Обложка Школа Осадных Механизмов

Школа Осадных Механизмов

Николай Скиба

0% прочитано
Стандартный
Николай Скиба

Школа Осадных Механизмов

Глава 1

Давление в системе — номинал. Температура подшипниковых узлов — зелёная зона. Обороты стабильные. Вибрация…

Стоп. Не понял.

Я замер. Рёв турбины чуть поменялся — всего на волосок, но в привычный гул вплелась какая-то грязная нотка.

Операторы в зале такое пропустят — большинство из них давно верит приборам. А вот меня прошило всем телом — подошвы поймали другую вибрацию, неправильную.

По основной частоте вращения ротора пошла низкочастотная паразитная гармоника — машина орала о боли, а электроника лишь сглаживала пики, усредняла показания и рисовала на мониторах стандартные зелёные графики.

Нет-нет-нет! Чёрт! Что-то идёт не так!

Пальцы сами легли на перила — проверить на ощупь.

Сталь мелко тряслась — дрожь шла через бетон фундамента прямо в кости.

За всю карьеру я встречал такое дважды, и оба раза дело кончалось аварийной остановкой и разбором полётов.

Сердце ёкнуло. Начинал-то я в нулевых ещё на старых советских турбинах — там полумёртвая автоматика вечно чудила, и датчики врали, и реле залипали…

И сейчас эта сволочь орала в голос.

— Все показатели в норме, Виктор Сергеич! — безмятежно долетело сбоку.

Я покосился на парнишку за пультом управления. В ухе беспроводной наушник, глаза приклеены к мониторам — хоть бы раз на саму турбину глянул.

Любая железка меряет только отдельные цифры — между «измерить» и «понять» лежит пропасть.

Я уже быстро шёл к центральной смотровой площадке и на ходу расстёгивал ворот робы — в цехе стало душно.

Под ложечкой засосало — вибрация крепчала.

Её уже чувствовали все — техники у контрольных панелей переглядывались. Кто-то потянулся к красному телефону прямой связи с диспетчерской, кто-то привстал со стула — уже намеревались дать дёру. Воздух наполнился запахом горячего металла — так пахнут перегретые подшипники.

И я ни с чем не спутаю этот запах.

Тональность гула поползла вверх — будто турбина сама набирала обороты, хотя режим обязан был держаться стабильным. Зелёные цифры тахометра на табло даже не мигнули — застыли как прибитые. Врали, гады…

— Виктор Сергеич! — Володька панически закричал из-за спины. — Датчики показывают норму, но…

— Вижу, — рыкнул я, не оборачиваясь.

На полном ходу влетел на центральную площадку и со всего маху впечатал ладонь в красный «грибок» экстренной остановки.

Ничего.

Ударил ещё раз — аж до хруста в этом чёртовом пластике. Табло автоматики лишь беспомощно замигало красным, а сирена взвыла с диким запозданием.

Команда на отсечку не проходила — хвалёные электронные мозги намертво повесило!

А внизу два десятка тонн стали уже шли вразнос. Корпус бил нехороший озноб — по белой эмали кожуха поползли жёлтые подпалины. От дикого жара на стыках начала выгорать заводская смазка. Трубопроводы охлаждения ходили ходуном, где-то пулемётной дробью стучала сорванная гайка.

Мимо к выходу пронёсся кто-то из техников — Серёга или Андрюха, в суматохе не разглядел. И правильно делает. Когда отказывает защита, умные люди валят без оглядки.

Я бросился вниз по трапу.

У дальней стены застыли стажёры — как кролики перед удавом. Два молодых парня в новеньких жёлтых касках. Их челюсти отвисли, взгляд упёрся в мигающие красные лампочки.

Вот и наберут полные штаны опыта, если до конца смены доживут.

— Вон отсюда! — рявкнул я. — К выходу! Живо!

Ни один не шелохнулся. Впали в ступор — классика для неопытного человека в критической ситуации. Сотни раз такое видел — мозг отказывается верить в происходящее и попросту вырубается.

Я в три прыжка оказался рядом. Ближайшего отправил к двери пинком под зад. Несильно, но обидно — парень охнул, запнулся о собственные ноги и глаза ожили.

— Бегом, говорю! — гаркнул в лицо второму, сгрёб за плечо и развернул к выходу.

Этот очнулся сам и рванул за товарищем. Топот ботинок утонул в нарастающем рёве.

Я рванул за защитный экран — к основанию ревущего турбинного блока. Пол дрожью бил по пяткам, сердце молотило.

Десять метров. Восемь. Шесть.

Автоматический клапан-отсекатель молчал — заклинило сервопривод. Я на скаку вцепился в красный рычаг механического сброса и дёрнул на себя. НАМЕРТВО! Тягу перекосило и зажало ещё первым скачком вибрации.

Оставался последний шанс — ручной дублёр. Нужно докрутить руками. До упора! Стравить давление — и стопорная пружина сама отсечёт газ.

Маховик задвижки сиял свежей краской — маляры залили его на последнем плановом ремонте. Я схватил обод обеими руками и рванул его по часовой стрелке.

Хрен там. Заело! Резьбу выдвижного штока закрасили, сволочи!

До аварийного выхода — тридцать метров по прямой.

Если рвануть сейчас — успею нырнуть за капитальную бетонную колонну, осколки пройдут мимо. Выживу.

Я уже дёрнулся назад — валить!

И тут взгляд зацепился за жёлтую трубу главного подводящего газопровода прямо над блоком.

Словно ледяной водой окатило.

Входная магистраль ведь тоже под полным давлением!

Когда ротор разлетится — а это неизбежно — стальная шрапнель распорет кожух и снесёт газовую магистраль высокого давления.

Газ хлынет на раскалённые обломки, и объёмный взрыв просто сложит крышу цеха.

Операторскую сметёт вместе со стенами, и чёрт знает кто ещё сгорит заживо. У парней вся жизнь впереди.

Но если отсечь подпитку — остаточное давление даст лишь локальный хлопок, а не огненный ад.

Убегу — все ляжем. А если останусь и дожму чёртов вентиль…

Умру только я один.

— Ну вас всех в жопу, — выдохнул я, упёрся левой ногой в трубу ограждения и со всей дури навалился на маховик.

Спина тут же хрустнула — сорок пять лет, четверть века из которых прошли на пусконаладке, напомнили о себе тёмными пятнами перед глазами. Плевать на сорванную поясницу. Мыслить не получалось. Нужно просто сорвать проклятую краску и…

…Эмаль хрустнула под натиском и впилась в ладони острыми осколками. Руки прошило болью аж до локтей, но шток пошёл — туго, но пошёл, сдирая кожу с пальцев.

— ДАВАЙ ЖЕ! ДАВАЙ, МАЛЕНЬКАЯ!

Четверть оборота. Ещё чуть-чуть. Ладони горели, кровь сделала обод скользким. Манометр на трубе дрогнул, стрелка поползла вниз.

Дыхание сорвало, в ушах долбило молотом.

В этот момент прорезался новый звук.

Хрустальный перезвон.

Тонкий треск разрушающегося металла — чистый и до жути неуместный среди всего этого грохота.

Единственный раз в жизни я его слышал лет двадцать назад, когда ещё зелёным стажёром попал на аварию на старой ТЭС в Тольятти.

ДАВАЙ!

ХРУСТ!

Докрутил вентиль до упора и мёртвой хваткой окровавленных рук загнал шток в седло.

— Всё, — выдохнул я. — Готово.

А тот звук продолжался. Красивый такой… мелодичный. Как колокольчики.

Звук смерти.

Я привалился к ограждению — ноги держали уже с трудом. Остальные теперь выживут. Это хорошо.

Медленно разогнул спину и поднял голову — взглянуть на турбину в последний раз.

Прямо по силовому поясу — там, где внутри бешено вращался ротор — ползла тонкая трещина. Изящная, похожая на паутину, эта линия ветвилась как по замёрзшему оконному стеклу — она росла и расширялась.

Эх…

Скрытый дефект кристаллической решётки, который не обнаружил ни рентген, ни ультразвук.

Центробежная сила в две тысячи тонн разорвала металл ровно по этой слабой линии.

Через долю секунды многотонный ротор разлетится окончательно, и стальные осколки прошьют защитный кожух, как картон.

А заодно и меня.

Странное дело — страха не было.

Вместо того чтобы трястись, я заворожённо смотрел на трещину.

Идеальная — почти мистическая — геометрия разрушения.

Тот самый момент истины, когда материя доходит до абсолютного предела прочности и сдаётся законам физики.

Последний вздох умирающего металла.

Господи, как же это красиво.

Не стал отворачиваться — если честно, просто не захотел.

— Ну и хрен с ним, — выдохнул я.

И мир превратился в ослепительную вспышку.

***

Сознание возвращалось медленно и первым пришёл тошнотворный запах — что-то сладковатое с гнильцой.

Живой! Раз воняет — нос работает, так же?

Следом накатила боль. Совсем другая, чем та всепоглощающая вспышка агонии, в которой я исчез секунду назад… Стоп. А где я был секунду назад?

В другой жизни.

Но эта боль была мелкой и неправильной — она будто разом растекалась сразу по всему телу. Мышцы скручивала противная судорога, всё тело зудело — словно окунули в кислоту, но растворить почему-то забыли.

— …Да сдох он, говорю тебе! Сдох! Ты посмотри, у него глаза закатились!

Визгливый подростковый голос. Лет пятнадцать — максимум.

— Заткнись, Гвоздь. Не мог он сдохнуть. Там потока-то было — кот наплакал. Накопитель стравил излишки и всё.

Второй голос был ниже и увереннее, но в нём отчётливо дребезжал страх — тот самый адреналиновый всплеск, который не скрыть. Говоривший давил авторитетом, а у самого тряслись поджилки.

О чём они говорят? Накопитель? Какое ещё, мать его, стравливание?

Я попробовал вдохнуть. Грудная клетка ответила чужим тонким хрипом, в рёбрах кольнуло. В лёгкие словно стекловаты напихали, и объём — до смешного маленький. Я-то привык дышать полной грудью, а эти сипели!

— Стас, да это всё! Хана! — снова заныл первый. — Если Батя узнает, что мы Мазуту кончили… Он нас в утиль спустит!

«Мазута». «Батя». «Утиль». Слова знакомые, а вот их контекст? Как будто провалился в параллельный мир — язык прежний, а реальность поехала.

— Завали хлебало, сказал! — рявкнул тот, кого назвали Стасом. — Никто ничего не узнает. Скинем его в технический колодец, скажем — сам полез в распределитель, если спросят. Несчастный случай. Спишут, как всех других пилотов-идиотов.

— Ха-ха! А это ты смешно придумал. Пилотов-идиотов! — хихикнул первый.

Спишут…

Веки разлепились с трудом — их словно склеило. Мышцы вокруг глаз не слушались, картинка плыла.

Надо мной нависал низкий бетонный потолок в оплётке толстых шлангов. Грубый бетон… Советский стандарт из семидесятых.

Что?

Это не подстанция. Вообще не моё место работы!

В поле зрения вплыли три фигуры — подростки. Грязные, в серых промасленных робах размера на два больше нужного, они не двигались. И робы какие-то странные, несовременные — их сшили из толстого брезента, с металлическими пуговицами, а на груди у каждого номер.

По центру стоял коренастый пацан, стриженный под ноль, с тяжёлой челюстью — это, видимо, и есть Стас. Слева к нему жался тощий парень с острым крысиным лицом и грыз губы — Гвоздь, надо полагать. Справа топтался третий, массивный и с пустым взглядом — он тупо пялился в пол.

Три хищника над добычей. Стайная динамика — вожак, шестёрка и тупой исполнитель.

— А если он не… — начал Гвоздь.

Дальше не слышал — мне словно обухом топора в затылок дали. Будто в мою голову накачали через шланг чужой памяти какого-то парня.

Кирилл стоит на коленях перед распределительным узлом. Массивный ящик гудит, из щелей сочится едва заметное свечение. Руки трясутся — и даже не от страха… Они просто всегда трясутся.

А за спиной — противный смех.

— Ха-ха, давай, Трясучка, покажи, на что способен! Перекрой клапан сброса — и ты в банде. Будем тебя крышевать.

Им всего-то и нужно было, чтобы этот дурак полез — а потом их шайка по-быстрому скрутит кой-чего полезного. Сами ни за что бы не полезли. А калеку не жалко.

Парень знал, что врут. Конечно, врут. С чего он им сдался, с руками, которые пляшут, как на шарнирах? Но до чего хотелось поверить. До чего хотелось, чтобы хоть кто-то…

Пальцы схватились за вентиль, покрытый инеем от утечки эфира. Тремор усилился — он всегда усиливался, стоило Кириллу занервничать.

Вращение. Щелчок… и гул сорвался в визг. Одна тёмная фиолетовая вспышка — и эфир рванулся в тело через пальцы, перегружая нервную систему чужеродной энергией.

И последнее, что он слышал — как дико ржали те трое.

Ну уроды. Нарочно ведь пацана подставили — знали, что узел нестабилен и даст отдачу.

Кликуха вожака этих ублюдков всплыла в памяти вместе со страхом, который мне не принадлежал.

Хром, он же Стас. Именно он пнул меня в бок носком тяжёлого ботинка — несильно, скорее проверял.

— Эй, Трясучка! Подъём! Хватит придуриваться!

Очень хотелось ответить. Сказать: «Ты что творишь, щенок? За такое зубы выбивают». Но язык прилип к гортани, и вместо грозного рыка горло выдало жалкий стон — как у котёнка, которому наступили на хвост.

Не мой… голос.

Не моё горло!

Я попытался упереться руками в пол и встать — напрячь мускулатуру, наработанную за годы тяжёлой работы.

Но руки не слушались.

Нет, двигаться они двигались — но правая кисть ходила ходуном и выбивала по бетону мелкую дробь. Причём выбивала как-то слишком привычно для этого тела. Левая дёргалась по-своему — пальцы скрючило, и они жили отдельной безумной жизнью, сжимались и разжимались, не слушая команд.

Тремор… Слово всплыло вместе с чужой памятью. Он врождённый — такой не лечится.

Я глядел на эти тонкие руки — и не узнавал их.

И теперь это мои руки? Твою-то мать…

Я же инженер, а это что? Трясутся сами по себе? Культяпки дистрофика. Мальчишки! Калеки, которому ещё с детства любая ложка давалась с третьей попытки!

А они всё тряслись без остановки.

— Ох ты… — Гвоздь выдохнул и отшатнулся. — Стас, да он шевелится! Смотри, как его корёжит! Это «Зомби-режим»! Он сейчас кинется!

— Цыц! — Хром отступил на шаг и выставил перед собой руки. Его лицо брезгливо сморщилось. — Это просто нервы выжгло. У него и до этого руки плясали, забыл?

Нервы выжгло? Дебил малолетний. Передо мной была хроническая патология. Приговор для любого, кто работает руками. Для инженера — приговор вдвойне.

Я титаническим усилием сжал зубы и ударил локтями в пол, пытаясь унять этот проклятый тремор. Без толку.

— В-воды… — из моего горла вырвался хрип.

Чужой голос. Семнадцатилетний.

Подростки разом замерли — все трое.

— Живой… — протянул Хром разом и разочарованно, и с облегчением. — Я же говорил! Живучий, как таракан. Такого хрен убьёшь.

Он шагнул вперёд, и маска испуга мгновенно сменилась привычной наглой ухмылкой.

— Ты чего валяешься, урод? — Хром наклонился, сгрёб меня за ворот робы и вздёрнул. Прыщавое лицо нависло вплотную к моему, изо рта несло кислятиной. — Решил от работы откосить? Думал, сдохнешь и соскочишь?

Он снова встряхнул меня. Голова мотнулась, хрустнули шейные позвонки.

— Мы просто пошутили, понял? — зашипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Проверка на вшивость. Хотели посмотреть, есть ли у тебя яйца. Оказалось — нету. Только руки кривые.

Он хохотнул, довольный собственной шуткой.

— Если кому вякнешь про накопитель — я тебе эти руки вообще оторву. Хотя… — его взгляд упал на мои пляшущие пальцы, и Хром скривился. — Тебе уже без разницы. И так ни хрена не держат. Даже писюном, небось, в сортире мимо льёшь.

Гвоздь визгливо и нервно заржал. Третий молчал.

Я не отвёл глаз. Медленно сфокусировал плывущее зрение прямо на переносице прыщавого вожака — и посмотрел на него так, как когда-то глядел на одного урода за секунду до того, как спустить его с лестницы.

