Широкая Щель
Глава 12
Первый месяц оказался самым трудным. Сложно было привыкнуть к новому человеку в доме с собственными повадками, тараканами в голове и разбросанными носками. Особенно, когда Эсения Златозаровна, жаловавшаяся на свою глухоту, постоянно подслушивала молодых — каждый шорох, каждый шепот.
Ссорились ли они? Конечно. Ну, а кто не ссорится. Главное, что после каждой перепалки — горячий секс и примирение.
А скандалили по пустякам: куда гантели убрать, чтоб бабушка на ночной шпионской операции случайно не навернулась; что на ужин приготовить; чья очередь навозную яму опустошать.
Кирилл, не смотря на вспыльчивость, молодец: и работал, — на ребёночка зарабатывал — и техникум пытался закончить. Настоящий кормилец. Баба Сеня всегда своим подружкам по скамейке хвасталась: «Мужик он хоть куды — от залупы до балды».
Гере тоже было чем заняться — хоть учёбу она ради малыша и бросила. Плодородное лето выдалось: яблоки, черешня, капуста, помидоры, огурцы. Солить не успевали. И про домашние обязанности никто не забывал: молоко каждое утро ездила в Белую гниль продавать, потом грядки, готовка, стирка, вечерняя дойка.
Наступил июль. Как быстро бежит время! На улице — парилка, как в бане. В доме — не спрятаться. На речке воздух не таким спертым был, но купаться было некогда. Тем более — опасно в таком положении.
Гера с Кириллом сидели за столом, ели окрошку. Бабушку пригласили Хертхуевы с детьми посидеть, а заодно под кондиционером охладиться. (У них, между прочим, у единственных в деревне он был).
— Гел, плитолмози. Еду никто не отбелет, — с усмешкой бросил Кирилл, наблюдая, как беременная девушка торопливо доедает вторую тарелку.
— Проголодалася просто очень. Вымоталася на грядках, — с набитым ртом пробормотала она.
— Да ты каждый день, как с голодногу клая, чесно слово. Посмотли на себя — килогламмов десят точно за это лето отъела. Ладно я. Я мужик. А ты, бля, ещё больше жлёшь. Каждый день! Ладно там лаз в неделю себе лишнего позволить. Так ты ж каждый, буквально КАЖДЫЙ день, по батону хлеба наволачиваешь, а потом жалуешься, шо ходить тяжело стало. Мне на втолую лаботу сколо плидется устлаиваться, шоб такую плоколмить.
— Кирилл, я за двоих ем, вообще-то.
— Такое ощущение, шо за десятелых. Ты ж… ну эт само… лазожлалася плям. У меня сколо на такую кобылу вставать пелестанет. Плидется на столоне кого-то искать. Ты этого добиваешься?
— Ты щас это серьёзно? — Ложка девушки, с глухим звуком, упала в холодный суп.
— А я, думаешь шутки шучу? Пликалываюся так по-твоему? Когда мы сошлися, ты была плосто комфетка: стлойненькая, личико такое худенькое, ухоженное, класилася всегда. А щас — только лежишь и жлёшь, на мымлу стала похожа. Пола в фолму себя пливодить, а то найду длугую. Мне коловы не нужны.
— Я ношу нашего ребёнка, Кирилл.
— Да я всё понимаю. Но только вот посмотли на всех в оклуге. Тома Чекатилова такой жилобасиной не была, даже на восмом месяце. Надо плосто начать следить за собой. Вот и всё. Ничего сложного. Плосто иногда лот заклывать. — Пошевелил челюстью парень, отхлёбывая из своей тарелки.
Она не выдержала и, вскочив из-за стола, начала нервно убирать пыль с тумбочки под телевизором. Её огромные груди колыхались под грязной майкой, запятнанной окрошкой.
— Эй, ну и куды ты пошла?! Я, вообще-то, с тобою лазговаливаю! А ну-ка велнулася быстло сюды, я кому сказал?!
— Знаешь, шо, Обездолин? Мне надоело! Ты меня достал уже. Я ради нашей семьи техникум бросила, пригласила тебя с бабушкой жить сюды. А ты со мною в таком тоне разговариваешь, да ещё и оскорбляешь. Мать своегойного ребёнка!
— То есть я ещё и виноват? Шо ТЫ забелеменела и лазожлалася?
— Да! — выкрикнула она, почти сорванным голосом. — Это ты говорил: «конечно, я всегда успеваю вытащить»! А теперь я виновата?!
— Блять! Сколько лаз тебе повтолять, шо в пелвый лаз НИКТО, слышишь меня, никто не залетает?! Может, ты вообще нагуляла! Это Я поменял всю своюйную жизнь в угоду тебе, это Я устлоился на лаботу, это Я пашу с утла до ночи. Я, лади тебя и малыша, пелеехал в эту чёлтову делевню, — рыкнул Кирилл, вставая и откидывая стул в сторону.
— Всё! Я больше не хочу это обсуждать. Я к Свете пойду.
— Вот ты всегда так. Убегаешь каждый лаз. Ну и ладно, больно надо! Ты ж у нас желтва! Бедненькая, несчастная Гелтлуда Бляденко. Ну и катися!
Гертруда в последний раз посмотрела на разъярённого Обездолина и громко стукнула входной дверью.
***
Света появилась на пороге в ночной сорочке, зажав между пальцами «Кисс».
— Я так и знала. Опять этот ублюдок взбесился? Заходи скорее, не стой на пороге, как побитая собака. Щас Снеже позвоню, — сказала Непейпиво, бросив взгляд на опухшее от слёз лицо подруги.
— Я…Я больше так не могу, — снова расплакалась Гертруда, плюхнувшись на скрипучий стул на кухне.
— Держи, милая. Ромашковый чай. С мёдом. Выпей, полегчает, — Света подсунула кружку с облупленным краем, одновременно набирая Писюковой, и села напротив, скрестив ноги.
— Девки, я сразу прибежала. Шо случилося? Ой, батюшки! Герочка, шо произошло, родная? — Снежана вбежала в розовой футболке с котиками.
— Та Кирилл еёный опять. Скандалист херов.
— Я знаю, шо тебе щас очень тяжело. Но, милая, всё пройдёт. Вот увидишь. Надо просто подождать, — подсела Снежа, гладя Гертруду по ладони.
— Снеж, ты совсем обалдела? Подождать? Чего? Пока он начнёт на беременную руку поднимать?
— Ну… когда родит — всё наладится. Вы же теперь связаны на всю жизнь…
Гертруда молчала, обняв кружку обеими руками. После долгой паузы наконец тихо произнесла:
— Он сказал, шо я разожралася. Шо кобыла. Шо другую такими темпами найдет. Шо не встаёт больше на меня.
— Ну вот пусть тогда идёт и ищет. Лучше всё равно уже никого не найдет. Скатертью дорожка. Нафиг тебе он такой нужен? Знаешь, в море полно ещё рыбы. Уж поверь мне.
— Светочка, не все такие акулы, как ты. Он вспыльчивый просто. Характер такой. Он же живет с Геркой, ребёночка готов воспитывать. Не сбежал никуды.
— Пока. Пока не сбежал. Снежана, это абьюз, — впряла в монолог Снежаны Света, гордо поднимая голову от употребления умного термина.
— Арбуз? Так арбузы только к августу пойдут, — недоумённо ответила Снежа.
— Да какой арбуз? АБЬЮЗ. Это когда тебя не любят, а верёвки вьют. Вроде не бьёт, но жить спокойно всё равно не даёт. Пилит, слова вставить не даёт, гадости всякие говорит. В общем, откровенно в душу плюёт. Вместо чувства спокойствия и уверенности — ощущение, шо в навоз наступила.
