Сказания о Лимбе
Проклятие
Демон Баэль ненавидел мир. В давнюю эпоху, когда существ было больше, он заключил союз с Безудержной – с тёмными океанскими водами, против сильнейшей из основ этого мира. Раз за разом огромные волны били берега как тысяча могучих плетей. Раз за разом, что-то на века уходило в пучины, иногда уставшая отступала, стихала, и незаметно для себя отдавала немного суши обратно. Баэль же орудовал своей булавой, то здесь, то там являлся он в мир и удары его вызывали землетрясения, а ярость – немолчные ветра, неистовой силы. И не ведал он усталости, и загорелось в нём пламя любви к своему союзнику. Безудержная привлекала его…
Но, как говорят мудрые, за веком союза, непременно следует эпоха раздора, как за плодородным годом идёт год голода, а за спокойствием – ужасающее поветрие чумы. Так и случилось. Ибо если бы что-то пошло не таким чередом, не кому было бы познать эту истину.
Безудержная ослабла. Плети её рвались, тысяча рук слабели, дыхание стихало. С тоской взирала она на землю, и на ужасающего Баэля – который сделался ей ненавистен. В ночную пору, когда демон заснул, стала перешептываться Безудержная с землей. И новый союз воздвигся на руинах старого. Поведала матерь вод о слабостях демона и помогла пленить его. Когда проснулся Баэль, он проснулся в тюрьме.
Однако недооценили его новые союзники, не предвидели всплеск его ярости. Демон любил, и эта безответная любовь возвысила его жуткую мощь. Сокрушил он стены тюрьмы, взмыл в небеса, обжигая своим присутствием самый воздух, и пылающим взором воззрился на мир. Тогда он увидел его. Тёмный город – как опухоль расположился на земле, которая казалось демону до того кощунственно чистой. Город, не имевший имени, будто затерянный среди чьих-то не слишком точных воспоминаний. Смутился Баэль но решил вскоре, что город восстал против него. Его тьма, против тьмы демона. Крепче Баэль сжал свою булаву, и горящая ярость захлестнула его орудие. Огромные крылья разверзлись за его спиной – воплощение дракона. И понёсся ужасающий к Тёмному городу.
С высоких башен заметили его приближение. Тогда со своего трона поднялся Альмемнус – первый из владык, один из тех, кто воздвиг мрачное чудо.
Замахнулся Демон и ударил по городу. Но явился Чёрный щит и сдержал его натиск. Раз за разом отскакивала булава – оставляя демона ни с чем. То Альмемнус – древнейший из Мрачных воззвал к своим силам и удалось ему противостоять, хотя и кровью сотен рабов, что убивались, чуть ли не ежесекундно. Громом низвергались удары и окружающие город земли начали крошиться – реки обезумели – комья земли взлетали к небесам, но город стоял, заслуживая предсмертные проклятия тех, кто очутился вблизи, но вне его стен. Несколько дней к ряду длилось это противостояние и наконец, Демон ослаб. Тысяча мук терзало его бессмертное тело – ибо даже демонам нужно платить за свою мощь. Оставил он всякую надежду взять на приступ город и полетел прочь, низвергая остатки своей ярости. Оказался он в просторной бухте – та тянулась, кажется от края, до края мира. Взглянул Баэль на воду и вошёл в неё, обернулся к земле и ударил с такой силой, что волна ужасающих землетрясений прокатилась по миру несколько раз, а булава Демона раскололась и опала в океан, но не задержалась на глубине – всплыла и застыла, к ней вскоре присоединились комья земли вырванные неистовым последним ударом – так образовалось Тысяча островов и Расколотая бухта – как вечная память о терзаниях этого мира.
Стены Тёмного города задрожали от волн землетрясений, с тех пор они поросли множеством трещин.
Демона же заточила новая тюрьма – поглотила его возлюбленная и навеки погребен он в её объятиях.
Сайетиф «Апокриф Легенд»
Власть и смерть – воды одной реки.
Сальф’тиас
Стены Проклятия вздымаются, унижая собравшихся вне их, скрывая потаённое. Город чёрным каменным садом лежит на распутье рек, истерзанный войнами и напастями много более худшими. Ядовитые травы вздымаются на склоны стен, беря их на медлительный приступ. Цветы Сокита, Лэска и тайного Лотоса просачиваются сквозь множественные щели, будто силятся увидеть, что притаилось в их неослабевающей хватке.
Зал странно выглядел в безмолвии. Стены его, будто припоминая о былых песнях, голосах и шепотах, силились произнести хоть слово, исторгнуть из себя то, что слышали. Процессия двигалась нарочито медленно – Сальф’тиасу даже показалось, что и само время замедлилось. Он стоял поодаль, купаясь в физически ощутимой тьме, скрывшись от молчаливых толп в тяжёлых, холщовых мантиях. Ущербные факелы чадили у стен, им явно не хватало воздуха – горели они тускло, и плевались искрами. Трон был безобразен, а пустота придавало ему очертания некоего неведомого хищника, что жаждет подношений. Сальф’тиас осёкся.
«Ведь верно так и было – тварь изрыгающая огонь, дающая власть и убивающая тебя».
Всё это – власть и смерть лилось в водах одной реки. Все жаждут одного и боятся другого – непреложный закон, до тех пор, пока смерть не подтачивает твои чувства, пока её близость ты уже не воспринимаешь с покорностью. Клонящая ко сну слабость.
Лица рабов обливались потом, они волокли на своих плечах тяжеленный, открытый саркофаг, во тьме тускло сияли их татуировки. Тело Сабель’телья кучей вздымалось на поверхности этого подноса. Сальф’тиас гадал, сколько может весить последний Владыка, а если ещё учесть и вес саркофага…
Тяжёлые двери с грохотом распахнулись, ударив железным подбоем по стенам. Стражи, что едва не попали под удар, отшатнулись. Но, увидев вошедшую, успокоились. Рабы, несшие саркофаг не оборачивались, выполняя поставленную задачу, как хорошо сработанные механизмы.
- Что здесь происходит?! – Прозвучал её громкий голос. Она сделала несколько шагов, и остановилась, сложив руки на груди. Это была высокая женщина с тяжелой копной контрастно рыжих волос, её лицо выглядело сурово.
- Время молчать и время говорить, Мааль’тика. – Протрубил сухой голос старика, тот неожиданно обозначился у отвратительного трона, словно проявился из тьмы, до того никем незамеченный. – Во время последнего пути следует хранить молчание.
- Последнего пути!? – Сверкнув белыми зубками, прошипела Мааль’тика. Она едва удерживала свою ярость. – И вы тащите эту навозную кучу в последний путь!? – Она оглядела собравшихся, и не найдя особой поддержки разозлилась ещё больше. – Хватит топтать наши традиции, старик! Сколько Тугов поддержало эту вашу выходку? Всем известно, что Сабель’тель не достоин этой участи! Двадцать лет он не сражался, не участвовал в налётах, не пил кровь слабых. Всё что он делал – валялся в своих покоях, жрал, да трахал рабынь! – Она сделала несколько шагов вперёд и остановилась около саркофага. Рабы опустились на колени, ожидая развязки. Близость женщины заставляла их дрожать.
- Стража! – Вяло махнул рукой старик. – Здесь нет твоих людей, отребье! В память о заслугах прошлого этого человека поветрие смерти унесёт его плоть должным образом.
Несколько человек в чёрно-золотых одеяниях, вооруженные длинными клинками, шагнуло к ней.
Сальф’тиас ухмыльнулся – те выглядели, как деревянные солдатики, слишком испуганные, чтобы неповиноваться, да и подобных приказов они тоже боялись. Натянутые на головы металлические маски-шлемы скрывали сжатые зубы и проступивший пот. Они смотрели на руки Мааль, молясь, видимо самому Баэлю, чтобы та не опустила их на рукояти оружия.
Разлад всегда был мрачной короной Проклятия. Дополнение к жуткому трону – орда вездесущих убийц, которые не скрывают своих коварных намерений. Но то, что складывалось теперь – гнездилось глубже обычной междоусобицы. Противоречие в культуре и в обрядах, в поклонении и семье. Во всём, где только можно найти искру раздора. И бывший раб Сальф’тиас отлично видел эту зловещую картину. Пусть люди за стенами смотрят на Проклятие с благоговением, но лишь потому, что не ведают, что творится внутри.
- С каких пор мы променяли наши традиции на покорность перед слабостью? На что вы надеетесь в таком случае. И кому ещё ты продашь наши обряды Эйль’киф?
За спиной девушки послышались негромкие шаги.
- Какой праведный гнев, о прекрасная Мааль! – Протянул сладкий, как вино, голос. На лице вошедшего сияла улыбка, глаза его глуповато смеялись. Он был в полном, военном облачении – но доспехи были чисты. И чисты уже довольно долго. Его сопровождало несколько воинов – их броня оказалась грязной – его солдаты не соблюдали чистоту, но, по мнению Сальф’тиаса вызывали скорее смех, чем угрозу. – Однако, видится мне, мы должны отплатить старику, за то, что он, наконец, избавил нас от своего присутствия. – По залу прокатилась волна смешков. Они были едва громче тех, что дозволены на похоронах. Мужчина принялся собирать редкие улыбки.
Мааль покраснела и медленно обернулась. - Отличная шутка, также ты посмеешься и над нашей историей? Посмеешься и сбросишь её в выгребную яму, в грязь?
- Мы явились из грязи, Мааль. Мы, наши предки и наши легенды – без нас они ничто. Это прекрасный исход.