Ухмылка Хрома вдруг дрогнула.

Он ждал привычного скулежа и слёз — чего угодно, но точно не мёртвого спокойствия в глазах забитого калеки.

За его плечом — на кожухе распределителя — тонко запела знакомая мне нотка.

— Клапан… — просипел я сорванным горлом и усмехнулся разбитыми губами ему прямо в лицо. — Свистит… Постой тут ещё полминуты, герой. Тебе самому яйца с мясом оторвёт.

Внутри ящика сухо щёлкнуло — из-под вентильной гайки плеснуло морозным паром.

Гвоздь подавился смешком и шарахнулся от узла к стене. Хром тоже дёрнулся — рука на моём вороте ослабла.

— Псих контуженый… — зло выплюнул он, пытаясь сохранить лицо.

— Пошли отсюда, — молчаливый здоровяк с силой потянул Хрома за рукав. — Сейчас обход будет. Если спалят — всем хана. Мне самому нужны детали, Трясучка, ничего личного. Мой мех важнее.

Хром с проклятием оттолкнул меня — затылок глухо приложился о бетон, выбивая перед глазами сноп искр.

— Вали в барак, Трясучка! — бросил вожак уже на отходе, нервно оглядываясь на шипящий распределитель. — И молись своим трясущимся богам, чтобы мозги не выгорели окончательно!

Они развернулись и почти бегом припустили по коридору — я успел заметить, что Хром слегка припадал на левую ногу. Вскоре вся троица растворилась в полумраке.

Я остался один — в темноте, под монотонный гуд вентиляции и мерцание умирающей лампы. Она мигала через раз, тени прыгали по стенам.

Медленно, контролируя каждое движение, поднёс правую руку к лицу.

Дрожит. Даже теперь, когда адреналин схлынул и над душой никто не стоит. Стоило сфокусировать взгляд на пальцах — и дрожь усилилась, прокатилась целой волной до локтя.

С таким диагнозом нормальный хирург скальпеля в руки не возьмёт. А инженер, который столько лет работал руками?

— Писец, — шёпотом констатировал я, разглядывая чужие грязные пальцы — они и в кулак-то едва ли складывались.

Попробовал сжать. Пальцы послушались — с запозданием и дрожью, с ощущением, что рулишь не своей рукой, а протезом на разболтанных шарнирах. Мелкая моторика в заднице. Крупная — ещё терпимо. Железо таскать можно, молоток держать тоже. А паять?! Калибровать? Чинить и создавать?

Только через «не могу».

Ладно. Разберёмся.

Я закрыл глаза и прислушался к тому, что творилось внутри черепной коробки. Память нового тела подбрасывала обрывки.

Кирилл. Семнадцать лет. Детский дом «Бастион-4» — среди пацанвы просто «Улей». Каста — «Мазута», но сейчас этот пацан «Утиль», то есть самое дно. Вечный голод — пайку отбирают старшие. Вечный страх — за косяки бьют все и всегда.

И проклятая врождённая трясучка, из-за которой его с первого дня записали в отбросы.

Перед внутренним взором вдруг ярко полыхнула чужая картинка — исполинский тёмный ангар, уходящий потолком во мрак. И ряды трёхметровых стальных гигантов.

Боевые мехи.

Незаконченные железные скелеты с открытыми гнёздами суставов, вокруг которых пульсируют закованные в обручи сферы — живые Сердца, оплетающие мёртвую сталь серебристыми нитями эфира.

В этом проклятом приюте сироты годами собирали себе собственные боевые машины. Собрал, пережил инициацию — стал пилотом и вырвался наверх, к небу. Не собрал — сгинул.

От следующего обрывка памяти внутри всё похолодело.

До восемнадцатилетия Кириллу оставалось ровно два месяца.

Перешагнёшь этот порог без Сердца механизма — спишут в вечный «Утиль», откуда уже никогда не вернуться.

Именно поэтому отчаявшийся пацан и заплясал под дудку Хрома — цеплялся за последнюю соломинку, надеялся купить защиту шайки и шанс дожить до отбора. Повёлся на дешёвый развод — и получил по полной.

Ну а я кто?

— Виктор Багров, — вслух произнёс я.

И в этот момент накатило уже чёрт знает который раз за пять минут.

СИСТЕМА АКТИВИРОВАНА.

Уровень: 1.

Запуск диагностического протокола…

Сканирование… 14%… 47%… 89%… Завершено.

Я дёрнулся, пытаясь проморгаться. Текст мигнул.

ВНИМАНИЕ! Обнаружены аномальные способности.

Диапазон способностей: Ситуативно.

Универсальный резонанс — Разблокировано.

Ограничения: требует физического контакта с механизмом.

Протокол «Эхо» — Заблокировано.

Условия получения — неизвестны.

Протокол «Диагностика» —Заблокировано.

Требуется уровень 2.

Протокол «Фантом» — Заблокировано.

Условия получения — неизвестны.

Текст повисел перед глазами ещё несколько секунд — и медленно растаял.

Я лежал на холодном бетоне — холод просачивался сквозь робу и тянул из тела остатки тепла. В чужом теле, в неизвестном месте, с руками, которые тряслись, как у алкаша.

Так, Витя, отставить. Рановато себя хоронить.

Если верить этой… системе… я могу взаимодействовать с механизмами. Видеть их насквозь? Чувствовать, где болит или где вот-вот сломается? Инженер, который ставит диагноз раньше, чем машина заглохнет. Всё происходящее было настолько дико, что какие-то строки перед глазами вообще ничего не значили.

А вот руки… Руки — это настоящая проблема. Но проблемы существуют для того, чтобы их решать.

И что имеем?

Десятилетия опыта — и семнадцатилетнее тело. Руки хоть и в хлам — зато способности в наличии.

Я с трудом сел и опёрся на локти. Голова кружилась, в глазах темнело, тремор от напряжения разошёлся ещё сильнее — но я сел и заговорил, чтобы осознать, что это всё реально.

— Исходные данные у тебя дерьмо, Витя. Потенциал — неизвестен. Задача…

Огляделся по сторонам, насколько позволяла гудящая голова. Бетонный коридор уходил в темноту в обе стороны. Рядом всё так же зудел и обрастал инеем распределительный ящик.

Нужно подниматься.

Я подполз к узлу и ухватился за угол стального кожуха дрожащей правой рукой — в эту же секунду сквозь пальцы жахнуло током.

Ладонь будто провалилась сквозь холодную броню прямо в нутро закрытого механизма.

Я разом ощутил внутреннюю геометрию.

Остатки эфира лениво травили сквозь пробитую прокладку — аварийный сброс уже отработал, взрываться попросту нечему. Знал ведь, чем пугать малолетних кретинов. А вот если бы Кирилл крутанул вентиль на пол-оборота влево — вообще бы не шибануло.

Вот оно что…

Резонанс, значит. Я чувствую потроха любой железки голыми руками… Даже такими кривыми.

Тяжело выпрямился во весь рост. Колени тут же подкосились, пришлось перехватиться левой рукой за голую бетонную стену коридора, и…

Что-то вошло через ладонь — пробежало в плечо и достало до самого затылка.

Н-н-н-н-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Тяжёлый утробный стон, от которого задрожали зубы. Сквозь тонны бетона что-то выдыхало — оно влилось мне в кости и осталось там гудеть. Длилось это буквально пару секунд, потом оборвалось — как отрезало.

Я отдёрнул ладонь от стены. Пальцы покалывало.

— Охренеть, — чужие потрескавшиеся губы растянулись в нервной усмешке. — Просто охренеть.

Из глубины здания долетел низкий протяжный сигнал. Обход. Скоро здесь появятся люди. Пора двигаться.

Я оттолкнулся от стены и, пошатываясь, побрёл по коридору — шаг, ещё шаг, подошвы шаркали по бетону. Прочь от места, где меня чуть не убили, в темноту, пахнущую маслом и железом.

Меня хватило ровно на десять шагов. В затылке снова полыхнуло — отсроченный откат эфирного удара догнал нервную систему. Пол вдруг встал вертикально — и со всего маху ударил меня в лицо. В последний миг перед отключкой я увидел приближающийся свет фонарей патруля.

Детский приют «Бастион-4».

У меня всего два месяца до вечного списания и чужие трясущиеся культяпки.

Но хрен вы меня спишете, щенки. Я ещё поработаю.

Глава 2

В ноздри ударил едкий антисептик. Он грубо и жёстко выволок моё сознание на поверхность — как крюком за рёбра.

Следом запахло ржавчиной и хлоркой — от этой термоядерной смеси слезились глаза и першило в горле. Ни одна больница мира так не пахнет. Будто лазарет живёт через стенку от кузни.

Матрас подо мной продавился до самого каркаса, и тощая набивка не спасала — железные рёбра больно упирались в лопатки. Грубая простыня тёрла кожу, а во рту держался металлический привкус — будто я полчаса сосал медную монету.

Попробовал вдохнуть полной грудью. Лёгкие упёрлись в уже знакомый предел.

Чёртово тело…

Нужный объём воздуха в него так и не влезал.

Привыкай, Витя. Теперь так.

Я разлепил веки.

Над головой тянулся голый серый бетон — опалубка оставила на нём грубые отпечатки досок. Под потолком виднелись две толстые трубы, правая мелко подрагивала — дрожь доходила по стене до самой койки. Где-то за бетоном — совсем рядом — ворочалось что-то тяжёлое.

Сквозь перекрытие пробивались глухие ритмичные удары. На тумбочке в такт позвякивала жестяная кружка. У неё на боку выдавили эмблему — щит с перечёркнутым мечом и цифрой «4».

А вот пол вибрировал как-то иначе. Живее, что ли. С паузами и ускорениями. На машину это было непохоже — что-то другое.

На шнуре болталась лампа в железном наморднике — её покачивала тяга вентиляции. Стены были залеплены мутно-зелёным кафелем до середины — а выше ветвистыми линиями растрескалась штукатурка.

Над соседней койкой висела жестяная табличка. Чёрные буквы зацепили взгляд, пока не дочитал: «ПРИ ОЖОГЕ ЭФИРОМ — НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К ПОРАЖЁННОМУ УЧАСТКУ. НЕМЕДЛЕННО ЗАФИКСИРОВАТЬ КОНЕЧНОСТЬ. ВЫЗВАТЬ ДЕЖУРНОГО.»

Теперь понятно. Эфир нестабилен — какая-то живая энергия этого мира. Она питает Бастион, как электричество, только у этой дряни, судя по всему, имеется собственный характер.

Патруль охраны подобрал меня в том коридоре без сознания и просто скинул в лазарет. Я провалялся тут двое суток — достаточное время, чтобы по крупицам собрать чужую жизнь в бреду горячки.

Парня, в теле которого мне «посчастливилось» находиться, звали Кирилл Семёнов. Семнадцати лет. Его привезли сюда после аварии — без документов и с серьёзными дырами в памяти. А в «Бастионе-4» он уже почти год.

И ведь за этот год пацан выучил все местные порядки до мелочей, но пользовался ими ровно настолько, чтобы не сдохнуть. День за днём, от пайки до пайки, от удара до удара. Крутился, крутился, а толку — ноль.

У дальней стены выстроились ещё три койки с белым бельём. Кто-то посадил железные рамы прямо в бетонный пол, на болты — так крепят мебель в карцере, в больницах я подобного никогда не встречал.

Две койки пустовали.

На третьей, свернувшись тугим калачиком, лежал кто-то мелкий с перебинтованной головой. Бинт успел пожелтеть. Тонкая грязная рука свесилась через край — на тыльной стороне ладони темнело круглое клеймо с вдавленной цифрой.

Детей тут клеймят…

Медблок. Вот где я был — память Кирилла работала обрывками, но временами выплёвывала нужное.

Поднял левую руку и посмотрел на бесконечный «танец» своей культяпки.

Панике я никогда не поддавался — в моей работе это просто недопустимо. Когда вокруг рвёт трубы и клинит автоматику, голова должна оставаться холодной.

Но сейчас меня всё бесило, и я не мог это сдержать! Эти чёртовы руки! И бесполезное тело!

Кирилл, да как так! Ты год варился в этом котле, знал все правила и расклады — и ни одной попытки сыграть на них? Поискать слабое место в системе? Принимал всё как данность, жил как таракан в щели — лишь бы не раздавили.

Впрочем, трудно качать права, когда руки трясутся так, что карандаш из пальцев вываливается.

Ладно, Кирилл, не обессудь, я слегка на нервах. Ты выживал как мог, да и память твоя мне сейчас ой как пригодится.

Но теперь за штурвалом — я.

Да ещё этот странный «интерфейс»… вспыхнул прямо перед глазами.

А тот жуткий гул сквозь бетон стены?

Списать бы всё это на предсмертный бред перегруженного мозга — да вот только жив я, и помню ту низкую частоту. Я действительно услышал механизм сквозь толщу перекрытий? Но сколько ни пялился в потолок — строки больше не появлялись. Значит, правду писала та штука — работает только при прямом контакте с машиной. Вот только если…

Лязгнул засов.

Обшитая жестью дверь распахнулась и впустила сквозняк — пахнуло потом и варёной крупой.

Женщина вошла без стука. Одной рукой она захлопнула за собой дверь, в другой несла жестяной лоток с блистером таблеток.

Тамара. Медсестра.

Тело среагировало раньше головы — живот втянулся, плечи поползли к ушам. Рефлекс подчинения, который за год вбили намертво.

Стоп. Это чужой рефлекс. Мой совсем другой — выпрямиться и спросить, какого хрена тут происходит. Но тело диктовало своё, и, пока я не научусь его перебивать, придётся терпеть чужие привычки.

Тамара поставила лоток на тумбочку, шагнула к койке, сунула ладонь мне под затылок, второй упёрлась в грудь — и рывком посадила. Как мешок с цементом. Голова мотнулась, перед глазами запрыгали чёрные мухи.

Сильная! И даже тренированная, судя по хватке. Ладонь жёсткая, в мозолях. Интересно.

— Два дня уже валяешься, — бросила Тамара и вернулась к лотку.

Голос у неё чуть сел. Сама высокая, широкая в кости. Белый халат сидел на ней, как форма — ни единой лишней складки, волосы были стянуты в тугой узел на затылке. Под халатом угадывалась фигура, на которую в заводской столовке обернулся бы любой мужик, но здесь она носила собственное тело, как спецодежду. А лицо запоминалось силой.

— Два дня я на тебя казённые медикаменты трачу, — продолжила она и выщелкнула из блистера две крупные таблетки. — Обошлось дороже, чем ты пользы принёс за весь год.

Таблетки легли мне в ладонь — шершавые пальцы мазнули по коже. Во вторую руку она прижала кружку с мутноватой водой.

— Глотай целиком, не жуй.

Я ухватился за кружку. Руки затряслись — вода выплеснулась на пальцы, потекла к запястью и закапала на простыню. Левая кисть дёрнулась отдельно от правой, и таблетка едва не выпрыгнула из ладони.

Тамара даже взгляда не отвела — привычное дело.

Таблетки встали комом в горле. Вода отдавала ржавчиной и хлоркой.

Я машинально потянулся почесать подбородок — привычка. Пальцы наткнулись на гладкую тонкую кожу. Ни щетины, ни знакомого шрама на правой скуле.

На секунду меня замкнуло. Рука зависла у этого подбородка, пальцы сами ощупывали гладкую острую кость, а внутри черепа разрасталась звенящая пустота. Это не моё лицо.

Я отдёрнул руку.

Спокойно, Витя. Ты это уже проходил в коридоре с теми крысёнышами. Паника продержалась лишь мгновение… и прошла. Два дня было на то, чтобы свыкнуться с новыми реалиями.

Сейчас-то должно быть легче! Но…

Легче не стало.

— Тремор всё хуже. — Прозвучало без вопроса, как готовый диагноз. Тамара вытащила из кармана блокнот с огрызком карандаша. — Левая рука совсем дрянь. Сам худющий. Ты вообще ешь, Семёнов?

— Стараюсь.

— Стараешься… Если дают, да? — Карандаш заскрипел по бумаге.

Три месяца потери веса — и медсестра это фиксирует. Ведёт записи. Интересно, это формальный учёт или её личный интерес? Если второе — значит, ей вовсе не настолько всё равно, как она пытается показать.

— Обед через час, — продолжила она. — Сюда никто жрать не принесёт. Хочешь есть — встань и дойди до столовой. Ты в норме.