— Не, ну он же её любит. Искренне. По глазам видно, — потупилась Снежана.
— Не пизди! Ты не видишь этого шо ли? Она чуть ли не каждый день в раздрае. Рыдает вечно…
— Ну так у неё гормоны шалят, эт само, беременная ж. И вообще, нет у нас в деревне никаких арбузов, абузов или как их тама.
— Я просто… я хочу верить, шо он изменится, — прошептала Гера.
— А как тогда объяснишь то, шо Ашот Вагинакович Агриппину Борисовну постоянно колошматит? — не обращая внимания на шёпот подруги, продолжила Непейпиво.
— Ой, Свет, это уже ихнее личное дело. Я в чужие жизни нос не сую. Не спроста поговорка народная есть: «бьёт — значит любит».
— Снежана! Мы щас про Гертруду говорим, — Обе подруги посмотрели на тихо сидящую беременную.
Повисла тишина. Вдруг кто-то постучался в дверь. На пороге стоял Кирилл, с поникшими плечами.
— Явился. Герой любовник, — зло сказала Светлана, шире открывая дверь.
— Свет, впусти его… — почти шепотом произнесла Гертруда.
Парень, медленной неуверенной походкой, зашёл в хату.
— Пливет, Гел… Мы можем поговолить? Наедине?
Гера молча кивнула и, всхлипывая, вышла с возлюбленным во двор.
— Зайчик… Я был не плав. Я сказал ужасные вещи. Я не имел плава такое говолить. Особенно щас.
— Ты называл меня коровой. Хотя я ношу под сердцем наше, наше с тобою, Обездолин, дитя. Сказал, шо тебе на меня противно смотреть. А я только и делаю, шо думаю, кабы нам с тобою было хорошо.
— Я знаю. Я плосто идиот. Всё так быстло плоисходит, как снежный ком. Лабота, техникум, стлесс. А ещё я до сих пол не могу повелить, шо сколо стану отцом… Я пелевел всю злость на тебя. Опять. Мне плосто нет площения. Я взолвался, я последний мудак.
— Это не оправдание.
— Но я же люблю тебя, милая. Я изменюся, обещаю. Плавда. Я даю слово. Плосто дай мне ещё один шанс. Плошу тебя, любимая. Я лади тебя, лади нас на всё готов. Только плости, — хныча сказал парень, опускаясь на колени. — Умоляю! Гела, Гелочка, милая.
— Ладно, не позорься. Вся деревня увидит, — Гера потянула его за руки.
Он, рыдая, упал в её объятия.
Они стояли в ночной темноте. В тишине. Оба плача.
— Ладно, пойдём до дому, — слабо сказала Гера и, взяв парня под ручку, направилась восвояси.
— Ушли, — провозгласила Снежа, подглядывая через занавеску.
***
Через неделю, когда у Кирилла был долгожданный выходной, а погода не позволила окучивать картошку, Обездолин решил сделать Гере сюрприз. Свидание на сеновале.
Семья Ширинкиных держала старый сарай на отшибе у леса. Дорога туда пролегала сквозь колючие кусты и поросшую длинную траву.
Кирилл подавал Гертруде руку, пока беременная девушка, наступая на одуванчики и прочие сорняки — сквозь кустарники — пробиралась к тихому оазису.
— Ну вот мы и на месте. Шо, нлавится? — расплылся в улыбке парень.
— Тута очень мило. А Ширинкины не против?
— Плотив чего?
— Ну, шо мы тута.
— Да не, они и не знают даже. Глузят сено и уходят слазу восвояси. Я узнавал у местных.
— А, ну ладно тогда.
Он с трудом открыл дверь и показал девушке их владения на сегодняшний вечер.
— Ой, как мило тута. А травой как приятно пахнет, — прокомментировала Гертруда, с трудом опускаясь на стог сена.
Она лежала на спине, вдыхая аромат травы, и смотрела на сквозные щели между досками, откуда пробивался медовый свет заката. Сонные мухи лениво жужжали, за стеной стрекотали кузнечики. Благодать.
Он лег рядом и крепко сжал мокрую ладонь Гертруды. По их телам разлилось спокойное тепло.
— Ты кажешься такой счастливой щас. Умилотволённой.
— Да… Приятно всё же убежать от всей этой суматохи, от реальности и просто побыть с тобою. Наедине. В тишине без лишних слов.
Она улыбнулась и мягко повернулась на бок, лицом к нему.
— Кирилл, скажи честно. Ты… всё ещё хочешь меня?
— Всегда. Даже когда ты злишься, даже когда плачешь. Особенно когда плачешь. Потому шо ты — моя. И это ничего не изменит. Ты, я и наш лебёнок, — Обездолин провёл рукой по её щеке. И она закрыла глаза от удовольствия.
— Знаешь, ты — моя первая настоящая любовь. Я всегда мечтала именно о таких отношениях. Шоб легко, свободно было. Я так тя люблю, Кир.
— И я тя, милая, — Кирилл нежно коснулся её губ.
Их губы встретились посреди мягкого, тёплого сена. Его руки скользнули под красный сарафан, оказываясь на бедрах. Она вздрогнула от напряжения и желания, которое слишком долго спало.
— Повтоли, шо ты — моя, — прошептал он в её шею.
— Я — твоя, — выдохнула она, запрокинув голову.
Он легонько повалил её на спину, сено хрустнуло под телами. Она обвила его ногами, ткань задралась выше талии. Его ладони оказались на большом, округлом животе, нежно сползая на груди. Он будто заново изучал каждый мягкий изгиб, каждый миллиметр её тёплого тела и сливочной кожи.
Она зашептала что-то невнятное, захлёбываясь от смеси боли и блаженства, впиваясь ногтями в крепкую спину.
Пальцы медленно раздвинули край летнего сарафана, и ткань сползла с плеч. Гертруда вздрогнула, дыхание стало прерывистым, грудь начала подниматься чаще. Он целовал шею, затем опустился ниже, туда, где мягкость её тела становилась его пристанищем.
Она провела руками по его спине, цепляясь, будто за берег в реке. Его ладони были грубыми, но касались её осторожно, почти благоговейно.
— Я хочу тебя, — прошептала она, слегка подрагивая от жара, который волнами накатывал снизу живота. — Щас. Здеся.
Он не ответил словами. Лишь поцеловал её губы: сначала медленно — мягко, — потом жадно — будто хотел запомнить вкус, дыхание, дрожь в кончиках её пальцев.
Ткань соскользнула, запах сена становился почти опьяняющим. Кирилл касался её там, где раньше позволяла только тишина ночи. Она раздвинула ноги, впуская его между бёдер, и он замер на мгновение, заглядывая ей в глаза. И в этом взгляде было всё: страх, страсть, нежность, желание быть рядом, несмотря на всё, что между ними происходит.
Он начал ласкать её чувствительную горошинку губами, языком, царапая зубами, срывая с её губ совсем не тихие стоны. Кирилл смаковал сладость нежного женского тела, он лизал её и нежно посасывал пульсирующее чувствительное место. Обездолин подключил пальцы правой руки, которые начали выполнять лёгкие, едва заметные, вращения вокруг бугорка. И эти нежные ласки заставляли подаваться бёдрами навстречу любимому. Когда парень нырнул пальцами в глубину, продолжая выполнять круговые движения языком по набухшему клитору, они оба убедились, что лоно сильно увлажнилось. Её дыхание становилось всё чаще, а мужские пальцы постепенно усиливали давление и наращивали амплитуду движений. Вскоре девушка практически сама насаживалась на его руку.
Гертруда тихо ахнула. В голубых глазах взорвались звёзды, пока Обездолин пил её удовольствие, наслаждаясь каждой каплей.
Он отстранился от неё и хитро улыбнулся, после чего одной рукой расстегнул ремень на брюках, вжикнул молнией, а затем достал вздыбленный член из трусов, при этом не моргая и не отводя прожигающих глаз от её лица.
— Тепель твоя очеледь, — хрипло сказал парень.
Особо не мешкая, Гертруда опустилась на колени и обхватила ладонями длинный, увитый выпуклыми венами орган. Багровевшая крупная головка блестела каплей смазки на конце. Кто-то действительно был возбуждён.
Гера собрала проступившую каплю языком, ныряя в дырочку. Услышав в ответ на провокацию сдавленное шипение, пальцы Кирилла моментально вплелись в её волосы, захватывая пряди на макушке. Она вобрала губами головку, не забывая оглаживать языком, слегка пососала, после приласкала затвердевший, эрегированный ствол по всей длине с верху до низу и обратно несколько раз, увлажняя и прослеживая каждую набухшую венку на совершенном члене. Вернувшись к головке, вновь мягко посасывая.
Мужские бёдра толкнулись вверх, указывая, что пора переходить к активным действиям. Обхватив член у основания руками, Гертруда медленно насадилась головой сколько могла вобрать, но рвотный рефлекс встал на её пути. Она догадалась помочь себе руками. Гертруда задала темп головой, а мужские пальцы тем временем нежно перебирали светлые пряди. Вскоре её размеренного ритма Обездолину стало не хватать, и нажим его руки на голове усиливался с каждым следующим движением. Слюни стекали с губ ручейками, увлажняя ствол. Она растирала влагу ладонями пока голова, как заведённая, сновала туда-сюда. Одну ладонь Бляденко переместила на мошонку, перекатывая пальцами яички.
— Не останавливайся, зайчик, — простонал парень и крепче ухватил девушку за волосы.
В ответ она усилила хватку и принялась сильнее засасывать набухший член. От усилий челюсть сводило, но Гера очень старалась не задеть нежную плоть зубами. Только изредка, ради остроты ощущений едва-едва оцарапывала головку. В такие моменты Кирилл замирал, но после начинал активнее двигать бёдрами. Гертруда вдруг почувствовала его напряжение, член налился сильнее, становясь ещё толще, мужские пальцы в волосах резко перехватили управление головой, насаживая девушку как можно ниже, в то время как бёдра подались кверху. Кирилл зарычал, а девушка почувствовала, что ей в горло выстрелила тёплая солоноватая жидкость. Заполнив её рот и перемешавшись со слюнями, теплота стекала вниз по крепкому стволу.
Это был первый оральный опыт Бляденко. Она не знала хорошо ли у неё получилось, но томные вздохи партнера подсказывали, что Гера отлично справилась с поставленной задачей.
Обессилено, они повалились на мягкое сено.
Гера лежала, опираясь щекой на согнутую горячую руку, и лениво перебирала соломинки в волосах Кирилла. Он закрыл глаза, тихо мурлыча под нос припев «Школьной поры» «Через года слышу я мамин голос — значит мне домой возвращаться пора»
— Кирюш, а если девочка будет, как ты хочешь назвать? — вдруг спросила она, не поворачивая голову.
— Если девочка… может Галя? Или Таисия? — не открывая глаз, ответил он.
— Таисия Кирилловна Обездолина? Очень даже неплохо звучит. Но я думала над Анфисой или Февронией.
— Ну только не Анфиса. А то я слазу о плогламме «Секс с Анфисой Чеховой» думаю. Не хочу, шоб моя дочка с сексом ассоцииловалася.
— Ты прав, я как-то не подумала. А про Февронию шо думаешь?
— Класивое имя. Февлония Килилловна.
— А если мальчик?
— Доблыня или Ялополк. Мощно так звучит.
— А мне больше шот необычное хочется. Может, Лучезар или Галактион.
