, а улики при этом валяются на земле и по ним ходят двадцать человек, ты его не задержала. Ты его подержала. Через неделю он выйдет.
Гвен вытерла лицо.
— Это ты про склад в Ред-Хуке?
— Это я про всё, — ответил отец спокойно. — Склад в Ред-Хуке тоже.
Он повесил полотенце на стойку штанги.
— Сколько ты жмёшь? — спросил он вдруг.
— Что?
— Штангу. Лёжа. Сколько?
Гвен посмотрела на штангу. На ней стояли блины, по двадцать с каждой стороны, отец всегда оставлял её такой.
— Сорок, — сказала она. — Может, сорок пять.
Капитан Стейси посмотрел на дочь. На её забинтованные руки. На мешок, который до сих пор чуть покачивался на цепи.
— Сорок так сорок, — сказал он. — Через неделю в то же время. Бинты оставь себе.
Он ушёл наверх. А Гвен ещё долго стояла в подвале у мешка и думала, почему он не спросил больше ничего. И почему, когда он задал свой вопрос про штангу, у неё было ощущение, что ответ ему не нужен.
Питеру она про воскресенья не рассказала. Ни в тот день, ни потом. Питер вышел из всего этого в ноябре, в гараже, положив перед ней разобранный телефон. Он бы стал спрашивать, зачем ей это, и бояться за неё, и говорить, что это опасно. А ей не нужно было, чтобы за неё боялись. Ей нужно было научиться.
* * *
Завод запустили первого июля, в пятницу. Без ленточки и без шампанского: дядя сказал, что ленточку режут, когда есть что праздновать, а праздновать будем, когда отгрузим первую тысячу.
Намоточная машина из Кореи стояла в середине зала, серая, длиной в два моих роста, и наматывала электроды так быстро, что я сначала не мог уследить за лентой, как не уследишь за спицами в колесе велосипеда. Сухая комната за стеклянной стеной гудела вентиляцией. Сварка теперь была автоматическая, робот с двумя щупами, которого Холлоуэй настраивал три дня и потом ещё день разговаривал с ним ласково, когда думал, что никто не слышит. Сорок человек работали в две смены. Половину я знал в лицо, потому что это были люди Луиса: двоюродные братья, соседи, ребята из его церкви. Луис ходил между столами с планшетом и орал. Орал он отлично. Брака стало меньше.
Меня дядя оформил на лето технологом. Двенадцать долларов в час, сорок часов в неделю, всё по закону, потому что Нельсон проверил, сколько часов можно работать в шестнадцать лет, и выяснил, что сорок можно, а сорок один уже нельзя.
Вкладка Карьера на панели, к моему удивлению, это заметила. [Работа: технолог (летняя занятость), «Паркер и Паркер Энерджи». Зарплата: §0 в неделю]. Ноль параграфов. Доллары Система, похоже, за деньги не считала, как тётя не считает за еду всё, что продаётся в автоматах.
— Двенадцать долларов, — сказала тётя, когда увидела мой первый чек. — Питер, ты понимаешь, что это твои первые настоящие деньги?
— Понимаю. Я его три раза перечитал. Там даже налоги вычли, как у взрослого.
— Сколько ты отдашь в дом?
— Тёть Мэй!
— Шучу, — сказала тётя. — Почти. Купи себе нормальные кроссовки. На твои смотреть больно.
— А ещё можно открыть счёт в банке, — сказал дядя из-за газеты. — Для колледжа. Первый чек туда, и потом каждый второй.
— А на что я буду жить?
— На мою зарплату, — ответил дядя. — Как жил все шестнадцать лет. Ничего не изменилось, Пит. Кроме того, что у тебя теперь есть чек.
С сепараторами я решил так. Холлоуэй был прав: двести двадцать элементов в день мы с Гвен из гаража не потянем. Но гараж и не нужен был для каждого сепаратора. Сепаратор прессуют горячим штампом. Штамп — никелевая пластинка с решёткой — служит примерно на сорок прессовок. А вот самое главное, то, что я не хотел показывать никому, — как этот штамп сделать. Гранитный стол, три луча, фоторезист, гальваника.
Значит, прессовать можно было на заводе. А штампы мы с Гвен делали в гараже, как раньше, и привозили в цех готовыми, в пластиковых коробках, по двадцать штук. Холлоуэй видел штампы. Холлоуэй видел, как ими давят стекло. Но откуда берётся решётка на никеле, Холлоуэй не видел.
— Умно, — сказал он, когда я объяснил ему схему. Взял штамп пинцетом, посмотрел на просвет. — Вы держите у себя мастер-процесс, а производство отдаёте в цех. Так делают с литографическими масками. Хорошее решение, Питер.
Похвалил он меня совершенно искренне, на вид. И я опять, как в апреле, почувствовал, что меня хвалят за то, что я сделал ему работу проще.
Отчёт Холлоуэя в тот четверг был длиннее обычного.
«Завод запущен. 180–200 эл./сут, к августу выйдем на 220. Сепаратор прессуется в цеху никелевыми штампами, штампы поставляются из гаража Паркеров, ресурс ~40 прессовок. Образцы штампов имею, могу передать. Сами по себе бесполезны: изнашиваются, тиражировать без мастер-процесса нельзя. Мастер-процесс (изготовление решётки на никеле) — только в гараже. Оборудование в гараже: со слов П. Паркера, лазер и оптика. Доступа нет. Участвуют П. Паркер и Г. Стейси. Прошу указаний».
Ответ пришёл не через сутки, а через три дня. Длинный, на этот раз.
«Штампы не передавайте, это лишний риск. Узнайте расписание: когда в гараже никого нет. Когда семья в отъезде. Отпуск, праздники, выходные. Больше ничего не делайте. Остальное не ваша забота».
Холлоуэй прочитал это письмо дважды. Потом закрыл ноутбук и долго сидел на кухне своей квартиры в Астории, глядя в окно, на огни моста Трайборо. Он двенадцать лет делал аккумуляторы. Он умел их делать хорошо. Он сам, без чьей-либо помощи, запустил этот завод, лучший из всех, что он запускал, из бывшей типографии и денег под тридцать процентов годовых. «Остальное не ваша забота».
Утром он поехал к матери, привёз ей продуктов и помог вымыть окна.
* * *
Гвен я в те недели видел меньше, чем хотел, и это бесило сильнее, чем я готов был признать даже самому себе. Не то чтобы я считал дни. Ну, может, немножко считал. В тетради на последней странице, карандашом, чтобы можно было стереть. Общение у меня в те недели жило странной жизнью: на заводе, среди сорока человек и орущего Луиса, оно было зелёным, а дома к вечеру проседало в жёлтое, как будто панель различала, с кем именно я разговариваю.
Она приходила в гараж по вечерам, делала штампы, ела всё, что я ставил на стол, и уходила. Но приходила теперь не каждый вечер, а через два на третий. По субботам у неё была академия. По воскресеньям «семейные дела». Какие, она не говорила.
— Ты куда-то пропадаешь, — сказал я в одну из пятниц, когда она снимала со стола готовый штамп. — По воскресеньям.
— Не пропадаю. Я дома, Паркер. В воскресенье люди бывают дома, это нормально, спроси кого угодно.
— Гвен, я звонил тебе в прошлое воскресенье в восемь утра. Ты взяла трубку через полчаса и дышала так, что… — Я осёкся. — В общем, очень громко дышала.
— Я бегала. Вокруг квартала, четыре круга.
— В восемь утра. В воскресенье. Ты. Гвен Стейси, которая в прошлом году прогуляла физкультуру, потому что «бег бессмысленен с точки зрения термодинамики».
— Люди меняются, Паркер. — Она убрала штамп в коробку. — Ты вот, например, научился жарить яйца. Год назад ты не умел.
Спорить с ней было бессмысленно. Гвен умела не отвечать на вопрос так, что ты потом полчаса думал, что ответ получил.
Я открыл её строку на панели. Шкала семьдесят. «Устала (ещё 4 ч)». Сосредоточена. И новое, которого я у неё раньше не видел: Скрывает что-то.
Значит, у Гвен был секрет. От меня. А я ведь сам в ноябре сказал ей: делай что хочешь, только без меня.
— Ладно, — сказал я. — Бегай. Только руки забинтовывай. У тебя костяшки содраны.
Гвен посмотрела на свои руки. Быстро спрятала их в карманы.
— Это от штампов, — сказала она.
— Конечно, — сказал я. — От штампов.
Она ушла, не попрощавшись. А я ещё долго стоял в гараже и злился. На неё за то, что врёт. На себя за то, что сам месяц назад врал ей про то, что у меня всё в порядке после разговора с Октавиусом. На панель за это Скрывает что-то, потому что без неё я бы просто ничего не заметил и спал бы спокойно.
* * *
Октавиус вернул «Светлячок» через два дня после запуска. Сам привёз на завод, в своём мятом пиджаке, на старом «Сатурне» с багажником, перемотанным изолентой.
— Месяц, — сказал он, отдавая мне коробку с поролоном. — Как договаривались. Никакой резки. Я его не вскрывал.
— Спасибо, доктор Октавиус. Правда.
— Не благодари. — Октавиус огляделся. На намоточную машину, на сухую комнату, на робота-сварщика, на Луиса, который как раз орал на кого-то у стеллажа. — Значит, это и есть твой завод.
— Это дядин завод.
— Это твой завод, Паркер. Дядя твой — хороший человек и хороший электрик. Но батареи здесь делают по твоей решётке. — Он помолчал, разглядывая табличку про пожарных. — Хочешь знать, что я выяснил за месяц?
— Хочу.
— Ничего, — сказал Октавиус. — Я снял с этого элемента всё, что можно снять снаружи. Импеданс в широком диапазоне частот. Температурную зависимость. Ток саморазряда. Отклик на импульс. И знаешь, что у меня получилось? Набор цифр, которые не укладываются ни в одну модель, которую я знаю. Ни в одну, Паркер. Это не значит, что модели нет. Это значит, что её нет у меня.
Он посмотрел на робота-сварщика.
— Знаешь, что я понял за этот месяц? Что я уже старый. Двадцать лет назад я бы сидел над этим, пока не понял. Сейчас я понимаю, что не пойму. Это неприятно. И ещё я понял, что ты мне так и не скажешь, откуда это. И что, наверное, правильно делаешь.
— Почему правильно?
— Потому что если это то, что я думаю… — Октавиус надел очки. — Тебе не надо, чтобы об этом знал ещё кто-то. Даже я.
— А что вы думаете?
Октавиус посмотрел на меня поверх очков.
— Я думаю, что люди не делают таких вещей, Паркер. Пока не делают. Береги его.
Он уехал. А я стоял посреди завода с коробкой в руках и думал, что в первый раз за весь этот год кто-то подошёл к правде так близко. И что этот кто-то сам решил её не трогать.
* * *
Мэри Джейн Уотсон получила стажировку в «Дейли Бьюгл» в последний день учебного года. Без снимка Призрака. Миссис Грин просто отправила Джеймсону папку с её работами за год, и Джеймсон, по словам миссис Грин, полистал её минуту, сказал «у девчонки глаз есть, мозгов пока нет, пусть приходит», и вернулся к телефону.
Платили на стажировке ноль долларов в час. Зато у Эм-Джей был пропуск, стол в углу фоторедакции, рядом с ксероксом, и доступ к большому монитору с программой, в которой можно было разобрать хоть десять тысяч кадров.
Первые дни её посылали за кофе и сканировать старые негативы. На четвёртый день Джеймсон заметил, что она сидит в обеденный перерыв над чем-то своим, и навис над её столом.
— Это что?
— Мои снимки. С выставки в Джавитсе. Октябрь, авария на стенде «Оскорпа».
— Четыреста кадров? — Джеймсон посмотрел на экран. — И ты их до сих пор не разобрала? Уотсон, восемь месяцев! В нашем деле это вечность. Ты хоть понимаешь, что у тебя тут может быть?
— Понимаю, мистер Джеймсон.
— Не понимаешь. Если бы понимала, разобрала бы в октябре. — Он ткнул пальцем в монитор. — Разбери. К пятнице. Если там есть хоть один кадр, где Озборн выглядит идиотом, я его поставлю на первую полосу. Озборн меня уже три года не пускает на свои приёмы.
Эм-Джей начала разбирать в тот же вечер. Дошла до сто двадцатого кадра. На сто двадцатом был Питер Паркер под упавшей фермой, лицом вниз, и кабель у него на спине. Эм-Джей посмотрела на этот кадр, потом выключила монитор и поехала домой. Разбирать дальше она в ту неделю не стала.
* * *
Четвёртого июля мы смотрели салют с крыши нашего завода. Дядя, тётя, Луис с Розой и Аной, я, Гвен, которая пришла, хотя у неё были «семейные дела». Кауфман с женой не пришли, но прислали два ящика лимонада и торт в форме батарейки, который Ана назвала «самым уродливым тортом в истории человечества» и съела три куска.
Салют над Ист-Ривер был виден отлично, бывшая типография стоит высоко. Луис пел что-то по-испански, фальшиво и громко, а Роза делала вид, что не знает его. Дядя обнимал тётю и молчал. Гвен сидела рядом со мной на краю крыши, свесив ноги, и я впервые за месяц видел у неё состояние «Счастлива». Скрывает что-то никуда не делось, просто на этот вечер отодвинулось вниз списка.
— Питер, — сказала она, когда салют кончился. — Если я тебе когда-нибудь что-то не расскажу, это не потому, что я тебе не верю.
— А почему?
— Потому что ты будешь волноваться. — Гвен положила голову мне на плечо. На секунду. Потом убрала. — А мне нужно, чтобы ты не волновался. Мне нужно, чтобы ты делал свои батареи.
Ответить я не успел. У меня в кармане зазвонил телефон. На экране было «Гарри».
Звонил он из больницы, это я понял по звуку: пищали мониторы, кто-то говорил по громкой связи. Голос у Гарри был такой, что я его сначала не узнал.
— Пит. Отец в реанимации. Пресвитерианская, на Сто шестьдесят восьмой.
— Что случилось?!
— Авария в лаборатории. Говорят, авария. — Гарри запнулся. — Только это не авария, Пит. Штромм мне сказал. Его тоже обожгло, он сидит тут в коридоре с перевязанными руками и плачет. Отец сделал это сам. Включил установку на седьмом подуровне и встал в поле. Ту же самую, что на выставке. Без кожуха. Без ограничителя. Сам, Пит. Специально. Штромм говорит, он хотел повторить то, что случилось с тобой.
Глава 19
До Пресвитерианской больницы мы добирались почти два часа. Метро в ночь на пятое июля ходит по праздничному расписанию, то есть, по-моему, вообще без расписания, и поезд на Сто шестьдесят восьмую стоял на каждой станции минут по пять, будто машинист тоже вышел посмотреть остатки салюта. Напротив нас всю дорогу спала компания в одинаковых футболках с американским флагом, и один из них во сне держал недоеденный хот-дог очень бережно, двумя руками. Гвен поехала со мной. Я не просил. Она просто встала с края крыши, отряхнула джинсы и сказала: «Поехали». Дядя довёз нас до метро и велел позвонить, когда доберёмся, а тётя сунула мне в карман два банана, потому что в больницах, по её словам, ночью никогда нечего есть, она-то знает.
Панель всю дорогу висела в углу и честно показывала, что я из себя представляю после салюта, торта в форме батарейки и звонка Гарри: Энергия в оранжевом, Голод в жёлтом, Нужда, которую на крыше завода я благоразумно не трогал, в оранжевом тоже, и в состояниях [Встревожен (ещё 6 ч)]. Туалет на станции «Сто шестьдесят восьмая» был закрыт на ремонт с прошлой весны, судя по выцветшей табличке, и я подумал, что Система, наверное, смеётся надо мной, если она вообще умеет смеяться.
Гарри сидел в коридоре третьего этажа на пластиковом стуле, в смокинге без галстука. Видимо, был на каком-то приёме, когда позвонили, и так и поехал. Рядом, через два стула, сидел пожилой мужчина с перебинтованными до локтей руками и смотрел в пол. Доктор Штромм, догадался я, хотя видел его до этого только один раз, на приёме в мае, и тогда у него были руки.
— Пит. — Гарри поднял голову, и голос у него был такой, будто он не разговаривал часов пять. — Ты приехал.
— Ты позвонил.
— Я не думал, что ты приедешь. Тут же… полночи ехать. — Он посмотрел на Гвен и попытался улыбнуться. — Привет, Стейси. Ты-то зачем? Ты же меня считаешь избалованным.
— Считаю. — Гвен села рядом с ним. — Это не мешает. Как он?
— Живой. Ожоги на руках и груди. Аритмия. Врач говорит, сердце два раза останавливалось, пока везли. — Гарри говорил ровно, без всякого выражения, как диктор, который зачитывает прогноз погоды в чужом городе. — Сейчас в медикаментозной коме. Завтра будут выводить. Или послезавтра. Как пойдёт.
Я сел с другой стороны. Где-то за дверью реанимации пищал монитор, ровно и монотонно, а в конце коридора уборщик возил шваброй по одному и тому же квадрату пола, туда-обратно, туда-обратно, и, кажется, сам не замечал, что давно его вымыл.
— Он сделал это специально, — сказал Гарри. — Штромм мне всё рассказал. У них там есть копия той установки, с выставки. Отец полгода её восстанавливал. Ограничитель снят, кожух снят, частота та же. Отец разделся до пояса, лёг на маты, ровно так, как ты лежал на сцене, и велел Штромму включить.
— Зачем?
Гарри повернулся ко мне. Глаза у него были красные.
— Ты не понимаешь? — спросил он тихо. — Пит. Из-за тебя. Он думает, что тебя таким сделал разряд. Что ты был обычный, а после выставки стал… вот этим. Литий-сера, завод, батареи для армии. Он решил, что если с ним случится то же самое, он тоже станет. Ещё умнее, чем есть.
Я не нашёлся, что ответить. В голове у меня не было ни одной мысли, только картинка, которую я потом долго не мог выгнать: Норман Озборн без рубашки, на матах, сам тянет руку к выключателю и, наверное, даже не волнуется.
— Это же бред, — сказала Гвен.
— Это мой отец, — ответил Гарри. — У него всё, чего он не понимает, бред, пока он это не поймёт. А то, что он понял, становится его. — Он потёр лицо ладонями. — Пит, мне надо тебе кое-что сказать. Пока я не струсил.
— Говори.
— На приёме в мае. Твой стакан. Из-под лимонада, — Гарри смотрел на свои руки. — Его забрал я. Отец попросил. Сказал, для страховой, проверить, что с тобой всё в порядке. Седьмой пункт, отложенные последствия. Я знал, что это враньё, Пит. Знал и отнёс. Они взяли твою слюну и сделали анализ ДНК. Искали паучьи гены.
Гвен рядом со мной перестала дышать. Совсем, я это почувствовал плечом.
— Паучьи гены, — повторил я.
— Паука одного не нашли тогда, на выставке. Отец думал, что он тебя укусил. Что ты мутант какой-нибудь, — Гарри криво усмехнулся. — Ничего не нашли. Ты обычный, Пит. Абсолютно. С предрасположенностью к близорукости, это я тебе и без анализа сказал бы. Я видел отчёт. А раз паук ни при чём, значит, разряд. И вот он здесь.
Он махнул рукой в сторону двери реанимации.
Я хотел разозлиться. Честно, хотел. Хотел встать и сказать что-нибудь такое, чтобы Гарри потом неделю вспоминал. Мой лучший друг украл мой стакан для своего отца, который охотится за моей кровью с октября, и злиться тут было правильно, это любой бы сказал. Только злиться у меня почему-то не получалось. Гарри сидел на пластиковом стуле в мятом смокинге, у него за дверью лежал отец, у которого дважды останавливалось сердце, и он только что сам, без всякой причины, рассказал мне то, чего я никогда бы не узнал. Попробуйте на такого разозлиться. У меня не вышло.
А ещё, если совсем честно, я подумал, что паука они искали не в том человеке. И от этой мысли мне стало так нехорошо, что я сразу перестал думать про стакан.
— Ты зачем мне это говоришь? — спросил я. — Сейчас?
— Потому что я два месяца не могу на тебя нормально смотреть, — Гарри невесело хмыкнул. — Сижу у тебя на подоконнике, играю в приставку и думаю про этот стакан. А если отец не выйдет из комы, я так и не скажу. Вот и говорю.
Я невольно открыл его строку. Виноват там действительно висел, рядом с Горем (ещё 72 ч) и «Тревогой», а шкала стояла на шестидесяти семи. И прямо на моих глазах дрогнула и поползла вверх. Семьдесят. Семьдесят два. Вот так, оказывается, это и выглядит, когда человек тебе признаётся: панель засчитывает раньше, чем ты сам успеваешь решить, простил ты его или нет.
— Мог бы и раньше сказать, — сказал я.
— Мог бы, — согласился Гарри.
— Гвен, скажи ему что-нибудь, а то я не умею.
— Озборн, ты идиот, — сказала Гвен. — Но честный идиот. Это редкость, я таких знаю двоих, и второй сидит рядом.
Гарри засмеялся, впервые за вечер, и сразу закрыл лицо руками.
Штромм, который всё это время сидел через два стула и смотрел в пол, вдруг поднял голову.
— Он не ради ума, мальчик, — сказал он хрипло. — Норман не ради ума это сделал. Он и так умнее всех, кого я знаю. Он ради того, чтобы понять. Он не выносит, когда чего-то не понимает. А тебя он не понимает. Совсем.
Он снова опустил голову и больше не сказал ни слова. Бананы я так и не достал. Мне показалось, что бананы в этом коридоре будут как-то неуместны, хотя Гвен, по-моему, была со мной не согласна.
* * *
Норман Озборн открыл глаза на третий день, во вторник, в четыре утра.
Первое, что он увидел, был потолок палаты: белая плитка, по углам жёлтые разводы от старой протечки. Он пересчитал эти разводы, их было семь, и подумал, что в больнице за такие деньги могли бы и перекрасить. Потом подумал, что считать разводы на потолке — странное занятие для человека, который только что вышел из комы. Потом заметил, что думает обо всём этом одновременно, тремя потоками, и что потоки эти не мешают друг другу, а идут рядом, как три полосы на хорошем шоссе.
Голова была ясной. Даже не ясной, а прозрачной, как стекло, которое вымыли с двух сторон.
Медсестра, которая пришла через полчаса, нашла его сидящим в кровати. Он попросил бумагу и ручку. Она сказала, что ему нельзя, что у него перебинтованы обе руки. Он сказал, что левая ему не нужна. Она принесла блокнот и ручку, потому что спорить с ним было трудно, а ещё потому, что в четыре утра у неё на посту было ещё шесть палат и совершенно не было сил на миллиардеров.
Штромм приехал в восемь. Норман к этому времени исписал половину блокнота: уравнения, схемы, цифры столбиком, и почерк у него был ровный, кабинетный, без единой помарки.
— Это что? — спросил Штромм.
— Поле установки, — Норман не поднял головы. — Я его неправильно рассчитывал. Восемь лет неправильно. Смотри: вот здесь резонанс, а вот здесь второй, на кратной частоте. Мы его никогда не видели, потому что ограничитель его срезал. Мендель, я теперь его вижу. Я понимаю, почему белок сворачивается. Я понимаю, что происходит с тканями. Всё, что не понимал полгода.
Он поднял голову и улыбнулся. Штромм потом рассказывал Гарри, что улыбка была хорошая, весёлая, совершенно нормальная. Только смотрел Норман при этом не на Штромма, а куда-то чуть левее его плеча, и смеялся тихо, сам себе, как смеются над шуткой, которую рассказал кто-то, кого больше никто не слышит.
— Норман, — осторожно сказал Штромм. — Как ты себя чувствуешь?
— Лучше, чем когда-либо, — ответил Норман. — Мне надо встретиться с мальчиком Паркером. Не сейчас. Когда выйду. Нам есть о чём поговорить.
* * *
Эм-Джей позвонила мне в пятницу, девятого, в десять вечера. Голос у неё был странный, быстрый и какой-то не её, будто она бежала по лестнице и говорила на ходу.
— Паркер, ты где?
— Дома. Паяю. А что случилось?
— Мне надо тебе кое-что показать. Срочно. Можешь приехать в «Бьюгл»? Нет, не в «Бьюгл». Там люди. В кофейню на углу Тридцать девятой и Второй, через сорок минут.
— Эм-Джей, ты меня пугаешь.
— Через сорок минут, — сказала она и отключилась.
Кофейня была круглосуточная и почти пустая, если не считать таксиста у стойки, который ел вафли с таким видом, будто они его чем-то обидели, и двух медсестёр в розовых костюмах, которые спали сидя, привалившись друг к другу. Эм-Джей сидела в дальнем углу с ноутбуком, капюшон надвинут, перед ней стоял нетронутый кофе. Увидев меня, она развернула ноутбук экраном ко мне, даже не поздоровавшись.
— Смотри.
На экране был кадр с выставки. Сцена «Оскорпа», боковой ракурс, снято из-за пульта, у которого она тогда стояла. Стеклянная колонна установки, ряд боксов с пауками, справа край пульта и рука техника в фирменной куртке. А за краем сцены, в проходе за кулисами, стоял Норман Озборн и смотрел прямо на техника.
— Это кадр двести сорок. За четыре минуты до аварии, — Эм-Джей нажала стрелку. — А это двести сорок один.
На следующем кадре Озборн стоял в том же проходе, только голова у него была наклонена. Кивок.
— Двести сорок два.
Рука техника на пульте, а под пальцем переключатель, тумблер с красным колпачком. Подпись под тумблером видна чётко, хоть объектив и брал с двух метров: «LIMITER». Колпачок откинут, тумблер в положении «OFF».
— Двести сорок три, — Эм-Джей нажала ещё раз. — Озборн кивает второй раз. Видишь? Это он подтверждает. Техник на него смотрит, он кивает. Дважды. Я это помнила, Паркер, я это видела своими глазами, я стояла в двух шагах. Я просто не знала, что это значит. А теперь знаю.
У меня холодели пальцы, хотя кондиционер в кофейне, судя по всему, сломался ещё при Клинтоне.
— Ограничитель, — сказал я.
— Ограничитель, — кивнула Эм-Джей. — Его выключили за четыре минуты до того, как упала ферма. По приказу Озборна. Знаешь, зачем? Я сегодня полдня читала форумы инженеров, у меня теперь в голове одни килогерцы. Ограничитель гасит поле на определённых частотах. Без него установка работает мощнее и красивее светится. Для камер. На выставке было сорок телекамер, Паркер. Он хотел, чтобы было красиво. — Она откинулась на спинку. — А потом упала ферма, и тебя ударило током в этом поле. Без ограничителя.
Объяснять мне ничего было не нужно. Если бы ограничитель был включён, установка при аварии, скорее всего, отключилась бы сама, или поле было бы слабее, и я бы, может, вообще ничего не почувствовал, кроме обычного удара током. Ну, «обычного», как будто удары током бывают обычными. А «Оскорп» в октябре прислал юриста с бумагой, где был пункт про «последствия, известные и неизвестные». Они знали. С самого начала знали, что ограничитель сняли по приказу Нормана, и заплатили двести десять тысяч, чтобы судья не спросил, почему.
— Ты Джеймсону показывала? — спросил я.
— Нет ещё. — Эм-Джей закрыла ноутбук. — Я сначала тебе. Это же про тебя, Паркер. Ты под этой фермой лежал. Не я.
— Спасибо, Эм-Джей. Правда. Ты могла сразу отнести это Джеймсону.
— Могла. — Она отхлебнула остывший кофе и поморщилась. — Джеймсон это поставит на первую полосу, он Озборна ненавидит с тех пор, как тот отказался дать ему интервью на каком-то благотворительном балу. «Глава „Оскорпа“ лично приказал отключить защиту». Это суд, Паркер. Настоящий. Твой юрист разорвёт их на куски.
Я думал, быстро и, по-моему, плохо. В голове крутилось сразу всё: Норман в реанимации, который хочет «поговорить с мальчиком Паркером», Гарри на пластиковом стуле, двести десять тысяч, которые утвердил суд, седьмой пункт, Мёрдок со своим «они заплатили, лишь бы не отвечать на вопросы». И завод, где каждая батарея держится на том, что про нас знает куча людей, и каждый из них чего-то хочет.
Если этот кадр выйдет в «Бьюгле» в понедельник, Озборн, когда очнётся окончательно, будет знать, откуда он. От девушки, которая учится со мной в одном классе и у которой со мной на панели всего тридцать.
— Эм-Джей, — сказал я. — Подожди с этим.
— Подождать? — Она уставилась на меня так, будто я предложил ей выбросить камеру в Гудзон. — Паркер, ты что, не понял, что я тебе показала?
— Понял. Именно поэтому. Дай мне время.
— Время? Ладно. Говори зачем.
— Хочу поговорить с юристом. С Мёрдоком. Чтобы он сказал, как это использовать правильно. Если Джеймсон это просто напечатает, «Оскорп» заявит, что кадр подделан, наймёт двадцать экспертов, и через месяц все забудут. А если Мёрдок сначала подаст бумаги, а потом выйдет статья…
Я говорил и сам слышал, что говорю голосом капитана Стейси, которого мне столько раз пересказывала Гвен. «Задержать мало. Надо, чтобы потом можно было доказать». Странное чувство: будто кто-то чужой разговаривает моим ртом, и при этом говорит правильно.
Эм-Джей не отвечала, смотрела на меня поверх чашки.
— Ты изменился, Паркер, — сказала она наконец. — Год назад ты бы сказал «вау» и попросил копию.
— Год назад меня не било током.
— Ага. — Она убрала ноутбук в рюкзак. — Сколько тебе надо?
— Не знаю. Спрошу юриста. Он слепой, но в сроках разбирается лучше всех, кого я знаю.
— Спроси. И позвони мне завтра. Мне эта стажировка нужна, Паркер. Мне нужна эта статья. Я восемь месяцев сидела на этих снимках, потому что мне было страшно на них смотреть. Больше я сидеть не буду.
— Позвоню.
Она достала из кармана флешку и положила на стол передо мной.
— Копия. Четыре кадра, с двести сорокового по двести сорок третий. В полном разрешении, с данными камеры. Не потеряй, ты вечно всё теряешь, у тебя в шкафчике до сих пор лежит мой карандаш с седьмого класса.
Она встала, натянула капюшон и ушла. Я машинально открыл её строку. Тридцать четыре. Состояний при таком счёте панель ещё не показывала, но они мне, честно говоря, были и не нужны. Всё было видно и так.
* * *
Мёрдок принял меня в понедельник, в восемь утра, до своих клиентов. Один, без дяди. Дяде я сказал, что еду к Мёрдоку по патенту, и это было почти правдой, а в последнее время у меня почти всё было почти правдой, и мне это нравилось всё меньше.
Внизу, в химчистке, хозяйка уже ругалась с кем-то по телефону. Нельсон открыл кадры на ноутбуке и описал их вслух, медленно, каждую деталь: проход за кулисами, Озборн, кивок, рука техника, тумблер, надпись, положение «OFF». Мёрдок слушал, сложив пальцы домиком.
— Метаданные? — спросил он.
— Есть, — ответил Нельсон. — Камера «Кэнон», серийный номер, время до секунды. Двенадцатое октября, тринадцать пятьдесят шесть. Авария в четырнадцать ноль-ноль.
— Значит, так, — Мёрдок постучал пальцем по столу. — Питер, ты понимаешь, что тебе принесли?
— Понимаю. Доказательство, что ограничитель выключили по приказу Озборна.
— Больше, — сказал Мёрдок. — Мировое соглашение утверждал суд. Суд утверждал его, потому что «Оскорп» представил всё как несчастный случай. Если окажется, что «Оскорп» знал, что это не случайность, и скрыл это от суда, утверждение можно оспорить. За обман суда. Это значит новое разбирательство. С документами, свидетелями и экспертами. С Норманом Озборном под присягой.
— Это хорошо?
— Это очень много денег, Питер, — Мёрдок повернул голову ко мне. — И очень много внимания. Твоего. К тебе. К твоему здоровью, к твоей фирме, к тому, что ты делал после выставки. Адвокаты «Оскорпа» будут копать во все стороны. Ты к этому готов?
Нет, не был. Совсем. У меня в гараже стоял гранитный стол, про который не должен был знать никто, а в голове висела панель, и адвокаты «Оскорпа» копали бы ровно туда, где я больше всего боялся, что кто-нибудь копнёт. Это примерно как прятать в шкафу слона и самому позвать в гости инспектора по слонам.
— Мне нужно время, — сказал я. — Подумать.
— Мне тоже, — ответил Мёрдок. — Чтобы подать правильно, Фогги надо найти эксперта по фотографиям, получить заключение, что кадры не подделаны, найти техника с этих снимков. Это шесть недель. Минимум. До этого кадры не должны появиться ни в одной газете. Если «Оскорп» узнает про них из «Бьюгла», они успеют подготовиться. Техник уволится и уедет в Аризону. Записи с камер исчезнут. Понимаешь?
— Понимаю.
— Девушка, у которой эти снимки, будет ждать шесть недель?
— Постараюсь уговорить. Хотя она не из тех, кого уговаривают.
Эм-Джей я звонил в тот же вечер. Разговор вышел длинный и неприятный. Шесть недель она сначала назвала «издевательством», потом «трусостью», потом, после долгой паузы, «нормальным юридическим сроком, наверное». В итоге сошлись на двадцать пятом августа.
— Двадцать пятое, — сказала Эм-Джей. — Четверг. Ни днём позже, Паркер. Если твой Мёрдок к двадцать пятому ничего не подаст, я иду к Джеймсону. Мне всё равно, что будет с твоими экспертами.
— Договорились. Двадцать пятое.
— И, Паркер, — она замялась. — Ты бы видел себя под этой фермой. На сто двадцатом кадре. Я этот кадр восемь месяцев не могла открыть. Так что не думай, что я это из-за стажировки. Не только.
Она отключилась. Ещё два деления. Тридцать шесть.
* * *
Первую тысячу батарей для ветеранов мы отгрузили в четверг, двадцать первого июля, в четыре часа дня. Тысяча коробок на сорока паллетах, две фуры, и водитель второй, огромный дядька с татуировкой «Мама» на предплечье, расписался в накладной и первым делом спросил, где тут можно купить кофе. Луис налил ему из нашей «Бодрости», и водитель, попробовав, спросил, нельзя ли купить заодно и кофеварку. Луис проводил вторую фуру до ворот и стоял там, пока она не свернула на Тридцать шестую авеню. Потом вернулся в цех и молча пожал руку каждому из сорока человек, по очереди, никого не пропустив. Это заняло двадцать минут, и никто за это время не вернулся к работе, и дядя никого не торопил.
Вечером на завод приехал Кауфман. Без звонка, в своём вязаном жилете, с конвертом из фотоателье.
— Мистер Паркер, у меня к вам дело на две минуты и одна фотография, — сказал он, садясь на табурет у дядиного стола. — Дело такое. Управление подтвердило приёмку, деньги придут через тридцать дней, всё как в договоре. Это скучно. А вот фотография не скучная.
Он достал из конверта снимок и положил на стол.
Пожилая женщина в синем плаще сидела в коляске на автобусной остановке, самой обычной, с навесом и рекламой страховой компании. Рядом никого. Женщина смотрела в камеру и улыбалась широко, с вызовом, как улыбаются на фотографиях с выпускного.
— Рут, — сказал Кауфман. — Сентрал-авеню, Скарсдейл, в прошлый вторник. Снимал наш сосед, мистер Голд, по её просьбе. Она поехала в аптеку. Одна, на автобусе. Батарея весит два семьсот, она её сама вынимает, когда надо, и кладёт в сумку, как пакет с молоком. Двадцать лет она не ездила одна никуда дальше почтового ящика. Двадцать лет, мистер Паркер. А теперь говорит, что следующая поездка будет к сестре в Нью-Рошелл, и чтобы я даже не думал её отвозить.
Дядя смотрел на фотографию так долго, что Кауфман успел снять очки, протереть их и надеть обратно.
— Можно, я её оставлю? — спросил он. — Повешу в цеху. Рядом с табличкой Луиса.
— Я для этого и напечатал две, — сказал Кауфман. — Вторая у меня в бумажнике. Молодой человек, — он повернулся ко мне, — вы понимаете, что вы сделали?
— Батарею, мистер Кауфман.
— Нет. — Кауфман покачал головой. — Батарею делают в Корее. Вы сделали так, что моя жена едет в аптеку и не звонит мне оттуда. Это совсем другое изделие.
Фотографию дядя повесил в тот же вечер, на кнопки, под красной табличкой. Луис утром увидел, остановился и сказал что-то по-испански, тихо. Потом перевёл для меня: «Ради этого стоит не торопиться».
* * *
Дядя сказал про годовщину в воскресенье, за завтраком. Тридцать лет со свадьбы, двадцатого августа.
— Я снял домик в Кейп-Коде, — сообщил он, не поднимая головы от газеты, тем самым голосом, каким сообщают, что опять подорожал бензин. — На три дня, с пятницы по воскресенье. Мэй, ты не возражай. Я всё посчитал. Кауфман сказал, это подарок от «Сильвер-Лайн», за первую тысячу батарей. Луис справится с заводом три дня. Холлоуэй справится. Пит справится.
— Бен. — Тётя положила вилку. — Ты снял домик.
— Снял.
— В Кейп-Коде.
— На берегу.
Тётя посмотрела на него долго, так, как, наверное, смотрела тридцать лет назад, когда он делал ей предложение на заднем сиденье чужой машины, о чём дядя рассказывает на каждом семейном празднике, а тётя каждый раз делает вид, что не помнит. Потом встала, обошла стол, наклонилась и поцеловала его в макушку. Прямо при мне. Дядя покраснел так, что газета у него в руках затряслась.
— Ты справишься, Питер? — спросила тётя, садясь обратно. — Три дня один. Гвен будет заходить, я её попрошу.
— Справлюсь, — сказал я. — Мне шестнадцать, тёть Мэй.
— Вот поэтому и спрашиваю, — сказала тётя.
В понедельник на заводе дядя рассказал про Кейп-Код Луису. Громко, у стеллажа, потому что ему не терпелось хоть кому-нибудь рассказать, а мне он рассказывал уже трижды. Луис хлопнул его по плечу и пообещал заказать Розе ракушку, потому что Роза ракушки собирает с детства, у неё их полная ваза на телевизоре. Холлоуэй, стоявший у робота-сварщика в трёх метрах от них, ничего не сказал. Только вечером, уже дома, в Астории, открыл ноутбук и долго сидел над пустым письмом, пока за стеной соседский ребёнок разучивал на пианино одну и ту же гамму.
Отчёт он отправил в одиннадцать. Короче обычного. Одна строчка.
«Семья в отъезде: 19–21 августа».
Глава 20
Перед отъездом тётя устроила в доме генеральную уборку. Это у неё такая примета: уезжаешь из чистого дома, вернёшься в чистый дом. Дядя пытался объяснить, что вернутся они через три дня и дом за три дня не успеет испачкаться, если в нём живу только я, а я, между прочим, вообще не ем дома, потому что живу на заводе. Тётя посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него, и дядя пошёл выносить мусор. Тридцать лет брака, как я понимаю, учат не только чинить проводку, но и вовремя выносить мусор.
В ячейке желаний в тот день мигнуло [Поехать с дядей и тётей: +200]. Продержалось оно до вечера, пока я в третий раз объяснял тёте, что кто-то должен остаться присматривать за заводом и за гаражом, а потом тихо погасло, как гаснут все желания, на которые я говорил «не сейчас». Я уже привык и не жалел о них. Почти.
Под раздачу попал и гном.
— Питер, этот уродец у тебя на тумбочке уже год стоит, — тётя держала его двумя пальцами за колпак, как держат дохлую мышь. — Гарри, конечно, хороший мальчик, но вкус у него… Я его в гараж отнесу. На полку. Там ему самое место.
— Тёть Мэй, он…
— Что «он»?
А правда, что «он»? Что он сам перебирается с подоконника на тумбочку? Что он стоил мне двадцать пять параграфов и с первого дня глядит на меня с таким видом, что у меня от него мурашки? Хорошо бы это прозвучало в доме, где только что вымыли полы с хлоркой. Тётя бы, наверное, сначала потрогала мне лоб, а потом позвонила Райес.
— Ничего, — сказал я. — Неси.
Гном переехал на полку в гараже, над верстаком, между банкой с саморезами и старым радиоприёмником, который дядя не выбрасывает уже лет десять, потому что «он ещё ловит», хотя ловит он только одну станцию, и та по-португальски. Тётя поставила его мордой к стене. Через час я зашёл в гараж за паяльником, а гном стоял мордой к верстаку. Я развернул его обратно и решил об этом не думать. В последнее время это вообще было моё главное решение по любому поводу.
Уехали они в пятницу, в шесть утра, на «Бьюике». Дядя, перед тем как сесть за руль, вручил мне листок, исписанный с двух сторон его мелким электрическим почерком: номер мотеля, номер Луиса, номер Мёрдока, номер пожарной части, номер аварийной газовой службы, где лежит фонарик, где лежит огнетушитель, где рубильник.
— Дядя Бен, я знаю, где рубильник. Я с ним, можно сказать, вырос.
— Знаешь, — согласился дядя. — А вдруг забудешь. Пит, я тридцать лет женат и ни разу не уезжал с ней без меня в отпуск. В смысле, с ней в отпуск без… Ты понял.
— Понял, дядя Бен. Езжайте уже, а то тётя передумает и начнёт мыть окна.
Тётя поцеловала меня в лоб, велела есть нормально, не жечь гараж и не водить домой «кого попало», причём на «кого попало» посмотрела на меня очень выразительно, хотя кроме Гвен я сюда никого не водил, и они уехали. Я постоял на крыльце, пока «Бьюик» не свернул на Семидесятую, и пошёл досыпать. Миссис Розенберг напротив уже поливала свои петунии и помахала мне шлангом, как будто это был флажок.
* * *
Пятница прошла спокойно. До обеда я был на заводе, где Луис встретил меня у входа и торжественно сообщил, что раз дядя уехал, то главный на заводе теперь он, и я, как технолог, подчиняюсь ему.
— А Холлоуэй?
— Холлоуэй тоже подчиняется мне. — Луис ткнул себя пальцем в грудь. — Три дня, Пит. Три дня я тут король. Не порть мне праздник, hermano, у меня в жизни не было трёх дней, когда я король.
Холлоуэй, проходя мимо, кивнул ему с совершенно серьёзным лицом и сказал: «Как скажете, мистер Карраско». Луис потом полдня ходил довольный и даже заставил двоюродного брата перемыть кофеварку, хотя она и так блестела.
После обеда я вернулся домой и до вечера делал штампы. Гвен пришла в семь, мы сделали четыре штампа, съели две пиццы, причём из второй мне досталось ровно два куска, и посмотрели кино. Ушла она в одиннадцать, сказав, что завтра у неё на меня «планы» и что я могу не сопротивляться.
Суббота тоже начиналась спокойно, и я потом долго думал, что это, наверное, и есть главный признак: самое плохое всегда начинается спокойно.
Гвен пришла в шесть вечера с билетами.
— «Форест-Хиллз Синема», девятичасовой сеанс, — она помахала двумя бумажками. — Не спорь. Ты три месяца сидишь в гараже и на заводе. У тебя цвет лица сухой комнаты. Бледный. Зелёный. Литиевый.
— У меня штампы…
— Штампы подождут. Батарея подождёт. Пожарные ждать не будут. Пошли, Паркер.
Пошли. Фильм был про космос, громкий и глупый, и Гвен весь сеанс шёпотом объясняла мне, почему в космосе не слышно взрывов и почему корабль не может так поворачивать без реактивной массы. Сидевший сзади мужчина дважды на неё шикнул. На второй раз Гвен обернулась и просто на него посмотрела. Больше он не шикал, и, по-моему, до конца фильма вообще старался не дышать в нашу сторону.
После кино мы зашли в «У Сэла». Гвен доедала второй бургер, а я пил колу и впервые за лето чувствовал, что у меня нет никаких дел. Совсем никаких. Это было странно, приятно и немного страшно, как когда в школе отменяют контрольную и ты не знаешь, куда девать выученное.
— Ты бы почаще так, — сказала Гвен.
— Как?
— Улыбался. Ты не замечаешь, а у тебя с апреля такое лицо, будто ты в уме таблицу умножения на тринадцать решаешь.
— Это потому что я в уме решаю, сколько сепараторов мы сделаем к понедельнику.
— Вот. — Гвен ткнула в меня картошкой. — Вот об этом я и говорю.
Домой я пришёл без двадцати час.
Подъёмная секция гаража была закрыта, как и должна была. Только когда я подошёл к боковой двери, чтобы выключить свет, который, как мне казалось, забыл, я увидел, что света там нет, а дверь приоткрыта на ладонь. Навесной замок висел на одной дужке. Вторую дужку перекусили, и срез был чистый, блестящий, как на новом гвозде.
Я стоял перед этой дверью, наверное, минуту. В голове было пусто и звонко, и почему-то вспомнился дядин листок с номерами, который лежал у меня в кармане. Там было всё, от пожарных до газовой службы, а вот на случай, если тебя ограбят, дядя ничего не написал. Не подумал, наверное. Кто вообще такое думает. Потом медленно, очень медленно, открыл дверь ногой и включил свет.
Гранитная плита была на месте. Её бы и не унесли без крана, она весила, как наш «Бьюик». А вот всё, что на ней стояло, исчезло: лазерный модуль, светоделитель, три зеркала на подвижках, которые Гвен юстировала по полчаса каждое, держатель для пластины. Чёрный картонный короб валялся на полу, смятый, с отпечатком чужой подошвы, сорок пятый размер, не меньше.
Банка с раствором сернокислого никеля стояла на месте. А моторчик от вентилятора, которым я мешал раствор, пропал. Вот это меня почему-то задело больше всего: кому мог понадобиться моторчик за четыре доллара? Ответ, правда, был очевидный. Тому, кто хотел унести всё, что хоть как-то касалось процесса, и не разбирался, что важно, а что нет.
Пропали все готовые штампы, двадцать штук, в пластиковой коробке, которые я в понедельник собирался везти на завод. Пропал рулон фоторезиста. Пропали аптечные весы тёти Мэй, которые она мне выдала под честное слово ещё в декабре и до сих пор каждый месяц спрашивала, когда вернутся.
И пропала моя тетрадь. Зелёная, в клетку, на девяносто шесть листов. Туда я с декабря записывал всё: каждый штамп, каждую экспозицию, каждую концентрацию проявителя, углы зеркал, которые Гвен вычислила в кабинете физики, режимы гальваники. Если кто-то хотел знать, как мы делаем решётку, ему больше не надо было меня спрашивать. Достаточно было прочитать, а почерк у меня, к сожалению, разборчивый. Тётя всегда этим гордилась.
Я сел на перевёрнутое ведро.
А потом поднял голову к верхней полке, где стояла коробка с поролоном. Та самая, которую Октавиус вернул мне в июле. «Светлячок». Целый, с живым элементом, с выдавленным ромбиком на торце.
Полка была пустой.
Только гном стоял на самом краю, над верстаком. Мордой ко мне.
* * *
Позвонил я сначала Гвен. Она ещё не дошла до дома.
— Не трогай ничего, — сказала она сразу, ещё до того, как я договорил. — Ничего, Питер. Выйди из гаража. Встань на улице. Я буду через пять минут.
Она была через четыре, запыхавшаяся, с телефоном в руке и, по-моему, с пятном кетчупа на толстовке.
— Полицию вызвал?
— Нет ещё.
— Вызывай, — Гвен заглянула в дверь, не заходя, и я видел, как у неё в голове щёлкают отцовские пункты. — Обычный вызов, 911, кража со взломом. Пусть приедут, всё запишут, снимут отпечатки. Нам нужен протокол.
— Гвен, если полиция начнёт спрашивать, что у меня было в гараже…
— Тебя ограбили, Питер, — сказала она жёстко. — Лазер, оптику, весы, тетрадь. Всё это ты купил на дядины деньги, у тебя есть чеки. Ты технолог на заводе, это твоё рабочее оборудование. Тебя ограбили, и ты вызываешь полицию. Это нормальное поведение нормального человека. А вот если ты её не вызовешь, тогда начнутся вопросы. Звони.
Я позвонил.
Патрульная машина приехала через двадцать пять минут. Двое: сержант Кински, пожилой, усталый, с лицом человека, который за тридцать лет видел все виды краж в Квинсе и ни один ему не понравился, и молодой патрульный с блокнотом и очень большим количеством вопросов. Кински обошёл гараж с фонариком, посмотрел на перекушенную дужку, на смятый короб, на гранитную плиту.
— Профессионалы, — сказал он. — Болторез, не ножовка. Знали, что брать. Телевизор в доме не тронули?
— Не тронули. Они в дом не заходили.
— Значит, пришли не за телевизором, — Кински посветил на гранитную плиту. — А это что у тебя, сынок? Стол для бильярда?
— Оптический стол. Для лазера.
— Для лазера, — повторил Кински. Молодой патрульный записал, и было видно, что слово «лазер» он пишет с удовольствием. — И лазер, я так понимаю, тоже украли.
— Украли.
— Ты кто, сынок, учёный?
— Технолог. На заводе у дяди. Мы делаем аккумуляторы для инвалидных колясок.
— Для колясок. — Кински вздохнул. — У меня тёща на такой ездит. Батарея тяжеленная, я её каждый раз на третий этаж таскаю, а тёща сверху командует, как будто я грузчик у неё в штате. — Он посветил на пустую полку. — Значит, у нас кража рабочего оборудования у технолога. А здесь что стояло?
— Фонарь, — ответил я. — Обычный. В коробке.
— Обычный фонарь в коробке на верхней полке, — повторил Кински, и мне не понравилось, как он это повторил. — Ладно. Список составьте. С ценами, если есть чеки. Мы передадим в детективный отдел. Только, сынок, честно: такое редко находят. Если это заказ, всё уже где-нибудь в Нью-Джерси.
Они уехали в половине третьего. Гвен осталась. Мы сидели на крыльце, на ступеньках, и молчали, а через улицу у Розенбергов на втором этаже горел ночник, и было видно, как кто-то ходит по комнате туда-сюда, наверное, проснулся от мигалок.
— Холлоуэй, — сказал я наконец.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Он знал, что дядя уезжает. Дядя при нём рассказывал, на весь цех. Он знал, что штампы делают в гараже. Он знал, что ты и я. Он…
— Питер. — Гвен положила ладонь мне на руку. — Ты не знаешь. Ты так думаешь. Это разное. Полиция придёт к Холлоуэю, только если у неё будет что-то, кроме «Питер так думает». Папа бы тебе это сказал теми же словами, только ещё и пальцем по столу постучал бы.
— А тетрадь, — сказал я. — Гвен, там всё. Там углы зеркал. Твои углы. Любой инженер за неделю повторит.
— Повторит, — согласилась она. — Решётку. Поверхностную. Треть от оригинала. Ты сам мне это говорил. Это твоя копия, Питер, а не оригинал. Они украли копию.
— И оригинал, — сказал я.
Гвен поняла не сразу, а потом подняла на меня глаза.
— Фонарь, — сказала она.
— Фонарь.
— Они будут его вскрывать.
— Будут. И когда разрежут элемент… — я не договорил. Гвен знала. Я ей рассказывал про черенок от швабры и четыреста двенадцать вольт. И про Бушвик она знала лучше меня.
— Ты можешь что-нибудь сделать? — спросила Гвен тихо. — С панелью. Продать его, вернуть…
— Не знаю. Не пробовал. Я его не вижу.
Я открыл каталог. Раздел Освещение. «Светлячок», §95. Купить. Больше там ничего не было: ни «моих вещей», ни списка, ни кнопки, которая позволила бы что-то сделать с фонарём, который сейчас стоял неизвестно где. Система продавала мне то, что я видел перед собой, и забирала обратно только то, на что я смотрел. Фонарь был где-то там, далеко, может, уже в Нью-Джерси, как и обещал Кински, и для панели его больше не существовало. Очень удобный магазин, ничего не скажешь: возврат только при личном присутствии товара.
— Нет, — сказал я. — Ничего не могу.
Гвен долго молчала. Небо над домом Розенбергов начало сереть, и где-то на Остин-стрит прогрохотал первый мусоровоз.
— Отец узнает, — сказала она. — Сводки по Квинсу он читает каждое утро. Кража со взломом на Ингрэм-стрит, двадцать. Он знает этот адрес. Он меня отсюда забирал.
— И что? Кражи у всех бывают. В Квинсе каждую ночь кого-нибудь грабят.
— И спросит. Не меня, так тебя. Питер, может, ему сказать? Не всё. Хотя бы про Холлоуэя. Про серый «Форд». Про то, что за тобой следят с мая.
— И он спросит, откуда ты знаешь про серый «Форд». А ты скажешь, что пробила номер через курсанта.
Гвен поморщилась так, будто откусила лимон.
— Ладно. Это я сама себе вырыла. Причём лопатой, которую мне папа подарил.
— И ещё, — я потёр лицо. — Эм-Джей. Двадцать пятого она отдаёт кадры Джеймсону. Это через пять дней. Мёрдок просил шесть недель, у него пока есть заключение эксперта по фотографиям и больше ничего. Техника с пульта они не нашли.
— Ты хочешь её попросить подождать ещё?
— Хочу. Только она не подождёт. Ты бы видела, каким голосом она говорила «ни днём позже».
— Я много чего не вижу, Паркер, — устало сказала Гвен. — Это у тебя панель. У меня только стены и бургеры.
Я засмеялся. Первый раз за ночь. Гвен улыбнулась и положила голову мне на плечо. На этот раз не убрала.
Так мы и просидели, пока не рассвело. Я потом пытался вспомнить, о чём ещё мы говорили до утра, и не смог. По-моему, ни о чём. И это было единственное хорошее, что случилось в ту ночь.
* * *
Грегори Холлоуэй проснулся в воскресенье в шесть, как всегда, и первым делом, ещё до кофе, открыл ноутбук, который никогда не приносил на работу.
В почтовом ящике лежало одно письмо. Пришло в четыре сорок утра.
«Спасибо за информацию. Получено всё необходимое, включая документацию и предмет, не входивший в первоначальный запрос. Ваша работа на текущем объекте завершена. Рекомендуем продолжать трудовую деятельность в обычном режиме ещё не менее трёх месяцев, чтобы избежать вопросов. Оплата в обычном порядке. Дальше без вас».
Холлоуэй перечитал письмо. «Предмет, не входивший в первоначальный запрос». Он не знал, что это за предмет. Он вообще не знал, что именно они взяли. Он знал только дату, которую сам написал в отчёте одной строкой.
Он закрыл ноутбук, сварил кофе и выпил его стоя у окна, глядя на мост Трайборо, по которому уже ползли первые воскресные машины. Потом поехал к матери, как каждое воскресенье. Мать спросила, почему он такой бледный. Он сказал, что плохо спал. Мать сказала, что он с детства плохо спит, когда врёт. Холлоуэй засмеялся и сказал, что ему сорок четыре года и он давно не врёт. Мать посмотрела на него и ничего не ответила, только подлила ему ещё супа, хотя он не просил.
* * *
Дяде я позвонил в семь утра. Специально ждал, чтобы не будить их ночью, и эти четыре часа ожидания были, наверное, самыми длинными в моей жизни, если не считать той секунды под фермой.
Он выслушал, не перебивая. Потом сказал: «Выезжаем». Я сказал, что не надо, что у них годовщина, что полиция всё записала. Дядя сказал: «Пит. Выезжаем». И отключился.
Они приехали в два часа дня. Пять часов от Кейп-Кода, и дядя гнал так, что тётя потом сказала, что больше никогда в жизни не сядет с ним в машину, а дядя сказал, что она это говорит после каждой поездки к её сестре в Бостон. Тётя первым делом обняла меня, прямо на крыльце, на глазах у миссис Розенберг, которая поливала петунии второй раз за день и очень старательно делала вид, что не смотрит.
— Ты цел? — спросила тётя мне в плечо.
— Цел. Меня дома не было, тёть Мэй. Я был в кино.
— Слава богу, что в кино, — тётя отстранилась и посмотрела на меня. — Ты не спал.
— Немного.
— Гвен с тобой была?
— До утра.
— Хорошая девочка, — сказала тётя. — Я ей испеку что-нибудь. Иди умойся, у тебя лицо серое.
И ушла на кухню ставить чайник, потому что у тёти на любое несчастье первая реакция чайник, а вторая — пирог.
А дядя пошёл в гараж.
Ходил он там долго. Я стоял в дверях и смотрел, как он трогает перекушенную дужку, смотрит на гранитную плиту, на банку с раствором, на пустую полку. Он поднял с пола смятый картонный короб, расправил его и аккуратно положил на верстак, как будто короб мог ещё пригодиться. Дядя вообще ничего не выбрасывает. Наверное, это у него профессиональное: в любой коробке может оказаться нужный провод.
Потом повернулся ко мне.
— Что здесь было, Пит?
— Оборудование для штампов. Лазер, оптика, весы. Тетрадь с процессом. Готовые штампы. Я всё написал в список для полиции.
— Я видел список. Я спрашиваю, что здесь было. — Дядя смотрел на меня очень спокойно, и от этого спокойствия у меня внутри всё сжималось. — Пит, ты мне год рассказываешь про китайский фонарь с блошиного рынка. Я делал вид, что верю. Мне было удобно верить, потому что ты мой мальчик, и потому что батарея работала, и потому что Кауфман возил на ней коляски. Но сегодня ночью кто-то перекусил болторезом замок и вынес из моего гаража всё, что было связано с твоей решёткой. И ещё фонарь с полки. Тот самый фонарь. Не телевизор, Пит. Не инструменты. Фонарь. Кому на свете нужен китайский фонарь за пять долларов?
Я молчал.
— Холлоуэй мне вчера звонил, — продолжал дядя. — В мотель. Спросил, как отдыхается, когда вернёмся. Я сказал, в воскресенье вечером. Он сказал «отлично» и повесил трубку. Я тогда не подумал ничего. Сейчас думаю.
— Я тоже, — сказал я.
— Значит, ты тоже думаешь. — Дядя кивнул. — А мне не говорил. Пит, сколько ты мне не говоришь?
У меня пересохло во рту. Сказать ему про панель? Сейчас, в гараже, где пять минут назад был обыск и где на полке стоит гном, который сам поворачивается? Про стул, про магазин, который существует только у меня в голове? Он бы решил, что у меня с головой не в порядке после удара током. Райес, сотрясение, «периоды повышенной импульсивности», которые она мне обещала в листке рекомендаций. Или, что ещё хуже, поверил бы. И тогда ему пришлось бы что-то с этим делать, а дядя, если ему надо что-то делать, делает это до конца.
— Много, — сказал я честно. — Дядя Бен, я расскажу. Правда расскажу. Но не сегодня, когда тут перекушенный замок и я не спал. Я сам ещё не всё понимаю, и если начну сейчас, получится каша.
Дядя смотрел на меня долго. Шкала с ним стояла на сотне, как всегда. Но в его состояниях, которых я не открывал с апреля, висело то, чего я там не видел никогда. Обижен.
— Ладно, — сказал он наконец. — Не сегодня так не сегодня. Только «потом» у меня, Пит, тоже не резиновое.
Он вышел из гаража и остановился на пороге.
— Я сегодня здесь сплю, — сказал он, не оборачиваясь. — В гараже. На раскладушке. С монтировкой. Если они вернутся за тем, что не унесли, я хочу на них посмотреть.
— Дядя Бен, это опасно.
— Опасно, Пит, это когда ты один разбираешься с людьми, которые ходят с болторезом, — ответил дядя. — А я в этом доме тридцать лет живу. Мне можно.
Он ушёл к тёте на кухню. А я остался в гараже, у пустой полки, и посмотрел на гнома, который стоял на самом краю, над верстаком.
Мордой ко мне. Хотя час назад, когда мы с дядей вошли, он стоял мордой к стене. Это я помнил наверняка, потому что, войдя, первым делом посмотрел именно на него, как смотрят на градусник, когда уже знают, что заболели.
Глава 21
Бен Паркер не спал.
Раскладушку он притащил из подвала, ту самую, армейскую, на которой когда-то спал Ричард, когда приезжал на выходные из колледжа, и скрипела она при каждом движении так, что, наверное, было слышно у Розенбергов. Поэтому Бен лежал не двигаясь. Монтировка стояла у изголовья, прислонённая к верстаку. Верхний свет он выключил, оставил только переноску на крючке у двери, лампочку на двадцать пять ватт, обёрнутую старой тряпкой, чтобы видеть, если кто-нибудь войдёт, и чтобы входящий не видел его самого. Так они делали на объектах, где воровали медь: один сидит в темноте, а свет горит там, куда полезут.
Думал он про Питера.
Про то, как мальчик в октябре, ещё в больнице, отвечал на вопросы чуть быстрее, чем нужно, как отвечает подмастерье, который уже знает, что напортачил, но надеется, что мастер не заметит. Про стул в палате, который появился ночью и про который медсестра потом спрашивала у Мэй, откуда он. Мэй тогда решила, что стул принёс кто-то из «Оскорпа», и забыла. Бен не забыл. Он вообще не умел забывать вещи, которые не сходились, профессия не позволяла: каждая несошедшаяся мелочь в проводке рано или поздно горит, и обычно ночью, и обычно у людей с маленькими детьми.
Про китайский фонарь с блошиного рынка, который держит заряд в семь раз дольше, чем должен. Про то, как Пит в ноябре резал что-то шваброй с гравёром через фанеру, и Бен тогда посмеялся и спросил, не собирается ли он заодно подмести. Про Ред-Хук. Пит тогда спросил адрес, а через неделю туда пришла полиция. Бен сказал себе, что умеет складывать два и два, и не стал складывать дальше, потому что дальше было страшно. Удобная это штука, оказывается, не складывать. Тридцать лет он ругал за это своих монтажников, а сам взял и не сложил.
А теперь кто-то пришёл с болторезом и унёс из его гаража всё, что было связано с решёткой. И фонарь. Не инструменты, не телевизор, не мотоцикл соседа, который стоит за забором без цепи и который Бен сам бы украл, будь он вором, потому что на нём даже замка нет. Фонарь.
Около трёх ночи Бен услышал звук.
Тихий, сухой, короткий. Керамика по дереву. Он повернул голову, медленно, чтобы не скрипнула раскладушка.
На полке над верстаком, между банкой с саморезами и старым радиоприёмником, стоял садовый гном. Подарок Гарри Озборна. Тот самый, которого Мэй в пятницу отнесла сюда и поставила мордой к стене.
Гном стоял на самом краю полки. Мордой к Бену.
А потом он шагнул.
Бен видел это своими глазами, в жёлтом свете переноски, с расстояния в три метра. Маленькая керамическая нога в красном башмаке оторвалась от полки и опустилась в пустоту. Гном качнулся вперёд, неуклюже, как ребёнок, который первый раз спускается с горки, и съехал по стенке на верстак. Не упал, а именно съехал. Встал на ноги. Стук керамики по дереву, тот самый звук. Потом повернулся, так же медленно, на месте, и посмотрел на Бена. Улыбка у него была нарисованная, широкая и совершенно бессмысленная, какая бывает у продавцов подержанных машин.
Бен не шевелился. Он не знал, сколько не шевелился. Минуту, десять. Гном стоял на верстаке и не двигался тоже. Они смотрели друг на друга, и Бен, к своему стыду, первым делом подумал не о том, что сходит с ума, а о том, что Мэй в это ни за что не поверит.
Потом он протянул руку к стене и включил верхний свет.
Гном стоял на верстаке. Обычный керамический садовый гном, с отбитым краешком на колпаке. Неподвижный.
Бен встал, подошёл и взял гнома в руки. Холодный, тяжёлый, керамика, ничего внутри, он это знал точно, потому что в октябре Мэй его уронила, а Бен склеивал отбитый краешек суперклеем и потом полдня отдирал этот суперклей от пальцев. Он повертел гнома, посмотрел на донышко. Там стояла какая-то выдавленная маленькая отметка, ромбик. Бен раньше не обращал на неё внимания, а сейчас обратил, и ему это не понравилось.
Он поставил гнома на верстак, сел на раскладушку. Выключать свет не стал.
Так он и просидел до рассвета, глядя на гнома, и гном до рассвета больше не двигался. Бен Паркер двадцать шесть лет работал с током и знал о мире одну вещь твёрдо: если ты видишь то, чего не может быть, значит, ты чего-то не знаешь. А если ты чего-то не знаешь про собственный дом, значит, ты не можешь его защитить. И вот это второе было куда хуже первого.
Утром, когда Пит спустился завтракать, Бен уже уехал. Мэй сказала, что у него дела в городе, и сказала это так, что было ясно: она тоже не знает, какие.
* * *
На заводе меня встретил Холлоуэй. Как ни в чём не бывало, с кофе из нашей «Бодрости», в сером свитере, с планшетом под мышкой.
— Питер. Ваш дядя мне звонил вчера вечером, рассказал про гараж. Мне очень жаль. Что-нибудь удалось восстановить?
Я смотрел на него. На его спокойное лицо, на его аккуратно вычищенные ботинки, на которых не было ни пылинки, хотя в цеху пыль стояла столбом. Интересно, подумал я, он их чистит каждое утро или специально сегодня?
— Где вы были в субботу ночью, мистер Холлоуэй?
Холлоуэй даже не моргнул.
— Дома, — ответил он. — В Астории. Утром в воскресенье ездил к матери. А что?
— Вы звонили дяде в мотель в субботу днём. Спросили, когда они вернутся.
— Звонил. Хотел узнать, как отдыхается, и предупредить, что намотка встала на час из-за датчика. Это есть в журнале смены. — Он отпил кофе. — Питер, вы меня в чём-то обвиняете?
— Я спрашиваю.
— Тогда я отвечаю, — спокойно сказал Холлоуэй. — Я не брал ваших вещей. Я не был у вашего дома. Я понимаю, что вы расстроены. На вашем месте я бы тоже искал, кто виноват. Но я делаю вам батареи, Питер. Двести элементов в день. Лучшие батареи, которые я делал в жизни.
Он сказал это так ровно, что мне захотелось ему поверить. И именно поэтому я не поверил. У честных людей, по-моему, так ровно не получается, честные люди в таких разговорах нервничают, сбиваются и начинают оправдываться лишними подробностями. А он отвечал, как будто заранее репетировал перед зеркалом.
— Пит! — Луис возник между нами, огромный, в рабочем фартуке, с планшетом под мышкой. — Иди сюда. У меня третья линия брак даёт, мне нужен технолог. Срочно. Грег, у тебя робот опять стоит, датчик глючит.
Холлоуэй кивнул и ушёл к роботу. Луис взял меня за локоть и оттащил к третьей линии, где, конечно, никакого брака не было, а был только его двоюродный брат Рамон, который ел пончик и очень удивился, что к нему примчался технолог.
— Не здесь, mijo, — сказал Луис тихо, не глядя на меня. — Не при людях. Пит, если ты прав, ты его спугнёшь. Если неправ, у тебя завтра не будет лучшего инженера в Нью-Йорке. И так и так плохо.
— А если прав?
— Если прав. — Луис посмотрел на Холлоуэя, который стоял у робота спиной к нам, — значит, у тебя под носом полгода сидел человек, который тебя продавал. А ты ему кофе носил. Мне тоже так один раз было, Пит. С ростовщиком. Я тоже думал, что знаю, кто мне друг. Потом три месяца на костылях ходил и думал по-другому.
Я посмотрел на Холлоуэя. У робота-сварщика он стоял очень прямо и очень неподвижно. Человек, который чинит датчик, так не стоит. Человек, который чинит датчик, ругается под нос и лезет отвёрткой куда не надо, это я по дяде знаю.
* * *
Капитан Джордж Стейси принял Бена Паркера в своём кабинете в девять пятнадцать утра понедельника. Бен пришёл без звонка. Дежурный сержант сначала не хотел пускать, потом позвонил наверх, и капитан сказал: «Пусть поднимается».
Кабинет был маленький, на третьем этаже участка, с окном на парковку, где патрульный в эту минуту безуспешно пытался задним ходом поставить машину между двумя другими. На стене висели благодарности в рамках и фотография с мэром. А на столе, под стеклом, лежал детский рисунок фломастерами: полицейский в синей форме держит за руку девочку в зелёном платье. В углу печатными буквами, с перевёрнутой «Е»: «ГВЕН, 7 ЛЕТ. ПАПЕ».
— Мистер Паркер. — капитан пожал ему руку. — Садитесь. Я видел сводку. Кража со взломом на Ингрэм-стрит, двадцать. Мне жаль.
— Спасибо, капитан. Я не из-за кражи. Вернее, не только.
Бен сел и посмотрел на свои руки. Он всю дорогу думал, с чего начать, и так и не придумал, и сейчас ему вдруг вспомнилось, как он тридцать лет назад пришёл к отцу Мэй просить её руки и тоже всю дорогу думал, с чего начать.
— Капитан, у меня есть племянник, — сказал он наконец. — Вы его знаете. Питер. Ваша дочь с ним дружит.
— Знаю.
— Я хочу вам кое-что рассказать. И мне нужно, чтобы вы меня выслушали до конца, а потом сказали, что мне делать. Потому что я не знаю. Первый раз в жизни не знаю.
Капитан Стейси сложил руки на столе.
— Слушаю.
Бен рассказал. Не всё. Про гнома он не сказал ни слова, потому что очень хорошо представлял, как это прозвучит: пятидесятишестилетний электрик пришёл к капитану полиции рассказать, что у него в гараже по ночам ходят садовые гномы. После такого обычно вызывают не детектива, а санитаров. Но всё остальное рассказал. Про фирму. Про батарею, которая в семь раз лучше всего, что есть на рынке. Про китайский фонарь, в который он не верил с самого начала. Про профсоюз, Каллахана и визитку человека по фамилии Уэсли. Про серый «Форд» на углу, который он и сам пару раз замечал, возвращаясь с завода, и не придал значения. Про Холлоуэя, который знал, когда они уедут. Про болторез и фонарь.
И про Ред-Хук.
— Прошлой осенью, — сказал Бен, глядя на рисунок под стеклом, — мой напарник, Луис Карраско, возил по ночам краденое медицинское оборудование. Его заставили, долг. Я рассказал Питеру, где этот склад. Ван-Брант-стрит, сто шестьдесят. Через неделю туда пришла полиция по анонимному сигналу. Я не спросил Питера, имеет ли он к этому отношение. Я не хотел знать. Теперь, мне кажется, мне придётся.
Капитан Стейси молчал очень долго. Потом снял очки и потёр переносицу, как потирают её люди, у которых очки давят уже лет двадцать, а заменить всё некогда.
— Мистер Паркер, — сказал он. — Вы понимаете, что вы мне сейчас говорите?
— Понимаю, капитан. Я говорю вам, что мой мальчик, возможно, влез туда, куда не надо было лезть. И что теперь за ним ходят люди с болторезами. И что я не могу его защитить, потому что не понимаю, от чего. — Бен посмотрел на капитана. — Я тридцать лет плачу налоги. Я двадцать шесть лет ставлю подписи под тем, за что отвечаю. Я пришёл к вам, потому что так поступают взрослые люди, когда не справляются сами. Помогите мне.
Капитан Стейси надел очки обратно.
— Склад в Ред-Хуке вёл детектив Гаррити, — сказал он. — Он знает это дело лучше меня. Если я буду с этим работать, мне нужно, чтобы он тоже это услышал. Вы не против?
Бен пожал плечами. Он не знал никакого Гаррити.
Капитан снял трубку и сказал два слова. Через пять минут в кабинет вошёл крупный мужчина лет сорока пяти, с аккуратными усами, в хорошем для детектива пиджаке и с улыбкой человека, которого все в участке любят, потому что он всегда приносит пончики. Он пожал Бену руку, сел на второй стул и достал блокнот. Бен рассказал всё ещё раз. Гаррити записывал и иногда задавал вопросы, и вопросы были хорошие, точные, по делу. Особенно про склад, про даты и про то, что именно Питер знал про электронику.
Когда Бен ушёл, Гаррити ещё посидел в кабинете капитана.
— Электрик сам пришёл, — сказал он. — Надо же. Капитан, это же наш Призрак. Племянник. Электроника. Девочка рядом с ним…
— Рэй, — сказал капитан Стейси.
— Я только говорю…
— Я знаю, что ты говоришь. — Капитан смотрел на детский рисунок. — Кража на Ингрэм-стрит теперь твоя. И всё, что с ней связано. Аккуратно, Рэй. Мальчику шестнадцать лет. Я хочу, чтобы всё, что ты делаешь, было по закону. Каждый шаг. Понятно?
— Понятно, капитан, — ответил Гаррити и вышел.
Капитан Стейси ещё долго сидел, глядя на рисунок, на котором полицейский держал за руку девочку в зелёном. На парковке под окном патрульный наконец поставил машину, вышел, посмотрел на результат и, махнув рукой, ушёл так.
* * *
Дядя вернулся в семь вечера и поужинал молча. Тётя смотрела на него, на меня, потом сказала, что у неё болит голова, и ушла наверх. Тётя никогда не уходит из-за стола, если у неё болит голова, она для этого слишком медсестра: болит голова — выпей таблетку и сиди. Она уходит, когда понимает, что двоим надо поговорить.
— Я был у капитана Стейси, — сказал дядя, когда шаги на лестнице затихли.
Я уронил вилку.
— Что?
— Утром. В участке. Рассказал ему про кражу, про Холлоуэя, про профсоюз и Уэсли. И про Ред-Хук.
— Про Ред-Хук?! — я вскочил. — Дядя Бен, ты что сделал?! Ты понимаешь, что ты…
— Сядь.
— Ты понимаешь, что ты…
— Сядь, Пит, — сказал дядя, и сказал так, что я сел. — Я понимаю, что я сделал. Я пошёл к полицейскому, которому верю, и попросил о помощи. Потому что моего мальчика грабят люди с болторезами, а мой мальчик мне врёт. Так поступают взрослые. Когда у тебя в щитке коротит, а ты не видишь где, ты не лезешь туда голыми руками. Ты зовёшь того, у кого есть прибор.
— Он отец Гвен!
— Поэтому я к нему и пошёл. А не в первый попавшийся участок.
Я сидел и не мог сказать ни слова. В голове крутилось одно имя. Гаррити, который приходил к Стейси на ужин и спрашивал Гвен про электронику. Гаррити, который вёл Ред-Хук и полгода искал Призрака.
— Там был ещё кто-нибудь? — спросил я. — В кабинете?
— Детектив. Гаррити. Капитан его позвал, сказал, он вёл склад. — Дядя посмотрел на меня. — А что?
— Ничего, — сказал я. Сказать ему про Гаррити значило рассказать про ужин у Стейси, про Гвен, про всё, а «всё» у меня до сих пор было таким клубком, что я сам не знал, за какую нитку тянуть. — Ничего, дядя Бен.
Дядя смотрел на меня долго. Потом встал и подошёл к окну, которое выходит на гараж.
— Пит, — сказал он, не оборачиваясь. — Этот гном. Который на полке в гараже. Его тебе правда Гарри подарил?
У меня внутри всё оборвалось, как обрывается в лифте, когда он на секунду проваливается вниз.
— Правда, — сказал я.
— Хорошо, — сказал дядя. Голос у него был совсем тихий, и от этого было страшнее, чем если бы он кричал. — Тогда я тебе кое-что скажу, а ты мне ничего не отвечай. Ничего, Пит. Потому что если ты сейчас опять соврёшь, я этого не выдержу. Сегодня ночью, в три часа, я видел, как он сошёл с полки на верстак. Сам. Своими ногами. Я тридцать лет не пью больше одной рюмки, Пит, и галлюцинациями не страдаю.
Я молчал.
— Я больше не верю ни в блошиный рынок, ни в Гарри, ни в китайский фонарь, — сказал дядя тихо. — Я не знаю, во что верить. Но я знаю, что мой мальчик в чём-то таком, что больше меня. И что если я сам в этом не разберусь, то пусть разбирается тот, у кого есть значок и закон. Это всё, что я могу для тебя сделать. Прости, если не то.
Он ушёл в гараж, спать на раскладушке с монтировкой. А я сидел на кухне и смотрел на его недоеденную тарелку. Тётя сделала мясной рулет, дядин любимый, и он съел от него ровно половину. Такого на моей памяти не было ни разу.
Ночью я спустился в гараж. Дядя спал на спине, рука на монтировке. Он и во сне слушал: я видел, как у него дёргаются веки, когда за окном проезжала машина.
У двери, между велосипедом и мешком с цементом, был свободный пятачок пола. Я открыл каталог. Освещение. [Ночник с датчиком движения «Сторож». Загорается, когда кто-то входит. §45].
Ночник встал на пол беззвучно. Белый, круглый, с матовым колпаком. Я шагнул к двери, и он загорелся мягким жёлтым светом. Дядя не проснулся. Я отошёл, и свет погас.
Утром дядя нашёл его и долго вертел в руках.
— Это что?
— Ночник. Если кто-нибудь откроет дверь, он загорится. Ты проснёшься. Чтобы ты спал, дядя Бен, а не слушал.
Дядя поставил ночник обратно, на то же место, и переноску с тряпкой снял с крючка.
— У нас в бригаде говорили: свет вора пугает лучше монтировки, — сказал он. — Монтировку вор не видит, пока не получит. А свет видит сразу. Спасибо, Пит.
Монтировку он, правда, у изголовья оставил.
Я открыл его строку, впервые с апреля без всякой причины, просто посмотреть. Обижен исчезло. Вместо него висело Боится за семью. И я не знал, что из этого хуже.
* * *
Бар «Ласточка» на Третьей авеню в Бэй-Ридже открывается в четыре и до шести стоит пустой, если не считать двух стариков у стойки, которые, судя по всему, сидят там с открытия, и не этого года. Детектив Рэймонд Гаррити зашёл туда в пять пятнадцать, заказал пиво, сел в дальнюю кабинку и положил на стол телефон экраном вниз. Через десять минут в кабинку сел человек в тёмно-синем костюме, худой, в очках без оправы. Пиво он не заказал.
— Детектив.
— Мистер Уэсли. Пива не хотите? Здесь неплохое, ирландец за стойкой сам варит, клянётся, что по дедовскому рецепту.
— Вы просили встречи, детектив. Обычно вы звоните.
— Обычно у меня нет таких новостей, — Гаррити отпил пива. — Сегодня утром к капитану пришёл электрик. Бенджамин Паркер. Сам. Выложил всё. Фирма, батарея, профсоюз, ваша визитка, кража в гараже. И Ред-Хук. Племянник в октябре спросил у него адрес вашего склада. Через неделю туда пришли мы по анонимному конверту.
Уэсли не изменился в лице. Только снял очки и стал протирать их платком.
— Племянник, — сказал он.
— Питер Паркер. Шестнадцать лет. Электроника, изобретатель, весь этот завод на нём держится. И рядом с ним всё время девчонка. Капитанская дочь. — Гаррити покрутил бокал. — Я полгода искал Призрака, мистер Уэсли. Девчонка лазает по стенам, а парень сидит наверху и делает ей игрушки. Мне не хватает доказательств. Но я знаю.
— Вы знаете, — повторил Уэсли. — Это хорошо, детектив, но мой работодатель не платит за то, что вы знаете. Он платит за то, что можно доказать.
— Знаю. Поэтому я и тут. — Гаррити наклонился вперёд. — Мейсон. Тинкерер. Тот, у которого племянник погиб в ноябре от коробки с медвежонком. Он до сих пор ищет, кто её сделал. Лаборатория в участке тогда написала, что внутри кубик непонятного состава. Структура какая-то, решётка. Никто не понял, что это.
— И?
— И у вашего электрика на заводе делают батареи со структурой. С решёткой. Это мне сегодня сам электрик рассказал, гордился. — Гаррити улыбнулся. — Мистер Уэсли, если отдать в лабораторию одну такую батарею и попросить сравнить с кубиком из медвежонка…
Уэсли надел очки.
— Вы хотите сказать, что коробка, которая убила племянника Мейсона, сделана на фирме Паркеров?
— Я хочу сказать, что это можно проверить. — Гаррити пожал плечами. — А если сравнение покажет что-то общее… Фирма записана на электрика. Изделие фирмы убило человека. Это непредумышленное убийство, мистер Уэсли. Плюс незаконное проникновение на склад, плюс воспрепятствование следствию. Электрик сядет. Мальчик останется один. А мальчик, когда у него дядя в тюрьме, гораздо сговорчивее. С кем угодно.
Уэсли ответил не сразу.
— Вы очень неприятный человек, детектив, — сказал он наконец.
— Мне за это платят.
— Мне тоже. — Уэсли встал. — Я передам. Мейсон получит образец. Лаборатория получит запрос. Остальное, как обычно, через вас.
Он вышел, так ничего и не заказав.
Гаррити допил пиво и посидел ещё немного, слушая, как старики у стойки спорят, кто был лучшим питчером «Метс» в восемьдесят шестом. Потом перевернул телефон экраном вверх. На экране было одно новое сообщение, от капитана Стейси, пришло полчаса назад: «Рэй, по Паркерам докладывай мне лично. Каждый шаг».
Гаррити стёр сообщение и заказал второе пиво.
Глава 22
Батарею Финеасу Мейсону принесли во вторник, в обед. Новенькую, в фирменной коробке «Сильвер-Лайн Мобилити», с наклейкой «Паркер и Паркер Энерджи, 24 В, 40 А·ч». Принёс молодой парень в бейсболке задом наперёд, положил коробку на прилавок между сломанным тостером и часами с кукушкой, которые Мейсон чинил уже третий месяц, сказал «от мистера Уэсли» и ушёл, не дождавшись ответа.
Мейсон закрыл мастерскую, повесил табличку «Обед» и отнёс коробку в заднюю комнату, туда, где в ноябре на верстаке лежала белая коробка с нарисованным медвежонком. Верстак он с тех пор так и не переставил, хотя жена сестры говорила, что надо, что нельзя каждый день работать на том месте. Мейсон отвечал, что верстак ни в чём не виноват.
Вскрывал он её весь день. Осторожно, без бормашины, в толстых перчатках, изолированным инструментом: после Томми он всё вскрывал так, даже пульты от телевизора. Алюминиевый корпус, плата защиты, двенадцать плоских пакетов, сваренных в стопку. Обычная литиевая сборка, он таких видел сотни, и ничего страшного в ней не было, если не считать того, что она была сделана аккуратнее, чем девяносто девять из сотни.
Пакет он разрезал на стекле ножницами, по краю. Ничего не щёлкнуло, не загудело, не ударило. Внутри была фольга, тёмный слой, полупрозрачная пластинка, снова тёмный слой. Пластинку он положил под микроскоп, старый, немецкий, ещё отцовский, с увеличением в шестьсот раз и с латунной ручкой фокуса, которую отец полировал по воскресеньям.
Шестиугольники. Ровные, мелкие, по всей поверхности, а по краям чуть поплывшие, как пчелиные соты, на которые случайно поставили горячую кружку.
Мейсон долго сидел над окуляром. Потом встал, открыл нижний ящик шкафа и достал пакет для улик, который полиция в ноябре так и не забрала, потому что экспертиза ничего не дала и дело закрыли. В пакете лежал чёрный кубик из коробки с медвежонком, распиленный пополам. Мейсон хранил его девять месяцев и сам не знал зачем. Жена сестры говорила, что это нездорово. Он соглашался и не выбрасывал.
Он вынул из кубика тонкую стеклянистую пластинку, которую в ноябре так и не смог толком рассмотреть, потому что не знал, что искать, и положил под второй объектив.
Шестиугольники. Идеальные, без единого дефекта, но шаг тот же. Он померил окулярной шкалой. Четыре деления с хвостиком. И там, и там.
Финеас Мейсон снял перчатки, сел на табурет и посмотрел на наклейку «Паркер и Паркер Энерджи».
— Нашёл, — сказал он вслух в пустой мастерской. — Слышишь, Томми? Нашёл я его.
Часы с кукушкой в соседней комнате, которые не ходили третий месяц, ничего не ответили.
Вечером он позвонил детективу Гаррити, номер которого ему оставили ещё в ноябре. Детектив приехал через час, посмотрел в микроскоп, покивал, разложил пластинки по двум пакетам и расписался на каждом.
— Утром будут в лаборатории, мистер Мейсон. Я сам отвезу, чтобы не потерялись по дороге. У нас, знаете, теряется всё, что не прибито.
— Кто это сделал? — спросил Мейсон, когда Гаррити уже стоял в дверях. — Имя, детектив. Я девять месяцев жду имени.
— Фирма «Паркер и Паркер Энерджи», Лонг-Айленд-Сити. Владелец Бенджамин Паркер, электрик из Квинса. — Гаррити надел шляпу. — Только вы, мистер Мейсон, имя это пока никому. И сами к нему не ездите. Дайте нам сделать работу. Хорошо?
Мейсон записал фамилию на том же листке, где в ноябре нарисовал медвежонка и написал «Кто?». Под вопросом теперь стоял ответ. Обещать он ничего не стал, а Гаррити, кажется, и не ждал обещаний.
* * *
Эксперт-криминалист Анита Ромеро работала в лаборатории полиции Нью-Йорка на Джамейка-авеню одиннадцатый год и за это время научилась по пометке «срочно» на пакете определять, кто его прислал: у одних детективов «срочно» значило «к пятнице», у других «вчера». У Гаррити «срочно» обычно значило, что кто-то наверху очень хочет определённого результата. Пакеты ей принесли в среду в восемь утра. К полудню она закончила.
Две пластинки стеклокерамики. Одна из пакета с ноябрьским номером дела, смерть Томаса Мейсона. Вторая свежая, из промышленной батареи. На обеих правильная шестиугольная решётка. Период на первой 4,30 микрона, на второй 4,31. Состав стекла близкий.
Различия тоже были. На ноябрьской пластинке решётка шла через всю толщину и была закручена спиралью, и как это сделано, Ромеро не понимала, хотя честно просидела над этим лишний час и даже позвонила бывшему однокурснику в Корнелл, который тоже не понял и попросил прислать ему образец «просто посмотреть». На свежей решётка была только на поверхности, с дефектами по краям. Ромеро записала это честно, в третьем пункте, мелким шрифтом, потому что форма заключения у них была старая и для третьего пункта там оставалось ровно две строчки.
А в первом пункте, крупно, стояло: «Период и геометрия микроструктуры совпадают. Высока вероятность происхождения обоих образцов от одной технологии или одного источника».
Через час ей позвонил детектив Гаррити и поблагодарил так тепло, что Ромеро насторожилась. Через два часа позвонил капитан Стейси и спросил, кто дал ей запрос. Ромеро ответила. Капитан молча повесил трубку, и это молчание ей понравилось ещё меньше, чем благодарность Гаррити.
Третий пункт никто из них не дочитал.
* * *
Холлоуэй нашёл меня во вторник после обеда в сухой комнате. Я проверял влажность. Она была в норме, и я проверял её третий раз подряд, просто чтобы не выходить к людям. В сухой комнате хорошо прятаться: туда никто не заходит без халата, бахил и уважительной причины, и там так тихо, что слышно, как гудит осушитель.
Он зашёл, закрыл за собой стеклянную дверь и постоял, глядя на табло.
— Ноль целых шесть десятых, — сказал он. — Можно было не проверять, Питер. Датчик я менял в пятницу, он врёт максимум на пять сотых. Я, собственно, не про влажность. Можно вас на минуту?
— Вы уже зашли.
— Да. — Холлоуэй не улыбнулся. Он вообще улыбался редко, а с той ночи, когда у нас ограбили гараж, не улыбался ни разу. — Я понимаю, что вы обо мне думаете. Доказывать ничего не буду, это бессмысленно, вы инженер, вы всё равно поверите только приборам. Но одну вещь скажите себе, когда будете думать. Эти батареи я делал честно. Каждую. Восемьсот сорок штук с первого июля, ноль возвратов. Этот завод лучшее, что я сделал за двенадцать лет. Мне не хотелось бы, чтобы с ним что-нибудь случилось.
— Не хотелось бы, — повторил я. — То есть что-то всё-таки случится?
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом на табло, потом снова на меня, и я вдруг понял, что он не знает, куда деть руки. В халате нет карманов.
— Будьте осторожны. Вы и ваш дядя. Я серьёзно, Питер. Больше ничего сказать не могу, и, честно говоря, уже сказал больше, чем стоило.
Он вышел. Я стоял и смотрел ему вслед через стекло, как он снимает бахилы у двери, аккуратно, сначала левую, потом правую, и бросает их в мусорку точно, не промахнувшись. Человек, которого я подозревал полгода, только что почти признался и одновременно предупредил. Я открыл его строку на панели, в первый раз за всё время. Двадцать три. Для человека, который меня, возможно, продал, это было много. Для человека, который меня не продавал, мало. Я не знал, что из этого верно, и панель, как обычно, не собиралась мне подсказывать.
Вечером я выпросил у Эм-Джей ещё неделю. Кадр двести сорок второй должен был выйти двадцать пятого, теперь первого сентября. Эм-Джей сказала, что я издеваюсь, что Джеймсон каждое утро спрашивает её про «Оскорп» таким голосом, будто она лично украла у него сенсацию, и что это последний раз. Потом, уже другим голосом, спросила, правда ли у нас ограбили гараж и цел ли я. На панели у неё стало тридцать восемь.
* * *
Гвен пришла в гараж в среду, в десять вечера, без звонка. Ночник у двери вспыхнул ей навстречу, но дядя на раскладушке даже не пошевелился: за неделю привык. Гвен прошла мимо него на цыпочках, что при её нынешней лёгкости выглядело как фокус, и поманила меня во двор.
— Отец ругался по телефону, — зашептала она, едва я закрыл дверь. — С Гаррити. Я через стенку слышала, у нас стенки картонные, папа сто раз обещал утеплить. Он ему: «Рэй, я велел докладывать мне лично. Что значит, ты уже отдал запрос в лабораторию? Через чью голову?» Тот что-то бубнил. А папа: «Ещё один шаг без меня, и я тебя отстраню». И трубку бросил. Питер, он так трубки не бросает. Он их кладёт. Аккуратно, двумя руками. Мама над этим смеялась.
— Какой запрос?
— Не знаю! Он не сказал, а я не могла спросить, я же не должна была слышать. Он потом сидел на кухне до трёх ночи. Я такое лицо у него видела один раз, когда маму в больницу увезли.
— Гаррити, — сказал я. — Это Гаррити сидел у отца в кабинете, когда дядя приходил. Дядя мне сам сказал.
Гвен побледнела, и даже в темноте двора это было видно.
— Подожди. Твой дядя ходил к моему отцу? Когда?
— В понедельник. И рассказал всё, что знал. Кражу, Уэсли, профсоюз. И Ред-Хук.
— При Гаррити.
— При Гаррити.
Гвен села на ступеньку крыльца, как будто у неё вдруг кончился заряд.
— Он к нам на ужин приходил, — сказала она. — Помнишь, я тебе рассказывала? Сидел, ел мамин пирог и спрашивал меня, как бы между делом, есть ли у меня в классе кто-нибудь, кто хорошо разбирается в электронике. Питер, это он вёл обыск на складе. Восемь месяцев готовил, а склад у него из-под носа увели по анонимке. Он ищет Призрака. И тут к нему приходит твой дядя и сам говорит: племянник в октябре спросил у меня адрес.
— Он не знает, что это мы.
— Ему и не надо знать! Он сложит. Адрес, через неделю конверт, мальчик с электроникой, девочка, которая с ним всё время. Он ещё в октябре сложил, просто доказать не мог. — Гвен закрыла лицо руками. — Чёрт. Чёрт, чёрт. Это я виновата. Надо было сразу папе сказать, ещё после того ужина.
— Что сказать? Что детектив задаёт вопросы? Ему за это платят.
— Что он задавал вопросы, на которые уже знал ответ. — Гвен подняла голову. — Папа говорит, это первое, на что смотришь. Если человек спрашивает, а сам не слушает ответ, значит, он не спрашивает. Он проверяет, врёшь ты или нет. Он мне это в подвале объяснял.
— В каком подвале?
Гвен прикусила губу. Поняла, что сказала лишнее, и сделала вид, что очень заинтересовалась шнурком на кроссовке.
— Неважно. Потом расскажу, правда. Питер, надо что-то делать. Прямо сейчас, а не через неделю.
Я позвонил Мёрдоку. Одиннадцать вечера, мобильный. Он взял после первого гудка, голос был совсем не сонный, и мне в который раз подумалось, что Мёрдок, наверное, вообще не спит, а просто сидит в темноте и ждёт, кто ему позвонит. Для слепого, правда, темнота не самое странное место.
— Мистер Мёрдок, это Питер Паркер. Простите, что так поздно. Детектив Гаррити отправил в лабораторию какой-то запрос по нашей фирме. Через голову капитана Стейси. Капитан об этом не знал.
— Откуда ты это знаешь?
Я посмотрел на Гвен.
— От человека, которому верю.
— Хороший ответ, — сказал Мёрдок. — Плохой для суда, но хороший. Теперь слушай внимательно, Питер, потому что повторять я буду, только если ты попросишь. Во-первых. Если к тебе или к дяде придёт полиция, вы не говорите ни слова. Ни про фирму, ни про склад, ни про погоду. Погода особенно опасна, с неё начинают. Вы говорите одну фразу: «Мой адвокат Мэттью Мёрдок». И звоните мне. Во-вторых. Если кто-нибудь, полицейский, профсоюзный деятель, кто угодно, предложит тебе обмен, сделку, услугу за услугу, ты не отказываешься и не соглашаешься. Ты говоришь, что подумаешь, и звонишь мне. Повтори.
— Ни слова. «Мой адвокат Мэттью Мёрдок». Звоню вам. Никаких сделок без вас.
— В-третьих, иди спать. Хотя ты не пойдёшь, я по голосу слышу.
Не пошёл. Мы с Гвен просидели на крыльце до полуночи и перебирали, что ещё можно сделать. Пойти к её отцу? И что ему сказать? Всё. А всё значило панель, крыши, Ред-Хук, мишку под столом и парня в Бушвике. Гвен сказала, что папа выслушает. Я спросил, поверит ли. Она не ответила, и это было честнее любого ответа.
За весь тот вечер я съел полбутерброда, и то потому, что Гвен вложила его мне в руку и стояла рядом, пока я не откусил. Полоски Голода и Энергии висели в красном, Гигиена в жёлтом, Общение, наоборот, держалось в зелёном, потому что Гвен никуда не уходила, и я впервые подумал, что из всех полосок на панели только эта зависит не от меня одного.
В полночь она ушла, и не по улице, а по крышам, я видел, как серая тень мелькнула на гараже Розенбергов и пропала. Я вернулся в гараж и долго смотрел на дядю. Он спал на спине, с монтировкой у изголовья. Гном стоял на верстаке, там, где дядя его оставил. Мордой к раскладушке, как сторож, которого никто не нанимал.
* * *
В четверг утром дядя жарил яичницу. Сам. Тётя после ночной смены спала, а дядя, который за всю жизнь, по её словам, не приготовил ничего сложнее бутерброда, стоял у плиты в её фартуке с подсолнухами и сосредоточенно переворачивал яйца лопаткой, как будто это была скрутка под напряжением.
— Садись, Пит, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня завтрак от шефа. Шеф, правда, работает первый день, так что жалобы принимаются в письменном виде, в трёх экземплярах, и рассматриваются в течение месяца.
— Ты же не умеешь.
— Я тридцать лет смотрел, как это делает Мэй. Теоретически я специалист. У нас в восемьдесят девятом был один парень, Сэл Гаргано, он десять лет смотрел, как работает мастер, а потом пришёл на объект и с первого раза собрал щит на четыреста ампер. Правда, потом выяснилось, что он его собрал зеркально, и три этажа на Флэтбуш-авеню неделю жили с выключателями вверх ногами. Но собрал же.
Яичница вышла подгоревшей с одного края и сырой с другого, примерно как мой первый трансформатор. Дядя положил её мне торжественно, двумя руками. Я съел всё.
— Ну? Как оцениваешь?
— С характером, — сказал я. Это было слово Гвен.
Дядя засмеялся. Потом перестал, вытер руки о подсолнухи и сел напротив.
— Пит, послушай. Что бы ни было дальше. Я на тебя не злюсь, ты понял? Обижен, это да. Сильно. И боюсь, честно скажу, так, как не боялся с тех пор, как ты маленький с температурой сорок лежал. Но злости нет. Ты мне это запомни, ладно? На случай, если я потом начну орать.
— Ладно.
— Вот и хорошо. Доедай. У нас сегодня партия для Кауфмана, а Луис без меня опять начнёт переставлять паллеты по цвету.
* * *
Дядю арестовали в четверг, двадцать пятого августа, в девять сорок утра. На заводе.
Я был в цеху, у третьей линии, когда вошли четверо. Двое в форме, двое в пиджаках. Одного я узнал сразу, по усам и хорошему для детектива пиджаку.
Цех замолкал по частям, как замолкает класс, когда входит директор. Сначала встала намоточная машина, потому что Луис ударил по аварийной кнопке. Потом затих робот-сварщик. Потом люди за столами, один за другим, и последним выключил радио Рамон, у которого всегда играла сальса. Сорок человек стояли и смотрели, как детектив Гаррити идёт через зал к конторе.
Дядя вышел навстречу в рабочей куртке, с планшетом в руке.
— Бенджамин Паркер?
— Он самый. Чем обязан, детектив? Если по краже, то я вам в понедельник всё рассказал, второй раз будет то же самое, только медленнее.
— Не по краже. — Гаррити остановился в двух шагах. — Бенджамин Паркер, вы арестованы по подозрению в непредумышленном убийстве второй степени. Смерть Томаса Мейсона, девятнадцати лет, двенадцатого ноября прошлого года, в результате поражения электрическим током при вскрытии устройства, изготовленного с применением технологии компании «Паркер и Паркер Энерджи», единственным владельцем которой вы являетесь. А также по подозрению в соучастии в незаконном проникновении на частную территорию по адресу Ван-Брант-стрит, сто шестьдесят, Бруклин, в октябре прошлого года. Вы имеете право хранить молчание…
Он читал права ровно, не торопясь, как читают их в кино, только в кино я всегда думал, что это для красоты, а оказалось, что так и есть на самом деле. Я его не слышал. В голове крутилось одно слово: Мейсон. Томас Мейсон. Девятнадцать лет. Медвежонок.
Дядя дослушал, не перебивая, и протянул планшет Луису.
— Третья линия на тебе, Луис. Партия для Кауфмана в понедельник, сто двадцать штук, не забудь про сертификаты, без них он не примет. Холлоуэй, робот опять глючит на шестом шве, посмотри. И паллеты по цвету не переставлять, я узнаю.
Холлоуэй, стоявший у робота, кивнул. Лицо у него было белое, белее его халата.
Полицейский в форме достал наручники. Дядя посмотрел на них, потом на Гаррити.
— Это обязательно? При людях? Я, детектив, тридцать лет никуда не бегаю. И сейчас не собираюсь, у меня партия в понедельник.
— Обязательно, — сказал Гаррити.
Дядя протянул руки. Щёлкнуло. Кто-то из Луисовых двоюродных братьев выругался по-испански, длинно и с чувством, и Луис рявкнул на него так, что тот замолчал на середине слова.
Дядя повернул голову и нашёл меня взглядом через весь цех.
— Пит! — сказал он громко. — Позвони Мёрдоку. Прямо сейчас. Тёте скажешь сам, слышишь? Не по телефону. Поезжай к ней в больницу. И никаких глупостей, Пит. Никаких. Мне тут одного арестованного Паркера хватит.
— Понял, — сказал я. Голос не слушался.
Я шагнул к нему. Полицейский выставил руку.
— Назад, парень.
— Стой там, Пит, — сказал дядя. — Всё нормально. Стой там.
Нормального не было ничего. Но я остановился. Дядя всю мою жизнь говорил «стой там», когда лез в щиток под напряжением, и я всю жизнь стоял, и ноги, оказывается, это запомнили лучше головы.
Его вывели. Луис подошёл, положил мне руку на плечо и ничего не сказал. Рука у него была тяжёлая и горячая.
Гаррити вышел последним. На пороге обернулся, посмотрел на меня и вернулся. Через весь цех, медленно, мимо людей, которые расступались перед ним, как перед тележкой с кислотой. Встал передо мной и достал из кармана визитку. Белый плотный картон без логотипа, две строчки: «Джеймс Уэсли. Юнион Аллайд Консалтинг».
— Мой адвокат Мэттью Мёрдок, — сказал я раньше, чем он открыл рот. Голос дрожал, но я это сказал.
Гаррити усмехнулся.
— Слепой из Адской кухни. Знаю, знаю, пусть звонит, у него хороший голос по телефону. — Он наклонился ближе и заговорил тихо, чтобы слышал только я. — Твой дядя может выйти хоть завтра, сынок. Для этого нужно всего ничего. Либо найдётся человек, который даст правильные показания. Либо фирма, которая на твоего дядю записана, перестанет быть интересной следствию. Ты парень умный, все говорят. Подумай. Тебе позвонят.
Он сунул визитку мне в нагрудный карман рабочей куртки, похлопал по нему ладонью, как хлопают по плечу старого приятеля, и ушёл.
На панели, в углу, где обычно висели полоски, горело новое состояние. Красное. Отчаяние. А в ячейке желаний, которая не открывалась с мая, появилась строчка.
[Вернуть дядю Бена домой: +10 000]
Впервые за год я не стал гадать, чьё это желание. Моё. Целиком моё.
* * *
Тётю я нашёл в кардиологии, у поста. Она заполняла журнал и смеялась с молоденькой рыжей медсестрой над чем-то, что, судя по жестам, касалось пациента из седьмой палаты и его вставной челюсти. Увидела меня, и смех оборвался. Ей хватило одного взгляда.
— Что с Беном? — спросила она. Сразу так, без «что случилось».
— Он живой. Тёть Мэй, он живой и здоровый, с ним ничего не случилось. Его арестовали.
Рыжая медсестра тихо ушла. Тётя положила ручку на журнал, ровно, параллельно краю, как кладут скальпель на поднос, и отвела меня в сестринскую. Там стоял продавленный диван, кофеварка и холодильник с магнитиками из Атлантик-Сити.
— Садись. Рассказывай по порядку. Кто, за что, куда повезли, кто адвокат.
Я рассказал. Про Гаррити, про Мейсона, про обвинение. Про то, что Мёрдок уже едет в участок и что предъявление обвинения завтра в Бруклине, на Шермерхорн-стрит.
— Томас Мейсон, — сказала тётя. — Девятнадцать лет. Это тот мальчик, который в ноябре погиб от какой-то коробки? У нас в отделении про него говорили, его же к нам сначала везли.
— Да. И они говорят, что эту коробку сделала дядина фирма.
— Бен, — сказала тётя, — двадцать шесть лет делает так, чтобы вещи не убивали людей. Это его работа, Питер. Он из-за одной незаземлённой розетки у соседей может не спать. — Она повернулась ко мне. — Ты знаешь, что это за коробка?
Я молчал.
— Питер.
— Знаю. Её делал не дядя, тёть Мэй. И не фирма. Я знаю, откуда она. Дядя даже не знал, что она существует.
Тётя смотрела на меня долго, и я впервые в жизни не мог понять по её лицу, что она думает. Потом встала и обняла. Крепко, так, что у меня хрустнуло плечо.
— Я сейчас не спрашиваю, — сказала она мне в ухо. — Слышишь? Сейчас не спрашиваю. Потом спрошу, и ты мне ответишь. А сейчас я отпрошусь у старшей, мы поедем домой, я поставлю суп, потому что Бен завтра выйдет голодный, они всегда выходят голодные. Потом будем звонить Мёрдоку, Кауфману, Луису и всем, кому надо. И мы его вытащим. Понял меня?
— Понял.
Она отстранилась. Глаза у неё были совершенно сухие, и вот это, если честно, напугало меня сильнее всего за день.
— Жди у выхода. И купи в автомате воды, ты белый, как простыня.
У тёти на панели горели Тревога, Решимость и Злится. Все три сразу, я такого у неё ещё не видел. И я подумал, что если бы Гаррити мог видеть то же, что вижу я, он бы, наверное, поостерёгся.
Глава 23
Предъявление обвинения проходило в пятницу, в двенадцать двадцать, в зале номер два уголовного суда Бруклина. Я до этого видел суды только в сериалах, где всё красиво: дубовые панели, тишина, судья с молотком. В зале номер два дубовые панели были, но на этом сходство кончалось. Зал был набит задержанными, адвокатами, родственниками и полицейскими, кто-то спал на скамейке, кто-то ругался с приставом, у кого-то в сумке без перерыва звонил телефон с мелодией из «Звёздных войн». Дело дяди вызвали между мужчиной, который украл в магазине шесть бутылок шампуня, и женщиной, которая подожгла машину бывшего мужа и, судя по её лицу, ни капли об этом не жалела.
Ждали мы этого заседания с восьми утра. Очередь в зал начиналась на лестнице, выходить из неё было нельзя, потому что пристав пускал строго по списку, а дядино дело стояло где-то в середине, между двумя кражами из магазина и одним пьяным водителем. К полудню Нужда у меня на панели стояла в оранжевом, а тётя, заметив, как я переминаюсь с ноги на ногу, молча покачала головой: уйдёшь — не пустят обратно. Я стоял и думал оСтальном мочевом пузыре за десять тысяч баллов, который год назад казался мне самой бесполезной наградой на свете.
Дядю ввели через боковую дверь, в той же рабочей куртке, небритого. Он нашёл глазами нас с тётей, кивнул и попробовал улыбнуться. Не получилось. За ночь он как будто стал ниже ростом, и я не знал, что с этим делать, потому что дядя Бен ниже ростом — это было что-то из области невозможного, вроде ходячего гнома.
Мёрдок стоял у стола защиты, в сером костюме, с тростью. Рядом Нельсон с папкой, из которой торчали жёлтые закладки. Со стороны обвинения сидел помощник прокурора, молодой, в очень хорошем галстуке, синем с серебристой искрой, таком новом, что на нём, кажется, ещё угадывались складки от упаковки.
Судья прочитала обвинение и спросила, как подзащитный признаёт себя.
— Невиновен, ваша честь. По всем пунктам.
— Обвинение?
— Ваша честь, мы просим залог в пятьсот тысяч долларов, — помощник прокурора поправил галстук. — Обвиняемый владеет предприятием с оборотом в несколько миллионов, у него есть ресурсы для побега. Кроме того, в деле фигурирует несовершеннолетний член семьи, и мы опасаемся давления на свидетелей.
— Ваша честь, позвольте мне перевести это с прокурорского на английский, — сказал Мёрдок, повернувшись на голос судьи. — Мистеру Паркеру пятьдесят шесть лет. Тридцать из них он живёт по одному адресу в Квинсе. Двадцать шесть лет он работает электриком с лицензией штата, и за это время на него не поступило ни одной жалобы, что для электрика в Нью-Йорке, поверьте, почти чудо. Предприятию, о «миллионах» которого говорит обвинение, девять месяцев, и миллионы эти существуют пока на бумаге, в контракте с Управлением по делам ветеранов. А дом, в котором мистер Паркер живёт тридцать лет, заложен под кредит этого самого предприятия. Бежать ему некуда и не на что. Мы просим освобождения под подписку.
Судья посмотрела на дядю поверх очков. Посмотрела так, как тётя смотрит на градусник: быстро, без эмоций и сразу всё понимая.
— Залог двести пятьдесят тысяч. Сдать паспорт, не покидать штат, не контактировать с семьёй потерпевшего. Следующее заседание через тридцать дней. Следующее дело.
Двести пятьдесят тысяч. У нас не было и десяти. У меня было три тысячи девятьсот параграфов, которые здесь стоили ровно столько же, сколько бумажки из «Монополии».
— Не дёргайся, — тихо сказала тётя и сжала мою руку. — Я вчера всё узнала. Пока ты спал, я обзвонила полгорода.
Полгорода, как выяснилось, звали Арни Кауфман. В четыре часа он приехал в контору поручителя напротив суда, в своём вязаном жилете, и подписал залоговое обязательство на двадцать пять тысяч, десять процентов суммы, под залог своих акций «Сильвер-Лайн». Поручитель, толстый мужчина с золотой цепью и фотографией собственного бульдога на столе, посмотрел на Кауфмана с огромным уважением, видимо, нечасто к нему приходили клиенты в вязаных жилетах. Когда тётя начала Кауфмана благодарить, он поднял ладонь.
— Миссис Паркер, подождите, дайте мне сказать, я старый, мне надо успеть. Помните фотографию, которая висит у вас в цеху? Моя Рут на остановке на Сентрал-авеню, одна. Двадцать лет она никуда не ездила без меня, потому что свинец весил двадцать шесть килограммов, а у неё руки. В прошлую субботу она поехала к сестре в Нью-Рошелл. Сама. И позвонила мне оттуда, и сказала: «Арни, я тут сижу у Сары на кухне, и мне не надо, чтобы ты за мной приезжал». Вы понимаете, что это значит для мужа, которому семьдесят один год? Так что не благодарите. Пожалуйста. Мне от благодарности неловко, а мне в моём возрасте неловко нельзя, давление.
Дядю выпустили в половине седьмого вечера. Он вышел из боковой двери изолятора на Атлантик-авеню с бумажным пакетом, в котором лежали ремень и шнурки. Тётя подошла первой и обняла. Они стояли посреди тротуара, и люди их обходили, а один курьер на велосипеде даже притормозил, посмотрел и поехал дальше, покачав головой. Наверное, у этого здания и правда видел.
Потом дядя посмотрел на меня через тётино плечо.
— Пит, — сказал он. — Я жрать хочу. Там кормили, но это было не жрать. Это было что-то другое. Какое-то научное явление. Тебе бы понравилось, ты бы его изучил.
Я засмеялся и не мог остановиться. Смеялся, пока тётя не посмотрела на меня, и тогда я понял, что это уже не смех, и отвернулся к стене.
* * *
В субботу в девять утра к нам приехал Луис. С Розой, с Аной и с белым конвертом.
— Это от ребят, — сказал он и положил конверт на кухонный стол перед дядей, рядом с сахарницей. — С завода. Скинулись. Тысяча восемьсот сорок долларов. На адвоката, на бумаги, на что надо.
— Луис. — Дядя смотрел на конверт и не трогал его, как не трогают провод, про который не знают, под напряжением он или нет. — Убери. Я не возьму.
— Возьмёшь, hermano. Ты мне в ноябре свои отпускные в карман совал, я не взял, гордый был. Дурак был, ¡Dios mío, какой дурак! Теперь ты не возьмёшь, и дураком будешь ты. А в бригаде одного дурака хватает, это ещё мой отец говорил, а он сорок лет на стройке.
— Это деньги ребят, Луис. У них семьи, дети, у Рамона кредит на машину.
— Бен. — Луис сел напротив и положил на стол обе руки. — Я никого не просил. Слышишь? Ни одного человека. Мигель из ночной смены пришёл вчера и положил двести. Двести, Бен. У него трое детей и жена не работает. Я ему говорю: Мигель, ты что, с ума сошёл? А он говорит: «Мистер Паркер взял меня на работу, когда меня после условного нигде не брали, даже на автомойку». Ты знал, что у Мигеля условный?
— Знал.
— И взял.
— Он хороший сварщик. Шов кладёт ровнее, чем я в его годы.
— Вот! — Луис ткнул пальцем в конверт. — Вот поэтому. Бери и не позорь меня перед Розой.
Роза, которая всё это время стояла у плиты рядом с тётей и делала вид, что помогает ей резать хлеб, кивнула так энергично, что у неё звякнули серьги.
Дядя взял конверт, подержал и отдал тёте, не глядя. Тётя убрала его в тот самый ящик комода, где уже лежали договор залога и банковская книжка. Ящик этот за последний год стал у нас чем-то вроде семейного архива плохих новостей, и я подумал, что когда-нибудь, если всё кончится хорошо, надо будет положить туда что-нибудь хорошее, просто для равновесия.
Ана всё это время стояла у двери. Потом подошла ко мне.
— Пит, — сказала она тихо, чтобы взрослые не слышали. — Папа мне рассказал про склад. Про то, что прошлой осенью кто-то всё это остановил. Он думает, это ты. — Она посмотрела на меня. — Я не спрашиваю, правда это или нет. Я просто хочу сказать, что серый «Шевроле» больше не стоит у моего общежития. Год уже не стоит. Я всё время на него смотрела, когда шла на лекции. А теперь смотрю на лекции. Вот. Спасибо.
Я не знал, что ответить. Ана быстро обняла меня и отошла к матери, а я остался стоять у двери с таким чувством, будто мне вручили медаль, которую я не заслужил, и одновременно повестку, которую заслужил.
* * *
Мёрдок вызвал меня в субботу днём, одного. Дядя хотел поехать, но Мёрдок сказал ему по телефону: «Мистер Паркер, мне нужно поговорить с Питером без вас. Это для вас важно». Дядя посмотрел на меня, потом на тётю и остался. Я видел, как ему это далось: он сел в кресло и взял газету, не открывая её.
В кабинете над химчисткой было жарко. Кондиционер в окне хрипел и почти не холодил. Нельсон сидел с ноутбуком, Мёрдок стоял у окна спиной к нам. Внизу, судя по звукам, кореянка из химчистки торговалась с клиентом за пятно на пиджаке и, кажется, выигрывала.
— Фогги, будь добр, третий пункт.
Нельсон прочитал заключение эксперта Ромеро, пункт третий, мелкий шрифт. На первом образце, из дела Мейсона, микроструктура сквозная, на всю толщину, спиральная. На втором, из батареи «Паркер и Паркер», поверхностная, около микрона, с краевыми дефектами. Технология изготовления первого образца эксперту неизвестна.
— Понимаешь, что это значит? — Мёрдок повернулся.
— Что они разные?
— Что они разные внутри, Питер. Сверху две пластинки одинаковые, и прокурор будет показывать присяжным именно верх, две красивые картинки с шестиугольниками. А внутри одна прошита насквозь, а вторая только поцарапана. И их собственный эксперт пишет, что понятия не имеет, как сделана первая. Значит, фирма твоего дяди сделать её не могла. Это не я сказал, это написано в их бумаге. Мелким шрифтом, но написано.
— То есть дядю отпустят?
— Нет. То есть у меня есть аргумент. Прокурор скажет: подумаешь, ранний прототип, сначала делали сложно, потом упростили для серии. Присяжные посмотрят на картинки и не станут читать мелкий шрифт, они никогда его не читают, иначе у людей не было бы кредитов. Мне нужно больше. Мне нужно показать, откуда взялась коробка, если не с завода.
Он сел за стол.
— Фогги, выйди, пожалуйста, на пять минут.
Нельсон вздохнул, взял ноутбук и вышел. Кондиционер хрипел.
— Питер, — сказал Мёрдок. — В январе я спросил тебя, откуда технология. Ты сказал «блошиный рынок». В июле я спросил, почему ты не отдаёшь документацию. Ты сказал «не могу». Сейчас твоему дяде грозит до пятнадцати лет. Я спрашиваю в третий раз, и это последний раз, когда я спрашиваю вежливо. Всю правду можешь не говорить, если не можешь. Но про коробку с медвежонком мне нужна вся.
Я смотрел на его красные очки. В голове крутилось одно и то же: Гвен на стене, Гвен под столом в офисе Карлоса, Гвен, которая отклеила бы мишку, если бы я не сказал «оставь». Это было моё «оставь». Не её.
— Это была радионяня, — сказал я. — Детская. Я её купил в октябре, чтобы слушать склад в Ред-Хуке. Поставил под стол в офисе управляющего, на двусторонний скотч. Записывал разговоры, узнал про контейнер, скопировал бухгалтерию и отправил конверт в участок. Это я сдал склад, мистер Мёрдок. А радионяню забыл забрать. Её нашли люди Уэсли после обыска и отдали Мейсону. Его племянник её вскрыл.
Мёрдок молчал долго. Пальцы, сложенные домиком, не шевелились.
— Ты поставил её под стол, — сказал он наконец. — В офисе на мезонине. На складе, где был охранник и шестеро грузчиков. Через люк в крыше, я полагаю. Сам.
— Сам.
— Вот тут ты соврал, Питер. Всё остальное правда, а «сам» нет. Не спрашивай, как я это слышу, я всё равно не объясню так, чтобы ты поверил. Кого ты защищаешь?
Я молчал. Сказать мне было нечего, а врать второй раз подряд человеку, который слышит враньё, было, по-моему, просто глупо, как пытаться обмануть детектор дыма зажигалкой.
— Хорошо, не говори. Тогда слушай. Чтобы снять с дяди обвинение, мне нужно доказать, что коробка не изделие фирмы. Что её купил ты, частное лицо, несовершеннолетний, для своих целей, и на склад она попала без ведома фирмы. Для этого ты должен выйти свидетелем. Под присягой. И сказать то, что сейчас сказал мне.
— Я выйду.
— Подожди, не геройствуй, ты не дослушал. — Мёрдок поднял руку. — Как только ты скажешь под присягой, что поставил коробку на склад, прокурор спросит, как ты туда попал. Через люк, на высоте трёх этажей, мимо охраны. Спросит, кто был с тобой. Спросит, откуда у тебя радионяня, которую не может вскрыть ни один специалист в Нью-Йорке, и почему внутри неё кубик, который убивает током. Он будет спрашивать про каждую мелочь, Питер, это его работа, и делает он её хорошо, у него галстук за двести долларов. И если ты соврёшь хоть раз, присяжные это увидят, и тогда никакой третий пункт не поможет.
— А если я не выйду?
— Тогда я защищаю твоего дядю тем, что есть. Третьим пунктом, его биографией, тридцатью годами в Квинсе. Может, хватит. Может, нет. — Мёрдок снял очки и потёр глаза. Я впервые их увидел: светлые, неподвижные, смотрящие куда-то сквозь стену, как будто за стеной было что-то поинтереснее меня. — Решать не мне. Но решить ты должен до следующего заседания. И ещё. Тот, кого ты защищаешь. Если ты выйдешь свидетелем, его найдут через тебя. Поговори с ним, прежде чем решать.
Когда я вышел, Нельсон сидел в приёмной на подоконнике и ел пончик.
— Ну что, насквозь тебя увидел? — спросил он сочувственно. — Не переживай, он со всеми так. Я с ним с первого курса, восемь лет, и ни разу не смог ему соврать. Даже про то, кто съел его сэндвич с индейкой. А это был я. Он до сих пор помнит. Пончик хочешь? С кремом. Бери, бери, тебе сейчас глюкоза нужнее, чем мне.
Пончик я взял. Он был ужасный, с кремом, который по вкусу напоминал зубную пасту, и это был лучший пончик в моей жизни, потому что его мне дал человек, который ничего от меня не хотел.
* * *
Гвен я нашёл вечером на детской площадке за её домом. Она сидела на качелях одна, в той самой серой толстовке, и раскачивалась так слабо, что качели почти не двигались. Увидела меня, ничего не спросила и подвинулась.
Я сел. Качели скрипнули, а на соседней скамейке пожилая дама с йоркширским терьером посмотрела на нас с осуждением.
— Мёрдок знает, что я был не один, — сказал я. — Я сказал «сам», а он услышал, что вру. Не знаю как. Может, у слепых правда слух другой.
— Что он ещё сказал?
Я рассказал. Про свидетельство, про присягу, про вопросы, которые зададут. Гвен слушала молча, потом остановила качели ногой.
— Выходи, — сказала она.
— Гвен…
— Выходи свидетелем и говори правду. Про меня тоже. Нет, дай договорить, Паркер, я репетировала это полдня перед зеркалом, и если ты меня собьёшь, я начну сначала. Твой дядя сидит дома под залогом в четверть миллиона за то, что сделали мы. Не он. Мы с тобой. Я с июня учусь у папы, как делать это правильно, и знаешь, что он мне сказал в первый же день? Задержать мало. Надо, чтобы потом можно было доказать. А для этого нужен свидетель, который не врёт. — Она отвернулась. — Я больше не хочу, чтобы из-за меня кто-то сидел. Ни Луис, ни Шерил, ни твой дядя. Хватит.
— Чему ты учишься у папы? Ты в среду тоже сказала про подвал.
Гвен посмотрела на меня и засмеялась, коротко и невесело.
— Воскресенья. Помнишь, ты всё спрашивал, куда я пропадаю по воскресеньям? Я тренируюсь с папой. С июня. У нас в подвале, на старых матах, которые папа помнит ещё по академии. Задержания, захваты, как собирать улики, как не затоптать место. Он меня учит, Питер. И ни разу, ни одного разу не спросил зачем.
На панели её строка светилась. Скрывает что-то исчезло. Вместо него было Облегчение.
— Ты мне не говорила.
— Ты бы начал волноваться, а ты, когда волнуешься, считаешь всё вслух. Я бы не выдержала. Ты бы мне каждое воскресенье считал вероятность перелома ключицы.
У меня в кармане зазвонил телефон. Манхэттенский код, незнакомый номер. Я посмотрел на Гвен. Она посмотрела на телефон, потом на даму с терьером, которая сделала вид, что поправляет терьеру ошейник.
— Бери. И громкую включи.
— Мистер Паркер, — сказал тихий ровный голос без акцента. — Добрый вечер. Джеймс Уэсли. Надеюсь, ваш дядя благополучно добрался домой. Мой работодатель хотел бы встретиться с вами лично. Он полагает, что у вас есть общие интересы. Завтра, в одиннадцать утра, ресторан «Сорренто», Малберри-стрит, сто сорок восемь. Приходите один.
* * *
Один я, конечно, не пошёл.
То есть в ресторан я вошёл один, как велели. Но Гвен в десять сорок пять уже лежала на крыше пятиэтажки напротив, в серой толстовке, с отцовским биноклем. А в кармане у меня лежал предоплаченный телефон, тот самый, из октября, с батареей, которую я вставил обратно впервые за девять месяцев и которая, к моему удивлению, ещё держала заряд.
— Вижу тебя, — сказала Гвен в гарнитуру. — У входа двое. Один слева курит, второй в чёрном «Эскалейде» через дорогу, окна тонированные. Если что, скажи что-нибудь про погоду. Любое слово с «погодой». Я спущусь.
— И что ты сделаешь?
— Понятия не имею, — честно сказала Гвен. — Но спущусь.
Малберри-стрит в воскресенье утром была вся в туристах, которые фотографировали вывески с итальянскими фамилиями и громко спорили, где тут настоящие канноли. «Сорренто» оказался маленьким ресторанчиком с клетчатыми скатертями и фотографиями Синатры на стенах, Синатры молодого, Синатры старого и Синатры, кажется, с хозяином ресторана. Посетителей не было. Пожилой бармен протирал стаканы и очень старательно ничего не замечал. В дальнем углу, за столом на шестерых, сидел один человек.
Он был огромный. Не толстый, а именно огромный, во весь угол, и стол на шестерых перед ним казался детским. Белый костюм, белый платок в кармане, бритая голова. Перед ним стояли тарелка пасты, бокал красного и корзинка с хлебом. Он ел медленно, наматывая пасту на вилку с помощью ложки, и делал это так аккуратно, что на белом костюме не было ни единого пятна.
Уэсли стоял рядом, у стены, в тёмно-синем костюме, сложив руки.
— Мистер Паркер, — сказал огромный человек, не вставая. Голос низкий и неожиданно мягкий. — Благодарю, что пришли. Садитесь. Вы голодны? Сальваторе делает лучшую карбонару южнее Четырнадцатой улицы, а я в своё время ел карбонару в Риме, так что знаю, о чём говорю. Сальваторе! Карбонару молодому человеку. И колу, ему шестнадцать, не хватало ещё, чтобы мистер Мёрдок обвинил меня в спаивании несовершеннолетних.
Я сел. Ноги держали плохо. На панели горело Напуган, и на этот раз она была права целиком, без всяких скидок.
— Меня зовут Уилсон Фиск. Вы, вероятно, обо мне не слышали.
— Не слышал.
— Превосходно. — Фиск улыбнулся. — Это значит, что я хорошо делаю свою работу. Я занимаюсь недвижимостью, логистикой, отчасти профсоюзами. Мистер Уэсли работает у меня и рассказал мне о вас много любопытного.
— Мой адвокат Мэттью Мёрдок.
Фиск посмотрел на меня и засмеялся. Громко, от души, так, что бармен уронил стакан и тут же сделал вид, что не ронял.
— Мёрдок! — Он вытер глаза платком. — Вам повезло, мистер Паркер, искренне. Лучший адвокат Адской кухни и самый упрямый человек, какого я встречал, а я встречал священников. Мы с ним несколько раз пересекались. Передайте ему мой привет, он обрадуется. Нет, не обрадуется. Но передайте.
Принесли карбонару. Я смотрел на неё и не мог взять вилку. Она была очень красивая, с желтком сверху, и есть её было всё равно что подписать что-нибудь, не читая.
— Ешьте, это просто паста, она ни в чём не виновата. А я пока объясню, зачем позвал. — Фиск сложил руки на столе. Руки были огромные, с ухоженными ногтями. — Ваш дядя в беде. Мейсон хочет крови, детектив Гаррити хочет повышения, а помощник прокурора, тот самый, в галстуке, хочет громкое дело перед выборами. Три желания, мистер Паркер, и все три сбываются за счёт одного электрика из Квинса. Ваш адвокат хорош, но против трёх сразу он не выстоит. Никто не выстоит.
— Это вы всё устроили.
— Я ничего не устраивал, — мягко возразил Фиск. — Мейсон сам нашёл сходство. Гаррити сам отвёз образцы. Ваш дядя сам пришёл к капитану Стейси и сам всё рассказал, при свидетеле, что, признаюсь, меня тронуло. Я лишь не мешал. А теперь могу помочь.
— Чем?
— Карлос Мендоса, управляющий складом в Ред-Хуке. Сидит на Райкерс, ждёт суда, очень скучает по дочери. Он может дать показания, что радионяня с медвежонком была его собственная. Куплена на блошином рынке в Нью-Джерси, для дочери. Что он сам прилепил её под стол, чтобы слушать грузчиков, которые у него воровали. Что после обыска её нашли мои люди и, не зная, что это, отнесли мистеру Мейсону, который чинит всё на свете. — Фиск отпил вина. — Никакого проникновения. Никакой фирмы «Паркер и Паркер». Дело рассыплется, ваш дядя вернётся на завод.
— А Мейсон?
— Мистер Мейсон узнает, что ошибся. Он человек разумный и в некотором смысле на меня работает. Иногда.
Я смотрел на него. Карбонара остывала, и желток на ней начал подёргиваться плёнкой.
— А что вы хотите взамен?
— Технологию, — просто сказал Фиск. — Ваш процесс. Сепаратор. Как вы делаете решётку.
— Её украли две недели назад. Из моего гаража.
— Я знаю. Мистер Хаммер очень торопился. Его люди унесли вашу тетрадь, ваше оборудование и одну вещь, которую брать не собирались. Сейчас он очень собой доволен, а это, поверьте, ненадолго. — Фиск наклонился вперёд. — Но вот что я ещё знаю, мистер Паркер. Эксперт Ромеро написала в третьем пункте, что решётка в кубике из медвежонка и решётка в ваших батареях разные. Ваша поверхностная, та сквозная. Ваша копия, понимаете? Хорошая, честная копия. А где-то есть оригинал. И тот, кто его сделал.
У меня похолодели пальцы. Третий пункт, который никто не дочитал. Никто, кроме Мёрдока и, как выяснилось, человека, который ест карбонару с ложкой.
— Мне не нужна ваша копия. Её скоро будет делать Хаммер, и делать хуже вас. Мне нужен оригинал. Или тот, кто его сделал. Или место, где вы его взяли. Я человек терпеливый, я ждал этого здания на Малберри восемь лет. Даю вам неделю. Через неделю мистер Уэсли позвонит, и вы скажете ему, где оригинал. А Карлос Мендоса в тот же день вспомнит, что покупал радионяню для дочери.
Он снова взял вилку.
— Ешьте. Остынет.
Я встал. Карбонару так и не тронул, и мне почему-то было её жалко, как будто она тоже была в чём-то виновата и её тоже никто не простил.
— Спасибо за обед, мистер Фиск.
— Не за что, мистер Паркер. Передайте привет Мёрдоку. — Он не поднял головы от тарелки. — И ещё. Девушке на крыше напротив скажите, что у неё хороший бинокль. Отцовский, я полагаю? Капитан Стейси всегда покупал хорошую оптику.
Глава 24
Гвен ждала меня за углом, на Гранд-стрит, у витрины с фарфоровыми котами, которые махали лапой. Белая, бинокль на шее, и котов этих она, по-моему, даже не замечала, хотя один махал прямо у её уха.
— Он меня видел, — сказала она вместо приветствия. — Как? Там крыша, вентиляционный короб, я лежала за ним сорок минут и не шевелилась. И откуда он знает, что бинокль папин?
— Гаррити. Гаррити был у вас на ужине и видел, что у вас дома есть. И всё, что видит, рассказывает Уэсли.
Гвен сунула бинокль в рюкзак и дёрнула молнию до упора, с таким звуком, будто застёгивала мешок для улик.
— Что он хочет?
Я рассказал. Про Карлоса, про показания, про оригинал.
— Оригинал, — повторила Гвен. — «Светлячок»?
— «Светлячок» у Хаммера, Фиск это знает. Ему нужен не фонарь. Ему нужно место, откуда я его взял. — Я сглотнул. — Гвен, ему нужен магазин. Он не знает, что это панель, он вообще не знает, что это. Но понимает, что откуда-то всё берётся, и хочет туда.
— А если ничего ему не сказать?
— Тогда Мендоса ничего не вспомнит, а дядя сядет.
Мы шли по Гранд-стрит. Туристы фотографировали витрины, кто-то продавал с лотка солнечные очки по пять долларов, а китайская бабушка у входа в рыбную лавку спорила с продавцом так громко и так долго, что вокруг уже собрались зрители. Нормальная воскресная жизнь, в которой никто не обедает с Уилсоном Фиском.
— Есть ещё вариант, — сказал я. — Озборн. Гарри вчера звонил, отец выписался и хочет со мной поговорить, он про это ещё в больнице твердил. У «Оскорпа» лаборатория накопителей, сорок человек. Если их эксперт напишет, что сквозную решётку маленькая фирма в Квинсе сделать не могла, суд поверит. Это «Оскорп», крупнейшая технологическая компания города. Им верят по умолчанию.
— А с чего Озборну тебе помогать?
— С того, что у Эм-Джей есть кадр двести сорок два. Тумблер «LIMITER» в положении «OFF», а за кулисами Норман кивает технику.
Гвен остановилась посреди тротуара. На неё налетел мужчина с пакетами и обругал, и Гвен его, кажется, даже не услышала.
— Ты собираешься торговаться с Норманом Озборном. Ты. Шестнадцать лет. С человеком, который в июле поджарил себя в собственной лаборатории.
— Собираюсь. Мёрдоку я вчера вечером звонил, спрашивал в общих словах. Он сказал, что сделка законная: экспертное заключение, моё добровольное обследование в их клинике и соглашение о конфиденциальности. Сказал, что она ему не нравится, потому что я отдаю себя «Оскорпу» на анализы, но если Озборн согласится, он подпишет. Дядя слушал по громкой и задал один вопрос.
— Какой?
— Спросил ли я девочку, у которой кадр.
Гвен смотрела на меня долго, и я понял, что дядя и она подумали одно и то же, а я об этом не подумал вообще.
— А ты спросил?
— Сегодня спрошу.
* * *
Эм-Джей я позвонил в понедельник вечером. Этот разговор я потом много раз прокручивал в голове и каждый раз хотел провести его иначе, и каждый раз в моей голове он всё равно шёл одинаково, потому что сказанного уже не вернёшь, это не холодильник.
— Эм-Джей, кадр нельзя публиковать. Ни первого сентября, ни потом. Вообще.
— Что? — голос у неё стал очень тихим. Это было хуже, чем если бы она закричала.
— Завтра я встречаюсь с Озборном. Предлагаю сделку: его эксперт помогает дяде, а кадр остаётся у тебя. Мёрдок подпишет соглашение о конфиденциальности, всё законно.
— Подожди. Подожди-подожди-подожди, Паркер. Давай я перескажу, а ты поправишь, если я что-то не так поняла. Ты хочешь продать мой кадр Озборну. Чтобы он его закопал. И ты сначала договорился с адвокатом, с дядей, наверное, ещё с Гвен, со всеми, а мне звонишь последней, сообщить. Я правильно поняла?
— Не продать. Обменять. На дядю.
— Это мой кадр! — Вот теперь она закричала, и я отодвинул телефон от уха. — Я его снимала, Паркер! Меня охранник за капюшон из зала тащил, а я снимала через плечо, не глядя! Я восемь месяцев не могла открыть эту папку, потому что на половине кадров ты лежишь лицом в пол и не шевелишься! А теперь ты им торгуешь, как бейсбольными карточками, и даже не спросил!
— Эм-Джей, дяде грозит пятнадцать лет.
— Я знаю! — Она замолчала. Я слышал, как она дышит, и как где-то у неё за спиной её тётя смотрит телевизор с ток-шоу, где тоже кто-то на кого-то кричит. — Я знаю, Паркер. Мне правда жаль твоего дядю, он хороший, он мне в мае лампу в фотолаборатории бесплатно перепаял. Но там пострадали двенадцать человек. Ты. Девочка в жёлтой куртке, ей девять лет было. Охранник с обожжённой рукой. И Озборн за это заплатил деньгами, а теперь заплатит ещё раз, тобой, и все будут молчать. Как всегда. С такими, как он, всегда так. Ты разве не видишь, что ты делаешь ровно то, что делают они?
— Эм-Джей…
— Первое сентября, — сказала она холодно. — Мы договаривались на первое. Я своё слово держу. А ты делай что хочешь.
Она бросила трубку. Шкала с ней упала с тридцати восьми до двадцати девяти, сразу, без всякой анимации, как падает цена на акции в новостях.
Я сидел на кровати и смотрел на телефон. Она была права, и это было самое противное. Я торговал её кадром, не спросив её. Решил за неё, потому что мне так было удобнее. Год назад я точно так же решил за Гвен оставить мишку под столом, и чем это кончилось, я знал лучше всех. Похоже, у меня это хроническое: решать за других, когда мне страшно. Интересно, есть ли у панели для этого отдельная черта. «Решает за всех», минус пять к отношениям.
* * *
Норман Озборн принял меня во вторник, тридцатого августа, в шесть вечера, на шестидесятом этаже. Гарри вёз меня на машине с водителем и всю дорогу молчал, глядя в окно на Ист-Ривер, по которой полз прогулочный кораблик с туристами в одинаковых жёлтых дождевиках. В лифте сказал:
— Пит. Он сейчас не такой, каким ты его помнишь. Если он будет говорить ласково, не верь. Раньше он ласково не говорил вообще, так что это новое, и мне это новое не нравится.
Кабинет был огромный, стеклянный, со всем Манхэттеном за спиной, и я подумал, что в таком кабинете трудно не начать считать себя кем-то особенным: весь город лежит у тебя за плечами, как ковёр. Норман сидел за столом, похудевший, с перебинтованными кистями, в белой рубашке без галстука. Поднял голову и улыбнулся.
— Питер. Наконец-то. Садись, садись. Гарри, оставь нас, пожалуйста, нам надо поговорить как двум учёным.
Гарри посмотрел на меня. Я кивнул. Он вышел, и дверь за ним закрылась без единого звука, как закрываются двери только в очень дорогих зданиях.
— Ты знаешь, что я с собой сделал?
— Знаю. Гарри рассказал.
— И что ты об этом думаешь? Честно. Мне сейчас все врут, Питер, совет директоров, врачи, Штромм. Ты не ври.
— Что это было глупо, мистер Озборн.
Норман засмеялся. Смех был весёлый и совершенно нормальный. Только длился чуть дольше, чем надо, на одну-две секунды, и вот эти одна-две секунды мне не понравились больше всего остального.
— Глупо! Да. Возможно. Но знаешь что? Это сработало. — Он постучал пальцем по виску. — Я теперь вижу вещи, которых не видел. Я за неделю понял то, что восемь лет не мог понять. Я больше не сплю, Питер, мне не нужно, представь себе. Двадцать четыре часа в сутки ясной головы. А теперь я хочу понять, что произошло с тобой. Потому что со мной случилось что-то родственное, но другое. Я чувствую разницу, понимаешь? Как музыкант слышит, что две ноты почти одинаковые, но не совсем.
Я открыл его строку на панели. Минус пять. Он улыбался мне во весь рот, а шкала стояла на минус пяти, и я подумал, что вот так, наверное, и выглядит человек, которого невозможно обмануть улыбкой, если у тебя есть панель. Жаль, что панели нет у всех.
— Мистер Озборн, я пришёл не про это. Я пришёл предложить сделку.
Его брови поднялись.
— Сделку. Шестнадцатилетний мальчик пришёл предложить мне сделку. Слушаю. Нет, правда, слушаю, это интереснее всего, что мне сегодня говорили.
Я рассказал. Про дядю, про обвинение, про третий пункт Ромеро. Про то, что если эксперт «Оскорпа» напишет, что сквозную спиральную решётку не умеет делать никто на Земле, и уж точно не маленькая фирма в Квинсе, суд ему поверит.
— Допустим. А я что получаю?
— Обследование. В вашей клинике, полное, кровь, МРТ, что скажете. Один раз. Вы этого хотели с октября. Я приду сам, добровольно, с адвокатом.
— Один раз. — Норман прищурился. — Это мало, Питер. Для учёного один раз это анекдот, а не данные.
— И ещё. Двести сорок второй кадр.
Норман перестал улыбаться. Сразу, как выключили.
— Какой кадр?
— С выставки. Снят из-за пульта. Ваш техник, тумблер «LIMITER» в положении «OFF». Вы в проходе за кулисами. Кивок. Потом второй.
Стало очень тихо. Где-то на шестьдесят этажей ниже гудел Манхэттен, но сюда этот гул доходил, как шум моря в ракушке.
— Ты мне угрожаешь, мальчик?
— Я торгуюсь, мистер Озборн. Кадр есть у одного человека. Этот человек его не опубликует, если вы поможете моему дяде. Мой адвокат подпишет соглашение о конфиденциальности. В четверг, первого сентября.
Говоря это, я знал, что вру. «Этот человек» мне вчера бросил трубку. Но я надеялся, что до четверга что-нибудь придумаю, и это было, если честно, самое глупое, на что я надеялся за весь год.
Норман смотрел на меня очень долго. Потом откинулся в кресле и улыбнулся по-настоящему, широко, почти восхищённо.
— Ты мне нравишься, Питер. Честное слово, ты мне нравишься больше, чем мой совет директоров вместе взятый. Хорошо. Четверг. Штромм пишет заключение, мои юристы и твой Мёрдок подписывают бумаги, ты приходишь в клинику в пятницу. А кадр остаётся там, где он сейчас.
— Договорились.
Он протянул мне забинтованную руку. Я пожал её осторожно. Рука была горячая. Очень. У здоровых людей таких рук не бывает, это я знал от тёти, которая по рукопожатию могла сказать, у кого температура.
— Передай привет дяде. И скажи ему, что я тоже знаю, что значит отвечать за свои подписи.
В лифте, на пятидесятом этаже, панель коротко щёлкнула: [Навык «Харизма» повышен до уровня 2]. Я смотрел на это сообщение до самого холла и думал, что впервые в жизни уговорил взрослого человека на что-то серьёзное. Через сутки выяснилось, что Система поторопилась.
* * *
«Дейли Бьюгл» в среду, тридцать первого августа, тётя принесла с утренней смены и молча положила на кухонный стол передо мной, рядом с тарелкой хлопьев.
На первой полосе, во всю ширину, был кадр двести сорок два. Тумблер, надпись «LIMITER», положение «OFF». И врезка: Норман Озборн в проходе за кулисами, с наклонённой головой.
«ОЗБОРН ПРИКАЗАЛ ОТКЛЮЧИТЬ ЗАЩИТУ».
И ниже, мельче: «Эксклюзивные снимки „Бьюгла“: глава „Оскорпа“ лично распорядился снять ограничитель за четыре минуты до аварии, в которой пострадали 12 человек. Фото: Мэри Джейн Уотсон».
— Питер, — сказала тётя. — Это то, о чём я думаю?
Зазвонил телефон. Гарри.
— Пит. — Голос у него был чужой. — Отец только что всё отменил. Штромма, юристов, четверг, всё. Он велел тебе передать слово в слово: «Мальчик торговался тем, чего у него уже не было». И ещё, Пит… он смеялся, когда это говорил. Не злился. Смеялся. Мне кажется, это хуже.
Хлопья у меня в тарелке размокли, пока я сидел над газетой. Тётя молча забрала тарелку и поставила новую. Больше она ничего не спросила, и я был ей за это благодарен так, как, наверное, никогда в жизни.
* * *
К Эм-Джей я поехал в тот же день, в обед, в «Бьюгл». Охранник на входе не хотел меня пускать, пока она не спустилась сама, в чёрной футболке, с бейджем стажёра на шнурке. Встала передо мной, скрестив руки.
— На улицу. Тут все слушают, тут даже уборщица работает на Джеймсона.
Мы встали у газетного киоска на Сорок второй. С первой полосы на нас смотрел тумблер, повторённый в стопке раз двадцать, и продавец, пожилой индиец в вязаной жилетке, выкладывал свежую пачку с таким видом, будто этот номер был лично его заслугой.
— Ты обещала первое сентября, — сказал я.
— Обещала. Сегодня тридцать первое августа, я умею считать, Паркер, спасибо. Я отдала Джеймсону во вторник вечером, он поставил в номер за час до сдачи и сказал, что я его до инфаркта доведу, а потом поцеловал в макушку, впервые за всё лето. Я знала, что в четверг ты подписываешь с Озборном. Кадр уходит в сейф, все молчат, все довольны. Я не дала.
— Ты не имела права!
— А ты имел? Продать мой кадр, не спросив? Ну давай, скажи мне, что имел, я послушаю.
Я ничего не сказал. Она это видела.
— Дядю могут посадить, — сказал я наконец. — Озборн обещал эксперта.
— Озборн бы тебя обманул. — Она достала телефон, полистала и повернула ко мне экран. — Двести тридцать восьмой. За шесть минут до аварии. Он смотрит в зал. На пятый ряд, Паркер. На тебя. Видишь лицо? Я этого человека сто раз снимала на приёмах. С таким лицом он смотрит на картины на аукционах, прежде чем поднять табличку. Он бы взял тебя на обследование, потом нашёл бы повод взять ещё раз, и ещё, и через год ты бы жил у него в клинике, а кадр лежал бы у Мёрдока в сейфе и не стоил ничего, потому что Озборн купил бы его вместе с тобой.
Я смотрел на экран. Лицо Нормана на кадре было спокойное и внимательное, и смотрел он действительно на пятый ряд, и от этого у меня по спине прошёл холодок, хотя на Сорок второй было под тридцать градусов. Потом я отдал ей телефон.
— Ты всё равно должна была мне сказать.
— Должна была, — согласилась она неожиданно легко. — А ты мне. Мы оба хороши, Паркер. Два идиота с благими намерениями, из нас можно сделать отличный фильм, только конец мне пока не нравится.
Мимо прошёл мужчина в костюме, купил «Бьюгл», посмотрел на первую полосу и присвистнул. Эм-Джей проводила его взглядом с таким выражением, какое бывает у людей, впервые услышавших свою песню по радио.
— Если тебе понадобится что-то снять, — сказала она, уже уходя. — Что-то, чего другие не хотят, чтобы снимали. Я всё ещё умею. Запиши себе где-нибудь, у тебя же всё записано.
— А если это будет опасно?
Она остановилась в дверях и посмотрела через плечо.
— Паркер, я на первую полосу поставила Нормана Озборна. Сегодня. Своим именем. Ты правда думаешь, что я чего-то боюсь?
На панели у неё так и осталось двадцать девять. Но от двери «Бьюгла» она мне помахала, и я подумал, что панель, наверное, не всё засчитывает сразу. Или что двадцать девять тоже бывают разные.
* * *
«Оскорп» к закрытию биржи в среду потерял девятнадцать процентов. В четверг ещё семь. Пресс-служба заявила, что снимки «вырваны из контекста» и что «ограничитель отключался в соответствии с протоколом демонстрации». Не поверил никто, даже, по-моему, сама пресс-служба. «Нью-Йорк Таймс» перепечатала кадр на второй полосе, а вечером по Девятому каналу показали девочку в жёлтой куртке, уже десятилетнюю, с мамой. Мама сказала в камеру, что год назад подписала бумагу о неразглашении за сорок тысяч долларов и что теперь ей всё равно. Девочка в это время, не глядя в камеру, грызла ноготь, и мне почему-то от этого было хуже всего.
Двенадцать человек, которые молчали год, начали звонить в редакции.
Гарри позвонил мне в пятницу вечером. Без всякой иронии, к которой я за три года привык, как привыкают к фоновому шуму.
— Пит, он не выходит из лаборатории третьи сутки. Седьмой подуровень. Штромма туда не пускают, охрану тоже. Заказал со склада углепластик, сервоприводы и аккумуляторы. Много аккумуляторов. — Гарри шумно выдохнул в трубку. — Вчера звонил мне в три ночи. Двадцать минут говорил, что Паркер прячет источник, что у Паркера есть то, чего нет у него, и что он узнает. Я потом до утра не спал.
— Гарри…
— Я думаю, ему по-настоящему плохо. Штромм хочет вызвать врачей, а совет боится, что если отца признают недееспособным, акции не просто упадут, а провалятся в подвал. — Он невесело засмеялся. — Смешно, да? Я всю жизнь хотел, чтобы он был нормальным отцом. А теперь хочу, чтобы он был хотя бы нормальным. Планка понизилась, старик. Будь осторожен. Он про тебя думает. Всё время.
* * *
Холлоуэй пришёл к Мёрдоку сам, в понедельник, пятого сентября, в восемь утра. Нельсон потом рассказывал, что открыл дверь, а на пороге стоял высокий седой человек в сером свитере, с ноутбуком под мышкой, и сказал: «Я Грегори Холлоуэй. Мне нужен адвокат, который защищает Бенджамина Паркера. Я хочу дать показания». А Нельсон, по его словам, от неожиданности предложил ему пончик, и Холлоуэй пончик взял, и они так и стояли в дверях, пока Мёрдок не позвал их изнутри.
Меня Мёрдок вызвал к полудню. Холлоуэй сидел на том самом стуле, где я в январе отвечал про блошиный рынок. Увидел меня и встал.
— Садитесь оба, — сказал Мёрдок. — Мистер Холлоуэй, расскажите Питеру то, что рассказали мне. С той же точностью, пожалуйста. Вы инженер, вам это несложно.
Холлоуэй сел, положил ноутбук на колени и открывать не стал.
— Я работал на «Хаммер Индастриз». Не в штате, через кадровое агентство, с апреля. Задача: получить доступ к вашему процессу. Отчёт раз в неделю, по четвергам: расписание, производительность, кто за что отвечает. В июле мне велели узнать, когда семья уезжает. Я узнал, девятнадцатое-двадцать первое августа. Двадцатого вашу мастерскую ограбили. — Он поднял глаза. — Я не знал, что они собираются делать. То есть понимал. Но не знал. Я понимаю, что для суда это одно и то же.
Я смотрел на его вычищенные ботинки. Я ждал этого полгода, представлял, как буду злиться, что скажу, может быть, даже как ударю, хотя бить людей я не умею. А сейчас внутри не было ни злости, ни облегчения. Одна усталость, как после контрольной, которую ты сдал, но так и не узнал, на сколько.
— Почему вы пришли?
— Потому что вашего дядю арестовали за то, чего он не делал. И потому что я знаю кое-что, что ему поможет. — Он открыл ноутбук. — Две недели назад мне написали, что я больше не нужен. В письме упоминался «предмет, не входивший в первоначальный запрос». Я не понял, о чём речь, потом узнал от знакомого из их лаборатории в Нью-Джерси. Там в прошлый четверг вскрывали какой-то фонарь. Старший инженер, Пол Резник, резал элемент питания на станке. Его ударило током. Четыреста с лишним вольт. Жив, лежит в ожоговом центре в Ливингстоне. А элемент после этого умер. Совсем, как будто его и не было.
«Светлячок». Мой «Светлячок». Я почему-то подумал не про Резника, а про фонарь, как он лежал у меня на ладони в первый раз и светил ровным белым светом, и мне стало его жалко, как жалко бывает только вещи, которую ты сам не уберёг.
— Мистер Холлоуэй готов показать под присягой, — сказал Мёрдок, — что его наниматель организовал кражу. Что среди украденного был предмет, который при вскрытии бьёт током в четыреста вольт, точно так же, как коробка, убившая Томаса Мейсона. А батареи «Паркер и Паркер» при вскрытии током не бьют, это любой эксперт проверит за пять минут, я уже договорился с одним в Стоуни-Бруке. Значит, кубик из медвежонка и батареи фирмы разные вещи. А кубик и фонарь, наоборот, из одного источника. Не из фирмы.
— Это поможет дяде?
— Очень поможет. Впервые за две недели я могу сказать это без оговорок. Почти без оговорок. Прокурор всё равно спросит, откуда у тебя был фонарь, и мы с тобой опять придём туда же. Но это уже будет другой разговор, Питер. С другого места.
Холлоуэй закрыл ноутбук.
— Питер, я не знаю, откуда вы взяли ту вещь, и знать не хочу. Но я двенадцать лет делаю аккумуляторы. Ваш дядя дал мне построить лучшую линию в моей жизни. А Хаммер мне за это написал «дальше без вас», одной строкой, даже без подписи. Я хочу, чтобы ваш дядя вернулся на завод. Вот и всё.
— А «будьте осторожны» в сухой комнате? Зачем?
Холлоуэй посмотрел на свои руки.
— Мама, когда мне было двенадцать, сказала: «Грег, ты плохо спишь, когда врёшь». Я не поверил. А в августе перестал спать совсем. Мне нужно было сказать хоть что-то правдивое. Хоть кому-то. Это было самое правдивое, что я мог сказать, не попав под суд.
— А теперь?
— А теперь я сплю, — сказал Холлоуэй. — Сегодня первую ночь за три недели проспал до будильника.
Пока он говорил, его строка на панели поднялась с двадцати трёх до тридцати одного. Панель, похоже, засчитывает людям правду, даже когда эта правда про то, как они тебя продали. Я не был уверен, что согласен с ней. Но спорить с панелью я так и не научился.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