При слове «есть» желудок скрутило горячим узлом, от хлынувшей слюны аж скулы свело. Тело Кирилла умело голодать — свыклось, как с тремором, побоями и вечным страхом. А вот Виктор Багров, у которого каждое утро начиналось с кофе, голодать не умел. И учиться не собирался.

— Хотя толку нет. — Блокнот захлопнулся. — Так ведь?

Она замолчала и впервые посмотрела мне в глаза — проверяла, дошло ли. Понимает ли этот дохляк, почему даже поход на обед для него не имеет смысла.

До меня дошло, но лишь острыми фрагментами памяти.

Столовая. Длинный стол, жестяные миски. Рядом трое в чёрных робах — один берёт Кирилла за шиворот, второй забирает миску. Каша, хлеб, кружка чая — всё исчезает. Кирилл сидит перед пустым столом и молчит. Ни крика, ни слезинки. Он просто НАСТОЛЬКО привык.

Чёрные робы — это другая каста. Они старше, сильнее, с правами, о которых «серым» и мечтать нельзя. В Бастионе-4 армейская дедовщина, только узаконенная. Эту систему сиротских каст кто-то выстроил специально, и этот кто-то далеко не дурак. Всё здесь не просто так.

— Пайку отберут, — зло вырвалось у меня.

— Ага. — Тамара встала и одёрнула халат. — Все знают, что Трясучка не сдаст и сдачи не даст. Ты для них ходячая кормушка. Поменял бы ты что-то уже, Кирилл. Тебе до восемнадцати два месяца. Перейдёшь в кандидаты, а у тебя даже сердца механизма нет. А тогда…

Договаривать она не стала, да и нужды не было.

Весь приют делился на три касты сирот. Гайки — от семи до двенадцати лет. Мазута — от тринадцати до семнадцати, рабочие лошадки. И кандидаты — от восемнадцати до двадцати одного, элита в чёрных робах, с двойной пайкой и редким правом бить всех, кто ниже. Пирамида простая и жестокая.

Я — мазута. Причём самая бесполезная во всём Бастионе.

Вдобавок Кирилл ходил в статусе «Утиля» — особая участь провинившихся сирот, вся грязная работа на них. Оставалась неделя срока.

БАХ!

За стеной грохнуло — тяжёлый металлический удар прокатился по полу, пробежал по ножкам коек и отозвался звоном в кружке на тумбочке. Мальчишка на дальней койке дёрнулся во сне и скрипнул зубами.

Тамара даже головы не повернула. Привыкла — значит, этот грохот здесь постоянный фон.

— Одевайся и вали. И больше в щитки не лезь.

Она пошла к двери. На полпути бросила через плечо:

— Если опять свалишься — в следующий раз не переживёшь. Вывезут на тележке для мусора.

Жрать хотелось так, что рёбра, казалось, тёрлись друг о друга при каждом вдохе. Но сперва — спокойно подумать, еда подождёт ещё пару минут.

Что я имею. Тело — дрянь, это уже выяснили и повторять не будем.

Статус? Дно. Кирилл был мусором для всех, и это теперь моя репутация. В закрытых мужских коллективах ярлык держится намертво — как ржавчина на железе. Что насчёт ресурсов? Тоже мимо. Одна роба, одна кружка, одна зубная щётка. Ни инструмента, ни запасов, ни союзников.

Зато мозги при мне! Металл я знаю и понимаю, как устроены любые системы — от поршневого двигателя до человеческого коллектива.

За двое суток в горячке я успел вдоль и поперёк перетряхнуть то воспоминание Кирилла о сборочном ангаре. Сам пацан побывал там всего раз — проскользнул, чтобы хоть одним глазом взглянуть на настоящих боевых мехов, потом попался охране и загремел в штрафной «Утиль» на три месяца.

Поначалу разум отказывался принимать саму концепцию Живых Боевых Машин, но в бреду чужой памяти эти обрывки сложились в чёткую схему.

Каждый сирота годами врукопашную строит собственный стальной скелет с нуля, деталь за деталью. Как только отдельный узел или конечность — допустим, нога — собраны целиком, живое Сердце выпускает серебристые эфирные нити, врастающие в зазоры и превращающие мёртвое железо в плоть.

А в самом конце пути сборщик прикладывает к сфере руку — мех либо принимает его, делая пилотом, либо выжигает на месте.

И всё равно каждый ребёнок в этом аду мечтал об инициации — единственный шанс навсегда вырваться из Бастиона-4. Что ждёт пилотов дальше и куда они уходят, никто толком не знал — лишь байки гоняли.

Я мгновенно выцепил главное. Качество сборки решает всё, и человек, который это умеет…

Что ж, он бесценен.

Можно попробова...

БАБАХ!

Грохот оборвал мысли.

Дверь жахнула о стену — штукатурка белой крошкой брызнула по кафелю.

В проёме стоял человек, и проёма ему было откровенно мало.

Василий Коршунов. Он же «Батя».

Тело среагировало предательски и мгновенно — позвоночник окаменел, руки прижались к бокам, подбородок нырнул к груди. Я чувствовал себя как собака, которая поджимает хвост раньше, чем поймёт, за что конкретно ей прилетит от хозяина-живодёра.

Моя же первая мысль была о другом. Он ударил дверью о стену слишком уж привычно. Входит так, чтобы всё помещение дёрнулось до того, как ты открыл рот. Просто и эффективно.

Мужик был приземистый, с короткой шеей — голова сидела на ней, как чугунная гиря. Он носил военный китель табачного цвета с расстёгнутой верхней пуговицей. Из-под кителя выглядывала тельняшка, на поясе брякала связка ключей на карабине и кобура. Квадратное лицо рассекал шрам через левую бровь, а глаза глядели так, будто заранее знали — ты виноват и неважно в чём.

Табаком от него несло на три шага.

Батя в Бастионе был вторым человеком после директора. Охрана, снабженцы, наставники — все ходили под ним. Он решал, кому перепадёт лишний кусок хлеба, кого первым выставят в очередь за сердцем, а кого спустят в утиль.

Этот тюремный прораб правил страхом и распределением ресурсов — приказы шли уже после. Кто контролирует пайку, тот контролирует всё.

— Тамарочка, — произнёс он, помахивая какими-то бумагами. — Принёс тебе, что просила.

Голос мгновенно смягчился.

Ему, похоже, глубоко плевать, что пациенты слышат. Потому что они никто.

Медсестра не обернулась — так и осталась стоять у стойки с медикаментами.

— Он в сознании, Вася. Таблетки принял. Забирай.

— Забирай… — Батя тяжело качнул головой. — У меня тут тысячи рыл. Ты решила, что я за одним дохляком лично притопал?

Он шагнул ко мне, сгрёб ворот рубахи и дёрнул вверх. Ткань врезалась в шею, ноги мазнули по полу раньше, чем я успел вдохнуть — колени подломились, но его кулак держал меня на весу и не давал упасть.

Хватка серьёзная. Этот мужик физически способен сломать тут любого — и знает это.

И знает, что я это понимаю.

— Ты тут год, — выдохнул Батя мне в лицо. Пахнуло табаком, блеснули жёлтые зубы. — Жрёшь казённую кашу. Пьёшь казённую воду. Теперь ещё и тратишь казённые лекарства. Где результат?

Кулак разжался. Я качнулся и вцепился в спинку койки.

— Где хоть какой-то прок, гадёныш? — Толстые короткие пальцы с жёлтыми ногтями схватили за ворот. — У тебя даже сердца нет, Семёнов.

Раньше за такой захват я бы не задумываясь вбил каблук ему в колено.

Но сейчас я весил как мешок костей — его кулак без усилия держал меня на весу. Спорить с тем, кто сильнее, с позиции слабого — глупость.

Оправдываться — ещё хуже.

— У меня есть два месяца, — ровно произнёс я, глядя прямо ему в глаза. — Получу.

Коршунов прищурился — ждал привычного скулежа.

Он несильно толкнул меня в плечо — я отлетел к двери и приложился лопаткой о железный косяк. Боль прострелила вдоль позвоночника и на секунду перебила даже тремор.

— Не выпендривайся, Трясучка. А сейчас переоденься и дуй отсюда, скоро обед. Так уж и быть, не буду тебя шпынять. Через два месяца всё равно в утиле сгниешь. Получит он. С тебя даже премии не получить, лишь скулёж Палыча.

Выходит, за каждого кандидата Батя получает вознаграждение — личный финансовый интерес. Надзирателей мотивируют деньгами. Мерзко, зато грамотно. Тогда я для него всего лишь статья расходов.

Он шагнул вперёд:

— И чтоб духу твоего здесь не было. У Тамары без тебя забот хватает.

У Тамары… Ну-ну. Ваши отношения мне понятны. Ещё найду способ это использовать.

Медсестра промолчала. Стояла у стойки и не шевелилась — только пальцы на блокноте почему-то побелели от нажима.

Что ж, Батю ни обойти, ни перепрыгнуть. С таким типом договариваются единственным способом — становятся ему полезными.

Но для начала нужно пережить сегодняшний день.

А для этого — пожрать.

— Позовёшь меня, когда он оденется и свалит? — спросил Коршунов у Тамары. Она молча кивнула и отвела взгляд.

Кованые подошвы отгрохотали по коридору и стихли. Машина за стеной всё так же тупо и бесконечно била.

Из живота поднялась горячая злость. Это уже моя — злость Виктора Багрова, который не допускал с собой подобного обращения. Зубы стиснулись, кулаки рванулись сжаться — но наружу вышли два жалких комочка дрожащих пальцев.

Злость — это хорошо. Держать её в узде нужно далеко не всегда, но сейчас она моё топливо, но тратить его надо с умом.

Не сейчас.

Я заставил себя успокоиться.

У двери на табурете лежала скомканная серая роба, рядом стояли ботинки со стёртыми подошвами. Тамара кивнула на них, даже не глядя.

— Переодевайся. Быстро, как всегда, не выйдет. Даю десять минут. Когда вернусь — чтоб тебя здесь не было.

И ушла.

Я содрал больничную рубаху через голову. Холодный воздух медблока обжёг тощую грудную клетку — рёбра выпирали под кожей куда отчётливее, чем положено. Рёберный каркас торчал наружу, как арматура из обвалившейся стены.

Аварийный, прости господи, фонд, а не тело.

Я нервно хохотнул и взял робу обеими руками. Ткань пропитали чем-то вроде воска или машинного масла — она царапала пальцы и пахла застарелым потом. Левый рукав прошёл сразу, правый застрял. Дёрнул сильнее — кисть проскочила, но пальцы зацепились за внутренний шов, и нитки тихо треснули.

Роба села на плечи. Я обтянул её вниз, расправил складки и уставился на пуговицы.

Пять штук. Петли самодельные, из толстой нитки — робу кто-то перешивал вручную. Наверное, «гайка» какая-нибудь: мелкие тут шьют, чинят и латают за кусок хлеба. Сердце получают только с тринадцати лет.

Правая рука поднялась к верхней пуговице.

Пальцы выписывали в воздухе мелкие круги. Амплитуда — около сантиметра. Для грубой работы терпимо, но пуговица — совсем другое дело.

Большой и указательный пальцы сомкнулись на металлическом диске. Я подтянул его к петле, край коснулся ткани, начал входить — и дрогнул. Указательный соскользнул, пуговица выпала из захвата и звонко щёлкнула о грудь.

— Так… — сухо выдохнул я и сжал челюсть.

Ещё раз.

Локоть прижался к рёбрам — старый приём. При работе с точными приборами в условиях вибрации локоть всегда упирают во что-то твёрдое — жёсткая опора гасит амплитуду. Простая механика.

Помогло, но слабо. Пуговица вошла на треть, затем на половину — и застряла. То ли петля оказалась чуть уже, чем нужно, то ли пальцы дрожали так, что угол выходил неправильный. Я надавил, диск упёрся в край петли…

… и пальцы соскользнули.

Металлический кружок шлёпнулся обратно.

Ещё раз. И ещё. И ещё.

Каждый заход кончался одинаково — пуговица входила наполовину и выскальзывала. То пальцы теряли нужное усилие, то кисть дёргалась в самый неподходящий момент.

Тремор не унимался. По спине поползла испарина.

Ну же! Простое же дело. Элементарное, чёрт возьми! Соберись. Ты всю жизнь проделывал это по утрам перед сменой. И не задумывался! Руки сами находили рукава, пальцы застёгивали пуговицы и шнуровали шнурки, пока мозг вообще думал о кофе.

И с пятой попытки пуговица вошла. Криво, конечно, с перекосом, ткань топорщилась — но держалась.

Вторая пошла легче — то ли я приноровился, то ли петля попалась чуть шире. Пару попыток, и готово.

Третья пуговица ждала посередине груди. Самая заметная.

Я зажал её пальцами, поднёс к петле и начал вдевать — осторожно, отвоёвывая миллиметр за миллиметром.

За стеной грохнуло. Уже ближе и резче, чем машина — металл о металл, раскатистый лязг прокатился по коридору и ударил в дверь медблока.

Руки дёрнулись. Рефлекс Кирилла. Тело приучили пугаться любого резкого звука — и оно среагировало раньше сознания.

Сведённые судорогой пальцы резко рванули робу на себя — гнилая нитка лопнула с коротким «чпок».

И оторванная пуговица выскользнула, стукнулась о край койки и покатилась по полу — тонкое мелкое дребезжание прозвучало в тишине медблока, как издёвка. Тусклый кружок прокатился по грязному бетону и нырнул под соседнюю койку.

Я стоял и смотрел на щель между рамой и полом.

Четверть века на турбинах…

Мог перебить сальниковую набивку на работающих насосах под давлением, центровал муфты в миллиметре от вращающегося вала — там любое неточное движение означало оторванные пальцы. Калибровал форсунки… Сколько болтов затянуто вручную, по схеме, в строгой последовательности — потому что ошибаться было нельзя.

А теперь мне не даётся пуговица.

Внутри что-то лопнуло.

Кулак врезался в тумбочку раньше, чем я успел его перехватить. Жестяная кружка с эмблемой Бастиона слетела с края и загремела по полу, следом скатился обмылок, тумбочка качнулась, и отломанная дверца жалобно скрипнула.

Костяшки прошило резкой болью. Тремор взвился втрое, пальцы заплясали.

Я молча стиснул зубы. Ни звука наружу. Кричать нельзя — это удел слабых.

Мне нужен иной путь. А сейчас — молчи!

А вот внутри… Внутри я орал.

Я СТОЛЬКО ЛЕТ БЫЛ ИНЖЕНЕРОМ! СТОЛЬКО ЛЕТ! ЗАКРЫВАЛ АВАРИЙНЫЙ КЛАПАН ГОЛЫМИ РУКАМИ, ПОКА РОТОР РАЗЛЕТАЛСЯ НА КУСКИ!

А ТЕПЕРЬ — ПУГОВИЦА?!

ЧЁРТОВА ПУГОВИЦА НА КАЗЁННОЙ РОБЕ!

Я опустился на край койки, упёр локти в колени и уставился в пол. Грудная клетка ходила ходуном, руки тряслись пуще прежнего — адреналин только подхлёстывал тремор.

Фу-у-у-у-ух…

Так, стоп! Хватит, Витя, отставить психовать. Уже всё.

На дальней койке завозился мальчишка с перебинтованной головой. Я-то думал, он спит. А он, оказывается, просто лежал, прижимая кулаки к груди, и всё слышал.

Теперь парнишка одним глазом смотрел на меня из-под сползшего бинта — как мышонок. Лет десять мальцу, может, одиннадцать. Гайка.

Страха в его взгляде не было. Жалости тоже — откуда ей взяться у ребёнка, выросшего в этом аду. Он смотрел с какой-то мудростью, будто знал, каково мне — знал, когда тело подводит и хочется разнести всё вокруг.

Малец шмыгнул носом и неловко утёрся забинтованной рукой, размазав сукровицу по марле.

— Она под койкой, — тихо просипел он простуженным голосом. — Пуговица. Я видел, куда покатилась.

Маленький, босой, в больничной рубахе до колен, он сполз с кровати и нырнул под койку. Повозился там секунду, вылез обратно и протянул пуговицу. Раскрытая ладошка отчего-то была грязной, и у меня защемило сердце.

Мальчик не улыбался, благодарности не ждал. Просто протягивал руку и стоял, переминаясь босыми ногами, шмыгал носом и косился на дверь. Боялся, что Тамара заметит, что он вставал. Или что кто-то войдёт. Или просто боялся — здесь всегда найдётся чего бояться.

Пацану десять лет, и в приюте он минимум три года — большинство сирот попадает сюда в семь.

Когда старший психует и крушит мебель, мелкие в таких местах обычно забиваются в угол. Услужить первым — подать что упало, чтобы не прилетело под горячую руку — это правило намертво въедается в подкорку.

Но за этой выученной приютской опаской было и что-то ещё — простое пацанское сочувствие, которое «Бастион» так и не сумел из него вытравить. Пока что.

— Спасибо, — сказал я. Голос хрипел. — Как тебя зовут?

— Валера, — пацан кивнул и юркнул обратно в свою койку. Свернулся калачиком, натянул одеяло до подбородка и отвернулся к стене.

— Я Ви… Кирилл.

Да. Кирилл.

Этому Валере бы в мяч гонять, яблоки красть, не знаю, темноты бояться и двоек по математике. А он лежит с разбитой головой в лазарете военного завода, и главный его навык выживания — бесшумно лежать на своей койке.

Что-то очень паршивое творится в этом мире. На самом фундаменте. Детей здесь используют по полной программе — это я уже понял. А вот как именно, зачем, кто выстроил систему и что она производит помимо боевых машин — этого я пока не знаю.

Но узнаю.

Я посмотрел на пуговицу в ладони. Ушко вырвано с корнем, нитки лопнули — обратно такую уже не пришьёшь.

Кружок отправился в глубокий карман штанов. Пригодится. В этом мире всё пригодится.

Запястье легло на колено, локоть снова прижался к рёбрам. Медленно, выверяя каждое движение, я поднёс следующую пуговицу к петле. Дрожь никуда не делась — зато теперь я знал её амплитуду и частоту. И начал ловить паузы между импульсами, вместо того чтобы воевать с самой дрожью.

Четвёртая пуговица вошла в петлю с первой попытки.

Пятая — тоже с первой.

Я поднял с пола кружку, вернул на тумбочку, обмылок пристроил рядом.

Шнурки отняли полминуты. Пальцы проскальзывали и путались, но ритм тремора я уже выучил и работал в такт. Зафиксировал запястье о колено, дотянул узел.

Ничего-ничего, адаптируемся. Я даже улыбнулся.

Первый шаг — принять ограничение. Второй — найти компенсацию. Третий — превратить слабость в метод.

— Держись, Валера, — я кивнул, поднялся и вышел из медблока. э

Пора осмотреться и пойти в столовую.

Глава 3

За порогом медблока меня сразу встретили лязг, гул и горячий маслянистый воздух — смесь разом забила ноздри и глотку, как ватный тампон.

За дверью лежал другой мир. Он вибрировал, дышал и работал — и каждая стена здесь была частью чего-то огромного.

Бетонные стены убегали в обе стороны — по ним, будто артерии, бежали чёрные трубы. Одна подтекала — мерная капель стучала по жестяному корытцу, которое кто-то подставил снизу. Под потолком гудел вентиляционный короб, из его щелей тянуло тёплым сквозняком, мазутом и варёной капустой.

Жестяные плафоны с лампами в проволочных клетках шли по стене через каждые десять метров — добрая половина не горела.

До обеда оставалось прилично времени, а мне хотелось понять, куда я попал. Значит, сперва в свою комнату — как раз успею всё рассмотреть, а уж потом в столовку. Желудок с таким планом был категорически не согласен.

Я шёл, доверившись телу. Ноги сами выбирали маршрут и сами поворачивали на перекрёстках — разум при этом буксовал.

У развилки остановился. Тело тянуло вниз, по ржавой лестнице. Моя логика орала об обратном — жилые помещения положено держать на самом верху — там, где воздух чище и вентиляция лучше. Внизу обычно находятся склады, отстойники и прочие помещения иного назначения.

— Куда ты меня тащишь? — прошептал я сам себе. — Мы что, крысы подвальные?

Похоже, что так. Элита живёт наверху, а мы…

Пришлось заткнуть логику и шагать вниз — прямо в запах сырости.

Взгляд машинально отмечал всё, что попадалось на глаза. Трубы — стальные, без маркировки, диаметром примерно сто пятьдесят миллиметров. Одна ветка горячая: от неё парило, и на ледяном бетоне стены оседал конденсат, к полу тянулись характерные потёки. Вторая была холоднее и пахла маслом. Гидравлика? Подача смазки? Назначение неясное, но система большая, ветвистая — явно что-то промышленное.

По правой стене, на уровне глаз, висели плакаты.

Первый — большой, на грубой жёлтой бумаге, которая уже отходила по углам. Огромный боевой механизм, стальной гигант с широко расставленными ногами — помесь рыцарского доспеха и осадной башни. У ног копошились крохотные фигурки людей с задранными головами. Жирный чёрный шрифт внизу гласил: «ПИЛОТ — ЩИТ РОДИНЫ!»

Художник, конечно, решил приврать для красоты — каркасы сборных мехов были метра три, уж точно не шагающие многоэтажки. Но классическая пропаганда так и работает — гигантская фигура, мелюзга у ног, образ могущества. На детях сработает безотказно — каждый хочет быть тем великаном.

Второй плакат, поменьше, держался на кривых гвоздях. На нём подросток в рабочей робе тянул руку к светящейся сфере в стальном обруче.

К сердцу.

Под рисунком — «СОБЕРИ. КОСНИСЬ. СТАНЬ ЛЕГЕНДОЙ.»

Азартная игра, где ставка — жизнь.

Я спустился по железной лестнице до выбитой в бетоне четвёрки — четвёртый ярус. Тысячи ног стёрли середину ступеней до блеска.

На площадке между этажами, привалившись к стене, сидел чумазый пацан лет десяти в робе до колен.

Стоило мне появиться — как кулак с чем-то серым мгновенно нырнул ему за спину. Быстрые настороженные глаза скользнули по мне, по трясущимся рукам… и паренёк расслабился — я показался ему безобидным. Кулак вернулся на свет, и в нём обнаружился огрызок прессованной крупы. Пацан жевал дальше и не спускал с меня глаз.

Гайка.

— Привет, — я попытался улыбнуться.

Парнишка склонил голову набок, глянул на меня, как на психопата, и рванул прочь.

Я покачал головой.

Коридор раздвоился. Направо уходил мужской сектор мазуты, налево — женский, запертый тяжёлой решётчатой дверью с навесным замком. Сквозь прутья просматривался длинный коридор, точная копия нашего — только на верёвке между трубами сушились тряпки, бинты, тонкие рубахи, что-то пёстрое и самодельное.

Возле решётки кто-то нацарапал гвоздём по штукатурке: «ВАЛЬКИРИЯ = ТВАРИНА».

Валькирия… Кличка? Выходит, кто-то из девчонок достаточно заметен, чтобы генерировать у «подружек» ненависть.

Мимо пронеслась четвёрка гаек. Передний — рыжий и ушастый — пёр на плече гаечный ключ размером с собственную руку. Второй волок моток проволоки — она чертила по бетону тонкую блестящую царапину. Одну из сотен.

— Давай-давай-давай! — верещал рыжий. — Пока Хряк на обходе у кандидатов!

— А если спалит?

— Не спалит! Бегом!

Они прогрохотали мимо, обдав запахом машинного масла. Последний, самый мелкий, с разбитой губой, на секунду задержал на мне взгляд.

— Трясучка, не сдавай нас! — И побежал дальше.

Воруют, тащат, прячут, меняют. Параллельное снабжение, теневая экономика. Точно — у пацанвы есть рынок, а где рынок, там обмен и цены. Это можно использовать.

Мужской сектор мазуты встретил меня голосами, лязгом железа и скрипом коек. Длинная казарма гудела, как цех перед сменой. Один стягивал рабочую робу, второй мыл руки в жестяном корыте у дальней стены. Двое на лавке резались в самодельные кости.

Азартные игры — ещё одна параллельная экономика. У кого кости, у того и власть над досугом. Мелочь, но в закрытой системе мелочей не бывает. Подмечай всё, Витя. Гляди в оба и запоминай — тебе может пригодиться любая мелочь.

Над входом на куске фанеры чернел рукописный плакат: «ПОМНИ: ТЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ СТРОИТЬ. ЛЕНТЯЙ = УТИЛЬ.» Рядом кто-то мелко приписал карандашом: «Да пошли вы нахрен».

Обернулись двое-трое — быстрые безразличные взгляды скользнули по номеру 147 на моей робе. На том интерес и кончился. Кирилл здесь был мебелью — частью пейзажа, которую давно перестали замечать.

Хорошо. Вот это только на руку. Из невидимки выходит отличный наблюдатель.

Н-н-н-н-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Снова этот тяжёлый утробный стон металла, которому больно!

Что-то огромное выдыхало сквозь тонны бетона так, словно было придавлено.

Желудок сдался. Меня согнуло пополам, ладонь сама нашла стену — под пальцами мелко дрожал кафель. Рот наполнился кислым, перед глазами поплыла темень, и на секунду почудилось, что пол уходит вниз — проваливается, утягивает меня в горячую черноту.

И сразу тишина! Как отрезало.

Разогнулся я не сразу. Утёр рот тыльной стороной ладони — ватные ноги кое-как держали, в затылке мерзко гудело.

Снова это…

Я резко осмотрелся. Они что, ничего не слышат? Что это за зов?

Галлюцинации?

В тот раз всё забылось, как страшный сон — а теперь опять. Нет, что-то тут точно не так.

Вокруг никто даже не дёрнулся! Либо привыкли, либо не слышали.

Либо слышал только я.

Мотнул головой и замер, прислушиваясь заново. Но всё равно не показалось — слишком уж реально. Стон шёл откуда-то снизу, из фундамента здания. Ощущение было липким и холодным.

Так… Ладно. Времени до обеда уже немного.

Моя камера была четвёртой от входа — клетушка два на три метра. Двухъярусная койка, тумбочка с отломанной дверцей, а вместо шкафа в стену вбили крючок. На нём висела запасная роба с заплатой на локте, на тумбочке выстроился уже знакомый стандартный набор — кружка, обмылок и зубная щётка с растрёпанной щетиной.

Всё имущество Кирилла за целый год. Ни заначки, ни единой полезной вещи — копить он даже не пытался. Впрочем, попробуй, с такими-то исходными данными.

Это изменится.

Мне нужны инструмент, материал и информация. Три кита, на которых встанет моё будущее.

На верхней койке кто-то лежал.

Скрипнули пружины. С края свесилась перевёрнутая, как у летучей мыши, голова. У пацана было широкое скуластое лицо, короткий ёжик, а над лбом белел старый шрам. Лет шестнадцать, может, чуть больше. А плечищи! Эти руки толщиной не уступали моим ногам, на костяшках белели мозоли и краснели свежие ссадины — похоже, драки для него норма.

— О, — сказал он равнодушно и без насмешки. — Живой.

— Живой, — подтвердил я.

— Два дня тебя не было. Думал уже всё…

Он подтянулся одной рукой, сел и свесил ноги — пружины под таким весом жалобно взвыли. Огромный парень, настоящий танк по меркам этого приюта.

— Чего зыришь? — спросил он.

Лёха. Сосед по камере. Сильный, молчаливый, ни в одной шайке и ни под кем. Нагнуть его пытались не раз — только зубы обломали.

Такие либо выходят в лидеры, либо гибнут первыми. В друзьях он у меня не числился, но и врагом не был.

— Обед скоро, — бросил Лёха и спрыгнул с койки. Приземлился тяжело — пол содрогнулся. Вблизи он оказался ещё массивнее, плотный, как утрамбованная глина. — Пойдёшь? Или опять пропустишь?

Парень скользнул взглядом по моей робе, привалился к косяку и уставился в коридор.

Что ж, случая лучше не представится.

— Что я пропустил за эти два дня? — спросил я.

— Ничего нового. — Он пожал плечами, не оборачиваясь. — Хром обтрясает мазуту. Малому из седьмой руку сломали. Говорят, что полез в чужую тумбочку. Зинка из женского палец отхватила на сборке. Обычная неделя.

Сломанная рука, отрезанный палец и рэкет — ну да, точно… Обычная неделя.

От понимания масштаба меня пробрало холодом.

— С чего ты решил… Что я пропущу столовку?

— А чего бы нет? — усмехнулся он, так и глядя в коридор. — Всё равно кандидаты или Хром заберёт.

— Это мы ещё посмотрим, — процедил я.

Парень на секунду обернулся и вскинул бровь.

— Да? Вот так словечки от задохлика. Ну посмотрю, ладно.

Мы вышли из камеры. Лёха двинулся чуть впереди — не со мной, просто в ту же сторону. Мазуты в коридоре расступались перед ним.

Поднялись на пятый ярус. Коридоры раздались вширь, потолки ушли выше. Бетон сменился крупной кирпичной кладкой, кабели по стенам спрятались в металлические рукава, трубы потолстели.

У перекрёстка коридоров дорогу перегородили.

Стену лениво подпирали четверо в чёрных робах — по-хозяйски, с видом людей, которым торопиться некуда.

Кандидаты.

Один — высокий, жилистый, с длинным лицом и бритым затылком — крутил в пальцах что-то мелкое и металлическое, то ли болт, то ли гильзу.

— Здарова, Медведь.

Лёха даже шага не замедлил. Прошёл мимо, лишь коротко кивнув — взгляды кандидатов скользнули по нему и не зацепили.

А вот меня тормознули.

— Так-так. — Жилистый перестал крутить болт. — Трясучка? Ты ж вроде сдох. Хром сказал, что тебя эфиром шибануло. Выжил, что ли?

— Выжил, — уже второй раз за десять минут ответил я. Без вызова и страха.

Ты здесь далеко не первый, кто пытается поддеть, парень.

— Видим. — Он толкнул локтем коренастого соседа с перебитым носом. — Полюбуйся, Гарик. Трясучка живой.

— Сдался он вам? — отозвался третий, ни к кому конкретно не обращаясь. — О Яме надо думать, привоз уже завтра. Снабженец шепнул, что один мех почти целый.

— Альметьев напел, что ли?

— Угу.

— Целый мех? — присвистнул Гарик. — Да ладно? И сколько отдал за такую информацию?

— Да пару банок, — пожал плечами парень. — Говорит, Палыч лично ему сказал. В этот раз первыми надо быть. Там двенадцать единиц сбросят. Но на «Свежак» не пойдём, пусть дебилы ковыряются. Ниже двинем, попросторнее будет.

Я и не знал, что значит «Свежак», а вот слово «Яма» отозвалось в памяти.

Раз в неделю в Бастион доставляли поломанных мехов и куски «Живых Крепостей» — обгорелые, искорёженные обломки механизмов. Про эти Крепости все знали одно — каждому сироте, который дорастёт до пилота, предстоит сражаться именно с ними.

Великая честь.

Эти «детали» сбрасывали сверху в огромный котлован, похожий на каменный каньон, открывали ворота — и дети шли внутрь. Только мазута и кандидаты — гайки были слишком малы. Но сама Яма — дело добровольное. Идёшь на свой страх и риск.

Потому что охраны там — никакой.

Ровно сутки в каменной яме с тоннами металла, и сотни подростков крутились там, выживали и выволакивали наружу запчасти для сборки собственных мехов. Шайки, засады, драки до крови. Кто-то поднимался с мешком деталей, кто-то — со сломанными рёбрами.

Двенадцать единиц, один мех почти целый — это окно возможностей. Попаду в Яму, смогу добыть хоть что-то… Только как таскать железо, когда пальцы не держат?

Чёрт, нужно что-то решать с этими культяпками.

И знать бы, что именно искать. Как увидеть в куче лома конкретную деталь — ту, что нужна именно мне. Без сердца механизма? Как оно вообще работает?

— Туда и пойдём, чё. Вряд ли кто-то на нас фыркнется, — жилистый вернул взгляд на меня. — Ты же не против, Трясучка?

Кандидаты лениво посмеялись.

Последний из четвёрки — этот помоложе остальных, с мягким, почти детским лицом и неожиданно жёсткими глазами — смотрел на меня иначе.

— Зря ты тогда за Хромом к распределителю пошёл, Кирилл, — негромко сказал он. — Стас шакалёнок.

— Да ладно тебе, — коренастый Гарик криво потёр перебитый нос и глянул на мои трясущиеся руки. — Пацану до отбора всего ничего осталось, крутится как может. Честно, Трясучка, надеюсь, вытянешь ты себе сердце. Последний шанс остался. Тошно смотреть, когда пацанов в вечный утиль списывают.

— Будет у меня сердце, — ровно ответил я. — И мех будет.

Гарик коротко хохотнул — скорее удивлённо, словно услышал то, чего никак не ждал.

— Ну, гляди-гляди… — качнул он головой.

А четвёртый чуть понизил голос:

— Если завтра в Яму сунешься — в первые полчаса не лезь никуда. Там из-за этого целого меха бойня будет, затопчут.

Я коротко кивнул ему, обошёл четвёрку и двинулся дальше по коридору.

— Гляди-ка, даже не шуганулся, — негромко долетело в спину. — Может, и правда после удара эфиром башка на место встала.

Ещё как встала. Назло всем вам выживу!

Под столовую отвели огромное помещение. Деревянные столы вытянулись длинными рядами — чёрные от времени и впитавшегося жира. Скамейки без спинок упирались ножками в голый бетон, а узкие окна под самым потолком, за частой решёткой, цедили в зал мутный дневной свет.

По стенам висели плакаты покрупнее коридорных — «СТРОЙ! СРАЖАЙСЯ! ЖИВИ!» красовался над раздачей. Рядом притулилась доска объявлений с пришпиленными листками — график смен, расписание Ямы, список штрафников. Бумага пожелтела и загнулась по краям, кое-где её исчёркали карандашом. Тут было всё подряд: пометки, какие-то зачёркнутые фамилии, матерные комментарии.

Вокруг стоял вязкий шум — звенели жестяные миски, скрежетали по бетону скамейки, гудели десятки голосов. Мазуты сидели отдельно от кандидатов, гайки жались к дальнему концу, поближе к раздаточному окну.

Три зоны, три касты, три уровня доступа. Кандидаты — у выхода, откуда удобно и уйти, и контролировать зал. Мазуты — в центре, на виду. Гайки — у стены, в углу. Как в тюрьме, как в армии — как в любой закрытой иерархии.

Очередь на раздачу приняла меня в середину — дюжина серых роб впереди, столько же за спиной, и на всех лицах одна и та же усталость.

Прямо передо мной двое пацанов воровато оглянулись и быстро ударили по рукам — один шёпотом выторговал подшипник за две банки тушёнки.

В мою миску шлёпнулась ложка серой каши — её метнула повариха с потным лицом и красными от кипятка руками. Сверху легла горбушка чёрного хлеба, следом подъехала кружка мутного чая с одинокой чаинкой.

М-да.

На таком рационе Кирилл терял вес три месяца подряд. Еда здесь работала валютой. Кто ест — тот работает, кто работает — тот строит, кто строит — тот живёт.

Желудок сжался и выбросил кислую слюну — от запаха каши свело челюсть. Подносов мазуте не полагалось, лишь кандидатам — выкручивайся как хочешь.

Придётся носить всё по очереди. Руки затряслись сильнее — я перехватил миску с кашей понадёжнее и зажал между ладонями.

Повернулся к залу.

В трёх шагах от меня стоял сосед Лёха и смотрел на меня со сдержанным отвращением.

— Ты, — произнёс он негромко, только для меня, — бесишь меня…

Я поднял голову.

— Ты о чём вообще?

— Ты опять всё отдашь. Подойдёт первый кандидат — и отдашь. Как всегда, с первого твоего дня в «Улье». Потому что тебе проще голодать, чем получить в зубы. Ты тюфяк и слабак.

Его скулы напряглись, под кожей перекатились желваки.

— Как ты до сих пор не сдох — не понимаю. Столько на это смотрю и не понимаю.

Я тяжело посмотрел на него снизу вверх. Не раз общался с подобными «умниками».

Захотелось сказать: парень, я позавчера целый цех людей спас, даже имён их не знал. Не тебе, щенку, рассказывать мне про трусость.

Но Виктор Багров умер, а оправдываться перед малолеткой за чужие грехи я уж тем более не собирался.

— В свою миску смотри, Медведь, — негромко обронил я. — Целее будешь.

Лёха осёкся, удивлённо сдвинул брови и пару секунд буравил меня взглядом. Потом хмыкнул, развернулся и пошёл к своему столу.

Я остался стоять с миской жидкой каши в трясущихся руках прямо посреди столовой. Кругом гремели ложки, кто-то вполголоса переругивался.

До ужина другой еды не будет — только эта каша. Те самые калории, на которых можно протянуть.

Сконцентрировался и сделал шаг к ближайшему столу.

Из-за колонны вынырнул знакомый бритый силуэт — тяжёлая челюсть и ухмылка, от которой тело Кирилла попыталось сжаться и вдавиться в пол.

Хром.

За ним держался бледный, дёрганый Гвоздь. И третий шёл следом — тот самый молчаливый здоровяк с пустыми глазами.

— О-о-о, — протянул Хром. — Трясучка! Какие люди! А мы тебя уже похоронили, дружок. Гвоздь за твою душу кусок хлеба съел. Правда, Гвоздик?

Тот быстро хихикнул — угождал вожаку.

Стас-Хром остановился в шаге от меня. Его взгляд сполз на миску.

— Ты ж из медблока, да? Кормили тебя там два дня. А ты всё равно вон какой слабенький и больной. Тебе тяжёлое нельзя. Давай помогу, подержу миску, пока ты…

Он протянул руку — грязные ногти были обкусаны.

Вот он, момент. Та самая развилка.

Кирилл бы отдал — удар по лицу больнее голода. В краткосрочной перспективе это проще, да. Только в долгосрочной каждая отданная пайка приближала смерть от истощения.

Ну что ж, это должно было случиться. Не сегодня, так завтра. И если я сегодня пообедаю — стану чуть сильнее, чем был.

Хром коснулся края миски.

Мои дрожащие пальцы сжались.

Глава 4

Миска в руках дёрнулась чересчур лениво — Хром потянул её на себя без усилия, как игрушку у младенца отобрать. Он ждал, что пальцы разожмутся. Кирилл всегда разжимал.

Спазм скрутил желудок, и на аппетит это не тянуло — внутри выла животная паника тела, которое месяцами сидело без калорий.

НЕ ОТДАВАЙ! — организм орал даже громче моей гордости. Рот заливало вязкой слюной от одного вида серой жижи.

Господи, до чего я докатился… Дерусь с сопляком за баланду, которую раньше и собаке бы не дал.

И я не отпустил.

Упрямые пальцы со всей дури вцепились в железную миску. Плеснула каша — горячая капля упала на запястье и обожгла кожу. Моё лицо осталось каменным, ни одна мышца не дрогнула.

Хром моргнул. Ухмылка на прыщавом лице схлынула — к сопротивлению он готов не был. Уж точно не от ходячей кормушки, что год выкладывала всё по первому требованию. Кирилл вообще никогда не спорил — молча отдавал миску и разглядывал пол, пока его обирали до нитки.

— Ты чего, дефективный? — Голос стал тише и злее. — Руки убрал.

— Нет.

Челюсть Хрома окаменела. Побелевшие пальцы вцепились в край — рывок! Ещё рывок!

Каша вновь плеснула через борт, на этот раз горячие капли обожгли запястья нам обоим, и жесть уже скрипела под напряжением.

— Ты, видимо, в щитке мозги пережёг. — Он наклонился ближе и обдал запахом кислого пота. — Гвоздь, объясни-ка ему.

Моргал Хром часто и нервно. Под всей этой агрессией прятался простой страх потерять лицо.

Вперёд шагнул тощий Гвоздь — нервно ухмыльнулся и сжал кулаки, привыкшие бить слабых. На правой руке грязнел бинт — костяшки недавно встретились с чьей-то скулой. Третий, здоровенная детина с тупым лицом и маленькими глазками, молча обошёл меня сбоку.

Ждать прилёта в челюсть я не собирался — резко вывернул миску прямо в наглую рожу Хрома.

И в этот же момент:

БАБАААААААААААХ!!!

Грохот ударил по столовой так, что пригнулась половина зала. Гвоздя с перепугу шатнуло прямо на меня — он врезался плечом в мои вытянутые руки. Удар вышел что надо: горячая жижа со всего маху плеснула Хрому в лицо и за шиворот. Вожак дико взвыл, схватившись за ошпаренную шею, а пустая миска со звоном покатилась по бетону.

От раздаточного окна рвануло злое шипение — как из лопнувшей паровой магистрали. Следом послышался тяжёлый скрежет металла по металлу. Завибрировали столы, задребезжали миски, несколько кружек со звоном ссыпались на пол. Из-за стойки раздачи повалил серый пар — сработал аварийный сброс.

Коллективный стон прокатился по залу, кто-то выругался. Гвоздь так и застыл, а Хром, матерясь и оттирая рукавом красную от каши шею, обернулся к раздаче.

— Какого хрена?!

Визгливый крик поварихи прорезал гомон толпы:

— Встала! Опять встала! Саша, сюда! Быстро!

За раздаточной стойкой — у дальней стены — громоздилась чугунная махина размером с легковую машину. Котёл на массивных клёпаных ножках, весь в обмотке труб.

Штука старая — с толстенными стенами и грубым литьём, а заклёпки были с кулак величиной.

Снизу, под днищем, виднелась толстая труба эфирного нагревателя — сквозь щели защитного кожуха било уже знакомое фиолетовое свечение.

Под массивной откидной крышкой торчал загрузочный бункер. К раздаточному окну тянулась толстая подающая труба, а внутри неё — судя по устройству — крутился шнек. Винт, который гнал густое варево к выходу.

Какой-то дичайший гибрид парового котла и кормораздатчика со свинофермы, который перевели на тягу местного ресурса — эфира.

И кто только додумался подавать кашу шнеком, как в мясорубке?

Управлялась машина вручную — системой рычагов с массивным чугунным маховиком сбоку. Сейчас это «колесо» стояло намертво.

Я моментально включился…

…и «разобрал» машину на детали.

Устройство нехитрое.

Принцип простой. У бака двойные стенки, в прослойке между ними кипит вода — та самая «паровая рубашка», которая равномерно греет кашу и не даёт ей пригорать от дикого жара эфирной горелки.

Сбоку ручное колесо — крутишь его, и внутри одновременно вертятся мешалка на дне и подающий винт-мясорубка в трубе.

Но вал встал колом.

Густая масса у дна перестала перемешиваться и отводить тепло от стенок, а эфирная горелка шпарила без тормозов. Запертый между стенками кипяток пошёл вразнос — давление подскочило до красной черты.

Клапан визжал не зря — если подачу сейчас не перекрыть и не расклинить вал, перегретый пар просто разнесёт внешний контур и ошпарит всех, до кого дотянется. Но чинить надо лишь механику. Пар — это следствие.

Зал заволновался, занервничал. Гайки повскакивали со своих мест. Мазуты у стойки — десятка два голодных пацанов — загалдели и стали напирать, требуя «жрачки».

— Эй, мне не наложили!

— Чё встало?

— Двигай, не видишь, хана пайке!

— Да пару месяцев назад так же было! Вы специально?!

Повариха метнулась к агрегату и заколотила по корпусу половником, вызывая у меня искреннее недоумение. Машина честно отзывалась гулким звоном, но свистеть почему-то не переставала.

Из подсобки вывалился грузный мужик в засаленном фартуке — круглое лицо блестело от пота, тугое пузо нависало над ремнём.

Саша Котёл. Так его звала пацанва — за размер пуза. Так его звали вообще все, даже директор. По имени его звала разве что Нинка.

— Опять?! — рявкнул он и подскочил к машине. — Маховик не идёт! Шнек заело!

Он взялся обеими руками за рычаг, упёрся ногой — и рванул. Лицо вмиг побагровело, на шее вздулись жилы. Бесполезно.

— Засор! — прохрипел Котёл. — В трубе засор! Нинка, глуши вентиль!

Повариха заметалась у эфирного патрубка — намотала на ладонь тряпку и принялась закручивать раскалённый вентиль. Толпа голодных парней напирала стеной, а какой-то мелкий лет восьми уже лез через прилавок — тут же получил половником по пальцам и завыл.

За спиной зло сплюнул Хром:

— Вот зашибись. Опять эта хренота сдохла. Без жратвы пацанам сидеть?

Обед сорвался. Десятки голодных остались без еды — я в том числе, правда моя порция остывала на полу.

Хром и его шакалы мгновенно потеряли ко мне интерес — когда жратва на кону у всех, не до Трясучки. Троица двинулась к стойке, расталкивая всех локтями. У кого они будут брать дополнительную пайку?!

Я подобрал с бетона укатившуюся пустую миску, поставил её на стол и выпрямился посреди кипящей толпы. И думал.

Шнековая подача — проще некуда. Деформацию винта можно почти исключить. Подшипники? Износ тоже вряд ли — до поломки машина работала чётко. Остаётся только постороннее тело. Кость, обломок металла, камень — что-то попало между витком шнека и стенкой. И заклинило вал.

Работы минут на пять, если понимаешь устройство.

Котёл, судя по его лихорадочной борьбе с рычагом, устройства не понимал. Механик-кувалда — не работает, значит, бей сильнее. До чего же это в нашем духе.

Починить эту штуку я мог. Вопрос — как к ней подобраться. Мазута у раздаточной стойки — пустое место, Котёл с Нинкой пошлют и не почешутся. Нужен был повод.

И тут — у самого края стойки — мелькнула рыжая чёлка.

Мелкая девчонка — чуть ниже моего плеча, с острым лисьим личиком.

Серые глазищи занимали пол-лица, на носу столпились веснушки, а из широченных рукавов торчали узкие кисти. На ней болталась серая роба, она из мазут, но только-только перешла из гаек.

Соня. Но все звали её Мышь.

Память вытолкнула досье. Тринадцать стукнуло совсем недавно, хотя на вид не дашь. Круглая сирота с трёх лет, клептоманка и мелкая аферистка — тащит всё, что плохо лежит, а что лежит хорошо — тоже тащит.

Время от времени Мышь таскала Кириллу разную мелочёвку. Взамен парнишка сочинял ей истории — про то, как здорово стать пилотом и убраться из приюта — и за эти байки она платила куском хлеба или щепоткой сахара.

Так что демонизировать местных детей точно не стоило. Трясучка, собственно, тем и выживал — его то и дело кто-нибудь подкармливал. Даже сосед Лёха, прозванный Медведем — правда, крайне редко, в какие-то особенно грустные для себя дни. В чём там дело, Кирилл не спрашивал. Просто брал еду.

А Мышь была шустрая, наглая и бесстрашная.

Сейчас Соня занималась привычным ремеслом. Столовая пялилась на Котла и клубы пара — а её тонкие пальцы уже скользнули к подносу зазевавшегося кандидата Гарика, того самого, с перебитым носом.

Хоп! И горбушка чёрного хлеба уже за пазухой. Одно плавное, почти невидимое движение — и на лице Мыши расцвела ангельская невинность.

Наши глаза встретились через толпу.

Она мгновенно просекла, что я видел кражу. А я просёк, что она просекла. Секунда паузы — и в лисьих глазах щёлкнул молниеносный расчёт. Он видел! Может сдать — нужно действовать первой!

— ТРЯСУЧКА МОЖЕТ ПОЧИНИТЬ! — выкрикнула Мышь на всю столовую и ткнула в меня пальцем. — Он мне рассказывал, что если бы у него было сердце, то он бы уже давно собрал меха!

Столовая грохнула хохотом.

— Трясучка?! Меха?!

— Ага, болт от гайки отличить не может!

— Какой из него механик!

— Пусти его, Котёл, пусть руки прищемит — хоть поржём!

Сама Мышь изображала святую невинность. Классика уличного воришки — перевести стрелки и утопить свидетеля. Тринадцать лет, а хватка, как у матёрой карманницы с Арбата.

Подставила, да. И даже не подозревала, что вручила мне как раз то, чего не хватало — повод подойти к машине.

Котёл обернулся на крик и уже открыл рот, чтобы послать малявку матом, но я опередил его:

— Не рви маховик, Котёл! До утра весь барабан разбирать будете!

Смешки у раздачи разом стихли.

Повар замер и уставился на меня.

Мой тон прозвучал слишком уж знакомо для любого, кто «шарил».

— Сильно умный, Трясучка? — Котёл недоверчиво прищурился и вдруг махнул жирной рукой. — А ну иди сюда, раз язык длинный! Две минуты тебе. Не сделаешь — лично Бате сдам!

— Без проблем, — ответил я, не двигаясь с места. — Только с тебя пайка. За починку.

— Чего?! — Круглое лицо налилось уже привычным свекольным цветом. — Совсем обнаглел, мазута?!

— Раздача встала. Сколько человек до сих пор без обеда? Вот уж не завидую тебе, когда Палыч узнает.