— Галактион Килиллович Обездолин. Мне нлавится. Ну всё, лешили. Если девочка — Февлония, а если мальчик — Галактион, — расплылся в улыбке Кирилл, прижимаясь к ней.
— Представляешь, как Фрося или Галактюша будет бегать по нашему огороду?
— Голышом, но в сапожках, шоб глязью не запачкаться. А ты с окна кличать будешь: «Галактион, я кому сказала, иди за стол!» — с нежностью проворковал Кирилл.
— Кирюш, — сказала она вдруг совсем серьёзно, — давай попытаемся, шоб всё получилося, ладно?
— У нас обязательно получится, — ответил он, глядя в большие глаза. А тепель влемя для втолого лаунда, — добавил он, набрасываясь на губы девушки изголодавшимся зверем.
Их тела слились в медленном, тягучем движении. Вдох, выдох, шелест сена, короткие всхлипы — всё смешалось в невыносимо живом ритме. Он двигался в ней с трепетом, будто боялся сломать, но жаждал раствориться. Её неугомонная попка скользила в неторопливом чувственном танце, пока она тёрлась о его член влажной сердцевиной. Гертруда царапала его спину, целовала в висок, называла по имени — и в этом имени было столько любви, что становилось трудно дышать.
***
Они тихо вернулись с сеновала, держась за руки. Лето стояло тёплое, но ночь пахла сыростью. Гера чувствовала приятную слабость и легкость в теле. В голове крутились обрывки недавнего разговора — про имена, про будущий детский уголок, про школу, куда их сын или дочка пойдут. Казалось, всё — вот оно, счастье.
В кухне было тихо, только часы тикали на стене. Из комнаты бабушки доносилось мирное сопение — Эсения Златозаровна давно спала, укрывшись с головой. Свет включать не стали.
Гера в полусонном состоянии сняла куртку и на автомате потянулась к крючкам, где висела верхняя одежда, но задела рукой висящую сбоку гитару Кирилла. Очень дорогую между прочим! Она сразу же полетела на пол, разлетаясь на две части.
— Ой, — в панике пробормотала Гертруда, понимая по глухому звону падения, что за предмет это был.
— Ты совсем больная? Сука, луки тебя поотлывать надо! Знаешь сколько она стоила? — зашипел Обездолин, закипая от ярости.
— Милый, прости, пожалуйста. Я случайно, — испуганно взмолилась девушка, поднимая сломанный гриф.
— Конечно, не специально. Знаю я тебя! Ты плосто так ничего не делаешь. Ты налошно её оплокинула! Дула набитая! Слониха!
— Ты наорал. Теперь стало легче? Я, правда, не нарочно. Не увидела её совсем тама. Это просто вещь, Кирилл.
— Да как её тама можно было не увидеть? Ты издеваешься надо мною шо ли?! Мало того, шо жизнь мне поломала, так тепель и за гиталу взялася! Надо думать прежде, чем делать! Плосто вещь? Да ты — плосто вещь! Зачем я вообще с тобою связался?
— Шо за сыр-бор тута, я не поняла? — От криков вскочила Эсения Златозаровна.
— Баб Сень! Не лезьте щас, ладно?
— Ты своёйной матери так огрызаться будешь! Ишь какой! На бабку голос поднял. Дома у себя орать так будешь, понял меня? — Старушка грозно запахнула цветастый халат.
— Я здеся тоже живу, между плочим! Вашу внучку обеспечиваю и вас вместе с ней!
— Уж больно ты резвый стал, а. Я и так скандалы каждый день слухаю. Думал, долго терпеть этот театр буду?! А ну-ка вымётывайся с дому! Щас же! Надоели сцены уже твоёйные!
— Бабуль, прошу, — попыталась вмешаться Гера.
— А ну-ка цыц! Не позволю я всяким мужикам со мною так разговаривать! Я голод в сорок третьем пережила. Думаешь, с этим щенком не справлюся? Тьфу! — Бабушка плюнула на ботинок Обездолина.
— Но баб Сень… ночь же на дволе уже, — голос Кирилла надломился, пока он пытался стряхнуть слюни старушки с обуви.
— Раньше об этом думать надо было! Проваливай, ядрен батон! И шоб глаза моёйные тебя не видели больше. Уяснил, пёс сутулый?
Кирилл стоял пару секунд в оцепенении, потом резко схватил куртку и выскочил за порог.
— Мда, ну и нашла ты се кавалера. А я говорила, шо постарше тебе кто-то нужен, — подытожила бабушка, обнимая рыдающую Гертруду.
***
Пару дней от него не было ни звонка, ни весточки. Гертруда винила себя и бабушку за то, что парень ушёл и больше не вернулся. Она думала, что потеряла его навсегда, что теперь придется растить ребёнка в одиночку, а всё из-за неуклюжей ошибки.
«Глупая, глупая Гера», — повторяла она, каждый раз проходя мимо пустого гвоздя, где раньше висело сокровище Обездолина.
Она отчаялась, окончательно потеряв надежду вернуть доверие и уважения горячо любимого парня, пока однажды на улице не послышался громкий звук всем известной мелодии «Я люблю тебя до слёз».
«Я люблю тебя до слёз...», — хрипло и с надрывом полилась мелодия Серова, вырываясь из чёрного, облезлого магнитофона где-то у калитки дома Бляденко.
Гертруда подумала, что ей мерещится. Это была их с Кириллом песня. Каждый раз, когда они катались на «семёрке» по району, он включал её и напоминал тем самым о своих нежных чувствах.
— Я люблю тебя до слёз. Без ума люблю, — пропел знакомый низкий голос, не попадая в ноты.
— Кому-то в детстве медведь на ухо наступил, — отреагировала Эсения Златозаровна, не поднимая глаз, пока слюнявила подушечку указательного пальца и листала потрёпанный молитвенник.
— Бабуль! Это он! Он вернулся, — воскликнула Гертруда и откинула в сторону мокрую солёную пряжу, пропитанную слезами отчаяния. Она пыталась связать первые носочки для будущего малыша, но начинала рыдать после каждого получившегося крючка.
Девушка бросилась на улицу на встречу с любимым. Гера простила. Уже давно. Ей его так не хватало. Не хватало громкого храпа по ночам, тёплых объятий, жарких поцелуев, запаха пота вперемешку с табаком.
Кирилл стоял у калитки в мятой футболке, с большим чёрным магнитофоном, откуда теперь лилась «Больно» Нюши, в руках держал букет полевых цветов — которые, видимо, набрал на ближайшем съезде. На стеблях роились муравьи, и виднелись пара сорняков.
— Гела… — выдохнул он, едва увидев её. — Я не знал, как поступить иначе. Плости меня, дулака. Я с ума схожу без тя.
— Ты и правда вернулся, — запыхавшись, выкрикнула Гертруда, успев распахнуть скрипучую калитку.
— Зайка, плости. Я понял, шо мне плевать на гитару. Ты и наш калапуз — голаздо важнее, — Кирилл шагнул ближе. — Я изменюся. Даю слово. Лазлука показала, шо я не смогу пложить без тебя и дня.
Он, под песню Киркорова «Снег», заключил Гертруду в крепкие — до боли в ребрах — объятья. И она растаяла в них, вдыхая знакомый аромат пота.
— Милая, больше никогда. Клянуся. Без тебя я никто. Плости, умоляю.
— Кирюш, я уже давно всё забыла, — нежно ответила Гертруда, целуя его.
Это был самый сладкий поцелуй в мире, с лёгким привкусом сигарет и растворимого кофе, под «Жестокую любовь» Киркорова, захлёбывающегося в хрипах кассеты.
— Ой дура-а-а… Слава Богу, Марьянушка моя этот стыд и срам не видит. Пусть земля ей будет пухом, — простонала Эсения Златозаровна, выглянув из-за занавески.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
