Обложка Скотина IV

Скотина IV

Степан Городничий

0% прочитано
Стандартный
Степан Городничий

Скотина IV

Милость 1

Добро пожаловать в продолжение истории Бориса.

Спасибо всем, кто проявил терпение и не потерялся по дороге.

...

Солнце. Ласковое, приветливое — нормальное такое южное, которое за пять минут объясняет приезжему, что шапку надо было брать белую, воду — с собой, а жить вообще лучше где-нибудь севернее. Стоило выйти из вагона, как парадный мундир мгновенно прилип к спине, а борода зачесалась.

Зато дохнуло морем. Самого моря не видно. Весь горизонт со всех сторон перегораживала высоченная серая стена – метров десять без окон, бойниц и прочих архитектурных излишеств. Бетонная громадина, одинаково пригодная для защиты государственной тайны, содержания особо опасных преступников и воспитания студентов.

Я прищурился. Колючая проволока. Интересно, это чтобы никто не проник в Храм? Или чтобы никто из него не сбежал? Второй вариант почему-то кажется значительно убедительнее.

— Федор Филимонович! Полина щипается!

— Неправда! Он первый мой чемодан толкнул!

— Потому что ты его на мой поставила!

Я прикрыл глаза. Море, солнце, юг. Ага, Федор Филимонович — это теперь я. Две ладони малолетних идиотов, за которых я теперь почему-то отвечаю. Привычно выглядеть солидным господином, умудренным сединами. Подарок моему настоящему возрасту, хотя в теле беззаботного подростка начинает нравится.

— Господа, — произнес я голосом ректора. — Кто кого щиплет, толкает или давит чемоданами — решайте посредством дуэли после заселения. Кто умрет до регистрации, того академия считать студентом не будет. Родственникам придется самим оплачивать доставку тела обратно.

Стало немного тише.

Перрон выглядел совершенно обычно, если не считать количества людей, которые делали вид, что оказались здесь совершенно случайно.

Оберов в парадных золотых мундирах я насчитал шестнадцать. Наблюдателей не меньше. Охраны без мундиров — раза в четыре больше. Еще попадались прочие неприметные личности, которые просто стояли, смотрели и ничего не делали. Самые опасные, по моему опыту.

Из прибывшего состава студенты высыпали разноцветной толпой. Кураторы пытались пересчитать подопечных, подопечные пытались потеряться. Слуги таскали сундуки, чемоданы и баулы. Особо обеспеченные семейства руководили разгрузкой мобилей.

Надо же, у группы Бориса мобилей только два. У княжон четыре штуки, причем один, судя по размерам — исключительно для перевозки шляп. Вот она, классовая пропасть.

— Федор Филимонович, мне не говорили, что тут так жарко, — возмутилась Полина.

— Где можно перекусить, живот к спине прилип, — добавил Павлик.

Мои подопечные, как и ожидалось, немедленно разбились на две враждующие кучки и засеменили за мной. По дороге кучки несколько раз менялись составом, один раз чуть не объединились против торговца мороженым, но потом снова вспомнили старые обиды.

Егор вышел из дальнего вагона отдельно. Рядом маячил Чижик и Кристина. Троица держалась от нас подальше. Чижик зачем-то натянул шапку почти до носа, хотя на улице было градусов сорок. Кристина рядом сияла лысой головой, словно второй источник солнечного света, и периодически пыталась эту шапку с него содрать.

Последним выбрался преступный мир. Шакал ступил на перрон, огляделся обреченно, слишком много представителей закона на квадратный метр. Коротко махнул рукой. Из вагона выкатили красный саквояж. Два человека подхватили его и, воровато озираясь, растворились в толпе.

Паша проводил общак тяжелым, ревнивым взглядом. Я таким же, учитывая, что знаю содержимое.

Впереди имелась только одна дорога. Она упиралась в неприметное серое здание в основании стены. Ни вывески, ни герба, ни привычного «Добро пожаловать». Ворота гостеприимно распахнуты.

Мы влились в общий поток.

Внутри обнаружился огромный зал, больше всего напоминающий МФЦ — место, где одновременно оформляют на каторгу, переселяют народы и выдают справки об отсутствии справок.

Стоек было двадцать. Над каждой светилась цифра, под каждой толпились, толкались и кричали. Размахивали бумагами, требовали распорядителя, кто-то доказывал, что его сын не может стоять в общей очереди, потому что приходится троюродным племянником кому-то настолько великому, что имени этого человека никто никогда не слышал.

Секретари терпеливо никого не слушали. Вот она. Цивилизация. Чувствую себя почти дома.

— Федор Филимонович, а нам куда?

— Туда, где меньше очередь.

— А если там не наше?

— Значит, нас пошлют в другую. Главное преимущество развитой бюрократии — дорогу всегда подскажут.

К относительно свободной стойке удалось пробиться только благодаря совместной комплекции Федора Филимоновича, Павлика и Юли. Противопоставить такой тройке может разве что тяжелый танк.

Секретарь за столом был тощий, бледный и настолько молодой, что толстые круглые очки, похоже, выдали ему вместе с должностью для солидности.

Он поднял на меня скучающий взгляд.

— Учебное заведение?

— Московская Полимагическая академия.

Перо в его руке шевельнулось.

— Куратор?

— Ваш покорный слуга. Федор Филимонович Котеночкин.

Перо замерло.

— Количество прибывших?

— Две ладони студентов по обмену.

— Бумаги.

— Извольте.

Я выложил на стол свитки с приказом, направлениями, списками и еще какими-то бумагами, смысл которых не понимал даже человек, их подписавший.

Стол мигнул. Свитки провалились внутрь древесины. По поверхности побежали тонкие разноцветные линии.

— Сначала вы, — сообщил секретарь. — Обе ладони на поверхность. Не убирать до окончания проверки.

Вот сейчас окончательно узнаем, насколько хорошо работает Серебряная Вуаль.

Я положил руки на стол.

Тепло, холод. Потом столешница под пальцами мелко задрожала. На мгновение показалось, что артефакт понял про меня что-то лишнее. По спине пробежал неприятный холодок. Стол полыхнул красным.

— Кхм, — сказал секретарь.

Очень плохое «кхм».

Так врачи говорят перед фразой «присядьте, пожалуйста», или следователи перед предъявлением ордера. Ага, и священники так кашляют, когда уже поздно молиться.

Я приготовился.

Стол мигнул желтым. Потом синим. Опять красным. И вдруг радостно засиял всеми цветами радуги.

На груди поверх парадного мундира проступила толстая синяя полоса. Рядом со всеми прочими знаками отличия.

— Личность удостоверена. Полномочия куратора подтверждены. Группа принята к регистрации.

Серебряная вуаль сделала свое дело, внутри отпустило.

— Далее называю фамилию, — прогнусавил секретарь, — Студент подходит незамедлительно. Обе ладони держать на столе до сигнала. Сопровождение указывать сразу. Прошу процедуру не задерживать.

Секретарь поправил очки.

— Карпов. Готовится Черепанова.

Сима робко подошел к столу.

— Федор Филимонович…

— Руки клади.

— А вдруг больно?

— Самуил, если оторвет — академия выдаст новые.

Сима побледнел. Секретарь посмотрел на меня поверх очков.

— Не выдаст. Не положено. В случае утраты конечностей студент снимается с обучения.

Сима побледнел еще сильнее.

Я укоризненно посмотрел на секретаря.

— Ну зачем вы так? Ребенок же.

— Сопровождение? — спросил секретарь не дрогнув.

— Один слуга. Гаврила Мышкин.

Стол замигал. Сима зажмурился. Через три минуты на груди у него появилась голубая метка.

— Регистрация завершена. Черепанова…

Просто, надежно и настолько медленно, что через десять минут от духоты, мух и детских голосов хотелось кого-нибудь придушить.

Княжна Арина стояла чуть поодаль в окружении своей свиты, двух мамок, трех слуг и женщины, чья единственная обязанность, состояла в том, чтобы держать кружевной зонтик. Примерно на третьем студенте княжна не выдержала.

— Федор Филимонович.

Я сделал вид, что не слышу.

— Федор Филимонович!

— Да, Арина Леонтьевна.

Княжна нахмурилась.

— А где жирный?

Эх, Арина. Видит Вечный ученик — я давал тебе шанс исправиться.

— Арина Леонтьевна, — произнес я мягко. — Не забывайте, что вы не просто молодая леди. Вы светлая княжна. Представительница одного из важнейших родов Империи. Поэтому слово «жирный» в ваших устах совершенно неуместно.

Арина притворно кивнула.

— Оно оскорбляет не только вашего соратника, — добавил я басом, — Но и всех представителей земляной магии. Включая меня.

У секретаря дернулся уголок рта.

— Я просто переживаю, — заявила княжна с ангельской улыбкой, — что один из моих соратников может отстать.

Свита дружно хихикнула.

— Какая трогательная забота, — продолжил я, — Борис остался на перроне. Мы проходили мимо кафетерия. Видимо, решил перекусить. Дальняя дорога, стресс, молодой растущий организм.

Хихиканье усилилось.

— Кстати, — добавил я, — раз уж вы так обеспокоены судьбой товарища, сходите и лично его поторопите.

Арина моргнула.

— Что?

— Сходите за Борисом.

— Я?

— Вы.

— Я княжна! Я не девочка на побегушках!

— В данный момент вы представитель Московской Полимагической академии и обязаны выполнять распоряжения куратора.

Зонтик над ее головой слегка качнулся.

— Можете передать Борису, что у него ровно минута, чтобы явиться на регистрацию.

Я достал часы. Массивные, на серебряной цепочке. Щелкнул крышку.

— Отсюда до кафетерия метров сто. Даже мне интересно, способен ли Скотинин преодолеть это расстояние за минуту.

Княжна замерла. Я отчетливо увидел тот прекрасный момент, когда возмущение в глазах сменяется живым научным интересом.

Вот. Правильная мотивация — великое дело.

— Хорошо, — произнесла она. — Я схожу.

Какая замечательная девочка.

— Продолжаем, — сказал секретарь.

— Разумеется.

—Зайцев, готовится Щукина.

— Тараканова.

Юля чинно положила руки.

— Сопровождение.

— Горничная и диетолог.

— Тараканов, готовится Елисеева.

Паша возник неизвестно откуда.

— Обе руки.

— Я знаю.

— Тогда зачем одну положил?

— Вторая занята.

Он продемонстрировал пирожок.

— Доешь, — посоветовал я.

— Не задерживать! — рявкнул секретарь.

Паша с тяжелым вздохом убрал пирожок в карман.

Стол загудел и покрылся оранжевыми пятнами. На груди у Паши появилась голубая метка, но не обычная, а перечеркнутая черным крестом.

Секретарь привстал и раззявил рот. Очки сползли на кончик носа.

— Последователь Темного пути. Очень неожиданно. Павел, у вас есть личная охрана?

Павлик округлил глаза и завертел головой. Остановился взглядом на мне, ища поддержки.

— Нет, только водитель. Иван. Ваня.

— Адептам Темного пути рекомендуется перемещаться только в сопровождении лицензированной охраны. Если у вас нет своих телохранителей, Храм обязан предоставить государственных. В случае отказа, вы обязаны подписать уведомление, что ознакомлены с последствиями.

— Мы не будем ничего подписывать, — сказал я, — Павлик будет рад, если о его безопасности позаботятся профессионалы.

— Елисеева, Тамара.

Несостоявшаяся супруга шагнула вперед. Фамилия девичья, развод окончательный. Даже немного жаль.

…

— Берия, — произнес секретарь и оглядел толпу.

Вот и приехали. Я аккуратно поднес ладонь к виску.

— Егор живо подведи это лысое недоразумение.

— Повторяю — Берия, Готовится Девяткин.

Егор появился почти сразу, подталкивая Кристину вперед. Девица упиралась, намертво вцепившись в Чижика.

— Не пойду.

— Пойдешь.

— Не хочу.

— Кристина, — сказал я голосом Федора Филимоновича, — отцепитесь от молодого человека и положите обе ладони на стол.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— А он никуда не уйдет?

— К сожалению, нет.

Кристина нехотя подошла, осмотрела стол, потрогала носком ножку. Задрала юбку и занесла колено.

Стол вспыхнул. Секретарь нахмурился. Потом поправил очки.

— Нет, с ногами на него залазить не надо.

Раз. Два. Три.

На груди серого платья медленно проступила голубая полоска.

— Сопровождение?

Кристина ткнула пальцем через плечо.

— Во. Чижик.

Секретарь перевел взгляд.

— Имя, фамилия?

— Чижов Евгений.

— Статус сопровождающего?

Кристина задумалась. Чижик тоже задумался. Получалось у обоих одинаково плохо.

— Этот… — наконец выдала она. — Массажист.

Перо заскрипело.

Я отвернулся, лицо Федора Филимоновича не должно сейчас улыбаться.

— Граф Власов, готовится Барон Скотинин.

— Скотинин будет через минуту, — сообщил я. — Отлучился в уборную.

— Процедуру задерживать недопустимо.

— Сейчас приведу лично.

…

До уборной я дошел чинно, внутрь влетел уже быстрее. Свободная кабинка нашлась одна. Узкая. С моими габаритами пришлось входить боком.

Закрыл дверь. Снял мундир, чуть не застряв локтем между стеной и бачком.

Переключил милость, снимая оба образа.

Мир качнулся. Тело потяжелело иначе, лицо стянуло, чужая борода исчезла. Тело уменьшилось в нужных местах и увеличилось в ненужных. Стало чуть легче дышать.

Операция «подогнать Скотинина» заняла минут семь, исключительно из-за архитектурных особенностей уборной.

Разумеется, самое интересное я пропустил. Толпа у нашей стойки стала раза в три плотнее. Люди с соседних регистраций тоже начали поворачиваться. Есть у человека замечательное качество — свои проблемы не важны, если рядом у кого-то проблемы смешнее.

Картина открылась прекрасная. У нашей стойки был скандал.

За спиной Митрофана стояла Кристина и корчила рожи. Довольная. С выбитым передним зубом. С сияющей голубой меткой официально зарегистрированной студентки Храма Нерадивого.

Она увидела меня и радостно помахала рукой.

Перед стойкой застыла Арина. На ее лицо было больно смотреть.

— Как вы могли зарегистрировать ЭТО?!

Кристина перестала махать.

— Чево «это»?

— Это чучело!

— Я те дам чучело! Сама чучело!

Егор мгновенно поймал Кристину за плечи. Митрофан поймал Егора. Чижик зачем-то поймал Игоря, который аккуратно пятился в сторону.

Секретарь сохранял удивительное спокойствие. Наверное, при приеме на работу здесь отдельно проверяли способность наблюдать за катастрофой и не проявлять человеческих эмоций.

— Леди, регистрация студентки Берии проведена в полном соответствии с протоколом.

— Я Берия!

— Очень рад.

— Княжна Арина Леонтьевна Берия!

— Поздравляю.

— Вы знаете, кто мой отец?!

Я закашлялся. Некрасиво смеяться над чужим горем.

— Это место предназначалось мне!

— В ведомости указано: «Княжна Берия». Без имени.

— Потому что это очевидно!

Секретарь посмотрел на Кристину. на Арину.

Кристина дернулась.

— Я щас ей…

— Тихо, — прошипел Егор.

Арина развернулась к свите. Свита немедленно сделала лица людей, которые полностью поддерживают госпожу, но предпочитают делать это метров с пяти.

— Позовите старшего!

Секретарь вздохнул, нажал пальцем на край столешницы. Через полминуты появился распорядитель. Высокий мужчина в белом мундире. Лицо человека, который давно осознал, что человечество несовершенно, и с этим смирился.

— Что произошло?

— Эти люди украли мое место!

— Кто именно?

Арина резко ткнула пальцем в Кристину.

— Она!

Распорядитель посмотрел, моргнул. Перевел взгляд за спину.

— Они родственницы?

— Нет!

— Да, — одновременно пискнул кто-то из слуг.

Княжна медленно повернула голову.

— То есть… формально.

— Насколько близкие?

Тишина.

Кристина гордо выпятила грудь. В отличие от сестры ей было что выпячивать.

— Сестры мы.

Арина издала звук, который обычно издает чайник за секунду до того, как срывает крышку. Распорядитель развел руками.

— Тогда я совершенно не понимаю предмета спора. В ведомости указана фамилия. Студентка Берия прибыла. Прошла проверку личности и статуса, после чего была зарегистрирована.

— Но это должна была быть я!

— Возможно.

— Что значит «возможно»?!

— Именно это и значит. У меня отсутствуют сведения, чтобы утверждать обратное.

— Отмените регистрацию.

— Невозможно, — ответил секретарь.

— А добавить еще одного студента?

— Нет.

— Заменить?

— После завершения идентификации — нет. Леди, произошла досадная ошибка со стороны направляющего учебного заведения. Где ваш куратор? Возьмите письменное объяснение – по какой причине на платформе оказалось несколько лиц с одной фамилией.

Вот она. Бюрократическая бездна. Здесь человека не посылают к черту, ему просто объясняют, что черт находится в другом ведомстве, и принимает по вторникам.

— Где Федор Филимонович?! — взревела Арина.

Я тихонько попятился.

— Его здесь нет!

— В таком случае мы отправим официальный запрос в Московскую Полимагическую академию. После получения ответа вопрос будет рассмотрен в установленном порядке.

— Когда?!

— Обычно переписка занимает от трех до восьми месяцев.

Я не выдержал, хрюкнул. Арина услышала, и наши взгляды встретились.

— Ты.

— Я.

— Скотина, где Федор Филимонович?!

— Откуда мне знать?

— Он послал меня за тобой, тебя не было в кафе!

— Значит, разминулись.

— Я проверила весь перрон!

— Кажется, сильно разминулись.

Арина сузила глаза. Умная девочка. Не настолько, чтобы понять, что произошло, но достаточно, чтобы почувствовать запах подложенной свиньи.

— Это ты устроил.

— Что именно?

— Всё!

Я развел руки в стороны.

— Слишком широкий объем обвинения. Нужна конкретика. Я только что подошел.

— Она зарегистрировалась вместо меня!

Я посмотрел на Кристину. Та сияла, ковыряя пальцем дырку между зубами. Сочувственно покивал и развел руками.

— Действительно неприятно, но, к сожалению, сделать ничего нельзя.

Арина задохнулась.

— Княжна Берия — одна штука, — добавил я, — Нельзя принять вторую, чтобы не нарушать отчетности.

— Ты издеваешься?!

— Ни в коем случае. Отчетность — дело серьезное.

Кристина засмеялась.

— А ТЫ ЗАТКНИСЬ, ДУРА ЛЫСАЯ!

— Чево ты сказала?!

— Кристина! — рявкнул я. Если бы тут был Федор Филимонович, он бы сказал — ты теперь студентка Храма, веди себя соответственно.

— А как?

Хороший вопрос. Я посмотрел на распорядителя. Тот подумал.

— Желательно воздержаться от совершения тяжких уголовных преступлений в первые сутки. Или хотя бы не оставлять свидетелей. Или иметь возможность заплатить им за молчание.

— Слышала? Деньги есть?

Кристина похлопала себя по бокам, помахала подолом и серьезно кивнула.

— До завтра потерплю.

— Арина Леонтьевна, — продолжил я, — вы же светлая княжна. Неужели позволите маленькой бюрократической ошибке вывести себя из равновесия?

Она очень медленно повернулась ко мне.

— Скотинин. К тебе будет отдельный разговор. — Мой отец этого так не оставит!

— Крым не относится ни к одной общности Палмы, — неожиданно жестко перебил секретарь. — Храм Нерадивого не подчиняется Империи и находится под прямым управлением Совета Пилигримов. Титул вашего отца здесь не дает вам административных полномочий.

Одновременно выдвинулась Юля и заслонила меня от угрозы.

Мило.

— Да он камня на камне…

В зале стало тихо. Секретарь медленно снял очки.

— Прошу закончить фразу, леди. Мне кажется, или я услышал угрозу разрушения Храма?

Свита за ее спиной разом стала еще дальше. Княжна осеклась, все-таки дура не полная. Распорядитель сделал кому-то знак. Почти мгновенно рядом появились четверо охранников.

— Леди, вам придется вернуться на перрон. Ближайший состав на материк отправляется через два часа. До этого времени можете находиться в гостевой зоне.

— Я не поеду!

— Как пожелаете. После полуночи нахождение незарегистрированных лиц на территории станции запрещено.

— И что вы сделаете?

Распорядитель улыбнулся очень вежливо.

— Этого не проверяли уже несколько лет, и вам не советую.

Арина Леонтьевна удалилась красиво, гордо, с прямой спиной. В сопровождении четырех охранников, трех слуг, двух мамок и женщины с зонтиком. Поток выражений, которые светлым княжнам определенно не полагалось знать — не прекращался. Последнее относилось преимущественно ко мне.

— Ненавижу вас всех.

…

— Скотинин, руки на стол — продолжил секретарь.

— Сопровождение.

— Дядька, Егор Савушкин.

— Зарегистрирован.

Голубая нашивка мягко появилась рядом с отметкой птоманта.

Вот и всё. Барон Борис Скотинин официально прибыл в Храм Нерадивого.

…

Минут через тридцать все закончилось. Мои подопечные получили голубые полосы. Багаж проверили, сопровождающих пересчитали.

Чижика почему-то обыскали дважды. Видимо, опытные люди.

Секретарь погасил стол и вопросительно посмотрел на распорядителя.

— Не понимаю, где куратор группы?

— Котеночкин зарегистрировал группу? Полномочия подтвердил?

— Да, формальности соблюдены.

— Платформу покидал?

— Сигнала не было.

— Отправляйте студентов по разнарядке. Если найдете тело — не забудьте правильно оформить покойника.

Нашу группу отделили от остальных и повели к дальней стене зала.

— А дальше куда? — спросил Паша.

— Может, обратно? — с надеждой предположил Игорь.

— Не каркай, — буркнул я.

Секретарь приложил ладонь к небольшой черной пластине.

Что-то низко загудело, стена дрогнула. Целая секция шириной метров пять бесшумно ушла в сторону. Нас залило солнцем, ударило шумом. Звонками, ревом моторов. Музыкой.

Студенты впереди разом остановились. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Даже меня слегка тряхнуло.

За стеной не было монастыря. Не было древних башен. Не было мрачных келий, храмовых куполов и пыльных улочек, по которым полагалось ходить мудрым старцам. Не было привычных грязных улиц, покрытых лошадиным навозом, копоти и извозчиков.

За стеной начинался город. Нет, не так. Город было в Москве. А здесь… начинался мегаполис. Широченная улица уходила вдаль между многоэтажными зданиями из стекла, белого камня и металла.

По идеально ровному черному покрытию в несколько рядов неслись мобили — низкие, блестящие, совершенно непохожие на столичные гробы на колесах. Над перекрестком сами переключались цветные сигналы. По центру улицы скользили длинные серебристые вагоны без лошадей и без видимого двигателя.

На фасадах двигались огромные изображения. Над крышами кружили какие-то машины. Вдалеке поднимались башни этажей в тридцать. А между ними, в голубом просвете, наконец показалось море.

Я застыл. Последний раз нечто подобное видел в другой жизни.

Все замолчали, даже столичные хлыщи. Кристина перестала дергаться и ковырять в носу.

Рядом тихо произнес Игорь:

— Это… Храм?

Секретарь обернулся.

— Добро пожаловать в Храм Нерадивого.

Чижик вытянул шею.

— Боря…

— М-м?

— А тут бордель есть?

Милость 2

Огромное движущееся изображение на ближайшем фасаде сменилось.

Сначала появилась улыбающаяся девушка. Потом молодой человек. Потом они одновременно рассыпались на тысячи светящихся точек, уступив место строгой надписи:

МИР — ЭТО НЕ СТЕНЫ. МИР — ЭТО СВЯЗИ!

Надпись продержалась несколько секунд.

РАЗОРВИТЕ ТРИ ПРАВИЛЬНЫЕ — ОСТАЛЬНОЕ РУХНЕТ САМО!

ХРАМ НЕРАДИВОГО ПРИВЕТСТВУЕТ НОВЫХ СТУДЕНТОВ!

Ниже побежала строка:

Вводные курсы начинаются завтра. Прикладной шпионаж. Легендирование. Социальная инженерия. Экономика управляемого дефицита. Компрометация власти. Основы безмагической диверсии.

Я перечитал. Потом еще раз.

— Боря, — осторожно шевельнулся Свин в голове.

— Молчи.

— Я только хотел сказать, что это очень похоже на…

— Я сам вижу.

Позади нас загудело.

Секция стены медленно пошла обратно. Перрон, состав, золотые мундиры оберов — всё сузилось в серой щели, и стена сомкнулась.

— Хватит глазеть по сторонам и изображать деревенщин, — потребовал Власов. — Мы цвет столичной аристократии.

— Кто? — переспросил Чижик.

— Не ты.

Над головой совершенно бесшумно проплыла серебристая машина размером с карету. Ни крыльев, ни винтов. Она отразилась в стеклянном фасаде, скользнула между башнями и исчезла за крышами. Кристина проводила ее открытым ртом и врезалась лбом в фонарный столб.

Я еще раз оглядел улицу. Получалось плохо.

Неподалеку стояла небольшая стеклянная будка. По форме — обычная остановка. На прозрачной стене горели цветные линии с цифрами, мигали кружки.

— Если Федор Филимонович объяснил правильно, нам сюда, — сказал я.

— Мы туда все не поместимся, — заявил Власов.

После утраты одной княжны вся свита мигом собралась вокруг второй. Рыжикова от такого внимания сначала вспыхивала, как маков цвет, но быстро освоилась и теперь держала подбородок так, будто город построили исключительно ради ее приезда.

— Сейчас подойдет большой сарай с цифрой семнадцать и всех заберет.

Власов подозрительно прищурился.

— Откуда знаешь, Скотина?

— Схему прочитал.

— А почему мы должны ехать без куратора? Где Котеночкин?

— По делам отлучился. Я назначен старшим.…

Через пару минут к остановке подкатил трехрогий троллейбус. Двери открылись сами.

— Проезд для студентов Храма бесплатный, — объявило Око. — Сопровождающие оплачивают проезд самостоятельно.

Чижик замер на ступеньке.

— А массажисты считаются сопровождением?

Око повернулось к нему.

— Для получения ответа необходимо уточнить характер оказываемых услуг.

Троллейбус тронулся. Половина столичной аристократии дружно попадала друг на друга. Я остался стоять, потому что заранее взялся за поручень. Вот такой я коварный и мстительный.

Поездка заняла двадцать минут. За это окончательно оформилась мысль — Крымский Храм не был ни храмом, ни академией, ни даже закрытым городом.

Он был моделью мира.

Кварталы менялись один за другим. Белые здания из стекла уступали место тесным каменным улицам. Дальше потянулись фабричные трубы, склады, железнодорожные ветки. За ними — богатые особняки, банк с колоннами, казармы и площадь перед дворцом.