И это было фундаментально важно. Никто из персонала не имел интереса гробить детей — наоборот, всем требовалось, чтобы до обряда инициации доживало как можно больше воспитанников. Потому просто так здесь не избивали, и зубы водились даже у мелюзги, а у кандидатов тем более. Другое дело — почему всё так устроено и зачем. Вот этого я пока не знал.

Котёл стиснул зубы. Покосился на толпу у стойки, затем на мои спокойно трясущиеся руки.

— Одна пайка, — процедил он. — Если облажаешься — месяц будешь сортиры драить.

Я двинулся к машине. Протиснулся между двумя здоровенными мазутами, которые ругались с поварихой, обогнул стойку — и встал перед агрегатом.

Вблизи зрелище было ещё паршивее. Клёпки обросла бурая ржавчина, половину болтов на фланцах подающей трубы давно сменили самодельные шпильки.

Чудо, что эта дура вообще работала.

Приложил ладонь на корпус подающей трубы. Горячий металл руку почти не обжигал — плотная пробка внутри отрезала этот участок от основного жара.

Ладонь мелко задрожала, но сквозь привычный тремор в кожу вошло знакомое покалывание — неужели тот самый резонанс?

Но никаких картинок или чудес не было — пальцы просто вдруг отчётливо поймали остаточное напряжение скрученной стали. А дальше — дело техники. Вообще для меня не проблема.

Я согнул указательный палец и начал простукивать трубу сверху вниз резкими ударами. Глухо. Снова глухо — тут каша. Выше к фланцу — опять глухо.

А вот в двадцати сантиметрах ниже верхнего стыка металл вдруг ответил натянутым звоном — стенку трубы распирало изнутри мёртвым клином. Там засело что-то твёрдое.

— Эй! — Котёл шагнул ко мне, обтирая рукавом потное лицо. — Ну?! Время пошло! Музыкант нашёлся, мать твою!

Те кандидаты из коридора тоже смотрели на меня с большим интересом.

— Шнек заклинило, — сказал я. — Посторонний предмет между третьим витком и стенкой трубы. Вот здесь.

Указательный палец постучал по конкретной точке на корпусе.

— Ревизионный люк есть?

Котёл воззрился на меня, как на заговорившую табуретку — рот сам собой приоткрылся.

— Откуда ты…

— Ревизионный люк? — Перебил я. — Для чистки шнека. Круглая крышка на четырёх болтах, с обратной стороны трубы.

Я говорил терпеливо, как особо тупому стажёру:

— Там засор. Нужно достать.

Выругавшись, Котёл нырнул за агрегат и загремел там ключом, матерясь на каждом обороте. Крышка поддалась. Из отверстия пыхнуло облачко горячего пара, но тут же растаяло — главное пекло осталось у дна котла.

Я заглянул внутрь. Труба сантиметров двадцати пяти в диаметре. Её стенки были под слоем засохшей каши, а витки шнека — в серо-жёлтой обмазке.

Вот она. Крупная вываренная кость, вставшая намертво.

Крюком или прутом тут не подлезешь — люк узкий, а угол слепой. Моя рука туда не пройдёт — да и толку от неё с таким тремором. Здесь нужна прям совсем тоненькая.

Обернувшись к толпе, выловил взглядом рыжую чёлку. Думала, так просто отделаешься?

Подошёл к Мыши. Она напряглась, но с места не двинулась. Я наклонился к ней.

— Иди сюда, не бзди, не сдам. Помощь нужна.

Её взгляд заметался между мной и ближайшими путями отступления, но я ухватил девчонку за руку и подвёл к котлу. Мышь не сопротивлялась.

— Руку в люк просунешь?

Она сунулась к круглому отверстию. Пар бил в лицо, но труба внутри казалась темнее.

— Ты больной? Там кипяток!

— Не кипяток. Пекло в самом котле, а в трубе каша уже остыла. Горячая ванна, не больше. Печь будет неслабо, но кожа не слезет.

— А если крутанётся? Руку оторвёт!

— Не крутанётся. Вал заклинило. Пока кость внутри — механизм стоит.

— А если ошибаешься?

— Хочешь жрать?

Мышь сразу захлопнула рот и поглядела на люк. Потом на собственные руки.

— А что за это будет? — Её тон стал деловым.

— Пайку дам.

— Чтоб с хлебом!

— С хлебом.

— И с мясом!

— Лезь уже. Только погоди…

Я огляделся. У ног валялся грязный кусок ветоши, которым Котёл вытирал руки, а на краю стойки стояло жестяное ведро с холодной водой.

Подхватил тряпку, макнул в ледяную воду и наскоро отжал.

— Дай-ка сюда.

Попробовал обмотать ладонь Мыши — руки снова предательски дрогнули, и тряпка соскользнула.

— Чёрт… — процедил сквозь зубы.

Мышь испуганно дёрнулась, но я удержал её за запястье.

— Не бойся. Стой смирно.

Локти пришлось намертво вдавить в рёбра — пальцы всё равно гуляли, тряпка сползала с тонкого запястья.

Котёл криво ухмылялся, а толпа у раздачи притихла, вытягивая шеи — ждали, когда Трясучка облажается.

Да хрен вам. Спокойно, Витя.

Глубокий вдох. Я поймал ритм дрожи — как тогда, с пуговицами — и точным движением затянул узел на её запястье. Грубо вышло, зато крепко.

— Даст тебе лишние пять секунд, пока не промокнет. Действуй быстро. Нащупала — хватай и тяни. Поняла?

— Да поняла-поняла, — буркнула она.

Девочка засучила рукав и сунула обмотанную руку в люк. Тут же зашипела сквозь стиснутые зубы:

— Горячо, зараза!

— Терпи. Тряпка держит. Ещё чуть-чуть.

Моя ладонь снова легла на корпус снаружи — поверх точки клина — чуткий металл сразу передал в пальцы глухую возню внутри трубы.

— Веди вверх по жёлобу. На ладонь выше люка, левее к стенке. Нащупала?

— Нашла! Кость какая-то! Скользкая, зараза, жирная! Тряпка печёт!

— Обхвати пальцами. С правой стороны у витка должен быть зазор — цепляйся и расшатывай.

Мышь сопела и багровела от натуги. Лоб взмок, рыжая чёлка прилипла к коже — она тянула изо всех сил.

Корпус трубы мелко дрожал, но стальной зажим не сдавался ни на миллиметр.

— Не идёт! Застряла, гадость такая! Ай, горячо! — Мышь взвизгнула. — Кирилл!

— Щас помогу! — вдруг рявкнул Котёл, которому надоело ждать, и — прежде чем я успел рот открыть — вцепился обеими лапами в маховик и навалился вперёд.

Сталь прямо под моей ладонью взвизгнула — вал пошёл на скручивание.

— СТОЙ! РУКУ СРЕЖЕШЬ! — заорал я со всей дури, и в ту же секунду дёрнул Соню за плечо. — ВЫДЁРГИВАЙ!

Мышь рванула назад, но мокрая тряпка на долю секунды за что-то зацепилась. Маховик под руками ошалевшего повара уже дёрнулся.

— НАЗАД СДАЙ! НАЗАД КРУТИ! — гаркнул я Котлу, срывая голос.

Он выпучил глаза, перехватил чугунный обод и со всей дури рванул в обратную сторону. Чугун протяжно скрипнул и подался буквально на полпальца. Раздался щелчок — стальной зажим разжался, снимая натяг.

— Тяни сейчас! — крикнул я Соньке. — Рви на себя!

Хруст.

Чавканье — освобождённая кость провернулась и вышла из мёртвого зацепа.

Есть!

— АЙ! — Мышь вскрикнула и пулей выдернула покрасневшую руку из люка.

А следом оттуда вылетел здоровенный, вываренный до жёлтого цвета обломок.

Кость грохнулась на пол и укатилась, оставив жирный след.

— А теперь вперёд крути! — крикнул я Котлу.

Он навалился. Маховик заскрипел и тяжело пошёл. Труба загудела — освобождённый шнек провернулся, и из раздаточного носика густой струёй хлынула каша.

Нинка ахнула и кинулась к окну с половником.

— Работает!

— ЖРАААААААААААААААААААААТЬ! — Заорала толпа.

Зал выдохнул — еда будет. Народ качнулся к стойке, загремели миски, очередь буквально ожила, как муравейник на кусок сахара.

— Ох, похаваем! — расхохотался Гарик.

— Следующий! Не толкаться! Всем хватит!

Ровно в этот миг по затылку скользнул короткий импульс — в правом углу зрения вспыхнули бледные строчки.

Получено опыта: 20.

Получен уровень: 2.

Внимание! Разблокирован протокол «Диагностика».

Протокол «Диагностика» — возможность дистанционно диагностировать механизм. Ограничение — уровень носителя протокола.

Я моргнул и согнал наваждение — строки растаяли.

Тут уже всё просто — значит, та чертовщина из коридора не привиделась. И она платит за результат.

Котёл тяжело отдувался и почему-то разглядывал мой номер 147. Потом перевёл взгляд на кость, валявшуюся на полу.

— Откуда знал? — медленно спросил он.

— По вибрации и звуку, — ответил я. — Разбираюсь в механизмах. Немного.

Чистая правда. От первого до последнего слова.

— Это же не сердце меха, тут вроде подсказок не было, — хмыкнул Котёл.

О чём это он? Я неопределённо пожал плечами.

Усмехнувшись ещё раз, повар молча взял чистую миску, отошёл к раздаточному окну и набрал её до краёв — густой наваристой каши с кусками мяса.

— Одна пайка, — буркнул он, протягивая миску. — Заметь, хорошая. Как договаривались.

Спасибо, но руки-то всё ещё гуляли, и я не рисковал её брать. Зато миска была по-о-о-олная. Тяжёлая. Первая еда в этом мире, заработанная честно.

Желудок взвыл так, что я чуть не поплыл. От запаха мяса рот опять залило слюной.

Рядом стояла Мышь — трясла рукой и дула на покрасневшие пальцы.

— А мне? — Она с надеждой глянула на Котла. — Тоже помогала! Руку чуть не сварила!

Котёл посмотрел на неё, как на таракана.

— Это с ним разбирайся.

— Котёл, плесни и малой каши, — кивнул я на Соньку. — Моя рука бы в люк не пролезла, без неё бы до вечера ковырялись. А я должником не останусь. У тебя тут железо старое, сам видел — пригожусь ещё.

— Да-да! — закивала Соня. — Он поможет, Котёл! Очень поможет, прямо вот сильно-сильно. Он знаешь, как помогает?

Повар тяжело засопел, перевёл взгляд на ржавые фланцы и криво хмыкнул. Смекнул, что толковая голова в хозяйстве стоит дороже тарелки баланды.

— Деловой стал, сто сорок седьмой… Ладно, мазута. Запишу за тобой должок.

Мыши тоже досталась порция. Такая же.

Едва я потянулся за своей миской, Мышь хлопнула меня по рукам.

— Куда, блин?! Хочешь свою кашу на пол выбросить? Вторую? Ты что-то совсем не умный. Пошли!

Она подхватила обе миски и понесла к столу, а я прихватил с угла раздачи две жестяные кружки с мутным чаем и осторожно двинулся следом.

Мы устроились друг напротив друга, подальше от толпы. Две миски горячей каши, горбушки хлеба и чай.

Первая ложка обожгла нёбо. Плевать. Вторая — тоже. Плевать. Каша сегодня вышла мерзкой — пересоленной и разваренной, куски мяса приходилось жевать по минуте. Плевать.

Калории, белок, энергия. Тело впитывало пищу, как сухая земля воду.

А так-то еда и повкуснее бывает — просто сегодня не повезло.

— Гля, Трясучка жрёт за двоих!

— Заслужил. Машину починил.

— Починил? Пф! Мышь починила, он просто рядом стоял.

— Не-а, он Котлу там чего-то орал. Я тебе говорю.

Ел я молча и быстро, головы вообще не поднимал. Ложка в рот — прожевать — проглотить. Сколько тут калорий, семьсот? Больше, чем Кирилл получал за три дня.

На стол легла тень. Этого я и боялся.

— Ну что, чинила? — Знакомый голос Хрома. — Машинку сделал, молодец. Теперь поговорим о том, как на меня попала «серая».

Так тут называли кашу.

Гвоздь встал за левым плечом, здоровяк — справа.

— Две миски — перебор для вас двоих. Вон, в одной тарелке почти две пайки. Одну сюда давайте, с большой вдвоем поедите. Сейчас по-хорошему прошу, Трясучка. Цени, как Я тебя ценю. А хлебало тебе вечером сломаю. Попозже.

Мышь чуть сдвинулась в сторону и сделала вид, что ничего не происходит — только ложкой зачастила.

Я давил в себе приступ злобы, пока медленно поднимал голову — и спокойно посмотрел на него через стол.

— Ты стоял в той же очереди, Стас. И в миску тебе налили из котла, который пять минут назад чуть не сдох. Если бы не я — сидел бы сейчас без жратвы вместе со всем блоком. Ты получил свой обед. А мой — останется моим. Первую миску ты уже примерил на свою шею. Может, лучше не продолжать?

Хром изменился в лице.

— Совсем оборзел, Трясучка? — прошипел он со злостью, но заметно тише. — Думаешь, если машинку поковырял — ты теперь кто-то? Ты всё ещё лох!

Его рука потянулась к миске. Соня застыла, не шевелясь.

Мои пальцы скользнули к кружке с кипятком — плеснуть в глаза и впечатать в переносицу я успею.

— Стас, — раздался сбоку негромкий, безэмоциональный голос.

Тот самый кандидат с жёсткими глазами стоял в трёх шагах — будто и не подходил вовсе, а просто возник рядом, как тень из-за угла. Руки спокойно висели вдоль тела.

Хром обернулся — и руки тут же вытянулись по швам. Осторожность мелкого хищника, почуявшего крупного.

— Шатун, я просто пошутил…

Шатун. Вот, значит, как зовут парня, который командует этой четвёркой кандидатов из коридора. От одного его взгляда Хром тут же сбавил тон.

— Трясучка починил котёл, — ровно произнёс Шатун. — И дал пожрать всему блоку и моим пацанам. Ты, Хром, сейчас сытый будешь только благодаря этому калеке. А теперь хочешь забрать его долю? Ты чё, из швали, Стас, а? Или крыса? Таких в «Улье» запинывают или ещё чего похуже. Забыл? Берега попутал?

Настала напряжённая пауза. Хром облизнул губы.

— Да я просто побазарить хотел, Шатун. Ладно, без обид.

— На койке своей побазаришь. Не лезь к тому, кто дал мне пожрать. С тебя Яма, ты помнишь? Лучше бы об этом думал. Увижу на лице калеки хоть синяк — спрошу. Понял?

Хром провёл пальцем по нижней губе и кивнул.

— Понял.

Троица сразу отошла. Гвоздь злобно оглянулся через плечо, а здоровяку вообще было плевать.

Шатун постоял ещё секунду, изучая меня взглядом.

— Не думай, что завтра будет так же, Кирюха, — хмыкнул он, на мгновение задержав руку над моей кашей, а потом развернулся и неспешно двинулся к столу кандидатов. Гарик из его компашки тут же что-то заговорил, тыча в меня пальцем — но мгновенно получил подзатыльник и замолк.

Что ж, Шатун меня не защищал. Просто обозначил расклад — Трясучка принёс пользу всем, значит, имеет право на свою долю.

Опасный парень. Куда опаснее Хрома — думает головой, а не кулаками.

Я вернулся к еде. Ложка в рот — прожевать — проглотить.

Мышь поджала под себя ноги и тоже жадно наворачивала. По-щенячьи — обжигалась и облизывала ложку после каждого зачерпывания.

— Злишься, да, — сказала она с набитым ртом.

— Ты меня подставила.

— Я испугалась! — Ложка замерла на полпути ко рту, глаза стали огромными, честными-пречестными. — Ты увидел, как я хлеб… ну, взяла. Подумала — вдруг расскажешь Гарику! А он мне руки переломает!

— Ты украла у кандидата на глазах у всех. О чём ты думала?

— Не на глазах! Все на машину смотрели!

— Думаешь, что всё предусмотрела? Я-то смотрел на тебя.

Мышь надулась. Сунула ложку в рот и принялась демонстративно жевать, изображая оскорблённую невинность.

— Ну ладно, — проворчала она минуту спустя. — Запаниковала. Подумала — если все на тебя посмотрят, на меня не будут. Сработало ведь!

— Пока. До тех пор, пока тот, кого ты подставляешь, не решит свести счёты. А я тут каждый день.

Мышь перестала жевать. И впервые взглянула без игры и ужимок —остро, невероятно по-взрослому.

— Ты не сдал, — тихо сказала она.

— Ну не сдал.

— И почему?

Потому что ты мне нужна. Маленькая, ловкая, незаметная, с тонкими ручками и полным отсутствием тормозов. Потому что в мире, где у меня нет вообще ничего — даже рук — мне необходимы люди, готовые рискнуть даже за кусок хлеба. А ещё мне тебя жалко. Как и многих здесь.

Но говорить такое ребёнку не стоило.

— Потому что стукачество — последнее дело. Стукачи слабаки.

Мышь долго смотрела на меня, потом кивнула. И тут же вернулась к каше с удвоенной скоростью.

— А правда, что у Палыча в кабинете шоколад? — Она выпалила это шёпотом, наклонившись через стол. Глаза горели. — Настоящий, Кирилл, прикинь, а! Нинка с раздачи видела обёртку в мусорке! Мы с ней друзья — мне всегда в кашу кусочек мяса кладёт. Чего ты так смотришь? Я серьёзно! Говорят, Палыч сам жрёт и никому ни крошки не даёт! Я его никогда не ела, но представляю этот вкус! Это как… Как. Как много мяса!

Она зажмурилась и блаженно причмокнула.

На секунду — на одну короткую секунду — её лицо стало другим. Просто детским, безо всякой лисьей хитрости. Веснушки на носу, зажмуренные глаза, это счастливое причмокивание…

Я невольно усмехнулся, а внутри кольнуло. Вспомнился вкус горячего кофе. Шарлотка, которую бывшая жена Лена когда-то пекла по выходным. Она ушла, не смогла вечно быть с тем, кто "женат на железе". Но я до сих пор помню запах корицы и яблок в квартире…

Перевёл взгляд на грязный стол, жестяную миску с кашей и чумазую девчонку напротив.

Чёрт возьми. За один квадратик «Алёнки» я бы сейчас убил. Просто чтобы вспомнить прошлую жизнь.

Пора смириться — здесь будет тяжело. Но справиться можно.

Сонька открыла глаза и привычно сощурилась — спрятала минутную слабость.

— Стырю! — убеждённо выпалила она. — Туда никак не попасть, но я стырю! Найду способ, как-нибудь залезу, вскрою замок и…

— Соня.

— А?

— Не лезь к Палычу.

Она снова надулась и принялась ковырять ложкой в миске.

— Ты просто не понимаешь ничего, Кирилл. Вот смотри. Если я стырю шоколад, я его не съем. Я пошутила.

— Да неужели?

— Не съем! Я его продам кандидату. За два… нет, за три хороших детальки! А их обменяю у Хряка на доступ наверх. Там есть прачечная, туда можно залезть, а там…

Она заговорщически понизила голос и наклонилась через стол — рыжая чёлка упала прямо в кашу. Этого она даже не заметила.

— …а там можно тырить носки!

Я поперхнулся.

— Носки? Серьёзно? Это твой грандиозный план? Взломать кабинет директора, украсть шоколад, рискнуть жизнью, чтобы… красть носки?

— Ты не понимаешь! — Она махнула рукой. — Носки — это тема! У кандидатов они какие-то особенные, тёплые такие! Мне хотя бы один…

— Один? — я улыбнулся. — А второй?

— А два сразу — это уже царский комплект! — Гордо заявила она.

Я только покачал головой. Что за великий комбинатор в мире ржавчины.

— Ладно… Ешь кашу, пока она не стала частью твоего плана по продаже бетонного клея.

— Пф-ф-ф-ф, — фыркнула девчушка.

— Соня, я серьёзно. Не лезь. Палыч — директор. Попадёшься — будешь иметь дело с Батей. Знаешь же, что будет.

— Ну ты и трус! — Мышь скривилась, но промолчала, потому что всё понимала. Поёрзала на скамейке, будто решаясь на что-то, затем запустила руку за пазуху, вытащила что-то мелкое и разжала пальцы. — Смотри, чего есть!

На детской ладошке лежала массивная точеная деталь — с ноготь большого пальца.

Ого! Такие крепления ставят на критически важные узлы — суставы мехов, осевые валы или несущие соединения. Туда, где обычную гайку стряхнёт первым же сотрясением. В мире, где каждая мелочь на счету, такая штучка тянула на недельную пайку.

— Видал? Конечно, не видал, хлеб просто моей добавкой был! — Мышь сияла. — У Гарика из кармана вытянула! Он даже не почувствовал!

Я мгновенно накрыл её ладонь, отсекая блеск металла от чужих глаз. Вот же безбашенная! Даже не понимает, что только что выложила на стол посреди полной столовой.

В этот миг мир моргнул, теряя краски. Звон ложек, чавканье, гомон — весь шум столовой отдалился, будто меня утянуло под воду. Зрение сжалось до пятна контакта — моя рука, её ладонь и зажатый между ними кусочек металла.

Перед глазами впервые вспыхнула жёсткая угловатая сетка.

ОБНАРУЖЕН КОМПОНЕНТ КЛАССА «А»

Активация протокола…

Поверх гайки побежали тонкие линии векторов. В голове уже начала разворачиваться внутренняя схема металла — марка стали, степень износа, микротрещины… Я хотел увидеть её суть. Но линии вдруг задрожали, спутались в клубок и рассыпались белым шумом.

ОШИБКА ПРОТОКОЛА: НЕТ ДОСТУПА

Уровень носителя не соответствует допуску.

База Данных: ОТСУТСТВУЕТ

Я судорожно втянул воздух. Голова шла кругом.

Система послала меня.

Это часть боевого меха — чего-то большего, сложного и живого. Уровня, значит, не хватает… Ладно.

Сжал её пальцы, пряча гайку в кулак. Злость мешалась со страхом за девчонку.

— Убирай! Сейчас же. И никому не показывай.

— Да что ты…

— Это корончатая гайка. Крепёж для несущих суставов боевого меха. Если Гарик обнаружит пропажу, он перевернёт весь Улей. Найдёт у тебя — руку сломает. Ты только стала мазутой, сердца ещё нет, а уже дел натворила! Ты вообще думаешь, что творишь?

Под веснушками проступила бледность. Деталь мгновенно исчезла за пазухой.

— Не знала, что эта штучка такая ценная, — буркнула она, уткнувшись в миску. — Просто красивая. Блестит.

Врёт. Всё она прекрасно знала, а где не знала — догадывалась. Это читалось в каждой черте лица. Потому и украла. Но спорить не стала, и это был хороший знак. Границы чувствует — просто проверяет, где они проходят.

— Воровать можно. Палиться — нельзя. Если берёшь — знай точно, что берёшь, сколько стоит и кто будет искать.

Мышь глянула на меня поверх миски.

— Ты изменился, — сказала вдруг. — Раньше только байки травил и трясся. А сейчас… как взрослый какой-то.

— А сейчас — ешь. Пока не остыло.

Соня пожала плечами и вернулась к каше. Через полминуты она уже тараторила — в женском блоке Валькирия опять кого-то избила, у гайки из шестой пропала ручная крыса, и все думают, что съели…

Я слушал вполуха и прокручивал итоги первой половины дня.

Всё-таки мне не показалось. Способность подтверждена — я могу диагностировать механизмы с нечеловеческой точностью, если есть доступ. По большому счёту резонанс усиливал мои собственные знания. Вот только сердца нет. А я, честно признаться, почему-то очень хотел найти своё. И не просто найти — собрать.

Это вызов! Это интриговало меня и звало. Что там будет? КАК это выглядит?

Что ещё? Саша Котёл — потенциальный контакт с доступом к инструментам. Мышь — ловкая, смелая и управляемая, если работать правильно. Но подвергать девчушку риску я точно не стану — она и сама с этим прекрасно справляется.

Сосед Лёха сидел через три стола и молча жевал свою порцию, но поймал мой взгляд. А затем едва заметно кивнул.

С Хромом мы точно не закончили.

Шатун — опасная фигура, которую нужно изучить.

Я сделал совсем маленький шаг вперёд. Крохотный.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

У входа в столовую оглушительно ударили железным прутом по подвешенному куску рельса. У них тут это как ритуал, что ли, пугать постоянно?

В проёме стоял сутулый дежурный — с таким лицом, будто ему задолжали все и каждый. Он обвёл зал мутными глазами, вдохнул поглубже и рявкнул так, что у ближайших гаек зазвенело в ушах:

— ПОЖРАЛИ?! НА УЧЁБУ! ПЯТЬ МИНУТ! КТО НЕ УСПЕЕТ — ШТРАФ!

— «Сонный» сегодня громкий, — недовольно буркнул кто-то за соседним столом.

Столовая дёрнулась, как от удара током. Штрафы тут считали, как дни до смерти: три штрафа — и ты в утиле, на самых тяжёлых работах. Отправляли туда на три месяца, и всякий, кому не повезло, терял доступ к своему меху. Суровое наказание. Хорошо, что моё скоро закончится.

Миски загремели, скамейки заскрипели, разноцветные робы хлынули к выходу.

Мышь подскочила и опрокинула пустую кружку — та прокатилась по столу и звякнула о мою миску.

— Ой! Учёба! Мне же в третью группу, а я…

Она уже бежала — мелкая, рыжая, с болтающимися рукавами. Такая смешная. На полпути обернулась:

— Кирилл! Спасибо! За кашу!

Не Трясучка — уже кое-что. Соня растворилась в потоке.

Я допил чай и поставил кружку.

Итак, учёба. Теория по мехам — та самая информация, которая мне нужна, как воздух.

Глава 5

Поток вынес меня из столовой на пятом ярусе и потащил вниз по широким маршам общей развязки. Несколько минут в толпе мазуты — и Бастион распахнулся передо мной целиком, снизу доверху.

Какой-то квадратный колодец.

Вверх, этажей на десять, а то и выше, уходил гигантский бетонный ствол. Его макушка тонула в рассеянном свете стеклянного купола, сквозь который пробивалось небо.

По внутренним стенам ярусами лепились железные галереи-балконы — их вязали между собой лестницы, переходы и хлипкие мостки, скрипевшие и качавшиеся под ногами. Перила были кривые, гнутые из арматурных прутьев. А в центре…

…зияла сквозная пустота.

Атриум! От пола Плацдарма — так называли нижнюю площадку — и до самого купола тянулось единое пространство, в котором голоса, лязг и кашель жили собственной жизнью. Внизу кто-то чихнул — отозвалось на десятом ярусе. Наверху кто-то заржал — хохот скатился по стенам, и на дне его расплющило до собачьего лая.

Приватности в этой трубе не существовало. Каждый звук принадлежал всем.

Я стоял на дне. На Плацдарме.

Под ногами лежали чугунные плиты. Душевые, доски объявлений, торговля и разборки — вся жизнь кипела здесь, на первых двух ярусах. Отсюда расходились все пути — и наверх, к свету, и вниз, к производственным этажам.

Взгляд зацепился за надпись у самого пола — детский почерк вывел всего одну фразу: «МАМА ДЛЯ СЛАБЫХ». Я отвёл глаза.

Посреди Плацдарма, между четырьмя бетонными опорами, высилась конструкция, которую я сперва принял за несущую колонну. Массивная и ржавая, она упиралась в потолок четвёртого яруса, а основанием уходила в пол — как корневая система дерева, вросшего в фундамент. По ней тянулись толстые кабели, трубы и лестничные скобы — пацанва лазила по ним, как по турнику, и курила на верхних выступах, болтая ногами над пустотой. Кто-то нацарапал на поверхности «ХРОМ КОЗЁЛ», кто-то замазал и вывел поверх что-то матерное.

Звали эту штуку центральной опорой. И что-то в ней было странновато — пропорции не сходились. Слишком широкая в одном месте, слишком узкая в другом, будто проектировщик пил на рабочем месте. Инженерный глаз зацепился — и тут же отпустил. Нужно двигаться на учёбу.

У восточного края Плацдарма, за низкой бетонной перегородкой, открывалась широкая площадка — её завалили пустыми ящиками и мотками проволоки. Над площадкой нависали тяжёлые створчатые ворота из клёпаного железа, сейчас закрытые. По обе стороны от них белела надпись краской: «ЯМА. ВХОД СТРОГО ПО РАСПИСАНИЮ.»

Та самая! Ворота в котлован, куда раз в неделю сбрасывают тонны ломаного железа, а потом запускают детей.

Створки были заперты, но перед ними шла возня — двое мазут с тележкой раскладывали импровизированные деревянные щиты, а третий чертил мелом линии по полу и что-то объяснял. Готовятся к завтрашнему заходу?

Рядом с воротами расстелили куски брезента, на них лежал разложенный хлам — ржавые шестерни, обрезки труб, пучки проволоки, подшипники в промасленной бумаге, самодельные ножи с рукоятками из изоленты. Трое пацанов лет пятнадцати сидели на корточках и вполголоса торговались: один показывал что-то на ладони, второй качал головой, третий жевал спичку и изображал полное равнодушие.

Барахолка.

Кирилл помнил, что пятница — день большой торговли, но по мелочи, похоже, суетились каждый день.

Валютой служила еда… и железо.

Качественный подшипник тянул на две банки тушёнки, рабочий шарнир — на неделю чьего-то молчания. Покупали и продавали здесь вообще не за деньги — скорее за возможности. Впрочем, и талоны шли в ход — официальная валюта, которую администрация выдавала за успехи в учёбе, сборке меха, стукачество и прочие угодные дела.

Сюда стоит вернуться — уже с конкретным списком в голове.

В центре колодца по толстым тросам ползла вверх грузовая платформа-лифт. Тросы гудели от натяжения. На краю — свесив ноги в бездонную пустоту — сидел пацан лет четырнадцати и ковырялся в зубах. Платформу покачивало, и его тень маятником плавала по стене.

Сквозь купол сочился тусклый дневной свет — в косых лучах кружились пылинки.

Ну давай-ка посчитаем.

Внутренний диаметр ствола — метров тридцать пять. Стены — не тоньше двух, судя по глубине оконных проёмов на верхних ярусах. Строили на века, с чудовищным запасом прочности, и строили явно не казарму — бетон другой эпохи, другого масштаба. Сначала здесь стояла эта «труба», и только потом в неё заселили людей.

Вертикальная тюрьма — этаж здесь означал ступень иерархии, а высота показывала статус. Наверху все преимущества — сетки от мусора, окна с видом на купол, чистый воздух. Посередине — теснота и сквозняки. Внизу — темень, сырость и вся та дрянь, что летит сверху.

Наш четвёртый ярус всё равно оставался низом — на фоне такой-то пятнадцатиэтажной махины.

И проектировал эту систему кто-то, кто точно понимал, как устроены люди.

— Трясучка! Двигай! — Кто-то из парней толкнул меня в лопатку, и я шагнул вперёд.

Поток серых роб потянулся к железной лестнице вдоль западной стены. Ступени дрожали. Перила оказались холодными, в плёнке конденсата — моя ладонь схватилась и тут же разжалась, пальцы скользили по холодному металлу.

С каждым ярусом мир менялся.

Вот очередная доска объявлений, облепленная листками — половину исчёркали карандашом: зачёркнутые фамилии, пометки, комментарии сирот. Рядом — дверь в душевые, из-под неё тянуло хлоркой.

Третий ярус был значительно больше тех этажей, что выше — его отдали под ночлежки гаек и подсобки. Вдоль галереи шли ячейки, выдолбленные прямо в толще стены — бывшие технические ниши. Из одной нёсся приглушённый мат, из другой скрипели пружины. Мимо протиснулась тройка гаек с мешком, набитым чем-то тяжёлым — передний зыркнул на нас и потерял интерес.

Между третьим и четвёртым ярусом наш поток свернул на «мостик» — полосу железа, переброшенную через пустоту атриума. Настил опасно покачивался, сквозь решётку на Плацдарме было видно крошечные фигурки людей. Снизу задувал ветер — лез под робу и лизал рёбра.

Тело предательски напряглось — чужая память услужливо подкинула панический страх высоты.

Дыхание сбилось, и взгляд сам потянулся вниз — в провал над плитами Плацдарма.

Ну уж нет!

Я жёстко зафиксировал взгляд на заклёпках перил прямо перед собой — тут главное под ноги не смотреть.

Сделал несколько шагов вперёд — пульс частил, но ноги двигались. Тело привыкнет, никуда не денется. Но сердце всё равно колотилось — пришлось вытереть ладони о робу.

Железо отзывалось на каждый шаг.

На развилке четвёртого яруса взгляд наткнулся на тяжёлую решётчатую дверь, наглухо приваренную к раме. На двух гвоздях висела жестяная табличка: «ТЕХНИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.»

Узкий коридор с низким потолком тонул за темнотой решётки, лампы не горели. Вот тут память Кирилла подсказок не имела — там он ни разу не был.

Мимо прошагал дежурный с красной повязкой — тот самый сутулый тип из столовой по прозвищу «Сонный». Мутные глаза скользнули по нашему отряду. Он ничего не сказал и двинул дальше.

Я разжал пальцы и влился обратно в поток.

Четвёртый ярус, восточная развилка, семь шагов от лестницы. Заваренная дверь. Тёплый воздух. Странный запах. Здесь почему-то патрулируют. Интервалы ещё уточним.

Запоминаем, Витя. Всё запоминаем! Рисуй в голове карту.

Учебная комната находилась в конце четвёртого яруса — бетонная коробка без окон, вросшая в стену. Лампы мигали через одну, пахло мелом, пылью и отсыревшей бумагой.

— Поговаривают, что вчера на обряде инициации чересчур много в бетон ушло, — вдруг сказал Гвоздь, шагавший рядом с Хромом.

— Что? Ну не-е-е-е-ет, чёрт! Твою-то мать! — Выругался Стас и качнул головой. — Опять Фитиль начнёт свою базу повторять. Задолбал мозги полоскать.

— Ага, достал уже, — добавил третий из их компашки. Тот самый здоровяк.

— Слышь, Игорёк, — заржал лидер шайки, — вот тебе как раз бы послушать. А то недолго на обряде крякнуть.

Значит, третьего зовут «Игорёк». Странновато, для его-то размеров — это тоже запомним.

Наша группа вошла внутрь.

Внутри стояли три ряда грубых деревянных скамеек.

Партами служили длинные доски — вдоль них тянулись борозды от карандашей, ножей и просто ногтей. Кто-то нацарапал: «СДОХНИ, ПАЛЫЧ». Кто-то другой аккуратно зачеркнул и приписал рядом: «Сам сдохни, стукач».

Переднюю стену занимал лист жести, крашенный матовой чёрной краской — заменитель доски. Поверхность была покрыта белыми разводами от стёртых схем, но сквозь них проступал старый рисунок, который никто не трогал. Мех в разрезе. Жирные линии каркаса, тонкие — нитей эфира, а в центре грудной клетки круг с расходящимися лучами и само Сердце.

Я сел в заднем ряду, у стены. Спина упёрлась в холодный бетон, руки легли на колени и сразу задрожали. Привычный фон — уже воспринимал его как тиканье часов. Раздражает, но жить можно.

Вокруг рассаживалась мазута — от худых тринадцатилетних мальчуганов до моих ровесников с тяжёлыми руками сборщиков.

— Моё место! — какой-то бритый парнишка пихнул другого.

— Да пошёл ты, — огрызнулся тот.

— Ты обурел?

— А ну заткнулись, — рявкнул Игорёк и отвесил первому подзатыльник. — Если Фитиль талон не даст, тёмную устроим.

Скрипели скамьи, кто-то толкался, кто-то ругался — но вполголоса.

Хром уселся через два ряда от меня. Не оглянулся ни разу — но стриженный под ноль затылок, казалось, видел всё.

Рядом пристроился Гвоздь и нервно постукивал костяшками по доске. Их третий устроился чуть поодаль и привалился к стене, прикрывая глаза, будто спит.

Мой сосед Лёха, он же Медведь, занял первый ряд. Широченная спина перекрыла обзор паре пацанов позади — никто даже не пикнул.

Гул разговоров всё нарастал — и вдруг всё разом оборвалось.

Дверь просто открылась, и подростки мгновенно закрыли рты.

Вошёл человек, при виде которого мазута галдеть не привыкла.

Сухой жилистый мужик лет сорока, а может, и младше — возраст стёрся. Серая роба инструктора, такая же, как у мазуты, только без номера на груди — вместо него нашивка, две перекрещённые шестерни.

Левая рука висела вдоль тела.

А вот правая…

Вместо нормальной руки от локтя шёл протез — грубая конструкция из стальных пластин, кожаных ремней и шарнира в районе запястья. Кисти не было, вместо неё — зажим. Два изогнутых пальца были способны держать мел, указку и, судя по царапинам на металле, много чего ещё. При каждом движении шарнир поскрипывал.

Я поморщился — и скрип был тут ни при чём. Не нравилась сама конструкция.

Кто ему это собирал? Садист?

Сборка кустарная — шарнир на пружинном возврате, зажим на тяге от наплечного ремня. Грубо, но хотя бы функционально.

Этот человек потерял руку и продолжил работать, заставляя местную шпану закрыть рты при его присутствии — такое стоит уважать. Лишь бы первое впечатление не обмануло.

Фитиль — так его почему-то окрестила пацанва. Настоящего имени я пока не знал.

Преподаватель прошёл к жестяной доске, левой рукой поднял огрызок мела и развернулся к классу. Обвёл взглядом ряды, ни на ком особо не задерживаясь. Он просто считал.

Чёрт, ладно, принимаю правила игры! Сработает тот обещанный протокол диагностики — или я всё-таки схожу с ума?

Прищурился и сфокусировался на скрипящем шарнире. Мир дёрнулся, как при падении напряжения — цвета поблекли, уступив серой контурной графике.

АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА: ДИАГНОСТИКА…

Сверка уровня…

Доступно!

Цель: Кинематическая пара «Локоть-Запястье»

Я едва не дёрнулся, но удержал себя в руках. Это всё взаправду? Моргнул — ничего не исчезло.

Поверх руки Фитиля вспыхнула красная сетка, и я увидел векторы напряжения!

Пружина возврата: Износ 80%.

Согласен, металл «устал», микротрещины у основания.

Тяга: Перекос.

Стоит ему поднять мел — шарнир закусывает и бьёт болью в культю.

Текст всплыл и погас. В висок кольнуло — во рту появился привкус железа. Такое ощущение, что применение навыков напрямую влияет на моё физическое состояние.

Потёр висок. Выходит, Фитиль терпит адскую боль каждый раз, когда рисует эту схему — и даже вида не подаёт. Железный мужик. Протез хоть и собирали «на коленках», но с любовью. А вот знания биомеханики не хватало. Я бы исправил это за полчаса. Убрал бы его боль.

Стоп. Переклепал бы ты, Витя. Не с этими руками. Опять я собрался чинить весь мир, сидя в заднице.

Но знание зудело и не давало покоя. Система подначивала — провоцировала действовать как инженер, чинить то, что сломано.

Вот только точных цифр не выдавала. Лишь сухая диагностика. Например, на сколько смещать точку крепления? Хорошо, что подсказки мне не нужны, сам понимаю, что диапазон десять–пятнадцать миллиметров. А вот если это заработает на сборке мехов…

Что ж. Это может упростить многие вещи, даже без детализации.

И раз диагностика сработала — сработают и остальные протоколы. «Фантом» и «Эхо». Знать бы только, как их получить, и в чём функционал.

— Тихо, — негромко произнёс Фитиль.

Последний шёпот угас.

— Вчера у десятерых кандидатов был день рождения. Двадцать один год.

Пауза. Мел коснулся доски и вывел цифру: 10.

— Они прошли обряд инициации. Выжило двое.

Рядом с десяткой встала двойка, между ними легла жирная черта.

— Я же говорил, — шепнул Гвоздь Хрому, наигранно вздохнул и покрутил пальцем у виска.

Тише, чем сейчас в классе, бывает разве что в пустом цехе после аварийной остановки. На передней скамье кто-то шумно сглотнул.

Восемь трупов из десяти! И это на обряде инициации, к которому сироты готовились годами!

Что за чёрт? В голове не укладывалось… Зачем тратить четырнадцать лет на подготовку пилота, чтобы в конце погибло восемьдесят процентов?

— Восемь трупов, — подтвердил Фитиль, будто прочитав мысли. — Вы сами знаете, что причина может быть разной. Это далеко не всегда сами сердца. Каркасы тоже важны!

Последние слова он выкрикнул и ударил целой рукой по доске.

— Кривая сборка, перетянутые узлы! Всё что угодно! Нити легли неправильно, перегрев, отторжение. Вы что-то не заметили, упустили — и всё! Восемь детей, которые готовились и учились целых четырнадцать лет! И все погибли! Вы всё думаете, что это шутки, да? Дерётесь тут, меняете хорошие болты на еду, а сами ставите себе не самое лучшее…

Он тяжело выдохнул, на секунду закрыл глаза и положил мел на край доски.

— Мы опять повторим всю базу! Для всех. С нуля. Мне плевать, что вы сто раз это слышали.

По рядам поползло ленивое приглушённое ворчание — как будто сытые дворняги рычат.

— Опять одно и то же…

— Мы же не тупые, мы мазута, а не гайки…

— Да мы и так знаем…

— Знаете, — Фитиль без злости кивнул. Зажим протеза щёлкнул, перехватив мел. — Те восемь детей тоже знали.

Ворчание оборвалось.

Похоже, преподаватель искренне переживал за сирот. Это меня подкупало.

Он развернулся к доске и обвёл мелом каркас.

— Мех состоит из двух слоёв. Мёртвый каркас — работа ваших рук. Живая плоть — работа сердца. Два слоя, без которых нет ничего. Пропустите один — получите груду железа. Рассказываю с начала, и горе тому, кто перебьёт.

Все молчали.

— Мёртвый каркас. Скелет. Стальные кости, которые вы собираете болт за болтом, год за годом. Фланцевые соединения, пазо-гребневые фиксаторы, валы суставов на штифтах. Крепёж — корончатые гайки со шплинтами, гроверные шайбы. Вибрация — ваш главный враг. Одна раскрутившаяся гайка, и поведёт весь узел.

Допуски посадки, натяг и зазор. Всё это я знал наизусть — только под другими словами и в другой жизни. Геометрия та же, принцип тоже. Точность решает всё — миллиметр влево, и вместо рабочего узла получаешь аварию.

Только здесь авария означала труп двадцатиоднолетнего выпускника — в его же день рождения. Что за ирония…

— Главное правило, — Фитиль подчеркнул на доске слово и повернулся. — Идеальная соосность. Валы суставов должны быть отцентрованы вручную. Шабровка, притирка.

Да уж. И каким образом всё это должны проделывать дети, живущие тут с семи лет? Практические занятия практическими занятиями, но…

Выдерживают единицы. Ещё бы. Кто додумался требовать от шпаны микронной точности без нормального контроля? Похоже на узаконенный перевод пацанов и девчонок на убой.

Почему у меня такое ощущение, что никто здесь не знает всей правды? Даже вот этот Фитиль?

Преподаватель тем временем перебрался к правой части схемы — к тонким линиям, что расходились от центрального круга.

— Живая плоть, тут проще, но всё же. После того как каркас вокруг сердца собран, оно выпускает нервные волокна. Светящиеся эфирные нити. Они оплетают каркас, проникают в микрозазоры стыков и схватывают металл. Помните, мазута, что идеально собранная часть — будь то рука, нога или лапа — обрастёт нитями ещё до создания полного каркаса.

Лапа? Значит, собирают тут не только человекоподобные машины. Зверей, что ли?

— Мы знаем, что нити живые, — лениво перебил Хром. — Фитиль, ну зачем нам это объяснять, а? Мы будто только из гаек вышли.

— Помолчи, Стас, если талон нужен, — хмыкнул преподаватель и опустился за свой стол. — Так вот. Нить — живая. Она чувствует металл и находит правильный зазор сама — если он есть. Если зазора нет, потому что вы перетянули болт, нить лопнет. Узел потеряет силу.

Сироты заёрзали, заскучали. Какой-то пацан принялся царапать доску.

— Парни, всё это серьёзно, — Фитиль положил мел. — Я говорю это не потому что вы слабые или тупые. Просто жаль, когда обряды инициации заканчиваются с таким результатом. Вы же знаете, что никто в сборке вам не поможет.

— Ага, жаль ему, — шепнул Гвоздь, — жалко, что премии за трупаков не дали.

— …Очень жаль, если кто-то просто поленился или понадеялся. А потом всё заканчивается смертью.

Каждое слово Фитиля находило отклик у меня внутри. Принцип один — точность сборки определяет ресурс машины.

Рассказывал он это явно не в первый раз, не в десятый и даже не в сотый.

Знакомая манера. Сбросил пар в самом начале, чтобы встряхнуть парней, а дальше погнал работать с головой — я точно так же говорил со стажёрами. Факты, цифры, последствия. Криком не особо поможешь, испуганный работник только больше накосячит.

Учить этот человек умел. Откуда? Всю жизнь, что ли, тут?

С передней скамьи донёсся скрежет.

— А я говорю — хрень это всё.

Гвоздь не утерпел. Бинт на его правой руке размотался, и он, не глядя, наматывал грязную ленту обратно.

— Мы это сто раз слышали. Соосность, шабровка, ляляляля. А толку, Фитиль? Всё равно сердце решает. Если примет — примет. Не примет — хоть живую бабу из каркаса сделай.

Мазута заржала.

Хром едва заметно улыбнулся и кивнул, но промолчал.

Фитиль осёкся и посмотрел на парня в упор.

— Повтори, — тихо произнёс он.

Гвоздь поднялся. Нервная ухмылка хоть и дёрнулась, но устояла.

— Я говорю — толку нет учить то, что не от нас зависит. Сердце само выбирает. Хоть запритирайся и целуй эту твою шабровку. Вон Васька Сутулый два года назад выпустился. Не сдох! В небо ушёл! А у него каркас больше на дерьмо был похож. А Лерка в том году собрала себе красотку — и загнулась. И чего, а?

Фитиль медленно встал. Зажим протеза скрипнул.

— Встань.

Преподаватель подошёл вплотную. Гвоздь подобрался и будто сделался меньше.

— Послушай меня, Вася, — парень дёрнулся от собственного имени, будто его ударили. — Хочешь поговорить про выбор? Сердце выбирает. Верно. Но ты, видимо, не дослушал, потому что дурак. Сердце — это не деталь. Не эфирная батарейка, которую ты воткнул и забыл! Оно живое. Оно чувствует тебя и твои руки. Как ты касаешься металла. Торопишься или работаешь. Боишься или строишь. И отношение ваше — тоже чувствует. Если ты сорвался и начал долбить по каркасу ключом, потому что что-то не получается… Что ж, сердце это запомнит.

Зажим ткнулся Гвоздю в грудь.

— И оно может обмануть. Запомни это, баран. Сердце может подсказывать тебе, как строить. Только вы знаете, каково это. Что это за чувства. И ты послушаешь, потому что думаешь — сердце знает. А потом выяснится, что каждая подсказка уводила тебя в сторону. Один стык кривой, второй, десятый — и ты этого не видишь, потому что сердце говорит, что «всё правильно». Что «ты молодец».

Фитиль отступил на шаг.

— А потом — инициация. Прикладываешь руку. Нити идут по кривому каркасу. Перегрев. Вспышка. И тебя больше нет.

Гвоздь побледнел — ухмылка исчезла.

— Сколько детей, — Фитиль обвёл класс взглядом, — не могут пройти отбор сердца? Сколько вас тут таких, а? Когда привозят новые сердца, вы обращаетесь к ним в надежде начать сборку — и всё зря? Руку поднимите. Ну?

В разных концах класса поднялись три руки — нерешительно, как флаги капитуляции.

А я смотрел на чертёж Сердца и вовсю размышлял. В памяти Кирилла эти байки про «живой капризный узел» были абсолютной истиной — он воспринимал их как магию, перед которой остаётся только молиться.

Но я-то слышал что-то совсем другое. Это что получается, дети годами собирают мехов вслепую, полагаясь на «датчик», который мало того, что с характером — так ещё и способен намеренно врать в показаниях?

Ну хорошо, условия игры придётся принять. Только теперь у меня в голове находился свой независимый анализатор.

И обмануть его у железки хрен выйдет.

— Кирилл, а ты чего сидишь? — голос Фитиля выдернул меня из мыслей.

Преподаватель смотрел прямо на меня.

Всем привет. На связи автор. Ваши лайки мотивируют работать и писать, поэтому хотел бы уточнить, что за 1000 лайков будет внеочередная прода (две, вместо одной). Я не жадный, просто запас текста небольшой. Большое спасибо за поддержку.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге