Обложка Шаман

Шаман

watafakmaze

0% прочитано
Стандартный
watafakmaze

Шаман

Глава 14. Первое тело.

Я понял, что по-настоящему, до дрожи в поджилках боюсь, только на шестой ступени.

Странно. До этого самого момента мне казалось, что я просто смертельно устал. Ноги скользили по влажному, покрытому склизким налётом камню, ладони мёрзли от подземного сквозняка, дыхание сбивалось, становилось тяжёлым и хриплым с каждым новым, осторожным поворотом винтовой лестницы. Откуда-то снизу, из абсолютного, непроницаемого мрака, всё время тянуло таким первобытным, могильным холодом, что тонкая детская кожа мгновенно покрывалась мелкими, болезненными мурашками.

Но настоящий страх ощущался совершенно иначе. Он не имел ничего общего с физическим дискомфортом. Он не заставлял сердце биться быстрее. Наоборот — он сидел где-то глубоко под рёбрами, ледяным узлом стягивая диафрагму, и ждал. Очень терпеливо. Как паук в центре паутины.

В прошлой жизни я читал, что человек боится темноты не потому, что в ней ничего нет, а потому, что в ней может быть всё что угодно. Здесь, в эпоху Хэйан, это правило работало с утроенной силой. Потому что в темноте под этим проклятым храмом скрывалась не абстрактная угроза. Там скрывалась причина моего существования. Мой собственный, персональный ад, заботливо выстроенный моими же предками.

Мы спускались молча.

Отец шёл первым, держа в вытянутой руке небольшой масляный фонарь. Тусклый, желтоватый свет постоянно, нервно дрожал на неровных, грубо вытесанных стенах, выхватывая из темноты отдельные, пугающие детали: древнюю, почерневшую от сырости каменную кладку, толстые, подгнившие деревянные распорки, которые, казалось, вот-вот рухнут, и чьи-то тёмные, давно засохшие отпечатки ладоней на камне. Отпечатки были смазанными, тянущимися вверх. Кто-то пытался выбраться отсюда, цепляясь окровавленными пальцами за скользкий базальт.

Сэйдзо шёл следом за отцом, держа руку на рукояти меча. Его шаги были бесшумными, выверенными, но я видел, как напряжена его спина. Шаманы чувствуют скверну острее обычных людей. И прямо сейчас Сэйдзо буквально шёл сквозь плотную стену невидимой, фонящей радиацией энергии.

Я замыкал нашу маленькую процессию.

Наверное, именно поэтому я видел всё то, что они, устремлённые вперёд, не замечали.

На стене справа, прямо на уровне моих глаз, кто-то выцарапал три короткие линии.

На следующем пролёте, чуть ниже, был вырезан кривой, дрожащий круг.

Ещё ниже, там, где лестница делала крутой изгиб, появилась запись. Всего два знака, нацарапанные чем-то острым, возможно, обломком лезвия или даже ногтем. Я не знал, что именно они означают на старояпонском, но от одного их вида у меня резко, до тошноты заболела голова, а в ушах появился тонкий, сверлящий писк.

— Стой, — хрипло сказал я, останавливаясь.

Отец замер, не оборачиваясь. Свет фонаря качнулся.

Я подошёл вплотную к холодной стене и указал на царапины.

— Это здесь было всегда?

Отец медленно повернул голову. Его лицо в свете лампы казалось высеченным из серого воска.

— Да.

— Ты видел это раньше? Когда спускался сюда до моего рождения?

— Нет. Этого не было.

Я подошёл ещё ближе, почти касаясь носом влажной породы.

Камень был невероятно старым, пористым, но сами царапины выглядели пугающе свежими. Кромки ещё не успели потемнеть от вездесущей сырости, в крошечных углублениях собиралась светлая каменная пыль.

Сэйдзо вернулся на пару ступеней назад и наклонился, прищурившись.

— Кто-то оставил их совсем недавно. Неделя. Может, две.

— Похоже на то, — кивнул я.

Я инстинктивно, не задумываясь о последствиях, протянул руку и провёл указательным пальцем рядом с вырезанными иероглифами, не касаясь самого знака, но проходя по его контуру.

Проклятая энергия, впитавшаяся в камень, откликнулась мгновенно.

Едва заметно, как лёгкий статический разряд. Но этого хватило.

Перед моими глазами на долю секунды всё поплыло. Стены туннеля исчезли, сменившись ослепительной, болезненной вспышкой, за которой последовал визуальный удар.

Я увидел комнату. Не эту влажную пещеру, а большое, сухое помещение. Деревянный пол, застеленный чистыми татами. Ослепительно яркие масляные лампы по углам. Много крови. Она была везде — на досках, на стенах, на белой ритуальной одежде.

Я увидел молодого человека, лежащего на мате в центре начерченного кровью круга. Его тело выгибалось дугой, мышцы были напряжены до предела, сухожилия на шее вздулись, грозя лопнуть.

И я увидел чью-то узкую, бледную руку, которая мёртвой хваткой держала этого человека за плечо, насильно прижимая его к полу. Пальцы этой руки были испачканы в чёрной туши и крови.

Человек на полу беззвучно кричал, широко открыв рот. Это был не крик боли от раны. Это был животный, невыносимый крик существа, в которое прямо сейчас, ломая психику и разрывая синапсы, заталкивают нечто огромное, чужеродное и абсолютно несовместимое с его крошечным разумом.

Я моргнул, судорожно вдыхая затхлый воздух.

Видение исчезло так же резко, как и появилось. Я снова стоял на скользких ступенях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. По подбородку текла тонкая струйка горячей крови из носа.

— Что случилось? — голос Сэйдзо прозвучал приглушённо, словно из-под толщи воды. Он шагнул ко мне, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо.

— Ничего. Просто голова закружилась, — я вытер кровь рукавом.

Отец уже стоял рядом, подняв фонарь. Его глаза не выражали сочувствия. Только холодный анализ.

— Ты что-то видел, Сукуна.

— Да.

— Что именно?

— Руки.

— Чьи руки?

— Не знаю. Не разглядел.

Отец замолчал, поджав губы. Он не поверил мне ни на йоту.

— Скажи подробнее. Каждую деталь.

Я попытался собрать обрывки видения воедино, борясь с накатывающей тошнотой.

— Мужчина лежал на полу. В ритуальном круге. Кто-то очень сильный удерживал его за плечо. Похоже, он был без сознания, а потом очнулся... или его заставили очнуться. Потом... — я с силой сжал виски, пытаясь унять пульсирующую боль. — Было невыносимо больно.

— Тебе? — Сэйдзо напрягся.

— Нет. Ему. Тому парню на полу. Его словно рвало на части изнутри. Как будто в стеклянную банку попытались засунуть раскалённый железный шар, который вдвое больше её объёма.

Сэйдзо нахмурился, переглянувшись с отцом.

— Ты видишь прошлое? Резонанс?

— Не знаю. Я просто коснулся камня.

— Иногда это случается рядом с аномально сильными остаточными потоками проклятой энергии, — ровно сказал отец, отворачиваясь. — Память места впечатывается в материю.

— Иногда? — я посмотрел на его широкую спину.

— Да. Редкое явление, но задокументированное.

— И ты, конечно же, опять решил сообщить мне об этом только сейчас? В тёмном туннеле?

Отец бросил на меня короткий, колючий взгляд через плечо.

— Сукуна, если я начну прямо сейчас, как по учебнику, рассказывать тебе всё, что знаю о природе энергии и её аномалиях, мы закончим этот разговор в очень неудобном месте. Нас могут услышать.

— Мы уже находимся в подземелье под мёртвым храмом, окружённом лесом! Куда уж неудобнее?

— Я имел в виду совершенно другое. Двигаемся дальше. И ничего больше не трогай.

Сэйдзо тихо, меланхолично фыркнул.

— Думаю, он прав, господин Рёмен. Мальчику нужно знать, с чем он имеет дело. Иначе его убьёт собственное любопытство.

— Ты вообще на чьей стороне, Сэйдзо? — огрызнулся отец.

— Исключительно на своей, господин. Я просто хочу выйти отсюда живым.

Наконец, мы продолжили наш спуск во тьму.

Честно говоря, после такого холодного ответа отца я даже не удивился. Это был его фирменный стиль — дозировать информацию, выдавая её ровно в тот момент, когда ты уже стоишь одной ногой в могиле.

Ступени закончились неожиданно быстро. Словно лестница просто оборвалась.

Перед нами оказался небольшой, выложенный ровными базальтовыми плитами коридор. Почти прямой, без ответвлений.

В самом его конце стояла дверь.

Невысокая, непропорционально широкая, обитая толстыми железными пластинами, которые за десятилетия в сырости густо покрылись ядовито-зелёным налётом патины. На центральной, самой крупной пластине были глубоко вырезаны те же самые переплетающиеся линии, что мы видели в архиве наверху.

Три круга. Один внутри другого. И знак, напоминающий закрытый глаз.

Я остановился как вкопанный.

Внутри меня резко стало жарко. Совсем немного, словно я выпил глоток крепкого алкоголя, но тело отреагировало первым, на инстинктах.

Пальцы на руках свело судорогой. Дыхание сбилось, стало поверхностным. Волоски на руках встали дыбом. Воздух здесь был настолько густым от чужой воли, что его можно было резать ножом.

Отец, шедший впереди, мгновенно заметил моё состояние.

— Не приближайся к ней, Сукуна. Стой там.

— Почему? — прохрипел я.

— Потому что эта дверь... она ждёт тебя.

Я недоверчиво посмотрел на покрытый зелёной ржавчиной металл.

— Что значит «ждёт»? Это кусок железа и гнилого дерева.

— Я не знаю, как это работает, — признался отец. — Но я это чувствую.

— Но ты только что так уверенно сказал, что она ждёт!

Он тяжело вздохнул, передавая фонарь Сэйдзо.

— Хорошо. Слушай. По моим ощущениям, печать на этой двери изначально настроена на твою сигнатуру проклятой энергии. На энергию Третьего Сосуда.

— То есть она знает, что я здесь? Она активна?

— Похоже на то. Ритуал реагирует на твоё присутствие.

— Семьдесят два года назад она тоже так знала, когда сюда принесли первое тело?

Отец ничего не ответил. Лишь стиснул челюсти.

Вот и всё. Очередная нормальная, тёплая семейная беседа.

— Отойди назад к лестнице, — повторил он приказным тоном.

Я послушно сделал два шага назад.

Отец подошёл к двери один. Сэйдзо, выставив вперёд обнажённый меч, встал рядом с ним, готовясь отразить любую атаку.

— Как её открывать? — спросил шаман. — Печать сложная. Я таких узлов не видел.

— Никак.

— Что? В смысле «никак»? Мы будем стоять тут вечность?

— Дверь сама решит, когда открыться.

— Мне всё меньше и меньше нравится этот проклятый храм, господин, — процедил Сэйдзо.

— Мне тоже, Сэйдзо. Поверь, мне тоже.

Отец медленно, плавно положил раскрытую ладонь на холодный, зелёный металл прямо в центр вырезанного глаза.

Поначалу абсолютно ничего не произошло. Тишина.

Потом где-то глубоко внутри массивной каменной стены раздался тихий, металлический щелчок.

Один.

Второй.

Третий, более громкий и тяжёлый.

Сложный, многоуровневый замок, работающий не на механике, а на контурах проклятой энергии, повернулся.

Тяжёлая дверь с глухим стоном открылась внутрь. Медленно.

Застоявшийся воздух хлынул из помещения наружу настолько ледяной волной, что пламя в фонаре Сэйдзо дёрнулось и едва не погасло, осветив наши бледные лица.

Я мгновенно почувствовал этот запах.

Это не была привычная сырость подвала.

Пахло сухим рисом, разложенным для подношений. Дорогими лекарственными травами, которые обычно жгут для маскировки запаха гниения. Старой, въевшейся в камень кровью.

И чем-то ещё.

Чем-то отчаянно человеческим.

Очень слабым, едва уловимым, но живым.

Я посмотрел на широкую спину отца.

— Там кто-то есть. Живой.

— Да, — не оборачиваясь, ответил он.

— Ты знал об этом?

— Я подозревал. Логика ритуала диктовала это.

— А теперь ты уверен?

Он ничего не ответил. Просто шагнул во тьму.

Мы вошли следом за ним.

Комната оказалась неожиданно огромной. Гораздо больше, чем можно было судить по фундаменту храма наверху. Это был настоящий подземный зал с высокими, сводчатыми потолками.

С потолка, словно щупальца, свисали массивные, заржавевшие металлические цепи. Часть из них уходила прямо в каменные стены, намертво вмурованная в гранит. На полу, в идеальном геометрическом порядке, лежали плоские, отполированные каменные плиты, каждая из которых была густо, мелким шрифтом покрыта вырезанными письменами и сутрами.

Вдоль дальней, самой тёмной стены зала стояли три глубокие ниши, похожие на склепы.

Первая ниша слева была наглухо закрыта тяжёлой каменной плитой.

Вторая, центральная — была полностью, варварски разрушена. Камень раскрошен в пыль, словно изнутри произошёл мощнейший взрыв, вынесший наружу куски породы.

Третья ниша справа зияла абсолютной, чистой пустотой.

Я смотрел на них, и в моей голове мгновенно всё встало на свои места. Идеальная, жуткая мозаика.

Сэйдзо, стоящий рядом, шумно сглотнул.

— Три сосуда, — констатировал шаман, опуская меч.

Отец медленно, как во сне, кивнул.

— Первый, — он указал подбородком на закрытую нишу.

— Второй, — он перевёл взгляд на разрушенную.

— И третий...

Его взгляд, полный невыразимой тяжести, остановился на пустом месте в стене. А затем плавно опустился на меня.

Мне это категорически, до нервной дрожи не понравилось.

— Значит, третий должен быть здесь? — спросил я, указывая на пустую нишу. — Замурованным?

— Да. По изначальному плану создателей — да.

— Но меня здесь нет. Я стою перед тобой.

— Потому что ты уже родился. Ритуал пошёл по другому пути.

Я криво, зло усмехнулся.

— Очень удобно. И очень обнадёживающе. Значит, эта ниша ждёт меня, если что-то пойдёт не так?

Отец не ответил. Он подошёл вплотную к первой, закрытой нише.

На каменной плите, служащей дверью, были глубоко вырезаны столбцы дат и имён.

Последняя дата точно совпадала с той, которую столичная стерва Саё показывала нам на своём свитке у костра.

Семьдесят два года назад.

Ниже, под датой, стояла одна короткая строка, выведенная красной, не выцветающей краской.

Я не сразу смог её прочитать. Написание было старым, витиеватым, полным архаизмов.

Сэйдзо наклонился ближе, поднося фонарь.

— «Тело создано».

Он перевёл взгляд ниже, на следующие несколько знаков.

— «Душа не принята. Отторжение».

Я посмотрел на отца, ожидая объяснений.

— Значит, первый сосуд провалился? Эксперимент не удался?

— Да. Душа не смогла закрепиться в подготовленной плоти.

— Тогда почему он всё ещё здесь? Почему эту гробницу просто не сожгли, как того требуют правила клана при неудачных магических опытах?

Отец долго молчал. Свет фонаря выхватывал капли пота на его висках.

— Потому что я не сказал тебе всей правды, Сукуна.

Я посмотрел на него.

— Прекрасно. Ещё одна ложь. Какая по счёту за сегодня?

— Я боялся, что ты не поймёшь...

— Нет! — Мой голос неожиданно даже для меня самого стал твёрдым, громким, заполняя всё пространство склепа.

Отец осёкся, удивлённо глядя на трёхлетнего ребёнка, который отчитывал главу клана.

— Что?

— Хватит! Хватит этого дерьма! — я сделал шаг к нему. — Вот это твоё вечное «я боялся», «я не был уверен», «я расскажу потом, когда ты подрастёшь». Я прекрасно понимаю, что ты что-то скрываешь ради моей так называемой безопасности. Но теперь мы стоим глубоко под землёй, перед телом, которое должно было сгнить семьдесят два года назад. Я хочу хотя бы один раз, мать вашу, услышать прямой ответ до того, как очередная стена взорвётся или из темноты выпрыгнет очередной бессмертный родственник!

Сэйдзо деликатно кашлянул в кулак, глядя в сторону.

— Аргумент хороший, господин. Мальчик прав. Нам нужна информация, чтобы выжить.

Отец несколько долгих секунд смотрел на меня. Изучал. Взвешивал мою готовность услышать то, что он скажет.

Потом он устало кивнул, признавая капитуляцию.

— Первое тело не умерло, Сукуна.

Я нахмурился, не понимая логики.

— Тогда почему на этой чёртовой табличке прямо написано, что «душа не принята»?

— Потому что это абсолютная правда. Древняя душа не смогла войти в этот сосуд. Процесс прервался.

— Значит, там внутри действительно просто пустая оболочка? Тело без души? Кусок мяса?

— Не совсем.

— Что тогда?! Говори прямо!

Он посмотрел на массивную каменную плиту ниши.

— Посмотри сам. И сделай выводы.

Сначала я ничего не понял.

Каменная плита казалась монолитной, наглухо закрывающей нишу.

Но присмотревшись, в неверном свете фонаря я заметил, что в ней что-то изменилось.

Посередине плиты виднелась тонкая, толщиной с лезвие ножа, вертикальная щель.

Отец положил обе руки на шершавый камень, выдохнул, концентрируя проклятую энергию, и снял невидимую блокировку.

Раздался скрежет трущегося камня. Плита с невероятной лёгкостью сдвинулась в сторону, уходя в стену по скрытым пазам.

Открывая внутреннее пространство ниши.

Внутри лежал человек.

Именно это было самым страшным. Не монстр. Не иссохшая мумия. Не скелет.

Первое тело выглядело абсолютно живым.

Молодой мужчина лежал на спине на плоском, гладком каменном ложе. Он был укрыт тонкой, чистой белой тканью от пояса и ниже. Кожа его была бледной, лишённой загара, почти серой в полумраке, но его грудная клетка едва заметно, медленно поднималась и опускалась в ритме редкого, глубокого дыхания.

Я, не в силах сдержать жуткое любопытство, приблизился к краю ниши.

Человеку на вид было лет двадцать. Может, двадцать два. Не больше.

Длинные, густые чёрные волосы ровными прядями доходили до худых плеч. Лицо было измождённым, с ввалившимися щеками, но удивительно правильным, аристократичным, без каких-либо необычных или уродливых черт. Идеальная заготовка.

На его бледной шее, прямо над ключицами, отчётливо виднелась тонкая, уродливая полоса тёмной, зарубцевавшейся кожи, будто там когда-то была нанесена смертельная рана, которая чудом затянулась.

Я подсознательно ожидал увидеть там, в саркофаге, что-то чудовищное, мутировавшее за десятилетия изоляции.

Но там не было ничего. Просто спящий человек.

И от этого нормального вида становилось в сотни раз хуже и страшнее. Это ломало психику.

— Он... дышит? — шёпотом спросил я, не веря своим глазам.

Сэйдзо осторожно подошёл ближе, держа меч наготове.

— Да, юный господин. Редко, но дыхание есть. Пульс, скорее всего, тоже.

— Семьдесят два года? Он лежит здесь семьдесят два года без еды и воды?!

— Судя по записям и толщине пыли в зале — да.

— Так не бывает в природе. Человеческое тело не может столько жить в коме. Это противоречит физике.

Отец, стоявший у изголовья саркофага, спокойно ответил:

— Поэтому мы здесь. Законы природы здесь давно не работают.

Я перевёл на него лихорадочный взгляд.

— Что поддерживает в нём жизнь? Как он не сгнил?

— Ритуал.

— Чем он питается?

— Энергией.

— Чьей энергией, отец?! Откуда она берётся в этом мёртвом лесу?

Отец не ответил, отводя глаза.

Я снова повернулся к телу и присмотрелся внимательнее, используя своё открывшееся зрение.

То, что я принял за тени, оказалось материальным.

От бледного тела юноши, от его груди, запястий и висков, уходили тонкие, пульсирующие багровым светом нити.

Сотни нитей. Как гигантская, омерзительная кровеносная система грибницы.

Они змеились по каменному полу, поднимались по стенам зала.

Туда. Сюда. Вплетаясь в кладку.

И самые толстые, основные артерии этой системы уходили вертикально вверх.

В сторону разрушенного храма. В сторону поверхности.

Я проследил за ними взглядом, и меня едва не вырвало от внезапного озарения.

— Этот проклятый ритуал всё ещё работает в активном режиме, — констатировал я, чувствуя, как дрожит голос.

— Да. Беспрерывно, — подтвердил отец.

— И питание для поддержания его комы идёт извне?

— Частично из остаточного фона, частично извне.

— Через жертвы? Те семь крестьян на западе? Люди, пропадавшие у святилища?

Сэйдзо тяжело, осуждающе посмотрел на главу клана.

Отец, ссутулившись, словно на него давил вес всего мира, коротко кивнул.

Меня пробрала чистая, кристальная злость.

В памяти вспыхнули лица. Семь погибших, высохших до дна людей у западного поселения. Старик Миёси с его клеткой. Гнилое святилище и плачущее проклятие. Тот ночной бой во дворе нашего дома, когда энергия всасывалась в землю. Все эти узлы, разбросанные по провинции.

Всё это соединялось в одну гигантскую, паразитическую сеть.

— Значит, десятки невинных людей умирали и отдавали свою жизненную силу только для того, чтобы этот кусок мяса оставался живым в ожидании чужой души?!

— Возможно, всё было не совсем так прямолинейно... — начал отец.

— Не «возможно»! — я сделал шаг к нему, тыча пальцем в спящего. — Хватит! Да или нет?!

Отец посмотрел на меня. В его глазах было пепелище.

Он отвёл взгляд.

— Да.

Я судорожно сжал пальцы.

Хотелось ударить. Разорвать кого-нибудь на куски.

Лучше всего было бы уничтожить саму эту бесчеловечную систему, выстроенную безумцами, только у неё не было конкретного лица, которому можно было бы набить морду.

Вместо истерики я сделал глубокий вдох и спросил ледяным тоном:

— А что произойдёт сейчас, если мы просто возьмём и прекратим этот ритуал? Оборвём эти нити?

Отец посмотрел на нишу.

— Тело проснётся.

Я замер, осмысливая масштаб угрозы.

— Что? В смысле — проснётся? Там же нет души!

— Это и есть наша главная проблема, Сукуна. Если тело, накачанное проклятой энергией за семьдесят лет, проснётся пустым, без контролирующего сознания... оно превратится в стихийное бедствие. Оболочка будет искать душу, чтобы заполниться.

Сэйдзо, стоявший у края саркофага, медленно, с характерным лязгом положил руку на рукоять своего меча. Шаман принял решение.

— Значит, оно должно умереть прямо сейчас. Физически, — глухо, без тени сомнения произнёс он, вытаскивая клинок на пару дюймов из ножен. — Пока оно спит. Я отрублю ему голову.

Отец мгновенно перехватил его руку, блокируя движение.

— Нет! Сэйдзо, остановись!

— Господин, это единственный выход! Если эта тварь проснётся, она выжрет всю провинцию! Мы не сможем её остановить!

— Если ты сейчас убьёшь физическую оболочку, — отец говорил быстро, с паникой в голосе, — вся та чудовищная масса проклятой энергии, которая копилась в нём семьдесят два года, не исчезнет. Она одномоментно детонирует. Она взорвётся. Здесь не останется ничего живого в радиусе десятка километров! Мы испаримся.

Сэйдзо застыл, борясь с желанием нанести удар. Его лицо исказилось от безысходности.

— Тогда что вы предлагаете?! Смотреть на него?!

Отец не успел ответить.

Произошло то, чего мы все боялись больше всего.

Резонанс.

Видимо, мой эмоциональный всплеск, моя злость и близость к саркофагу сделали своё дело.

Нити проклятой энергии, окутывающие тело, вдруг ярко, агрессивно вспыхнули.

Воздух в подземелье стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. Заложило уши. Гравитация, казалось, изменила свой вектор — меня потянуло вперёд, к нише, непреодолимой силой.

Человек на каменном ложе вздрогнул.

Его пальцы, бледные и тонкие, судорожно сжались, сминая белую ткань.

А затем он медленно, со скрипом давно не работающих мышц, открыл глаза.

Они были абсолютно чёрными. Ни белков, ни радужки. Две бездонные ямы, полные тысячелетнего голода.

Тело не просто проснулось. Оно почувствовало меня.

Третий сосуд стоял прямо перед Первым.

И Первый, будучи пустой, вечно голодной оболочкой, инстинктивно потянулся к тому единственному, что могло заполнить его пустоту — к моей душе.

Невидимый, чудовищный крюк вонзился мне прямо в грудь, пытаясь вырвать моё сознание наружу и затянуть в этот мёртвый саркофаг.

Я закричал. Не от боли — от абсолютного, хтонического ужаса растворения.

«Разрез!» — мысленно, из последних сил, на голых инстинктах выживания заорал я, направляя всю свою проклятую энергию не наружу, а внутрь себя, пытаясь отсечь эту ментальную пуповину.

В подземелье раздался оглушительный взрыв. Каменные плиты под нашими ногами раскололись.

Свет померк.

Глава 15. Семь лет.

Тьма, наступившая после взрыва в подземелье, была абсолютно глухой. Она пахла каменной крошкой, озоном и жжёной кровью.

Я помнил только оглушительный треск, с которым лопнула невидимая пуповина, связывающая меня с тем существом в саркофаге. Мой собственный «Разрез», пущенный внутрь себя, отсёк этот ментальный крюк с хирургической, инстинктивной жестокостью. А затем своды старого храма не выдержали выброса энергии и рухнули, похоронив под собой и Первое тело, и светящийся круг, и все амбиции мертвецов.

Нас откопали только к утру. Грязных, оглохших, задыхающихся от едкой известковой пыли, но живых.

Акихито — вернее, то, что от него осталось после перегрузки ритуала — исчез под завалами. Хошино Саё и её столичные убийцы растворились в лесу ещё до того, как пыль осела, прекрасно понимая, что в разрушенном склепе ловить больше нечего.

Это было ровно семь лет назад.

Семь долгих, монотонных лет, за которые я успел окончательно и бесповоротно врасти в эту эпоху, в это тело и в эту проклятую семью.

Деревянный боккен со свистом рассёк влажный утренний воздух и с глухим, болезненным стуком врезался в блок.

Удар отозвался вибрацией в запястьях, но я даже не поморщился. Я плавно, не разрывая дистанции, скользнул в сторону, пропуская инерцию атаки Масато мимо себя, и с разворота ударил его по ногам.

Масато хрюкнул, перепрыгивая моё лезвие, и тут же ответил тяжёлым, рубящим ударом сверху вниз, метя мне в ключицу.

Я не стал уклоняться.

Вместо этого я едва заметно, на долю секунды, направил тонкий ручеёк проклятой энергии в предплечья. Мышцы мгновенно стали твёрдыми, как гранит. Я встретил его удар жёстким, встречным блоком.

Дерево жалобно треснуло. Масато, не ожидавший такого сопротивления от десятилетнего подростка, потерял равновесие, его оружие отскочило, открывая грудь.

Я остановил острие своего боккена ровно в дюйме от его кадыка.

Тяжёлое, хриплое дыхание двоих людей повисло над тренировочной площадкой внутреннего двора.

— Убит, — спокойно констатировал я, опуская оружие.

Масато вытер пот со лба тыльной стороной ладони, тяжело опираясь на свой меч. За эти семь лет у него прибавилось седины на висках, а глубокий шрам на щеке стал ещё рельефнее, но двигался он всё так же смертоносно.

— Ты опять жульничаешь, пацан, — прохрипел он, массируя отбитое запястье.

— В чём именно?

— В том, что десятилетний пацан, даже если он жрёт рис ведрами, физически не может остановить рубящий удар взрослого мужика прямым блоком, не сломав себе руки в трёх местах. Ты снова укреплял тело.

Я пожал плечами, отбрасывая боккен на стойку.

— В реальном бою мне никто не запретит использовать энергию. Зачем тренировать то, что не пригодится, и искусственно себя ограничивать?

— Затем, чтобы в столице, если тебе когда-нибудь придётся там драться, никто раньше времени не понял, насколько плотная у тебя защита, — Масато подошёл к бадье с водой и плеснул себе в лицо. — Элементарная маскировка.

— Они и так всё знают.

— Одно дело — знать по старым слухам семилетней давности. Другое — увидеть своими глазами.

Я не стал спорить.

В десять лет это тело уже перестало быть хрупкой, уязвимой обузой. Оно развивалось пугающе быстро. Я был на голову выше всех сверстников в клане, если их вообще можно было так назвать — других детей ко мне близко не подпускали. Мышцы стали плотными, жилистыми, а координация давно превзошла пределы обычного человеческого ребёнка.

Но главное изменение произошло не снаружи.

За эти годы я научился контролировать «Разрез».

Сначала это было похоже на попытку удержать в голых руках дикого, вырывающегося зверя. Энергия была хаотичной, жгла вены, выплёскивалась кусками. Я уходил глубоко в лес, за дальнюю ограду усадьбы, и часами резал старые деревья, камни, туши убитых на охоте кабанов. Я учился дозировать силу. Отсекать толстые стволы сосен одним широким жестом. И наоборот — ювелирно, не повреждая кожу, разрезать сухожилия мелким низкоуровневым проклятиям, которые иногда выползали из могильников.

Теперь «Разрез» перестал быть инстинктом выживания. Он стал моим скальпелем. Я мог запустить его невидимым лезвием по воздуху, а мог сконцентрировать прямо на кончиках пальцев, превращая собственную руку в абсолютное оружие ближнего боя.

Но я никому этого не показывал. Даже отцу.

Наши отношения с «отцом» — самозванцем, носящим имя Рёмен, — после той ночи в разрушенном храме превратились в холодный, расчётливый симбиоз.

Мы больше не играли в любящую семью.

Он знал, что я знаю правду. Я знал, что он использует меня как абсолютное средство сдерживания.

Столица не трогала наш клан эти семь лет по одной простой причине: они помнили выброс энергии, разрушивший ритуальный узел. Хошино Саё, вернувшись к своим хозяевам, очевидно, доложила, что «Сосуд» активен, нестабилен и смертельно опасен. Нападать на нас открытой войной было слишком рискованно — никто не хотел проверять, что именно вырвется наружу, если меня загнать в угол.

Поэтому они выбрали тактику выжидания. Они ждали, пока я повзрослею. Пока физическая оболочка окрепнет настолько, чтобы её можно было безопасно изъять и использовать.

А отец тянул время, укрепляя границы провинции и собирая вокруг себя верных людей, готовясь к неизбежной войне. Я был его ядерной кнопкой в подвале.

— Юный господин, — тихий голос слуги прервал мои мысли.

Мужчина застыл на краю галереи, не решаясь ступить на тренировочную площадку, где мы с Масато только что крошили деревянные мечи.

— Что такое? — я повернулся к нему, вытирая шею полотенцем.

— Глава клана ожидает вас в главном зале. Немедленно.

Масато нахмурился, переглянувшись со мной.

— Немедленно? С утра пораньше?

— Да. С ним господин Сэйдзо. Они просили передать, что дело не терпит отлагательств.

Я набросил на плечи чистое кимоно и зашагал по длинным, отполированным до блеска коридорам усадьбы.

Дом за эти годы превратился в настоящую, ощетинившуюся крепость. Никаких слепых зон. Решётки на внешних окнах. Скрытые печати обнаружения, которые Сэйдзо методично обновлял каждый месяц, вмурованы прямо в стены.

Я вошёл в главный зал без стука, просто сдвинув тяжёлую сёдзи.

Отец сидел на возвышении. Он сильно постарел за это время. Лицо изрезали глубокие морщины, во взгляде поселилась хроническая, не проходящая даже во сне усталость человека, который каждую ночь ждёт ножа в спину.

Сэйдзо стоял у окна. На низком столе перед отцом лежал плотный, перевязанный шёлковой лентой свиток, украшенный императорской печатью. Пурпурной.

Я остановился посреди комнаты.

— Вызывал?

Отец не стал тратить время на приветствия. Он кивнул на свиток.

— Пришло письмо. Час назад доставила правительственная курьерская служба.

— Из столицы?

— Да. От Министерства Обрядов.

Я подошёл ближе, скрестив руки на груди.

— И что там? Очередное вежливое требование прислать меня на осмотр, которое ты так же вежливо выбросишь в огонь?

Сэйдзо покачал головой, и в его голосе не было ни капли привычной иронии.

— На этот раз — нет, Сукуна. Это не просьба. Это официальный императорский вызов.

Отец взял свиток в руки, словно он был ядовитой змеёй.

— В столице через месяц состоится Великий Фестиваль Очищения. Собираются все главы значимых магических кланов, высшие жрецы и представители двора. Они требуют, чтобы я прибыл туда лично.

— Тебя каждый год туда зовут, — пожал я плечами. — И ты каждый год ссылаешься на слабое здоровье или восстания крестьян.

— Дочитай до конца, — отец бросил свиток на стол, так, чтобы он развернулся передо мной.

Я скользнул взглядом по идеальной каллиграфии, пропускал витиеватые придворные любезности, пока не наткнулся на последний абзац.

Слова были выписаны чётко, не оставляя пространства для двойного толкования.

«...Ввиду вашего почтенного возраста, господин Рёмен, Императорский двор и Совет Кланов выражают настоятельную надежду увидеть рядом с вами вашего наследника, дабы официально подтвердить его статус и ввести в круг признанных семей. Неявка наследника будет расценена как оскорбление Двора и отказ от клановых обязательств перед столицей...»

Я медленно поднял глаза на отца.

— Они ставят ультиматум.

— Да.

— Либо я приезжаю сам, чтобы они могли меня запереть в клетке, либо они объявляют наш клан мятежниками и присылают регулярную армию и карательные отряды шаманов.

Отец откинулся назад, тяжело дыша.

— Семь лет, Сукуна. Семь лет они ждали. Они знают, что тебе исполнилось десять. В этом возрасте дети шаманов уже проходят первичную инициацию. Они больше не могут делать вид, что тебя не существует. Таймер истёк.

Я усмехнулся. Внутри меня не было страха. Только холодный, обжигающий адреналин. Я устал сидеть в этом деревянном ящике, ожидая, когда за мной придут.

— Что ж. Значит, мы едем в Киото.

Сэйдзо посмотрел на меня как на умалишённого.

— Ты не понимаешь. Это ловушка, Сукуна. Прямая, открытая ловушка. Стоит тебе переступить границу их барьеров, и ты больше никогда не вернёшься в эту провинцию. Они найдут повод оставить тебя при дворе как «почётного заложника» или передадут в руки тех стариков, которые организовывали ритуал.

— Я прекрасно всё понимаю, Сэйдзо, — я повернулся к шаману. — Но у нас нет выбора. Если мы не поедем, они вырежут всю усадьбу. Вырежут слуг. Убьют мать.

Отец вздрогнул при упоминании жены. Это было его самым слабым местом.

— Я не отдам тебя им, Сукуна, — глухо, с отчаянием произнёс он. — Ты не тот безвольный сосуд, которого они ждут. Но они этого не знают.

— Тогда самое время им это показать, — я положил ладонь на императорский свиток.

Отец поднял на меня взгляд.

— Ты понимаешь, на что подписываешься? В столице сотни шаманов. Десятки тех, кто превосходит Сэйдзо по силе. Высший уровень. Защитные барьеры, которые подавляют чужую энергию. Я не смогу защитить тебя там.

— Мне давно не нужна твоя защита, — ровно ответил я.

Я не стал добавлять, что за эти семь лет я перестал быть просто мальчиком с аномальной энергией. Я стал тем, кто может вскрыть человека от ключицы до паха одним взмахом пальцев.

— Когда мы выезжаем? — спросил я, разворачиваясь к выходу.

— Через неделю. Нужно собрать подходящий эскорт. Масато и Сэйдзо поедут с нами.

— Отлично.

Я уже взялся за край бумажной двери, когда отец окликнул меня в спину:

— Сукуна.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Там, в столице... — его голос дрогнул, выдавая то, насколько он на самом деле боится грядущего. — Постарайся не убивать никого без крайней, критической необходимости. Иначе мы не выберемся оттуда даже в виде пепла.

Я чуть повернул голову, глядя на него через плечо краем глаза.

— Я никого не буду убивать без необходимости.

И, выходя в коридор, тихо добавил себе под нос:

— Но границу этой необходимости я буду определять сам.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге