Синдром Деточкина
Часть первая. Диагноз
Самая большая ложь – это неверно понятая правда.
Велемир Джеймс
Мы потеряли прилагательные. Прощай, прелестная женщина, красивая одежда, вкусная еда… Остались – женщина, одежда, еда. И чтобы добыть их, вскоре понадобится дубина, камень, топор… Существительные без прилагательных – дубина, камень, топор. А за ними последнее существительное – кровь.
Вадим Жук «О прилагательных»
1
Когда вот так по-летнему тепло и солнечно, кажется, что на улицы после зимней спячки выползли погреться все машины города. Паралич вечернего часа пик миновал, а до следующего жить да жить. Дорога не стояла — пусть как-нибудь, но все ехали. Все было хорошо. Но долго, как известно, хорошо не бывает. Отчаянно машущий рукой клиент привлек внимание таксиста, желтый автомобиль из левого ряда резко переместился вправо, в узкое пространство между двумя другими, и…
Визг тормозов, ругань из всей цепочки машин, едва избежавших аварии, мат в сторону такси, что не удосужилось мигнуть сигналом поворота… У меня дистанция была достаточной, я успел затормозить вовремя. Ближайший к нарушителю спокойствия водитель едва вывернул, чтобы не получить желтым задом в крыло, и своим маневром чуть не сбил собиравшихся перебежать дорогу детей. Еще полметра, и — «сушите сухари».
Нервишки у народа ныне ни к черту. Перепуганные детки — в стороны, таксюк — в позицию «не тронь дерьмо — вонять не будет», а едва не ставший убийцей водила вклинился своей «Ладой» перед передним бампером наглого зеленоглазого чудовища. Из-под сиденья «Лады» вынырнул заготовленный для подобных случаев молоток — идеальное оружие, поскольку с точки зрения закона оружием не является.
— Поворотником пользоваться не учили? — Разъяренный водитель «Лады» замахнулся молотком. — Папа с мамой насчет хороших манер не рассказывали?
Рука таксиста потянулась под сиденье за монтировкой, губы скривились в виноватой улыбке:
— Прости, брат. К клиенту торопился.
На обочине топтался ошарашенный поворотом событий мужичок, чуть в стороне ждала его беременная жена. При виде живописной парочки желание бить морды испарилось.
— Ей спасибо скажи. — Молоток указал на женщину, а его носитель в бешенстве вернулся к своей машине.
В какой-то момент взгляд водителя скользнул по мне, остановившемуся невдалеке. Я дружески улыбался, а в голове стучало: «Наш? Не наш?» Лицо незнакомое, но у нас сейчас много новеньких. Приходят каждый день, а в условиях, когда восстанавливать справедливость приходится не совсем законными методами, само собой, не все знают всех. Так и должно быть.
Такси увезло испуганную парочку, радуясь, что не дошло до рукоприкладства. Впрочем, не в первый раз, не в последний, а если бы дошло — подоспели бы вызванные друзья-таксисты, и тогда…
Все как обычно, схема отработана до мелочей.
Вернув молоток под сиденье, мужчина остановился, пристально глядя в мою сторону, его ладонь вновь чуть не потянулась за инструментом — чужое любопытство раздражает, когда переходит в разряд вызывающего.
— Привет. — Я шагнул навстречу, пальцы протянутой для пожатия руки совершили неуловимый для посторонних жест.
Знак принадлежности.
Жест был проигнорирован, мужчина настороженно пожал протянутую ладонь.
— Так ты не из наших… — разочарованно протянул я.
Меня смерил испытующий взгляд:
— Из кого из ваших?
— Ты… Прошу прощения, можно на «ты»?
— Нужно.
— Я видел, что произошло. Ты остановился, чтобы наказать нарушителя?
— Именно.
— Значит, из наших, — весело констатировал я. — Только пока не знаешь об этом.
— Пояснишь?
Я оглянулся по сторонам. За стальным забором зеленел парк, арка входа находилась неподалеку.
— Прогуляемся, поговорим?
— Я с женой, — мужчина указал на «Ладу», где на правом сиденье вот уже пару минут не понимала, что происходит, и, соответственно, волновалась красивая молодая женщина. — Ничего, если Нина составит нам компанию?
Я не возражал.
2
Прошу прощения, что забежал вперед в истории, которая дважды перевернула мир в моей голове. Для понимания дальнейшего надо бы рассказать, кто я и как сюда попал. Позвольте представиться: Алекс Акимов, возраст — самый деятельный, под тридцать, то есть мужчина в самом соку. О внешности и в нужной мере накачанной фигуре можно без ложной скромности сказать, что выгляжу как герой ваших мальчишеских или девичьих грез (нужное оставить). Не пью, не курю, на природные, химические и ай-тишные наркотики не подсажен. На недоуменный вопрос интересующихся, чем же в таком случае занимаюсь в свободное время, отвечаю: я — решатель проблем. Любых. От незначительных, вроде снятия с дерева забравшегося котенка, до глобально-мировых. В общем, если надо зазнавшегося соседа за сдвинутый забор пожурить, чтобы вразумился, или в тысячах мозгов извилины в другую сторону завернуть — это ко мне. Условие одно: чтобы дело было правое. Извините, но иначе никак.
За несколько минут до вышеприведенной встречи я всматривался в набранный на планшете судьбоносный текст, над которым бился не первый день:
«Бог сотворил мир как нечто правильное, логичное, совершенное. Люцифер изменил мир, подарив людям сомнения. Моисей упорядочил разворошенный улей мира, сообщив ему заповеди и установив правила. Иисус взошел на крест, чтобы спасти людей от самих себя, научить любить ближнего и тем исправить испортившийся мир. В последующие века правила постоянно менялись, люди кидались из крайности в крайность, искали свободы и удовольствий. В результате мир снова испортился.
Меня зовут Алекс, и я знаю, как изменить мир к лучшему».
Получалось неплохо. Нескромно, даже заносчиво, немного напыщенно и с примесью самолюбования. Ничего не поделать, дело обстояло именно так, я не солгал ни в единой букве. Я действительно знаю. Мало того, я действую. Это отличает меня от других, которые тоже знают, но покой и свободу ценят дороже.
Не подумайте, что я экстремист. Мне не нужны потрясения. Я боюсь революций и ненавижу войны, особенно — гражданские, проливающие кровь из-за несходства живущих в наших головах «тараканов». Я считаю всех людей равными, независимо от цвета кожи, национальности и вероисповедания. Тогда, спросите вы, в чем идея пропагандируемых мной изменений? Смешно и грустно, если такой вопрос возникает. Я же все сказал выше. «Моисей снова упорядочил… Иисус пришел восстановить статус-кво… Магомет вновь принес в мир подзабытую мысль, что гнилое отрубают, а праведное чтят…» Другими словами: если в мире существуют законы, они должны исполняться. А кто трактует их исключительно в свою пользу, тому не место среди законопослушных граждан.
Ново? Неожиданно? К сожалению, ни то, ни другое. Затерто и банально, как древний кувшин, откуда не сумели вызвать джинна. Все по очереди терли-терли и отступились. А я — не отступлюсь.
Выйдя из кафе, где встречался с представителями движения «хрюнек» (о них чуть позже), я бухнулся в кресло служебного автомобиля, поскольку мой стальной коняга недавно пал под ударами судьбы, произведенными битами малолетних варваров. Мысли погрузились в набивавшийся на планшете текст.
Дзинь-дзинь! — позвал карман. Так всегда. В самый неподходящий момент, когда думаю о глобальном, эта доставучая дзинькалка возвращает из счастливого благоустроенного будущего в унылое настоящее.
Игнорировать нельзя — на экране высветился наш великолепный Борис Борисович, многоуважаемый шеф. Возможно, лучший шеф в мире, если бы не кое-какие мелочи. Но кто из нас полностью белый и пушистый, особенно, если сидеть по шею в грязи?
— Здорово, Алекс. Жанну не видел? Дома ее нет, телефон не отвечает, запасной тоже. Личное авто стоит в гараже, а без него она только по специальным поручениям выезжает.
— Вот, наверное, и…
— В последнее время не было ничего специального.
Что же, мне теперь еще и чужих секретарш разыскивать (даже если эта конкретная представляет интерес для меня)?
Но. От нечего делать шеф не звонит, а поскольку с очевидной мелочью обратился ко мне — значит, далеко не мелочь, и всесильному Борису Борисовичу действительно требуется помощь. Нечасто такое случается, совсем нечасто.
— В родительском доме смотрели? — спросил я.
Нужно же поддержать реноме умелого сотрудника, который отрабатывает до невозможности завидную зарплату. Хотя я знал, что после гибели родителей особняк выставлен на продажу и Жанна старается там не появляться… без повода.
Но вдруг? Эта девушка — такой фрукт, что среди зимы бананом на обледенелой ветке березы повиснет и всем докажет, что так и должно быть. Она неожиданна и непредсказуема настолько, что не удивлюсь, если найдет упомянутый повод в обход меня и шефа.
Но — ее машина осталась в гараже, а в чужих Жанна передвигаться не любит — то ли из банальной осторожности, то ли из соображений свободолюбия и чрезмерной постоянно демонстрируемой самостоятельности.
Борисыч прокашлялся.
— Смотрели. Тоже нет.
Плохо дело. В то же время, если непоседливая девчонка не хочет, чтобы ее нашли… Нужно ли, в таком случае, искать?
3
Жанна. Симпатичная стервочка, однажды чуть не лишившаяся сумочки с ценностями, когда грабитель толкнул ее в грязь у моего подъезда и почти сбежал с добычей. Сумочку спасли отработанные до автоматизма рефлексы вашего покорного слуги. С моего разрешения очаровательная чертовка воспользовалась ванной. Хорошо, что управилась до возвращения жены — не знаю, как бы я объяснял присутствие посторонней дамы, если бы супруга пришла раньше. Впрочем, даже без таких встрясок мой брак рухнул, не пережив последующих событий. Так волею судьбы мы познакомились с Жанной — формально секретаршей, а на деле правой рукой Бориса Борисовича. Вскоре она свела с ним меня, молодого специалиста широкого профиля. Беременный идеями мирового масштаба, я в то время ничего сколько-нибудь дельного из себя не представлял. Борисыч возглавлял фирму, в которой, по его инициативе, с недавних пор я руководил одним из главных направлений. Как мое невероятное направление, так и вся фирма были непросты. Мы не торговали шмотьем или продуктами. Не строили и не ломали. Мы помогали восстанавливать справедливость.
Да, мои идеи упали на благодатную почву. В лице Борисыча (шеф, Борис Борисович, Борисыч и просто Сыч — как только его не называли) я получил одновременно спонсора и соратника. Теперь весь мир готов был пасть к нашим ногам.
Все это промелькнуло в голове за долю секунды, а губы сами произнесли интересовавший шефа ответ:
— Насколько я знаю Жанну, если она не хочет, чтобы нашли, ее никто не найдет.
У меня в душе всколыхнулось нечто первобытно-пещерное, ревнивое. Все говорило о том, что шефа и секретаршу связывала не только работа. Не мне им мораль читать, у самого рыльце в пушку, но себя корить особо не за что — Борисыч и Жанна оба свободны, а что не афишировали возможные отношения, при этом позволяя себе многое параллельно — извините, это их жизнь, их выбор, их договор. А еще, видимо, оба не хотели, чтоб злые языки принижали реально существовавшие заслуги Жанны, ставя ее положение в зависимость от отношений с начальством. Завистников хватало даже в нашей серьезной организации. Прошу прощения, но я сам такой, несмотря на то, что борюсь, как могу. Борисыч и без того всем как кол в одном месте, а еще такую умницу-красавицу при себе держит. Еще бы не завидовать.
— Когда видел ее последний раз?
— У вас на совещании, вчера, подавала кофе. — Ой, как не хотелось говорить больше. — А что?
— У нее проблемы.
— Большие?
Интересно, звонок и сообщение о проблемах — это намек, что у моей группы появится новый объем работы… или он догадался? Или не просто предполагает, а знает?!
Если знает — где же я прокололся? Или — Жанна?!..
— Связалась не с тем, с кем нужно.
Вот же ж, цитируя единственного в своем роде Льва Николаевича, едондер пуп. Сейчас прогремят решающие слова, и за мою жизнь никто не даст ломаного гроша.
— Эти ребята… В общем, они не те, с кем должна иметь дела секретарша уважаемого человека. Нужно принять меры.
Уф. Не забыть рубашку сменить, что-то слишком липнет на спине и под мышками.
Всего лишь взаимные разборки.
А нечего выбирать в любовницы девчонок в два раза моложе. С чувством, будто второй раз родился, я сказал:
— Думаю, это ее личное дело, она у нас девочка большая, сама умеет решать проблемы. И делает это так, что всерьез подумываю взять пару уроков.
Сказал, и полегчало. Не хватало в чужие отношения лезть, чью-то сторону занимать. В таких делах никто не советчик и не союзник, а уж я — особенно.
Но про «этих ребят» не забуду. Очень важная для меня информация. Несмотря на то, что нас с Жанной ничего серьезного не связывает. Как она думает. Потому что я не умею относиться к такому несерьезно.
— Если она соблаговолит провести мастер-класс, я тоже запишусь, но сейчас имеется в виду, что совершена ошибка, Жанна переоценила свои силы. В общем, когда увидишь ее…
— Понял. Увижу — сразу скажу, что ее ищут.
— Нет, ничего не говори. Набирай меня и диктуй ее местонахождение.
— Как скажете.
Все же — не обо мне. Но тогда… все правильно, и я целиком на его стороне.
Бедовую головушку Жанны я знал прекрасно. Если по живости натуры она действительно вляпалась во что-то опасное, что однажды, честно говоря, просто обязано было произойти… Шеф прав, лучше перестраховаться.
— Сообщу обязательно, — подтвердил я.
И не обманывал. Хотя Жанна и занимала некое приятное место в моей жизни, шеф был для меня всем. Не просто начальником. Даже не отцом. Богом!
Именно, не шучу. Таких, как он, я не встречал раньше и вряд ли встречу в будущем. Мой шеф — это нечто. Начнем с того, что он вытащил меня из тюрьмы, где гнить бы долгие годы за убийство насильника. Суд счел, что смерть подонка на месте преступления — это чрезмерно. Усугубило положение мое заявление, что сделал я это сознательно, что хотел убить такую мразь — и убил.
Пока я сидел в следственном изоляторе, моя жена, из-за которой все случилось, развелась со мной, продала квартиру и уехала. Я мог остаться один со своими проблемами, если бы не Борисыч. Он понимал, что зло должно быть наказано любым путем, а справедливость — это не мнение ребят в мантиях, а то, из-за чего болит душа, и желание чего не дает нам перестать быть людьми.
Маленький тест: Виталий Калоев, который убил авиадиспетчера, ушедшего от ответственности убийцу своих детей — герой или преступник? От ответа зависит, будет ли вам интересно дальнейшее, или лучше сохранить нервы.
Борисыч не пожалел ни денег, ни времени, задействовал все связи, и вот я перед вами — живой, здоровый и свободный. Правда, с Дамокловым мечом условного срока, но что это значит по сравнению с обретенной волей?
— У меня к тебе просьба. — Голос собеседника чуточку изменился. — Слышал про Арбитра?
Я слышал. Парнишка с этой «погремухой» тоже подвизался под крылышком Борисыча. Арбитр расстрелял утром трех недоносков, по чьему-то наущению громивших одно из производств, а оно принадлежало нашей конторе. Слов они не поняли, на попытку решить вопрос миром ответили взятием заложниц из обслуживающего персонала.
— Сделаешь ему алиби? — продолжил шеф.
Повисла тягостная пауза, причину которой он должен был понимать.
С моей точки зрения, любой преступник — преступник. Любой. Кроме человека, который убил преступника. Ну, вы понимаете. Я ведь только что рассказал о своем случае и его мотивах: человек, решивший, что он выше других и покусившийся на их жизнь или имущество, перестает быть с ними равным и потому не достоин жизни.
Но если заведомый преступник, чьи преступления мне досконально известны, совершает благое дело, очистив мир от других преступников — хорошо это или плохо? Спросим по-другому: преступление это или нет?
Я нехотя произнес:
— Подумаю, что можно сделать.
— Отлично. Я знаю, твои алиби несокрушимы.
Борисыч отключился.
Планшет на руле еще светился поставленной задачей, но мозги уже переключились. Ладно, на сегодня хватит работы и логических задачек, пора домой, в родную квартирку, после моего возвращения из недр темного мира тоже предоставленную шефом. Причем не во временное пользование — в собственность! И как, чертяка, предоставил! Но... молчу. Об этом, с вашего разрешения, как-нибудь позже.
Такой подарок сделал мне Борисыч. Такой у меня шеф. И если он считает, что именно я должен заняться скользким и неприятным делом Арбитра, я займусь. Завтра.
Касание кнопки зажигания, урчание проснувшегося дракона под капотом… Я нажал на педаль акселератора. Невзрачный с виду полноприводный седанчик, в котором скрывался умело втиснутый табун, пустился вскачь по знакомым ухабам и направлениям. Ннно-о-о, родимый, вперед к светлому будущему, которое я ежедневно творю вот этими, впившимися в руль, привыкшими и к гантелям, и к клавиатуре натренированными руками. Своими руками. Так, как дай Бог каждому.
4
Едва я выехал на проспект — стал свидетелем вышеописанной сценки и участником последовавших за ней событий. Итак, мы с водителем подрезанного автомобиля решили прогуляться и поговорить. Мужчина помог супруге выйти из машины, они шагнули в мою сторону. Золотоволосая спутница водителя очаровательно щурилась, но темных очков не надела, за что получила от меня огромное внутреннее спасибо. Потому что ее искренние глаза намного больше располагали к доверию и красноречию, чем отвратительная стеклянная стена из темноты и пустоты за ней.
— Алекс, — назвался я и протянул визитку.
Визитка была простейшей — имя, фамилия, телефон и никаких сведений о должности или месте работы. Кратко, информативно, ничего лишнего, то есть ничего такого, что навело бы на неправильные мысли. Зачем людям знать, кем я, еще довольно молодой парень, числюсь в известной в городе компании, которую одни искренне любили, другие отстраненно уважали, третьи люто ненавидели, но все безмерно опасались? Лучше начать разговор с чистого листа.
Мужчина представился:
— Владислав.
— Нина, — проговорила его обаятельная спутница.
В обоих случаях я галантно склонил голову, затем сделал первый шаг под сень деревьев.
Небо медленно закрывалось тучами, но сильного ветра не было, а из-под свинцовой завесы на далеком западе по-прежнему били слепящие лучи.
— Алекс — сокращение от Александра? — поинтересовалась присутствовавшая среди нас дама, — или от Алексея?
Она шла с другого краю и была почти не видна. Почти, поскольку не вся. С фигуристыми женщинами такое бывает.
— Алекс — имя по паспорту, родители удружили.
— Женат? — на всякий случай осведомилась Нина, когда ее взгляд не нашел кольца на нужном пальце.
— Уже нет.
— А что случилось?
Владислав покачал головой: настойчивость супруги выглядела неуместной. Но этот вопрос почему-то слишком волнует женщин, и Нине очень хотелось узнать хотя бы версию одной из сторон. Я не стал разочаровывать.
— Меня бросили. Людмиле нужен был кто-то с возможностями, а я жил своей жизнью и был доволен.
— Быть довольным тем, что имеешь — редкое качество. — Владислав явно ждал, когда же, наконец, обмен любезностями закончится.
— И редкое счастье, — прибавила его жена.
— Но мы здесь не для обсуждения личной жизни, — напомнил супруг. — Итак?
— Я вхожу в одну неформальную и даже закрытую организацию…
— И спокойно рассказываешь об этом посторонним? — как бы подловил меня на слове Владислав.
— Потому что ты, — я пристально посмотрел на собеседника, — один из нас.
— Любопытно узнать о себе что-то новое. И как давно я там — у вас?
— Не в том смысле, что у нас. Наша организация, назовем ее в данном случае «Движение за движение с уважением»…
— Как это — «назовем в данном случае»? — перебил Владислав.
— Истинное наименование известно только членам, а вы — не члены.
— Я член, — с грубовато-шутливым достоинством заявил спутник.
За что получил локтем в бок от своей половинки.
— Не член нашей организации, — внес я поправку. — Но название, которое я сообщил, достаточно передает идеологию и мотивы, чтобы войти в нее.
— Мотивы вроде бы понятны, — сказал Владислав. — А каковы методы?
— Самые действенные из существующих.
— Легальные?
— Исключительно. Участники дорожного движения — законопослушные граждане и должны законными путями бороться с теми, кто на законы плюет.
— Например?
Взор обаятельной супруги Владислава прыгал с меня на него и обратно. Она сгорала от любопытства. Наверное, ей казалось, что мужа вместе с ней в шпионы вербуют. Или в некую масонскую ложу с неизвестными целями втягивают. Короче, сплошная тайна и туман. Жуть. Красота. И — сквозило в ее глазах — интере-е-есно…
Ее муж был более приземлен, он ждал от меня конкретики.
— Например, ваш случай, — откликнулся я. — Вас нагло подрезали, создалась аварийная ситуация. Виновник подверг опасности жизни людей — как ваши, так и прохожих. А в случае, если бы не удалось справиться с управлением и вырулить…
— Что было очень даже возможно, — подтвердил Владислав.
— …или дети уже побежали бы через проезжую часть, ты стал бы убийцей. Однозначно. Даже не принимая во внимание, что перебежать они собирались в неположенном месте. Но это никого не волнует, судят исключительно за результат.
Чувственная смущающая красавица, от которой мне то и дело приходить отводить наслаждавшийся ее естественным живым очарованием взор, кивнула:
— Скорее всего.
— Вас подрезали. Я увидел и остановился, чтобы помочь, если потребуется. Или чтобы стать свидетелем происшествия, если события зайдут слишком далеко.
Начиная понимать, Владислав действительно изумился:
— То есть, ты намеревался остаться, чтобы помочь физически или, если не потребуется, дать показания…
— Именно. Чтобы засвидетельствовать в протоколе факт, что ты не виноват. И что виноват тот, другой, по определенным причинам избитый тобой (ведь ты же избил бы его, правда?), и виноват очень сильно — потому избит сильно и совершенно правильно. Причем, в пределах необходимой самообороны. Я бы объяснил, что присутствовал с самого начала и могу, кстати, позвать еще несколько свидетелей. Это мои друзья, которые тоже случайно проезжали мимо и тоже все прекрасно видели. Вот, дескать, адреса и телефоны.
— Ты всегда так делаешь?
— Не я, а мы, наша организация.
— И часто такое бывает?
— К сожалению, козлов — не по рождению, а по жизни — на дорогах предостаточно. Многие, к тому же, являются членами своих гильдий-корпораций, которые так же по первому зову приходят на выручку своим. Так у сотрудников внутренних органов и у тех же таксистов. Или у дальнобойщиков. Впрочем, среди последних процент дорожных дебилов смертельно низок — моральные уроды там не задерживаются. Там таких сами учат.
— И что же, всегда получается?
Я не стал отрицать:
— Не всегда. Тогда берем массой. Подтягиваем резервы, задействуем связи.
— Наверное, и кулаками помахать приходится? — Владислав хорошо знал нравы на дорогах.
— Бывает. Периодически достается так, что потом что-то пришивают, а что-то вставляют искусственное.
Я показательно улыбнулся в тридцать два идеально ровных циркониевых зуба, которыми обзавелся после одной законовосстановительной операции.
Странно, но именно это окончательно убедило моих спутников, и теперь они понимали, кто я и что могу.
— Вы думаете, что таким способом справитесь с дорожным хамством? — задали мне резонный вопрос.
— А вы знаете другие методы?
Мой ответ никого не удивил. Других действенных методов сегодня нет, собеседники это знали. Закон хаму по фигу, поскольку нет такой уголовной статьи как «хамство», и лишь объединенные действия граждан могут дать результат.
— Навести порядок где бы то ни было достаточно просто. Нелегко, но просто. Нужно повернуться к человеку лицом, а не тем, чем обычно, и довести до ума три основных момента. Первое. — Я начал загибать пальцы. — Возвести в абсолют тезис, что перед законом равны все, невзирая на положение, возможности, деньги, связи, и бороться за соблюдение этого правила простейшим методом: за одинаковые преступления с вышестоящих спрашивать больше. Работяге за взятку — год, чиновнику — пять. За проезд по встречке опаздывающему на самолет курьеру обычный штраф, влиятельному человеку — тюрьма. Всегда. Без исключений. От бомжа до Президента.
В наступившем молчании я набрал новую порцию воздуха и загнул следующий палец:
— Второе. Неотвратимость наказания. Невзирая на. Укрывателю — втройне. Тому, кто попытается замять — впятеро. Кто вмешается на стороне брата, свата или за деньги — вдесятеро. Опять же, без исключений. Никакой неприкосновенности личности — ее придумали воры, убийцы и педофилы. Честному человеку неприкосновенность не нужна.
— Но… — попытался возразить Владислав.
Я знал, что он собирается сказать, и у меня существовал непробиваемый аргумент:
— Честного человека должен защищать закон. Закон, который не глядит на лица, равный для всех и хорошо исполняемый.
— Логично, — неопределенно пожал плечами собеседник, а его прекрасная супруга опустила взор на асфальтовую дорожку. Она была в небольшом шоке от вроде бы правильных слов, которые в королевстве кривых зеркал «прав личности» почему-то казались крамолой.
Я, наконец, загнул третий палец:
— Третье. Коренная ломка нынешней и постройка новой пенитенциарной системы.
— Ломка чего? — переспросила Нина, красивым жестом возвращая выбившийся над ушком локон на отведенное ему рукой мастера место.
— Принятой у нас системы наказаний. Сейчас онане перевоспитывает преступников, а плодит. Предоставляет им за государственный — наш с вами — счет знакомиться друг с другом, заводить нужные связи, обмениваться опытом.
— Уже начали реформировать, — возразил Владислав.
— Не реформировать надо, а ломать. Мертвому припарка не поможет, как и при вывихе — придерживающая повязка. Резать надо. Когда терапевт не справляется, требуется хирург.
— Или другой, более умудренный жизнью терапевт, — предложила свой вариант Нина.
— То есть, как говорят врачи, такой, который отправил на кладбище больше людей, — подхватил я мысль. — Иначе откуда у него опыт? Тогда, что же лучше: давать новым терапевтам свободу экспериментировать на нас и залечивать до смерти — или сразу резать гниющее?
— А кто будет определять, что резать, а что — нет?
Вот и задан основополагающий вопрос. Каждый пророк ведет к одному: выберите в поводыри именно его, дайте ему вожжи в руки, и будет вам «щасте». Только не перепутайте: лишь ему! Только он один знает ответы на все вопросы. Только он умеет без осечек отделять здоровое от заразного, и только он правильно понимает разницу между ними.
Я не попался на давно известный крючок. Не стал говорить про редкий подвид правильных и особенных, таких, как здесь присутствующие, в первую очередь имея в виду себя. Не стал восхвалять свою организацию, которая наводит порядок пока вроде бы только на дорогах. Я ответил просто и логично:
— При реформах или постройке нового необходимо понять главное, то, о чем даже помыслить невозможно в обществе, где преступники лезут во власть, чтобы иметь больше возможностей для новых преступлений и способов избежать ответственности. А именно: аксиому, что преступник не имеет прав. Да! Невзирая на все Гааги и прочие Страсбурги. Мы хотим, чтобы в первую очередь соблюдались права жертв, а не преступников.
— Правозащитники проклянут вас за это святотатство, — с задорным плутовством улыбнулись краешки глаз вновь опустившей лицо красавицы.
— И пусть! Потому как упомянутые самодуры и самодурки — просто куски идиотов, они не сталкивались с настоящей жизнью. Когда у человека убили мать, зарезали жену, подсадили на наркоту сына, изнасиловали дочь, он не пойдет защищать права подонков, которые совершили это. Он потребует ветхозаветное «зуб за зуб». Вспомните, о чем три четверти фильмов-боевиков, на которые народ валом прет: о том, как лихой герой кроваво разделался со всякими гадами, которые с помощью удобного закона творили, что хотели. С кем хотели. А именно — с нами. С такими, как мы, с каждым из нас. Никто не олицетворяет себя с законниками или власть имущими, только с жертвами. И — с непременным огнем в глазах и ощущением счастья — с мстителями.
— Логично, — умом согласились со мной собеседники.
Мы шли по неширокой дорожке, и я чувствовал отстраненное неприятие: правильно, мол, парень говорит, мы и сами так думаем, и еще девяносто девять процентов населения — тоже. Но когда же в истории были времена, чтобы идеальные системы побеждали и претворялись в жизнь? Никогда. Всегда и всюду все заканчивалось кровью. Или, как более жизненный вариант, очень большой кровью — в борьбе новых мух за место на гноящейся ране. Как и с неполучающимся подставлением второй щеки у большинства вроде бы убежденных христиан, здесь тоже включается пресловутый человеческий фактор. Все идеальное — совершенно, то есть совершенно нежизнеспособно. Непрактично. И, что более всего обидно, очень кроваво при попытках воплощения. Но я не сдавался:
— Понимаете, преступник сам лишает себя прав личным решением преступить установленные обществом законы. Он ставит себя вне их. И о чем тогда говорить?
С этим вроде бы все были согласны. На словах.
— Что же ты — или вы как организация — предлагаете? — остановился на главном Владислав.
— Не поверите. Меры уж больно радикальные.
— Всех виновных расстреливать? — предположил он. — Или вешать? Так, наверное, будет нагляднее. Преступление и наказание — все на виду. Так, что ли? Было, господа, было.
— Нет, — впервые за несколько минут я улыбнулся. — Для того, чтобы наглядно повесить, сначала тратится уйма государственных денег на то, чтобы найти, задержать, просто довести дело до суда…
— Но тогда — что?
Вот теперь я их действительно заинтересовал.
— Для начала — всех преступников объявить вне закона.
— А сейчас разве не так?
— Нет. Категорически. Для примера. Давайте представим на миг ситуацию, которая могла произойти всего двадцать минут назад: допустим, вы сбили перебегавших в неположенном месте детей. Кто виноват? Вы?
— Ну… — замялся Владислав.
Дескать, не он, конечно, но ведь это — дети!
Я понимал его затруднения и выложил самое правильное, что можно сказать в этом случае, но что никто не рискнет сказать с правительственной трибуны:
— Я предлагаю (только не бейте сразу!) пешехода, который переходит в неположенном месте, целенаправленно давить на месте.
Часть вторая. Течение заболевания. Главы 1-5
1
Сейчас неплохо бы вернуться немного назад, чтобы понять причины и следствия той чехарды событий, которые мной играли. Честное слово, я ненадолго. Только самое необходимое.
Это произошло за день до недобросовестно вырулившего такси и за два дня до того, как меня убили. Да-да, сначала морально, когда уничтожили все, чему я посвятил жизнь (чем доказали мне, что нужно было поступать наоборот), а потом и физически. Ну как убили: взрезали живот так, что потроха на брюки высыпались, и бросили одного беседовать с Богом. Еще, наверное, дали время, чтобы успел рассказать вам случившуюся со мной историю. Если задуматься, то очень поучительную. Впрочем, любое событие поучительно, если уметь думать.
Ну, теперь о событиях, которые предваряли описанное выше. Вчерашнее совещание у шефа, на котором я вроде бы «последний раз» видел Жанну, находилось в самом разгаре.
— Кофе? — Лицо ничего не боявшейся плутовки склонилось ко мне, искрясь многозначительностью связывавшей нас тайны, вырез «строгого» костюмчика провокационно оттопырился, отчего ладони заныли фантомными болями.
«Строгий» я взял в кавычки, потому что стандартный офисный комплект из серой юбки ниже колен и белой кофточки Жанна умудрялась носить так, будто это вечернее платье, а сидевшие за столом сотрудники — компания на вечернем приеме у знаменитости. Упругие бедра под мышиным покрывалом ткани играли и пели, лукавые глаза смеялись, а чудовищный вырез, в котором утонул мой ставший на миг невменяемым взор… туда мгновенно втянулся и задохнулся от воспоминаний я весь.
Вне служебных отношений мы не пересекались с Жанной больше трех месяцев. Нечего говорить, как я соскучился.
Гипнотизирующий туман знакомых выпуклостей замер надо мной в ожидании, сгущаясь, вырастая и словно готовясь выплеснуться.
— Кофе? Да, пожалуйста, если не трудно, — промямлил я.
Глаза старательно глядели на шефа, только на шефа и ни на что, кроме шефа. А он искренне забавлялся ситуацией. Да, он все видел. Причем, всегда. Иначе не был бы шефом. Тому, кто не замечает очевидного, я не доверил бы собственные жизнь и судьбу. Но сейчас, с точки зрения Борисыча, проказница-секретарша разбавляла суровую атмосферу совещания мелкими шалостями, помогая нам не забыть, что мы люди.
Но мы не только люди. Все собравшиеся здесь соратники, за исключением кокетливо разносившей напитки секретарши, были мужчинами. Самцами. То есть, существами, которые однозначно и предсказуемо реагировали на подобные игры. Но если других, тоже небезосновательно предполагавших связь шефа с его протеже, это лишь взбадривало, останавливая от последующего опасного шага…
В свое оправдание хочу сказать, что шаг в свое время сделал не я.
2
Честное слово, ничего подобного у меня в мыслях не было. Так получилось. Только что освободившийся, тогда я шел за ней по городу, не зная, куда меня ведут и зачем. Но шел. Она смеялась, говорила мимоходом о глупостях, а ноги тем временем двигались в сторону только что сданной новостройки, куда мы и зашли после того, как Жанна набрала код на домофоне. В лифте напускное веселье испарилось.
— Куда мы идем?
— Потерпи еще минуту. — Ее глаза заволокло непроницаемой дымкой.
Жанна что-то скрывала. Что-то важное. Нечто такое, что напрямую касалось меня. Совместный поход начался по ее просьбе и больше походил на требование, но выбирать не приходилось. Движение в неизвестность одновременно подстегивало и нервировало. Жанна ничего не объяснила, вопросы пресекались на корню, и следовать за ней звала лишь загадочная улыбка. Мона Лиза, блин перловый. Так улыбаться человеку, за которым только что закрылись ворота неприятного госучреждения, просто опасно.
Оказалось, что лифт можно не вызывать, этаж нужен всего лишь третий, а возраст обоих позволял и даже подстегивал к движениям.
Пустой гулкий холл невероятных размеров на месте привычного пятачка лестничной площадки поразил. Чувствовалось, что здание строилось для состоятельных людей.
Жанна полезла в сумочку.
— Держи, — она радостно плюхнула мне в ладонь связку ключей. — Это тебе. Подарок от Бориса. Документы получишь позже, в конторе, когда подпишешь.
Ее подбородок указал на дверь под номером девять.
— Мне? — не поверил я. — Квартира?!
— Нужно же тебе где-то жить?
— У меня есть деньги…
— Ага, знаем: половина стоимости, за которую твоя Людмила продала жилье перед отъездом. Не смеши людей, теперь это не деньги.
— Но как же я…
Жанна перебила:
— Как вернешь? — У нее в глазах плясали веселые чертики. — А не надо возвращать. Я же говорю — это подарок.
Загораживавшая дверь, она отступила с прохода, и падавший сбоку свет пронзил ее легкое платье. Обратил в ничто. Прорисовал детали, вылепил прелести и достоинства. Чувственно остановился на подробностях. Подчеркнул колдовское совершенство. Мое сознание заполнило цветной штриховкой подзабытых ощущений — тревожных и приятных. В конце концов, жена ушла так давно…
— Бесплатный сыр, как известно, бывает только… — начал я старательно стыковать мысли со словами, а те — со смыслом.
— Алекс, — Жанна шагнула ко мне вплотную, почти касаясь грудью и чуть приподняв лицо, чтобы смотреть прямо в глаза, — теперь твое дело — просто жить по тем принципам, которые ты считаешь правильными, и учить окружающих жить так же. В этом твое предназначение. Борис умеет смотреть вперед, и он хочет, чтобы ты мог сразу окунуться в работу. Теперь вы соратники. Он очень надеется на твою помощь.
Мой голос дрогнул:
— Я не подведу.
В горле возник комок.
— Вот и отлично, — улыбнулась Жанна. — Тогда…
Она выхватила у меня ключи, отперла дверь и распахнула настежь. В нос ударило запахом свежего ремонта.
Я стоял столбом, не в состоянии что-либо предпринять. Жизнь слишком ускорилась, мысли не поспевали за взятым темпом. Еще час назад мне оформляли документы, полчаса назад я радовался открывшимся пространствам и летнему солнышку. Нельзя вываливать на человека столько и сразу. Психика — как Восток, то есть дело тонкое, с ней надо обращаться осторожно, иначе…
Лукавый прищур Жанны не оставлял сомнений, что очередное «иначе» уже на подходе:
— По поверьям, первой в новый дом нужно пустить кошку.
В легком замешательстве я огляделся. Кошек не было. Неужели в сумочке спутницы помещается еще и…
Нет. Жанна изящно прогнулась, грудь, сводившая с ума уже своим присутствием в одной со мной Вселенной, выпятилась, а роскошная попка оттопырилась.
— Мурррр… — прозвучало сладко и, если сказать мягко, неожиданно.
А если не смягчать, то просто вогнало в ступор.
Чуть отвернувшись, но косясь на меня шалопутными глазищами, Жанна медленно опустилась на четвереньки. Прямо на бетонный пол, голыми коленками и нежными ладонями. Я стоял, пришибленный обстоятельствами и совершенно не готовый к такому повороту сюжета, и всей собранной в кулак волей строил внутреннюю стену между собой и реальностью…
Стена отказываясь возводиться и рушилась. Сердце обмерло. Душа натянула защитное одеяло по самые глаза, прячась от происходящего… но не желая пропустить продолжения.
Грациозно переставляя конечности, моя кошечка миновала порог и двинулась дальше по коридору. Искушающие бедра раскачивались вверх-вниз, вправо-влево, снова вверх-вниз и вправо-влево, все выпуклее, все нахальней и (неужели?!) приглашающе…
Ноги сами внесли меня следом. Это было последнее, что я помню, прежде чем провалиться в мир без мыслей.
Потом мы сидели, переплетясь коленями, в наполненной ванне и изучали друг друга бегавшими по коже пальцами — словно соревновались, кто больше выльет на другого ласки и нежности. Ванна, пар, напарница со всеми девичьими прибамбасами — мягкими, уютными, доступными рукам и не рукам…Отсутствие чужих взглядов и распорядка… Что это, если не материализовавшееся счастье? Многие, с кем довелось сидеть в изоляторе, ради одного такого вечера согласились бы на полноценный срок.
Жанна вдруг прыснула в ладонь:
— Тебе очень из-за меня досталось? Я говорю про день нашего знакомства, когда ты пустил помыться.
— За что? Я не совершил ничего, что не укладывалось в рамки человеческой взаимопомощи. Людмила пришла поздно, она и не узнала, что дома был кто-то посторонний. С этой стороны все обошлось.
Двусмысленность не осталась незамеченной.
— А с других сторон?
Моя прелестница пошевелила ногами. В тесной посудине это вызвало волнение, причем двойное, второе произошло с моими задетыми инстинктами. Захотелось вновь накинуться…
Стоять, поручик, времени хватит на все — дама ясно дала понять, что никуда не торопится. Торопливость, как известно, нужна исключительно при ловле блох. Счастье — это никуда не спешить.
— Дело в том, что я сам накручивал себя по этому поводу — что помощь попавшему в беду незнакомому человеку теперь выглядит со стороны чем-то меркантильным, что совершают лишь с эгоистичной целью.
— А разве не так? У тебя ни разу не возникла мысль воспользоваться обстоятельствами?
Моя речь обычно изобиловала книжными выражениями — дурная привычка, сохранившаяся с учебы. «…Меркантильным, что совершают лишь с эгоистичной целью…» Кошмар. Только со стороны понятно, как дико это звучит. Будто чиновник читает речь, смысл которой — не ответить на вопрос, а запутать спросившего. Жанна разговаривала проще, но она подстраивалась под собеседника. Я уверен, что только со мной у нее выскакивали все эти «возникла мысль воспользоваться обстоятельствами» — чтобы говорить на одном языке. Так в разговоре с выходцами с Кавказа машинально повышается тон и четче произносятся слова, а где-нибудь в глубинке Костромской или Вологодской области хочется заокать вместе с окружающими.
Я плеснул в Жанну веером брызг. Она увернулась, колыхнув водную поверхность сахарными островами, через борт хлобыстнуло рассыпавшейся по полу волной.
— Скажешь, что предложил попавшей в сложную ситуацию симпатичной девушке помыться, привести одежду в порядок, отдохнуть, выпить чаю и прийти в себя — и все это из чистого альтруизма?
— Безусловно.
Я не понимал, как может быть иначе. А собеседница, положив ладони поверх выпиравших из воды коленей и глядя прямо в глаза, не соглашалась. То ли действительно так считала, то ли подтрунивала.
— Это обычное сочувствие, которого в нашем мире становится все меньше, — объяснял я не верившей в мои чистые помыслы притягательной негоднице. — У человека стряслась беда. Человеку требовалась помощь. Я вызвался помочь в меру возможностей. Что неправильно?
— Все правильно. — Ответный водяной веер оказался неожиданным и попал мне в рот. Жанна рассмеялась. — Только в очередной раз отмечу, что ты — мужчина в расцвете сил, а человек, которого ты облагодетельствовал — роскошная красавица!
— Но разве красавица — не человек? И разве мужчина — всегда только охотник, который ищет новой добычи, этакий озабоченный самец, который не думает ни о чем, кроме всемерного удовлетворения своей плоти?
Вместо ответа Жанна плюхнула руки вглубь водной глади, нащупала предмет разговора и через несколько бесподобных секунд игриво вопросила:
— Это — эксперимент. Ты можешь думать сейчас о чем-нибудь постороннем?
Меня так просто не сломать. Я гордый и не такой как все, к сожалению. Сожаление, понятно, выражаю по поводу, что именно все другие не соответствовали моим стандартам.
— Давай спросим иначе.— Я довольно невежливо отстранился. — Что ты сделала бы на моем месте при аналогичном… то есть, прости, противоположном раскладе? Ага, задумалась? Чувствуешь, что ответ как бы на виду, а сразу ответить не дает что-то внутри? Вот и суммирую: прогнил наш мир, если помощь страдающему вызывает столько раздумий и внутренних противоречий. Хирург ему нужен, чтобы вырезать раковую опухоль недоверия и равнодушия.
Зря я углубился в этот спор, зря затеял неуместную риторику. Жанна заскучала. Но у нее проснулся новый интерес:
— Ты видел меня тогда в ванной? — Ее глаза искрились шаловливым задором. — Скажи честно: видел?
— Ну… — замялся я.
Тонкие ножки резко стукнули с обеих сторон по моим:
— Только честно!
Пришлось опустить лицо:
— Видел. Случайно. Я принес полотенце и халат, протянул, позвал, а ты не слышала.
— И как я тебе показалась?
— Нет слов, — искренне признал я, не вдаваясь в подробности.
— Что при этом думал?
— Честно? Боялся напугать. А то: в чужой квартире, с незнакомым мужчиной с неизвестными намерениями…
— Ой-ой-ой, такими уж и неизвестными, — хихикнула Жанна.
Мне был ненавистен юмор такого рода. Я гнул свое:
— Не хотелось даже думать, в каком виде выставлю себя, как бы терявшего отстраненную роль хозяина, которому нет дела, кому помогать — попавшему в беду горемыке-старику или такой вот сексапильной молодой девушке.
— Потому что сексапильная девушка может отблагодарить?
— Именно. Меня бил озноб от мысли, что ты решишь, будто я — такой.
— Ты не такой, — со всей ответственностью произнесла Жанна и взяла мои руки в свои. — Когда я тебя потом сознательно провоцировала, ты не повелся.
Плюшевые ладошки поднялись с моих рук и погладили лицо. Потом переползли на плечи. Потом…
— Кстати, еще один момент насчет того дня. То, что я случайно забыла, оно… — Жанна замерла на полуслове.
— Ты что-то у меня забыла?
— Нет, ничего. Видимо, перепутала.
— Ты никогда ничего не путаешь. — Я почувствовал, что меня собираются обмануть. — Выкладывай. Что ты у меня забыла?
Губы Жанны растянулись в глупой, но очаровательной улыбке:
— Трусики.
Оп-па.
— Где?
— Кажется, под комодом, — рассеянно пожала плечами Жанна.
Вот так так. Чужие женские трусики у нас дома… а Людмила ничего не сказала. Не найти не могла, в последнее время она помешалась на чистоте. Почему же?
Получается — приберегала в качестве козыря? Зачем? Единственный ответ — имела грешки более значительные и этими вот трусами хотела прикрыться, если ее выведут на чистую воду.
Черт подери, лучше бы не знал.
— Забыла, говоришь? — Я резко отодвинулся.
Жанну это не смутило.
— Дурачок. — Она снова придвинулась. — Ты мне сразу понравился. Твои галантность, стеснительность, принципиальность… А разговор о браке — помнишь? «Именно брак — счастье, а не что-то иное, чего все ищут, но все равно не находят…» Ты сразил меня наповал. И покорил. Сразу. Обычно мужчины не думают так о браке, но именно это — истинно по-мужски. Даже больше, чем по-мужски, если считать, что мужчина — не разовый озабоченный самец, а герой и защитник.
— А вот это… кошечкой… Тебя шеф попросил?
Лицо Жанны застыло и побагровело.
— Прости. — Я прижал к себе ее напрягшееся до твердости металла тело.
Оттаяла Жанна только после долгих усилий с моей стороны.
А на вопрос так и не ответила.
Она больше никогда не приходила ко мне. Но это не значит, что отношения прекратились и встреч больше не было. Наоборот. Они были редки, происходили всегда второпях, на ходу, на бегу, урывками…
Мы оба были очень занятыми людьми.
3
Бурная дискуссия за столом разгоралась. Борисыч требовал результатов, ребята требовали денег, времени и свободы маневра. Я клевал носом. Дальнейшее было мне неинтересно. Главное сказано, а оставшиеся подробности меня не касались. Скорее бы выйти на улицу, вдохнуть полной грудью, зажмуриться, подставив лицо жарящему светилу…
Жанна принесла кофе. Дерзко поставила чашку прямо на стопку бумаг, повернув ручкой строго перпендикулярно моему носу.
— Не спи, замерзнешь, — толкнуло меня ее тонкое плечико.
Встрепенувшись, я увидел, как на поставленной передо мной чашке быстро расплывается, растворяясь в светлеющей черноте, написанный сливками знак бесконечности… нет, поскольку поставленный для меня вертикально, то — цифра восемь.
Меня бросило в жар. Я не смог не покоситься в сторону отошедшей Жанны. Но… Игриво подпрыгивая, ее круглая попка задорно дефилировала к соседям по совещательному столу, прощаясь со мной на несколько долгих, полных предвкушения, тягучих часов.
Соблазнительная вредина даже не обернулась, чтобы посмотреть, разглядел ли я послание.
Что ж, в восемь, значит, в восемь. И, поскольку не оговорено остальное, то — в пустующем доме ее родителей.
— Это вы можете решить сами, — завершил шеф заседание. — Свободны.
А далее, как в фильме про Штирлица, суровый взор остановился на мне:
— А ты останься.
Вот и настал твой черный день, Алекс Акимов. Сейчас кое-какие грешки, для себя почему-то казавшиеся простительными, выплывут на чистую воду и узнают себе истинную цену.
— Долгопурова знаешь? — Шеф удивленно последил, как прямо у него на глазах распрямилась моя непонятно откуда взявшаяся сутулость, и расправились плечи.
Выдохнув порцию застоявшегося воздуха, я ожил и внутренне собрался. Долгопуров? Кто же в городе его не знает? Одна из ключевых фигур местной власти, депутат, в свое время удачно присоседившийся к нужным людям и получивший немалые доли почти во всех предприятиях региона. Стремится в Москву. Иногда помогает нашей организации своими возможностями, но лишь по большой необходимости: боится афишировать связь с людьми, которые понимают порядок и справедливость несколько по-другому. А нам приходится стесняться денег от такого человека.
— Знаю, — подтвердил я и проинформировал о подробностях: — Год назад после звонка из офиса я помог ему разрулить ситуацию с ребятами Идриса: водитель Долгопурова развернулся на красный, а те гнали по встречной. Наше вмешательство позволило обойтись без стрельбы и лишнего напряжения в городе.
— У него опять неприятности. Понимаю, что не твой профиль, но ты же у нас на все руки мастер?
Похвала всегда приятна, однако нет особого желания помогать людям, которые и без меня могут все. Это ж надо уметь влезть в дерьмо, из которого при почти неограниченных возможностях самостоятельно вылезти не в состоянии. Если бы не участие чем-то заинтересованного Бориса Борисовича, я однозначно сказал бы: «Увольте, это не мое». Правда, за такую отповедь действительно могут уволить.
— Что нужно сделать?
Я не стал делиться с шефом итогами мыслительного процесса, неутешительного для избранного представителя власти. Причем, «избранного» — не от слова «выборы», а от того, что подобные ему считают себя Избранными — вот так, с большой буквы. То есть, не такими как все. Повелителями мира. И чем круче себя воображают, тем больше позволяют себе такого, что классу пролетариев-плебеев-морлоков сразу тюрьмой аукается. Когда мои возможности еще немного вырастут, такие Избранные отправятся на свалку истории. Но это в будущем, а пока приходилось сотрудничать и даже помогать, поскольку помощь была взаимной.
— Что случилось, он сам расскажет, — сказал Борисыч, — а что сделать — решишь на месте. В общем, я на тебя надеюсь. Через полчаса он ждет тебя в своей приемной.
4
Выехать сразу не удалось, ко мне пришли посетители. Я решил, что успею, и согласился поговорить — иногда отложенный разговор стоил людям жизни. Бывало, к сожалению.
— Пропустите, — сказал я охране внизу. — В переговорную комнату.
Там будет лучше, чем в моем кабинете, больше напоминавшем проходной двор из-за сновавших туда-сюда соратников, то и дело забегавших со своими большими и малыми нуждами (в хорошем смысле).
Я встретил посетителей у лестницы и отпустил сопровождавшего охранника.
Один из двоих пришедших был мне известен. Василий Дмитриевич — следователь, он частенько снабжал моих ребят информацией, которая «не для общего пользования». Василий Дмитриевич пожал мою протянутую руку и указал на спутника:
— Громынин Сергей Сергеевич, мой давний друг. Человек бизнеса, к представляемой мной структуре отношения не имеет.
— Алекс, — представился я, пожимая еще одну ладонь, небольшую, но жесткую.
— Сергей.
— Проходите.
Они прошли внутрь переговорной. Сели. Василий Дмитриевич прокашлялся:
— Алекс… В качестве ответной услуги… Я же никогда тебе не отказываю…
— Какой разговор! — прервал я его мучения. — Пришли ко мне — значит, знаете, как я работаю. Если в том, что произошло, обнаружится вина клиента — я выберу не покой клиента, а справедливость, и конечный результат вмешательства может оказаться даже хуже, чем был до обращения ко мне.
Громынин кивнул.
— И еще, пока не начали, — добавил я. — В полицию со своим вопросом обращались?
— Три месяца назад.
— Результат?
— Нулевой.
— Понял. Слушаю.
— Все просто, — сказал Сергей Сергеевич, бизнесмен не самого высокого полета, судя по связям не выше Василия Дмитриевича и костюму от китайских умельцев. — У меня угнали машину. Три месяца назад. Перехватили на въезде в гараж, стукнули по голове и уехали.
— С этим могли бы просто позвонить. — Я взглянул на часы, прикинул путь, который предстояло проделать для выполнения задания шефа, отсчитал себе две минуты и принялся за дело. — Назовите марку, модель, год выпуска, цвет, идентификационный номер.
На стол лег подготовленный листок-распечатка. Я открыл на планшете базу данных автоинспекции, ввел данные и запустил одну хитрую программку. Программа была простейшей, как табуретка.
— Вот адрес, по которому с вероятностью в девяносто девять целых девяносто девять сотых процента теперь зарегистрирована ваша машина. — Выданный результат отправился в принтер на печать. — В соседней области. Съездите, посмотрите. Если царапины или какие-то другие особенности подтвердят, что автомобиль тот самый, будем действовать дальше. Полиция не поможет, у вас просто не примут заявления. Новый хозяин, возможно, вполне законопослушен и понятия не имеет о криминальном прошлом приобретенного имущества.
Василий Дмитриевич улыбался. Он никогда не знал, что я сделаю, чтобы помочь человеку, но в эффективности помощи не сомневался.
Держа в руках распечатанный адрес, Сергей Сергеевич не верил глазам. Мои пассы над электронным помощником произвели неизгладимое и необъяснимое логикой впечатление, а меня самого приняли за волшебника или экстрасенса. Или, в крайнем случае, за величайшего хакера.
— Ничего сложного, — объяснил я. — Среди зарегистрированных в последнее время автомобилей этой марки компьютер выбрал те, ВИН-коды которых почти совпадают с вашим. Например, цифра один стала четверкой, тройка — восьмеркой. Вываривать идентификационный номер целиком, чтобы заменить другим — долго и муторно, угонщики стараются не заморачиваться. Намного проще добавить к одной цифирке пару штрихов.
— И вы так просто выяснили…
— Не так просто. Большинство угнанных машин находят уже на этом этапе, но в вашем случае ответ был отрицательный. Тогда компьютер проверил регистрацию машин указанной марки с номерами кузова, которые в базе данных производителя отсутствуют или присвоены другой модели, другому цвету или выпущенному не в указанном году. И ваша потеря нашлась.
— Действительно, просто, — хмыкнул следователь.
— Но данные немецкого автогиганта… разве они в свободном доступе? — удивился Сергей Сергеевич.
— Вы удивитесь, но да. Сделать такую проверку может любой, у кого есть доступ к гаишной базе данных.
— Кроме самих гаишников.
— Почему-то да. — Еще один взгляд на часы заставил меня поторопиться: отведенные две минуты были на исходе. — Простите, спешу.
— Спасибо! — Вскочивший Сергей Сергеевич стал трясти мою руку.
— Еще не за что. Удостоверьтесь, что это ваша машина, и если все подтвердится — найдем тех, кто перепродал, а через них выйдем на перебивщиков номеров и угонщиков. Мы поработаем с ними, уговорим больше так не поступать, потому что это плохо, и раскаявшиеся грешники принесут компенсацию. Тогда сможете поблагодарить.
Передав воодушевленных гостей охране, я бросился вниз.
5
Дорога заняла минуты, гораздо больше времени ушло на оформление пропуска, согласование и проверку на тему, можно ли допустить такую птицу непонятной породы пред светлы очи с а м о г о.
Секретарь — обыденно-стандартная в таких случаях крашеная блондинка с выпирающими сверху и снизу мощными якорями, которыми крепко держалась за должность — угодливо улыбнулась: ей сообщили уровень гостя. Дверь передо мной распахнулась, и, миновав чистилище, я оказался в райских кущах истинного народовластия.
Долгопуров Евгений Вениаминович, обрюзгший, с жирной родинкой над правой бровью, в непомерно-дорогом костюме (увы, теперь и я разбираюсь) и с «Брегетом» на запястье (уж, поверьте, не с ближайшей барахолки), бросил карикатурному гориллообразному охраннику:
— Мить, погуляй пока, — и, далее, уже мне: — Алекс, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
Уважительно отворивший передо мной двери охранник подождал, пока я войду, и старательно прикрыл дверь с другой стороны.
— В чем проблема? — спросил я, не обращая внимания на жестом предложенное кресло. Задерживаться я не собирался.
Долгопуров пошевелил губами и растянуто-хрипло выдал:
— Шантаж.
При его достатке и положении — логично. Райские облачка благополучия разлетелись рваными ошметками, солнце уверенности и значительности сорвалось с крючка и рухнуло к ногам незадачливого декоратора. Реальность прорвалась сквозь дым старательно насаждавшегося миража. Ибо — нефиг. На каждую силу всегда найдется другая сила.
— Почему обратились к нам, а не в полицию?
Брови Евгения Вениаминовича собрались в кучку, веки чуточку опустились:
— Не хочу поднимать шум.
— Понятно. Рассказывайте.
Он дважды качнулся в мягком кожаном кресле в разные стороны, чтобы удобнее расположить телеса, и вздохнул:
— Девчонка. Семнадцать лет. — Вызвавший колыхание щек резкий кивок указал на листок с адресом и общими сведениями. — Ее мамаша требует миллион, иначе — суд.
У меня все упало. Раскалилось. Запылало.
Почему Борисыч поручил это мне?
Первый порыв был вспылить, бросить все к чертовой матери и уйти, хлопнув дверью так, чтобы косяк развалился.
Я переборол порыв. Тогда включились мозги. Ведь поручил же Борисыч зачем-то? Зная меня, историю моей жизни и принципы…
Мой голос почти без сознательного участия задал еще один главный вопрос:
— А… гм… действительно было?..
— Да, — обреченно кивнуло мне сытое лицо, и новые волны пробежали по отвислым щекам. — Но совсем не то, что ты думаешь.
— Попрошу не тыкать, — огрызнулся я, — мы с вами на брудершафт не пили.
Депутат проскрипел зубами, но установленные мной правила принял.
— Это не то, что вы думаете. Она… сама.
Ну да, сама. Конечно, сама. А как же. Если он — депутат… Кто бы сомневался.
— Алекс, ты… гм, вы… поговорите с ней. Сами все поймете.
Обязательно поговорю. Теперь не смогу не поговорить. Раз уж такое дело поручили мне…
— В свои шестнадцать она выглядит как взрослая.
— Стоп, — прервал я. — Все-таки, семнадцать или шестнадцать?
— Скоро будет семнадцать, — хмуро уточнил Долгопуров. — Через пару месяцев. Но это роли не играет.
Да, шестнадцать или семнадцать — все равно, статья одна и та же.
— Миллион за вашу свободу — считаете, это много?
— На кону стоит не свобода. — Грузное тело передо мной жутко надулось и через секунду выпустило громкую струю воздуха, как кит свой фонтан. Оставалось порадоваться, что это произошло через рот. — Репутация. Я хочу, чтобы дело не получило огласки в любом случае, поэтому лучше заплатить еще и вам. Деньги в данном случае роли не играют, мне нужна гарантия конфиденциальности.
Очередным его вздохом меня чуть не смело.
Он сказал: «Репутация». Мне стало смешно. Для человека, который дорвался до безнаказанности…
Я видел, что за необходимость оправдываться депутат ненавидит меня всеми фибрами души, но сейчас он зависел от меня. Не столько от меня лично, сколько от конторы, которую я олицетворял, и это удерживало Евгения Вениаминовича в узде, не давая взорваться.
«Что сделать — решишь на месте» — сказал мне шеф. Вот и ладненько. Решу. Сам. И меры приму такие, какие сочту нужным. Наверняка, не те, что в сказочном сне мерещились напыщенному нанимателю. Меня послали разобраться — вот и разберусь. Закон един для всех, иначе это не закон. Об этом Борис Борисович не забывал, поручая какое-нибудь дело именно мне. А еще, как вдруг подумалось, шеф, должно быть, желал, чтобы я лучше присмотрелся к житью-бытью нервно дышавшего передо мной уважаемого человека. Народного избранника. Слуги народа.
Почему? Потому что меня шеф тоже прочил в депутаты. Народный защитник, молодой, красноречивый, интеллигентный, ничего общего не имевший с набившей оскомину прежней номенклатурой… Чем не герой для нового поколения? В моем случае даже судимость играла в мою пользу. Человек, осужденный за борьбу с преступностью… Это было круто. Ореол борца, защитника, олицетворение вечной мечты обывателя, который сам ничего делать не хочет или боится, и только ждет, что кто-то придет и сделает за него.
Вот я и пришел.
Действительно, за меня могли бы проголосовать. За мной могли пойти. Мало того, за мной уже шли.
Тогда… почему не попробовать? Ведь намного удобнее вести государственную машину рулем, чем бросая палки под колеса или присыпая ямки, прекрасно при этом осознавая, что этих ям — миллионы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