Девушка скрипнула зубами и поджала губы.
- Продолжайте! – Воскликнул он.
- Да, кронпринц Ласлев! – Сияя желтозубой улыбкой, низко поклонившись, произнёс Эйль’киф.
Рабы, натужно и одновременно вдохнув поднялись и саркофаг шатаясь вновь потащился к трону. Все смотрели на раскрасневшихся от натуги, помеченных сияющими татуировками людей. А Сальф’тиас смотрел на Мааль. Она была унижена, но вида не подавала и с какой-то печалью смотрела на всё это действо.
«Уже обдумываешь свою месть? Но ты одна, дорогуша!»
На мгновение её взгляд обратился к нему, она взглянула прямо на него. Сальф’тиас ухмыльнулся и подмигнул.
«Я могу тебе помочь, коль пожелаешь!»
Но она уже отвернулась, видимо не придала этому особого значения.
«Возможно, она меня вообще не знает».
Саркофаг с грохотом опустился на каменный пол. Собравшиеся склонили головы, как колосья пшеницы под ветром. Сальф’тиас чувствовал себя безопасно, он мог не кланяться, соблюдая эту смешную традицию.
«Раб больше не кланяется».
Вместе с ним не склонилось ещё несколько человек, включая саму Мааль и рабов, которые стянули с подноса тучное, обширное тело и водрузили его на трон. Последний Владыка расползся как желе по тарелке. Его тело и вправду придавало трону какой-то карикатурности, оскверняло его. Если так вообще можно сказать про этот ужасающий постамент, про этого демона, который по каким-то причинам решил принять форму трона.
- Отлично! – Воскликнул Эйль’киф и хромая подошёл к трону. Рабы пыхтя утащили опустевший саркофаг. Старик сложил руки и обернулся к залу. Головы поднялись, глаза раскрылись.
«Мы что в церкви? – Ухмыльнулся Сальф’тиас.»
Он вновь почувствовал на себе знакомый взор. Мааль взирала на него сквозь толпу, озадаченный взгляд.
«Слишком рано нам встречаться! Прости меня!»
Он ответил на взгляд и мотнул головой.
- Да возвестят младые демоны, скачущие на немолчных ветрах, своей владычице луне! – Провозгласил Эйль’киф. – О смерти нашего Владыки! Да поднимется этот возглас к небесам, да опустится на дно морское. Пусть враги знают – мы потеряли, но не ослабли! Вечность стоит Древний Город – вечность ещё простоит!
- Вечность! – Вторили ему осмелевшие голоса. – Вечность!
Мааль скалилась.
- Вечность!
- Вечность!
И стены принимали эти возгласы, рождали эхо, принуждали его скитаться по просторам. Вздыматься к потолку и угрожающе обрушиваться на собравшихся.
К старику подошли рабы и склонились.
Он обернулся к трону и вознёс руки. Татуировки на телах рабов загорелись пламенем, их тела скрючились, послышались сдавленные стоны. Огонь в факелах заметался, спасаясь от невидимой напасти, но вскоре выровнялся и стал пытаться дотянуться до трона. Эйль’киф направил руки к трону и тот пришёл в движение – зажглись письмена древней машины, порождая гудение. То быстро заполонило зал. Казалось, сами стены дрожат. Суеверный страх скользнул по некоторым лицам. Сальф’тиас увидел, как поморщился кронпринц.
«Землетрясения вновь ударяются о стены. Сама земля дрожит! Вот только некому подняться с трона и противостоять напастям!»
Огонь рванул, неожиданно заставив всех вздрогнуть. Неистовое пламя, кажется, приняло смутно знакомые очертания. Жар мгновенно повысил температуру зала. Никто практически и не заметил, как рухнули наземь рабы, полные смертного груза.
«Использованы!»
Тело Последнего Владыки уже нельзя было различить в пламени. Трон всё больше напоминал ужасающего монстра, многие, смотревшие на Последний путь, чувствовавшие запах горящей плоти, потом говорили, что у них рождались ощущения, будто сам трон превращается в огромные челюсти и начинает со скрежетом сжимать и разжимать их, пережёвывая плоть и кости.
На этом всё. Огонь исчез, и трон вновь был пуст, он выглядел даже каким-то гордым, словно разрешил этот спор об участи тела Владыки.
«Он всё равно выглядит голодным – подумалось Сальф’тиасу»
- Представляют ли Владыки, сидящие на троне, как тела их поглощает неукротимое пламя? – Вопрос вонзился в него как нож. Сальф’тиас вздрогнул и обернулся. Мааль стояла к нему спиной, смотря как неспешно Мрачные покидают зал, готовые вновь вернуться к своей тихой войне, к интригам, ядам и подготовке к налётам.
- Только если не хотят проиграть… - Кивнув проходящему Тугу, тихо ответил Сальф’тиас.
- Если мерой победы становится трон, тогда эта игра заведомо проиграна.
- Трон – лишь символ, который очень легко поменять. Ты пыталась защитить его, но у тебя не вышло. – Кронпринц остался дольше других, он о чём-то переговаривался со стариком. Тот выглядел каким-то опавшим, ещё более дряхлым. Ему всё сложнее и сложнее концентрировать магию, всё сложнее убивать рабов и побуждать их души служить себе, тем не менее, он всё равно цепляется за свою должность, за Последний путь. Сальф’тиасу он напоминал старика в лодке перевозящего трупы – тот продолжал работать веслом, не замечая, что та река, что некогда несла его сама, сменилась болотом.
Мааль обернулась и посмотрела на него через плечо.
- Сальф’тиас – я права?
Он кивнул.
- Сальф! – Крикнул кронпринц, приближаясь к ним. Мааль обратилась в испепеляющий взор. – Надеюсь, ты готов к нашему новому налёту? Многие говорят о твоей странной манере сражения, хотелось бы посмотреть на неё.
В ответ тот кивнул, поклонившись чуть ниже обычного.
Кронпринц перевёл взор на девушку. – Не дуйся ты так, шлюха… - Он рассмеялся. – Эта игра была заведомо проиграна.
Мааль резким движением ухватила рукоять шипованной плети, крепившейся на поясе. Люди кронпринца напряглись. Сальф скакнул вперёд и схватил девушку за запястье.
- Знай своё место, тварь! – Смеясь, произнёс кронпринц Ласлев и, поклонившись скалящемуся старику Эйль’кифу пошёл прочь.
Вскоре по его следам поковылял и старик. Осталось всего несколько стражей, чадящие факелы и пустота трона.
- Не время… - Произнёс Сальф’тиас, отпуская руку.
Она громко выдохнула и, не смотря на Сальф’тиаса, покинула место своего поражения.
Мужчина остался один. Он обернулся к трону и с улыбкой стал изучать его.
«Он, кажется, стал больше!»
Вскоре появились рабы – они принялись собирать тела «использованных», водружать их на деревянные коляски и утаскивать прочь. Одной рабыне, совсем девочке, по обоюдному согласию прочих, достался большой и крепкий раб. Смерть наделила его такой тяжестью, коей он никогда не обладал при жизни. Кряхтя и истекая слезами, она силилась затолкать бездыханную тушу на её деревянный поднос.
«Каждому своё, да Альмемнус!»
Воспоминание о древнем владыке почему-то заставило его содрогнуться. Будто бы само имя всё ещё хранило неистовую мощь своего обладателя. Впрочем, была ли это его мощь? Что бы он смог сделать, если бы в его доступе не было многих тысяч заклеймённых? Легенда – отмахиваются одни – другие же продолжают использовать рабов.
Он выдохнул и подошёл к уже обессиленной рабыне. Мысли об этой иронии не покидали его. Обратившись в них, он позволил своему телу выполнить всё остальное. Поднять раба, заволочь его на коляску. Не слышать благодарности молодой рабыни. Не слышать!
- Спасибо вам! – С благоговением произносила она, утирая слёзы, не скрывая краску, подступившую к лицу.
- Заткнись, дура. – Обозлился Сальф’тиас. – Бери коляску и тащи её, раб. – Девочка всхлипнула и на несгибающихся ногах подошла к коляске, слёзы вновь хлынули из её глаз. – Ты никому не должна быть благодарна! – Крикнул он, кое-как справляясь с желанием вбить эти простые истины кулаками. - Мы используем тебя и выкинем, как пустую бутылку, твоя жизнь сложит нашу мощь! Но о тебе никто не вспомнит! Ты ничто! – Это место придавило его, воздух сделался удушающим от чадящих факелов. Всё вернулось на свои места – грязь обозначилась на полах и стенах. Фигуры стражей затерялись во мраке. Сальф’тиас зашагал прочь.
«Пора и мне вернуться на своё место».
Уже, будучи у самого выхода, он расслышал этот тихонький шепоток. – Спасибо тебе! – Его кулаки самопроизвольно сжались. Ярость желала выплеснуться через край. Сальф’тиас представил, как берёт эту жалкую рабыню и начинает калечить её молодое, девственное тельце. В его кратком видении девочка продолжала говорить – спасибо вам! Спасибо вам! Спасибо… - Потом она умирала и оказывалась на коляске.
«Каждому своё!»
«Альмемнус…»
Болезнь и те, кто её носит
«С чем сравнить налёт Мрачных?
Я бы сравнил его с пиром – представьте себе мор скота в пустошах и стервятников, заполонивших небо!»
Сайетиф «Апокриф Легенд»
Воители выглядели жутко и отвратительно, сердце Альвки сжалось, едва она различила их, бесцеремонно пробирающихся по узким улочкам маленького городка. Воины Инвира – обезображенные страшной болезнью – тела их полны яда, а души благоговейного трепета перед божеством, который наделил их этим даром. Люди сторонились их – и небо, кажется, потускнело, обратилось в серый мрак перед дождём.
- Они всегда приходят, предвещая беду! – Каркнула старуха совсем рядом у уха Альвки. Девушка вздрогнула и едва не взвизгнула. Дряхлая была в дырявом плаще и грязном тулупе, на её поясе висело несколько мешочков – руки как тонкие, больные ветки свисали по узким бёдрам. Взор оказался усталым и сочился какой-то, совершенно глупой злостью. – Воняющие бочки с дерьмом! – Плюнула она на дорогу.
Один из проходящих рыцарей обернулся на них и улыбнулся Альвке. Вернее это была скорее жуткая гримаса, сделанная не слишком умелым скульптором на отвратительного качества глине. Рыцарь обнажил неровные ряды жёлтых зубов, и девушке сделалось дурно.
Едва они покинули эту часть улицы – та тут же наполнилась жизнью.
- Стерегись их! – Буркнула напоследок старуха и захромала прочь.
Альвка тоже пошла по своим делам. Её терзало странное предчувствие – в красках мира, в людях и существах начала различать она какое-то ожидание, некое затишье, грозившее обернуться бурей.
«Ещё одна старуха! – Угрюмо подумала Альвка стоя в прихожей под невидящим, белым взором матери.»
Глаза её обмякли, будто готовы были стечь с лица, прихватив с собой рот. Тело, напоминающее старое сухое дерево, давно не плодоносное, будто вросло в кресло. Руки матери поглаживали колёса кресла, тонкие, длинные пальцы со скрежетом проводили по резине. Иногда мать прищуривалась – словно силясь разглядеть что-то в дали, иногда принюхивалась – и Альвке казалось, что она действительно способна обнаружить её по запаху.
Девушке удалось бесшумно просочиться в дом, и тихонько прикрыть дверь, она не закрыла её полностью, оставив небольшую щель, ибо знала – стоит дать замку щёлкнуть, мать тут же встрепенётся и поймёт, что её дочь уже здесь. Каждый день она проводила этот странный ритуал, всякий раз силилась превозмочь свой страх. И каждый день оборачивался одним и тем же, когда дверь захлопывалась. Альвка вымученно улыбнулась, оскалилась, громко выдохнула и со всей силы хлопнула дверью.
- Кх… - То ли кашлянула, то ли каркнула мать. – Альвка? – Проскрипел её голос. – Альвка? Альвка?
Не отвечая, девушка разулась и прошла в кухню, поставив сумку с едой на столик. Ей вдогонку летели заевшие в глотке матери вопросы и скрежет катящегося кресла.
- Да мама?
«Когда-нибудь я прикончу тебя!»
- Готовь ужин, сколько можно тебя ждать? Опять шляешься где-то, - она лающе рассмеялась – трахаешься с кем-то в подворотнях! – Мать заехала на кухню и остановилась, глядя в стенку, затем, услышав, как Альвка возится с продуктами, обернулась к ней. – Ты же шлюха и всегда ею была! Сколько своих детей ты уже придушила?
- Я сбилась со счёта. – Угрюмо ответила Альвка.
- Блядская сука! – Заверещала мать. – Стерва! Шлюха!
«Чтоб ты сдохла!»
- Чтоб ты сдохла!
Церковь приняла их, следуя старому как мир союзу. «Принимай меня и сыновей моих! Ибо терзания их и скверна, поедающая тела – путь величайшего благочестия!»
Старый смотритель Бельевель семенил, опираясь на свою погнутую от его веса трость. Дрожащими руками он стянул с ворот замок, медленно отворил их и пустил шесть рыцарей в свои владения. Церковник оказался тучным, невысоким человечком, с козлиной, жидкой бородкой, маленькими глазками и толстыми губами.
- Прошу… Прошу вас, сыны Инвира! – Кряхтя переставляя ноги, произнёс он, гремя тяжёлой связкой ключей. – К нам редко захаживают воины ордена столь… Прославленного.
«Скорее столь отвратительного – ухмыльнулся Колвенд, идущий по правую руку от своего предводителя.»
- Я рад, что даже столь отдалённый и маленький городок чтит заложенные так давно традиции и помнит союзы! – Гордо громыхнул предводитель этого сборища. – Моё имя Ласельда! – Он всегда был таким. Самоуверенным, высокомерным и в его голосе это слышалось.
Они шли по широкому коридору, со стен на них пялились какие-то бородатые мужики, совершенно глупой наружности.
«Бывшие смотрители – понял Колвенд!»
Стены оказались обшарпаны, с потолка что-то капало, здесь пахло сыростью и разложением. Но нет, разлагалась древесина под действием влаги, запах портящегося мяса они, рыцари, принесли с собой. Колвенд припомнил аппетитное личико молоденькой девочки, которое увидел, пока они добирались досюда, и облизнул пересохшие губы. Его преследовал этот жуткий голод по здоровому, живому и сочному телу. Рыцарь страшился его, хотя потаённые мысли заводили его достаточно далеко. Однако он не осмеливался высказаться по поводу этого кому-нибудь из своих братьев, хотя и предчувствовал – те тоже страдают от подобного.
Старик провёл их в самую дальнюю комнаты церкви, узкими окнами выходившей на небольшое кладбище. Здесь было всего три кровати, несколько столиков и перекошенных тумбочек.
- М-да… - Начал было говорить Колвенд, но тут же осекся. На что ещё можно было рассчитывать в этом месте?
Ласельда угрюмо кивнул старику. – Спасибо! Мы останемся на несколько дней, если будет позволено.
- Куда вы держите путь? – Осведомился смотритель.
- Мы, как и все рыцари Инвира скитаемся по миру, помогая людям. – Подняв руку начал объяснять Ласельда, старик заворожено внимал.
Колвенд ухмыльнулся, заметив как слюна стекла у того по подбородку и исчезла на полу.
- Наша цель – искоренение зла в своих и чужих телах и душах.
- Благороднейшая из миссий! – Всплеснул руками Смотритель. – Отдыхайте. К шести часам я принесу вам немного еды!
Ласельда поблагодарил его, и рыцари остались одни.
- Что за глупцы живут тут? – Пробурчал Лезельт, самый старый из них. Он с невероятной аккуратностью вытянул из ножен меч, старый, изрубленный клинок, и положил его на одну из кроватей, как отец укладывает спать маленькую дочь. Правда вскоре, и это известно всем, Лезельт ляжет рядом с собственным мечом и обнимет его, как муж, обнимает любимую жену. Рыцари шутили, что все эти зарубки на дрянном, но крепком металле, результат ночных лобызаний, а не мясницкой зарубы. В глаза, конечно, такого говорить не смели. – Они смотрят на меня, как волки на овечку. – Он фыркнул.
- Это не желание тебя съесть, старик, это омерзение. – Хохотнул Бэльд, падая на кровать. Из всех своих братьев этот «сохранился» лучше всего. Его лицо было почти нормальным – возможно чуть бледным, с красными пятнами на щеках. Но вот его руки поросли чудовищными наростами – выдавая хворь.
- У них глаза загнанных. – Пояснил старик, подводя два пальца к собственным глазам. – Запавшие, тусклые, будто они видят или ждут чего-то, что-то неизбежное.
- С каких это пор ты начал смотреть людям в глаза?
- С тех пор, как они перестали!
На том их беседа затихла.
Ласельда опустился у стены, предварительно избавившись от тяжкой брони и меча. Он вновь погрузился в свои привычные раздумья. Его грязноватое лицо, испещренное молодыми морщинами, непрестанно менялась, как жидкая маска. Кустистые брови сходились, губы обращались в линию.
Колвенд тоже опустился и не заметил, как сон медленно приманил его и увлёк в какую-то жидкую, зловонную тьму. Тьма всегда была жидкой как болезнь.
Сальф’тиас вернулся в свою крепость, всю дорогу его не покидали нашептывающие размышления. Всё чаще и чаще он погружается в них, тогда реальность отдаляется, знаменует собой что-то столь незначительное, сколь и пустое. Однако тем ослепительнее был её приход, её возвращение. Ошеломляющим каскадом нисходили грязь, вонь и кровь жизни. И это ему нравилось! Он купался в этих грязных водах. Смрад людей, их отвращения, беды и невзгоды – он находил в этом некий апогей существования. Как в смерти находим мы апогей жизни. В этом выискивалась жажда величия – крепилась целеустремленность.
Губы Сальф’тиаса скривились. Ему вновь вспомнился отец.
«Отец и братья – которых не так легко оторвать. Образы, образы – смешение отвратительных лиц, объединяющихся в одно»
Ему было шестнадцать. И он помнит тот зал – выщербленные чистые колонны ионическая структура их особняка. Чистые стены – грязные сердцевины. Кожа облегает отвратительный скелет. Отец возвышается над ним, а братья окаймляют его. Только мать нарушает экспозицию – белоснежным пятном взрывается где-то на периферии как назойливое бельмо. Её лицо потускнело и одрябло. Сальф’тиас ухмыляется в него, припоминая каким то было молодым.
- Ты уходишь! – Провозглашает отец. Его взор пущен в глаза мальчику, но смотрит он насквозь.
«Будто уже пригвоздил мою душу и судьбу в этом мире. Застолбил мне место! Ублюдок!»
- Служи им верно, и да хранят тебя боги!
Братья смеются.
«Раб смеётся!»
Они страшатся его смеха.
- Хорошей тебе жизни, отец. – Говорит мальчик. – И да будут прокляты твои боги!
Отец не меняется в лице – ожидал чего-то подобного. Всегда видел за ним эту ненависть. Сальф’тиас идёт к двери. Двери, за которой начинается то, что так и не решило закончиться. Этот путь. Он оглядывается и смотрит на них, на свою семью.
- Я перестал быть рабом! – Напоминает себе Сальф’тиас. Он и не заметил, как очутился в объятиях собственной крепости. Камень здесь холоден, как и везде, но здесь он ощущается более приветливым, более родным. Мужчина поднимает руки и опускает на ладони лицо. Его рабыня из Неприкасаемых молча стоит поодаль от трона. Он чувствует её дыхание, ощущает аромат её тела, её тела и чужой крови. Она нага, обернута в одно лишь белое полотенце, которое из-за крови покрывается тусклыми пятнами.
- Ты больше не раб! – Мягко напоминает она. И Сальф’тиас слышит её босые шажки. Крепкие, нежные руки обхватывают его сзади – девушка прижимается к его спине. Он ощущает натиск её грудей, слышит шепоток печатей, покрывающих её тело. Они принуждают его воспользоваться ими, но, в то же время барьеры, установленные Сальф’тиасом отбрасывают его. Он мог бы сорвать их – это не сложнее чем разорвать листок бумаги. Однако что же он получит в обмен?
«Мне будет скучно без моей первой рабыни? Будет горестно? Отвратительно? – Он мысленно мотает головой. – Будет страшно? Страшно остаться в этих залах одному, среди своих мыслей, среди собственных воспоминаний. Тогда я обращусь в дикого зверя, что будет с обезумевшими глазами ожидать нового налёта, чтобы вновь оказаться среди пиршества, среди крови и клинков!»
Постепенно, рывками, он берёт себя в руки. Спокойствие вновь растекается по телу. Безумие – дарованное ему по рождению спускается в потаённую пещеру его души. Сальф’тиас бесцеремонно выбирается из объятий и идёт в свои покои.
- Сангвис, идём! – Бросает он. Та, рассмеявшись, подбегает к нему.
- Как прошёл ваш день?
- Неплохо… Насколько я могу судить.
- Значит, этого старого выродка таки сожгли!? – Она всегда была безалаберна в выборе слов. Многие из людей Сальф’тиаса воспринимали её как шута – и прощали эти вольные мысли, эти грубости и шуточки. Остальные, и Сальф’тиас в их числе, видели её в бою и с некой, потаённой стыдливостью побаивались. Она безумна. – Я думала ваши традиции не дозволяют подобного. То есть, посмотрите на него, хозяин… - Сказала она так, будто картина последнего Владыки висит прямо тут, перед ними.
- Да… - Пожал он плечами. – Но теперь это не важно. Трону скормили очередного Владыку. Был он им или не был.
- И совет уже выбрал другого?
- Они давно выбрали… Кронпринц.
- О, этот милашка! – Она жутко улыбнулась и сексуально облизнулась. – Интересно, как долго он продержится?
Сальф’тиас, начал стягивать свою мантию, возясь с тяжёлыми пуговицами и шнуровкой. Сангвис принялась ему помогать.
«А скоро эти руки будут надевать на меня броню».
- Знаете, среди рабов есть игра.
- Игра?
Она кивнула.
- Ага, они делают ставки.
- Как долго продержится очередной Владыка?
- Верно… - Блеснув глазами, произнесла она. – Сколько лет, сколько месяцев… И так далее. – Её полотенце соскользнуло с тела, но Сангвис этого и не заметила.
- И каковы твои ставки по поводу кронпринца? – Спросил Сальф’тиас, касаясь пальцами сочной груди девушки. На её коже всё ещё можно было различить пятна крови, кое-где она свернулась до черноты.
- Ну… Он же ещё не Владыка. Пока рано о чём-то говорить!
Избавившись от лишней одежды, Сальф’тиас опустился на кровать, и Сангвис последовала за ним. Он тут же обнаружил её губы – мягкие, теплые, как объятие матери. Она, судя по всему, приняла наркотик, ибо её дыхание обжигало. Наркотики распространены среди рабов и аристократии Проклятия. Они уравнивают их.
«Когда она заснёт – думал Сальф’тиас входя в Сангвис – у неё будут превосходные видения!»
Девушка застонала и задрожала аппетитными бёдрами.
Сальф’тиас прижался к ней и сам принялся двигаться. Он не спешил, то ускоряясь, то, почти болезненно, останавливаясь, давая себе и ей мучительную передышку. Чтобы затем с новыми силами возобновиться. Она не находила себе место, то принималась целовать его, то отстранялась и начинала кусать собственные руки, то проводила когтями по его спине, пуская кровь. Безумие! Запах крови, идущий от девушки, усилился. Сальф’тиас ошарашено понял, что почти физически ощущает его вокруг себя – будто свежий смрад поля битвы. Аромат их налёта – кровь и пот тел. Видение Пиршества выбило его из колеи, глаза его загорелись, он припал губами к шее Сангвис, чувствуя языком, как кровь бежит по ярёмной вене. Пульсирует и стучит – этот стук отдаётся в зубах. Он подстроился под этот ритм и, спустя всего несколько движений, излился в неё, прижимая тело Сангвис к своему.
«Кровь! – Кричал блуждающий в его голове голос. – Кровь!»
Она, тяжело дыша, смотрела на него. Тёплый, почти родной взгляд.
«Почему? – Он смотрел на неё. – Почему ты принимаешь меня? Доверяешь мне? Если знаешь – как непрочно слово Мрачного? Если уже думала о том, как я срываю собственные барьеры? Я же сделаю это, если не будет выбора!»
- Такими темпами. – Тяжко произнесла она, прикрыв глаза за тяжелыми ресницами. – Я забеременею.
Сальф’тиас не ответил и слез с неё, лёг на спину. Она прижалась к его груди.
- Что тогда будешь делать? – Только после секса Сангвис говорила с ним на ты. После секса и во время боя. Только там девушка находила эту их равнозначность, отсутствующую где-то ещё. – Как назовёшь его или её?
- Я прикончу его или её! – Сухо ответил Сальф’тиас.
Сангвис вздрогнула и поднялась на локтях.
- Ч-что?
- Не потому, что ты рабыня… - Прикрыв глаза, пояснил он.
- А потому, что ты ублюдок! – Жарко выпалила она.
- Дети восстают против родителей. – Дёрнул плечами Сальф’тиас устраиваясь поудобнее, прикрывая себя одеялом. – Я убил своих братьев и отца.
- И ты думаешь, что твой ребенок будет таким же? – В последних словах слышалось омерзение, отвращение. «Ты тварь! – Вот что говорили те слова».
- Таким же? – Сделав вид, что не понял, спросил Сальф’тиас.
- Таким же кровожадным, но сломленным, отвратительным, но притягательным. Мрачным, тёмным. Но… - Она упала на кровать и по её щекам заструились слёзы. – Я люблю тебя! – Выкрикнула она и закрыла лицо руками.
Сальф’тиас выбрался из-под одеяла, опустил ноги на пол и начал одеваться. Ночной воздух протискивался сквозь полуоткрытые окна, и мужчине вздумалось прогуляться.
- Я люблю тебя… - Повторила Сангвис, то ли спрашивая, то ли утверждая. – Я люблю тебя! – Или, быть может, принуждая саму себя поверить в это.
Одежда уже успела налиться холодом. Сальф’тиас задрожал, едва ткань коснулась тела. Девушка продолжала рыдать.
- Я тоже… - Произнёс он. – Я тоже…
«Ведь так?»
Он взглянул на неё, лежащую на просторной кровати. Тёплое, темное пятнышко во тьме, едва выглядывающее из-под одеял. Наркотик, наконец, подействовал и она заснула. Её груди монотонно вздымались и опускались. Она чуть слышно скрипела зубами и посапывала. Милое зрелище. Сальф’тиас оскалился, представляя, как поглощает её душу, вздымает её над телом, заставляя последнее развалиться – одно без другого существует не так долго, как может показаться. Заставляет кровь выплёскиваться отовсюду из всех пор, из носа, рта и глаз. В конечном счете, тело приобретает серый оттенок, кожа оседает на костях. Как легко водрузить на человека уродство. Слишком легко, чтобы принимать его в серьёз. И всё же уродство столь значимо – оно отвращает, пугает, терзает. Кто бы что ни говорил о теле и душе – одно влияет на другое. Мучение тела – ведёт к мучению души, а значит – полно параллелей, которых можно провести подобно первой.
Тюрьма в городке представляла собой небольшую темницу в подземелье. А единственный страж смотрел с остервенением и какой-то рабской покорностью. Множество раз Альвка уходила в это тихое место – тёмные стены, созданные самой природой и ржавые решетки сотворённые живыми. А за ними всего одна тайная душа, жуткий, сверкающий взор смотрит на тебя из тьмы.
Для девушки это было избавлением. Когда она шла по городу, в голове всё ещё звенели слова матери, обидные слова. Но здесь эти мысли оставили её, едва сдерживая слёзы она кивнула стражнику – тот что-то сказал ей и она кивнула снова. Удушливый ком подошёл к глотке и девушка быстрым шагом начала спускаться. Она уже не зажигала факела, потому как точно знала, где что находится. К тому же здесь были окна – небольшие дыры в скале, через которые очень часто просачивался свет луны. Иногда бледный луч так близко подбирался к заключённому, что Альвка почти могла различитьего силуэт в темнице.
Сделав несколько шагов, она упала на колени и разрыдалась, держась за грязные прутья решетки. Холодный воздух подземелья терзал её лёгкие, а она не могла и вдохнуть из-за приступов истеричного кашля.
- Я не могу… - Шептала она, ловя моменты между приступами. – Больше не могу… - Шептала и задыхалась от собственной слабости.
«Кто из нас заключён?»
- В город пришли странные люди. – Ответил тихий, знакомый голос. Вернее не ответил, он никогда не отвечал. Он рассказывал что-то, но говорил, будто, сам с собой. Не ожидая ответа, а даже если бы тот и был, то скорее всего был бы проигнорирован. Заключённый рассмеялся тихим, тоскливым смехом, наполненным горечью, но при этом заставляющим улыбнуться. Будто вслушиваешься или вглядываешься во что-то давно недосягаемое, ушедшее и у тебя на сердце и на душе становится теплее. – Светлые души, задумавшие чёрное… Но… У всех их такой путь… Хоть они и не замечают того. – Альвка сама не заметила, как перестала содрогаться от конвульсий истерики. Её дыхание выровнялось, она прикрыла глаза и обняла прутья клетки. Таково странное воздействие голоса заключённого на неё. Одурманивающее, успокаивающее. Будто глас бога – если божественность вообще доступна кому-либо в этом мире. Голос мягко лился по подземелью, блуждал как странник от стены к стене. Шепот, негромкий смех и странные слова. Кто найдет в них смысл? – Они любили говорить со мной, хотя и боялись. Потом они начали обвинять меня, сами не слишком доверяя своей пылкой уверенности… Тебе стоит держаться от них подальше. Странная молва гуляет о рыцарях проклятого Инвира. Похоже их магистр сошёл с ума – они задумали что-то в своих тайных крепостях. – Он вновь рассмеялся, будто только что сказал остроумную шутку. – А впрочем, откуда мне знать?
Серебряный взор не оставлял её и Альвка чувствовала это чистое объятие. Она желала оставаться здесь как можно дольше.
«Здесь, пока мать думает, что я трахаюсь в подворотне за несколько серебряников».
Альвка протянула тонкую руку сквозь решетку, несколько мгновений ощупывая пустоту. Затем в темноте что-то двинулось, ей показалось, что и сам мрак пришёл в движение. Её пальцы ощутили тёплое дыхание заключенного, затем ладони что-то коснулось. Крепкие руки сомкнулись. Он держал крепко, но при этом, она всегда могла высвободиться, выскользнуть. Тем не менее, она не видела его – тьма перед девушкой была тяжёлым плащом, скрывающим в своих покровах неведомую этому городу тайну. Теперь же мало кто мог припомнить, как и за что этого скитальца заточили здесь, как он выглядел и кем был на самом деле. Он будто был здесь всегда, будто вокруг него создан этот маленький городок. В мгновения своей обычной жизни Альвка боготворила незнакомца, представляя, как вновь вернётся сюда, услышит его голос и ощутит прикосновение протянутой рукой.
- Когда-то я скитался среди Тысячи Островов. – Продолжал незнакомец. – Однако там мои слова, как и мой клинок, оказались никому не нужны. – Он снова рассмеялся. – Вороньи жрецы смотрят в будущее, но при этом знают так много прошлого, что начинаешь сомневаться. Они смотрели на меня с презрением и печалью, так мать смотрит на нерадивого сына… - Он замолк, его пальцы начали поглаживать ладонь Альвки. На его руках кожаные перчатки, девушка чувствовала их, прошитые тяжёлыми нитями. – Твоя мать любит тебя? – Альвка резко поднялась, отскочила назад, рывком освободившись от хватки заключённого. – Вероятно, нет… - Он вновь рассмеялся. – Чёрная душа, не правда ли? Или почерневшая – большая разница, однако конец всегда один. Однако… - Тихий смех вновь сорвался с его уст. – Видя уродство, мы не склонны интересоваться периодом его отсутствия. Бесполезные попытки докопаться до сути сгубили немало людей.
- Я больше не приду… - Насупившись, прошептала она. – И ты сгниешь тут в одиночестве.
- Я слышал, на севере есть место, привлекающее заблудшие души. Обитель без света и без тьмы – место, где смерть равноценна и равнозначна жизни и отличить одно от другого не так-то просто. Туда приходят те, кто хочет умереть и те, кто, наконец, хочет начать жить. – Он усмехнулся, голос его стал вдруг каким-то тонким и насмешливым. – Они называют его Краем. Говорят там стоят три пустующих замка – гнетущее засилье стен и камня, схваченное обилием ползучих трав. Природа там незыблема и тиха, как молчание мертвеца, а среди движений жизни и смерти можно различить лишь монотонное гудение волн, накатывающих на скалистые берега… - Он вновь рассмеялся. – Как бы добраться туда? М-м-м?
«Тебе и отсюда-то не выбраться!»
- Однако эти невидимые стены взывают к скорбным мыслям. Как я попал сюда? Возможно, искал покоя, а может быть, нашёл свою глупость. – Он рассмеялся. – Все мы ищем одно, а находим другое. Теперь я здесь и вот-вот, кажется, позабуду собственное имя… Кейль… Хе-хе, будто произносишь имя далёкого призрака… Теперь в нём мало что от меня осталось.
Альвка вздрогнула, до этого мысли заключённого или, по крайней мере, его озвученные мысли не раскрывали его имени. Она поежилась – ночной холод схватил её, а стылый воздух подземелья только усиливал эти отвратительные ощущения. На девушке было лишь лёгкое, длинное платье и тонкая куртка.
- Однако я чувствую, что скоро выберусь отсюда… Ветра шепчутся обо мне в том числе… Называй это предчувствием дурака, но не смотри в глаза стражу, что стоит на выходе – не стоит живым, смотреть в лицо умирающим.
Ветра действительно будто ожили, Альвке показалось, что она слышит что-то похожее на голос. Затем она расслышала приближающиеся шаги. Он нёс свет факела, но даже скачущих теней ущербной тьмы не хватило, чтобы разрушить плащ заключённого. Кейля.
«Кейль – подумала Альвка – какое странное имя»
Она обернулась к подошедшему стражу и выдавила улыбку.
- Простите, я кажется, слишком долго уже здесь?
Он кивнул, указал ей рукой на выход.
Заключённый молчал.
Альвка бродила по городу. Уже несколько раз она прошла мимо собственного дома, украдкой заглядывая в окна, что сочились жуткой тьмой, как пустые глазницы трупа. Иногда этот дом терялся среди прочих – но девушка всегда находила его, словно вырванное из памяти болезненное воспоминание, отвратительное, но необходимое. Необходимое – потому, что без него ты теряешь часть себя?
Девушка усмехнулась.
«Походив к Кейлю, я начала мыслить также странно, как и он!»
Она покраснела, сердце её забилось быстрее. Называть его по имени был так просто и так трепетно. Она наслаждалась звучанием этого имени и, произнося его, будто слышала голос самого заключённого.
«Какое странное имя!»
Медленно, как песок, просачивающийся сквозь узкое горлышко, она начала переваривать всё то, что поведал ей заключённый. Странные люди, о которых говорил Кейль – паладины Инвира – их стоит опасаться. Впрочем это было понятно, стоило едва взглянуть на кого-нибудь из них. Более всего Альвку привлекло загадочное место, упоминаемое заключённым – перед её глазами представали золочёные шпили, освещенные величественным солнцем, скалы, вздымающиеся из моря, снующий меж ними ветер, деревья – старые развалины – склоненные в немой молитве перед собственной кончиной.
«Как во сне…»
Однако было в этом причудливом видении что-то от кошмара – неуловимая нить, тянущаяся в безызвестную бездну, во мрак, во тьму. Ужас вмешивался в течение жизни не так, как он обычно существует в реальности. Реальность – в своей вездесущности достаточно быстра, и уловить в ней нечто столь пугающее почти невозможно – одно меняется другим – страхи навещают смертных налётами. Но в том мире, тёмная печаль уже вплетена в ткань и присутствует везде – куда не обрати свой взор. В великолепии, красоте (красота наиболее ужасна), в чарующих просторах и, скорее всего, в людях.
Она была и в Кейле. И сейчас припоминая его слова – лишь вкрапления некоего большего знания – она понимала – заключённый ужасен.
Альвка остановилась, прислушиваясь к ночной жизни городка, и эта мысль всецело захватила её.
«Я видела его богом – вот в чём ужас! Я не понимала его силы, не ведала и частицы его сущности, одни лишь слова… Слова… Слова»
Девушка медленно сползла по стене и закрыла лицо руками.
«Слова, навевающие дрёму и видение. Слова скитальца – идущие из незримых глубин».
Она вскрикнула – перед её внутренним взором предстал образ мужчины. Она различала знакомые черты, хотя припомнить, где видела их, не могла. Высокий и крепкий, в старой, поношенной броне, с испещренной шрамами металлической маске. Образ мгновенно растаял – будто заходящие солнце скрылось за горизонтом.
Альвка ударила себя по щеке и боль напомнила о реальности, привела её в чувства, только сейчас она поняла, что находилась в каком-то странном оцепенении, её тело затекло. Девушка поплелась домой, с ужасом вспоминая и предчувствуя.
Ласельда покрутил в руках амулет и вернул его на место. Его тонкие, потрескавшиеся губы изобразили ухмылку. Он кивнул сам себе и приподнялся. Тело привычно ломило от сна – ему нужно было некоторое время, чтобы расходиться. Во время дрёмы, по настоящему Ласельда спал очень редко, болезнь будто стекалась в определенный участок тела – заставляя конечности наполниться мёртвым грузом, одеревенеть, почти развалиться. Теперь же болезненно-сладкий бальзам Инвира растекался по организму – приводил в движение, дарил боль и экстаз.
Старик действительно принёс им еды – скудные запасы того, чем этот городок мог поделиться. Однако братьев-рыцарей давно перестали привлекать эти необходимые обычным людям излишества. Не жаждали они и женской плоти. Зато появлялось множество времени, чтобы подумать.
- Куда это пропали эти двое? – Осведомился он, кивая в сторону пустой кровати Лазельта, Колвенда тоже не было видно.
- Решили прогуляться по городу, осмотреться…
Ласельда фыркнул.
«Эти два ублюдка редко находят общий язык, но бродить отправляются вдвоём. Видимо хотят попрактиковаться в обоюдном оскорблении».
Колвенд шёл впереди, с лисьей заинтересованностью осматривая каждый закоулок, каждый тёмный проход. Городок был мал, но таких злачных мест полно – они походили на крысиные тропы, а люди, сновавшие тут и там, напоминали крыс.
Лазельт косился на них, пробегающих мимо. Со своей привычной, старческой, угрюмой злобой, он нёс свой клинок прижатым к груди и выводил массивную рукоять за плечо и шею. Можно было подумать, старик обнимает маленькую девушку, которую несёт на руках. Периодически его схватывал кашель, тогда Колвенд останавливался, принуждённый ждать пока старик придёт в себя.
- Что думаешь? – Поинтересовался Колвенд сам, собственно говоря, не зная, о чём спрашивает.
- Хрр… - Старик плюнул на землю, очередной приступ кашля настиг его и мужчине показалось, что того скоро вырвет. – Отвратительный город… Отвр… Хрр… Настоящая выгребная яма. И чего это Ласельда так заинтересовался им?
- Хочет потренироваться? – Пожал плечами Колвенд. – Эти люди слабы, потому, что живут под гнётом Мрачных.
- Тьфу… Мрачные… Когда они узнают, что мы отобрали у них их же хлеб, как думаешь, что они сделают?
- Ну, здесь их давно не было…
- Если бы это что-то говорило. Помяни моё слово, мальчик, когда Мрачные поймут, в чём суть, поймёт и магистр и тогда против нашего скромного плана выступит сразу два воинства. – Он сорвал с пояса бурдюк с водой, однако подумав, повесил его обратно. – Точнее огромная свора бешенных ублюдков и кучка сгнивших полутрупов. Чушь собачья… У Мрачных не осталось их Баэля, а у нас Инвира. Что мы, что они – отребье. Только у них хотя бы полно рабов, а у нас полно болячек, что дожевывают наши тела.
- И о чём ты думал, когда вступал на службу к Инвиру? Когда принимал его дар?
Старик каркающее рассмеялся. И звук его голоса прокатился по улице, захлопнул несколько окон и дверей и вернулся обратно к старику, будто застрял в глотке, отчего тот едва не подавился. Слёзы проступили на его заплывших глазах. – Я был в тюрьме, готовился к веревке, когда Инвир пришёл ко мне. Ядовитый цветок просочился сквозь стены башни – «Благословение Инвира» - какая удача, подумал я, не думая, однако о последствиях. Я свершил перерождение, болтаясь на веревке. Мне повезло.
Колвенд сглотнул. Ему представилось как худощавое, сухое тело старика раскачивается взад-вперёд. Как окружившие эту сцену справедливости люди смотрят на этот безвольный маятник. Как цветок Инвира медленно раскрывается внутри тела очередного отчаявшегося, которого этот любопытный божок готов принять в свои объятия.
- Я был убийцей, мальчик, я чертовски много убивал, насиловал и… А, чёрт возьми! – Он махнул рукой и поковылял вперёд. Но в какой-то момент остановился и замер, вглядываясь куда-то в толпу людей и солдат.
- Эй, старик?
- Т-ф-ф… - Прошипел Лазельт. – Видишь? – Произнёс он шепотом и указал на одного из солдат. Колвенд подошёл к нему, увидев, что тот изумился – глаза его расширились, кадык на тонкой шее ходил ходуном. – Висельники…
На эмблеме одного из воинов действительно был висельник – человечек, подвешенный на веревке за ногу, как на старой карте. Сама эмблема была словно обожжена да и ткань, скрывающая латы и кольчугу казалась изорванной и почерневшей, словно солдат пробирался по лесу в миг неистового пожара. Удивительно было то, что и второй воин, стоящий на площади был одет в одеяния ещё более плачевного вида.
- Что за обгарельцы?
- Покалеченные! – Шаркнул языком Лазельт. – Поганая армия…
- Поганее нашей?
- Заткнись, ублюдок! – Он ухватил Колвенда за плечо и потащил прочь, в ту сторону, откуда они пришли.
- Эй, объяснись, старик!
- Да пошёл ты! Нам нужно сообщить Ласельде, что здесь чёртовы Висельники.
- Да что с ними не так?
- План наш… - Он почти задыхался от спешного шага, вернее даже отступления, весь исполненный страха, старик пугал ещё больше. Казалось, что меч, который тот прижимал к груди, вот-вот выскользнет из потных рук. – Отправляется к чёртовым суккубам Баэля на заклание. – Он сплюнул желтую слюну, и часть капель попало на идущего рядом Колвенда. Тот поморщился.
Лазельт влетел в комнатку храма, где они ютились, как немолчный вихрь. От него разило потом и зловонием. Подхваченные сквозняком эти «ароматы» рыцаря тут же врезались в лицо медитирующего Ласельды. Он подскочил и открыл, было, рот, чтобы крикнуть, но Лазельт перебил его…
- Чёртовы Висельники, Ласельда! Покалеченные! Ты знал, что они здесь?! – За его спиной Колвенд казался мальчишкой, за которого заступается старший брат. Он как-то боязливо выглядывал, различая, как лицо их предводителя исказилось удивлением, а потом и злобой.
- Здесь… Я знал, но их не слишком много, Младен отправляет на границы…
- Только самых ебанутых! – Завершил озверевший Лазельт. – Ну-ка, придурок, скажи кто здесь у них предводитель?
Ласельда замялся, было видно, что он не знал.
- Волк, мать его, Сжигающий Древо! – Старик выплюнул это словосочетание, или имя, Колвенд слабо понимал суть и почему Лазельта всё это так пугает.
Только сейчас показался младший брат-рыцарь, Бэльд. Он был заспан и, вероятно, проснулся от крика старших.
- И что? – Процедил сквозь зубы Ласельда. – Это явно не повод орать на весь храм…
- О! – Лазельт дьявольски быстро метнулся вперёд, лязгнув кольчугой, взбаламутив целую кучу пыли. Он ухватил предводителя за руку и дёрнул её с такой силой, что тот едва устоял на ногах. – Я покажу тебе настоящий повод! – Какие-то слова застыли в глотке Ласельды, он открыл, было, рот, тут же его захлопнул и снова открыл. Глаза его, безумные и пустые как у рыбы, выброшенной на берег, под палящее солнце, скользнули по Колвенду но вот были вынуждены вновь обратиться к старику. Мужчине показалось, что предводитель сейчас расплачется. – Это, Баэль тебя возьми, всё меняет. Меняет чертовски всё! Ты даже не удосужился узнать того придурка, что засел тут… - Старик выпустил руку предводителя. – О, я прям, вижу, как Сжигающий сидит тут и просто ждёт, когда произойдёт хоть что-то… Ему плевать, Ласельда! Он и его свора бешеных псов! Даже не бешеных… Они! Они! – Лазельт захлёбывался собственными словами. – Видел ли ты, как налёт Мрачных захлёбывался? Видел? – Старик вновь тряхнул предводителя. – Их генералы, их Туги или чёрт, как их там? Вздымали мёртвые, окаймленные кровавой плёнкой глаза к небесам, видя искры рождающихся молний, они тянули руки к своим рабам, из которых хотели почерпнуть немного силы и эти руки им отрубали тотчас. Знаешь кто? Воины, на которых не кровоточащего мяса было ужасающе мало – псы, броня которых едва могла удерживать тело от развала. И Сжигающий стоял между ними – на его лице было много крови – волосы, шея, клинок. Из его глаз текли слёзы, и крови становилось больше. И рабы этих проклятых Тугов заводили какие-то странные песни, они жались друг к другу, глядя, как их предводителей кромсают. Песни их перенимали вороны, возвещающие округу о смерти.
Как перестают быть рабами
Когда ночь вобрала новую силу для владычества темноты, трое въехали в город. Едва покинув хлипкие, скрипучие врата, не удостоив стоящих в дозоре стражей и взглядом, двое из них тут же спешились. Немногословные, ухмыляющиеся, переговаривающиеся на каком-то диковинном, гортанном наречии. Их отличительными знаками была единственная эмблема в виде обгоревшего щита с изображенным на нём повешенным человеком. Висельники. Эти двое тут же исчезли в городе, будто растворились в тумане крысиных проулков, среди тьмы. Третий же продолжил свой путь по широкой дороге, заставляя редких прохожих отшатываться от него, а бродяг-пьяниц невольно чертыхаться, когда неустойчивое, шатающееся состояние, выносило их на лошадь пришельца. Всадник был худощав, даже несмотря на тяжёлый, крепкий плащ, защищавший от стылого ветра равнин и гор. Капюшон, надвинутый на самые глаза, скрывал лицо Висельника. Но те немногие, кто встречался ему, тут же узнавали его, а вернее её в этой худой и, на первый взгляд, хрупкой фигуре. Звездопад Лунной Ночи.
Примостившись за её спиной, обхватив тонкими руками талию девушки, пошатываясь от каждого шага лошади, сидел паренёк. Одет он был в изорванные лохмотья и кое-как натянутый шерстяной плащ. Участки обнажённого тела мальчика странным образом ловили отсветы проползающих мимо факелов, вставленных в разъёмы в стенах. Читался замысловатый рисунок, будто некая причудливая лиана обхватила крошечное тельце, желая распустить свои многочисленные цветы, за счёт его жизненной силы.
Звездопад не обращала на своего попутчика никакого внимания, будто на лошади кроме неё и не было никого, хотя отчасти это оказалось верным. Никого. Она взглянула на небо и увидела, как рождаются, выплывают из безбрежности хладные звёзды и как они теряются, умирают в бесконечном танце движущихся туч. Дождь то начинал покрапывать – мелкий и отвратительный, подвластный дуновениям ветра – то затихал – излюбленная погода этих мест.
Небольшое здание, напоминающее скорее старенький домик какого-нибудь небогатого крестьянина-фермера, встретил их голыми, почти чёрными стенами, дребезжащим огнём единственного факела и сгущающимся, клубящимся сумраком.
- Ин-хель-к… - Тихо проговорила Звездопад на Драгенском языке. Мальчик вздрогнул и неуклюже принялся слазить, вернее, сваливаться с седла. Из тьмы прямо за его спиной будто воплотился стражник. Мальчик взглянул на него и тут же отвёл взор, вперившись глазами во тьму у себя под ногами.
Девушка легко спустилась на землю и взяла лошадь под уздцы. Она даже не кивнула встречающему.
- Удивительно… - Ухмыльнувшись, произнёс он. – Ты смогла доставить его живьём. – С его уст это прозвучало как нечто совершенно невыполнимое.
Мальчик с трудом научился понимать обычную речь этих воинов – их обычный диалект, о подобном ему никогда не рассказывали. Но когда эти люди переходили на общепринятый язык – их странный акцент творил ужасные вещи. Хотя вот этот стражник разговаривал вполне прилично.
Девушка оскалилась – мальчик ясно видел, как блеснули её зубы – ему даже показалось, что они немного заострены, а клыки длинны как у волка.
- Там? – Она указала за спину стражу, на низко поставленную, кажется, трухлявую дверь – такую же черную, как и стены.
- Сжигающий? – Стражник пожал плечами и снисходительно улыбнулся. Мол, где же ему ещё быть. – Ждёт тебя. Твой ворон накормлен.
Услышав это, Звездопад кивнула и, положив руку на плечо пареньку, повела его к дому, вручив свою лошадь на попечение стражнику. Мальчика мало интересовало, кто и зачем его куда-то ведёт. Вопросов много – но все они растворились и теперь варятся в каком-то болоте домыслов и мыслей, оставшиеся без ответа.
Внутри было тепло и сыро. Запах мокрого дерева смешивался с каким-то странным, пряным ароматом. Звездопад рывком стянула с себя плащ и швырнула его куда-то во тьму, то ли на скамейки, то ли на сундуки, использовавшиеся для хранения вещей. Мальчишку она тоже бесцеремонно раздела, а затем пинком втолкнула в другое помещение.
Здесь был свет – очень тусклый, он едва освещал сидевшую за столом фигуру – высокого, крепкого мужчину с лицом, иссеченным бессчетными шрамами – он, несмотря на тьму, читал. Ещё кто-то, видимо расположился слева – небольшой, тучный силуэт, напоминающий ворох сваленной одежды. На столе, почти напротив мужчины что-то двигалось и постукивало со странным звуком кости о кость. Ворон – сообразил парень. Птица не обращала никакого внимания на вошедших, и была увлечена своей трапезой.
- Вот! – Крикнула Звездопад и пнула паренька с такой силой, что тот не устоял на ногах и грохнулся на колени, посреди комнатки. Кажется, в этом пинке была вся злоба, что накопилась у девушки за время их длительного странствия вместе. Мальчик обернулся на неё и понял – нет, не вся. Но теперь он был уже не её проблемой и она улыбалась. Её улыбка могла сойти за весьма милую, неожиданно милую на точёном, красивом лице уроженки Драгена, которое обычно было искажено чем-то средним между отвращением и злобой.
- Потише, верзила! – Воскликнул кто-то слева от паренька, и невысокая женщина подошла к нему и помогла подняться. Она была сонной. – Это ты Звездопад? Я пыталась выведать у Сжигающего, кто ведет его… - Она сложила руки на груди. – Теперь понятно, почему он не говорил мне.
Звездопад оскалилась и издевательски поклонилась.
- Это тот проводник, которого парень мог себе позволить… - Произнёс мужчина впотьмах за столом. Он поднялся, скрипнув стулом, и прошёл к ним держа свечу. – Кто набил тебе эти татуировки, мальчик? – Он ухмыльнулся, рассматривая руки паренька.
Тот открыл, было, рот – но Сжигающий махнул рукой. – Раб с детства? С этим будет проще. Они въедаются с возрастом.
- Но не сегодня, Волк. – Буркнула женщина и положила руку на плечо мальчику. – Он едва держится на ногах – ему нужен отдых от твоего проводника и от дороги. – Без особых церемоний она повела его на выход. Бурча себе под нос.
Звездопад проводила их холодным взглядом, и мальчик частью души надеялся, что им больше не придётся встречаться. Когда дверь за ними захлопнулась, Сжигающий произнёс.
- И как тебе дорога?
Девушка фыркнула и, обогнув предводителя, приблизилась к столу. Ворон только сейчас разделался с рубленым мясом, и обратил внимание на хозяйку. Прилично пополневшая птица с видимым трудом подковыляла к ней и глухо каркнула. Возглас птицы чем-то напоминал диковинную речь Висельников – непонятную всем прочим. Звездопад стянула зубами кожаную перчатку с руки и погладила чёрные перья ворона.
- Чёфтова дофога… - Прошипела она. – Отпфавил бы дфефгафку…
Сжигающий хохотнул.
- Из неё мать всяко лучше, чем из тебя. Кажется, несколько погорельцев проспорили определенную часть своего жалованья. А я немного заработал.
Звездопад скривилась в ухмылке. Она стянула вторую перчатку и положила обе на стол. Придвинулась к тарелке, подцепила оставшийся кусочек мяса и запихнула себе в рот.
- Всегда оставляет тебе… - Хмыкнул Предводитель.
- Что теперь? – Она обернулась и села на стол.
- Отдых, пока… Но… - Он оглянулся, прислушиваясь к какому-то звуку. – В этой крысиной дыре что-то зреет. И выйдет скверно, если мы вдруг окажемся на вершине горящей кучи с дерьмом.
Звездопад кивнула, проглотив мясо. Ворон одобрительно каркнул.
- Это! – Сжигающий указал на знак Висельников на руке девушки. – Не свети особо. Прячь под плащ. Многие знают, что мы здесь, но не многие догадываются о нашей численности – он кивнул каким-то своим мыслям – пусть так и будет дальше.
Звездопад пожала плечами. Сжигающему всегда виднее.
- Можешь идти. – Он выжидающе посмотрел на неё.
Звездопад подхватила свои перчатки и хлопнула себя по плечу. Ворон каркнул, вернее, жутко скрипнул клювом и, взмахнув крыльями, поднялся в воздух, и сел на свою хозяйку.
«На твой труп он тоже с удовольствием сядет – подумалось Волку».
- Звездопад! – Он опомнился, когда Опалённая находилась на полпути к выходу. – В город прибыли рыцари Инвира. – Очередной выжидающий взгляд, направленный в спину застывшей девушки. Он не видел её лица. – Мы не знаем, что они здесь забыли – мало кто из них спешит нести свою службу так близко к границам… - Сжигающий кашлянул. – Просто будь осторожна.
На деревянных ногах она выбралась из дома и, сделав несколько шагов, чуть не упала. Руки Звездопад дрожали, она подняла их к лицу и сжала кулаки. Девушка вздрогнула и несколько минут быстрым шагом шла в сторону своего дома. Но вскоре её вновь подкосило. Из глаз текли слёзы. Она опустилась на колени и зарыдала у какого-то дома, в грязной подворотне. Хуг-Мун – её ворон давно слетел с плеча и теперь бродил вокруг хозяйки, тихо каркая.
- Звездопад… Зв… Эй! – Чьи-то руки подняли её, она едва слышала его голос.
Она слабо помнила что произошло. Видела только движение собственных ног, скорее волочащихся, чем идущих. Видела бегущую под ногами землю. Кто-то поддерживал её. Она с трудом повернула голову и увидела знакомое лицо.
- Мер… Мерцание… - Он обернулся и улыбнулся ей. Он любил ей улыбаться, потому что знал, она любит это, хоть и делает вид, что ненавидит.
Когда они подошли к её дому Хуг-Мун уже встречал их у двери. Он деловито посматривал на них, поворачивая свою голову то одной, то другой стороной, словно приценивался. Мерцанию пришлось «облапать» ее, прежде чем он отыскал ключ – тогда они вдвоём ввалились в тихое, тёмное помещение, пропитанное сырым ароматом старого, нетопленного дома. Звездопад не было около трёх месяцев
Девушка чувствовала, как слабость одолевает её тело – воспоминания о долгих дорогах, стычках в пути и ночах под открытым небом, как-то диковинно крошились в её голове – создавая длинное полотно прошедших дней. Она выскреблась из объятий Мерцания и плюхнулась на кровать, приподнялась на локтях и неуклюже принялась стягивать с себя плащ. Вскоре отбросила его и немигающим взором вперилась в соратника.
- Рыцари Инвира… - Протянул он, запихивая в печь небольшие поленья, хворост и ворох сухого тряпья.
Глаза девушки угрожающе блеснули во тьме. Мерцание осекся, но взора не отвёл – это было бы хуже всего. Показать в её присутствии слабость означало утратить союзника.
Иной раз хищник смотрит на тебя из чащи, иной раз… Иногда она была ласкова – на свой, естественно, манер.
- Не суй нос… - Фыркнула девушка и принялась стягивать сапоги, поросшие комьями засохшей дорожной грязи.
Мальчишку ввели в тёплое уютное помещение – широкое и каменное здание встретило его волной приятного, убаюкивающего воздуха. В огромном кострище, выложенном прямо здесь, в центре, трещали аккуратно сложенные поленья. Его подвели к костру. Невысокая женщина, что вырвала его из лап варварши, которую она, кажется, назвала Звездопадом, оставила его возле костра и незаметно даже для самого себя мальчишка отключился. Усталость рухнула на него с неистовством горной лавины а тёплое, какое-то родное пламя словно хотело обнять своего нового гостя. Здесь были ещё люди, но он не замечал их – он уже устал от ощущения постоянного напряжения в обществе других. Люди сделались тенями, что бродили, искажаясь по стенам, отбрасываемые игрой огня.
Его разбудил ворвавшийся в помещение гул, смешанный с чьим-то зычным смехом. Луч света двинулся к нему в полутьму, но тут же схлопнулся со звуком закрывающейся двери.
- Идём! – Произнесла невысокая женщина, и он подчинился. – Надеюсь, она тебя кормила в пути… - Они шли по недлинному коридору – кажется, он примыкал к основному зданию и был выстроен из дерева. Мальчик редко видел такие строения – его бывший дом – Проклятие – целиком был создан из камня и только из него – чёрного как смоль. Но дерево казалось ему теплее, уютнее, добрее – тогда как камень напоминал о смерти. Сквозь узкие окна протискивалось ночное небо. Луна выбралась из савана туч и ответила своим взглядом на взор мальчика. Он остановился.
- Эй… - Она подошла и мягко тряхнула его.
- Отец Льёрм… - Прошептал он тихо строки молитвы.
- Чт… Что ты сказал?
- Охота. Луна в кровавом куполе небес. Охота. Всадники рыдающих небес. Охота. Затерянный и тихий лес. Охота.
- Не знаю, откуда ты, но об этом придётся рассказать тому страшному волку… - Она опустилась перед ним и пригладила его непослушные волосы. – И не засыпай пока, мы тебя сейчас вымоем, а потом и накормим. Негоже спать на голодный желудок.
- Мне будут сниться волки?
Девушка рассмеялась. – Голодные волки.
Мальчик действительно быстро заснул – хотя и смотрел как-то заворожено, странно, дико. У двергарки по коже пробежали мурашки. Волчий взор – таков взгляд у множества воинов Опалённых – но у этого мальца? Здесь была тёмная тайна – зловещая истина – народу гномов дано богами ощущать подобное – ощущать и держаться как можно ближе. Такова судьба.
Как тебя зовут – спросил он, закрывая глаза.
- Гефна. – Ответила она, пригладив его непослушные, жёсткие волосы. Взор его был странным – странным. Словно отражал улочки далёкого города – в зрачках читались всполохи диковинного пламени – всплески фонарей, луны и звёзд – чья-то поступь, тяжёлая и лёгкая, чей-то ответный взгляд. Лицо парнишки исказилось.
- Я запомню его. – Произнёс он как-то угрожающе. – Я запомнил имя Звездопад… Запомню и твоё.
Гефна выбралась из поместья и очутилась в охапке этого трижды проклятого городка. Её захотелось броситься бежать – подальше, подальше. Страх… Неописуемый страх теснил её сердце, сжимал грудь, стискивал горло. И вид его сутулой, хромающей фигуры во мраке, озарённом одним лишь фонарём, взывал к самым низменным, первобытным переживаниям.
Волк Сжигающий Древо. Или просто Волк. Бредёт по этому ужасному, печальному городу – также он будет идти по полю битвы. Ковыляя вперёд, скалясь или улыбаясь – велика ли разница? Он не умрёт! Двергарка моргнула и ощутила, как слёзы катятся по её щекам.
Безумцы – заключила она, стиснув зубы – безумцы выживают. Как в старой песне – безумцы остались среди пиршества смерти тех, кто был слишком слаб для безумия.
- И? Как он? – Волк остановился рядом и поднял голову к небесам. Звёзды пялились на него в ответ.
- Я уложила его, он… - Она запнулась, подбирая слова. – Он говорит странные вещи.
- Да?
- Пока мы шли, он упомянул Льёрма и Великую охоту.
Волк оскалился. – Чёрт возьми! – Выкрикнул он и плюнул на землю. Было непонятно рад предводитель или опечален этой новостью. Скорее походило на то, что ему припомнили имя старого врага или друга – с которым Волк не хотел видеться и даже слышать о нём что-либо.
Гефна не ответила.
- Этот город проклят… Всегда верил в это. – Он улыбался. – И всё больше существ и тварей мира прибывают сюда, интересно кто, кроме нас самих организует им перевозку? – Он глянул на женщину.
Та пожала плечами.
- Хочешь убежать, двергарка? – Она застыла как вкопанная. Её челюсть хотела что-то ответить, но вместо этого рот её просто открылся и закрылся. – Ха! – Волк кивнул, соглашаясь с какой-то своей мыслью, и поковылял дальше.
Гефна так и не нашла что сказать – ей осталось только со страхом и злобой смотреть на удаляющуюся фигуру воина. Ей захотелось подкрасться к нему и прирезать калеку. Но это быстро схлынуло – потом двергарка поняла, что злится не на него, а на себя, потом она вспомнила, что Волк Сжигающий Древо кто угодно, но только не калека.
Салл-Амон смотрел на него с какой-то странной улыбкой. Колдун был невероятно худым, его большие глаза запали – обозначая глазницы в уродливом черепе. Он давно не использовал свои умения – давно не перерезал нити – потому так тщедушно смотрелся. Но вся эта видимая слабость означала только то, что маг ждёт удобного случая, чтобы взорваться – для бездумного действа он слишком хитёр. Долгое время он смотрел на сидящего перед ним мальчика, ничего не говоря, и не двигаясь. Он изучал. Находил некое эстетическое удовольствие рассматривать все эти витиеватые рисунки на теле раба.
- Магия принимает разные формы, удивительно, как люди могут её воплотить. – Наконец произнес Салл-Амон. – Это сродни искусству, понимаешь. Не то, что все эти высокомерные маги называют искусством, но искусство иного порядка, возвышенное, отделенное от своего источника.
Мальчик слабо кивнул.
- Ну а мне придется её понять.
- Понять? Вы сможете избавиться от этого? – Он указал на собственные руки.
- Возможно, но ты приспособление другого рода. Ты наше оружие против того, что зреет долгое-долгое время.
- Оружие?
Они были одни. С утра, когда мальчик проснулся, к нему пришли двое опаленных, их он не знал, они позволили Гефне его покормить, а затем увели сюда.
- Все мы, порой, становимся не теми, кем бы нам хотелось быть. Таков мир, сынок. Одни властвуют, другие подчиняются, думаю тебе, как рабу, хорошо известна эта формула. – Он поднялся и подошел к своему столу, вытащил кусок пергамента и перо. – Итак, приступим… для начала мне нужно знать как можно больше о твоём хозяине. О том, кто наложил эти татуировки. Опиши его как можно полнее.
Мальчик задумался и начал описывать.
Волк не смотрел на неё. Он стоял напротив окна и пялился на город, пока двергарка говорила. Восходящее солнце напоминало некий ядовитый диск. Странно, но тучи сторонились его, будто опасались ядовитого прикосновения.
- Что всё это значит?! – Буркнула Гефна. – Я думала, мы исцелим его. А сегодня пришли эти твои псы и отобрали его.
- Мы исцелим его, но для начала проверим одну теорию.
- Теорию?! Когда речь идет о теориях, на ум мне приходит только одно имя!
Волк кивнул и поднял руку, отсекая последующие тирады.
- Знаешь, как перестают быть рабами, Гефна? – Он обернулся к ней, и всякое желание говорить у двергарки тут же отпало. Таким он был… постаревшим, но, вместе с тем ужасающе могучим, будто древним воином, сошедшим с какого-нибудь гобелена или картины. Не дождавшись ответа, Волк продолжил: - Ты не перестаешь быть рабом, если сбежишь от хозяина! Знаешь историю Звездопад?
- Знаю… - Протянула Гефна.
Волк кивнул.
- Рабом ты перестаешь быть, только если прикончишь своего хозяина. Одолеешь его, кем бы он ни был! Бегство от одного хозяина рано или поздно приведет тебя к другому. А убийство одного хозяина, может привести к убийству другого. Мир прост, как бы люди не хотели его усложнить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
