Сапёр ошибается дважды. Том 2
Глава 1. Отказ: недопустим
Под плитой я лежал на боку, щекой в мокрой глине, и держал камень над пустым гнездом двумя пальцами.
Сидела она над самым лицом, на четырёх дубовых клиньях. Позавчера по ней прошёл правым колесом Гартов воз с межевым камнем, и клинья выдержали, но перед тем как лезть, я всё равно перебрал их пальцем по одному, до каждого торца. С колеи мне за ворот текла рыжая вода, ночью тут лил дождь.
Пробка лежала сбоку, где мы её оставили. Я опустил камень в гнездо, сверху посадил пробку, как она сидела восемьдесят лет, и убрал руки.
«К возврату», — написала мне канцелярия вчера вечером. Возвращают туда, откуда взяли.
Наверху кто-то прошлёпал босиком к ключу, и дужка ведра поскрипывала на каждом шаге. Шаги прошли у меня над головой, по плите, и ушли в ольхи. Баба, судя по шагу. Что под плитой лежит человек, она не знала.
Серые строки перед глазами не встали. Ни слова, ни числа. Ведро у ключа звякнуло о камень, и баба пошла обратно тем же следом, у меня над ухом.
Пробку я снял, камень вынул и обтёр о штанину. Тёплый, как был. Положил его в нагрудный карман, к блокноту и изоленте, и вылез задом из-под плиты. Раскоп засыпал и утоптал двумя ногами, как умею без Жереховой липы.
* * *
Даррох считал глухие. Брал из мешка серый камешек, клал на ладонь, держал, пока не убеждался, что тот холодный, и опускал в ларь у стены. Ларь отзывался коротко и сухо, как ящик с гайками.
— Сорок один, — сказал он, не оборачиваясь. — Сорок два. С Горелого несут, мастер. Им и грош — деньги. Сорок три.
Он закрыл ларь, сложил мешок вчетверо и только тогда сел за сукно.
Мой камень он положил посередине, прижал пальцем и ударил резцом три раза. Резец у него короткий, ручка костяная, вытертая до желтизны, а сам железный. Железо я в этом городе вижу раньше лиц. Точки легли треугольником.
— Принят от мастера Лыкова, — выговаривал он, пока писал, — средний, один, с большой дороги, при надзоре.
Я смотрел на перо. Весной перо у него на моей фамилии остановилось, а нынче прошло по ней и не запнулось.
Даррох, не поднимая глаз, подул на строку.
— Книга, мастер, не расписка. Расписку я вам напишу, как люди говорят. Вынут когда?
— При надзоре. Зрячий стоял на кольях.
— Это я записал. Я спрашиваю, когда.
— Три дня назад.
Он кивнул и вывел в конце строки что-то короткое.
— А принят нынче. Так и пишу. Я не спрашиваю, мастер, где он у вас эти три дня лежал. Я пишу, как было.
Камень без точек, который носят при себе, а не несут к столу, здесь зовут утайкой. За неё клеймо на ладонь. Даррох это знал лучше меня и смотрел, как сохнут чернила.
— Находная за средний — восемь щитов.
Отсчитал он семь серебром и медь столбиками. Я пересчитал медь на ладони. Восемнадцать.
Двух грошей не хватало, как не хватало у него на каждом камне с первого дня. Блокнот у меня на этой странице открывается сам. Я дописал внизу столбца двойку.
— Туда же, мастер, — сказал Даррох. — В тот же счёт. Я веду такой же, строка в строку.
Я ссыпал деньги в карман и закинул на плечо бухту. Шнур прислал староста, новый, в шестьдесят шагов, взамен моего старого, который так и лежит у него в подвале под башней, с обрезанным концом. Даррох посмотрел на бухту. Смотрел он недолго. Потом обмакнул перо, хотя писать было нечего, и отёр его о край чернильницы.
— Зрячий, с позволения сказать, уехал, — сказал он.
— Вчера на рассвете.
— Дозволение ваше дано на время наблюдения. Так в нём и писано. — Он положил ладонь на книгу плашмя. — Наблюдать вас теперь некому. Принесёте мне камень с сонной земли, и я обязан спросить, при ком вынут. Вам ответить будет нечего, а мне придётся писать в Кремень.
— А запереть?
Он помолчал. Видно было, что ответ у него готов давно и он только ждал, когда спросят.
— Запертый камень лежит в земле. На весы его не положишь, расписки на него нет. Чего стол не пишет, того стол и не запрещает. Ратуша, — он поднял глаза к потолку, — со мной в этом не спорит.
— И платить не будете.
— Стол платит за камень, мастер. За ямку с воском стол не платит ни гроша.
Он отложил перо и спросил, глядя в книгу:
— А много их у вас теперь, запертых? Под башней, скажем.
Я поправил бухту на плече.
— Стол их не пишет, уважаемый.
Он перевернул страницу, хотя на прежней не дописал.
Я был уже у двери, когда он сказал мне в спину:
— А в Кремне ищут подрядчика. На большую дорогу, от нас до самого Кремня. Свояк мой оттуда возит, слышал на постоялом. Арсенал ищет, склад коронный, тот, что у них под холмом. Возить им тяжёлое.
— Мне это зачем?
— Подряд, мастер, ходит бумагой. А бумага — через стол. — Он погладил резец пальцем. — Дойдёт до дела — вспомните, от кого услышали первым.
— Я всё записываю, уважаемый.
* * *
Тивик ждал на углу Мокрой, у колоды, где поят лошадей. Никуда я его не посылал. Он ушёл до света, раньше, чем я полез под плиту, и после дождя прошёл носом край Полосы от Мокрой до ручья. Бровей у него нет, и лицо от этого всегда чему-то удивляется. Сейчас оно было серое.
— Серой тянет, — сказал он сипло. — У ручья, на меже. Где малые к воде бегают. Дальше я не ходил.
— Кто тебя посылал?
— Ты вчера на пороге до ночи сидел. А формуляр мне видно.
За Мокрой огороды кончаются, и до ручья лежат наделы. Слева Ормин, у самой воды. Я чистил его весной, а теперь там стоял горох по колено, и сама Орма сидела в борозде с тяпкой. Справа надел ничей. Его не покупали, и он такой, каким его оставила война: будылья в пояс, крапива, и никто туда не ходит. Межа между ними в два следа, и по ней к ручью тянется стёжка, натоптанная босыми пятками. Натоптали её этой весной. Пока Ормин надел был сонный, к воде отсюда не бегал никто.
Жерех был уже там. Тивик сбегал за ним в Лог раньше, чем встал ждать меня на углу. Жерех стоял в начале стёжки и держал костыль поперёк, на вытянутой руке. За костылём сопели трое малых с ведёрком и девчонка постарше, с кувшином.
— Мы тут всегда ходим, — сказала она мне, раз уж Жерех не слушал.
— Всегда у вас с Севной, — сказал Жерех. — Кругом идите.
— Ко мне давай! — крикнула из борозды Орма. — Вдоль, по борозде! Горох не мните!
Малые пошли через Ормин надел гуськом, девчонка последней, и всю дорогу оглядывались.
Ухо у ручья мне вполовину. Слышу я на пять шагов, а после дождя и у воды — на два с небольшим, поэтому по стёжке я шёл медленно и стоял на каждом шаге. На четвёртом в левом ухе звякнуло. Звякнуло и пропало, потом опять, справа, со стороны будыльев, и опять пропало. Так плюётся кран на даче весной, когда в трубе воздух. Живой звенит ровно. Рывками звенит текущий, у которого треснула глина или сгнил волос.
Я провёл прутиком у самой земли, снизу вверх, от стёжки в бурьян. Прутик ничего не задел. Щуп пошёл под углом, в шаге от стёжки, и на седьмом уколе костяное жало скользнуло по гладкому и встало.
Бок я открыл ножом, полукругом, на две ладони. Глина серая, коронная, по горлу корона и три насечки. Горло стояло вровень с землёй, а на два пальца ниже, в стенке, сидела круглая дырка, и из неё выходила нить.
«Косарь». Этот держит волос у щиколотки, поперёк прохода, и, если волос потянуть, выпрыгивает до пояса и режет кругом на пятнадцать шагов. Пятнадцать шагов отсюда — это вся стёжка до ручья и Ормин горох до третьей борозды, вместе с Ормой.
— Орма! — сказал я. — За пятую борозду уйди. И тяпку возьми.
Она поглядела на меня, потом на будылья и ушла за седьмую.
Волос из дырки шёл серый, тугой, на ладонь. Дальше он бурел и лежал в будыльях рыхлым жгутиком, вроде мочала, а у стёжки кончался. Я разгрёб кистью пыль на стёжке. Волокна лежали в ней клочьями, втоптанные пятками, а на том краю, у гороха, торчал из земли чёрный пенёк от колышка.
Сгнил волос раньше, чем сюда стали бегать к воде, иначе бегать было бы некому. Весной его порвали в труху босыми ногами, и ни одна не дёрнула: гнилое рвалось раньше, чем тянуло. Целым остался кусок у самой стенки, в ладонь. Шаг со стёжки в бурьян, за лягушкой, за чем угодно, — и нога поддела бы как раз его.
Я нашёл трещину, когда открыл бок с другой стороны. Шла она от донца вверх волосяной чертой, у донца в ноготь шириной и с землёй внутри, и до дырки не доставала на три пальца. Дойди она до дырки, чинить было бы нечего, такой обносят вешками и уходят. Этот чинился.
Потом я положил ладонь на горло, рядом с дыркой. Глина была холоднее земли вокруг и чуть липла, как непропечённый хлеб.
[НАСТАВЛЕНИЕ]
Предмет: заряд коронный серийный, «Косарь».
Датчик: волос. Состояние: спит.
Расход: 5. Выдержка: 83 из 90.
Пять ушло на «Слух», на ладонь у горла. Восемьдесят три. Последние тридцать я не трогаю, что бы передо мной ни лежало, это седьмое правило, ученики его знают наизусть. Остальное идёт по единице за минуту у предмета, и выходило без малого час. Текущий чинят от сорока минут до часа. Если не уложусь, встану раньше, чем дойду до тридцати, и оставлю его недочиненным над детской стёжкой до завтра.
Снять его мне утром запретили, вежливо, с позволения сказать. Запереть не запретили.
— Чиним, — сказал я.
— А платит кто? — спросил Тивик. — Надел-то ничей.
— Никто.
Тивик посмотрел на стёжку и пошёл к Жереху. Жерех к тому времени пятился с костылём к дороге и глаз не сводил с будыльев.
Начал я с волоса, потому что поддела бы нога именно его. Держал целый кусок у дырки двумя пальцами левой, без натяга, присыпал золой из тряпицы, чтобы вытянуть сырость, и капнул воском. Воск не взялся. Лёг, побелел и сполз. Я присыпал снова, подождал, сколько мог, и капнул опять. Опять сполз.
Волос мок изнутри. Под пальцами он был сухой, а в дырке темнел, и тёмное ползло по волокну наружу, к пальцам. Вода шла из горшка. В горшок она шла через трещину, которую я видел и отложил на потом.
На это ушла четверть моего часа.
Трещина после дождя тоже была мокрая, и воск к ней так же не лип. Обе тряпицы с золой ушли на неё: присыпал, ждал, сметал кистью, присыпал опять, пока черта не посветлела от донца до верха. Тогда я вдавил в неё воск с золой и загладил пальцем. Для волоса золы не осталось.
Ещё золы принёс Тивик. Где-то на Мокрой ему выгребли её из печи, сухую, прямо в шапку, и шапку эту он оставил у Жерехова костыля, за пятнадцатым шагом. Ближе он не подошёл, и правильно. Сходил я за ней сам, по своему следу.
— Мастер! — крикнула Орма. — А горох-то мой он достанет?
— Под руку ему не говорят, мать, — сказал Жерех с дороги.
— Так я не под руку. Я про горох!
Тёмное в дырке светлело по волоску, а я всё это время держал на волосе пальцы и не давал им ни сжаться, ни отпустить. Где-то в городе отбили третью стражу. Тяпка у Ормы за спиной больше не стучала.
Воск взялся с первой капли. Я лил его в дырку вокруг волоса, пока он не встал вровень со стенкой, а гнилой хвост свернул колечком и вдавил туда же. Залитый волос можно рвать хоть зубами.
Я убрал руки и сел на пятки.
— Отбой, — сказал я.
— Слышу! — крикнула Орма из-за седьмой борозды.
Она выучила это слово весной на своём наделе, за одиннадцать горшков. С тяпкой наперевес она пошла обратно, к третьей борозде.
У горшка канцелярия насчитала мне сорок девять минут. Над моими тридцатью осталось четыре единицы. Под ними она дописала:
[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-Г]
Текущий починен. Заперт.
Возврат: −1 на первом обходе, буде запор цел.
К возврату: 0 из 50. Срок: по 12 августа 88 г.
По истечении — наряды на возврат. Отказ: недопустим.
Тивик на дороге читал по слогу, вслух. Формуляр ему видно, как и мне, только своим письмом.
— Бу-де… Это чего — буде?
— Ежели, — сказал Жерех. Устав он учил в десятке со слов, наизусть. — «Буде караульный на посту уснёт, бить его палкой перед десятком». Ежели, значит.
Ежели запор цел. На обходе я приду к этому горшку, и если воск стоит, канцелярия скинет мне единицу. Одну из пятидесяти.
Утром писарь объяснил мне, что запертого не пишет стол. Канцелярия, выходит, пишет. Запор, которым я всю весну затыкал то, до чего не доходили руки, и называл про себя полделом, она считала возвратом.
— Двенадцатое августа — это когда? — спросил Тивик.
Месяцев канцелярии он не знает, а я знал число на нынешний день. Наряд у колеи был от семнадцатого июня, и с тех пор прошло четыре дня.
От июня оставалось десять дней, считая этот, июль весь, от августа двенадцать.
Влезали в срок первое июля и первое августа, дни, когда дома звонила Даша.
— Пятьдесят три дня.
— А горшков пятьдесят, — сказал Тивик. Он поглядел на будылья, где под воском сидел наш один. — Так целых-то запирать — не чинить. Воску на палец, и пошёл.
— Первое слово прочти.
— Те-ку-щий, — прочёл он и замолчал.
Целый ей был не в счёт, и говорить это вслух мне не пришлось. Тивик потёр нос.
— А текущий только носом, — сказал он. — Я за утро одного.
Починка съела у меня день. Второго горшка с четырьмя единицами над тридцатью я бы не тронул, лежи он хоть под рукой, так что получалось по одному в день, и то если найдёт нос.
В счёт идёт только своё, а в Логе и на Гартовом дворе всё, что стояло в листе, я вынул, и течь там нечему. Оставались край Полосы за городом и дорога, а в листах канцелярии стоит, сколько положили, и не стоит, что треснуло. Под башней я запер три текущих ещё до формуляра, и считает ли их канцелярия, увижу на обходе.
Отказов у меня оставалось два из трёх, и берёг я их, как берегут отгулы к отпуску. По истечении они ничего не стоили. Чем канцелярия платит за провал, я знал не из бумаги. После мостика она семь суток держала у себя мой «Слух», и к горшкам я ходил с одними руками.
Ормины малые возвращались от ручья через горох, по дальней борозде. Ведёрко несли вдвоём, и из него плескало.
* * *
К дубу мы пришли, когда в городе отбивали пятую стражу.
Жерех сел у шалаша и срезал на стойке зарубку. Стойка у него вся в зарубках, по одной на вечер с тех пор, как я запер кольцо под башней, и по ним выходило, что лезть мне в подвал к шести горшкам и перекладывать глину на дальнем из них через девятнадцать дней. Он сдул стружку, повернул нож и снял с другой стороны стойки полосу коры, до белого. Потом стал резать по белому мелкие, частые, считая шёпотом. Я не спрашивал.
Пёс поднялся первым и пошёл к дороге на всю длину верёвки.
Стражник остановился на дороге, не доходя дуба, и ближе не шёл. Красная тряпка у нас на суку отмечает край Лога, и за неё городские не заходят. Я пошёл к нему сам.
— Пустому, — сказал он. — Из Кремня. С обозом пришло, на ратушу. Десятник велел в руки.
Он протянул лист на всю длину руки. Сложен лист был вчетверо, и на сгибе сидела печать бурого воска. Я взял, а стражник отёр ладонь о штаны, хотя меня не коснулся, и пошёл к дороге.
Тивик зажёг светляк с третьего раза. В Логе, где я вынул тридцать, они горят тускло, и читать при таком приходилось близко.
Казённое письмо я читаю, как читал в первом классе, пальцем под строкой, по слогу. Читать по-здешнему канцелярия меня выучила, а быстро не выучила. Я сломал печать ногтем.
«Ар-се-нал Крем-ня…» Дальше пошло легче, потому что слова были казённые и сами себя подсказывали. Арсенал Кремня, по воле наместника, ищет мастера для подряда на большую дорогу, от Серого Брода до Кремня. Плата по уговору. Явиться в Кремень до середины Сенной луны.
Я поднял глаза от листа на стойку. Жерех дорезал, и белая полоса на ней была теперь сверху донизу в мелких зарубках, одна под другой, на ширину ногтя, ровных, как кладка у каменщика, который ряд давно не меряет, потому что рука помнит сама. Стружка так и лежала у Жереха на липе. Я начал было считать зарубки на глаз, сбился и бросил. Сколько их там, я и так знал.
Тивик взял у меня лист посмотреть печать. Печатей он у сестры на мытне перевидал всяких. Повертел, поднёс к светляку наружной стороной, где сгиб, и прочёл то, что было написано над печатью:
— Мас-те-ру Лы-ко-ву. — Он поднял на меня лицо без бровей. — Это кто?
— Я.
Лыковым в этом мире меня писал один человек, в своих книгах.
Глава 2. Грамота
Бочку над канавой опять топили. Дым шёл от неё столбом, жёлтый, торфяной, и с края Полосы за Мокрой его было видно раньше ратушной крыши.
Тивик шёл впереди меня шагов на пять. У каждого куста он приседал и тянул носом коротко, три раза подряд, как пёс у чужой калитки. Тут он приседать перестал. Постоял, глядя на дым, и пошёл дальше прямо, мимо куста, у которого надо было сесть, так что окликать его пришлось мне.
В последний раз дождь лил в ночь перед тем, как я запирал «Косаря» у Мокрой, и с тех пор не упало ни капли. В низинах земля ещё держала сырость, а на буграх уже взялась коркой. Сера из такой поднимается слабо, у самой травы, и то не от всякого текущего.
Где кончаются огороды Горелого, у канавы, сидел на земле копач. Борода клоками, правая рука за пазухой. Когда мы поравнялись, он встал и пошёл за нами шагах в десяти, не здороваясь. Я его не гнал. Смотрел он больше на Тивика, и смотрел, как смотрят на чужого работника, который не тем концом держит лопату.
За огородами он обошёл нас по меже, присел у будыльев на корточки и сунул нос в траву, к самому корню. Лизнул палец левой руки, поднял. Ветер шёл с поля. Тогда он перебрался под ветер, на другую сторону куста, присел опять и уже оттуда, не глядя, выдернул из-за пояса ивовый прут. Такими ветками копачи метят горшок, который будут тянуть крюком.
— Не ставь, — сказал я.
Он сунул прут обратно за пояс, так же не глядя.
— Тут. Шагов восемь в поле. Низом идёт.
Тивик подбежал, присел рядом, потянул носом раз, другой.
— Я б тоже учуял. Ветер не тот был.
— Ты меня у ветки верёвкой тянул, — сказал копач. — Из огня, в канаву. Так что нюх этот твой. Грош за него твой.
— За тебя мне тогда ничего не дали. Ходка не в счёт пошла.
— Ну, вот тебе первый.
Он достал грош левой рукой из-за пояса, оттуда же, где прут, и держал на ладони, пока Тивик не ответил.
— У мастера за нюх не платят. У него подённо.
Копач сплюнул и убрал грош.
— Ходок подённо не ходит.
Восемь шагов в поле — это уже земля ничья, некупленная, сонная. Я пошёл туда один, сперва прутиком по траве, нет ли нити, потом щупом, и за собой никого не позвал. На пятом шаге в левом ухе зазвенело, справа, рывками. Щуп нашёл бок на третьем уколе. Я снял землю с бока ножом, тонко, по ладони. Корона, насечки, крышка вровень с дёрном: «Жаровня», нажимная, ей нужен вес. Трещина шла наискось по плечу и до крышки не доставала на два пальца. Такую можно чинить.
Чинить я не сел. Сера держится, пока земля сырая, и завтра её уже не будет, а горшок пролежал восемьдесят лет и до завтра пролежит. Я поставил над ним метку ладонью, на локоть над травой. Копач с межи видел только, как я держу руку над пустым местом, и смотрел на неё долго.
— Тебя как звать? — спросил я, когда вернулся.
— Фитиль.
— У него борода раз занялась, — сказал Тивик, — а он не слыхал, пока до щеки не дотлело.
— Слыхал. Работа была.
— Бочку кто топит?
— Его люди. Двое ночью пришли, перевернули её да затопили. Ходоков созывают. Кто у него писан — тому к бочке.
— А ты?
— Я у канавы.
Под вечер Фитиль взял второго, за полверсты от первого, у старой ивы, мимо которой Тивик прошёл, не присев. На этот раз он ничего не сказал. У этого трещина шла по донцу, сухая, и он тоже чинился. Я поставил над ним метку той же ладонью. Солнце к тому времени садилось за Горелый, а в сумерках к предмету не ходят. Фитиль проводил нас до Мокрой и оттуда повернул назад, к дыму.
* * *
Чинить я собирался с утра, но бочка дымила и утром, так что первым делом я пошёл к канаве. За моей жердью там с весны лежал горшок, которого никто не трогал, потому что Палёный не велел.
Палёный сидел у бочки на чурбаке и грел руки. Утро было тёплое, а он держал ладони над огнём и поворачивался к нему левой щекой, гладкой и розовой, без брови и без уха.
У бочки стояли ходоки, человек семь, кто с шестом, кто с верёвкой на плече. Двое его, при ножах, сидели поодаль на бревне. Через канаву была перекинута доска, и за доской, на чёрном, на старой гари, шагах в двадцати краснела макушка с короной. Жердь моя стояла за три шага до неё, голая. Фитиль сидел у канавы, где вчера, к бочке спиной.
— Мастер, — сказал Палёный, будто мы с ним и не расставались. — А я тебе со вчерашнего дымлю. Мне сказали, ты по краю ходишь. Мне всё рассказывают.
Тивик идти сюда не хотел и всё-таки пошёл. Стоял он теперь за Жерехом, за костылём, и держался за узел верёвки на поясе, хотя верёвка на нём была простая, штаны держать.
— И Тивик тут. Живой, хлебушек. Венец твой у меня цел, не бойся.
Тивик промолчал.
Палёный вынул из-за пазухи лист и развернул его на двух пальцах, ко мне лицом. Печать на листе была бурого воска, с тем же оттиском, что на моём письме. Моё лежало у меня в нагрудном кармане, и я тронул его через свиту.
— Почитай, мастер. Ты ж умеешь.
Читал я с пальцем, до листа им не дотрагиваясь. Подателю сего, ходовому арсенала Кремня, камни из сонной земли брать на казну и сдавать в арсенал, минуя столы. Суду городскому не подлежит, подлежит арсенальному. Ходоки при нём, по его долговым записям, ходят на казну. Внизу подпись, которой я не разобрал, а сбоку мелко: «по воле наместника». Та же приписка, что у меня.
— При грамоте наш десяток арсенальных не берёт, мастер, — сказал Жерех у меня за спиной. — Их свой суд судит. Это в уставе есть, про казённых людей. Я учил.
— Чего там про ходоков? — спросил Фитиль от канавы.
Я прочёл ему ту строку вслух. Он посмотрел на бочку, на дым и больше не спрашивал.
— Был я тут хозяин копачам, — сказал Палёный и сложил лист по старым сгибам. — А стал казённый человек. Ходовой. Камушки на казну беру. Тебе ж, мастер, тоже листочек пришёл, под этой же печаточкой? К середине Сенной велено? А нынче Сенной первый день.
Он кивнул малому у доски. Малый был лет шестнадцати, в свите с чужого плеча, рукава подвёрнуты дважды, и шест у него был ясеневый, в три шага, с железным крюком.
— Ступай, малый. Не буди.
— Уважаемый, — сказал я. — Этот за мной.
— Это где ж писано? — Палёный поднял правую бровь, левой у него не было. — Мой листочек вот. А твой где?
Мой лист на Горелый конец, участок 14-Г, — серые строки канцелярии. Кроме меня, их читают Тивик и Жерех, а больше никто на этом берегу, и показать их Палёному было не на чем. Малый тем временем ступил на доску.
— Стой, — сказал я ему. И Палёному: — Дай я ему бок открою. Потом тяни.
— Это почём?
— Денег не возьму.
Палёный засмеялся, не убирая рук из тепла над бочкой.
— Слыхали? Мастер даром глядит! Стой, малый, пусть поглядит. — И мне, потише: — Ты ж у нас нынче смирный, мастер. Бумажка про твои шнуры да дымы у городского головы под сукном лежит, и староста её оттуда не выпускает, пока ты тихо ходишь. Ну и ходи тихо. Гляди.
Я перешёл по доске на чёрное. Тут плешь на плеши, и копачи ходят по ней без щупа: что могло проснуться, проснулось. Целый от соседа не просыпается, лежит, и этот лежал так с весны, когда огонь у соседей вскрыл ему макушку.
Щупом я всё равно проколол себе след от доски до жерди, в ступню шириной. Земля на гари спеклась, и сухую её жало не брало, шло на ноготь и вставало. Налегать на щуп я не стал. Сходил с баклагой к канаве и дальше лил перед собой по горсти на каждый укол, ждал, пока уйдёт, и колол уже мокрое. Баклаг на след ушло четыре. У бочки кто-то из ходоков громко спросил, не репу ли мастер садит, и Палёный на него шикнул.
Со стороны канавы я открыл бок. Глина пошла серая, коронная, а в ладони от горла, на уровне моих пальцев, в стенку был вмазан глазок. Мутный, как лёд на луже, по которой неделю ходили. Смотрел он туда, откуда я пришёл: на доску, на людской берег.
Каждый пятый коронный горшок такой, и Горелому достался как раз пятый. Такому не нужны ни нога, ни колесо. Ему довольно живого человека в двух шагах, с искрой, а искра тут у всех, кроме меня.
Я обошёл кистью донце, сколько достал. Ни нити, ни второго горла. Замка не было.
За четверть свечи я посадил бы на глазок костяную плашку, и шпильку под неё. Тогда малый тянул бы горшок хоть с вытянутой руки, хоть пальцами, и вынимал бы, что захочет. За этим Палёный меня сюда и дымом звал. Плашку я оставил в мешке, убрал руки и обтёр нож о штанину.
Потом вернулся своим следом к жерди и позвал малого. Он прошёл ко мне по доске, по следу, шест держал перед собой поперёк, как держат на мостках.
— Ты откуда тянешь?
— С палки. Все с палки тянут.
— Покажи как. С места не сходи и крюк не клади.
Он показал. Шест в обе руки, крюк за дальний край, правое плечо вперёд, и правая нога у него сама пошла за жердь, туда, откуда сдёргивают.
— Стой, — сказал я. — Ногу назад.
Малый вернул ногу и больше ею не шевелил.
— Вот туда она у тебя и встанет, — сказал я. — Переверни шест. Крюк к глазку не неси, другим концом давай. Вон он, мутный. Не дотрагивайся.
Шест у копачей заодно и мерка: зарубки на нём по шагам, чтобы мерить от ветки до ветки. Малый довёл комель до глазка, на палец не доходя. Вторая зарубка легла ровно против того места, куда пошла его нога.
— Два, — сказал малый.
— С двух он тебя и возьмёт. Как наклонишься.
Он отвёл шест, довёл ещё раз, медленнее, и посмотрел на зарубку. Потом положил шест на чёрное у жерди и пошёл назад моим следом, через доску, на свой берег, не оглянувшись.
Палёный смотрел не на него. Он смотрел на шест, на вторую зарубку, и губы у него шевелились: считал вместе с малым.
— Ходку не пишу, — сказал он малому, когда тот поравнялся с бочкой. — И шест мой там лежит. Шест за тобой.
Малый сел у плетня на корточки и стал рвать лебеду, по стеблю.
— С двух, значит, — сказал мне Палёный. — А шест у меня три. Да ещё три.
Он кивнул своим. Один, при ноже, принёс второй шест и стал вязать их внахлёст сыромятным ремнём, в двух местах, затягивая зубами.
Встать у горшка и не пустить я мог. Стоять там, пока Палёный не уедет в Кремень, не мог.
Через доску он прошёл сам, моим следом, нога в ногу. Шагах в пяти от горшка лёг на чёрное, на живот, в хорошем кафтане. Связанный шест гулял у него на конце, и крюк ходил над горшком кругами. Я первое движение делаю кошкой, бронзовым крюком на шнуре в шестьдесят шагов: зацепил, ушёл за бугор, лёг и тянешь, а после рывка лежишь ещё, сколько положено. У Палёного были два шеста ясеня и голая гарь, а бугра никакого. С третьего раза он завёл крюк за дальний край. Ходоки у бочки молчали. Дети Горелого стояли у плетней, и у одной девчонки была на руках кукла в красном платье. Красного на Горелом, кроме моей тряпки с жерди, не водилось.
Палёный дёрнул.
Горшок вывернулся из земли, перевалился через бок и лёг глазком в небо. Палёный выждал, не поднимая головы, и только потом шевельнулся. Обухом крюка, на всю длину шеста, он тыкал в горшок туда, где у коронных над гнездом с камнем сидит пробка. Копачи знают это место лучше меня, они их бьют сотнями. На четвёртом тычке пробка отскочила. Тогда он повёл крюком, повернул горшок горлом вниз и потряс, как трясут из кувшина последнее. Камень выкатился на чёрное, с лесной орех. Крюком, по земле, Палёный подгрёб его к себе на шаг, на два, на всю длину шеста и только тогда взял в руку.
Встал он с кафтаном, чёрным от груди до колен. Камень положил в кошель.
— На казну. Казна за такой даёт шесть щитов, мастер. Стол тебе за него дал бы три.
[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-Г]
Уничтожено: 1.
Недостача: 13. За смотрителем.
Тивик за Жерехом прочёл это одними губами.
— Он вынул… а пишут тебе?
— Я его нашёл.
— Тут двенадцать было, — сказал Тивик. — А всего, выходит, пятьдесят один.
Третьего дня я сорок девять минут держал пальцы на гнилом волосе, чтобы канцелярия когда-нибудь, на обходе, скинула мне одну. Палёный одну прибавил, пока лежал на животе.
Он перешёл канаву, стал отряхивать кафтан, увидел, что не отряхнуть, и бросил.
— Мастер, — сказал он совсем по-домашнему. — Ты ж не жадный, и я не жадный. Что нам тут друг у друга горшочки тянуть? Ты погляди, как славно вышло. Малый мой живой, шест цел, а камушек на казне. Вот так бы и всегда. Поедем в Кремень. В Ломах, говорят, их сотни, и ни один открыть не умеют, а ты умеешь. Насовсем поедем. Подвода казённая, хлебушек казённый.
Малый у плетня всё рвал лебеду. Набралась уже горсть, и он не знал, куда её деть.
— Не могу.
— Это кто ж тебя держит? Я держать не буду.
— У меня обход. Раз в луну.
Сказал я это раньше, чем подумал. Палёный повернул голову. Над крышами Горелого, над его же дымом, стояла башня мытни, и он на неё посмотрел.
— Под башенкой, — сказал он тихо. — Я ж там стоял, мастер, помню, какие там горшочки. Ну, тогда казна сама к тебе приедет.
Улыбнулся он мне правой щекой, левая у него этого давно не умела, и повернулся к канаве.
— Фитилёк. А ты чего у канавы? Десять из двадцати за тобой, я не забыл. Теперь казна пишет. Завтра нюхать.
Фитиль не встал. Правую руку он из-за пазухи не вынул, а левой взял ком земли и бросил в канаву.
Палёный ушёл вверх, к Торгу, со своими двумя, и полы кафтана хлопали его по сапогам.
* * *
До вечера я просидел в тени у Ормина плетня. Канава взяла у меня утром четверть свечи у предмета, а на починку нужен был целый час, и добирать его приходилось хлебом и сидением. Сидел я долго и видел, как Ормины малые носят с ручья воду в обход, через горох, по дальней борозде, как Орма подвязывает горох к колышкам и колышки эти пересчитывает, как над бочкой на Горелом то густеет, то редеет дым и как с Торга вниз, к канаве, по одному спускаются люди с шестами, а назад, вверх, не поднимается ни один.
Я запер «Жаровню» с трещиной по плечу, пока солнце ещё стояло над крышами Горелого. Новое в ней было одно. В трещину пророс корешок пырея, белый, в нитку толщиной, и держал в ней землю, как затычка. Выдернуть его значило шевельнуть плечо под самой крышкой. Я срезал корешок вровень со стенкой и замазал вместе с ним, пусть гниёт там, куда вода уже не пойдёт.
Второй, под ивой, на другой день оказался сухим и без затей, и вышло сорок минут, меньше, чем у «Косаря». Под буквой Г запертых текущих стало три.
Обратно мы шли мимо канавы. Фитиль сидел на своём месте, к бочке спиной, а у бочки грелись другие, человек пять, и дым над ней стоял, как вчера.
Тивику надо было к сестре, и я не пустил его одного через Торг, пошёл с ним, хотя Лог в другую сторону.
Сольде сидела на приступке мытни с дощечкой на коленях и считала возы, которые шли с тропы.
— Палёный вчера был, — сказала она вместо здравствуй. — С бумагой. Старосту спрашивал. Староста на тропе, к ночи будет.
— Чего хотел?
— Велел записать против его двора, что двор теперь казённый. Я не записала. Книга не моя. — Она провела ногтем по дощечке. — Двор у него в старостиной книге заложен, за долг. Запишу казённым — с кого долг брать? С казны? Казна не отдаст.
— Старосте скажешь?
— Скажу. Он такое пишет. — Она подняла глаза на брата. — Тебя он тоже спрашивал. Я сказала — у мастера.
Тивик сел рядом с ней на приступок и, когда я уходил, так и сидел.
* * *
Спать я не ложился. Жерех спал у шалаша, отвернувшись к стойке с зарубками, а я сидел у дуба и строгал при луне шпильки из бычьей лопатки: две ушли под крышки этих двух «Жаровен», а лопатка у меня не бездонная. Пёс заворчал, не вставая, и замолчал.
За красной тряпкой, на дорожной стороне, стоял человек, босой, как копачи ходят по плешам. Две версты от Горелого он прошёл ночью. Бороду клоками я узнал раньше лица.
— Мастер, — сказал Фитиль. — Нынче я к бочке не пошёл. Завтра погонят. Нюхать.
Я отложил нож.
— Ходку я знаю. Шест, крюк, ветку. А как ты нынче — бок, малого, зарубку — не знаю. Покажь.
Он сел там же, за тряпкой, на дорожной стороне, и правую руку из-за пазухи так и не вынул.
Глава 3. Сплошь
Гарт пригнал быков затемно. Сопели они на весь Лог, и, пока я разглядывал их от дуба, Гарт уже стоял с плугом на старой меже, откуда ещё весной обещал начать.
Сперва я посмотрел ему под ноги. Стоял он где надо, на моей проколотой дорожке, в трёх шагах от дуба: по ней он весной ходил ко мне в Лог. Потом я посмотрел на лемех. Лемех был новый, железный, только от кузнеца, и в серой рани на всём склоне блестел он один.
Старая межа идёт от дуба вверх, к гриве. Поверху шиповник по колено, под ним вал, оплывший, как оплывают брустверы траншей сорок второго года, — кто сам не копал, примет за складку земли. По правую руку от вала, до самого Ухтина двора, лежат двенадцать десятин, которые Гарт с весны зовёт пашней, хотя плуга они не видели с войны.
— Сенная, — сказал Гарт быкам. — Пар подымать.
Нел стоял у быков с хворостиной вдвое длиннее себя и зевал так, что хворостина ходила кругами.
— Копач твой у поворота мне навстречу шёл, — сказал Гарт. — Босой. Шапку снял, как перед писарем.
Фитилю я ответил под утро, когда он поднялся уходить. Показывать мне пока негде, без зрячего я не снимаю ни своего, ни чужого. Будет работа, где можно, — найду его у канавы.
— А где можно? — спросил он тогда.
— Где мне самому можно.
Он подумал, кивнул и пошёл к Горелому, к бочке, нюхать на казну.
Стружка от шпилек ещё лежала у меня на коленях. Я её стряхнул и встал.
— Нынче ни борозды, Гарт.
Он только что поплевал в ладони. Посмотрел на них, вытер о порты и сказал лемеху:
— Акт же. Писарь писал — чист.
— Писарь писал по листу. А в листе наверху пусто.
— Так пусто ж.
— В листе. А щупом я наверху не колол ни разу.
Гарт перевёл глаза с лемеха на склон, будто склон мог от моих слов перемениться.
— Осот в Сенную зацветёт. Не подымешь до семени — он тебе весь Лог засеет. Сам, без плуга. Три года потом рвать.
— Пройду сплошь. Десятину в день.
Считал Гарт пальцами по рукояти плуга, как кассирша в сельпо на счётах, не глядя.
— Двенадцать, — сказал он. — А быки свата. До седмицы.
Потом взял у Нела хворостину.
— Десятину я тебе за полдня подыму. Только быкам на краю заворачивать. Дойдут до конца борозды и пойдут на заворот, вон туда. — Хворостина показала мимо меня, в траву, где я ещё не был. — Им не скажешь.
— Туда никому.
— Значит, три. Три пройдёшь — пойду с середины, чтоб на завороте своё было.
— Три — это три дня.
— Три дня — не осень. Свату скажу: пустой слушал.
Он отдал хворостину Нелу, сел на плуг и поставил локти на колени.
— С третьей стражи пойду, — сказал я. — Я ночь не спал. Сонный я тебе найду только то, на что наступлю.
— Спи.
Жерех отвёл быков за красную тряпку, на дорожную сторону, и привязал к дубу, под тот сук, где висит моё железо. Я лёг в шалаше не разуваясь.
* * *
Разбудил меня колокол — в городе отбивали третью стражу. Тивик пришёл из города, пока я спал, с караваем под мышкой, и половину каравая уже доедал Нел. Гарт сидел на плуге, как сидел.
— Сольде велела сказать, — сказал Тивик, когда я вылез из шалаша. — Староста с тропы вернулся. Про Палёного знает. И про двор, и про бумагу.
Больше он ничего не сказал и пошёл к меже за жердями.
Перед работой я трогаю нагрудный карман, где изолента. Нел это высмотрел и потрогал у себя на груди то место, где кармана не было.
Сплошь значит всюду, не только там, где по листу лежит. Ухо у меня берёт на пять шагов кругом, поэтому я резал землю на полосы в десять и шёл серединой полосы от межи вниз, к двору, шагов полтораста, а там отступал вбок на десять и шёл назад. На каждом шаге стоял и слушал. Щупом колол там, где звенит или где врёт земля, иначе одна десятина растянулась бы на седмицу. Жерех шёл за мной в мой след и на каждом повороте втыкал жердь, чтобы полосы не разъезжались. На ровном склоне глаз через час начинает уводить вбок, как машину со сбитым развалом. Тивик подавал жерди с межи, по одной.
Ухо молчало. Полвесны в этом Логе оно у меня то звенело, то гудело, и спать под это было, как спать у трансформаторной будки. Теперь молчало, и проверить его мне было не на чем. Дома миноискатель перед выходом гоняют над железкой, которую сами же кинули в траву: пищит — работаем. Живого образца у меня в Логе не осталось. Всех живых я из него вынул сам.
Нел считал мне шаги с плуга, на весь Лог, от межи до поворота, а на повороте замолкал и начинал сначала. До ста он считал без ошибки, а после ста у него выходило «сто десять, сто одиннадцать», и Гарт поправлял его, не поднимая головы.
Солнце стояло над гривой и пекло в спину. На шестой полосе свита на мне промокла насквозь, но снимать её я не стал: ложиться-то в ней.
На седьмой пошли кротовины. Крот роет прямо, пока не упрётся, а упрётся — обходит, и по кучам потом видно, где он обходил. Тут кучи легли дугой, и внутри дуги ухо молчало. Молчит оно над валуном, над горшком с мёртвым камнем и над тем, у которого сгнил датчик, а замок живой. Я лёг и пошёл щупом в дугу. На четвёртом уколе жало стукнуло, сухо, как в кирпич, и отдало в локоть. Стукнуло и на шестом, и на девятом, в ладони один от другого, а горшок в две ладони так широко не стучит. Валун. Я показал его Гарту рукой, потому что лемеху камень тоже не подарок.
— Объеду, — сказал Гарт.
К вечеру, на жаре, в левом ухе запело. Я встал и ждал. Пело оно тонко, ровно и со всех сторон сразу, и, когда я повернул голову, не сдвинулось ни на палец. Это моё старое, с одиннадцатого года, с контузии. У него стороны нет, а у того звона, что слышит горшок, сторона есть. Я переждал его стоя и пошёл дальше.
К закату десятина была пройдена, с валуном и больше ни с чем. Гарт посмотрел на ряд жердей вдоль межи.
— Чисто, — сказал он. — Как писарь писал. Чего ж ходить-то?
— Дома у нас так. Сдал поле, подписал, а потом приходят другие и проходят его заново, кусками, где им вздумается.
— И находят?
— Раз на много лет. Тому, чьё поле, хватает.
Гарт подумал над этим и увёл быков ночевать к себе. Затемно пригнал опять.
* * *
Утром, пока я раскладывал снасть, Гарт учил Нела у дуба:
— Первую борозду гонят на примету. Выбери, что издаля видать, и гони на него. Под ноги не гляди. Под ноги бык глядит.
— А ежели не видать ничего? — спросил Нел.
— Тогда на меня. Я на меже встану.
Начал я там, где кончил. Земля была сухая, ухо ясное, и ходил я уже быстрее вчерашнего. Заметил я это на третьем повороте, и четвёртую полосу пошёл так, как ходил вчера.
Четвёртая вела от межи прямо на Ухтин двор. Внизу желтела у неё на крыше новая дранка, и шёл я на дранку.
— Тридцать восемь, — считал Нел. — Тридцать девять…
На сороковом в левом ухе зазвенело. Справа, ровно, без рывков.
— Сорок! — сказал Нел и замолчал, потому что я встал.
Ухо, оказывается, работало. Где справа, в шаге или в пяти, ухо не говорит, это дело щупа. По листу здесь не лежало ничего, и акт на эту землю я подписывал сам, дважды, за чистильщика и за держателя.
— Стоять, — сказал я не оборачиваясь.
Жерех встал у меня за спиной в мой след.
— Назад. На десять.
Липа его скрипнула десять раз и стихла. У дуба Гарт встал с плуга и взял Нела за ворот рубахи, хотя тот и так никуда не шёл.
Я лёг. Щуп повёл под углом вправо, через ладонь. На третьем уколе жало упёрлось. Валун вчера стучал сухо и отдавал в локоть, а это упёрлось глуше, ровно, и отдало в одни пальцы, как отдаёт обожжённая глина.
Вокруг укола я стал резать дёрн, как режу всегда, квадратом, чтобы потом положить на место. Одну сторону нож прошёл туго, по корням, а на второй провалился. Под травой, на палец вглубь, дёрн был уже разрезан. Корни поверху срослись, трава стояла, как везде, а под ней шёл шов, прямой и ровный, ножом шире моего.
Тогда я его и увидел. Четыре квадрата по две ладони, шов в шов, и над швами трава чуть реже. С трёх шагов этого не разглядишь. В седловине на гребне я такие читал с трёх шагов, но там был вереск, а вереск срастается медленно. Свои квадраты на Гартовом поле я через луну найти уже не смог. Луговина затягивает быстро, и сколько лежат эти, по траве не скажешь.
Земля с бока отходила под ножом тонко, по ладони, пластом, с перерезанными корешками, сыпаная и пёстрая, чёрное с рыжим вперемешку. Нетронутая лежит слоями, чёрное сверху, рыжая глина под ним, и так восемьдесят лет. Пёстрой земля бывает, когда её вынули и сыпали назад. Глина у горшка серая, корона, три насечки — старая коронная «Жаровня», каких я в этом Логе навидался. Только горло вокруг пробки было замазано жёлтым. Ноготь вошёл в жёлтое, как в оконную замазку, которую весной забыли покрасить.
Глазка в стенке не было. Значит, под нажим: под ногу, под копыто, под колесо, под лемех. Крышка сидела на ладонь под травой, а Гартов лемех, я видел утром, на ладонь и берёт. Я провёл кистью под донцем от края до края, и задеть ей там было не за что.
[НАСТАВЛЕНИЕ]
Предмет: заряд коронный серийный, «Жаровня».
Датчик: нажимной.
В описи не значится.
Проверь сам.
Те же четыре строки стояли и в седловине, слово в слово. Я не стал их дочитывать и сразу взял шпильку. Шпилька не пошла. Щель под крышкой, куда ей входить, была затянута тем же жёлтым. Мазали щедро, по-хозяйски, вкруговую, и по шву крышки мазнули заодно. А крышку на нажимном не давят даже краем кости. Я выбирал жёлтое из щели кончиком ножа, плашмя, от себя, по волоску, и каждый волосок стряхивал с лезвия о траву, прежде чем вести дальше. Шов был в ладонь длиной, и чистил я его четверть свечи. Потом шпилька вошла, туго, до упора.
Я выбрал костью подмазку с пробки, а саму пробку приподнял на ноготь, не больше. Вынимать камень мне сейчас не велено, а смотреть на него не запрещал никто. Камень лежал малый, с орех, и, когда я тронул его костью, повернулся. На боку у него стояли три точки треугольником.
Шесть дней назад я смотрел, как Даррох бьёт такие же резцом в мой камень. Точки у Дарроха одни на всех камнях, и на моих тоже.
Про себя я назвал этот горшок новоделом. Так подо Ржевом чёрные копатели зовут солдатскую бляху, отлитую на прошлой неделе под сорок второй год.
Я посадил пробку на место и залил воском. Будь на кольях зрячий, я вынул бы камень сейчас, и Гарт пахал бы завтра. Зрячий уехал семь дней назад, и дозволение моё уехало с ним.
У бока я поставил вешку с красной тряпкой, метку ладонью над ней, и Жерех обнёс горшок жердями шагах в шести. Когда он подошёл с первой охапкой, я показал ему нож с жёлтым на кончике. Жерех растёр жёлтое между пальцами и понюхал.
— Охра, — сказал он. — На глине. У Валька в караулке так печь мажут, к смотру.
Он вбивал жерди молча, через два шага, а на последней сказал:
— Клали, значит. После листа.
До поворота я прошёл на коленях, щупом через ладонь. Сто десять шагов. Больше там ничего не лежало.
* * *
Гарт так и стоял у плуга, и Нелов ворот был у него в кулаке. Когда я вернулся к дубу своим следом, он смотрел мимо красной тряпки вниз, на Ухтину крышу, потом снова на тряпку, и голова у него ходила, как у того, кто ставит три кола в одну линию и проверяет глазом.
— Ты на крышу шёл, — сказал он земле. — Я видал. Я б на неё и гнал. Первую-то борозду. Дранка жёлтая, издаля видать.
Нел перестал жевать.
— Тут бы и прошёл. Первым заходом. А малый за мной, с хворостиной.
Нелов ворот он наконец отпустил.
— Год и день не вышел. Проснулось бы — и Лог с торгов. И её изба. И шалаш твой. — Он подумал. — И мой пар.
— Без зрячего я его не выну, — сказал я. — Зрячий в Кремне, и меня туда зовут.
— А вернёшься?
— Мне через тринадцать дней под башню.
Про башню Гарт не спросил. Он смотрел на осот у межи, по пояс, в тугих сизых шишках, которые вот-вот лопнут.
— Зацветёт, значит, — сказал он осоту.
В тот же час он увёл быков. Не спорил и не спросил, когда приходить. Нел сидел на плуге задом наперёд и смотрел на красную тряпку, пока её было видно.
Я поднялся по своим поворотам до жерди, от которой начинал четвёртую полосу, сел там и посмотрел вниз. Тряпка вставала как раз на конёк Ухтиной крыши.
* * *
К сумеркам я всё-таки дошёл десятину, и каждую полосу после той шёл вдвое дольше прежних.
Ухта сидела на пороге и вязала на верёвочке узлы, на ощупь.
— Наверху, — сказал я. — Над двором. Горшок.
— Наверху не клали, — сказала она сразу. — Наверху покос был. Нас, девок, отсюда гнали, а оттуда нет. Тот, что сапёром звался, сам нас наверх посылал. Там, говорит, рвите щавель, там я ходил.
— С палкой ходил?
— Тычет, тычет. Мы, девки, смеялись: грибы ищет.
— Этот свежий.
Узел она недовязала. Подержала в пальцах и отпустила.
— В ту ночь, — сказала она, — как огонь у холмиков стоял.
— Палёный.
— Не знаю я, кто палёный. Огонь стоял… потом ушёл. Тропкой ушли, все. Тропку-то они теперь знают. А один не ушёл. Наверх пошёл, через двор. После, когда огонь у дуба уже был.
— С огнём?
— Огонь я б увидала. Одним глазом, а увидала б. — Она повернула ко мне бельмо, будто им и смотрела. — Без огня шёл. Долго ходил. Колченогий стучит, а этот не стучал.
— Босой?
— Пяткой ставил, тяжело. Босиком так не ступают. Утром спросить хотела, кто из ваших, да забыла. Старая.
В блокнот я записал ночь — ту, когда огонь стоял у холмиков, — и под ней два слова: «из стола». Выше на той же странице стояла седловина, почти теми же словами: квадраты, жёлтое, три точки. Больше я ничего не писал. Страницей раньше у меня стоял акт на Лог, и подписал я его на второй день после этой ночи.
Ухта довязала узел и затянула. Обратно к дубу я шёл тропкой, мимо холмиков.
* * *
На третий день Тивик сказал, пока я пил воду:
— Три дня, мастер. Три текущих бы заперли. А до срока их пятьдесят.
Я показал ему щупом вверх, на красную тряпку.
— Так он не текущий, — сказал Тивик.
Он постоял, щурясь вверх, на тряпку над жёлтой дранкой.
— Ну да, — сказал он погодя. — Под плугом-то.
И пошёл за жердями. Носил он их в тот день по три, а не по одной, как вчера.
Я проходил третью десятину так, как проходят поле, где одну уже нашли. На каждой кротовине ложился, у каждой просадки колол. На предпоследней полосе щуп упёрся в кость. Лошадиная челюсть, жёлтая, с целыми зубами, и гари вокруг ни пятна: пала лошадь не от горшка. К закату я вышел к гриве с пустым ухом. Внизу не было ни Гарта, ни плуга, только ряд жердей вдоль межи и посреди второй десятины вешка с красной тряпкой.
Жерех у шалаша срезал на стойке зарубку, потом повернул нож и по белому, с другой стороны, нарезал своих мелких. До башни по его зарубкам выходило двенадцать дней.
— Завтра я в Кремень, — сказал я. — Вы с Тивиком тут. К жердям никого, Гарта тоже.
Жерех сдул с ножа стружку.
— А ежели тот придёт? Который клал.
— Смотри, куда пойдёт. Следом не ходи.
— Ночью сам посижу, — сказал Жерех. — Нога к ночи ноет, всё одно не сплю.
Письмо из Кремня лежало у меня в нагрудном кармане восьмой вечер. Подряд на большую дорогу от Брода до Кремня. До Развилки она шла по моему участку, а дальше уходила за край моего листа, и спросить, что за краем, было не у кого, кроме канцелярии.
Опись я открыл, пока над гривой было светло. В день акта я листал её под гривой до сумерек, но читал тогда свой лист. Соседей канцелярия считает по-своему, и пятнадцатый у неё мне сосед. Поперёк его листа шли штриховкой две гряды, между ними речка, через речку мост на трёх точках, и вдоль речки двойная линия дороги. В стороне от дороги, под одной из гряд, стоял кружок из девяти точек, и от дороги к нему не вело ни черты. На верхнем краю, где дорога уходила за лист, стояла стрелка: «Кремень — 15 вёрст».
[ОПИСЬ. УЧАСТОК 15]
Оп. № 9. Кольцо: 9. Сдано исправным.
Числится по описи: 542.
Принят: 3. Сдан: 0.
«Оп.» я знал по башне, где в кольце шесть горшков, и мне к ним лезть со свечой и сырой глиной, а больше туда не полезет никто. Тут было девять.
Пятьсот сорок два. В Логе по листу числился тридцать один, и снимал я его с Севной луны по Травную. Семнадцать Логов с половиной. На мой счёт выходило года два, если не считать зим.
Сдать участок можно только смене, это девятая строка присяги, крайняя. Пятнадцатый после «исправным» принимали трижды, и ни один из троих его не сдал.
Двое пустых, что приходили в Лог до меня, тоже не сдали ничего. Они лежат у края Ухтина двора, где тропка входит во двор, а две «Жаровни», которые они разбудили, канцелярия пишет за мной. Недостачи по Логу за мной тридцать, и обе сидят в том же счёте. Чего недосчитались на пятнадцатом за теми, кто его принимал, она мне не показала. Покажет, выходит, тому, кто примет.
В Кремне мне дадут подписать дорогу, и идёт она через пятнадцатый.
В блокноте я поставил «3 / 0». Рядом выписал из присяги строку про опись, слово в слово, а под ней: «Принимают — подписью или делом?»
Тивик заглянул мне через плечо, увидел мои буквы и отошёл к шалашу.
Жерех к тому времени уже ушёл к жердям. Пока он шёл, его было видно, а сел в траву — и пропал. Огня он не взял.
Глава 4. Ломы
Дождь кончился за версту до Кремня, и с последнего бугра город встал передо мной весь, мокрый, на своём холме. Стены у него сложены из кремня, чёрного с серым, на белой извести, и низкое солнце горело в каждом желваке, как в куче антрацита у котельной, когда её только что полило. Под холмом дымили печи посада. Наверху, за стенами, стояла ещё одна стена, и над ней на столбах висел колокол.
Лошадь этот бугор знала и пошла под гору сама. Взял я её на Развилке, у коновязи, на три дня, и хозяин, отдавая повод, сказал, что дорогу до Кремня она знает лучше меня. За весь день я с ней ни разу не поспорил. Ездить я не умею, колени поняли это к полудню, а остальное к вечеру.
До Горла дорога шла бровкой, по чистому, а внизу справа, под дождём, лежала сонная долина, и поперёк неё, от бровки до бровки, через равные промежутки трава шла полосами другого цвета, где гуще, где с берёзками. Поля ставят поперёк прохода, и с седла это видно лучше, чем с колен. В Горле лошадь шла колеёй, шагом, по щебню, и там я с неё не слезал, хотя колени просили. Под копытами у неё был пятнадцатый. Чем его принимают, подписью или делом, я так и не знал и проверять ногой не стал.
Ломовой двор стоит под холмом, у самой дороги. Здесь ставят телеги арсенальные возчики, и тут же за три гроша дают угол. Иргель стоял у ворот под навесом и менял перчатку. Старую, серую на кончиках пальцев, он держал за край, как держат дохлую мышь, а свежую натягивал на другую руку, палец за пальцем, и, пока не натянул, на меня не смотрел.
— Третий вечер выхожу к воротам, — сказал он.
Слезал я так долго, что он успел сложить старую перчатку вчетверо и убрать за обшлаг.
— В письме сказано — до середины Сенной.
— Это вам. Мне сказано — встречать.
Конюх взял у меня повод. Иргель дождался, пока я дойду до навеса.
— Отчёт мой прочли, — сказал он. — Я писал, что вас вызовут как средство. Меня, как выяснилось, тоже. Я надзор при подряде. Коронный зрячий при пустом, до первого снега.
— А Ольвен? Ты ж в столицу собирался. С открытием.
— В Ольвен уедет отчёт. Без меня.
Слова он нынче отдавал, как Даррох медь, по одному и так, чтоб не переплатить.
— Арсенальный голова примет вас утром, наверху, в Детинце. Сам арсенал у них в Ломах, под этим самым холмом.
Про Ломы я слышал у бочки на Горелом: сотни горшков, и ни одного не умеют открыть. Палёный говорил это, как зовут в гости.
— Как ваш Лог? — спросил Иргель уже в воротах. — Пашут?
— Осот у них зацветает.
Он подождал, не скажу ли я больше, и пошёл к себе наверх. Про жерди в Логе, про то, что под ними, и про Жереха, который сидит при них ночами без огня, я ему говорить не стал. Отчёты он пишет хорошие, их тут читают.
* * *
Угол мне дали над конюшней, и всю ночь подо мной переступала с ноги на ногу моя лошадь. На рассвете за стеной, где-то на выгоне, глухо хлопнуло два раза, и она затихла. Пробный двор, сказал утром Иргель, там арсенал будит пробные горшки, и город к этому привык.
Наверх, в Детинец, он повёл меня через посад. Пахло известью и мокрой глиной от гончарных печей, а на торгу кузнечным углём, и из каждой второй двери стучал молот. Каменная пыль скрипела на зубах. Я шёл серединой улицы, подальше от прилавков, где железо лежало грудами, и Иргель, кажется, решил, что я брезгую.
— Аскель тен Морх, — сказал он на подъёме. — Плетельщик. Сильнее меня.
— Это ты к чему?
— К тому, что тридцать шагов и для него тридцать.
Детинец — это верх холма за второй стеной: двор наместника, суд, Земельный стол уезда и палата зрячих, откуда Иргеля ко мне и прислали. Он довёл меня до двери и остался во дворе.
Комната, где меня принял Аскель, была над Земельным столом, и снизу, через пол, стучал резец. Три удара, тишина, три удара. Так же бьёт Даррох.
Сидел Аскель за столом, на котором лежала карта, и показал мне на табурет напротив. Сперва я увидел его левую руку. Она лежала на краю карты, и пальцев на ней было три. Мизинца и безымянного не было по самые костяшки, а рубцы давно стали белыми и гладкими. Такую руку оставляет предмет, когда его держат левой, а открывают правой. Дома я видел такие у двоих поисковиков. Оба открывали взрыватель на коленке.
— Мастер Лыков, — сказал он.
Голос у него был тихий, но ни одно слово в нём не терялось.
Под полом как раз ударили три раза. Я дослушал их стоя и только потом сел.
— Зрячий пишет, что вы слышите живое на пять шагов. И что ходите туда, куда он не подходит ближе тридцати. Пишет подробно.
— Ему видно с тридцати пяти.
— А вам с пяти. Поэтому вы здесь.
Он повернул ко мне лист, исписанный писарским письмом, и положил на него правую ладонь.
— Корона хочет дорогу от Серого Брода до Кремня, по которой обоз пройдёт в два воза. Подряд ведёт арсенал. Вы снимаете то, что под ней, и по каждой версте подписываете акт вместе с надзором. Мы платим за версту. От вашей ратуши до Развилки — по два венца, и венец за мостик. Горло — по десять, и три за Колейный мост. Сорок венцов. Задаток пять, сегодня, он зачтётся в последний акт. Срок — к первому снегу. Не успеете — пять венцов с вас.
Числа он говорил подряд и ни разу не поправился. Из всех я взял одно. Сорок. Писарю в Сером Броде через год и день за Лог нести тридцать два.
— Что вынем — куда? — спросил я.
— В арсенал, по описи подряда. Камень коронный. За камень мы вам не заплатим ни гроша, мастер Лыков. Мы платим за дорогу.
— А в одной версте два горшка, а в другой сорок.
— Тогда в одной вы проживёте день, а в другой седмицу. — Он не стал ждать, что я спрошу дальше. — Срок вы выбираете сами. Мы его только меряем. И два дня в луну вы у себя в Броде, под башней. Это я тоже сосчитал.
В Кремне про башню мог рассказать один человек, с грамотой бурого воска, и рассказал, видно, как только доехал.
— А если к снегу не выйдет?
— Пять венцов. — Он помолчал ровно столько, сколько молчат, когда считают. — И в Стылую мы с вами будем говорить уже не о дороге.
Карта под рукой у него была старая, военная, склеенная из трёх листов. Сива шла по ней синей ниткой, Брод сидел кружком, и вдоль реки через весь лист тянулась широкая штриховка. От неё на север, к Кремню, уходил штрихованный язык.
— Восемьдесят лет, — сказал Аскель, подогнул целые пальцы и провёл по штриховке обрубком безымянного, от края до края, — между нами и Югом лежит вот это. Через это не проведёшь войска. Поэтому мы и не воюем. Мне не нужно, чтобы её не стало. Мне нужна одна дорога через неё, наша, — обрубок встал на узкое место языка, — и чтобы по ней ходил наш обоз. Остальное пусть спит.
Горло на карте было: две гряды, речка, мост, и поперёк долины красные чёрточки коронных рядов, частые, через палец. Я нашёл нужную гряду и придержал ногтем бумагу под ней. Пусто. У канцелярии тут сидят кружком девять точек, особняком, и дорога в их сторону даже не сворачивает. Я посмотрел на это место ещё раз, чтобы не ошибиться, а когда поднял глаза, Аскель смотрел на меня.
Читаю я по-здешнему медленно, и весь лист читать не стал. Я искал место, где дорога уходит за край моего листа, и нашёл его на второй странице: «Горло, от Выселок до заставы, три версты. Колейный мост — быки и подходы». Три точки под мостом у канцелярии оказались быками.
Перо Аскель обмакнул сам и подал мне. Взял я его не сразу. Сперва тронул нагрудный карман, где изолента, как трогаю перед работой. Аскель это видел и держал перо, пока я не взял.
Подписывал я за Лог. Дорога шла в придачу.
Я ещё подержал перо над листом, а смотрел на побелку за плечом у Аскеля. Побелка так и осталась пустой. Аскель подождал и вынул перо у меня из пальцев сам.
Из ящика он выставил пять венцов столбиком, не считая. Золото оказалось тяжелее, чем выглядит на сукне. Я убрал его за пазуху, в тот же карман, где лежало письмо.
— Теперь Ломы, — сказал Аскель и встал. — Хочу видеть, за что плачу.
* * *
Ломы — старые выработки, откуда когда-то брали кремень на стены. Арсенальные ворота стоят у подножия, в скале, окованные железом, и засовы на них в мою руку толщиной. Караульный велел снять железо. Снимать мне было нечего: нож у меня бронзовый, шпильки костяные, а «Восток» висит на суку у дуба в Логе. Он охлопал меня по бокам, нащупал за пазухой венцы и убрал руку. Аскеля он не охлопывал.
Засовы караульный отодвигал по одному, налегая плечом. За последним открылась галерея, низкая, сухая, и холод в ней стоял ровный, погребной.
Шли долго. Вдоль стен стояли лари, по размерам, и из одного, где крышка села неплотно, на пол падал свет, жёлтый и тёплый, как из-под двери в комнату, где ещё не спят. Аскель прошёл прямо по этому свету.
Я учуял горшечную шагов за сорок. После вчерашнего дождя оттуда тянуло серой, как в подъезде, где только что чиркали спичками. Горшки стояли на соломе рядами, коронные и южные вперемешку, сотни, иные с полевой землёй на боках, какими их выдернули, и ряды уходили дальше, чем доставал свет. В левом ухе у меня встал гул, ровный, без стороны. Такой же бывает в поле, когда кругом больше одного предмета, и пользы от него столько же.
Светляк на коротком шесте нёс перед нами человек, у которого ногти были чёрные до самых лунок. Пахло от него печным дымом, даже здесь, сквозь серу.
Аскель показал подбородком на горшок у входа. Тот стоял отдельно от рядов, на доске.
— Его принесли копачи три года назад. С тех пор мы носим его с места на место как мёртвый. Зрячий смотрел: камень в нём живой, а больше в нём живого нет. На дворе мы сняли бы с него крышку и взяли камень. Днём, как берём все. Руоне хочет видеть, что у коронных под крышкой. — Человек со светляком наклонил голову. — А я хочу видеть вас.
— Здесь я ничего не услышу, — сказал я. — Отнесите его шагов на тридцать. За поворот.
Двое арсенальных подняли доску с двух концов и понесли, привычно, без спешки, глядя на горшок. Три года они его так таскали, и ничего с ним не сделалось. Против ещё одной прогулки за поворот сказать мне было нечего. Я шёл за ними в десяти шагах.
В боковой галерее было пусто. Доску поставили на пол, и оба ушли сами. Я постоял над горшком и обошёл его кругом, на два шага.
— Слышите? — спросил Аскель.
— Молчит.
— Тогда он мёртвый.
— Над таким у меня тоже молчит. Где крышка мёртвая, а под ней живое.
Аскель повернул голову туда, откуда мы пришли, где за поворотом стояли на соломе его ряды, и смотрел, пока Руоне не переложил шест в другую руку.
Участка здесь не было. Кремень у канцелярии стоит за краем пятнадцатого листа, стрелкой, и ни «Слуха», ни строки осмотра мне в Ломах не полагалось. Что это за предмет, мне здесь не назовёт никто.
Пока свет был ещё тут, я разложил снасть на полу слева направо, как всегда, чтобы в темноте рука шла по ряду сама. Первым лёг щуп, хотя колоть было нечего, за ним нож, кисть, клинья, шпильки, воск, зола, плашка.
— Свет — за поворот, — сказал я. — Совсем, чтоб и отсвета не было. Руоне с ним. Вам, ваша честь, за тридцать шагов.
Есть ли у горшка глазок, я не знал. Глазок слышит искру с двух шагов, плетельщика с тридцати, а светляк для него та же искра.
— Вам сказали, кто я, — сказал Аскель.
— Иргель.
Он отошёл. Свет ушёл за поворот, отсвет полежал ещё на стене и пропал. Глаза в такой темноте только мешают, и я их закрыл.
— Работаем.
Шагах в тридцати пяти Аскель начал считать, и галерея доносила мне каждое число. Шагов он не делал. Число у него приходилось на вдох, и вдох был не мой.
Горшок сидел в корке засохшей полевой земли. Я снимал её кистью, от горла вниз, полосами в ладонь, и после каждой полосы проводил по глине подушечками пальцев. Глазок под пальцем ни с чем не спутаешь, он холоднее глины и гладкий. Глазка не нашлось ни с одной стороны. Дырки для нити тоже. У горла глина была сколота полумесяцем, в трёх местах рядом: тут заходил крюк, и выдернули горшок не с первого раза.
Крышка лопнула поперёк, давно. Половинки разошлись на ноготь, и между ними набилась земля. Давить в такой крышке было уже нечему. Датчик, выходит, мёртвый, тут арсенал не ошибся.
Оставалась щель под крышкой, по кругу. Подмазка на ней сидела старая, серая и крошилась от ногтя. Я выкрошил её на полпальца, выдернул из кисти одну щетину и повёл её в щель, как ведут прутик по траве, когда ищут нить.
На три пальца от скола щетина упёрлась. Глина щетину держит, а эта соскользнула вбок, как с гладкого. Я отвёл её и повёл на волос выше, вышло то же. Тогда я убрал щетину и пошёл в щель ногтем мизинца.
Под крышкой стояла пластинка. Тонкая, в ноготь, гладкая, как изнанка речной ракушки, какие у нас на Волге собирают мальчишки, и стояла она торчком, лицом к щели. С тыла, куда ноготь едва пролез, она сидела в глине. Живая она или мёртвая, пальцем не скажешь, а чего не скажешь пальцем, то у меня живое.
Пластинка, которая смотрит в щель, ждёт того, что в щель войдёт. Вес приходит сверху, на крышку. Нить тянут снаружи, и ей нужна дырка. А в щель под крышкой, когда крышку поднимают, входит одно — свет. На дворе, днём, как берут все.
Я положил ладонь на щель, которую только что выкрошил, и подержал. Светляк стоял за поворотом. Отослал я его туда из-за глазка, которого у горшка не оказалось.
— Ваша честь, — сказал я в темноту. — Такие не открывают. Такие будят, где лежат.
Счёт оборвался.
— Здесь? За поворотом горшечная, мастер Лыков. Сколько в ней течёт, вам скажет нос.
Нос мне это сказал ещё у входа. Проснись тут один, по соседям пошло бы дальше, через всю горшечную, а над горшечной стоит Детинец. Пробный двор, где будят, в версте за стеной, и нести туда горшок пришлось бы по солнцу, а щель под крышкой я только что выкрошил своими руками.
— Работайте, — сказал Аскель, и счёт пошёл дальше с того числа, на котором оборвался.
Замок я запер первым. Костяную плашку, из тех, что сажают на глазок, я обстругал ножом по ширине щели, на ощупь, от себя, пробуя кромку большим пальцем, пока она не стала входить. Завёл её в щель плашмя и вёл изнутри, перед самой пластинкой, не касаясь её, пока кромка не легла на глину с той стороны.
Воск в погребном холоде не мялся, а крошился под пальцами, как засохший пластилин. Я сунул его под рубаху, на грудь, к карману с Аскелевыми венцами, и ждал, а в темноте всё шёл счёт. Когда воск под рубахой отошёл, я размял его в ладонях с золой и залил щель на всю ширину выкрошенного, а потом и по кругу, где подмазка держалась плохо, и загладил пальцем.
Под донцем кисть прошла по соломе от края до края. Ни за что не задела.
Тогда только я взялся за пробку. Она сидела на старой подмазке и вышла под костью с пятого раза, целиком. Под веками у меня порозовело, и я открыл глаза. Камень лежал в гнезде и светил сам, малый, тёплый, как яйцо из-под курицы, и свет от него лёг мне на пальцы и на восковую полосу у щели, в ладони от гнезда.
Я вынул его, положил на доску и убрал руки.
— Отбой.
На этом слове счёт и кончился. Минуты у предмета мне всегда считала канцелярия. Здесь их считал Аскель, для себя, и итога мне никто не сказал.
— Свет.
Руоне вынес светляк из-за поворота первым и поставил шест у дальней стены. Аскель подошёл следом, взял камень с доски и закрыл в кулаке. Сквозь пальцы светило, пока он не убрал его за пазуху.
Руоне опустился у горшка на колени и смотрел на восковую полосу по щели дольше, чем на всё остальное.
— Она у вас и не пикнула, мааастер, глина-то, — сказал он. — В темноте! Одними пальцами… — Ноготь он провёл над воском, не трогая. — Покажете ещё? Я ж за поворотом стоял, со светом, а тут — как вы её, чем вы её…
— Днём у вас крышки снимают? — спросил я.
— А когда ж ещё, мааастер. Ночью тут ничего не видно.
Я повернулся к Аскелю.
— Те, что молчат, ваша честь. Днём не открывайте ни одного.
Аскель подозвал арсенального, который носил доску, и сказал негромко:
— Молчащих на двор не выносить. До моего слова.
Руоне всё сидел у горшка и держал ладонь над воском. Арсенальный ушёл за поворот, к рядам.
* * *
К выходу Аскель повёл меня сам, другой галереей. В ней было теплее, чем в прочих, и пахло печным дымом и мокрой глиной. Шла она мимо низкой двери из толстых плах. Разборная, сказал Аскель, там у Руоне разбирают горшки.
У этой двери он остановился.
— Бумага о побудке, — сказал он, — что лежала у вашего головы под сукном, лежит теперь в нашем суде. Голова прислал её по моей просьбе, в начале Сенной. Суд отложил её до исполнения подряда. Я просил.
— Спасибо, господин арсенальный, — сказал я.
Он кивнул и пошёл вперёд, к воротам, где караульный уже налегал на засов.
У двери разборной, сбоку, стояло ведро жёлтой охры, и в нём кисть.
Словарь
Здесь слова, за которыми иначе пришлось бы идти в поисковик: старые русские и здешние, от Серого Брода до Кремня. Что случится в книге дальше, сюда не попало. Если какого слова не хватает, напишите в комментариях, добавлю.
баклага — плоская фляга для воды.
бирка — палочка, на которой долг ведут зарубками.
буде — «если» в казённой бумаге: «буде запор цел».
будылья — толстые сухие стебли прошлогоднего бурьяна, бывает, в рост человека.
бухта — верёвка или канат, свёрнутые кругами в моток.
венец — золотая монета, двенадцать щитов. Корову в Сером Броде отдают за два венца.
верста — полторы тысячи шагов, чуть больше километра.
вешник — проводник с вешной тропы через Полосу, из артели старосты. Ходят в красных войлочных шапках.
вразбежку — со сдвигом: каждый следующий ряд стоит против промежутков соседнего.
грива — длинная пологая гряда, поросшая лесом: берёзовая грива.
грош — медная монета. Каравай хлеба стоит грош, кружка пива тоже.
десятина — мера земли, чуть больше гектара. Сонная десятина стоит щит, чистая — восемь венцов.
Детинец — верх Кремня за своей стеной: двор наместника, суд и Земельный стол уезда, Зрячая палата. В старых русских городах так звали кремль.
дранка — тонкие колотые дощечки, ими кроют крыши.
дратва — толстая просмолённая нитка, которой шьют обувь.
желвак — округлый ком кремня в известняке. Стены Кремня сложены из таких, чёрных и серых.
захоронка — тайник, место, куда припрятано.
зыбка — люлька, подвешенная на жерди или к потолку. Качают её, потянув за верёвку.
колейное — грош с воза за проезд колеёй через Горло. Берёт его застава.
колода — корыто, выдолбленное из бревна. Из неё поят лошадей.
комель — толстый нижний конец ствола или побега, у самого корня.
корчага — большой глиняный горшок, в каком варят на большую семью.
кошт — содержание. Кто «на коште подряда», того кормит и тому платит подряд.
Кремень — уездный город в сорока верстах к северу от Серого Брода: день верхом, два дня возом. Что оттуда, то кременское: кременской стол, кременской обоз.
лежень — бревно, на которое кладут настил моста.
луна — здешний месяц, двадцать восемь дней. Лун в году тринадцать, по порядку: Талая, Севная, Травная, Сенная, Жнивная, Хлебная, Листопадная, Грязная, Стылая, Санная, Лютая, Вьюжная, Голодная. Талая — ранняя весна, с неё начинается год.
мытня — каменная башня у начала тропы. Там сидит вешной староста и берут мыто.
мыто — плата за проход по тропе: четыре гроша с пешего, щит с воза.
находная — плата за камень, сданный в Земельный стол: щит с каждого венца его цены.
Не буди — так здесь здороваются и прощаются. Говорят это и по любому другому поводу.
обшлаг — отворот на конце рукава; за него засовывают бумагу или перчатку.
Ольвен — столица Короны, три седмицы пути возом.
писало — костяная палочка, которой пишут по вощёной дощечке.
плаха — толстая доска: бревно, расколотое вдоль надвое.
полива — глазурь на глиняной посуде.
приступок — ступенька у входа, маленькое крыльцо.
пуд — шестнадцать килограммов с небольшим. Фунт — сороковая часть пуда, около четырёхсот граммов.
развиднелось — рассвело.
рига — сарай, где сушат снопы перед молотьбой.
рогожа — грубая плетёнка из мочала. На ней спят в дороге, из неё шьют кули.
рост — проценты с долга. «Двадцатая доля в луну» — пять процентов в месяц.
сажень — три шага, около двух метров.
свеча — мерная свеча, здешний час. Четверть свечи — минут пятнадцать.
свита — верхняя одежда из грубого сукна, длиннее куртки.
седмица — неделя.
смолокурня — где гонят смолу и дёготь. Пахнет от неё на всю округу.
стёжка — узкая тропинка.
стража — восьмая часть суток. Стражи отбивает колокол: полдень приходится на начало третьей, закат на начало пятой.
стреха — нижний край крыши, который свисает над стеной.
сурик — красная краска. В Сером Броде ею красят вешки.
сыромятный — из сыромяти, кожи, выделанной на жиру без дубления. Ремень из неё мягкий и крепкий.
Теули — вольный город на юге, за Полосой, в двух днях пути от конца тропы.
туесок — берестяная коробочка с крышкой, под дёготь или мёд.
угор — пригорок, высокий берег.
устье — отверстие печи, куда кладут дрова.
щит — серебряная монета, двадцать грошей. Столько берут мыта с воза.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