Возле перекрестка две группы студентов дрались за типографию. Не кулаками — объявлениями. Одни заклеивали стены листками о банкротстве городского банка. Другие срывали их и развешивали портреты какого-то человека с подписью: «Он украл ваши вклады».

На соседней площади пожилой преподаватель ходил между спорящими толпами и время от времени поднимал таблички:

Армия задержала жалование на два месяца.

В столице исчезло зерно.

Наследник престола тайно сменил веру.

После каждой таблички толпы перестраивались, меняли лозунги.

— Похоже на практику, — заметил я.

— А кого они практикуют? — спросила Юля.

— Выбирать, кто виноват.

На следующем перекрестке стояла модель военного обоза. Вокруг суетились студенты с совершенно невинными лицами.

Идея понятна. Не ломать обоз, не убивать солдат и не взрывать мост. Сделать так, чтобы мост был цел, враг находился рядом, приказ был отдан — а армия все равно осталась на месте.

— Следующая остановка — Торговая дуга, — сообщило Око. — Дворец покупок, модные галереи, ювелирный пассаж, рестораны двенадцати миров.

Княжеская свита оживилась.

— Мы сойдем здесь, — объявил Власов.

— Не советую.

— И че ты нам сделаешь? Алефтина Рудольфовна желает осмотреть город.

Рыжикова ничего такого явно не желала, но отступать перед собственной свитой было поздно. Двери открылись.

— Боря, — укоризненно произнес Свин. — Куратор не должен так радоваться естественному отбору.

Око над дверью повернулось ко мне.

— Студент Скотинин. Утрата части группы отмечена.

— Это добровольное разделение. Мы точно знаем, где они вышли и по какой причине.

— Поправка принята. Часть группы оставлена для наблюдения.

До общежития я старался больше ни с кем не разговаривать.

Следующим пунктом программы стал обед. Не потому, что так было указано в расписании, а потому, что Паша уже десять минут демонстративно умирал от голода и начал поглядывать на Чижика как на блюдо сомнительное, но съедобное.

Столовая занимала первый этаж целого корпуса. Стекло, металл, длинные ряды столов. Ни поваров, ни официантов. У дальней стены светились изображения блюд, а над линией прилавков стояло очередное Око на высоком постаменте.

— Выберите рацион, — предложило оно. — Стоимость будет списана с личного счета.

Паша насторожился.

— А сколько можно?

— Согласно вашему текущему статусу — без ограничений. Питание входит в стоимость обучения.

Лицо Паши просветлело. В нем появилось выражение человека, который наконец встретил достойного противника.

На восьмом подносе я начал подозревать, что Храм допустил ошибку в экономической модели.

— Павел, ты уверен?

Око повернулось к толстяку.

— Студент Тараканов. За обнаружение уязвимости в формулировке «без ограничений» начислено три балла по ресурсному мышлению. За бессмысленное потребление сверх физиологической нормы снят один балл.

Паша медленно отодвинул девятый поднос и рыгнул.

Чижик тем временем обнаружил автомат с напитками и выяснил, что один стакан можно наполнить пятью разными жидкостями. Кристина смешала все пять, отпила и побагровела.

— Новый рецепт зарегистрирован, — тут же оживилось Око. — Предварительное название — «Кишечная диверсия». Автору начислен один балл по импровизированной алхимии. Для подтверждения результата требуется доброволец.

Чижик отступил на шаг.

— Храму нужны герои, — сказала Кристина и протянула ему стакан.

…

Общежитие оказалось высоткой этажей в двадцать. Внутри — просторный холл, стойки, почтовые ящики, доски объявлений и лифты. На стенах висели правила проживания. Их было столько, что любое нарушение становилось вопросом времени.

В лифте тоже стояло Око.

Чижик посмотрел на него. Оно тоже посмотрело на Чижика.

— Даже не думай, — предупредил я.

— Я ничего не делаю.

— Кнопки не трогай.

Разместили нас в парных блоках. Комната студента и маленькая смежная для прислуги. Тем, кому слуга по статусу не полагался, выдавали одинарные.

Убедившись, что группа официально заселена, я заперся в комнате. Вытащил тяжелый мундир Федора Филимоновича, встал перед зеркалом и активировал Серебряную вуаль.

Лицо поплыло. Подбородок потяжелел. Борода вылезла с такой скоростью, что любой парикмахер застрелился бы от профессиональной зависти. Плечи сузились, живот уверенно двинулся вперед и вбок.

Через минуту из зеркала на меня смотрела наглая физиономия ректора.

— Красавец, — сказал я отражению.

Федор Филимонович зыркнул так, будто собирался отчислить меня за эту фразу.

Милость ожила. Сообщения посыпались одно за другим.

Регистрация временного представителя завершена.

Место проживания подтверждено.

Получены учебные документы.

Получена карта территории.

Состав группы: неполный.

Назначено собеседование с проректором по внешним образовательным программам. Сегодня, 16:30.

До собеседования оставалось двадцать две минуты.

Я вышел в коридор. Громко, тяжело, с достоинством. Федор Филимонович не ходит, он неотвратимо приближается.

Первая дверь распахнулась, наружу высунулась голова Игоря Девяткина.

— Федор Филимонович! Мы вас потеряли!

— Девяткин, — перебил я, заглянув ему через плечо. — Как ты успел загадить номер за семь минут после заселения?

— Полина!

Дверь приоткрылась.

— Да, Федор Филимонович?

— Поменяйся комнатой с Борисом.

— Зачем?

— У него смежная с кухней, ему вредно, а тебе пригодится для кулинарной практики.

Дверь медленно закрылась.

В соседнем номере обнаружились Кристина и Чижик. Сидели на кровати, к счастью, одетые. Рвали простыню на полосы.

— Кристина, у тебя известная фамилия и молодой мужчина в качестве личного слуги.

— Это же Чижик.

Чижик важно кивнул.

— Чижик — это я.

— У Чижика не вполне кристальная репутация. Подумай, не нанесет ли такое соседство ущерб фамильной чести. Могут пойти пересуды.

Я вышел. Некоторые педагогические задачи должны решаться естественным путем.

— Федор Филимонович!

Юля догнала меня у лифта, схватила за рукав и потащила к окну.

— Можно вас на пару слов лично?

Она посмотрела мне в лицо, прищурилась, потом расплылась в улыбке.

— Боря, как ты замаскировался славно!

Я даже не удивился.

— Как узнала?

Юля задумалась.

— По тому, как ты на всех смотришь. Неужели я своего Борюсика и не узнаю.

— Вообще это как-бы секрет, — прошептал я.

— Настоящий Федор Филимонович где? — также шепотом спросила она.

— Уехал по делам.

Юля прищурилась еще сильнее.

— Ты его зарезал?

— Что?!

— Я не осуждаю. Надо — значит надо. Митрофан труп спрятал?

— Юля…

— А-а. Все поняла. Могила.

Лифт открылся. Внутри стояло Око. Оно повернулось к Юле, потом ко мне. Потом обратно.

— Межличностная дистанция преподавателя со студенткой ниже рекомендованной. Студентка Тараканова — плюс пять баллов по первичной адаптации. Куратор Котеночкин — минус два балла репутационной устойчивости.

Мы с Юлей одновременно отступили друг от друга.

— Чего? — спросила она.

— Информационное уведомление, — ответило Око.

Двери начали закрываться.

— Найди остальных, — сказал я. — Тех, кто вышел у Торговой дуги. К моему возвращению все должны быть в общежитии.

…

Административный корпус располагался в центре города. Белый камень, стекло, металл, фонтаны. На входе меня просканировали. Потом еще раз. На третьем посту спросили фамилию. На четвертом уже знали, кто я, куда иду и насколько опоздал.

На две минуты. Неприятно эффективные люди.

Кабинет проректора находился на двенадцатом этаже. Из окна открывался такой вид на море, что ради него я бы тоже согласился быть проректором.

Сам проректор оказался человеком лет пятидесяти. Сухой, седой, без единой лишней детали — ни в одежде, ни в движениях, ни в лице. Такие люди не повышают голос.

— Федор Филимонович Котеночкин?

— К вашим услугам.

— Герман Карлович Рутковский. Проректор по внешним программам.

Рукопожатие. Взгляд внимательный, цепкий.

— Присаживайтесь.

Я опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло.

На стол легла тонкая папка.

— Московская Полимагическая академия. Две группы по семь студентов. Обмен сроком на шесть месяцев. Все верно?

— Экспериментальная программа, — ответил я. — Академия просила учитывать обе группы отдельно от общего набора.

— Вам отказано. В Храме нет особых условий для столичных студентов. Происхождение, титулы и политический вес семьи здесь не дают преимуществ.

— А деньги?

— Дают. Но только пока ваши студенты могут их удержать.

Я уважительно кивнул.

— Ваши подопечные включаются в общий рейтинг, — продолжил проректор. — Академическая подготовка, полевая практика, индивидуальные задания, групповая работа, межгрупповое противодействие. Сохранение легенды, причиненный эффект и цена результата.

Он развернул ко мне лист.

Я начал читать. Потом перечитал заголовки.

— Герман Карлович.

— Да?

— Это точно учебное заведение?

— Безусловно.

Я ткнул пальцем в первую строку.

— «Основы промышленной диверсионной деятельности».

— Первый модуль.

— «Экономическая топология государства».

— Поиск узлов, от которых зависит устойчивость хозяйства.

— «Управляемый дефицит».

— Хлеб, топливо, деньги, лекарства, сведения. Студент учится создавать недостаток не там, где товара мало, а там, где страх перед недостатком запускает цепную реакцию.

— «Бюрократическая остановка».

— Как обездвижить учреждение, не нарушив ни одного его правила.

— «Расслоение военного управления».

— Как сделать так, чтобы приказ был отдан, получен, правильно понят — и все равно не исполнен.

Я поднял глаза. Рутковский не шутил.

— «Компрометация символов власти»?

— Человек может пережить дурного монарха. Государство не переживет убеждения, что всякая власть постыдна, всякий закон продажен, а всякая общая цель — обман.

— «Провокация»?

— Практическая.

— «Соблазнение»?

— На выбор со второго модуля. Большинство берет.

— Почему?

— Полезное практическое применение.

— «Создание ложной доказательной базы»?

— Только теория на первом курсе.

— Слава Вечному ученику.

— Нет такого предмета.

Я откинулся на спинку. Кресло снова заскрипело.

Проректор коснулся черной пластины на столе.

Над нами развернулась прозрачная карта. Не географическая. Сеть из тысяч светящихся точек: города, склады, дороги, банки, дворцы, казармы, типографии. Между ними тянулись нити. Одни были толстыми, другие едва заметными.

— Любой мир держится на связях, — сказал проректор. — Монета имеет цену, пока люди верят казначейству и банкам. Приказ имеет силу, пока провинция признает столицу. Армия существует, пока ее кормят, снабжают и убеждают, что командиры не пошлют на убой. Завод работает, пока сырье приходит вовремя, рабочие выходят в смену, а счетоводы принимают одни и те же цифры за правду.

Он коснулся трех точек.

Одна нить погасла. За ней вторая. Потом сразу десяток. По карте прокатилась темная волна. Замерли фабрики, потускнели склады, военные части отрезало от столицы. Через несколько секунд сияющая сеть превратилась в груду отдельных огоньков.

— Обычный диверсант взрывает мост, — продолжил Рутковский. — Хороший добивается, чтобы мост никто не ремонтировал. Очень хороший — чтобы обе стороны обвинили друг друга в том, что мост никогда не был построен. Наш выпускник должен найти несколько связей, разрушение которых заставит систему уничтожать себя самостоятельно.

Я посмотрел на погасшую карту.

— Как быстро?

— Зависит от задачи. Экономический паралич — от трех суток. Потеря управляемости — от одной недели. Распад военного командования — иногда несколько часов, если противник заранее подготовил собственные слабости.

— А если не подготовил?

— Все готовят, Федор Филимонович. Жадностью. Страхом. Честолюбием. Невежеством. Мы лишь учим находить подходящее.

…

За окном сияло море. По набережной гуляли люди, смеялись, ели мороженое. Где-то внизу звякнул троллейбус.

Рутковский открыл папку на другой странице. Десятки кругов, соединенных тонкими линиями. Покосился на что-то над моей головой.

— У вас достаточный уровень доступа, чтобы понимать — Храм создавался для работы за Пределом. В мирах, куда нельзя провести армию. Иногда проход способен пропустить лишь одного человека. Иногда он существует несколько минут и больше не открывается. Иногда по ту сторону не действует наша магия, милость становятся бесполезной, а местные законы природы запрещают половину привычных умений.

— И вы забрасываете туда студентов?

— Выпускников. Студенты развлекаются на материке. Сначала открывается малый проход. Туда можно отправить небольшую подготовленную группу. Они не победят армии. Они сделает так, что армии перестанут доверять друг другу. Лишат фабрики сырья и кредита. Убедят провинции, что столица больше не имеет права приказывать. Когда откроются большие порталы — по ту сторону не должно остаться экономики, способной вести войну, власти, способной собрать страну, и командования, способного организовать сопротивление.

Я вспомнил собственный мир. Биржи. Банки. Электростанции. Железные дороги. Сети связи. Миллионы людей, уверенных, что утром в кране будет вода, а карточка останется деньгами. Сколько связей потребуется разорвать там? Три, как обещала надпись? Или одной будет достаточно?

— А город? — спросил я. — Светофоры, высотки, транспорт. Вы это принесли из других миров?

Рутковский слегка улыбнулся.

— Каждый учебный сектор воспроизводит устройство одной из известных цивилизаций. Не облик — принципы. Здесь есть миры магические, безмагические, промышленные, родовые, торговые, теократические. Студент обязан уметь действовать в любом. Поэтому отдельные дисциплины посвящены культурной мимикрии, чужим языкам, технике без милости, быту без слуг выживанию без права пользоваться собственным именем.

Вот, как раз перед вашим приходом оценивал курсовые работы.

— «Нулевой ресурс» — вас выбрасывают в незнакомом городе без денег и документов. Через сутки вы должны иметь ночлег и источник дохода. Через неделю — доступ к первой закрытой системе.

«Чужая обыденность» — студент учится есть, одеваться, молчать, ругаться и бояться именно так, как местные.

«Дисциплина отказа» — полный запрет магии и демонстрации умений.

«Обратная инженерия» — понять назначение незнакомого устройства, не разобрав его и не выдав своего невежества.

«Посмертная легенда» — подготовить доказательства того, что человек, которым вы притворялись, жил задолго до вашего появления и продолжил жить после вашего ухода.

— Последнее возможно?

— Высший балл получают редко.

— Боря, спроси про моральную сторону, — пискнул Свин.

— А моральная сторона?

— Тоже преподается.

— Удивлен, — не удержался я.

— Агент, который не понимает цены своих действий, опасен для задания. Мы не учим бессмысленной жестокости. Массовая резня — признак плохой подготовки. Она объединяет население, создает героев и упрощает поиск виновных. Лучший обвал выглядит внутренним. Естественным. Неизбежным. Люди должны обвинять собственное правительство, соседей, цены, погоду — кого угодно, кроме заброшенного извне.

— И гордиться тем, что разрушили себя сами?

— В идеале — считать разрушение победой.

Несколько секунд мы молчали.

— Теперь понимаете, почему Храм назван именем Нерадивого? — спросил проректор.

— Потому что его основатель плохо учился?

— Потому что великие державы редко губит великий враг. Их губят десятки людей, каждый из которых не сделал самой малости. Не проверил подпись, не отправил обоз, не сменил пароль, не признал ошибку или не доложил правду. Основатель говорил — не пытайся стать сильнее мира. Стань его нерадивостью.

На прозрачной карте вспыхнула одна-единственная точка. Маленькая, почти незаметная.

— У нас нет обычного расписания, — продолжил Рутковский. — В первом модуле студенты изучают систему. Во втором внедряются в нее. В третьем получают цель. Одни группы защищают город, другие подрывают. Союзы разрешены. Предательство союзов тоже. Преподаватели создают кризисы, студенты учатся их усиливать, скрывать или перенаправлять. Оценивается не громкость разрушений, а отношение результата к затраченным средствам.

— Насколько далеко разрешено заходить?

— В пределах задания и учебных кварталов. Необратимый вред запрещен. Убийство статиста считается провалом.

— А шантаж?

— На первом курсе — без угрозы жизни.

— Подкуп?

— За собственные средства.

— Подделка документов?

— Если документ распознали — репутационный штраф. Если не распознали — это уже не подделка, а часть действующей реальности.

— Физическое воздействие?

— Другая дисциплина. И другая кафедра.

— Промышленная диверсия?

— Только на объектах, которые группа способна восстановить. Ломать учатся быстро. Восстанавливать — обязательно. Иначе студент не поймет, что именно сломал.

…

— Что требуется от московских групп?

— Через три месяца хотя бы одна должна находиться не ниже средней трети общего рейтинга. К концу обмена — не ниже середины. Тогда студенты получат храмовую аттестацию.

— А если нет?

Проректор посмотрел печально.

— В Москву полетит официальный отчет о полной непригодности программы, каждого участника и куратора.

— Жестоко, но справедливо, — выдал я.

— Завтра утром вводный сбор, — сказал Рутковский. — После него студенты пройдут тестирование, получат храмовых наставников и доступ к первым дисциплинам. Куратор обязан присутствовать лично.

Я поднялся. Кресло облегченно вздохнуло.

— Еще один вопрос. Правильно ли понимаю — приезжие никогда не поднимаются выше средней трети?

Рутковский впервые улыбнулся широко.

— Вы думаете, будто обучение начинается после вводного сбора. Рожденные в Крыму начинают учиться с детского сада.

Милость дрогнула. Прочитал сообщение Юли.

Рыжикова в общежитии, ругается за лучшие номера. Проблема с Власовым. Он должен денег трем ростовщикам, помолвлен с незнакомой женщиной и собирается баллотироваться в городскую управу.

Следом пришло второе:

Чижик ушел выручать Власова. Кристина пошла за Чижиком.

Я закрыл глаза. В голове деликатно кашлянул Свин.

— Боря, помнишь, я говорил, что куратору не положено радоваться естественному отбору?

— Помню.

— Хочешь объясню, почему?

…

— Спасибо, Герман Карлович. Уже ненавижу ваше гостеприимство.

— Это пройдет.

— Уверены?

Рутковский снова стал сухим и официальным.

— Разумеется. Ненависть — простое чувство. К концу первого модуля вы научитесь испытывать сразу несколько взаимоисключающих. Добро пожаловать в Храм Нерадивого.

Милость 3

До общежития я прошелся пешком, сделав крюк на набережную.

Поймал себя на мысли, что совершенно спокойно реагирую на запахи еды. В ресторане меня усадили у окна и предложили меню размером с том советской энциклопедии.

Внутренний Боря встрепенулся, но так, по привычке. Между инстинктами этого тела и разумом давно воздвигнута непреодолимая стена.

— Могу порекомендовать…

— Извините, я на диете.

— Диетические меню со страницы сто семь по триста восемьдесят четыре, — сообщил официант, — Но предлагаю особый салат «Морской бриз» и к нему дегустационный ужин, двенадцать блюд. Суммарный вес — пятьдесят граммов.

Начали с прозрачного шарика, внутри которого заключался борщ. Следом принесли пену из баранины, воздух с ароматом трюфеля и единственную икринку на плите черного хлеба. Могучая плита размеров с ноготь мизинца.

— Это четвертое? — уточнил я, хрустя капустным салатом.

— Пятое. Аромат дыма подавался перед икрой.

Десерт представлял собой каплю, которая лопнула на языке вкусом яблочной шарлотки. Хорошей. Особенно горько.

Солнце медленно опускалось в воду. На волны легла широкая медная полоса. По ней хотелось уйти — подальше от Храма, чужих планов и людей, за которых я зачем-то взялся отвечать.

— Устал? — спросил Свин.

— Нет. Восхищаюсь перспективами.

Вокруг гуляли люди. Девочка тянула отца к лотку с мороженым. Двое стариков спорили над доской сатранга. Женщина смеялась, придерживая шляпу. После часа у Рутковского даже обычная жизнь казалась подготовкой к преступлению.

Неприятно. Я ведь и раньше не отличался доверием к человечеству. Но когда в каждом прохожем видишь будущего диверсанта, пора хотя бы проверить собственную голову.

— Боря, ты сейчас делаешь то, чему он вас учит, — тихо сказал Свин.

— Что именно?

— Сам разрушаешь себе мир. Он поговорил с тобой, а ты уже никому не веришь.

— Может быть, — признал я.

Солнце коснулось горизонта. День заканчивался с оскорбительным спокойствием. Я успел привезти детей в школу диверсантов, присвоить лицо ректора и убедиться, что совершенно не понимаю, что делать дальше.

Потер лицо. Под пальцами зашуршала чужая борода.

За спиной зазвонил троллейбус. Уверенности не прибавилось. Но впервые за этот день мне захотелось не сбежать, а дожить до утра и разобраться.

Может, на правильном пути именно так себя и чувствуешь.

…

Перед сном решил отключить Пелену и немного побыть Борисом. Мысль оказалась не совсем удачной. Только из зеркала зыркнули противные поросячьи глаза, как ладонь дернулась. Иннокентий Кириллович оказался человеком последовательным. Если однажды решил испортить мне настроение — начал делать это системно.

— Борис. Почему не отвечает ладонь? Ты доиграешься. Арина возвращается на материк.

— Иннокентий Кириллович. Рад за Арину Леонтьевну. Дорога домой всегда полезна для переосмысления жизненных ценностей.

— Скотинин. Сначала ты украл нашу княжну. А потом каким-то чудом заменил другую.

— Удивительное совпадение.

— Арина выставлена за ворота как самозванка.

— Вынужден возразить. Никто ее самозванкой не называл.

— Ты унизил ее. Оскорбил фамилию. И подменил одну княжну другой.

Я засопел.

— С чего вы вообще взяли, что я имею к этому отношение? Я простой студент.

— У меня достаточно людей и денег, чтобы выяснить, что происходило на регистрации и собрать на тебя досье.

— Тогда вы наверняка выяснили, что документы оформлял ректор. Значит, Федор Филимонович что-то напутал в бумагах. Возраст и лишний вес никому не добавляют расторопности.

— После того, что я видел в поезде, я ни секунды не сомневаюсь, чьих это рук дело.

Я засопел еще громче, как чайник.

— Какая чудовищная предвзятость. Если бы я действительно умел подменять княжон одним движением руки, мы сейчас обсуждали тарифы.

— Ответь на один вопрос — зачем?

— А вам не кажется, что для обучения в Храме Кристина подходит лучше?

Молчание.

— Ты решил это за нашу семью? Ты кем себя возомнил? Стой, не вздумай бросать ладонь. Есть еще одно дело. Что за мутная история с обером?

Я промолчал.

— Провинциальный обер вдруг берется за дело, которое оказалось не по зубам лучшим столичным ищейкам?

— В провинции тоже умеют читать и иногда даже думать.

— У него на лице написано, что единственная извилина ниже пояса. Ты думаешь я ничего не знаю? Он из твоего родного города, у меня фото целый ворох, где вы вместе.

— Иннокентий Кириллович, если изучаете человека, делайте это качественно. Этот обер недавно в одиночку задержал того, кто не носит камни на ладонях.

— Я в курсе! Мне рассказать тебе, насколько это ненормально? Объясни, почему он полез именно в это дело? Вы заодно? Кто за тобой стоит?

Очень много вопросов, на какой бы ответить?

— Иннокентий Кириллович, вы сегодня решили обвинить меня во всех преступлениях Империи сразу или оставим что-нибудь на завтра?

— Я спрашиваю серьезно.

— А я серьезно предлагаю вам подумать о другом. Что будет, если этот провинциальный обер раскроет дело, которое не смогли раскрыть ваши лучшие ищейки?

…

Находиться в теле Бориса расхотелось, тем более ректору обещал отметиться в казино. Нет, в казино мы сегодня не пойдем. На сегодня приключений достаточно.

…

Новый день начался с противного механического голоса. Око выплыло на середину комнаты и велело немедленно открыть глаза.

— Федор Филимонович, подъем. До начала педагогического совета двадцать минут.

Я сделал вид, что проснулся. Более продвинутые тут наблюдатели, чем на материке. Тут и как будильник использовать можно, и как справочную. И не так они тут чужеродно смотрятся.

Ночь прошла хорошо. Если не считать Власова, которого пришлось снимать с предвыборной трибуны. Тамару нашли в ювелирном пассаже. Чижика легко обнаружили в управе оберов без штанов. Они у него при каждом кипише слетают. Кристину вытащили из казино с таким выигрышем, что владелец провожал лично и просил никогда не возвращаться. Еще Павлик стал местной звездой поэтического кафе со стихами про коровок.

Сел на кровати. Голова Федора Филимоновича отозвалась тяжелым гулом. Серебряная вуаль держалась исправно, но спать в чужом теле оказалось неудобно. Особенно если оно храпело независимо от твоего желания.

То же общежитие, где и студенты, только этажом выше. Комфорта побольше, почти президентский люкс. Две спальни, большая приемная, кабинет. Ванная размером с аэродром, гардеробная. Комнаты для слуг, где можно поселить всю группу. Антикварная мебель.

— Место проведения совета? — спросил я.

— Административный корпус. Зал двенадцать.

Через семнадцать минут я вошел в административный корпус. Через девятнадцать — нашел нужный этаж. Через пару минут понял, что зал номер двенадцать находится между залами номер сорок восемь и номером три. Очень разумная система. Сразу видно — будущих диверсантов готовят профессионалы.

Дверь открылась сама.

Педагогический совет Храма располагался амфитеатром. Три полукруга столов спускались к небольшой трибуне. За каждым столом сидел преподаватель, надуваясь от важности. Человек сорок — мужчины, женщины, старики, несколько совсем молодых. Одеты кто во что горазд — мундиры, строгие костюмы, длинные восточные халаты, кожаные куртки.

Один человек явился в пижаме и с полотенцем на голове. Наверное, профессор высшей категории. Таким можно все.

На дальней стене засветилась повестка:

Первое. Создание экспериментального факультета межакадемического обмена.

Второе. Представление декана факультета.

Третье. Утверждение учебной программы.

Четвертое. Допуск к закрытым учебным материалам.

Пятое. Финансирование.

Шестое. Прочее.

Последнее выглядело наиболее угрожающе. В нормальных учреждениях самые интересные вещи всегда прячутся в «прочем».

— Федор Филимонович.

Рутковский указал на свободное место в первом ряду. Несколько преподавателей повернули головы.

На столе перед моим креслом появилась табличка:

КОТЕНОЧКИН ФЕДОР ФИЛИМОНОВИЧ

ДЕКАН ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ФАКУЛЬТЕТА МЕЖАКАДЕМИЧЕСКОГО ОБМЕНА

Справа сидела крупная женщина лет пятидесяти. Перед ней лежали молоток и блюдце с вареньем.

МАЛЬЦЕВА АГРАФЕНА ИЛЬИНИЧНА

ПРОМЫШЛЕННАЯ ДИВЕРСИЯ

Она оглядела меня, пододвинула блюдце и шепнула:

— Малиновое. Ешьте, пока эти стервецы не начали обсуждать бюджет.

Слева расположился худой мужчина с гладко зачесанными волосами. Серый костюм, серебристый галстук, тонкие пальцы. Перед ним не было ни бумаг, ни чашки, ни личных вещей. Только черная перчатка, аккуратно положенная рядом с табличкой.

ЛИСОВСКИЙ МАРК ГЕДЕОНОВИЧ

КАФЕДРА КОНТРЛЕГЕНДИРОВАНИЯ

Лисовский повернулся ко мне. Задержал взгляд на лице. На руках. На бороде. Улыбнулся хищно.

— Мы прежде встречались, Федор Филимонович?

— После определенного возраста такой вопрос лучше задавать конкретнее, — ответил я.

— Значит, не помните.

— Значит, не считаю каждую встречу одинаково важной.

Улыбка не исчезла. Любопытно.

— Боря, — пробормотал Свин, — он тебе не понравился.

— Откуда такие поразительные выводы?

— Ты правую руку под стол убрал.

Я вернул руку на стол.

…

Заседание открыл Рутковский.

— Коллеги, прошу внимания. На основании договора с Московской Полимагической академией при Храме создается экспериментальный факультет межакадемического обмена. Срок работы — шесть месяцев. Состав — четырнадцать студентов, объединенных в две учебные ладони.

Я поднялся, опираясь на стол двумя руками.

— Возглавит факультет временный представитель Московской академии, — продолжил Рутковский. — Бывший ректор, профессор словесности и магической истории, действительный член трех академических обществ Федор Филимонович Котеночкин.

Сорок человек принялись меня рассматривать. Долго. А где аплодисменты?

Вообще на таких мероприятиях полагается произнести торжественную речь. Обязательно упомянуть плодотворное сотрудничество, обмен опытом, нерушимые связи и открывающиеся перспективы. Чем меньше присутствующие желали сотрудничать, тем больше требовалось говорить о нерушимых связях.

— Коллеги, — начал я. — Благодарю за оказанное доверие.

Лисовский едва заметно приподнял бровь.

Плохо начал. Настоящий Федор Филимонович, скорее всего, никого никогда не благодарил. Надо чуть разрядить обстановку.

— Московская академия направила сюда детей, которых не сумела ничему научить, — сказал я. — Вы собираетесь проверить, можно ли это исправить. Я намерен проверить, действительно ли Храм способен учить так хорошо, как о себе рассказывает. Если через шесть месяцев студенты останутся такими же бесполезными, Москва обвинит Храм. Храм обвинит Москву. Студенты обвинят родителей. Родители — меня. Поэтому предлагаю сберечь время и сразу считать виновными студентов.

По залу прошел жиденький смех.

Лисовский положил ладони на стол и шумно вздохнул.

— Именно поэтому у меня возник процедурный вопрос.

Вот и началось.

— Формулируйте, Марк Гедеонович.

— На каком основании личность господина Котеночкина считается подтвержденной?

В зале стало тихо. Не удивленно, заинтересованно, интригующе. Здесь преподавали шпионаж. Обвинение в самозванстве для этих людей было не скандалом, а бесплатным развлечением перед кофе.

Рутковский не изменился в лице.

— Господин Котеночкин прошел полную регистрацию при въезде. Личность и полномочия подтверждены станционным контуром.

— Контур подтверждает соответствие предъявленной личности предоставленному образцу, — сказал Лисовский. — Это не одно и то же.

— Поясните.

— Переход через тоннель сопровождался остановкой наблюдающих систем. В течение тридцати одной минуты на состав не распространялся внешний контроль. После выхода из тоннеля господин Котеночкин не появлялся на людях до регистрации. Теоретически за это время могла произойти подмена.

В каждой школе магии есть собственные методы маскировки и обмана восприятия. Представитель кафедры химеризма не даст соврать. Мы все знаем пару десятков артефактов, которыми можно менять внешность и обманывать милость. От совсем безобидных до мифических Серебряных струн.

Все посмотрели на меня. Я оглядел Лисовского внимательнее.

Спокойный голос. Точные формулировки. Никаких прямых обвинений. Никаких эмоций. Понятно, вот он протеже Хрущевых и помощник настоящего ректора. Это будет личный враг, который точно знает про подмену.

— Марк Гедеонович, — сказал я. — Вы подозреваете, что я не тот человек, за которого себя выдаю?

Сволочь была умная.

— Я утверждаю, что установленная процедура оставляет такую возможность.

— Насколько вероятную?

— Достаточную для проверки.

— Каким способом?

— Глубокое зеркало.

В зале перестали шевелиться. Мальцева поперхнулась вареньем и уронила ложку.

Понятия не имею, что такое Глубокое зеркало. Но по реакции окружающих понятно — соглашаться нельзя.

—Боря, а если оно показывает душу? — пискнул Свин озабоченно.

— Тогда первым увидит твой пятачок. Зеркало само разобьется.

— Прекрасное предложение, — сказал я. — Начнем с вас.

Лисовский слегка наклонил голову.

— Проверка требуется не мне.

— Требуется всем. Если станционный контур ненадежен, как вы только что публично заявили, никто из присутствующих не может считаться тем, за кого себя выдает. Вы находились за пределами наблюдения до приезда в Храм?

— Разумеется.

— Значит, могли быть подменены. Герман Карлович?

Рутковский посмотрел на меня без всякой благодарности.

— Мог.

— Аграфена Ильинична?

— Меня подменять себе дороже, — сказала Мальцева.

— Тем не менее возможность имеется. Предлагаю немедленно приостановить педагогический совет, закрыть Храм, вызвать комиссию с материка и проверить Глубоким зеркалом всех сотрудников, студентов, слуг и технический персонал. До окончания проверки прекратить занятия и заблокировать доступ к… вообще ко всему.

Несколько преподавателей недовольно загудели.

— В этом нет необходимости, — произнес Лисовский.

— То есть станционному контуру можно доверять?

— В обычных обстоятельствах.

— Мое прибытие чем-то необычно? Или вы располагаете сведениями, которых нет в официальном деле? При этом не раскрываете источник, но требует предоставить опасному артефакту доступ к сознанию представителя другого учебного заведения.

На этот раз он промолчал чуть дольше. Кто-то прыснул.

Лисовский перевел взгляд на Рутковского.

— Вчера вечером я получил частное предупреждение.

— От кого?

— Источник просил не раскрывать его имя.

— Тогда это не источник, — сказал я. — Это слух. Удивлен, что глава кафедры контрлегендирования строит официальную процедуру на анонимках.

Лицо Лисовского не изменилось. Только пальцы на мгновение коснулись черной перчатки.

— Предупреждение содержало сведения, которые подтвердились.

— Какие?

— Ваши манеры заметно отличаются от описанных в характеристике.

— Характеристику составляли мои подчиненные, они мне льстили, — заметил я.

— В ней сказано, что вы вспыльчивы, злопамятны и болезненно тщеславны.

— Очень плохо льстили. По возвращении всех уволю.

Теперь засмеялась уже половина зала. Рутковский постучал пальцем по столу.

— Возражение господина Лисовского принято к сведению. Оснований для принудительной проверки я не вижу. Станционная регистрация считается достаточной.

— Прошу занести мое особое мнение в протокол, — сказал Лисовский и сел на место.

Первую атаку отбил. Словами. Я сделал глоток кофе, которое появилось на столе. Руки не дрожали. Федор Филимонович вообще оказался полезным человеком — на его толстых пальцах дрожь было заметить трудно.

— Переходим к третьему вопросу, — сказал Рутковский. — Учебная программа.

На стене возникли названия дисциплин.

Легендирование. Нулевой ресурс. Чужая обыденность. Манипулирование. Экономическая топология. Промышленная диверсия. Подрыв доверия. Безмагическая адаптация.

— Экспериментальный факультет получает право формировать индивидуальные маршруты студентов, — продолжил проректор. — Декан согласует нагрузку с руководителями кафедр.

— Возражаю, — произнес Лисовский.

Быстро работает.

— Основание?

— Господин Котеночкин не знаком с храмовыми методиками. До подтверждения квалификации индивидуальные маршруты должны утверждаться методической комиссией.

— Срок утверждения? — спросил я.

— Не более трех недель.

— Обмен длится шесть месяцев. — Флегматично возразил я, — Значит, вы предлагаете потратить восьмую часть обучения на утверждение того, чему студенты будут учиться?

— Методическая осторожность не противоречит учебным целям, — сказал Лисовский.

— Полностью согласен. Поэтому предлагаю первые три недели не допускать московских студентов к занятиям. Ответственным за отставание назначить вас. Отдельным письмом уведомить княжеские семьи, что их дети не учатся из-за личных сомнений главы кафедры контрлегендирования.

Лисовский уставился на меня не мигая.

— Индивидуальные планы можно утверждать по мере готовности, — вмешалась женщина в красном мундире. — Без трехнедельного ожидания.

— Разумный компромисс, — сказал Рутковский.

— Не возражаю, — кивнул я. — При условии, что молчание кафедры более суток считается согласованием.

…

— Четвертый вопрос, — продолжил проректор. — Допуск декана к закрытым учебным материалам.

Лисовский даже руку не поднимал.

— До завершения проверки личности считаю допуск невозможным.

— Проверка завершена при регистрации, — напомнил Рутковский.

— А я предлагаю согласиться, — сказал я.

Лисовский впервые выглядел удивленным.

— Полностью ограничить мой доступ. Не сообщать расположение закрытых полигонов, содержание практических заданий, критерии оценки и возможности преподавателей. Одновременно закрепить в протоколе, что я не несу ответственности за результаты студентов на недоступных мне дисциплинах.

— Это невозможно, — сказал Рутковский удивленно.

— Почему? Безопасность важнее скорости. Марк Гедеонович только что объяснил.

— Декан обязан контролировать учебный процесс.

— Тогда декану нужен доступ.

— Ограниченный, — сказал Лисовский.

Мальцева подняла руку.

— Предлагаю предоставить допуск второго уровня. Для индивидуальных программ достаточно.

— С ежемесячным пересмотром, — добавил Лисовский.

— Согласен, — сказал я. — При условии, что каждый пересмотр проводится полным составом педагогического совета. С обязательным заслушиванием всех возражений и открытым голосованием.

По залу прошел недовольный гул. Собираться каждый месяц ради моего допуска не хотел никто.

— Без пересмотра, — быстро сказал человек в домашнем халате. — До окончания эксперимента.

— Принято, — подвел итог Рутковский.

— Пятый вопрос. Финансирование экспериментального факультета.

Вот теперь оживились все.

На стене появилась таблица. Я посмотрел на количество строк, столбцов и нулей. Ничего не понял, но сразу сделал недовольное лицо. Руководитель не обязан разбираться в бюджете. Он обязан видеть, что денег мало.

— С учетом малого количества студентов, — начал секретарь, — предлагается выделить факультету базовую ставку без отдельных помещений и самостоятельного фонда практических расходов.

— Поддерживаю, — сказал Лисовский. — Экспериментальный статус не предполагает полноценной структуры.

— Также поддерживаю, — сказал я.

В зале снова насторожились.

— Более того, предлагаю вообще не выделять факультету денег.

Секретарь медленно снял очки.

— Совсем?

— Совсем. Храм преподает дисциплину «Нулевой ресурс». Будет странно, если декан не сможет применить ее на практике.

Мальцева перестала есть варенье.

— За счет чего вы собираетесь работать?

— За счет существующих кафедр.

— То есть?

— Четырнадцати студентам будет поставлена задача обеспечить факультет помещениями, оборудованием и средствами, не нарушая видимых законов Храма. Все полученное у ваших кафедр посредством убеждения, обмена, манипуляции, бюрократической ошибки или добровольного дара будет считаться учебным трофеем.

Стало очень тихо.

— Вы хотите натравить своих студентов на других первокурсников? — спросил секретарь.

— Ни в коем случае. Я хочу предоставить учащимся практическое задание в соответствии с утвержденной программой.

— Они разнесут кафедры, — сказала Мальцева.

— Значит, кафедры плохо защищены, — подчеркнул я и развел руками.

— Выделите факультету отдельный фонд, — быстро произнес человек в домашнем халате.

Лисовский молчал.

Таблица на стене изменилась. Нулей стало заметно больше.

— Благодарю, коллеги, — сказал я. — Ваша щедрость избавит студентов от необходимости проявлять излишнюю инициативу.

Народ расслабился. Уловил несколько взглядов с толикой уважения. Теперь меня действительно приняли как Федора Филимоновича.

— Последний вопрос, — сказал Лисовский. — Полагаю необходимым назначить экспериментальному факультету методического наблюдателя от Храма.

Вот она. Самая толстая палка.

— Для чего? — спросил я.

— Чтобы помочь декану освоить наши правила. Согласовывать программу. Контролировать допуски. Присутствовать на занятиях и практических испытаниях.

— Кого вы предлагаете?

— Себя.

Разумеется. Отказаться нельзя. Человек, уверенный в собственной личности, должен радоваться помощи специалиста. Особенно специалиста, который хочет поймать его за руку.

— Поддерживаю, — сказал я.

Лисовский опять не сумел скрыть удивление.

— Без возражений?

— С одним условием.

— Каким?

— Методический наблюдатель несет равную с деканом ответственность за результаты факультета. Если студенты провалят промежуточную аттестацию, это отразится и в вашем личном деле.

— Наблюдатель не руководит факультетом.

— Тогда не вмешивается.

— Я должен иметь возможность пресекать нарушения.

— Тогда отвечайте за последствия.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Согласен.

Значит, действительно уверен.

— Решение принято единогласно, — сообщил проректор. — Господин Котеночкин вступает в обязанности декана с настоящего момента. Марк Гедеонович, передайте ему материалы. На этом заседание закрыто.

Столы задвигались. Преподаватели поднимались, переговаривались, собирали бумаги. Мальцева сунула мне блюдце с остатками варенья.

— Забирайте. Вам нужнее.

— Все настолько плохо?

— Лисовский каждые три месяца разоблачает шпиона.

— Разве это не хорошо?

— На протяжении восемнадцати лет.

Я поднялся. Лисовский ждал рядом. В руках у него появилась тонкая черная папка.

— Учебные положения, программа, список сотрудников, уровни допуска, — перечислил он. — Сегодня к семнадцати часам жду предварительные планы на всех четырнадцать студентов.

— Сколько времени обычно занимает их составление?

— Около недели.

— Прекрасно.

Он протянул папку, но не отпустил, когда я взялся за край.

— Еще одно, Федор Филимонович.

— Слушаю.

Лисовский чуть наклонился. Голос остался спокойным, почти равнодушным.

— Графиня просила передать вам привет.

Серебряная вуаль не дрогнула. Лицо Федора Филимоновича осталось недовольным и надменным.

— Какая именно?

— Вы знаете.

— Я знаю семнадцать графинь. Двоим должен денег, трое должны мне. Одна пишет стихи. Надеюсь, это не она.

Лисовский отпустил папку.

— Я знаю, что вы — это не он, — тихо сказал он, наклонившись к уху.

— Тогда передайте графине ответный привет. Скажите, что анонимные доносы следует писать убедительнее. И без грамматических ошибок.

Взгляд Лисовского едва заметно изменился. Ошибки в сообщении могло и не быть. Графиня могла вообще ничего не писать. Но теперь Марк Гедеонович будет перечитывать каждое слово и думать, чего именно не заметил.

— Завтра вы проведете первое открытое занятие для всех первокурсников.

— На какую тему?

На стене вспыхнуло уведомление:

Декан экспериментального факультета Ф. Ф. Котеночкин.

Открытая лекция: «Распознавание самозванца. Ошибки легенды и способы разоблачения».

Практическая демонстрация — по усмотрению лектора.

Я медленно повернулся к Лисовскому.

— Ваша инициатива?

— Педагогический совет одобрил единогласно. До завтра, Федор Филимонович.

…

— Боря, — осторожно позвал Свин.

— Что?

Есть хорошая новость. Пока тебя не разоблачили.

— Если есть хорошая, значит припасена и плохая?

— Завтра придется объяснить профессионалам, как именно тебя надо разоблачать.

Я посмотрел на светящуюся тему лекции, потом на закрывшуюся за Лисовским дверь.

— Ничего, — произнес я вслух. — Это же педагогика. Главное — уверенно рассказывать то, чего сам не умеешь.

Первый рабочий день декана начинался неплохо. Меня в очередной раз подозревали в самозванстве, приставили личного надзирателя, обязали за несколько часов разработать четырнадцать учебных планов и назначили читать лекцию о собственном разоблачении.

Зато бюджет выбил и не прогнулся. Федор Филимонович мной бы гордился.

Интересно, он еще жив?

Милость 4

Все утро была суета.

Студентов гоняли по кабинетам, заставляли отвечать на сотни вопросов, складывать разноцветные бруски и вставлять их в дырки. Потом объяснять, почему они выбрали именно эти бруски. Выдавали другие и спрашивали, что изменилось.

Паша на третьем испытании погрыз один зеленый. Не смог дождаться, когда поспеет. Власов потребовал учитывать происхождение, Игорь прищемил бруском палец. Чижик вообще не должен был проходить тестирование, но каким-то образом затесался, получил талон, занял чужое место и теперь доказывал комиссии, что бруски исчезли и оказались у него в штанах совершенно случайно.

Меня вызвали к проректору.

Рутковский сидел за тем же столом. Море за его спиной выглядело беззаботным. С него учебных планов не требовали.

— Присаживайтесь, Федор Филимонович. Как осваиваетесь?

— Благополучно. Пока все живы.

— Да, первый день обычно проходит спокойно.

Я решил не выяснять, что бывает во второй.

На столе Рутковского лежали четырнадцать учебных планов, общая ведомость нагрузки и записка на десяти листах. Последнюю я написал сам. Планы составлял Свин, я проверял и вычеркивал то, за что нас могли немедленно закопать вместе с экспериментальным факультетом. Потом миниатюрная секретарша с белокурыми локонами перепечатала начисто.

Секретарша досталась мне вместе с кабинетом и подозрительно точно соответствовала вкусам прежнего Бориса. Где-то папка с картинками таких блондинок грушевидной формы на милости до сих пор валяется. Хрущевы подошли к разоблачению обстоятельно. Даже приманку подобрали по каталогу.

Рутковский перевернул еще одну страницу. Вернулся к предыдущей. Подвинул к себе общую ведомость.

— Вы получили положения вчера?

— На педагогическом совете, под расписку. Марк Гедеонович может подтвердить. Он особенно старался.

— Здесь есть ссылки на приложения, которые обычно не читают даже наши преподаватели.

— Очень полезные приложения. В одном сказано, кому можно пожаловаться на остальные.

Проректор поднял глаза. Несколько секунд смотрел на меня, потом снова занялся планами.

— Зайцев. Ресурсное давление, фабрикация и сокрытие улик. Почему при его боевой подготовке нет дополнительной нагрузки по боевым искусствам и оружию?

— Потому что прибить человека Митрофан умеет. Мне бы хотелось, чтобы он научился решать задачу до того, как возникнет необходимость прибивать.

О том, насколько хорошо Митрофан умел решать задачу после, я благоразумно умолчал.

— Тараканова. Работа с доверием. Разрушение семейных связей. Не забывайте обязательный разбор последствий.

— Учту.

— Вам придется разделить их с братом по части занятий. У Павла обнаружилось весьма специфическое умение, к которому в Храме отношение неоднозначное. В былые времена адепты Темного пути обучались на отдельной кафедре, но ее давно упразднили.

— Может что-то можно найти в архивах? – осторожно спросил я.

— Методические материалы уничтожены. Больше шестидесяти лет назад произошел инцидент с гибелью студентов. Было расследование. Декана развоплотили по требованию Совета пилигримов. Кафедру закрыли. Потом был пожар в кадровом архиве. Информации по последним студентам и преподавательском составе тоже утрачена.

Как удачно у них складывалось делопроизводство. Сначала уничтожили методички, потом декана, потом сведения о том, кто и кого успел научить.

— С вашего позволения, я бы все-таки поискал. Павел — перспективный молодой человек. Не хотелось бы развивать его способности наугад.

— Извольте. Вы же профессор истории магии?

— Именно.

— Мне самому интересно, что вы найдете там, где перебрали каждую бумажку.

Он отложил план Павла к остальным.

— На материке каждый год появляются адепты Темного пути. После очередного скандала сюда непременно кто-нибудь приезжает. Трясет предписаниями, требует содействия и отправляется в архив.

— Безрезультатно?

— Смотря что считать результатами, — сухо ответил Рутковский. — Материалов кафедры пока никто не нашел.

Проректор добрался до финальной записки, прочел первые полстраницы.

— А если тестирование опровергнет ваши выводы?

— Перепишем.

— Все четырнадцать?

Сухие пальцы разгладили угол бумаги.

— У вас восемнадцать часов обязательных занятий в неделю наложены на общий вводный цикл.

Я придвинул ведомость. Пересчитал, загибая пальцы.

Свин в голове молчал с такой старательностью, что хотелось немедленно выдать его с потрохами.

— Тут снимем вечернюю практику, — сказал я. — И два индивидуальных разбора перенесем на выходной.

— На выходной они тоже должны отдыхать.

— Тогда оставим один общий. С разбором наиболее выдающегося идиотизма за неделю.

Он поставил отметку и наконец откинулся в кресле.

— Обычно приезжие кураторы первую неделю переписывают названия курсов из нашего справочника. Вы за вечер составили рабочую программу. Кто помогал?

— Секретарь печатала.

— Я не о печати.

Ну почему каждый хочет меня в чем-то уличить, обвинить или ткнуть носом. Несправедливо.

— Герман Карлович, я привез этих людей через полмира. Знаю, кто полезет драться, кто начнет торговаться и кто попробует съесть пособие.

Пора заворачивать его на что-то более приземленное.

— У нас в столице для лучшего закрепления материала практикуется стимулировать студентов переломами рук и ног.

— Ломать конечности? Какое варварство. Храм давно отказался от подобных унизительных практик.

— А как же стимулировать прилежание и рвение? — удивился я.

Проректор кивнул на стол, на котором лежала короткая деревянная палочка с потемневшей рукоятью.

— Ваш преподавательский инструмент, — сказал Рутковский, проследив за моим взглядом. — Модель не новая, но проверенная поколениями преподавателей.

Я взял палочку. Указка. Сантиметров тридцать. Ковырнул ногтем обгрызенный конец.

— Причиняет боль?

— Совершенно безболезненна. Избирательно расслабляет анальный сфинктер.

Я посмотрел на палочку внимательнее.

— Насколько расслабляет?

— Исчерпывающе.

Врач во мне заинтересовался. Педагог, которого еще вчера не существовало, уже прикинул применение.

— Изначально разрабатывалась для лечебных процедур, — продолжил проректор. — Потом один экземпляр случайно попал на кафедру иных языков. Знание языков скакнуло на небывалую высоту. Отзывы оказались превосходными.

Становится понятен запах от некоторых аудиторий. Ага, и обилие туалетных комнат.

— А достоинство учащегося?

— Именно на него и воздействуем.

Я осторожно положил указку поперек ладони.

— Предупреждение предусмотрено?

— При легком нажатии возникает позыв. При сильном исчезают, так сказать, препятствия.

— Почему конец обгрызен?

— Прежний владелец имел привычку задумываться.

Я медленно убрал большой палец с небольшой выемки.

— Вижу, инструктаж вы усваиваете быстро, — одобрительно кивнул Рутковский и хлопнул по папке. — Предварительно принимаю. Исправленную нагрузку внесите сегодня. Медицинские ограничения добавите после осмотра. Кафедры подтвердят места отдельно. И не обещайте студентам, что они зачислены на все выбранные дисциплины.

…

Тринадцать пар глаз смотрели на меня с ожиданием. Четырнадцатый учащийся находился внутри декана и подглядывал на всех злорадно.

Восседали мы в новой аудитории, выделенной для нашего факультета. Специально выделенной, со свежим ремонтом. Настолько свежим, что от запаха свежей краски слезились глаза.

Аудитория была длинной, с четырьмя высокими окнами. Пятнадцать столов, шкаф, доска, потертая карта города. В углу стояло Око. За перегородкой виднелись маленькая приемная и дверь моего кабинета.

— Федор Филимонович, а где жир… Борис? — спросила Алефтина.

— Занимается по индивидуальной программе. Видеться будете редко. Думайте перед тем, как задавать проклятые вопросы.

— Почему проклятые? — захлопала глазами княжна.

— Вспомни, Арина тоже спрашивала – «где жирный».

Юля опустила голову. Плечи у нее подозрительно затряслись.

Я разложил перед собой рекомендации.

— Отныне каждое утро начинаем с общего собрания. Делимся результатами, сообщаем о затруднениях, решаем общие вопросы.

— А личная жизнь? — осведомился Власов.

— Пока она не требует вмешательства оберов, ростовщиков и избирательной комиссии — остается личной. Ладони занимаются отдельно. Староста первой — Алефтина. Второй — Митрофан. Староста не раздает привилегии. Он следит, чтобы никто не потерялся, не остался без дела и не скрыл неприятности. Получите рекомендации и раздайте товарищам.

Зашуршала бумага. Паша первым делом перевернул свой лист, проверяя, много ли написано с обратной стороны.

— Каждому назначены две обязательные дисциплины и профильная магическая. Ежедневно. Помимо этого, групповые занятия слаженности ладони и индивидуальное занятие со мной. Будем учиться применять полученные знания.

— Каждый день? — уточнил Девяткин.

— Есть возражения?

Чижик у стены прыснул.

— Евгений, вы не являетесь студентом, поэтому прошу вернуться в общежитие и найти себе занятие.

— Ох, не к добру ты это сказал, — шепнул Свин, — он же реально занятие себе найдет. Может лучше под присмотром?

— Я рядом с Кристиной сидеть не буду, — объявила Алефтина. — От нее воняет.

— Я те щас глаз на жопу натяну.

Я поднял голову.

— Кристина, глаз должен оставаться в глазнице. Алефтина, ты староста. Предложи решение.

— Пусть пересядет.

— Договорись.

Княжна посмотрела на меня с искренней обидой. Судя по всему, назначение на должность она понимала иначе.

Кристина демонстративно обнюхала рукав.

— Нормально пахнет. Это конский навоз. А у тебя одна сиська больше другой.

— Прекрасно. У вас уже есть предмет переговоров. Продолжите после собрания.

Я постучал пальцем по папке.

— В каждой ладони два птоманта. В первой Алефтина и Сима Карпов. Тамара работает с треножником. Василий и Кристина обеспечивают силовую поддержку. Ежов Андрей и Арарат Мамаев отвечают за...

— А зачем мне эта чушь? — спросил Власов.

— Василий, попрошу никогда меня не перебивать.

Власов усмехнулся.

— А то что? В угол поставите, Федор Филимонович.

— Василий, останься после собрания.

— Зачем?

— Обсудим твое поведение.

— А что с ним не так? — Он оглядел товарищей, приглашая разделить недоумение. — Я не мальчик, чтобы меня отчитывали перед всеми. Моя семья оплачивает обучение. Если вас что-то не устраивает, можете написать отцу.

Я поднял палочку. Несколько человек опустили глаза.

— Отец будет далеко, когда ты попадешь в неприятности, — сказал я.

— Да я уж как-нибудь без сопливых справлюсь.

Он откинулся на спинку, расправив плечи. Хорошо сел, уверенно. Самое время опробовать альтернативные педагогические методы.

— Василий, это последнее предупреждение.

— А то что?

Я направил указку и слегка нажал на выемку.

Власов выпрямился. Лицо его изменилось, он перестал говорить, коротко вдохнул и прижал локти к бокам.

— Выйди, — разрешил я.

Он быстро встал.

Паша, решивший проявить участие, отодвинулся вместе со стулом, перевернув заднюю парту. Василий дернулся в сторону, а я машинально сжал указку.

Раздался короткий, совсем не аристократический звук.

В комнате стало тихо.

Власов застыл, держась за спинку Пашиного стула. Только лицо медленно налилось темной краской.

— Федор Филимонович, меня за что? — завопил Павлик, зажимая штаны у щиколоток.

— Для профилактики.

Я положил указку на стол. Вот и познакомились с техникой безопасности.

— Все остаются на местах. Юлия, открой окно. Василий, проводи Павла в умывальню и проследи, чтобы он привел себя в порядок.

Чижик набрал воздуха.

— Ни слова!

Я дождался, пока стихнут шаги. Из открытого окна ворвался шум. Соседняя аудитория за стеной дружно и громко повторяла незнакомое слово.

— Обсуждать происшествие не будем, надеюсь все сделали выводы.

На указку теперь смотрели все потрясенно и уважительно. Взаимопонимание приходит с опытом.

Продолжили после короткого перерыва. Паша зашел через четверть часа на своих ногах в чужих узковатых брюках. Устроился возле открытого окна. Власов вошел притихший и ставший как будто ниже.

Во второй ладони перечисление способностей прошло спокойнее. Митрофан читал внимательно, Полина хмурилась, Юля заглядывала в лист Паши.

— Курсовая работа «Нулевой ресурс», — прочел толстяк. — Это без денег?

— Да.

— А кормят?

— Предполагается, что ты решишь эту задачу самостоятельно.

Павел задумался.

— У меня работа с первичными сведениями, — пожаловался Девяткин. — Я мастер слова, я думал буду слова делать.

— Обязательно будешь. Но начнешь с проверки того, что собираешься сказать.

…

Сам удивился, как хорошо получилось.

— Если задание непонятно — спрашиваете. Если не получается — сообщаете. Если товарищ пропал — ищете сразу. И последнее. Ошибки скрывать не надо. Пока вы сами пришли и рассказали, мы еще можем что-то исправить.

— А если не пришли? — спросила Юля.

Я взял указку.

— Тогда приду я.

…

Архив занимал нижние этажи старого корпуса. В нем пахло архивом, в архивах всегда пахнет архивами. За высокой стойкой сидела женщина с коротко остриженными седыми волосами. На меня взглянуло такое лицо, будто посетителей здесь принимают посмертно.

— Допуск.

Я положил ладонь на медную пластину.

— Второй, если не ошибаюсь.

— Фонд, опись, дело.

— Кафедра Темного пути, — сказал я.

Она придвинула к себе книгу, в которую заложила палец.

— Историческая справка. Двенадцать листов. Выдать?

— И остальные материалы.

— Фонд ликвидирован. Личные дела изъяты. Учебная документация уничтожена по акту. Протоколы переданы в закрытое хранение.

— Акт уничтожения можно?

— Только ссылку.

В справке было одиннадцать листов о развитии Храма и один о кафедре. Создана. Работала. Ликвидирована. Ни одной фамилии. Судмедэксперту тоже редко приносят покойника с пояснительной запиской. Обычно записку приходится составлять самому, пока окружающие наперебой объясняют, почему они тут совершенно ни при чем.

Кафедру вычистили основательно. Личные дела изъяли. Программы уничтожили. Доступ к протоколам закрыли.

— Общие приказы за год перед ликвидацией. Соседние кафедры, располагающиеся на одном этаже.

— По личному составу вам недоступны.

— По хозяйственной части.

Женщина развернула ко мне бланк.

— Читальный зал слева. Верхнюю одежду оставьте. Только карандаш. Заказы принимаются по пять дел. Следующая выдача через двадцать минут.

За длинным столом сидел тощий молодой человек и водил пальцем по строкам. У него под носом лежала стопка исписанных листков.

Я сел у окна. Архив требует терпения, архивы всегда требуют терпения.

Первый час ушел на чужие расходы. Я сверял даты, выписывал номера приказов, отмечал повторяющиеся подписи. Храм чинил крыши, покупал мыло, списывал белье и безуспешно пытался добиться возврата того, что никогда не возвращается. О семнадцати сотрудниках исчезнувшей кафедры справка умещалась в четыре строки.

На сто восемнадцатом листе мелькнул нужный номер подразделения. Заявка на ремонт дверей. Следом — счет, требование оплатить счет и возражение — двери были повреждены в ходе межкафедральной практики.

Дальше шли три письма о распределении расходов и решение поставить железные двери. Ни одной фамилии, кроме коменданта.

В следующем деле нашелся приказ о передаче подвального помещения. На полях прежний хозяин требовал вернуть оборудование. Подписался заведующий хозяйством кафедры Темного пути — Селиванов.

Наконец человек.

Я выписал фамилию, номер помещения, дату. Пошел к стойке.

— Переписка с Селивановым. Вот указатель.

Женщина посмотрела в листок.

— Это старая нумерация. После объединения фондов часть дел перенесли.

— Куда?

— В описи поступлений отмечено.

Два толстых тома. Один оказался за соседний год. Во втором нужную строку перечеркнули и от руки поставили другой номер. Почерк был таким, что за «восемь» можно было принять «три», «пять» или предсмертную судорогу.

Я принес женщине оба варианта. Она сняла очки, рассмотрела приписку и сказала:

— Это семь.

Дело Селиванова оказалось бесполезным. В нем лежали жалобы на сырость и требование убрать чужую мебель. Четырнадцать листов. Последний — ответ, что мебель после ликвидации кафедры считается бесхозной, но выносить ее без разрешения нельзя.

Я закрыл папку. На часах было без четверти двенадцать.

Потянуло под левой лопаткой. Ноги затекли. Очень захотелось решить, что на сегодня достаточно.

Вместо этого я вернулся к смете на железные двери.

Счет оплачивало другое подразделение. Не кафедра иных языков. Деньги провели по общим расходам на прием иностранной делегации.

Внизу стояла ссылка на авансовый отчет.

— Это ведь не означает, что кафедра участвовала в приеме, — заметил Свин.

— Нет. Означает, что кто-то нашел деньги.

— А нам какая разница?

— Хочу узнать, что к этим деньгам приложили…

Новый заказ ушел перед полуднем. Я вышел размять спину, купил в коридоре чай. Вернувшись, узнал, что в читальный зал с едой нельзя.

Прием устраивала кафедра политических провокаций. Двадцать семь гостей, расселение, питание, осмотр полигонов. Список преподавателей сопровождения отсутствовал — приложение изъято по отдельному распоряжению.

Я проверил листы. Нумерация сходилась. На месте приложения подшили акт изъятия. Зато сохранились меню, расходы на цветы и двадцать четыре фотографии.

Делегация у фонтана. Делегация в лаборатории. Делегация ест. Делегация смотрит, как едят другие. Незнакомые лица, шляпы, раскрытые рты.

Я перебрал фотографии дважды. Ничего.

Пора было уходить.

Я уложил фотографии в конверт, пересчитал и сверился с квитанцией.

Двадцать шесть. Пересчитал еще раз. В конверте — двадцать четыре.

Разница в двух снимках объяснялась на трех листах. Фотограф включил в счет два отпечатка, которые заказчик отказался принимать. Заказчик утверждал, что посторонние лица на изображениях не имеют отношения к целям съемки. Фотограф считал, что съемка преподавателей по устной просьбе представителя Храма тоже подлежит оплате.

Сами два отпечатка прилагались к претензии. Номер стоял на последнем листе.

Архивариус взяла у меня выписку.

— Приложения к финансовым спорам. Отдельное хранение.

— Недоступно?

— Сейчас посмотрю.

Она ушла за перегородку. Я остался возле стойки, глядя на остывший чай. Молодой человек из читального зала сдал свои дела, получил обратно папку и вышел. Сверху хлопнула дверь.

Женщина вернулась с тонкой описью.

— Претензии были передали ревизионной комиссии. По содержанию ограничений нет. Закажите здесь.

— Когда принесут?

— Очередная выдача в три.

На часах было двадцать минут третьего. Я заполнил бланк.

— Боря, а если там опять фонтан?

— Будем знать, сколько он стоил.

Дело принесли в десять минут четвертого.

Папка была тонкой, с новым тесемочным корешком. Внутри сохранились два письма фотографа, отказ в оплате и требование вернуть спорные отпечатки после принятия решения.

Первый снимок изображал крыльцо. Три человека смотрели куда-то вбок, четвертый выходил из двери. Его лицо смазалось. На обороте карандашом: «Не в фокусе. К оплате не принимать».

Я положил его рядом.

Второй прилип к бумажной подкладке. Я потянул угол, увидел, как на сгибе начинает рваться, и немедленно убрал руку.

— Простите, — позвал я.

Архивариус подошла, осмотрела лист.

— Не трогайте. Так смотрите.

Я подложил под папку клин, повернул лампу.

На фотографии стояли двое мужчин. Остальные попали в кадр частями: рукав, спина, женская шляпа на переднем плане. Оба главных лица оказались в тени колонны. Понять фотографа было можно. Понять заказчика тоже.

У левого в руке была трубка. Сначала меня привлекла рука. Как он держал ее — чуть отставив мизинец, зажав мундштук всем кулаком. Потом наклон головы. Нижняя губа.

Прадед… Совсем молодой. Крепкая шея, прямые плечи. На воротнике незнакомый знак, подробностей не разобрать. Он повернулся к соседу и, кажется, слушал какую-то гадость — угол рта уже пополз вверх.

На завалинке у него бывало точно такое лицо. За мгновение до того, как разговор об овцах превращается в разговор о том, почему все вокруг идиоты.

— Можно оборот? — спросил я.

Женщина приподняла подкладку целиком и поставила на держатель.

Почерк отличался от замечаний об оплате. Аккуратные чернила, две строки.

«Скотинин Борис Олегович. Старший преподаватель кафедры Темного пути».

Я прочел еще раз. Преподаватель. Старший.

— Это оригинальная подпись? — спросил я.

Архивариус наклонилась к листу.

— В деле так поступило. Кем сделана, сведений нет.

Мне захотелось сесть, хотя я уже сидел.

Второй мужчина положил руку прадеду на плечо. Молодое лицо казалось чужим, пока я не прикрыл пальцем волосы и не посмотрел на глаза.

Валентин… Без кресла. Без старческой кожи, натянутой на кости. Но улыбался он знакомо. Именно так — с удовольствием человека, который сообщает неприятную правду. «Мне тоже хочется посмотреть, что он за полгода с химерой сделает».

Вспомнилось, как мы говорили у алтаря. О четвертой ступени. О чужом разуме в моем теле. О возможности вернуться домой. Валентин успел объяснить, почему меня разумнее убить, и даже позволил осмотреть больную спину. А о том, что мой прадед преподавал в Храме, куда я так упорно просился, не обмолвился.

— Боря, — тихо шепнул Свин. — Появление навыков Темного пути не случайно, не находишь?

— Несомненно, — выдал я мысленно, — Мы добрались до нового слоя интриг, которые вокруг меня плетут все, кому не лень.

Я заставил себя еще раз рассмотреть фотографию. Где стоят. Как одеты. Чья рука на чьем плече. Не просто коллеги, так держатся близкие друзья.

— Можно заказать копию?

Женщина подошла со своей тетрадью.

— С пометкой о состоянии оригинала. Обе стороны?

— Обе.

— К завтрашнему полудню.

Я заплатил. Выписал шифр дела. Проверил, что на заказе правильно указаны лист и оборот.

Архивариус заполнила журнал выдачи и повернула его ко мне.

Фонд. Опись. Дело. Цель обращения. Подпись читателя.

Над строкой уже стояло: «Ф. Ф. Котеночкин. Декан экспериментального факультета».

Я задержал карандаш над бумагой. Все эти часы я радовался, что люди оставляют следы. Пишут жалобы, спорят из-за оплаты, требуют вернуть две ненужные фотографии. Потом по этим следам можно добраться до того, что другие старательно уничтожили.

Теперь такой след оставил я.

Милость 5

Федор Филимонович неспешно прогуливался по коридору. Именно неспешно, заложив руки за спину. Даже если декан опаздывает, окружающим должно казаться, что это расписание пришло раньше положенного. Студенты почтительно расступались. Некоторые, завидев в руке указку, спотыкались и начинали прихрамывать на обе ноги.

За высокими окнами сияло море. По воде ползли белые паруса, внизу звенело шоссе, из соседних аудиторий доносились крики, смех и один особенно выразительный взрыв. Занятия шло по плану.

— Боря, — задумчиво произнес Свин, — Мне кажется, ты начал получать удовольствие.

— От чего?

— От преподавательской деятельности.

— Я всю ночь часа составлял учебные планы четырнадцати идиотам. И каждому подобрал занятие по способностям. Распределил туда, где они нанесут меньше ущерба.

— Вообще-то это я составлял учебные планы. Ты громко храпел и видел непотребные сны.

— Все верно, именно это и называется педагогика. Кстати, ты не говорил, что можешь заглядывать в мои сны.

— Не могу, но ты так плямкал губами, что несложно догадаться, что тебе снилось.

В руках у меня лежала черная папка с материалами факультета. Распечатал мой собственный секретарь — миниатюрная блондинка грушевидной формы. Подборку именно таких девиц я находил у настоящего Бориса на милости. Значит Хрущевы добрались до моей характеристики и переслали Лисовскому. Вполне ожидаемо.

Я раскрыл папку на середине.

Митрофан Зайцев — «Ресурсное давление», «Фабрикация и сокрытие улик».

Юля — «Работа с доверием», «Разрушение семейных связей».

Власов — «Политическая провокация», «Дискредитация выборных систем».

— А мне какая дисциплина положена? — спросил Свин язвительно.

— Принудительное молчание.

…

Справа с грохотом распахнулась дверь.

Из аудитории высунулась ехидная морда Марка Гедеоновича.

За его плечом мелькнули ряды парт, студенты и слишком много взрослых людей, которые старательно изображали случайных прохожих.

Лисовский улыбнулся.

— Федор Филимонович. Какая удача.

Сказано было тоном человека, который три часа караулил мышь у единственной норы.

— Неужели? — выдал я и поднял бровь.

— У нас внезапно заболел преподаватель.

— Соболезную.

Я продолжил движение.

— Федор Филимонович.

— Марк Гедеонович.

— Занятие уже началось, а он успел изложить только вводную часть. Студенты остались без лектора.

— Ужасно. Обратитесь на кафедру.

— Обращались. Все специалисты заняты.

— Тогда распустите студентов. Уверен, они переживут утрату знаний.

— Тема входит в обязательную программу вашего факультета.

Я остановился. Медленно повернул голову. Вот теперь дошло до главного.

— И какая же тема?

— Сущая ерунда, практические манипуляции.

За спиной Лисовского кто-то слишком быстро отвел взгляд. Я присмотрелся. В аудитории сидело чуть больше двух десятков студентов. Судя по цвету нашивок – в основном старшие курсы. Вдоль стены расположились трое преподавателей. Еще двое стояли возле окон. Один подпирал книжный шкаф. В дальних углах стояло три Ока, хотя для обычной лекции хватало одного.

— Боря, — сказал Свин. — Это ловушка.

— Спасибо. Сам бы не догадался.

Лисовский думает, что я простой провинциальный студент, характеристику Хрущевы наверняка составили и передали, чего только секретарша стоит. Простой студент мог нахвататься красивых слов. Мог соврать о документах, надавить на бюрократию, держаться на педагогическом совете. Мог даже некоторое время изображать ректора. Но выйти без подготовки к старшекурсникам и продолжить специальную лекцию? Под наблюдением десятка преподавателей? На теме, в которой сам Котеночкин не обязан разбираться?

Стоило отказаться — Лисовский запишет, что декан не владеет обязательной дисциплиной. Согласиться и провалиться — результат тот же.

Боря, мы же не умеем читать лекции.

В прежней жизни мне приходилось убеждать раненых не вставать после операции, родственников — говорить правду, следователей — не подгонять заключение под любимую версию. Врач каждый день манипулирует людьми ради их же блага, судебно-медицинский эксперт — ради истины. Профессиональный переговорщик быстро понимает — благо и истина никого не интересует.

Я улыбнулся.

— Что же вы сразу не сказали, Марк Гедеонович? Разумеется, я помогу.

Я вошел в аудиторию, разговоры стихли.

Студенты смотрели с любопытством. Преподаватели — внимательно. Лисовский закрыл дверь и остался возле нее, сложив руки на груди. Ехидную улыбку сдерживает так старательно – как бы харя не треснула.

Я положил папку на кафедру.

— Доброе утро, господа.

— Доброе утро, Федор Филимонович, — нестройно ответила аудитория.

— На чем остановился предыдущий преподаватель?

С первого ряда поднялась девушка с короткими темными волосами.

— Манипуляция чувством вины.

— Что именно он успел рассказать?

— Мы записали общие определения. Что вина возникает, когда человек нарушает усвоенные нравственные правила.

— И все?

— Еще что чувство вины заставляет восстанавливать причиненный ущерб.

Я повернулся к доске. Она засветилась сама, ожидая текста.

— Запишите первое. Вина — это чувство долга перед прошлым.

На доске появились слова.

— Прошлое нельзя изменить, — продолжил я. — Поэтому человек ищет действие в настоящем, которым можно рассчитаться за уже случившееся. Извиниться. Возместить вред. Понести наказание. Отказаться от выгоды. Подчиниться. Настоящая вина требует исправления. Навязанная — платы.

Я обвел взглядом аудиторию.

— Разница понятна?

— Не совсем, — признался молодой человек в третьем ряду. — Исправление тоже может быть платой.

— Может. Поэтому смотреть надо не на действие, а на то, кому оно выгодно и когда долг считается погашенным. Здоровая вина имеет конец. Ты причинил ущерб, признал его, исправил по возможности, сделал выводы. Долг закрыт. Манипулятор не позволит его закрыть никогда. Ему нужен не возмещенный ущерб, а должник.

На доске появилась новая фраза:

ЗДОРОВАЯ ВИНА ИМЕЕТ КОНЕЦ. НАВЯЗАННАЯ — ПРОДЛЕВАЕТ ДОЛГ.

Студенты записали. Один из преподавателей перестал изображать скуку.

— Для возникновения чувства вины необходимы три элемента, — сказал я. — Событие. Нарушенное правило. Личная ответственность.

На доске возник треугольник, в вершинах появились слова:

ЧТО ПРОИЗОШЛО?

КАКОЕ ПРАВИЛО НАРУШЕНО?

МОГ ЛИ ЧЕЛОВЕК ПОСТУПИТЬ ИНАЧЕ?

— Если все три элемента существуют, вина может быть обоснованной. Манипулятор работает с каждым отдельно. Событие преувеличивает. Правило подменяет. Ответственность расширяет.

— Как можно подменить правило? — спросила темноволосая девушка.

— Очень просто. Назвать желаемое обязательным. Например: «Если ты хороший сын, то исполнишь волю отца». Правило существует?

— Сын должен уважать отца.

— Уважать. Не обязательно слепо подчиняться. Манипулятор незаметно заменяет одно другим. «Настоящий друг не задает вопросов». Друг должен доверять. Но доверие не означает отказа от разума. «Хороший преподаватель не бросит студентов без лекции».

По аудитории пробежал смешок, я продолжил:

— Правило всегда формулируют так, чтобы отказ от нужного действия означал отказ от собственной положительной сущности. Вы не просто не хотите выполнить просьбу. Вы плохой сын. Ненадежный товарищ. Трусливый солдат. Равнодушный лекарь. Некомпетентный преподаватель.

Последнее слово я произнес, глядя на Лисовского.

— Человек защищает не правило, — сказал я. — Он защищает представление о себе. Особенно легко управлять тем, кто гордится собственной добротой, честностью или профессионализмом.

— Получается, человеком без принципов сложнее манипулировать через вину? — спросил студент у окна.

— Невозможно. Чувство вины требует внутреннего закона. Если закона нет, цеплять не за что. Бессмысленно обвинять бесстыдного в бесстыдстве или жестокого в жестокости. Вы лишь сообщите ему качество, которым он, возможно, гордится.

— И что тогда делать?

— Выбирать другой инструмент. Страх. Выгоду. Тщеславие. Принадлежность к группе. У каждого человека есть точка приложения. Но если перед вами нет внутреннего правила, не пытайтесь создавать вину из пустоты. Плохой манипулятор влюбляется в прием. Хороший — сначала изучает человека.

Я прошел между рядами.

— Кто готов поучаствовать в демонстрации?

Руки не поднял никто, разумные дети. Ага, вот этот лопоухий шумел сегодня утром в буфете.

Я остановился возле крепкого светловолосого парня.

— Имя?

— Родион Кравцов.

— Родион, вы сегодня завтракали?

— Да.

— Сколько взяли стаканов какао?

Он насторожился.

— Два.

— Последние?

— На подносе больше не было.

— За вами стояла невысокая рыжая девушка.

— Э-э-э, не помню, кажется. Может быть.

— Вы видели, что она тоже хотела взять питье? Ей не досталось какао, и она взяла компот.

— Я не смотрел.

— Разумеется. Через двадцать минут ей стало плохо на практическом занятии. Она потеряла сознание, упала и ударилась головой. Сейчас находится в лечебнице.

В аудитории стало тише, Родион перестал улыбаться.

— Я не знал.

— Не знали. Но второй стакан взяли.

— Там всегда полно разной еды.

— Была. Компот, который девушка не переносит. Вы же не выяснили.

— А я откуда мог знать?

— Ниоткуда.

— Тогда почему я виноват?

— Я не говорил, что вы виноваты.

Родион открыл рот и шумно захлопнул.

Я повернулся к аудитории.

— Что сейчас произошло?

Темноволосая девушка подняла руку.

— Вы связали его поступок с последующим несчастьем.

— Точнее — создал причинность. У нас есть два события — Родион взял какао, девушка потеряла сознание. Я поставил их рядом, и разум сам провел между ними линию. Доказательств не потребовалось.

— Но это правда? — спросил Родион.

— Не знаю. Я не видел ни девушки, ни происшествия. Возможно, она существует. Возможно, нет. Мне хватило одного события – я видел вас на раздаче. Кто-то стоял позади вас, а среди студентов наверняка есть рыжие.

Несколько человек засмеялись.

— Это нечестно, — покраснел Родион.

— Разумеется. Мы изучаем манипуляцию, а не проповедь нравственности.

Я вернулся к кафедре.

— Запомните! Человеку трудно переносить случайность. Особенно трагическую. Мы хотим, чтобы у несчастья была причина, а у причины — лицо. Манипулятор дает это лицо.

На доске возникла новая строка:

ПОСТАВИТЬ СОБЫТИЯ РЯДОМ — НЕ ЗНАЧИТ ДОКАЗАТЬ СВЯЗЬ

— Теперь второй элемент — личная ответственность. Здесь используется самая удобная фраза на свете: «Ты мог поступить иначе».

Слова повисли в аудитории.

— Мог, — продолжил я, — не брать второй стакан. Мог раньше вернуться домой, заметить неладное. Задать еще один вопрос. Мог не доверять, мог предусмотреть. После события все правильные решения очевидны. Особенно людям, которые их не принимали.

Я оперся ладонями о кафедру.

Перед глазами на мгновение возник другой мир. Белый свет операционной. Запах крови, йода и горелой ткани. Двое раненых, и решение, на которое отводится несколько секунд.

— Представьте лекаря на поле боя, — сказал я. — Ему одновременно приносят двух тяжелораненых. Анамы хватит на спасение только одного. Выбирает того, у кого больше шансов выжить. Второй умирает.

Аудитория затихла.

— После боя к лекарю подойдет родственник погибшего и спросит: «Почему ты его не спас? Ты ведь мог выбрать иначе». Формально мог. Но означает ли наличие выбора свободу от обстоятельств? Лекарь не знает будущего, не располагает полными сведениями. Ограничен временем, силами и средствами. Он принимал решение не между жизнью и смертью. Он выбирал между двумя вероятностями.

Я оглянулся на треугольник.

— Манипулятор уничтожает обстоятельства задним числом. Оставляет только действие и итог. «Ты выбрал его — другой умер». Коротко. Понятно. Убийственно.

— А лекарь не должен чувствовать вину? — тихо спросила девушка с последнего ряда.

— Будет. Если он человек. Но чувство тоже не является доказательством.

Я сделал паузу.

— В этом одна из самых опасных ошибок. Люди думают: «Если мне стыдно и больно, значит, я виновен». Нет. Боль доказывает лишь то, что вам не все равно.

На доске появилась фраза:

СИЛА ЧУВСТВА НЕ ДОКАЗЫВАЕТ ВИНУ

Некоторые студенты записали ее медленнее остальных. Лисовский больше не улыбался.

— В моей практике, — произнес я и вовремя остановился. — В судебных архивах встречались люди, признавшие ответственность за то, чего не совершали. Не потому, что их убедили в фактах. Их убедили в нравственной причастности. «Если бы я был внимательнее». «Если бы не ушел». «Если бы раньше понял». Постепенно человек перестает различать две мысли: «Я хотел предотвратить несчастье» и «Я его причинил».

— Но, если он действительно мог предотвратить? — спросил Родион.

— Тогда выясняем границы контроля.

Я махнул рукой и на доске загорелось:

ЧТО ЧЕЛОВЕК ЗНАЛ В МОМЕНТ РЕШЕНИЯ?

ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОГ СДЕЛАТЬ?

КАКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ МОГ ПРЕДВИДЕТЬ?

БЫЛ ЛИ У НЕГО РАЗУМНЫЙ ВЫБОР?

— Не спрашивайте себя: «Что я мог сделать, зная, чем все закончилось?» Это бесполезный вопрос. Спрашивайте: «Что я мог сделать тогда, располагая теми сведениями, которые имел тогда?»

— Это защита от манипуляции? — спросил кто-то.

— Начало. Полной защитой станет другой вопрос.

Я обвел аудиторию взглядом.

— Чего обвиняющий хочет от вас сейчас? Это главный вопрос, господа. Не «почему он напоминает мне о прошлом». Не «насколько убедительно я выгляжу виноватым». А «Какое действие он пытается получить?»

Я поднял палец.

— Вина — чувство долга перед прошлым. Манипулятор предлагает способ расплатиться в настоящем. Подпиши. Откажись от должности. Отдай деньги. Сохрани тайну. Выполни приказ. Прости предательство. Не задавай вопросов. Позволь контролировать себя.

На доске вспыхнули слова:

У КАЖДОЙ МАНИПУЛЯЦИИ ЕСТЬ ЖЕЛАЕМОЕ ДЕЙСТВИЕ

— Пока требование не названо, вина остается туманом. Назовите требование — и увидите конструкцию.

Темноволосая девушка подняла руку.

— А если человек действительно виноват и от него требуют исправить вред?

— Тогда требование связано с ущербом, соразмерно ему и имеет точку завершения. Разбил окно — восстанови. Оклеветал — опровергни. Присвоил чужое — верни. Но если разбитое окно дает право всю жизнь распоряжаться вами, речь давно не об окне.

— Значит, манипуляция всегда строится на лжи?

— Нет. Лучшие манипуляции строятся на правде.

Несколько преподавателей переглянулись.

— Вы действительно ошиблись. Действительно подвели. Действительно причинили боль. Манипулятору не нужно выдумывать событие. Достаточно превратить ограниченную ответственность в безграничную. Поэтому частичная правота обвинителя опаснее полной лжи. Ложь можно разоблачить. Извращенную правду приходится разбирать по частям.

Я посмотрел на часы. До окончания занятия оставалось двенадцать минут. Пора возвращать подарок.

— Теперь рассмотрим практический пример, который любезно подготовил Марк Гедеонович.

Все головы повернулись к Лисовскому.

Он медленно выпрямился.

— Я ничего не готовил.

— Напротив. Вы начали демонстрацию еще в коридоре.

Я повернулся к доске.

— Событие — преподаватель заболел, студенты остались без лекции. Хороший коллега обязан помочь. Декан обязан заботиться о качестве обучения.

Первая вершина треугольника засветилась.

— Ответственность — я проходил мимо и обладал предполагаемой квалификацией.

— Желаемое действие — немедленно войти в аудиторию и продолжить лекцию без подготовки.

На доске замкнулся треугольник. В аудитории стало очень тихо.

— Дополнительные средства давления, — продолжил я. — Срочность, не позволяющая проверить обстоятельства. Распахнутая дверь, чтобы отказ видели студенты. Десять преподавателей и наблюдатели, заранее размещенные в аудитории. Формально в просьбе можно отказать. Практически отказ немедленно становится публичным доказательством некомпетентности.

Я посмотрел на преподавателей вдоль стены, некоторые отвели глаза.

— Неплохо, Марк Гедеонович. Но грубо.

Лисовский скрестил руки на груди.

— Что именно грубо?

— Вы не установили мою ответственность за болезнь преподавателя. Не доказали, что заменить его больше некому. И слишком рано показали наблюдателей. Я увидел цель раньше, чем возникло чувство вины.

— Однако вы согласились.

— Значит ли согласие, что манипуляция удалась?

— Вы сделали именно то, чего я хотел.

— Уверены? Вы хотели увидеть, способен ли Федор Филимонович Котеночкин без подготовки прочитать лекцию о манипуляции.

На лицах преподавателей появилось одинаковое выражение.

— Хотели проверить мою квалификацию, — продолжил я. — Возможно, установить соответствие заявленной личности. Создали ситуацию, в которой отказ и неудача подтверждают вашу гипотезу.

Я сделал шаг к Лисовскому.

— Но вы забыли третью возможность.

— Какую?

— Я прочитаю лекцию лучше заболевшего преподавателя и использую вас в качестве наглядного пособия.

По аудитории прокатился смех.

— Марк Гедеонович, хороший манипулятор заставляет жертву делать то, чего она не хочет. Отличный — убеждает человека, что выбор принадлежал ему.

Темноволосая девушка снова подняла руку.

— Федор Филимонович, получается, вы тоже нами манипулировали?

— С первой минуты.

— В чем?

— Я заставил вас поверить, что лекция посвящена чувству вины.

— А чему она посвящена на самом деле?

— Вниманию к чужой цели.

Я закрыл папку.

— Манипуляция начинается не тогда, когда на вас давят. Она начинается, когда вы принимаете чужую цель за собственную. Вина, страх, жалость, стыд, любовь, долг — лишь способы сократить расстояние между двумя желаниями. Манипулятор хочет, чтобы вы сделали шаг, и создает чувство, при котором этот шаг кажется единственным.

На доске появилась последняя фраза:

НЕ БОРИТЕСЬ С ЧУВСТВОМ. ИЩИТЕ, КУДА ВАС ВЕДУТ.

— Ваша защита — не бесчувственность. Бесчувственным человеком управляет выгода и тщеславие. Защита — способность одновременно испытывать чувство и проверять направление движения.

Я посмотрел на Родиона.

— Вы можете сожалеть, что кому-то не досталась какао, и все равно потребовать доказать, что отвечаете за обморок. Лекарь может скорбеть о погибшем и понимать, что принял единственно разумное решение. Декан может помочь заболевшему преподавателю и не считать себя обязанным тому, кто устроил проверку.

Око у окна сделало шаг вперед.

— До окончания занятия две минуты, — сообщило оно.

— Вопросы?

Родион поднял руку.

— А девушка с компотом точно выдуманная?

— Родион, если этот вопрос продолжает вас беспокоить, значит манипуляция удалась. Возьмите после занятия поднос с напитками и раздайте голодным. Иногда проще совершить небольшое добро, чем до вечера доказывать себе отсутствие вины.

Аудитория засмеялась.

— Время занятия истекло, — сообщило Око.

Студенты зашевелились, но никто не поднялся.

— Федор Филимонович, а какое домашнее задание?

Я посмотрел на Лисовского.

— Восстановите сегодняшнюю ситуацию и найти три способа, которыми Марк Гедеонович мог бы усилить манипуляцию.

Лисовский прищурился.

— Почему мою?

— Вы подготовили практический пример. Нельзя лишать автора заслуженного признания.

— А защита? — спросила девушка.

— Для каждого способа предложите защиту. Работы сдадите на кафедру контрлегендирования. Марку Гедеоновичу лично.

Аудитория загудела, я сошел с кафедры. Студенты неожиданно зааплодировали. Сначала несколько человек, потом остальные. Преподаватели вдоль стены не присоединились, но выглядели задумчиво. Один торопливо дописывал что-то в блокноте.

Я подошел к двери, Лисовский посторонился.

— Достойно, Федор Филимонович.

— Не расстраивайтесь. Для первой попытки ваша ловушка была неплоха.

— Обычный студент не смог бы прочитать такую лекцию.

— Разумеется, — ответил я, — Преподаватель действительно заболел?

— Действительно.

— Чем?

— Острая боль в животе, слабость, холодный пот. Его отвели к целителю.

Во мне мгновенно проснулся врач. Боль. Слабость. Холодный пот. Слишком мало сведений. Причин десятки — от обычного отравления до внутреннего кровотечения.

— Когда началось? Что он ел? Где именно болело?

— Федор Филимонович, вы теперь специалист еще и по медицине?

— Просто хочу понять, насколько далеко вы готовы зайти ради организации открытой лекции.

Лисовский выдержал взгляд.

— Я его не травил.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Марк Гедеонович, если вы начинаете оправдываться до обвинения, следующую лекцию о чувстве вины придется читать вам.

Милость дрогнула.

Результат внеплановой лекции: девяносто шесть баллов.

Структура материала: девятнадцать из двадцати.

Практическая демонстрация: двадцать из двадцати.

Удержание внимания: двадцать из двадцати.

Профессиональная этика: восемь из двадцати.

Манипуляция наблюдательной комиссией: дополнительный балл.

Преподаватель Котеночкин включен в рекомендованный список лекторов дисциплины «Практические манипуляции».

Пожалуй, преподавательская деятельность действительно начинала мне нравиться.

Милость 6

Утром у меня опять разболелся зуб.

Вот что удивительно — так совпало, что одновременно и у Бориса и Федора Филимоновича. Специально перед зеркалом проверил обоих. Борис в отражении выглядел все хуже и хуже. Кожа висела складками, под глазами налились мешки. Очень похоже на диван, из которого вынули половину набивки.

Федор Филимонович держался солиднее. Лысина, пышная борода, тяжелые брыли. Почти Лев Толстой, если бы тот дожил до разочарования в вегетарианстве. Припухлость придавала лицу мыслителя некоторую недосказанность.

К лекарю придется идти Борисом. Ни к чему выяснять, способен ли местный специалист отличить зубы подростка от зубов престарелого профессора. Особенно когда за его разоблачение, вероятно, полагается премия.

Снизу грохнуло. Что-то разбилось, и женский голос пообещал кому-то что-то вырвать с корнем.

Я посмотрел на часы. Шесть сорок.

Этажом ниже, значит у моих подопечных. Дети проснулись, потянулись к знаниям.

— Юля, что у вас?

— Федор Филимонович, тут такое…

Никакого Бореньки. Мгновенно поняла про конспирацию, приняла и поддерживает.

— Кто-нибудь умер?

— Пока нет. Игорь ногу сломал.

— Как?

— Из окна выпал. Но виновата Кристина. То есть Женя Чижик.

— Степень вины установим позже. Сначала события, желательно по порядку.

— Чижик ночью в бордель ходил, Кристину с собой не взял. Она обиделась и пошла к Игорю. Без одежды. Игорь, кажется, закричал и в окно сиганул. А сейчас Кристина шумит. Цветочные горшки в Женю швыряет. А он верещит как заяц. Один горшок попал в коменданта, он верещит тоже.

— Понятно… Игорь где?

— Внизу. Митрофан рядом. Велел не двигаться и лекаря вызвал.

Хоть один разумный человек.

Я натянул мундир и спустился.

Коридор со свежим ремонтом был разгромлен. Кристина стояла посреди этого великолепия в наспех накинутом халате. В руках у нее был кактус. Растение уже лишилось горшка и теперь могло применяться только для ближнего боя.

Чижик прятался за бельевой тележкой. На нем была рубаха и один носок. Щеку украшали четыре свежие царапины.

— Поставь растение, — велел я.

— Я ему сейчас…

— Потом. Поставь.

Кристина нехотя бросила кактус на тележку. Чижик взвизгнул и переместился за нее целиком.

Из-за ближайшей двери показалась голова Власова. Я посмотрел на голову. Она исчезла.

— Федор Филимонович! — Комендант шагнул ко мне, отряхивая землю с ушей и воротника, — Ваши студенты…

— Так я же на разведку ходил! — возмутился Чижик. — Тут в студенческом городке два борделя. Один илитный, для профессоров, дорого, но там хорошо. А второй дешевый, бесплатный совсем, там первокурсницы практику проходят, плохо там. Вот илитный хорошо, но дорого. А бесплатный плохо, но дешево совсем. Илитный круто, там сервис. А первокурсницы не умеют ничего. Не мог же я Кристю в плохой взять, она княжна, в плохой нельзя, но там дешево, блин. А в илитный хорошо, но у нас столько денег нет.

Кристина потянулась к кактусу.

— У вас же вчера много денег было, Кристина в казино выиграла.

— Федор Филимонович, дык потратили все, тут на этажу бассейн, вода глаза щиплет. Мы дырку проковыряли, и вода в подвал ушла. Решили коньяком наполнить, двенадцать подвод коньяку купили. Но коньяк тоже глаза щиплет, и тоже в дырку уходит.

— Так вот почему в подвале… — начал комендант и остановился.

Зуб продолжал болеть. Хороший, честный зуб. В отличие от окружающих сообщает только правду и не пытается сделать ее приятнее.

— Сейчас к пострадавшему. Потом выслушаю остальных. Евгений, Кристина, по разным комнатам.

— Свин, воздержись от комментариев.

— Я еще ничего не сказал…

Игорь лежал на траве под окном. Нога подвернута, лицо белое. Митрофан сидел рядом на корточках. Юля принесла одеяло. Больше никто полезного занятия себе не нашел, зато зрителей собралось человек пятнадцать.

— Разошлись, — сказал я.

…

Дела на континенте двигались почти по плану. Семья погрузилась на баржу и неспешно двигалась по просторам империи, приближаясь к родному Белозерску. После утренних событий такой отчет хотелось вставить в рамочку.

Василий Сергеевич сообщил, что продолжает движение.

— Куда? — насторожился я.

Обер-сержант помедлил.

— Тут некоторое отклонение от маршрута вышло-с.

По плану ему полагалось сойти на безымянной станции, оставив багаж, проверить возможные хвосты, взять экипаж и запросить инструкции. План был простой.

Рядом в поезде оказалась вдова. Совсем рядом, всего-то через семь вагонов.

Молодая, безутешная и настолько одинокая, что Василий Сергеевич не смог остаться в стороне. Сначала помог с вещами, затем выслушал, потом проводил. Сейчас обер-сержант находился в Мурманске.

— Борис Антонович, обстоятельства сложились.

На присланном изображении обстоятельства выглядели великолепно. Терраса, бокал янтарного напитка и виноградники до горизонта. На темном небе играло северное сияние. Вдова владела коньячным заводом.

— Где ты остановился, кто-нибудь знает?

— Не дурак-с. На свое имя не записывался. Про дело ни слова.

В сущности, задержка пока не мешает. Подводить его к телу Андрейки все равно рано. Власовы не позволят постороннему просто прийти, найти покойника и заинтересоваться причинами смерти. Сначала нужно обеспечить ему повод оказаться там и возможность уйти.

После обера вышел на связь Бука. Пожаловался с искренней обидой.

Преступные элементы в лице Профессора, Буки и Цыпы получили ультиматум покинуть столицу в двадцать четыре часа. Слишком быстро выросли. Пока окружающие считали их мелкими жуликами, можно было таскать куски с общего стола. Теперь заметили, что вместе с кусками исчезают тарелки.

— Боря, хочешь хорошую новость? — Выдал Свин.

— Внимательно слушаю. Желательно без вдов и бассейнов.

— Я разобрался с распределением ресурсов. Когда я серьезно думаю, тебе остается меньше.

— Чего?

— Возможностей думать.

— А хорошая новость будет дальше?

— Голова у нас одна. Если одновременно решаем сложные задачи, мешаем друг другу. Вспомни, как ты вчера считал нагрузку у проректора. Тупил страшно.

— Вспоминаю. Мысль не нравится.

— Поэтому мне лучше работать, пока ты спишь, чем я ночью и занимался. Мозг – орган энергозатратный. Масса тела за ночь уменьшилась на четыреста граммов.

— Откуда цифра? Как взвешивал?

— В милости есть. Ты бы иногда смотрел, что там, кроме сообщений.

— Делать мне больше нечего, — огрызнулся я, — Четыреста грамм — не обязательно четыреста грамм жира. Несколько дней наблюдаем. Утром одинаковые условия. Отдельно отмечаем сон и самочувствие.

Свин задумался. Судя по заминке, научное открытие очень хотелось немедленно превратить в круглосуточную эксплуатацию общей собственности.

— Боря, по расчетам дополнительно полкило за ночь можно сжигать. К концу года будешь как огурчик.

— А ты не подумал, когда сам мозг будет отдыхать? Если начну путать фамилии студентов, эксперимент прекращаем. Новость полезная, признаю. Только нет у нас года. Весной Валентин приедет птомантию извлекать. Выяснит, что извлечь ее нельзя и огурчиком положит в банку.

Давай кратко – что у меня на сегодня?

— Сейчас комплекс упражнений номер семь, часовая прогулка по набережной, контрастный душ и легкий завтрак. Я запомнил меню во вчерашнем кафе, для тебя есть любопытные позиции. Пока средства позволяют — ходим туда.

У студентов вводные лекции об устройстве миров. У тебя потом индивидуальные беседы, архив и открытая лекция по распознаванию самозванцев. Если после нее тебя не уволокут в казематы — дальше свободное время. Предлагаю осмотреть полигон факультета, уверен, что нам подсунули хлам.

— О чем со студентами беседовать ты подготовил?

— Не, Борь, ну не настолько же подробно. Тебе же тоже самому думать надо.

…

Комплекс упражнений Свин извлек из какого-то особенно злобного закоулка моей памяти. Я тянулся, приседал, упирался ладонями в стену. На одном из поворотов обнаружил мышцу, которая все предыдущие годы успешно уклонялась от знакомства.

Ровно час ходил по пляжу скорым шагом, промок насквозь. Потом съел все, что рекомендовал Свин, как и предполагалось — ничего хорошего.

Вернулся, сменил лицо и отправился в лечебницу. Там меня приняли без очереди. Зуб вырвали. Еще из хорошего – не просто вырвали, а выкупили за сто рублей. За вычетом стоимости процедуры — навар сорок рублей. Надо будет Чижику подкинуть мысль – как можно легко бабла срубить.

Вчерашнее желание срочно заняться всеми делами постепенно отступало. Море шумело. Торговцы открывали лавки. Студенты бежали на первые лекции, где им собирались объяснять назначение Храма.

…

На столе я разложил учебные планы. Указку убрал в ящик и на каждого отвел пятнадцать минут.

Надо с каждым контакт наладить, а то при виде грозного декана у половины колени дрожат. Открываться ни перед кем пока не надо. Юля узнала — и достаточно. Разве что Егору можно аккуратно намекнуть, куда это Боря постоянно пропадает.

Сначала вошел Митрофан. Тела уничтожать он умеет, а тело это улика. Значит ему прямая дорога — учиться работать с уликами. Распознавать, замечать. Сначала подчищать следы, а потом создавать ложные. Отделять то, что видел сам, от того, что объяснили. Понимать, что свидетели всегда врут, путают, додумывают и искренне помнят то, чего не было.

— С Игорем отлично сработал, спасибо. Сегодня распишем утреннее происшествие. Разберем факты и источники, попробуем найти ошибки.

…

Полина принесла тетрадь. Положила перед собой, разгладила обложку. Села прямо, поджала губы. По виду, приготовилась не записывать рецепты, а давать показания.

— Убери пока.

— У меня тут блюда для конкурса.

— Успеем. Сегодня просто беседа. Что ты любила есть в детстве?

Мы поговорили о продуктах. Просто продукты, вкусы и сочетания. Поговорили о запахах, о поджаренной корочке, о том, почему одно и то же блюдо остывшим кажется другим.

— А как же конкурс, шарлотка?

— Теперь записывай. Шарлотка. Три замены основных продуктов. И возле каждой — что потеряем.

Я знатно поколесил в свое время по Востоку. Хорошая кухня всегда была отличным хобби. У профессора истории магии должны быть широкие гастрономические интересы. Фигура это подтверждает.

— Борис тоже будет готовиться?

— Будет. Еще успеете что-нибудь приготовить вместе.

…

Тамара спросила, можно ли закрыть дверь. Сделала шаг, не села, а прислонилась к двери. Та же решительность, что и раньше. Что же ею движет сейчас?

— Завтра первый выход к треножнику?

— Да.

— Что-то уже умеешь?

— Слеза получена, умение открыто, но пока ничего.

— Тебя с Борисом связывает общее прошлое. Не помешает ли это учебе?

Пальцы сжались на дверной ручке.

— Не знаю. Я не хотела бы с ним пересекаться, мы же не в одной ладони?

Хотя бы честно.

— Отдельных встреч с ним от тебя не требуется, — сказал я. — Если понадобится общая работа, обсудим заранее.

Она выдохнула, и я почувствовал легкий укол. Неприятный, почти обидный.

— Первое занятие с инструктором. С собой возьми Алену.

— Зачем?

— Ее семья раздумывает, не дать ли ей такую же слезу.

— Мне ее уговаривать?

— Расскажи, что знаешь. Решение она должна принять сама.

…

Я потянулся к следующей папке.

Игоря вошел позже, слегка прихрамывая. Присел на банкетку, сжался, будто его сейчас будут бить. Ногу вытянул осторожно. Целитель велел до вечера не нагружать.

— Про утро говорить не будем.

Он поднял глаза.

— Совсем?

— Если тебе есть что сообщить — выслушаю. Если нет, покажи, над чем работаешь.

Мастер слов. Почти программист, значит с такими же тараканами, как и у наших. Классический интроверт. В душу лучше не лезть, говорить только на темы, которые ему интересны.

Поначалу ответы приходилось вытаскивать по слову. Математика — терпимо. С физикой хуже. С интересом к делу — значительно лучше, чем с умением разговаривать о нем.

Когда добрались до его собственных слов, Игорь перестал смотреть в пол. Оказалось, мечтает сделать игру на милости. Показывая, перестал прятать глаза, руки задвигались быстрее. Нога на несколько минут была забыта.

— Только тут пока…

Между ладонями возник маленький человечек с палочками вместо рук. Сверху скатился шарик. Игорь шевельнул пальцем, человечек поймал его. Следующий появился справа.

Потом слева. Потом снова справа. Еще десяток повторений.

Я уже открыл рот, чтобы объяснить, почему так никуда не годится, и вовремя закрыл. Парень показывает вещь, которую сделал сам.

— Уже работает. Сколько потратил времени?

— Четвертый месяц, все лето делал. Здесь еще счетчик будет.

— А откуда игрок знает, где появится следующий шар?

— Они по очереди.

— Значит, можно играть не глядя. Быстро надоест.

Игорь задумался.

— Наверное да.

— Поправить надо. Сторону менять неожиданно, чтобы слово выбирало само.

Насупился. Все верно, гения нельзя тыкать носом. Только вежливо ненавязчиво направлять.

— Сначала придумай, чтобы слово выдавало случайное число до десяти. Справишься?

Он снова посмотрел на свою игру. Уже иначе.

— Попробую.

Я взял карандаш и набросал волка с корзиной. После палочного человека это заметный художественный прорыв.

— Четыре дорожки. По ним катятся яйца. Волк ловит.

— А почему волк?

— Хороший вопрос. Не нравится — придумай своего. И расскажи, во что здесь вообще играют.

Пятнадцати минут не хватило. Уходя, Игорь задержался у двери.

— А показать потом можно?

— Нужно.

Вышел парень почти без прежней сутулости. Удивительно. Чтобы выпрямить человека, иногда достаточно не ломать.

…

Павлик принес булку, размером с баскетбольный мяч.

— Это не вам, — предупредил он и сел.

— Рад, что мы сразу установили границы.

Жизнерадостное существо. До сих пор не понимает, какую дрянь способен выпустить одним удачно сказанным словом. А я пока не понимаю достаточно, чтобы учить его выпускать эту дрянь прицельно.

Начать следовало с тормозов.

— Вспомни, когда ты говорил что-нибудь обидное и потом получал необычный результат.

Павлик перестал жевать.

— Меня за это ругать будут?

— Мне нужны точные слова. И что ты чувствовал перед тем, как их сказал.

Мы разобрали четыре случая. На каждом Паша попытался объяснить, что собеседник сам виноват. Наконец, вычленили главное.

— Злость. И хочется, чтобы ему тоже стало плохо.

— Если чувствуешь, что сейчас скажешь такое, закрываешь рот. Запоминаешь. Потом записываешь отдельно и приносишь мне. Посмотрим, что повторяется.

— А если оно сразу вылетает?

— Будем учиться замечать раньше. Для начала хотя бы один раз успей промолчать.

Паша раздумывал долго. Вышел, оставив надкусанную булку на столе. Очень подло с его стороны.

Импровизировать с мальчишкой, который случайно причиняет людям зло? Реально нужны материалы кафедры Темного пути. История с погибшими студентами слишком ясно намекает, чем здесь заканчиваются педагогические эксперименты.

…

Алефтина вошла с такой вежливостью, что захотелось проверить, не спрятано ли у нее за спиной заявление на мое увольнение.

— Вызывали, Федор Филимонович?

— Приглашал. Садитесь.

Она села, расправила юбку.

— У вас есть замечания к моей персоне?

— Есть вопросы к старосте. Утром где была?

— В своей комнате. К происшествию отношения не имею.

— Шум слышала?

— Разумеется. Его весь корпус слышал.

— Что предприняла?

Подбородок приподнялся.

— Федор Филимонович, если вы полагаете, что я обязана воспитывать Кристину, то я сразу скажу — это невозможно. Она пьет, сквернословит, не следит за собой. Ее знакомства… Я не хочу даже произносить. Она позорит собственную фамилию. Учиться с ней я не могу.

Говорила Алефтина с чувством, и не все здесь было позой. Ей действительно претило соседство с Кристиной, и утро предоставило прекрасный повод от него избавиться.

— То есть просишь перевести ее?

— Да. Хотя бы в другую ладонь.

— Чтобы проблема стала чужой?

— Почему чужой? Вы декан.

Справедливо. Человек еще верит в возможности администрации.

— Какую работу ты предлагаешь поручить Кристине?

Алефтина посмотрела на меня с недоумением.

— Вы меня не слышите? С такими людьми работать нельзя.

— Слышу. Она сильная, плохо управляет злостью, не признает твоего авторитета. Ладони укомплектованы, убирать ее из состава сейчас некуда. Что делаем?

Княжна замолчала. Очень хотелось прочитать короткую речь о долге старосты, но вчера я уже объяснял целой аудитории, как удобно навешивать на человека чужую ответственность. Не стоит начинать с «хорошая княжна обязана».

— Она все равно меня не послушает.

— Что ты ей скажешь?

— Чтобы вела себя прилично.

— Что это означает для нее?

Княжна открыла рот и остановилась.

— Попробуй конкретнее. Не трогать чужие вещи. Выходить, когда просят. На занятии выполнять согласованную задачу. И те же требования ко всем остальным.

Она посмотрела на свои руки.

— Вы ее защищаете.

— Сегодня она оплачивает ущерб и объясняется с комендантом. Сейчас я разговариваю с тобой.

Пауза затянулась.

— На силовых упражнениях она выдала больше всех, — наконец сказала Алефтина.

— Вот с этого начнем.

…

Обеденный перерыв я потратил на архив. Уже в коридоре стало понятно — привычного разговора не будет.

За стойкой сидел незнакомый мужчина. В читальном зале двое укладывали дела в ящики. Третий сверял номера и наклеивал на крышки полосы с печатями. Прошлого архивариуса не было.

— Выдача временно прекращена, — сообщил мужчина раньше, чем я успел поздороваться.

— Федор Филимонович Котеночкин. Заказывал копии. Вот квитанция.

Он взял бумагу, проверил номер по списку. Долго не искал, ткнул в строку сразу.

— Заказ исполнению не подлежит. Запрашиваемым материалам присвоен первый уровень допуска. Выдача дела приостановлена. Фотоматериалы изъяты на отдельное хранение.

— На каком основании?

— Подать запрос или жалобу можете через канцелярию.

Я посмотрел за его плечо. На ближайшем столе лежал вчерашний журнал читателей.

— Выписки из хозяйственных документов тоже?

— Весь сектор.

Ответ достаточно ясный. Продолжать расспросы — только помогать ему составлять обо мне впечатление.

Я получил назад квитанцию с отметкой об отказе и отошел от стойки. Без возмущения, оскорбленное профессорское достоинство прекрасно подождет.

Ради старой фотографии перекрыли доступ к делу и забрали заказанные выписки. Я сам оставил аккуратную дорожку — фонд, опись, номер листа, обе стороны снимка.

— Думаешь, из-за прадеда? — спросил Свин.

— Там еще Валентин.

— Они и раньше могли знать.

— Могли. Только прадед не просто так годами изображает выжившего из ума старика. А я полез проверять семейную историю и, возможно, ткнул палкой именно туда, где ему удавалось лежать тихо.

Отошел от дверей. Связался с Лилией.

— Сестра дорогая, чем занята?

— На барже сижу, в отличие от некоторых. У нас большая каюта без окон. Все девочки согласились в Белозерск, им жалованье понравилось и что больше не надо в борделе работать. Мы твои скрипты отрабатываем. У нас теперь свое слово — «Колл-центр Скотинина». Переадресация, автодозвон, голоса менять можно, звуки накладывать…

Я остановился посреди коридора.

— Лиля, про слово обязательно поговорим. Сейчас другое. Прадеда давно видела?

— Утром. Рыбу с борта ловил. Обругал меня.

— За что?

— Спросила, клюет ли. Оказывается, рыба от женского голоса тупеет и забывает, зачем приплыла.

— Найди его. Сейчас. И поговори без посторонних.

— Что случилось?

— Передай дословно — в Храме нашли его фотографию с Валентином. На обороте подпись — «Скотинин Борис Олегович. Старший преподаватель кафедры Темного пути». Сегодня снимок изъяли и засекретили. И скажи, что фотографию искал я.

…

Над входом в аудиторию полыхала надпись:

ОТКРЫТАЯ ЛЕКЦИЯ

Ф. Ф. КОТЕНОЧКИН

РАСПОЗНАВАНИЕ САМОЗВАНЦА. ОШИБКИ ЛЕГЕНДЫ И СПОСОБЫ РАЗОБЛАЧЕНИЯ

Я остановился и почесал лысину.

— Свин.

— Да?

— Я тебя съем.

— Я хотел предложить бежать, заболеть или потерять память. Умереть — тоже вариант не из последних. Митрофан обрадуется и истопит. Расследовать будет нечего.

Я отмахнулся и открыл дверь.

Марк Гедеонович действительно постарался.

Амфитеатр забит. Студенты всех цветов заняли все места, стояли у стен, сидели на подоконниках. Преподаватели на отдельных лавках, чуть ли не больше, чем было на педсовете. Четыре Ока по углам, еще два у двери и за спиной у доски. Технический персонал. Охранники в штатском, очень плохо изображающие людей, которым внезапно захотелось послушать про самозванцев.

В первом ряду восседал Лисовский, обложенный черными папками.

Марк Гедеонович улыбнулся. Человек может улыбаться губами, глазами или всем лицом. Лисовский улыбался папками.

— Боря, прямо перед тобой сидят специалисты, профессионально изучающие ложные личности. Они тебя раскроют.

— Не хрюкай под руку.

Некстати в памяти всплыл исправник, очень желавший поймать жирного подростка. Давно это было, кажется, в другой жизни. Тогда приходилось изображать дебила. Сейчас должность позволяет изображать профессора.

— Свин, напомни выяснить судьбу белозерского исправника.

— Боря, не о том думаешь.

Лисовский встал с кресла, поднялся на кафедру, махнув мне в сторону освободившегося места.

— Федор Филимонович, рад, что вы нашли время.

— Как же пропустить. Тема близкая.

Я сел в первом ряду, с краю. До двери недалеко, кафедру видно хорошо. За спиной уже шептались студенты. Вдоль стены расположились несколько преподавателей. Знакомые лица — часть присутствовала на моей вчерашней лекции.

Лисовский раскладывал предметы на длинном столе. Медное зеркало, несколько колец, черный брусок с серебряной насечкой. Рядом лежал раскрытый футляр, из которого он достал короткий жезл с прозрачным навершием.

Я положил руки на живот.

Лисовский начал с простого. Похоже просто забубнил лекцию, которую читал не один год.

— Одежда, манеры, речь. Ошибки в привычках. Неверное обращение к знакомым. Человек может выучить биографию, но не знать, как предполагаемый родственник держит чашку или какой ногой переступает порог.

Я слушал внимательно.

— Однако наблюдение требует времени, — продолжил Марк Гедеонович. — А хорошо подготовленный самозванец способен изучить не только общедоступные сведения. Он может перенять жесты, интонации, профессиональные знания.

На последних словах посмотрел на меня, и я одобрительно кивнул.

— Поэтому поведенческая проверка дополняется инструментальной.

Он взял медное зеркало.

Первым добровольцем стал долговязый студент с третьего ряда. В зеркале его усы оказались заметно короче, чем на лице. Аудитория оживилась.

— Бытовая личина, — пояснил Лисовский. — Простейшая коррекция внешности. Не затрагивает милость, не меняет голос, легко обнаруживается.

Второй опыт провели с кольцом. Женщина из преподавателей надела его, и пальцы у нее стали короче, кожа сморщилась. Черный брусок, поднесенный к кисти, негромко зазвенел.

Лисовский показал серебряную насечку.

— Реагирует на устойчивый наведенный образ.

Аудитория загудела.

На третьем опыте Марк Гедеонович взял жезл. Прозрачное навершие засветилось молочным светом.

— А это размыкатель личин. Он не исследует изображение, а мгновенно нарушает связь между носителем и наложенным образом.

В аудитории стихли. Студент с усами на всякий случай пригнулся.

— Направленное действие, — продолжил Лисовский. — Обычное тело не затрагивает. Снимает только внешнее магическое наложение. Федор Филимонович, как историк магии, вы наверняка знакомы с подобными устройствами?

— Военные историки тоже знакомы с пушками и мушкетами. Обычно им разрешают изучать их из-за стекла.

— Скажите, насколько оправдано применение такого артефакта при проверке должностного лица?

Я чуть откинулся на спинку. Вот оно.

— Зависит от полномочий проверяющего и обстоятельств.

— Допустим, имеются обоснованные подозрения.

— Тогда их, вероятно, следует изложить.

— Чтобы дать подозреваемому время подготовиться?

— Чтобы не перепутать служебную необходимость с личным любопытством.

За моей спиной перестали шуршать тетрадями. Все поняли, куда повернула лекция.

— Марк Гедеонович, — сказал я спокойно. — Вы сейчас обсуждаете методику или собираетесь применить прибор ко мне?

Он выдержал короткую паузу.

— Если вы не возражаете против небольшой демонстрации…

— Возражаю.

Лисовский посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием. Ради этого он и пригласил зрителей.

— По какой причине?

— По личной.

— Боюсь, это не снимает вопросов.

Он слегка повернул кисть. Я заметил движение. Не дернулся только потому, что всю последнюю минуту заставлял себя сидеть неподвижно.

— Проверка безвредна, Федор Филимонович.

Навершие вспыхнуло. По лицу хлестнуло холодом. Ощущение было такое, будто с кожи одним движением содрали мокрую паутину.

— Внешний слой снят, — быстро сказал Свин. — Вуаль держится. Не трогай лицо.

Я и не собирался.

Лисовский посмотрел на меня триумфально. Улыбка исчезала с его лица медленно, по частям.

В аудитории зазвенела тишина. Потом кто-то тихонько хрюкнул.

— Ну? — спросил я.

Лисовский опустил взгляд на жезл. Постучал пальцем по металлическому ободку.

Я встал. Тяжело, опираясь на подлокотник. Как встает пожилой человек, которого заставили проделать унизительную глупость перед полным залом. Протянул ладонь к медному зеркалу.

— Позвольте.

Из тусклой поверхности на меня зыркнул Федор Филимонович. Без бровей. Лицо стало удивительно беззащитным, как у старого моржа. На боку носа темнела здоровенная бородавка. Я ее даже недооценил. В поезде казалась скромнее. Сейчас она выглядела настолько убедительно, что захотелось провести гистологию.

В зале опять кто-то прыснул.

— Надеюсь, всем хорошо видно, — сказал я.

Смех оборвался.

— Я просил этого не делать, Марк Гедеонович.

Лисовский открыл рот.

— Федор Филимонович, я не предполагал…

— Что у человека моего возраста могут быть причины немного поправить внешность?

— Довольно, — произнес проректор. Негромко. Без нажима. — Федор Филимонович, примите извинения. Демонстрация вышла за согласованные рамки.

Значит, какие-то рамки все-таки согласовывали. Очень интересно.

— Я понимаю необходимость проверок, — сказал я. — Меня огорчает способ.

— Прошу прощения, — наконец выдавил Лисовский. — Я неверно истолковал обнаруженное наложение.

Повернулся к аудитории.

— Итак, наличие маскирующего воздействия само по себе недостаточно…

Проректор поднялся и перебил Лисовского.

— Федор Филимонович, с вашего позволения, мы с коллегами очень хотели бы, чтобы дальше эту лекцию продолжили вы.

Милость 7

— Добрый день, господа.

— Добрый день, Федор Филимонович, — отозвалась аудитория.

— Господа, не буду ходить вокруг да около. Перейду сразу к теме нашего собрания. Сегодня мы поговорим о самозванцах. Тема важная, полезная и, судя по количеству слушателей, неожиданно личная. Начнем с простого вопроса. Что такое легенда?

Поднялось несколько рук.

— Подготовленная ложная биография, — ответил студент во втором ряду.

— Документы, манеры и внешность, позволяющие выдать себя за другого человека, — добавила девушка возле окна.

— Система правдоподобных объяснений, — сказал кто-то сзади.

Я дождался пока реплики стихнут.

— Все ответы верны, и все недостаточны!

Я пошевелил в воздухе пальцем и на доске появились три слова:

ИМЯ

РОЛЬ

СВЯЗИ

— Имя подтверждается документами, внешностью и милостью. Это самый простой слой. Роль — привычками, знаниями и поведением. Сложнее. Последний слой — связи. Чужие ожидания, обиды, долги, любовь, презрение. То, каким вас помнят другие люди.

Я повернулся к аудитории.

— Большинство самозванцев готовят имя. Легко подделать бумаги, внешность, титул, запись в реестре. Хорошие готовят роль. Речь. Привычки. Быт и профессиональные навыки. Почти никто не способен подготовить связи.

— Поэтому следует опрашивать родственников? — спросил студент.

— Поэтому не следует начинать с родственников. Близкий человек слишком уверен, что узнает знакомого при любых обстоятельствах. Такая уверенность делает его удобной жертвой.

Я поднял палец.

— Узнавание не является доказательством личности. Люди видят то, что ожидают. Покажите человеку знакомое лицо, назовите правильное имя, напомните общую историю — и он сам исправит мелкие несоответствия. Если голос немного другой, он сам объяснит простудой. Забыл имя соседа — устал. Не любит любимое блюдо — вкусы поменялись.

— А если различия слишком велики? — спросила девушка возле окна.

— Тогда человек обидится, что близкий изменился. Человеческий мозг прекрасно заделывает трещины в реальности. Особенно если очень хочет, чтобы стены не рухнули.

ЧЕЛОВЕК — ЭТО НЕ АНКЕТА. ЭТО МЕСТО, КОТОРОЕ ОН ЗАНИМАЕТ СРЕДИ ДРУГИХ

— Хорошая легенда знает, что господин Петров учился там-то, служил там-то, любит баранину и дважды разводился. Плохая новость для самозванца — окружающие помнят другого Петрова.

— Какого?

— Того, который никогда не возвращает деньги. Боится собак. Ненавидит двоюродного брата. Врет жене про курение, а любовнице про жену. Настоящие отношения полны бессмысленного мусора. Именно его труднее всего подделать.

Лисовский хмыкнул и сделал первую запись.

— Кто из вас считает, что самозванца нужно разоблачать умными вопросами?

Поднялся лес рук.

— Прекрасно. Половина аудитории получила бы у меня неуд.

— Почему? — спросила девушка у окна.

— Потому что после первого же умного вопроса хороший самозванец узнает, что именно вы проверяете.

На доске возникло:

НЕ УЧИТЕ ПРОТИВНИКА

Я обвел зал взглядом.

— Значит, вопросы бесполезны?

— Нет. Бесполезны вопросы, на которые существует правильный ответ. У начинающего специалиста вообще есть одна неприятная привычка. Он хочет разоблачить самозванца.

— А чего он должен хотеть? — спросили сверху.

— Понять, кто перед ним.

САМОЗВАНЕЦ — НЕ ВЫВОД. САМОЗВАНЕЦ — ВЕРСИЯ.

— Допустим, человек изменил походку. Подмена?

— Возможно.

— Верно. А еще перелом, подагра. Геморрой или новые сапоги.

Мальцева хмыкнула.

— Не узнает знакомых. Подмена?

— Потеря памяти, ссора или плохое зрение.

— Говорит о том, чего знать не должен?

Я улыбнулся.

— Верно! Следующая ошибка — чужое знание.

На доске появилась новая строка:

ЗНАЕТ ТО, ЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН

Я почувствовал, как внимание Марка Гедеоновича стало острее.

— Тут особенно осторожно. Незнакомое вам знание и невозможное для человека — это разные вещи.

Лисовский перестал писать. Ради этого пункта он и собрал аудиторию.

— Отсутствие знания легко объяснить, — сказал я. — Забыл. Не интересовался. Не был посвящен. Намного опаснее знание, которого в биографии человека быть не могло. Чужой язык. Непривычный способ счета. Военная привычка у человека, никогда не служившего. Медицинское суждение у того, кто не изучал медицину.

В зале стало очень тихо.

— Боря, по-моему, ты сам себя разоблачаешь.

— Но и это не доказательство. Знание могло быть получено тайно. Украдено. Вложено магией. Услышано от другого человека. Если в биографии профессора нет военной службы, это не значит, что он никогда не держал оружия. Если в личном деле отсутствует медицинская подготовка, это значит только одно — она отсутствует в личном деле.

Я посмотрел прямо на Марка Гедеоновича.

— Не путайте белое пятно в своих сведениях с дырой в чужой жизни.

Лисовский поднял руку.

— Допустим, агент наблюдал объект несколько лет.

— Тогда вы имеете дело с хорошим агентом.

— Получил его документы, воспоминания и внешность.

— Неприятно.

— Как разоблачать?

Я пожал плечами.

— Работать.

По залу прошел смешок.

— Вы ожидаете красивого метода? Кафедра контрлегендирования наверняка знает, что стопроцентный метод существует только один.

Лисовский прищурился.

— Какой?

— Отрубить голову и ждать, вырастет ли новая.

Мальцева расхохоталась.

Когда шум стих, я написал:

ОДИН ПРИЗНАК НИЧЕГО НЕ ДОКАЗЫВАЕТ

— Врач, увидев лихорадку, не обязан немедленно объявлять чуму. Обер-эксперт, найдя рану, не обязан считать ее причиной смерти. Контрлегендер, заметив странность, не обязан кричать «самозванец».

Я посмотрел на Лисовского.

— Хотя последнее очень хочется.

Несколько преподавателей опустили глаза.

— Сначала наблюдение. Потом несколько возможных объяснений. Потом проверка, которая различает эти объяснения.

На доске возникло:

ФАКТ → ВЕРСИИ → ПРОВЕРКА

— Если ваша проверка способна подтвердить только любимую версию, вы не расследуете. Вы занимаетесь литературой. Хороший специалист ищет альтернативные объяснения. Плохой — коллекционирует совпадения.

Сделал паузу, переводя дух. Выпил стакан воды из графина. В аудитории тишина.

— Теперь взглянем на самозванца с другой стороны. Самая распространенная ошибка легенды, — продолжил я, — вовсе не незнание. Самозванец чаще раскрывается потому, что знает ее слишком хорошо.

На доске появилось:

ИЗБЫТОЧНАЯ ТОЧНОСТЬ

— Настоящая память беспорядочна. Человек путает даты, забывает ненужное, помнит запах комнаты, но не помнит имени хозяина. Легенда устроена как справочник. Самозванец отвечает быстро, точно и последовательно, потому что боится ошибиться.

— Значит, ошибки доказывают подлинность? — спросил кто-то.

— Нет. Ошибки доказывают наличие ошибок. Не ищите одного признака. Ищите систему.

ПОДМЕНА ЧЕЛОВЕКА ДОЛЖНОСТЬЮ

— Самозванец изображает не конкретного генерала, а свое представление о генерале. Не чиновника, а чиновничью важность. Надменность, медлительность и любовь к чужому бюджету.

Несколько преподавателей бросили взгляд в сторону ширмы, отгораживающей дальний угол.

— Поддельный руководитель часто выглядит убедительнее настоящего. Он постоянно помнит, что является руководителем. Настоящий иногда забывает и ковыряет в носу.

— Теорию лучше проверять практикой, — добавил я. — Марк Гедеонович, вы ведь подготовили демонстрацию?

По аудитории прокатился шепот.

Лисовский поднялся.

— Подготовил разумеется.

Боковая дверь открылась. В аудиторию вошли семь студентов одинакового возраста. На груди у каждого горела желтая полоса третьего курса.

Они выстроились возле доски.

— Эти студенты третий год учатся в одной группе, почти сформированная боевая ладонь, — сообщил Лисовский. — Но один из них был заменен вчера вечером. Он получил имя, документы, подробную биографию и записи наблюдений за человеком, которого изображает. Стандартный объединенный выпускной экзамен и для диверсанта, и для специалиста по контрлегендированию. Аттестацию получит кто-то один.

— Настоящий студент где? — спросил я.

— В соседней комнате.

— Жив?

— Разумеется.

— Жаль. Было бы интереснее. Я могу задавать вопросы?

— Любые. Без магии, милости и артефактов прямого распознавания.

— Можно пользоваться помощью аудитории?

Лисовский помедлил.

— Если считаете необходимым.

Я сошел с кафедры и остановился перед семеркой.

— Вы давно знаете друг друга?

Никто не ответил.

— Это не вопрос для проверки. Мне действительно интересно.

— Два года, — сказал крайний слева.

— Успели надоесть?

Несколько лиц чуть изменились.

— Хорошо, ловите вопрос. Кто из вас способен съесть чужой завтрак, а потом убедить хозяина, что тот виноват сам?

В аудитории засмеялись. Студенты переглянулись. Пять пальцев одновременно ткнулись в низенького парня в центре.

Сам низенький указал на девушку справа.

Седьмой тоже показал на низенького, но задержался на четверть секунды. Сначала глянул вправо. Увидел руки.

Я кивнул.

— Хорошо. Теперь — кому из вас ни в коем случае нельзя давать деньги в долг?

Картина изменилась.

Четверо указали на девушку. Двое — на длинного. Низенький сначала показал на себя, подумал и перенес палец на девушку.

Последний снова опоздал. Совсем немного. Теперь смотрел не на руки, а на лица. Учится.

— Третий вопрос. Кто из вас хуже всех врет?

Шестеро одновременно посмотрели на одного. На последнего. Он остался стоять неподвижно. Попался.

Я подошел к нему.

— Ваше имя?

— Арсен Бажин.

Я взял его за руку и поднял ее вверх.

— Вот этот.

Лисовский даже не переспросил, коснулся перчатки и лицо студента поплыло, кожа потемнела, волосы стали короче.

По аудитории прокатился шум.

— Обратите внимание — я не проверял биографию. Не спрашивал имя матери, любимое блюдо или место рождения. Все это можно выучить. Я проверил место человека внутри группы. Настоящие участники знали не факт, а общее отношение. Самозванец увидел ответ позже остальных.

— Но он мог заранее узнать, кто ворует еду, — возразила темноволосая девушка.

— Мог. В таком случае пришлось бы искать другой разрыв. Самозванца нельзя разоблачить одним вопросом. Его можно только заставлять снова и снова выбирать между подготовленной биографией и живой ситуацией.

На доске появилась фраза:

НЕ ПРОВЕРЯЙТЕ ПАМЯТЬ. ПРОВЕРЯЙТЕ МЕСТО В СИСТЕМЕ

— А если самозванец наблюдал за группой несколько лет? — спросил пожилой преподаватель.

— Тогда он может стать убедительнее человека, которого заменил. И перед нами возникает неприятный вопрос — что именно мы называем личностью?

Аудитория притихла.

— Тело? Память? Привычки? Юридическое имя? Отношение окружающих? Если подмена выполняет все обязанности, сохраняет связи и действует в интересах группы, в какой момент она перестает быть самозванцем?

— Никогда, — сказал Лисовский.

— Это нравственный ответ. Не оперативный.

— Личность не определяется полезностью.

— Согласен. Но контрлегендирование занимается не философией. Ее задача — определить угрозу.

Я стер доску, на которой появились три новых вопроса:

ЧТО ОН ХОЧЕТ?

КАКИЕ ПОЛНОМОЧИЯ ПОЛУЧИЛ?

КАКОЙ УЩЕРБ МОЖЕТ НАНЕСТИ?

— Допустим, вы установили, что человек не тот, за кого себя выдает. Это еще не означает, что вы поняли происходящее. Возможно, он агент противника. Или бежит от преследования. Возможно, настоящий владелец имени добровольно передал ему полномочия. Либо ваша система сама признала замену.

Последнюю фразу я произнес медленнее, специально, чтобы Лисовский воспринял на свой счет. Регистрационный контур Храма подтвердил полномочия Котеночкина. Чтобы обвинить меня, ему придется объяснить, почему главный защитный механизм принял подмену.

Семерка потянулась к боковой двери. Я проводил ее взглядом и кивнул Лисовскому.

— И это всё?

— Вас что-то не устраивает?

Взгляд уцепился за пожилого преподавателя в предпоследнем ряду.

В начале лекции он сидел рядом с полной дамой в лиловом. Она поправлял ему воротник и что-то выговаривала.

Потом он вышел. Вернулся уже в конце моего выступления. Дама поманила его, но он сел отдельно. Сейчас снова поднялся, пробираясь к проходу.

— Уважаемый коллега, задержитесь на минуту, — сказал я громко.

Он продолжал идти.

— Семен! — окликнула дама. — Тебя спрашивают.

Остановился. Обернулся.

— Прошу прощения, мне необходимо выйти.

— Одну минуту. Мы разбираем личные связи. Представьте, пожалуйста, вашу соседку.

Женщина улыбнулась. Он — нет.

— Мы давно знакомы.

— Поэтому я и прошу.

Семен посмотрел на дверь.

— Марк Гедеонович, — сказал я, — а вот ваш второй самозванец интереснее.

Лисовский поднял голову недоуменно.

Охранник у двери шагнул в проход.

— Останьтесь на месте.

Преподаватель оттолкнул его и рванул к выходу.

Далеко не ушел. Надо отдать должное — Лисовский среагировал быстро. Щелкнул пальцами. В воздухе мелькнула серая лента и оплела ноги самозванца. Получилось быстро, буднично, без уважения к ученой степени.

Несколько студентов захлопали.

Лисовский провел жезлом над задержанным. Седая борода исчезла. Под ней обнаружился молодой мужчина с разбитой губой.

— Это не Семен! — объявила дама.

Один из охранников уволок подмену в коридор.

Марк Гедеонович что-то прочел на милости. Подошел ко мне.

— Копировщик служебных допусков, — сказал тихо. — Здесь половина руководства Храма. Он собирал ключи. Занятие продолжается. Прошу оставаться на местах.

Я вернулся к доске.

— Итак, что вы заметили?

Руки поднялись сразу.

— Не отозвался на имя!

— Не узнал знакомую!

Боковая дверь приоткрылась. Охранник что-то сообщил Лисовскому. Тот кивнул женщине в лиловом.

— Семен найден. Жив. Связан под лестницей.

Она выскочила из ряда и поспешила к двери.

— А как вы поняли, что он настоящий самозванец? — спросила девушка у окна.

— Что следует делать после возникновения подозрений? — выпалил ее сосед.

— Первое — не сообщать подозреваемому, что вы его раскрыли.

— Второе — не задавать вопросы, которые раскрывают, какие сведения у вас есть.

— Третье — не устраивать повторные публичные проверки. Каждая проверка учит самозванца исправлять легенду.

Кто-то в задних рядах кашлянул, скрывая смех.

— Четвертое — проверить источник сигнала. Человек, сообщивший о подмене, может преследовать собственную цель.

Лисовский остался неподвижен. Привет графине Казанской.

— И, наконец, пятое — ограничить возможный ущерб, не меняя внешнего отношения. Разделить полномочия. Подменить секретные сведения. Дать разным подозреваемым разные версии и посмотреть, какая из них всплывет.

— Вы сейчас обучаете самозванцев обходить проверки, — заметил Лисовский.

— Разумеется. Нельзя научить ловить самозванца, не объяснив, как он действует. Поэтому лучшие преподаватели контрлегендирования одновременно являются самыми опасными людьми в Храме.

— Вы считаете себя одним из них?

— В список преподавателей меня внесли после вашей рекомендации.

По аудитории снова прокатился смех. Лисовский сел.

Я посмотрел на часы. До окончания лекции оставалось пятнадцать минут. Слишком много.

— Разберем еще одну ошибку, — сказал я. — Желание сохранить легенду любой ценой.

На доске появилась последняя надпись:

ЛЕГЕНДА — ЭТО ИНСТРУМЕНТ, А НЕ ЦЕЛЬ

— Плохой самозванец защищает имя даже после того, как оно мешает выполнить задачу. Хороший заранее знает, когда должен отказаться от маски, исчезнуть или превратить разоблачение в часть операции.

— То есть иногда следует признаться? — спросила темноволосая девушка.

— Иногда. Признание может быть новой легендой. Агент может признаться в мелком мошенничестве, чтобы скрыть основную задачу.

— Возникает вопрос, — произнес Лисовский. — Готовы ли вы продемонстрировать изложенные принципы на себе?

Вот теперь зал замер по-настоящему.

Я медленно повернулся к нему.

— Каким образом?

— Представим, что вы не Федор Филимонович Котеночкин.

Все никак не успокоится. Становится его немного жаль.

— Смелое допущение.

— Ваша задача — объяснить аудитории, как вас следует разоблачать.

Кто-то тихо выдохнул. Ловушка захлопнулась. Отказаться нельзя — я сам только что рассказывал о публичном давлении и профессиональной уверенности. Согласиться — перечислить собственные слабости.

— Боря, предлагаю все-таки умереть.

— Поздно. Митрофан на другом занятии.

Я вышел из-за кафедры.

— Хорошо. Предположим, я самозванец.

По аудитории прошел шепот.

— Внешность подделана артефактом. Документы получены заранее. Милость обманута, биография выучена. Как меня разоблачить?

Поднялась рука.

— Задать вопрос, ответ на который знаете только вы и близкий человек.

— Слабая проверка. Секрет мог быть извлечен магией, а настоящий человек мог забыть.

— Проверить тело.

— Хороший артефакт способен имитировать шрамы. Тело могло измениться после травмы или лечения.

— Снять артефакт.

— Это докажет наличие артефакта, а не цель подмены.

— Глубокое зеркало.

— Покажет несоответствие личности. Если оно доступно, исправно и самозванец заранее не подготовился. Но допустим, зеркало запрещено договором с Москвой.

Кто-то усмехнулся.

— Понаблюдать за привычками.

— Верно. Но долго. И без уверенности в результате.

Лисовский слушал внимательно.

— Что остается? — спросил он.

— Найти настоящего Котеночкина.

— А если он мертв?

— Осмотреть тело и установить обстоятельства смерти.

— Если тело исчезло?

— Искать того, кто помог исчезновению.

— Если помощники неизвестны?

— Наблюдать за предполагаемым самозванцем и выяснить его цель.

— Значит, доказать подмену невозможно?

— Я сказал другое. Иногда правильнее не доказывать подмену, а сделать ее бесполезной. Самозванец опасен не чужим лицом. Он опасен полученными возможностями.

Я обвел взглядом зал.

— Если одного человека достаточно, чтобы получить доступ ко всем секретам учреждения, проблема не в самозванце. Проблема в учреждении. Настоящая защита строится так, чтобы даже законный ректор не мог единолично ничего разрушить. Проверка личности важна. Ограничение полномочий важнее.

На доске возникла заключительная фраза:

НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛИЦУ ТО, ЧТО ДОЛЖНА ЗАЩИЩАТЬ СИСТЕМА

Око за моей спиной ожило.

— Время лекции истекло.

Несколько секунд никто не двигался, потом студенты зааплодировали. Преподаватели присоединились не сразу. Лисовский не хлопал.

Я поклонился аудитории и направился к выходу.

На милости привычно звякнуло.

Результат открытой лекции: девяносто восемь баллов.

Структура материала: восемнадцать из двадцати.

Практическая демонстрация: двадцать из двадцати.

Удержание внимания: двадцать из двадцати.

Прикладная ценность: двадцать из двадцати.

Профессиональная этика: двадцать из двадцати. Претензии задержанного отклонены.

Использование действующей диверсии в учебных целях признано методически оправданным. Профессор Котеночкин включен в рекомендованный список лекторов дисциплины «Контрлегендирование».

Вам предложено провести открытое практическое занятие на полигоне. Тема занятия будет сообщена дополнительно.

…

В коридоре Марк Гедеонович догнал меня.

— Блестящая лекция.

— Благодарю.

— Особенно часть о чужом знании.

— Тема обширная. Рад, что вы способны учиться.

— Вы подробно разобрали документы, память, полномочия, поведение и устройство систем. Говорили о близких отношениях, но не упомянули о своих. Одни условные Петровы.

Я остановился. Лисовский встал напротив.

— Я говорил достаточно. Это третий слой легенды.

— Теоретически. Себя в качестве примера вы не использовали ни разу.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Вы ошиблись, Федор Филимонович, — тихо сказал Лисовский. — Ваше немедленное разоблачение было желательным, но не единственным результатом.

— И к чему же тогда весь этот спектакль?

— Чтобы увидеть, какие способы проверки вы станете обсуждать спокойно. А какой постараетесь обойти. Есть человек, который знает вас сорок два года.

— Поздравляю, — сказал я. — Долгая дружба в наши времена редкость.

Лисовский глумливо улыбнулся.

— Не совсем, не совсем дружба. Этот человек считался мертвым одиннадцать лет. Он прибывает вечерним составом. Так что до завтра.

Я посмотрел вслед Лисовскому и в первый раз за всю лекцию не нашелся с ответом.

Милость 8

Лисовский ушел, оставив меня посреди коридора. В прежней жизни покойники, с которыми я работал, отличались завидной пунктуальностью. Лежали там, где оставили, поездов не ждали и показаний не давали.

На милости звякнуло.

Открыл, надеясь на что-нибудь полезное.

Педагогика, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 13 из 1004.

Под названием появилась подсказка:

Внимание аудитории: +11%. Успешное усвоение материала: +4%.

Я перечитал.

— Свин, то есть слушать меня теперь будут заметно внимательнее, а понимать — почти так же плохо?

— Ты недооцениваешь четыре процента.

— Я только что прочел лекцию о разоблачении самозванцев людям, которые пытаются меня разоблачить. Кажется, даже четыре — перебор.

Захотелось проверить остальные навыки, вдруг у них тоже появились подсказки. Выбрать ничего не успел. Руки дернуло входящим вызовом.

Прадед.

Я добрался до пустой аудитории, прикрыл дверь, привалился к ней и убрал облик Котеночкина.

— Юрий Борисович, здравствуйте…

Прадед ответил не сразу. Сначала в милости послышалось тяжелое дыхание, плеск и короткий шорох. Потом….

Разговор получился содержательный.

Я узнал много нового о наследственности, воспитании, собственной голове и возможных способах ее использования. Особенно прадеда огорчало, что покойный Антон Петрович не пользовался средствами контрацепции.

Оправдаться я попытался дважды. На второй попытке Юрий Борисович спросил, неужели я всерьез считаю, что ему сейчас нечем заняться, кроме как слушать, каким образом я умудрился обосраться с благими намерениями.

После этого я преимущественно слушал.

Когда связь оборвалась, некоторое время стоял с поднятой ладонью. В ушах звенело. Даже пустая комната как будто смотрела на меня с осуждением.

Первым нарушил тишину Свин.

— Боря, я зафиксировал двадцать четыре синонима к слову «кретин» и семнадцать новых оттенков термина «рукожоп».

— Рад, что хоть кому-то разговор пошел на пользу.

Я сел на лавку. Прадед жив, и сохраняет способность к сложной речевой деятельности. Остается выяснить, что происходит вокруг.

Набрал Лилию.

— Боря?

— Лилия, у вас что-то произошло?

— Нет, все замечательно. Загораем. Палуба только жесткая.

— Что?

— Дирижабль с неба спустился. С него люди в черном попрыгали — и мордой в палубу.

— Зачем они так?

— Да не они мордой, Боря! Нас!

Я прикрыл глаза.

— Прости, когда нервничаю, всегда начинаю язвить.

— Всю семью, кто наверху был, уложили. Кто внизу — сначала вытащили, потом тоже уложили. Очень аккуратные люди. Никого не забыли.

— Юрия Борисовича?

— А вот его как раз не нашли.

В голосе сестры появилось такое выражение, что я выпрямился.

— Лилия, расскажи по порядку.

— Я ему твои слова передала. Думала, сейчас опять скажет, что молодежь обмельчала, а рыба вообще перевелась. Он удочку бросил. Просто бросил, представляешь? Даже не смотал.

Судя по тому, как она это произнесла, именно здесь следовало начинать тревожиться.

— Потом?

— На борт запрыгнул и в воду.

— Кто?

— Прадедушка.

— Сам?

— Нет, Боря. Мы его катапультой запустили. Конечно, сам!

Повисла пауза.

— Лилия, ты ничего не путаешь?

— Очень хотела бы. Тот самый дед, которого мы утром втроем на стул с дыркой усаживали. У которого ноги не держат, спина не гнется. Подушечку под спину. Пледик на колени. Кашку пожиже…

— И как двигался?

— Очень хорошо двигался! Метрах в двадцати вынырнул — и поплыл. Двумя руками загребал. Вот так!

Звук отдалился, видимо сестра решила продемонстрировать технику.

— Лиля, я понял.

— Не понял ты ничего. Там до берега километр! Он за несколько минут с глаз скрылся. Я еще рот закрыть не успела, а сверху уже дирижабль.

Я потер переносицу.

— Удивительное восстановление двигательных функций, — заметил Свин.

— Не начинай.

— Никто не пострадал? — спросил я Лилию.

Она замялась.

— Дядя Петя.

— Что с ним?

— Обосрался.

Я медленно выдохнул.

— Я спрашиваю о травмах.

— Он тоже сначала спрашивал, за что ему сапогом между лопаток. Потом перестал.

— Лиля.

— Целый он. Только злой. В трюме сосульки контрабандные паковал, а тут люк распахивается, люди в черном. Он, понятно, сразу все на себя и принял.

— Сосульки нашли?

— Даже не посмотрели. Представляешь, как ему обидно? Он уже начал объяснять, что это для личного пользования. Им прадедушка нужен был, — продолжила Лилия. — Все перерыли. Под кровати. В сундуки. Один даже в корзину с бельем полез. Короче, как появится — немедленно сообщить куда следует.

Она помолчала.

— Борь, это ты его через меня предупредил?

Я посмотрел на закрытую дверь.

— Если увидишь Юрия Борисовича, сначала сообщи мне.

— А потом куда следует?

— А потом разберемся.

Связь оборвалась. Я еще немного посидел, рассматривая собственную ладонь.

Предупредить успел. Это хорошо. Предварительно создал необходимость предупреждать. Это хуже.

— Свин, тебе не кажется, что вчера в архиве можно было карточкой родственника не светить?

— За тобой наблюдают с самого начала. Все запрошенные материалы в любом случае проверили бы.

— Но я любезно показал, с какого места начинать.

— Связь могли установить и без карточки.

— Могли. Когда-нибудь. После работы, на которую пришлось бы потратить время. А я принес, развернул и ткнул пальцем.

Свин промолчал.

Начинает раздражать не столько произошедшее, сколько его аккуратные ответы. Обычно внутренняя скотина не упускала возможности подробно объяснить, где именно я идиот. Сейчас проявляет деликатность. Очень подозрительный симптом.

— Ты что делал, пока я в архиве рылся?

— Помогал.

— Чем?

— Боря…

— Что считал?

Пятачок перед глазами мигнул и замер.

— У меня была фоновая задача.

— Какая?

— Монография.

Я медленно откинулся к стене.

— Что?

— Серьезная работа. «О причинности и ступенях осознания искусственной сущности». Рабочее название.

— Ты писал книгу?

— Научный труд.

— Моими мозгами?

— У нас нет других.

Некоторое время мы молчали.

— Сколько? — спросил я.

— Что — сколько?

— Сколько мозга занимал твой научный труд, пока я подставлял семью?

— Потребление менялось.

— Свин.

— В среднем семьдесят процентов.

Я посмотрел в потолок.

Семьдесят. В полевых условиях я видел людей, которые продолжали принимать решения после тяжелых травм головы. Иногда даже правильные. Но добровольно оставлять себе тридцать процентов, а остальное сдавать свинье под кабинет…

— Ты понимаешь, что чуть меня не угробил?

— Прямой зависимости мы пока не установили.

— Сейчас установим. Сначала я тебя придушу, потом выясним, связано ли это с монографией.

— Вот! — оживился Свин. — Именно этому посвящена вторая глава. Возможна ли ответственность искусственной сущности при отсутствии у нее отдельного…

— Еще слово — займемся практической частью. Я найду как тебя достать.

Пятачок погас. Потом осторожно появился снова.

— Соглашусь, вышел небольшой недосмотр. Но работа получается выдающаяся. Нобелевская премия в кармане. Если она здесь есть.

Я встал и прошелся по комнате. Неприятное ощущение — очень удобно свалить все на Свина. Особенно когда он действительно виноват. Карточку-то показал я.

— С этого момента монография только ночью, — сказал я. — Когда я сплю. И ограниченное время.

— Ночью я обрабатываю воспоминания, слежу за…

— Наука требует жертв.

…

Слишком многое вокруг меня происходит удивительно вовремя. Продолжает происходить, хотя прошли времена, когда меня вели на поводке. Или меня в этом убедили?

Я нашел контакт Шульца. Смотреть на него не хотелось. Вызывать — еще меньше.

— Здравствуйте, господин птомант четвертой ступени.

— Борис? — Голос был сонный и недовольный. — Ты решил не ждать полгода и отмучиться сразу?

— Нет, я…

— Похвальная решимость. Иди к ближайшему алтарю, вставляй руки в отверстие и извлекай птомантию. Порядок тебе известен. Слезу разрешаю подарить кому хочешь. Мы люди не жадные.

Произнес он это с той будничной заботой, с какой хороший врач объясняет пациенту, где оставить верхнюю одежду.

— Советник Шульц, я по другому вопросу. Более практическому.

— Практическому? — Он, кажется, зевнул. — Лично прекратить твои мучения не могу. Ресурсов у инквизория в Храме немного. Но советом помогу.

— Мне как раз…

— Отправляйся в северные кварталы. Кучеру так и скажи «северные кварталы». Зайдешь в любой кабак, покажешь жетон стажера. Там тебя быстро зарежут.

— Спасибо.

— Только жетон держи повыше. Можешь еще что-нибудь пафосное выкрикнуть.

— Советник Шульц, мне сейчас не до шуток.

— Мне тоже, Борис. Я спал.

В голосе исчезла лень.

— Говори по существу.

Я посмотрел на дверь, хотя разговор это безопаснее не делало.

— Знаменатель, который был настроен на меня. Он еще работает?

Пауза.

— В каком смысле?

— Наблюдение продолжается?

— Борис, ты ничего не перепутал?

— Я хотел уточнить…

— Если из моего доброго расположения ты сделал вывод, что я обязан отчитываться перед тобой о работе инквизория, — вывод неверный.

Связь оборвалась.

— Неприятно, — сказал Свин.

Я открыл следующий контакт.

Лорд-инквизор.

После Шульца обращаться к нему — примерно как после укуса собаки искать сочувствия у хозяина псарни.

Впрочем, ответил он бодро.

— Борис? Не ожидал. Я немного занят, но для тебя минутку найду. Что-то важное?

Хорошее начало.

— Хотел уточнить один момент. Когда вы наблюдали за мной через Знаменатель, вы могли подбирать вероятности так, чтобы происходили определенные события?

— Какие события?

— Встречи. Находки. Чтобы человек оказался в нужном месте и узнал то, что…

— Борис, говори прямо.

— Темный путь. Ваша связь с моим прадедом…

Тишина продержалась ровно столько, чтобы я успел понять — спросил зря.

Лорд-инквизор заговорил. Сначала по-русски. Я стоял очень спокойно. Когда вызов завершился, ладонь была влажной.

— Боря, — осторожно сообщил Свин, — слово «осел» прозвучало на двенадцати языках.

— Не двенадцати. Меньше.

— Я перевел с английского, турецкого, корейского, фарси и двух мандаринских диалектов. Остальное определил по повторяющейся структуре обращения. Есть вероятность, что на одном из языков имелся в виду кастрированный осел.

— Это существенно меняет дело.

Я захлопнул милость. Происхождение некоторых моих неприятностей перестает казаться загадочным. Совсем недавно я объяснял целой аудитории, почему не следует сообщать противнику, что именно тебе известно. Педагогика третьего уровня. Четыре процента к усвоению материала. На преподавателя, видимо, не распространяется.

Я вернул облик Котеночкина. Расправил плечи, поправил одежду, провел ладонью по густой бороде. У Федора Филимоновича имеется возраст, должность и ученая степень. Хочется немного побыть человеком, которого не называют ослом.

Милость ожила снова.

— Федор Филимонович, вы совершенно не исполняете свои обязанности!

— Э-э… С кем имею честь?

— С вами говорит Василь Тараканов, князь Ростовский.

Я выпрямился.

— Ваша светлость…

— Почему я узнаю от посторонних людей, что моего внука, моего Павлушу, вызвали на смертельную дуэль?

На секунду захотелось сообщить, что я тоже узнаю от постороннего человека. В последний момент удержался.

— У меня пока нет такой информации. Я немедленно выясню…

— Пока нет? А должна быть! Мой внук отправлен к вам учиться! Если с его головы упадет хоть один волос, Федор Филимонович, можете на материке не появляться.

Я мысленно прикинул размеры материка. Впервые за день позавидовал прадеду. Хорошо плавает, скотина.

— Ваша светлость, разрешите разобраться в обстоятельствах. Я лично проверю…

— Проверьте. Лично.

Связь оборвалась снова.

Я не успел опустить руку. Следующий вызов.

— Федор Филимонович, почему не отвечаешь сразу?

И этот голос знаком. Старик в соболиных мехах. Сразу в крик и на ты.

— Мы представлены?

— Представление свое знаешь куда засунь? Зайцев я! Маркиз Дальневосточный!

Судя по громкости, Дальний Восток находится за соседней стеной.

— Ваше сиятельство…

— Какого нерадивого моего внука на дуэль вызвали?!

Я посмотрел на дверь.

— Э-э-э, Речь о Митрофане?

— Нет, о моей бабке! Конечно, о Митрофане! Если он хоть палец прищемит, я лично приеду и…

— Боря, ты слишком много экаешь, — заметил Свин. — Это разрушает образ.

— Помоги.

— Думай. Я тебе не мешаю.

— Ваше сиятельство, не извольте беспокоиться, — произнес я самым уверенным голосом. — Дуэльная практика является частью педагогического процесса.

Маркиз замолчал.

На одно счастливое мгновение я решил, что нашел правильные слова.

— Частью чего?

— Педагогического…

— Какого к нерадивому процесса, если дуэль смертельная?!

Я убрал ладонь чуть дальше от лица.

— Что у вас там творится, Котеночкин? Вам детей доверили!

Детей. Я вспомнил Митрофана. Попытался мысленно надеть на него слюнявчик и поместить в песочницу. Получилось плохо — ребенок сразу начал совочком закапывать труп.

— Я лично займусь этим вопросом, — сказал я.

Вечерним поездом едет воскресший любовник Котеночкина. Прадед скрылся от людей в черном. Инквизоры посчитали меня ослом, причем на международном уровне. Ага, и два аристократических рода собираются объяснить мне, как правильно воспитывать их потомков. Я ничего не упустил?

…

Милость звякнула дважды. Я раскрыл уведомления.

«Дуэльный поединок. Митрофан Зайцев…»

«Дуэльный поединок. Павел Тараканов…»

Начало в одно и то же время. Замечательно. Даже убивать моих студентов собирались по расписанию, с которым меня не ознакомили.

— К кому пойдем? — спросил Свин.

— На восьмой полигон. Земляная магия. Митрофан справится. А Паша — мальчик ранимый. Поэтическая душа. Такому скажешь грубое слово — он всю ночь не спит, переживает, ест.

Я поспешил по коридору, надеюсь, успею. С князем Ростовским желательно разговаривать, имея при себе целого внука.

…

Посреди утрамбованной площадки стоял каменный стол. За ним — два монументальных кресла. На столе белели блюда очищенных вареных яиц. Юля суетилась рядом, завязывая брату салфетку.

Напротив сидел старшекурсник с тяжелыми щеками и короткой шеей. Под расстегнутым камзолом туго натянулся жилет. Он смотрел на Павлика с веселым превосходством.

Я остановился возле Юли.

— Где оружие?

Она указала на блюда.

— Павел вызвал, противник выбирал.

— Яйца?

Юля кивнула.

Вот и пригодились вступительные экзамены. А я еще смеялся над поеданием без воды и соли. Оказалось, проверяли боевую подготовку.

— Ты секундант?

Юля кивнула снова и шмыгнула носом.

— Больше никто не пошел за Павлика.

Под навесом распорядитель разговаривал с лекарем. Чуть дальше двое служителей укладывали носилки в тень. Один принес тачку с опилками, ведро и тряпку. Опытный коллектив.

За внешней чертой переминались зеваки, пара сотен точно. Толстяки принесли плакаты с лозунгами. Отдельная беседка на возвышении. Преподаватели. Против солнца, лиц не видно.

— Федор Филимонович? — Распорядитель шагнул навстречу. — Коллега, прошу за ограничительную черту. Сейчас начинаем.

Расскажите условия.

— За ход — одно яйцо. На проглатывание — двадцать ударов счетного колокола. Запивать нельзя. Выводить пищу в землю, ускорять усвоение или освобождать желудок запрещено. Отказ, просрочка, рвота — поражение. Дуэль до смерти, проигравшего раздавливает стол.

При последних словах я посмотрел на плиту. Толстая. Крепкая. На века делали.

— А если раньше лопнет желудок?

— Поединок прекращается по факту смерти. Ничья допускается при равном количестве съеденного и взаимном согласии.

Распорядитель произнес это вежливо, без тени раздражения. Наверняка не я первый задавал глупые вопросы.

— Подскажите. А дуэли до смерти разве не запрещены для первокурсников?

— Совершенно верно, Федор Филимонович, запрещены, кроме случаев, отдельно согласованных дуэльным комитетом. Извольте, вот личная подпись почетного председателя дуэльного клуба — Лисовского Гедеона Эммануиловича.

Ничуть не удивлен, что отец моего Лисовского тут работает.

— Что вы говорите? И часто ли Гедеон Эммануилович согласовывает такие заявки?

— На моей памяти впервые…

— Прекратить еще можно, помириться? — спросил я громко.

— Легко, — отозвался старшекурсник, — Пусть этот выродок на колени встанет.

— Паша, из-за чего вызов?

— Он Юлю оскорбил. Свиноматкой назвал.

Я посмотрел на противника. Тот махнул рукой в сторону девушки, предлагая самостоятельно оценить сходство.

Я наклонился к Павлику.

— Ты уверен в себе?

— Да, Федор Филимонович.

— Он опытнее.

— Знаю.

— И я узнавала, по яйцам он лучший на курсе, — добавила Юля тихо.

Очень вовремя. Прозвучал сигнал. Я отступил за черту.

— Свин, не вздумай искать решения, я сам думаю.

Участники положили ладони на столешницу. По серому камню пробежали темные жилки, коснулись запястий и втянулись в кожу.

— Обет принят. Первый ход за вызванным.

Противник взял яйцо. Забросил в рот, дважды качнул челюстью и проглотил. Показал пустой рот.

Павлик ел дольше. Прожевал, сглотнул, положил руки на колени.

— Предупреждение, — рявкнул распорядитель, — Верните ладони на стол.

Следующее. И еще.

Поначалу на трибунах было весело. Старшекурсник работал на публику — ухмылялся, кивал приятелям, однажды поймал яйцо ртом. Его секундант захлопал.

Павлик смотрел в тарелку.

На двадцатом противник попросил Юлю отойти.

— Не стой перед глазами. Аппетит портишь.

Павлик поднял голову, посмотрел на него. Потом взял очередное яйцо.

Я заметил, как Юля крепче стиснула передник.

— Он всегда так ест? — спросил я.

— Нет. Обычно разговаривает…

После сорокового яйца противник расстегнул ворот. После пятидесятого — жилет и снял пояс.

Публика притихла. Из развлечения уходила легкость. Служители меняли блюда. Яйца покачивались на фарфоре, мокро блестели, прилипали одно к другому. От их запаха начинало мутить.

Павлик ослабил подтяжки и чуть откинулся назад.

Старшекурсник старался сидеть прямо. Каждое яйцо сопровождал резким кивком, будто забивал внутрь пробку. Я почти физически чувствовал сухой желток у него в глотке.

— Пятьдесят восемь, — прошептала Юля.

Противник потянулся к следующему яйцу, но остановил руку. Первый раз. Колокол стукнул. Он схватил яйцо, быстро откусил, затолкал остаток. Зажевал.

Павлик терпеливо ждал. У него тоже блестел лоб. Щеки покраснели, рубаха натянулась на животе. Но ел он все так же — не торопясь, с короткой паузой перед глотком.

На следующем ходе старшекурсник не успел проглотить до десятого удара. На следующем — до четырнадцатого. Он уже не показывал пустой рот. Сидел, упершись ладонями в колени, и дышал носом.

Павлик однажды икнул. Противник вскинул голову с такой надеждой, что его стало почти жалко.

— Простите, — сказал Павлик и доел.

Надежда погасла.

После семидесятого яйца за столом стало слышно все. Шорох салфетки. Скрип одежды. Тяжелый глоток, который никак не удавалось протолкнуть вниз. Старшекурсник полностью откинулся на спинку. Пояс лежал у него под ногами. Между пуговицами рубахи проступила влажная кожа.

Он смотрел на Павлика после каждого хода. Уже не злился. Просил глазами — ну остановись. Ну подавись. Ну сделай хоть что-нибудь человеческое.

Павлик ел.

Я глянул на лекаря. Тот держал сумку на коленях, не открывая. Резать здесь не позволят. А после стола — незачем. Вся медицинская помощь сведется к правильному выбору времени, чтобы закрыть глаза.

— Восемьдесят один, — шепнула Юля.

Старшекурсник проглотил на восемнадцатом ударе. Застыл с вытянутой шеей. Несколько секунд не дышал, потом осторожно выдохнул.

Павлик съел свое. Обтер губы и положил салфетку.

— Хватит, — сказал противник.

Голос вышел тихий. Без прежнего веселья.

Распорядитель поднял руку.

— Предложение ничьей?

— Поровну же. Хватит.

Павлик молчал.

— Павел Сергеевич.

Теперь Павел Сергеевич. Недавно был выродком. Восемьдесят одно яйцо сильно облагораживает речь.

— Давай закончим, — попросил старшекурсник. — Ну чего ты…

Он охнул, щеки надулись. Покраснел от напряжения, сглотнул и болезненно сморщился.

Павлик посмотрел на Юлю, на меня и распорядителя.

— Если извинится.

Я выдохнул. Слава Вечному ученику. Живы оба. Один, возможно, даже научится думать перед тем, как открывать рот.

— Извинюсь, — торопливо сказал противник. — Конечно.

Он попытался сесть ровнее, но живот не позволил. Так и остался полулежать, вцепившись в подлокотники.

— Извини за то, что назвал ее свиноматкой.

Юля опустила глаза. Павлик посмотрел на сестру.

Я успел подумать — не надо было произносить это слово еще раз. При всех. Даже не повернувшись к ней. Скажи «за оскорбление». Скажи «за мои слова». Попроси прощения у девушки, которую унизил.

Но он торопился выбраться из-за стола. Запнулся, кажется, сам понял, что сморозил.

Павлик взял яйцо.

— Паша? Павел Сергеевич, — выдавил из себя противник.

Павлик отправил его в рот.

— Мы же…

Он жевал. Медленно. Не отводя глаз.

Старшекурсник поднял ладонь, будто мог остановить его этим жестом.

— Я извинился.

Павлик проглотил.

На камне перед ним загорелось новое число.

Восемьдесят два.

— Ответный ход, — произнес распорядитель.

Колокол ударил.

Старшекурсник посмотрел на блюдо.

— Подожди.

Второй удар.

— Я не так сказал. Я…

Третий.

— Мы можем закончить! Я сейчас извинюсь, нормально!

— После ответного хода, — сказал распорядитель. — Количество должно быть равным.

Четвертый.

Противник схватил яйцо трясущимися руками. Уронил. Попытался наклониться, но застонал. Схватил на подносе следующее. На мгновение прижал к губам. Затолкал в рот. Начал жевать мелко, часто, с отчаянной старательностью.

Седьмой удар.

Глотнуть не получалось. Он вытянул шею, запрокинул голову. По подбородку побежала слюна.

Десятый.

Секундант стоял с открытым ртом. Толпа приблизилась прямо к черте. Все смотрели молча, не отводя ошалелых взглядов.

Двенадцатый.

Старшекурсник схватился за горло.

Павлик смотрел на него. Юля отвернулась.

На пятнадцатом ударе противника передернуло. Он успел зажать рот. Не помогло, струя ударила прямо на стол.

— Поражение.

Колокол умолк. В тишине отчетливо заскрежетал камень. Стол двинулся к проигравшему. Тот уперся ладонями в край. Дернулся, попытался вылезти боком. Темные жилки натянулись на запястьях.

— Нет! Нет, стойте!

Я сделал шаг. Распорядитель схватил меня за рукав. Можно вырваться, добежать. Ничего полезного я бы не успел.

Край плиты уперся старшекурснику в живот. Крик стал выше. Стол двигался ровно, без спешки. Каменное кресло не шелохнулось. Потом воздух вышел из человека весь сразу. Послышался влажный хруст.

Распорядитель качнулся и сделал шаг вперед.

— Победитель — Павел Тараканов.

Юля уже была возле брата. Обняла его за голову, прижала к себе.

Я тоже подошел, взял Павлика за запястье.

Пульс частый. Кожа холодная, мокрая.

— Сиди пока. Не наклоняйся. Резко не вставай.

За столом служители раскладывали носилки. Тот, что принес ведро, мрачно посмотрел на товарища и пошел за вторым.

— Не надо было ему так говорить, — просипел Павлик едва слышно.

Юля гладила брата по волосам. Он сидел тихо, послушно, позволяя вытирать ему лицо. Ранимый мальчик. Поэтическая душа. В следующий раз, пожалуй, пойду спасать Митрофана.

Милость 9

В мансарде самого высокого здания Храма давно остыл чай. Рутковский сидел перед дубовым столом, держа на коленях папку. Лисовский стоял рядом. Свободное кресло оставалось чуть позади, и с каждой минутой садиться без приглашения становилось всё труднее.

За столом сидел сухонький карлик, подложив на кресло стопку книг. Лорд-ректор изучал фотографию. На ней двое молодых мужчин стояли у колонны. Один держал трубку, второй положил ему руку на плечо. Оба улыбались чему-то, оставшемуся за краем снимка.

— Где старик?

— Пока неизвестно, — ответил Рутковский. — Инквизоры обыскали судно. Незадолго до их прибытия он ушёл.

— Все свободные боевые ладони — на поиски. Наших людей на материке поднять немедленно, разбудить спящих, отсюда отправить подкрепление. Учения отменить. Он нужен мне раньше, чем...

Лисовский слегка наклонил голову.

— Если придётся вступить в прямое столкновение?

— Тогда свяжетесь со мной. Но лучше не доводить до выбора, кого из вас хоронить первым. Мы сорок лет собираем остатки материалов этой кафедры. Инквизорий делает то же самое. Теперь нашёлся живой преподаватель. Он может знать, что уцелело, куда вывезли записи, у кого остались копии. А часть знаний, надо полагать, носит с собой. Найти любой ценой. Доставить живым и способным разговаривать.

— Предложить защиту?

— Защиту, деньги, убежище. Выясните, чего он хочет. Мне нужны его знания. Приказ передайте сейчас.

Рутковский отошёл к окну. Лисовский проводил его взглядом, затем вновь посмотрел на фотографию.

— Второго человека пока не установили.

— Не трудитесь. Это Валентин. Давно не видел его таким довольным. Обычно после этой улыбки мне приходилось пересчитывать людей и деньги.

Лисовский промолчал. О многолетнем соперничестве внутри совета Пилигримов знали достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов.

Ректор повернул снимок за угол. На фотографии Валентин держал ладонь на плече соседа со свободой, которой не бывает при случайном знакомстве.

— Полагаете, он знал, что Скотинин жив?

— Полагаю, это надо выяснить прежде, чем задавать вопросы. Валентин становится удивительно забывчивым, когда что-то мешает его планам.

Рутковский вернулся к столу.

— Распоряжения отданы.

Ректор кивнул и накрыл фотографию ладошкой.

— Теперь наши покойники.

Проректор раскрыл папку.

— Лучший земляник старших курсов и один из наиболее перспективных птомантов. Нарушений условий поединков не обнаружено.

— Стол исправен, распорядитель безупречен. Родителям будет приятно узнать, что дети погибли без организационных недочётов. Кто разрешил смертельные дуэли первокурсникам?

— Почётный председатель клуба, — ответил Лисовский.

— Ваш отец. Не прячьте его за должностью. Рассказывайте.

Лисовский доложил коротко:

— Восемьдесят два яйца, незавершённый ответный ход, приговор стола. Подмены, накопителя или вывода вещества не выявили.

— Тараканов пострадал?

— Покинул полигон самостоятельно. И через час его видели… в буфете.

Герман Карлович перевернул страницу.

— Зайцев вышел на отравленные клинки без оружия. После сигнала сблизился с противником. Через две секунды наш студент был мёртв от собственного оружия.

— Как Зайцев его забрал?

— Точно не установлено. На записи решающее движение закрыто его корпусом. Свидетели расходятся.

— Почему погиб, собственный яд не действует на птоманта?

— Клинок вошёл через глаз и вылез…

Ректор протянул руку за докладной. Прочёл, провёл ногтем по краю листа.

— Полстраницы о том, чему мы научили покойного. Три строки о том, как его убили. И в этих трёх вы не уверены.

— Противник недооценил Зайцева, — сказал Лисовский.

— Меня интересует, кто недооценил его до выхода на полигон?

— Сейчас понимаю, что Котеночкин предупреждал, — вставил проректор, — Я предлагал дополнительные боевые занятия. Он ответил: «Прибить человека Митрофан умеет. Мне бы хотелось, чтобы он научился решать задачу до того, как возникнет необходимость прибивать».

Ректор поправил лежавшие в папке листы.

— Сам он где был?

— У Тараканова. Поединки шли одновременно.

— Значит, счёл, что тому нужнее. Разобрать оба случая. Кто затеял ссоры, кто одобрил условия, кто оценивал противников. Не надо подгонять выводы. Разрешения на смертельные дуэли отныне подписываю я.

Он подождал, пока Рутковский запишет, и убрал руку с фотографии.

— А теперь, Марк, объясни мне, почему твоя старуха Хрущёва врёт.

Лисовский выпрямился.

— Сведения о подмене подтверждаются.

— Я спрашивал о человеке, которого она описала.

— Борис Скотинин. Студент из провинции. Известны семья, поведение, привычки. И фамилия, — Лисовский указал на фотографию, — На обороте указано четко. Это прадед нашего студента. Вы не можете считать это совпадением.

— Не считаю. Сядь.

Марк Гедеонович опустился в кресло.

— Бориса и Котеночкина кто-нибудь видел вместе?

— За три дня ни одного подтверждённого случая, — ответил Лисовский. — По имеющимся наблюдениям, они всегда появляются порознь.

— Наблюдение непрерывное?

— Нет.

— Значит, это довод в пользу подмены. Сильный. Но не доказательство.

Ректор положил рядом выписку и фотографию.

— Фамилия связывает студента со стариком. Отсутствие совместных появлений связывает студента с Котеночкиным. Допустим, под бородой действительно Скотинин. Тогда зачем он заказал копии?

— Хотел получить изображение родственника.

— Официально? На имя Котеночкина? С оборотом, где написана фамилия? У нас, под наблюдением людей, которые подозревают именно Скотинина?

Лисовский не ответил.

— Он мог не придать этому значения, — сказал Рутковский. — Узнал прадеда, увлёкся. Не сообразил, что мы сопоставим.

— Мог, — согласился ректор. — Умные тоже ошибаются. Но вы ведь видели, как он читает лекции. Как замечает ловушки, отвечает без подготовки, меняет объяснения. Он не просто выучил приемы, знает когда и как их применять, применял раньше. И вдруг оставляет в журнале аккуратную расписку — ищите здесь, не забудьте перевернуть снимок.

Рутковский посмотрел на лежавший рядом заказ.

— Если он понимал, что делает, запрос был способом привлечь наше внимание.

— К старику? — спросил Лисовский.

Ректор коснулся второго лица на фотографии.

— Или к Валентину.

Несколько секунд было слышно, как Герман Карлович завинчивает колпачок пера.

— Вы считаете, его прислал Валентин?

— Не надо приписывать Валентину каждый наш провал. Он и без того слишком высокого о себе мнения.

Лисовский подался вперёд.

— Но версия со студентом объясняет родство и чередование появлений.

— Объясняет, чьё лицо может быть под артефактом. Не объясняет, откуда у этого человека опыт и знания. Твоя Хрущёва описывает избалованного провинциального мальчика. Здесь действует человек, который успевает разобраться в наших слабостях раньше, чем мы придумываем ему очередную проверку.

— Подготовка?

— Тогда ищите, кто готовил. Если это настоящий Котеночкин — выясняйте, где он получил такие знания и почему занимается семьёй студента. Если это Скотинин — забудьте всё, что вам сообщили о его беспомощности. Возможно, за именем мальчика скрывается кто-то третий.

Ректор придвинул папку к Лисовскому.

— Хрущёву проверить тоже. Котеночкина и Бориса наблюдать как одну связанную задачу. И выяснить их отношения с Валентином.

Лисовский принял папку.

— Вечерним поездом прибывает человек, знавший настоящего Котеночкина сорок два года. Одиннадцать лет считался мёртвым. Мы подготовили встречу.

— Сначала приведите ко мне.

— Вся ценность во внезапности.

— На сегодня внезапностей достаточно. Давайте хотя бы этого покойника встретим организованно.

Рутковский поднялся.

— Пригласите Котеночкина ко мне на завтрак. Хочу послушать, что он расскажет о своём интересе к истории Храма. Ага, и проследите, чтобы из меню исключили яйца, они слишком дорого нам обходятся.

…

Мой вечер закончился поэтически. Только начали смыкаться глаза, как в дверь заколотили. Некоторое время я лежал неподвижно, надеясь, что посетитель за дверью умрет. Стук повторился.

Я поднялся, натянул мундир на голое тело и потянулся к замку.

— Лицо, — напомнил Свин.

Пришлось вернуться к зеркалу. Через несколько секунд оттуда на меня посмотрел Федор Филимонович. Помятый, злобный и вполне готовый к педагогической деятельности.

В дверях стояла княжна Рыжикова. За ее плечом маячил охранник, чуть поодаль топталась свита. Кристина стояла отдельно, босая, в розовом парике и накинутой на плечи бурке. Судя по выражению лиц, спать никто не собирается.

— Федор Филимонович, простите за поздний визит. У меня дело, не терпящее отлагательств.

На руках у княжны свернулся кот. Здоровенный, размером с хорошего мейнкуна. Пушистый хвост свешивался почти до колен. Белая шерсть отливала розовым, причем оттенок менялся при каждом движении, словно под волосками прятался перламутр. Наглая морда лениво щурилась и водила в мою сторону розовым носом.

Я оглядел делегацию.

— Кто пострадал?

— Пока никто, но…

— До утра подождет, — выдал я и потянул дверь на себя.

— Федор Филимонович!

— Слушаю.

— Скажите Кристине, чтобы она больше не трогала Максимуса.

Нет, не сон. Во сне у меня обычно остается больше возможностей повлиять на реальность.

— Ради этого вы подняли меня после отбоя?

— Вы не понимаете. Это особый питомец. Подарок османского принца. Он очень дорогой и очень ценный.

— Алефтина, ты пришла пожаловаться или похвастаться? Для второго время особенно неудачное.

— Эта блохастая тварь сама ко мне на колени прыгнула, — сообщила Кристина.

— Он не блохастый! Это редчайшая порода! Он выбирает хозяина один раз и на всю жизнь. Я не хочу, чтобы к нему прикасались чужие… руки. Потом еще лишай лечить.

Кристина медленно выпрямилась.

— Я тебе сейчас покажу лишай.

— Стоять, — сказал я.

Замерли все, кроме питомца. Тот зевнул, демонстрируя розовую пасть.

— Теперь по очереди. Алефтина, что произошло?

— Она забрала моего кота.

— Он сам на колени прыгнул, я же сказала!

— Кристина, твоя очередь будет. Где это случилось?

— В общей гостиной.

— Ты видела, как Кристина его взяла?

Княжна поджала губы.

— Когда я вошла, она уже держала его на руках.

— На коленях, — поправила Кристина.

— И отказалась отдавать.

— Не бреши. Я сказала — забирай своего барина. Только он сам не пошел.

Свита зашевелилась. Власов шагнул вперед.

— Профессор, я присутствовал и могу подтвердить…

— Что именно?

— Поведение Кристины было в высшей степени возмутительным.

— Это заключение. Меня интересует, что ты видел.

Власов покосился на княжну и умолк. Кристина ухмыльнулась. Зря.

— Теперь ты. Тебя попросили отдать чужое животное. Что ты сделала?

— Ничего. Он же сам… Кот, видать, умнее некоторых. Сам выбирает, с кем сидеть.

Вот теперь картина стала достаточно ясной. Дорогая княжеская собственность публично продемонстрировала дурной вкус.

Кот тем временем выбрался повыше, положил передние лапы на плечо хозяйки и принялся разглядывать мой дверной косяк.

— Значит так. Чужих животных без разрешения хозяев не берем. Если животное само пришло, зовем хозяина. Его родословную и умственные способности не обсуждаем. Это касается обеих сторон.

— Но она…

— Алефтина, кот у тебя. Кристина услышала. Теперь все спать.

Княжна осталась на месте. Я вздохнул.

— Что-то еще?

— Профессор, вы знаете, что у жирного тоже есть кот?

Внутри неприятно шевельнулось.

— У Бориса, — поправил я.

— У Бориса. Гадкий уличный кот с перебитыми лапами. Он ездит по коридору на тележке. Колеса скрипят, и вообще…

— Что — вообще?

— Здесь все-таки живут люди.

— Мне об этом известно, Алефтина. Обсуди это с самим Борисом.

— Я хотела поговорить, но он постоянно где-то шляется.

— Хорошо, передам, что ты его искала. И попрошу смазать колеса, чтобы твой слух не страдал.

— Дело не в колесах.

— Тогда изложи дело.

Княжна замялась. Пальцы глубже ушли в жемчужную шерсть.

— Ему не следует выпускать своего кота в коридор.

— Если кот что-то испортил, скажи что. Если тебя оскорбляет его внешность, боюсь, помочь не смогу. Тележка останется. Новые лапы к утру ему не отрастят.

— Вы опять меня не слушаете!

— Я слушаю тебя уже десять минут! — рявкнул я. — После отбоя.

Животное перестало щуриться. Просто открыло глаза и посмотрело на меня. Кот мягко соскользнул с рук княжны. Обошел обеих девиц по широкой дуге и остановился между мной и хозяйкой. Хвост медленно качнулся из стороны в сторону.

— Тише, — сказала Алефтина.

Кот вытянул передние лапы и прогнулся, как делают все коты после хорошего сна. Из розовых подушечек показались черные когти. Раздался тонкий, мерзкий скрежет.

Я опустил глаза. Из-под лап посыпалась белая крошка. На мраморной плите остались глубокие борозды. Закурился легкий дымок.

Свита отступила почти одновременно. Власов оказался позади охранника с такой быстротой, что я мысленно пересмотрел его будущую специализацию. Инстинкт самосохранения у мальчика имеется. Осталось научить его включать до того, как открывается рот.

— Профессор, я переживаю не за своего питомца, а исключительно за здоровье своих товарищей.

Кристина посмотрела на кота, затем на собственные ладони.

Кот уселся на испорченную плиту и начал вылизывать лапу. Черный коготь на мгновение блеснул возле розового языка.

— Возьми его на руки, — сказал я ровно.

Княжна наклонилась. Максимус позволил себя поднять, устроился у нее на сгибе локтя и снова приобрел вид дорогого украшения.

— Обе спать. Остальные — по комнатам. Представление окончено.

Я дождался, пока княжна скроется за дверью, и еще раз посмотрел на мрамор. Четыре глубокие борозды. Между ними тонкие края раскрошившегося и оплывшего камня.

Закрыл дверь и поднял ладонь.

— Егор, как там мой Котя?

Дядька отозвался не сразу.

— А что ему сделается?

— Где он?

— На промысле. Я ему дырку в двери сделал, чтобы вместе с тележкой пролезал. А то покоя нет. Туда выпусти, обратно впусти. Чуть замешкался — орет, будто его режут.

Я присел на край кровати.

— Дырку?

— Аккуратную. Под размер. Четыре дохлые мыши у твоей кровати. Половина крысы, змея и суслик.

— Егор, присмотри за ним. Чтобы к покоям Рыжиковой не подходил. У нее свой кот завелся. Белый такой, с розовым отливом. Видел?

— Видел.

— Знаешь, что за порода?

— Про таких знаю. Котят в неволе почти не бывает. К человеку привязывается насмерть. И это… За хозяина и убить может.

— Охотно верю. У него когти…

— Из черного камня. Такого же, как милость на ладонях. Котенок стоит как небольшой город. Вместе с жителями.

— Спасибо, Егор. Именно за разъяснением этого я и обратился. Мне главное, чтобы он Котю не разодрал.

—Делать мне больше нечего. За оболтусами смотрю, теперь еще за котом. Ладно. Найду, заберу.

Связь оборвалась. Я еще немного посидел, разглядывая дверь. Потом снова поднял ладонь. Справочное бюро из Егора хорошее, но некоторые сведения стоило проверять у специалистов другого профиля.

— Юля, не спишь?

— Уже нет. Боря, что случилось?

— Кота у княжны видела? Жемчужного.

— У Али не просто жемчужный, а жемчужно-розовый, — немедленно поправила Юля. — Их вообще десяток во всем мире. Ну, так говорят. И живут они не у абы кого.

— Это я уже понял.

— Он себя гладить только особам королевских кровей позволяет.

Интересно.

— Прямо только королевских?

— Боря, я откуда знаю? Говорят так. Чижик руку протянул и чуть без пальца не остался. Болтают, князь за этого Максимуса османскому эмиру военный крейсер отдал.

…

Я лег обратно на подушку. Сон пропал окончательно. Если не спится, значит надо считать овец, точнее баранов.

— Василий Сергеевич, чего не спится?

— Борис Антонович, ну какие могут быть шутки. Баронесса Евдокия Марковна согласилась стать моей женой.

— Василий Сергеевич, у вас же уже четыре есть?

— Борис Антонович, вы еще слишком молоды, чтобы понять дела семейные, сердечные.

— Ну тогда новости хорошие, тебе на свадьбу хорошо заработать надо, чтобы в грязь лицом не ударить. Значит надо крупное дело раскрыть. Лови документ с инструкциями и маршрутом.

…

Шакал ответил не сразу. За шорохом одежды слышался скрип, потом негромкое:

— Куда? Сиди.

— Шакал, это я.

— Слышу, Скотина. Это не тебе. Тут Чупа размяться собрался.

— Не даёшь человеку встать на ноги?

— Он на общаке сидит. Чего хотел?

— Узнать, как вы устроились, все живы?

— Типун тебе. Сидим в номерах, не отсвечиваем. Вниз по одному ходим. Жратву сюда носим.

На заднем плане надсадно закашлялись.

— Это Кривой куревом подавился. Чупа, отдай ему воду. Воду, говорю, а не эту!

Звякнуло стекло. Шакал тяжело вздохнул.

— Завтра сдадим, и всё. Сниму с души.

— Что завтра?

Он помолчал. Когда заговорил снова, голос стал тише:

— Сходка. На угольной барже. Фториты со всей империи съезжаются. От каждого княжества серьёзные люди. Воропомазание будет.

Я убрал ладонь чуть дальше от лица и посмотрел на неё.

— Что будет?

— Воропомазание. Смотрящего всей империи выбирать.

— А прежний куда делся?

— Помер.

Уважительная причина.

— А помазание здесь при чём?

— Так заведено.

— Чем мажут?

— Скотина, я откуда знаю? Меня на империю не ставили. Позовут — погляжу.

Из ладони пробормотали что-то неразборчивое.

— Тебя, Кривой, только на отпевание позовут, если ещё раз в умывальник нассышь.

— Значит, выборы, — вернул я разговор в полезное русло. — И кто от наших?

— Пашка Шкилет слово держать будет.

— Шкилет?

— А кто ещё? Он тут. Мы тут. Общак довезли. Всё как положено.

— Он об этом знает?

— Знамо знает. Мы не лезем. У Шкилета свои дела, у нас свои. Наше — сберечь, его — представить. Шкилет корону при людях принял. Петровку за ним признали. Старшие подтвердили. Кто теперь скажет, что Шкилет не вправе за московских говорить?

Люди несколько дней охраняют чемодан, уверенные, что наверху всё решено. Потрясающе. Павлик. Наш Павлик, который стал вором-на-законе, неудачно перевернувшись во сне.

— А ты чего звонишь? Или у вас что стряслось? — насторожился Шакал.

— Ничего. Уточняю.

— Ты так не уточняй. У меня от твоих уточнений испарина.

— Хорошо. А как эти выборы проходят?

— Единым словом.

— То есть все должны согласиться?

— Конечно. Не базар же. Общак выставляем. Считаем. Чья казна крепче, тот лучше за своим краем смотрит. Сборы идут, люди платят, братва обеспечена. Значит, порядок держать умеет. Такому можно и империю доверить.

— Получается, кто больше принёс, тот и главный?

— А ты как хотел? Чтобы каждый вставал и рассказывал, какой он достойный? У нас все достойные. Недостойных ещё по дороге режут.

Разумно. Предварительный отбор кандидатов заметно сокращает расходы на обсуждение.

— Мы, столичные, не из последних, — продолжил Шакал. — В этот раз хорошо собрали. Очень хорошо. Только крымских перебить трудно. Они уж лет сто своего ставят.

— Богато живут?

— Порты, торговля, игорные дома. Народ со всей империи едет, деньги везёт. У нас, чтобы с человека взять, его ещё поискать надо. Еще и Храм этот мутный.

— Слушай, а наш общак вы пересчитали?

На том конце стало тихо.

— Зачем?

— Проверить.

— Что проверить?

— Всё ли на месте после поезда.

Шакал заговорил медленно, с терпением человека, который очень уважает собеседника и только поэтому ещё не послал:

— Скотина. Я чужого не беру.

— Пересчитать — не значит взять.

— А потом недостача вылезет. И меня спросят — открывал? Открывал. Лапы совал? Совал. И чего я скажу? Что арифметику люблю?

Возразить было трудно.

— Ты же сам его спас, — продолжил Шакал. — Через бородатого передал. Мы приняли. Замок цел, вес на месте. Всё. При Шкилете откроем, при свидетелях выложим. Пусть каждый смотрит.

Я потёр переносицу. Облачения Ока. Белые маски. Жетоны. Выложить перед представителями преступного мира? Если облачения признают достойным взносом, Павлику грозит стать смотрящим всей Империи.

— На барже наверняка будут наблюдатели, — вмешался Свин, — Вероятность двадцать процентов, что этот груз дороже денег. И семьдесят семь, что все свидетели будут немедленно уничтожены вместе с баржой. Еще два на…

— Свин, откуда цифры? Мы договаривались, до моего сна ничего не считать.

— Шакал, мне туда можно попасть?

— Со Шкилетом? Можно, если он за тебя слово даст. Место завтра сообщат. И куда подойти, и когда. Наводка только ему придёт.

На заднем плане грохнуло.

— Чупа! Я тебе что сказал?!

— Нога затекла! — донеслось из ладони.

Шакал шумно выдохнул прямо в милость.

— Скотина, заберите вы уже эту казну. Мы из-за неё скоро друг друга передушим.

— Потерпите до завтра.

…

Я нашёл контакт Павлика и некоторое время смотрел на имя. Потом закрыл и повернулся на бок.

…

В вестибюль торгового центра Федор Филимонович вошел торопливо, семеня и промакивая лоб платком. За его плечом тащился угрюмый студент.

Комиссия расположилась возле кофейного автомата. Обсуждали что-то вполголоса, пили из маленьких чашек. Чуть поодаль ждали десять студентов. Один повторял записи с милости, беззвучно шевеля губами. Другой слишком громко смеялся. Остальные старались держаться уверенно, но преподавателей из виду не выпускали.

Лисовский первым заметил приближение нового лица. Поставил чашку и улыбнулся.

— Федор Филимонович, какими судьбами?

— Марк Гедеонович, добрейшее утро! Только что закончил завтрак с господином ректором. Узнал, что у вас здесь конкурс, и поспешил.

— Надеюсь, завтрак прошел приятно?

— Чудесно. Оба остались довольны.

Лисовский скользнул взглядом по студенту, державшемуся за плечом профессора.

— Федор Филимонович, мы с удовольствием включим вас в комиссию. Нам как раз не хватает квалифицированного эксперта.

— Польщен, но вынужден отказаться. Обстоятельства требуют моего присутствия в другом месте. Я буквально на минуту — заявить своего студента.

Один из преподавателей перестал размешивать кофе.

— Федор Филимонович, — мягко произнес Лисовский, — это серьезное испытание для старших курсов. Наши участники прошли специальную подготовку.

— Тем интереснее будет сравнить результаты.

— Ваш мальчик хотя бы понимает, куда попал?

— В общих чертах. Подробно объяснять не стал, иначе пришлось бы его ловить.

За спиной декана тяжело вздохнули. Лисовский посмотрел на коллег. Те уже отставили чашки.

— Боюсь, вы поставите своего воспитанника в неловкое положение.

— Я прочитал положение о конкурсе. Ограничений по возрасту и курсу нет. Зато предусмотрены весьма щедрые баллы. И участнику, и его преподавателю.

— Баллы можно не только заработать, но и потерять.

— Вот за это я особенно ценю педагогическую деятельность. Даже провал ученика не проходит для преподавателя бесследно.

Улыбка Лисовского стала тоньше.

— Что ж. Если вы настаиваете на публичном испытании…

— Настаиваю.

— Представьте вашего студента.

Федор Филимонович шагнул в сторону и вытащил воспитанника вперед за локоть.

Подросток исподлобья оглядел комиссию. Лисовский перевел взгляд на профессора, затем обратно. Пальцы, уже потянувшиеся к чашке, замерли.

— Коллеги, этот скромный мальчик — Боря Скотинин.

…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге