Обложка Skyrim жизнь с нуля

Skyrim жизнь с нуля

фосфар

0% прочитано
Стандартный
фосфар

Skyrim жизнь с нуля

Глава 1. Пробуждение

Я очнулся от холода.

Холод был первым, что я почувствовал. Он лип к коже, пробирался под рёбра, и именно он вытащил меня из темноты, в которой я не существовал. Под спиной что-то хрустнуло — я лежал на подстилке из веток. Медленно открыл глаза: над мной — незнакомый каменный потолок. Неровный, серый, со следами потёков. Где я?

Приподнявшись, я огляделся. Небольшая пещера — метров пять в поперечнике. Голые стены, ниши в камне. У стены — потухший костёр: чёрный круг камней, в середине горстка остывшего пепла, а рядом пустой котелок. Свет пробивался откуда-то снаружи, косой и бледный.

В голове — пустота. Не боль, не туман — просто пустота, как будто кто-то вычистил всё дочиста. Я не помнил лица. Не помнил дома. Не помнил ни одного дня. Только имя. Марк. Оно сидело где-то глубоко и держалось крепче всего остального.

Марк. Значит, я — Марк.

Я встал. Ноги держали уверенно, без дрожи. Тело слушалось — плавно, точно, будто тысячу раз проделывало все эти движения.

Я опустил взгляд на себя. Одет я был, как странник с большой дороги: грубая туника из некрашеного льна, поверх неё — кожаная броня с заклёпками, местами потёртая до белизны. Пояс с простой железной пряжкой, на нём — ножны с коротким железным ножом. Сапоги из грубой кожи, латаные у щиколоток, заляпанные засохшей грязью. Одежда старая, но не рваная и не гнилая. Я провёл ладонью по шву на рукаве — починен аккуратно, крепко. Только вот не помнил, чтобы зашивал его.

Снаряжение подобрано со вкусом человека, который собирался в поход один раз и навсегда.

Лица своего я тоже не знал: в пещере не было ничего, что могло бы отразить его. Ни зеркала, ни блеска воды, ни ровного металла — ничего.

И тут до меня дошло то, от чего внутри стало холоднее, чем от каменного пола. Руки не мои. Тело — не моё. Шов зашивал не я, подстилку стелил не я — всё это осталось от кого-то другого. Кого-то, кто устроил здесь стоянку: зашивал рукава, чинил сапоги. Моя душа попала в его тело — как, когда и почему, я не знал. Память молчала: ни лица, ни имени того человека. Марк — единственное, что осталось от меня самого.

В дальнем углу, у самой стены, лежала охапка шкур — пара волчьих, серых и жёстких на вид, и две лисьи, рыжие, с пушистыми хвостами. Рядом — пустой заплечный мешок из грубого холста с ремнями и пряжками. Кто-то промышлял здесь охотой — и оставлял добычу до поры. Может, уйдёт и вернётся. Может, уйдёт навсегда. Шкуры пахли зверем и дымом, как и всё в этой пещере.

Я подошёл к выходу и остановился.

За порогом шумел лес. Густой, мрачный, кроны деревьев смыкались так плотно, что неба сквозь них было не разглядеть. Воздух пах хвоей, землёй и сыростью. Где-то далеко стучал дятел — размеренно, как часы. Других звуков не было. Ни дорог, ни дыма, ни голосов.

Ну и что мне делать?

Стартовый набор из тех, что не рекламируют.

Я повернулся обратно в глубину пещеры и тогда увидел оружие.

У стены, в самом тёмном углу, лежал лук. Длинный, из тёмного дерева, со следами ладони на рукояти — будто его часто брали. Наверное, из него и стрелял тот, кто устроил здесь стоянку. А рядом стоял колчан, крытый кожей. Я открыл его: внутри — десять железных стрел, ровных, с тёмными наконечниками. Хоть что-то действительно нужное.

Когда я потянулся к луку, пальцы легли правильным хватом сами — ровно, крепко. Я взял его — и лук лёг в руку как родной. Тяжесть была знакомой. Вес стрелы, упругость тетивы — всё это тело знало лучше, чем знал я. Оно жило какой-то своей жизнью, оставшейся от того, кого я, возможно, больше не увижу.

И тут перед глазами развернулось окно.

Длинный лук

Урон: 6 · Вес: 5

Я выронил лук. Отскочил к выходу, прижался спиной к камню. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

Буквы не исчезали. Слова, цифры — прямо в воздухе, перед глазами. И ничего больше.

Я дышал. Считал вдохи. Один. Пять. Десять. Сердце понемногу успокаивалось.

Страшно было, пока сердце не выровнялось. Потом любопытство перевесило — всегда перевешивало. Я заставил себя вернуться и снова поднять лук.

Слова висели в воздухе. Прозрачные, серые, они не отбрасывали тени и не исчезали, когда я моргал. Я перевёл взгляд на стену пещеры — буквы остались, но будто размылись, потеряли чёткость. Посмотрел обратно на лук — и снова проявились.

Я вытащил из колчана стрелу — и перед глазами выплыло новое окно:

Железная стрела

Урон: 8 · Вес: —

Я глянул на пояс — окно появилось и там:

Железный нож

Урон: 4

Шесть у лука, восемь у стрелы, четыре у ножа. Выходит, мой выстрел бьёт на четырнадцать — если рука не дрогнет. Я опустил взгляд на собственную одежду, и окна проявились снова:

Кожаная броня

Защита: 26

Кожаные сапоги

Защита: 7

Итого тридцать три. Странная арифметика: чтобы нанести удар, у меня было четырнадцать, чтобы отбить его — тридцать три. Я осторожно переложил стрелу в колчан. Окна системы читали не только меня: они читали всё, к чему я прикасаюсь, — как будто весь мир был разложен по строчкам, и оставалось научиться их разбирать.

И только теперь я подумал о себе. Просто захотел увидеть — всё, что есть.

Передо мной развернулось окно:

Марк — уровень 1

Жизни: 100 · Мана: 30 · Выносливость: 100

Сила: 10 · Ловкость: 10 · Дух: 3

Боевые: Одноручное — 3 · Стрельба — 8 · Скрытность — 5

Защитные: Лёгкая броня — 5

Прочие: Красноречие — 2

Я перечитал каждую строку. Потом ещё раз. Уровень первый — совсем зелёный. Тело — крепкое: десятки в Силе и Ловкости. Но навыки… Стрельба — восьмёрка: видно, хозяин тела не один год таскал этот лук. Лёгкая броня — пятёрка, видно, эти доспехи носили не для красоты. Боевые — слабые, красноречие — и вовсе две жалкие строчки.

А мана. Тридцать. Магических навыков в списке не было — ни одной строки, но сама мана была. И это значило только одно: колдовать я смогу. Может, не сегодня, может, не завтра — но смогу. Настоящая магия — из сказок, из снов. Тридцать. Мало — но она есть, а с остальным я разберусь.

Я осторожно подобрал лук, вытащил из колчана стрелу и подошёл к поваленному дереву. Щепа на стволе была старой — кто-то уже рубил здесь, давно. Напротив, шагах в десяти, торчал сук. Хорошая цель.

Натянул тетиву до упора — плечи отозвались знакомой нагрузкой — и выстрелил.

Стрела дёрнулась, ушла вбок и скрылась в кустах. Я долго шарил по земле и веткам — но так и не нашёл её. Было десять стрел — стало девять.

— Проклятье… — пробормотал я. Первая же стрела — и сразу потеряна. Обидно до скрежета в зубах.

Я достал вторую. Выстрелил уже осторожнее — стрела воткнулась в ствол. Потом третью. Четвёртую… Девятую. Рука понемногу привыкала к натяжению, дыхание — к ритму, стрелы ложились всё ближе к цели. Последняя вошла в ствол рядом с первой — на ладонь от сучка.

Я отнял ладонь от лука и подождал. Перед глазами — ничего. Выходит, система заговаривает первой только тогда, когда что-то меняется: растёт навык, идёт кровь, кончается жизнь. А что осталось прежним, о том молчит. Просто стрельбой по сучку навык не поднять. Наверное, поможет попадание по живой цели.

Опустив лук, я стал собирать стрелы.

— Девять, значит, — усмехнулся я и, вложив их в колчан, сунул его за спину.

Я натянул ремень через плечо и накинул заплечный мешок. Нужно было выбираться из пещеры и искать еду, а не стоять тут столбом.

Глава 2. Волк

Выйдя из пещеры, я постоял минуту, принюхиваясь. Лес начинался сразу за порогом — деревья подступали к самому входу, будто нарочно загораживали путь. Свет пробирался сквозь кроны неровными пятнами, от них по земле бежали светлые полосы. Лес был густой: то ли рассвет, то ли закат — я даже этого не мог вспомнить. Неба не было видно.

И весь этот мир был для меня новым. Каждое дерево, каждый звук, каждый запах я воспринимал впервые и не мог наглядеться. Странность была в другом: ничего не помня, я многое знал. Знал, что мох растёт с северной стороны, что хвоя пахнет смолой, что огонь — жизнь, а темнота в лесу — не всегда беда. Эти знания приходили сами, без имён и дат, как дыхание. Будто где-то, до всего этого, я уже жил среди людей — и от той жизни мне остались только привычки и уверенность, что я это знаю. Кто был тем человеком и почему всё стёрлось — я не знал. Оставалось одно: смотреть на мир широко открытыми глазами и учиться всему заново, как учатся в первый раз.

Ноги шагали уверенно, сами выбирая тропу меж корней — тело снова знало лучше меня. Это было и удобно, и тревожно: как будто я не шёл, а меня несли.

Первым делом — вода. Пить хотелось так, что глотка сжималась. Человек без воды долго не протянет. Значит, идти вниз. Ручьи стекают в низины — это оставалось где-то на самом дне памяти, вместе с именем.

Я пошёл по склону. Лес редел, под ногами появился мох, потом хрустящие прошлогодние листья. Шум ветра был единственным звуком вокруг — и тем громче казался любой шорох под ногами. Шагах в трёхстах я услышал воду — тихое, ровное побулькивание. Оно вело, как нить.

Ручей оказался узким — шириной с метр — и мелким, но живым. Вода бежала между камней, блестела на изгибах, пахла холодом и тиной. Я опустился на колени и пил жадно, горстями. Вода обожгла горло свежестью, всё тело отозвалось на неё, как сухая земля — дождём.

Утолив жажду, я зашёл в воду по щиколотку и умыл лицо.

И когда выпрямился, задержался взглядом на воде — прозрачной, тихой, гладкой, как зеркало.

Лицо. Моё лицо — и всё-таки незнакомое.

Молодое — лет двадцати с небольшим, может, двадцати двух. Худое, обветренное, с высокими скулами. Волосы чёрные, короткие, стриженные неровно, будто ножом, а надо лбом — отросшая чёлка, лезущая в глаза. А глаза — зелёные, светлые, как вода подо мной. Я смотрел на отражение, и отражение смотрело на меня — и оба мы не узнавали друг друга.

Значит, вот как я выгляжу. Запомнил. Короткие чёрные волосы, отросшая чёлка, зелёные глаза, лет двадцать. Как запоминают чужого — на всякий случай: вдруг где-то встретится тот, кто знает это лицо. Или тот, кто его ищет.

Отражение ещё держалось в глазах, когда я заметил, что иду по ручью не просто так: к берегу прижимались примятые стебли, на иле у кромки воды — парные отпечатки копыт, узкие, свежие. Кто-то приходил сюда на водопой. Тело сразу натянулось — я не успел даже испугаться, как оно само пригнулось и огляделось по сторонам.

Вот тут, в нескольких шагах вниз по течению, я и увидел его.

Волк. Серый, крупный, в полосе грязи по лбу и бокам. Он пил из ручья, низко опустив голову, и не слышал меня — шум воды заглушал шаги. Наверное, пришёл на тот же след, что и я. Рёбра проступали сквозь шкуру — тощий, голодный. Голодный, как и я, — только у меня был лук.

Серый волк — уровень 2

Жизни: 22

Строки повисли перед глазами, пока я вглядывался в зверя. Двадцать две жизни — много это или мало, я не знал. Уровень и жизни — вот и всё, что система показывает о нём.

Я отступил за ствол старой сосны. Стрел оставалось девять — все, что уцелели после первого промаха. Ладно. Первая — осторожная, чтобы только ранить и не спугнуть.

Волк дёрнул ухом — коротко, точно. Поднял морду, повёл носом из стороны в сторону, втянул воздух. Он не видел меня за стволом, но чуял: ветер шёл от меня к ручью и нёс мой запах ему прямо в нос. Стрелять надо было сейчас — позже зверь уйдёт или придёт сам.

Я вытянул стрелу из колчана, наложил на тетиву, натянул до упора. Плечи знали это движение, как знают рассвет. Выдох. Пуск.

Стрела летела ровно — и всё равно вошла ниже, чем я хотел: не в бок, а в заднюю часть, глубоко в бедро.

Перед глазами всплыло:

Нанесённый урон: 14

Четырнадцать из двадцати двух — больше половины, одной стрелой. Я выдохнул: значит, выстрел у меня есть.

Волк взвыл — рванулся вперёд, покатился в сторону, вскочил. И не побежал. Он развернулся ко мне, и в жёлтых глазах не было страха — только бешеная боль и злость.

Расстояние между нами было шагов пятнадцать. Волк сорвался с места — галопом, комком серой злобы, наращивая ход с каждым прыжком. Земля глухо вздрагивала под его лапами. Я успел выхватить вторую стрелу, но наложить на тетиву уже не мог — некогда. Десять метров. Пять. Тело распорядилось само: я вскинул левую руку — и волк прыгнул, целясь мне в горло.

Пасть сомкнулась на предплечье. Зубы прошли сквозь рукав, челюсть сжалась с такой силой, что перед глазами потемнело. Мир вспыхнул красным:

Жизни: 91/100

Волк тянул меня вниз, валил на землю, задние лапы скребли мне по ногам — он лез выше, к горлу. Я чувствовал его дыхание на подбородке — тёплое, с холодной тиной. Рука горела, из-под рваного рукава текло тёплое и вязкое. Я не смотрел. Нельзя было смотреть.

Лук отлетел в сторону ещё при падении, а вторая стрела ушла под ноги. Позже я искал её в листьях и так и не нашёл. Я нащупал рукоять ножа — правая рука работала сама, в обход страшной боли в левой. Выдернул клинок и ткнул волку в шею.

Лезвие вошло плохо — я бил и бил, остервенело, куда попадало, не разгибая локтя. Нож чавкал, рука отскакивала от шкуры и снова била.

Нанесённый урон: 4

Волк сжал зубы сильнее — я закричал — и разжал их, зашатался. Я сел, упёрся ногой ему в грудь и всадил клинок поглубже, под челюсть, туда, где бились жилы.

Нанесённый урон: 4

Нанесённый урон: 4

Он хрипел. Скрёб лапами землю. Потом обмяк.

Жизни: 0/22

Я отполз назад — на локтях, волоча раненую руку. Волк лежал на боку, подрагивая лапами, и хрипло дышал. Я смотрел, как гаснет его взгляд, и не мог отвести глаз. Секунды тянулись. Потом лапа дёрнулась в последний раз — и всё.

Руки тряслись. Я спрятал их под мышки и дал дрожать — тело ещё не знало, что бой кончился. Через вдох, через два, дрожь отработала и отпустила.

Двадцать две жизни. Четырнадцать сняла моя стрела, остальное добрал нож. Теперь я знал, чего стоит волчья жизнь, — и не знал, дорого ли это на деле.

И только теперь я позволил себе посмотреть на руку. Рукав пропитался тёмным, кровь сочилась и капала на листья. Перед глазами снова мелькнуло — красным, назойливым, как сигнал:

Жизни: 85/100

Торговля из тех, где продавец в накладе. Но товар был редкий.

Кровотечение: −2 жизни в минуту

Я смотрел на эти строчки и понимал простую вещь: крови я потерял много, и она всё ещё шла. Сидеть — значит не встать.

Я стянул тряпку с пояса, перетянул рану, обмотал предплечье и затянул узел зубами — правой рукой. Кровь пропитала тряпку насквозь, но лилась уже не так быстро. Стало полегче. Немного. Я ещё раз взглянул в окно — строчка про кровотечение не исчезла. Просто замедлилась, что ли.

Рана ныла так, что я скрипел зубами. Но рука двигалась — пальцы сжимались и разжимались. Цела.

А потом перед глазами вспыхнуло.

Одноручное: 4

Навык подрос на единицу — видать, нож в боку зверю считается за достижение. Следом замелькала вторая строчка:

Стрельба: 9

И ещё одна, которую я не ждал:

Вы получаете уровень. Уровень 2.

И тут случилось то, от чего я забыл дышать. Рука ожила. Под повязкой зачесалось, потеплело — и боль, дёргавшая меня всё это время, ушла совсем, в один миг. Я снял тряпку: кровь кончилась, раны не было. Исцеление на уровень. Вот это — вот это уже не страшно, а полезно. Строчка про кровотечение погасла. Тряпку я свернул и сунул в заплечный мешок — рана больше не кровила, а тряпка ещё послужит.

Я провёл пальцами по месту укуса — кожа была ровной, гладкой, будто раны и не было. Ни шрама, ни следа. Выходит, исцеление от уровня — полное: система не тянет с заживлением неделями, а стирает рану подчистую. Не залечивает — отменяет. Я разглядывал руку и чувствовал не благодарность даже, а жадное любопытство: вот ещё одно правило этого мира, ещё одна загадка системы. Почему рана исчезла совсем, до последнего намёка? Система отвечала на всё — кроме главного. И меня тянуло понять хотя бы то, на что ответ у неё есть.

Я подумал и спросил систему прямо: как всё это сходится? Урон, броня — из чего складывается то, что я вижу в окнах? Окно развернулось послушно:

Расчёт урона

Урон по врагам: обычный · Урон по вам: двойной

Защита: 33 — снижает получаемый урон почти на десятую часть

Всё сходилось с волчьим укусом. Укус снял девять жизней — значит, без брони сняло бы десять: защита срезала десятую часть, как и обещала система. Не щит, а скидка. А вот «двойной» я проверить не могу: это был мой первый урон в этом мире, и сравнивать его не с чем. Я запомнил цену этого укуса так же накрепко, как запоминают ожог.

Под строчкой уровня развернулось ещё одно окно:

Очко характеристик. Выберите, куда вложить:

Сила · Ловкость · Дух

Я перечитал. Выбрать — самому. Значит, рост не сам по себе: куда вложу, туда и пойдёт. И тут я вспомнил красные цифры — 91, потом 85. Вспомнил, как темнело в глазах, когда волк сжимал челюсть. Ещё чуть-чуть — и меня бы не стало. А волков в этом лесу явно больше одного.

Я подумал про магию, про пустые навыки, про тридцать маны. Выбирать пришлось самому — и выбрал я сразу, не раздумывая.

Сила.

Сила: 11 · Жизни: 110

Окно погасло так же, как появилось — будто и не было. Сто десять жизней. Ну вот, пусть теперь кто-нибудь попробует добраться до горла.

Я стоял, разглядывая свои руки — уже не такие чужие, как утром. Раны не было, рука слушалась, и впервые за весь день я не чувствовал, что это чужое тело.

Волка пришлось тащить обратно на себе. Я отряхнулся, собрал лук и стрелы; из волчьего бедра вынул свою — наконечник вышел с чавканьем, мокрый и тёплый, — вытер о траву и вложил в колчан к остальным. Потом закинул волка на спину — тело опять же знало, как это делается, — подоткнул под ремни заплечного мешка и зашагал вверх по склону — вдоль ручья, к пещере.

Волк оказался тяжелее, чем я думал. Даже с Силой в одиннадцать он давил на плечи, дышать приходилось через раз. Идти было тяжело, но я шёл. У меня была еда — своя, добытая этой рукой.

К пещере я вышел уже в сумерках. Скинул тушу у входа, напился из ручья — того самого: выше по склону он нырял под каменную осыпь и тек под ней беззвучно, а у самой пещеры выбивался наружу тонкой струйкой. Вот почему утром я его не слышал и не нашёл сразу: у порога вода молчала под камнями, и голос её начинался только ниже. Волка я волок внутрь, к кострищу.

Костёр надо было разжигать заново. Дров хватало — аккуратная поленница у стены, явно та же, что давала тепло предыдущему жильцу. Я по привычке потянулся к заплечному мешку за трутом и только потом сообразил, что он пуст. Пришлось искать. Трут нашёлся в котелке — сухая тряпка, кремень и огниво лежали стопкой, как будто кто-то оставил их нарочно.

Огонь занялся не сразу. Три щелчка кремня — и искры, четвёртый — и тряпка вспыхнула. Я подкидывал веток, пока пламя не разгорелось в полный рост, и, грея ладони, смотрел на тушу.

Со шкурой я управлялся плохо — резал неумело, путаясь в анатомии, но что-то при этом тело всё же подсказывало. Мясо нарезал крупно, нанизал на прутья и поставил над огнём. Жир капал в угли, шипел, и запах был такой, что живот скрутило от голода.

Мясо вышло жестковатым, чуть подгоревшим на боках. Я ел медленно, отдавая должное каждому куску. Это была первая еда, которую я добыл сам в этой жизни. Пусть и чужими руками.

Лёг у костра на ту же подстилку из веток — она ещё держала тепло, если на ней когда-то спали. Туша волка лежала рядом, и шкуры в углу дожидались соседа.

Перед тем как уснуть, я поймал себя на мысли: сегодня я впервые решил, что мне делать. Утром я проснулся в чужом теле и ничего не знал. Вечером я убил зверя, поел и понял, что жив дальше. Может, не так уж плохо начинать с нуля — когда всё, что у тебя есть, ты добыл сам.

Уровень два. Сто десять жизней. А мана так и осталась тридцатью — числом в окне, теперь уже безо всякого применения.

Глава 3. Дорога

Я проснулся от холода и запаха пепла. Костёр догорал: угли ещё тлели оранжевым, но жар от них шёл слабый. Я пошевелил угли веткой, раздул языки огня и подбросил веток — пламя ожило нехотя, будто тоже не выспалось.

Оставшееся мясо я доел утром, без церемоний: куски подостыли, стали жёстче, но были всё тем же спасением. Ел и думал.

Вчера всё сложилось как-то само: пещера, волк, огонь. Но так долго не проживёшь. Мясо кончится — и что дальше? Один в лесу не выживешь — это я понимал и сам: рано или поздно понадобится кто-то, кто укажет дорогу или разделит ночлег.

Я встал и принялся собираться.

Со шкурой волка я управился ещё вчера, после еды, пока свет не ушёл совсем: резал неумело, оставляя жир, но в целом вышло сносно — цельный кусок, тяжёлый и жёсткий. Шкуру я свернул и привязал к заплечному мешку ремнём. Потом дошёл до угла и снял со стены охапку старых шкур — пару волчьих и две лисьи, рыжих, с пушистыми хвостами. Они пахли дымом и зверем, как и всё в этой пещере.

Мои шкуры. Пусть я и не помню, как их добывал, — но вот они, моя работа, мой запас. Продать их можно. Пусть лучше лежат у того, кто заплатит.

Я аккуратно сложил их в заплечный мешок, поверх всего. Котелок, кремень, огниво — в бок. Лук — через плечо. Колчан — восемь стрел; пересчитывать их пальцами я больше не стал: система помнит счёт и без меня. Нож — на поясе. Тряпку, которой вчера перевязывал рану, выбросил в костёр — раны больше не было.

Последний раз оглядел пещеру. Ничего не забыл? Поленница у стены, подстилка — всё моё, всё выстроено моей рукой, хоть я этого и не помню. Кому тут возвращаться? Кроме меня, у этой пещеры хозяев нет. Я постоял в тишине, прислушиваясь к чему-то внутри, но память молчала, как и всю дорогу.

— До встречи, — сказал я вслух. Слова вышли глупыми, но мне стало легче.

Я вышел.

Солнце стояло низко и бело — утро, теперь я был уверен: за ночью мог идти только рассвет. Вчерашний свет на ручье был тем же, и лес встретил меня знакомым: те же пятна по земле, тот же шорох. Я спустился к ручью, напился и стал думать, куда идти.

Вниз. Это было почти единственное, что подсказывала память: реки ведут к людям. Деревни и города ставят у воды — где-то на самом дне памяти сидело это знание, простое и надёжное, как камень. Ручей здесь тонкий, но он куда-то впадает. Значит, идти по нему — вниз по течению.

Я шёл вдоль воды. Берег то поднимался стеной из корней, то снова выходил на мягкую глину. Лес менялся: сосны сменялись берёзами, между ними светлело, и один раз я даже увидел кусочек неба — бледно-серый, без облаков. Дважды я пересекал следы копыт — вчерашние, но другие. В этом лесу водилось стадо. В другой раз вернусь за ним, подумал я, когда будут стрелы и опыт.

К полудню ручей стал шире. Вода несла листья, шумела перекатами. А потом я услышал то, чего не слышал со дня пробуждения, — чужой лук.

Скрип. Тонкий, знакомый телу звук — тетива под натягом.

Я замер. Тело замерло раньше меня, вжавшись в ствол. В десяти шагах, на пригорке над берегом, стоял человек.

Женщина. Невысокая, лёгкая, с длинными ушами, заострёнными, как у лисицы, и кожей цвета старой бронзы. Лук — короткий, из светлого дерева — был натянут и направлен мне в грудь. Стрела держалась на тетиве ровно, без единого колебания. За её спиной висел узкий колчан, у пояса — нож и свёрнутые петли силка. Охотница.

Уши. Заострённые, длинные — нечеловеческие. Я не помнил, чтобы видел таких, и всё же слово пришло само: эльф. Откуда я знаю это слово — не понимал. Знал — и всё. И эльфийку, и незнакомый лес, и серые слова в воздухе — весь этот мир предстояло узнавать заново, и учиться ему предстояло с нуля, как ребёнку. Только вот ребёнок не держит в руках лук. Первый представитель неведомого мне народа стоял в десяти шагах и целился мне в грудь.

— Стой, где стоишь, — сказала она. Голос был негромкий и жёсткий, как сухая ветка.

Я поднял руки — медленно, чтобы не дать ей повода.

Первым делом я отметил: нож у неё на поясе слева, до ручья — восемь шагов, за спиной — подлесок. Уйти можно, если она промахнётся. Проверять не хотелось.

— Не двигайся, — сказала она.

И я понял её. Каждое слово. Как — не знал: языка я не выучивал, слов не помнил, а смысл шёл прямо в голову, как собственная мысль. Ещё одна загадка в список, который я не составлял, а он всё рос.

— Я не враг, — сказал я. Голос сорвался — впервые за день я говорил вслух, и собственный звук меня поразил. — Просто иду вниз по ручью.

— Вниз по ручью, — повторила она без выражения. Стрела не опускалась. — С волчьей шкурой за плечами и кровью на рукаве.

Я посмотрел на свой рукав. Бурые разводы — вчерашняя кровь, въевшаяся в ткань. Она была права.

— Волк напал на меня, — сказал я. — У ручья. Выше по течению. Я убил его. Шкура — моя добыча.

Она молчала. Долгих три вдоха. Потом её взгляд дёрнулся — на мой рукав, продранный, в тёмных разводах. Потом опустился на предплечье. Кровь на ткани была — раны под ней не было. Целая кожа, ни пореза, ни прокуса. Я видел, как она это заметила.

— Кровь есть, — сказала она наконец, ровно. — Раны нет.

Я молчал. Что я мог на это сказать? Правду?

— Зелье, — сказала она не как вопрос. — Кровь на рукаве старая, а раны нет. Так бывает только после зелья.

Спрашивать дальше она не стала. Догадку свою не развила — и, похоже, осталась ею довольна: человек, который идёт с добычей вниз по ручью, был чужаком странным, но не враждебным. Стрела оставалась на линии моей груди, но охотница ослабила натяг — готовая дотянуть его до упора одним движением.

— Как тебя зовут? — спросила она наконец.

— Марк.

— Марк, — повторила она, пробуя имя на вкус. — А клан? Дом? Род?

— Не знаю, — ответил я. — Я потерял память. Не помню ничего, кроме имени.

Она молчала ещё дольше, чем до этого. Потом опустила лук: рука расслабилась, тетива отошла, стрела осталась на ней — но линия прицела ушла с моей груди в землю.

— Аэндис, — сказала она и коротким жестом коснулась груди двумя пальцами. — Охотница. Иду с востока, от своих угодий, к Фолкриту. — Она кивнула куда-то вниз, вдоль ручья. — Ты идёшь тем же путём, видимо.

— Фолкрит, — повторил я. Слово ничего не значило для меня — и всё же что-то в теле отозвалось, как отзывается на знакомое имя.

— Город. Малый, но город. Стены, стража, лавки, таверна. — Она окинула меня взглядом сверху вниз: туника, потёртая броня, лук, шкура за плечами. — Шкуры продать хочешь?

— Хочу, — признался я.

— Тогда идём со мной, пока солнце высоко. Дорога одна. — Она повернулась и пошла по тропе вдоль берега, ни секунды не сомневаясь, что я пойду следом. На ходу бросила через плечо: — Стрелы держи в колчане. В городе при страже лишний раз не вертись.

И вот тут перед глазами мелькнуло — серое, спокойное, привычное теперь:

Аэндис — уровень 7

Босмер · Охотница · Отношение: нейтральное

Я поспешил за ней — не из доверия: путь был один, а её стрела ещё мгновение назад упиралась мне в грудь. Глядел на её спину и на то, как она идёт — мягко, ступая на внешнюю часть стопы, не задевая ни одной ветки. Тело запоминало её походку само, как запоминало всё.

— Ты из местных? — спросил я, догнав.

— Нет. Угодья мои восточнее, за соседним холмом. Долго рассказывать.

— Мы идём далеко?

— До вечера. Ручей приведёт к тракту, тракт — к воротам. — Она глянула на меня искоса. Уши её дёрнулись — мелкое, живое движение. — А ты кто, Марк? Не охотник — охотник не спрашивает, далеко ли идти. Не солдат — руки не солдатские. И не бродяга — от бродяги не тянет лисьим мехом.

— Я же говорю — не помню, — ответил я.

— Не помнишь, — повторила она ровно. — Ладно. Пусть будет так.

Я не нашёл, что ответить. Она не ждала — шла и смотрела под ноги, на тропу.

Она, не оборачиваясь, сунула руку за пазуху и достала маленький флакон — тусклое стекло, до половины налитое красноватым.

— Держи. — Она протянула его мне. — Зелье жизни. Слабое, но свежее. Кровь на твоём рукаве, а раны не видно. Если свои кончились — тебе нужнее.

— Спасибо. Не нужно, — сказал я.

Она пожала плечами и убрала флакон. Не спорила: зелья дороже стрел, а чужие раны — чужое дело.

К закату лес расступился. Впереди, в тумане вечера, разлеглась долина — широкая, серо-зелёная, с редкими огнями. А за ней, среди деревьев, поднялся частокол — тёмное дерево, сторожевые вышки, крыши. Фолкрит. Мой первый город в этой жизни.

Городов я не помнил ни одного — и теперь не мог отвести глаз: частокол, вышки, дым над крышами, всё хотелось разглядеть до мелочей.

Аэндис остановилась и указала рукой.

— Там. Ворота закроют к ночи, так что шагай. — Она посмотрела на меня, потом куда-то в сторону лавок за стенами. — И не забудь, кому обязан тем, что дошёл живым. Понадоблюсь — спрашивай Аэндис, меня в Фолкрите знают. А теперь иди. Мне — в другую сторону.

— Не забуду, — сказал я.

Глава 4. Фолкрит

Аэндис перекинула лук за спину и ушла, не оборачиваясь, — вниз по тропе, к ручью. Короткий лук покачивался у неё за плечом. Через двадцать шагов лес её взял и спрятал. Напоследок крикнула, уже из-за деревьев:

— Таверна называется «Мертвецкий мёд»! Хозяйку зовут Валга. Скажи, что от меня — ей будет всё равно, но пусть знает, что я тебя видела.

Я остался один перед воротами Фолкрита. Странное чувство: вчера я не знал ничего, кроме собственного имени — а теперь стоял у ворот настоящего города, с волчьей шкурой за спиной и деньгами… почти.

Стража у входа была — двое. Один сидел на бочке у костра и грел руки, второй стоял с копьём у самой калитки и, кажется, дремал на ходу. Когда я подошёл, копьё поднялось — не быстро, без злобы. Так поднимают острогу, когда из воды показывается рыба: посмотрим, что это.

— Куда? — спросил дремавший.

— В город.

— Имя?

— Марк.

— Откуда?

— Из лесу. Охотничья доля, — я кивнул на шкуру за спиной. — Пришёл продать добычу.

Стражник скользнул глазами по моему рукаву — рукав был в бурых разводах, я так и не нашёл времени отстирать его в ручье, — потом по шкуре, потом снова на меня.

— От волка? Живой пришёл. Норд? Нет, вижу — не наш. Ладно. Проходи. Красть не вздумай: у нас тут не самый большой город, а самый болтливый.

Копьё опустилось. Второй стражник, у костра, даже не обернулся. Я прошёл под нависшей балкой ворот — и оказался внутри.

Фолкрит оказался меньше, чем я себе представлял. Не город — посад: пара улиц, дома тесно жмутся друг к другу, крыши торчат, как обломанные зубы. Пахло дымом, мокрым деревом и лошадьми. Где-то стучало, размеренно и зло, — лесопилка: каждый удар прокатывался по всей долине. Народ на улицах был, но немного: стражник у колодца, две бабы с вёдрами, человек с вязанкой дров. Все посмотрели на меня. Все потом вернулись к своим делам.

Идти далеко не пришлось — со мной заговорили раньше, чем я успел оглядеться.

— Эй, путник!

Стражник у колодца пошёл мне навстречу — деловито, как идут к тому, кого ждали.

— Ты в город давно?

— Только что.

— Тогда послушай. Лод, кузнец наш, собаку потерял. Пёс крупный, лохматый, хвост — колесо. По лесу бегает, кости со стога таскает. Увидишь — приведи или скажи Лоду. Он за неё озолотится — столько у него и нет.

— Собаку не видел, — сказал я.

— Ну и не надо. Увидишь — помни. — Стражник вдруг прищурился. — А кровь у тебя на рукаве чего? Резали?

— Волк резал. Волку хуже.

— Это верно. — Он ухмыльнулся и вернулся к колодцу.

Первый слух обо мне уже гулял по городу. Странник с волчьей кровью на рукаве. Пока — безобидный. Так это и начинается: сперва кровь, потом имя, потом то, с чем приходит незнакомец. Я запомнил это так же накрепко, как запоминал цену укуса.

Лавка нашлась на второй улице. Скрипучая вывеска над дверью — сосна на ней была вырезана криво, но узнаваемо: сосна, наклонившаяся под ветром. Внутри пахло мукой, ветошью и воском. За прилавком сидел мужик с обветренным лицом и считал что-то на счётах — неспешно, с наслаждением.

— Уже темнеет, — сказал он, не поднимая головы. — Значит, либо ты покупаешь, либо продаёшь, либо заблудился. Третьего в моём деле не бывает.

— Продаю, — сказал я и уложил волчью шкуру на прилавок. Лисьи достал из заплечного мешка — обе.

Он поднял голову. Пальцы у него были цепкие, лукавые — привыкшие к деньгам. Он ощупал волчью шкуру, поднёс лисий мех к свече.

— Волк тощий был. Шкура потрёпана — за что ты её в лесу так? — он потянул ноздрями. — Свежая, ладно. Двенадцать за волчью. По двадцать за лису. Итого пятьдесят два. И не смотри так — цена честная, хоть и без слова «спасибо» в ней.

Он не знал, что красноречие у меня — две жалкие строчки в окне, и спорить я не собирался: язык не торговал. Он отсчитал монеты на прилавок — тяжёлые, золотые, с короной на одной стороне и профилем на другой.

И тут перед глазами развернулось окно.

Септим

Цена: 1

Я усмехнулся про себя. Система читала даже монету. Весь мир был разложен по строчкам — теперь и деньги тоже.

— Солаф, — сказал лавочник, протягивая руку для прощания, хотя прощаться мы не собрались. — Если добыча снова попадётся — тащи сюда. Чужим не продавай, чужие дерут.

Я вышел. Пятьдесят два септима. Впервые за всё, что я помнил, у меня было что-то, что звали деньгами.

Дальше по улице качалась низкая вывеска: ступка на ней, вырезанная криво. Дом алхимика. Любопытство у меня было дешевле денег — я зашёл.

Полки со склянками, связки корней, грибы на нитках. За прилавком женщина лет пятидесяти толкла что-то в ступе, не поднимая глаз.

— Зелье жизни, — сказала она, не поднимая головы. — Слабое — двадцать пять. Среднее — шестьдесят. Крепкое — сто двадцать.

— Ран у меня нет, — сказал я. — Просто смотрю.

Я посчитал в голове: пятьдесят два минус ночь и похлёбка — тридцать семь; утром минус стрелы — семнадцать. Зелье — двадцать пять. Стрелы нужны без зелья; без стрел — никак. Я положил на прилавок ничего и сказал:

— В другой раз.

Она подняла на меня глаза — первый раз за разговор — и вернулась к ступе.

— Так и уходят, — сказала она тихо, как про погоду. — Считальщик.

Прозвище я получил бесплатно, за десять секунд. Дешёвое, значит, — а держится, как клеймо.

Таверна отыскалась быстро: от неё пахло жареным мясом на всю улицу, а рядом с ней, за низкой оградой, начиналось кладбище — ряды простых камней, темнеющих в сумерках. Название было честным: вывеска изображала кувшин, и кувшин этот стоял — если присмотреться — на могильной плите. Шутка, которую кто-то сделал двести лет назад, а город до сих пор не понял, смеяться ли.

Внутри было тепло и шумно. Половина столов занята — лесорубы, стражник с кружкой, старик у окна. За стойкой стояла женщина с лицом, которое можно было назвать и добрым, и нет, смотря в какой день. Я догадался: Валга.

— От Аэндис, — сказал я вместо приветствия.

— От босмерки? — она смахнула крошки со стойки. — А, протекция эльфа. Что ж, клиент есть клиент. Койка — десять. Похлёбка — пять. Эль — пять. Что берёшь?

— Койку и похлёбку.

— Пятнадцать. — Она положила передо мной миску и кружку и отсчитала сдачу, а сверху, без счёта, краюху хлеба. — Лишний кусок за счёт заведения. Новым у меня всегда так: хлеб скидкой не считается. Деньги есть. Разговор есть? — она окинула меня взглядом с ног до головы. — Волчья кровь на рукаве. Лод с тебя стрясёт историю за его собаку, если узнает. Садись, ешь.

Похлёбка была горячей и густой — репа, ячмень, кусок солёного мяса. Я ел медленно и вдруг понял, что не помню, когда ел в последний раз. Не помнил обеда, не помнил запаха этого блюда. Оно было чужим — и почему-то родным, как родным было всё, что тело знало лучше меня.

— Расскажи, что делается в стране, — сказал я Валге, когда миска опустела. — Я из дальних краёв.

— Из дальних? — она хмыкнула. — Отсюда все края дальние. Ну слушай. Война. Братья Бури против Империи, и конца этому нет. Ульфрик в Виндхельме точит топор, Империя точит ответ. А ещё говорят — драконы. У Рифтена видели, на севере пепелища стоят, где жгло дома. Кто говорит — бред, кто молится Талосу, а Талос-то не всякому можно. Больше ничего путного нет. А непутное? — она глянула на дверь, потом на меня. — Рядом с нашим городом святилище стоит, и слухи оттуда ходят грязные. Не ходи ночью в лес, вот и всё непутное.

Она отвернулась к другому гостю, и разговор был закончен. Так я узнал о войне, о драконах и о том, что вокруг Фолкрита есть что-то, о чём говорят шёпотом.

— В моём заведении бога можно не звать, если похлёбка уплачена, — сказала она и забрала миску.

— Не помню, — сказал я.

— Не помню, — сказал я.

— А какому богу молишься? — спросила Валга вдруг, не оборачиваясь.

Комната наверху была маленькой, но чистой: койка, стол, ставень, сквозь который сочился огонь с улицы. Я сел на койку и разложил перед собой септимы. Тридцать семь. Посчитал ещё раз — на всякий случай, будто они могли расплодиться, пока я не смотрел.

Тридцать семь септимов. Стрелы в колчане. Нож. Лук. Кожаная броня. И был я богат ровно настолько, насколько стоили эти монеты.

А дальше — что? Солаф шкуры покупает. Лод продаёт стрелы по септиму — своих на честный день охоты не хватит. Значит, утром — к кузнице. Потом — обратно в лес, к ручью, к пещере. Лисы, олень — что попадётся. Продавать, считать, выживать. Как будто всё просто.

Я лег. Ставень скрипел на ветру. Откуда-то снизу доносился смех и скрип стула — таверна жила своей жизнью, не заботясь обо мне.

И только закрыв глаза, я подумал о том, о чём весь день старался не думать. Система. Окна. Строчка «Дух: 3» и тридцать единиц маны. Магия в этом мире существовала: Валга о ней не сказала ни слова, но Аэндис — «зелья», стражник — своим спокойствием, весь этот город жили так, будто магия — обычное дело. Значит, и я мог. Мана была. Навыков не было. Пока.

Я заснул быстро и без снов — впервые в этом мире: без боли, без холода, под крышей.

Глава 5. Стрелы и великаны

Утро началось с лесопилки. Стук шёл ровно, как метроном, по всей долине: лесопилка работала — значит, Болунд, брат Солафа, уже был на ногах и, судя по злости ударов, ругался с кем-то из-за дров. Я завтракал в общем зале «Мертвецкого мёда» — хлеб и кружка эля, семь септимов, — и слушал, как город просыпается. Тридцать септимов оставалось с учётом завтрака. Считать я теперь умел хорошо: деньги быстро приучают к арифметике.

Кузница нашлась по дыму. Она стояла на краю города, у самых ворот, — каменная кладка, наковальня под навесом, штабеля брёвен и груда руды. Молот бил в мерном темпе: тук-тук, пауза, тук-тук. Хозяин работал один.

Я увидел его — и понял всё сразу. Мужик под два метра, плечи как ворота, борода с проседью, перепачканные сажей руки. Он бил по заготовке так, как бьют по врагу: не со злостью — с привычкой.

— Клиент, — сказал он, не оборачиваясь, когда я остановился у навеса. — Или зевака. Что-нибудь надо?

— Стрелы.

— Сколько?

— Двадцать. И скажи цену.

Он отложил молот, вытер руки о фартук и только теперь посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, с прищуром, — так смотрят на чужака не с подозрением, а с привычкой мерить.

— Лод, — сказал он и ткнул себя кулаком в грудь. — Стрела — септим. Итого двадцать. Плати — забирай.

Септим за стрелу. Двадцать монет — двадцать стрел; из тридцати останется десять. Считать было легко — система и тут не мешала, считала про себя, без окон. Просто привычка бедняка: каждый септим на счёту, каждая стрела — добыча.

— Идёт. И ещё. Слышал, ты ищешь пса.

Лод замер. Потом хмыкнул — коротко, как перехватили дыхание.

— Слышал. Весь город уже слышал. Да, ищу. Мик — пёс мой, лохматый, с рыжим подпалом. Пропал три дня назад. — Он вернулся к наковальне и забарабанил по железу, будто разговор был закончен. Потом всё-таки бросил через плечо: — Найдёшь — не обижу.

Я кивнул и стал ждать стрелы.

Лод работал молча, но молчание у него было говорящее. Он глянул на мой лук, лежавший у моих ног, — на тетиву, на рукоять — и сказал, не поворачивая головы:

— Лук старый, а рука привычная.

Он бросил на прилавок связку стрел, перетянутую кожаным ремешком.

— Бери. И знаешь что? Если руду добудешь или шкуры — приноси, заплачу как положено. Хускарлом я был у Денгейра Стунского, теперь кузнец. Не я один в этом городе бывал кем-то и стал никем.

Он отвернулся к горну. Я взял стрелы — по одной провёл пальцами по оперению: ровные, чистые, калёные наконечники. Работа хорошая.

И тут перед глазами развернулось окно.

Железная стрела

Урон: 8 · Вес: —

Строки висели ровно, привычно. Стрела — стрела. Я был благодарен ей за одно: за то, что она не менялась. Пока — не менялась.

На выходе с кузнечного двора меня догнал голос:

— Эй!

Лод стоял у навеса, держа на ладони что-то серое — слиток, тяжёлый, тускло блестящий.

— Серебро, — сказал он. — Если пойдёшь в лес — знай: у нас тут после заката всякое шляется. Кладбище рядом, святилище на западе — слухи всякие. Серебро против нечисти — это не суеверие, это факт. У меня есть. Коли понадобится — за сорок отдам, слиток.

Он ушёл обратно к горну. Я стоял и переводил взгляд со слитка на собственный пустой кошель. Серебро против нечисти — против того, о чём шептала Валга. Пока у меня было двадцать восемь стрел и десять септимов, о серебре думать было рано. Но услышанное я запомнил: святилище на западе. Фолкрит с его кладбищем и слухами был не тем тихим посадом, каким казался вчерашнему.

Я вышел за ворота.

Пёс нашёлся быстрее, чем я думал.

Я шёл по тропе вдоль ручья — вниз, к старому месту, где убил волка. Хотел проверить окрестности и, если повезёт, найти след стада: вчерашние отпечатки копыт говорили, что зверь водится в лесу выше по течению.

Пса я услышал раньше, чем увидел: тонкий, радостный лай. Он доносился с бугра, слева от тропы, где темнели надгробия — кладбище, самое большое, о котором говорила Валга, старое, с покосившимися камнями и бурыми травами.

На бугре, среди камней, копошились дети — трое, лет по семь-восемь. И пёс. Лохматый, крупный, с рыжим подпалом на груди и хвостом колесом. Он носился между надгробий, дети хохотали и бросали ему палку. Один держал в руке деревянный меч и что-то кричал — что-то про «Пламя Акатоша».

— Мик! — крикнул я.

Пёс обернулся. Дети замерли — три пары глаз, синхронно. Один шаг вперёд — шаг назад — и синхронно снова вперёд, как будто они переглянулись и решили, что я не страшен.

— Ты хозяин его? — спросил самый старший, лохматый, в отцовском плаще на вырост.

— Нет, — сказал я. — Но хозяин его ищет. Лод, кузнец.

Дети переглянулись. Самый старший вздохнул так глубоко, как только может вздыхать восьмилетний.

— Мы его прятали, — сказал он виновато. — Он за нами бегает, а стража его гоняет. Мы думали, никто не скажет. Мы неправильно сделали, да?

— Ничего страшного. Просто скажите: я нашёл его. Дальше сами.

Пёс, услышав своё имя, забегал вокруг моих ног, понюхал сапоги, обнюхал лук с недоверием и восхищением — и умостился рядом, завалившись на бок и задрав лапу в небо.

— Он тебя любит, — констатировал мальчишка. — Идёмте, что ли. Мы вас проводим. Он у нас добрый, только шумный.

Идти обратно пришлось в сопровождении: трое детей и пёс, который бежал то впереди, то назад, обегая каждого. У ворот мальчишка остановился, глянул на меня исподлобья и сказал важным тоном:

— Вы молодец. Мик не хотел сидеть взаперти. Мик — воин.

И они ушли обратно, к кладбищу, на цыпочках, будто отступали с поля боя.

Лод увидел пса от своей наковальни — он вышел из-под навеса, и лицо у него сделалось таким, какого я от кузнеца не ждал: он растянул губы в улыбке, и морщины пошли волнами.

— Мик, — сказал он тихо. — Дурень.

Он опустился на колени, пёс врезался ему в грудь, кузнец издал короткий хриплый смешок — как скрипит плохо смазанная дверь. Потом выпрямился и посмотрел на меня.

— Нашёл, — сказал он. Не спросил.

— На кладбище. Дети держали его. — Я не сказал, что сам не искал. Не то чтобы я врал: просто эту деталь не было нужды выговаривать.

Лод порылся в мешочке за поясом, выудил три септима и протянул.

— Возьми.

— Мне не за что брать, — сказал я.

— Возьми, — повторил он. — За работу платят. Это правила города. Не ты, так стража его вернула бы — за десять. Через тебя дешевле — и без шума.

Три септима — за пса, которого я встретил случайно. Я взял. Тринадцать стало. Деньги приходят странно: то не дают за работу, то дают за прогулку. Я запомнил и это.

— Погоди, — окликнул Лод, когда я уже стоял в воротах. — Ты охотой промышляешь?

— Пробую.

— Есть дело, если хочешь. По тракту на северо-запад, за холмом, разбойничий лагерь стоит. Стража ходить туда не спешит — не нынче-завтра. Двое наших, мужики, возвращались по нему с ярмарки — и добро потеряли. Ходят слухи, что по ночам он пустует, а днём там трое-четверо сидят. Коли там будешь — в караульне доложи, товар возчикам вернут. За голову главаря — сто септимов. За разведку — сколько дадут.

Он махнул рукой и вернулся к горну. Разговор был закончен, но я стоял и думал.

Разбойничий лагерь. Трое-четверо. У меня — лук, двадцать восемь стрел и нож. Стрельба — девять. Лёгкая броня — пять. Против троих-четверых… Ночью, из засады, издалека — может быть. Днём, в открытую — нет.

Это было первое задание, которое мне предложили. Первый шаг от «выжить» к «заработать». И я понимал: если откажусь — окно возможностей закроется так же тихо, как открылось. Случайных шансов не бывает. Но и разбойники не волки: волк не научится стрелять в ответ.

Я пошёл по тракту на северо-запад.

Стадо я нашёл раньше, чем лагерь, — и рад был этому.

В полдень, на поляне у ручья, паслись четыре оленя: два крупных, самцы с ветвистыми рогами, и два мельче. Они щипали траву, помахивая хвостами, и были так безмятежны, что я сначала не поверил своим глазам. Потом вспомнил: я — охотник. Тело вспомнило раньше меня.

Я присел за поваленным деревом в шагах тридцати. Стрельба у меня была девятка — немного, но и дистанция была короткая. Ветер шёл от зверей ко мне — они меня не учуят. Надо было взять ближнего самца: крупный, богатый — и шкура, и мясо.

Я вытянул стрелу. Наложил. Натянул.

Тело сделало всё само: плечо, тетива, дыхание задержано на выдохе. Я целился в грудь — под лопатку, где сердце.

Пуск.

Стрела вошла в бок — чуть ниже, чем я целился, но в мясо. Олень вздрогнул, рванулся в сторону — и не упал. Он пошёл в лес неровными прыжками, отставив зад; стадо рассыпалось за ним в стороны.

Нанесённый урон: 28

Скрытность: урон двойной

Олень. Жизни: 22/50

Стрелы не хватило до конца — зверь уходил живым. Я побежал следом по кровавому следу: тёмные капли лежали на траве через каждые два шага, влево, к опушке. Стрела сидела глубоко, под лопаткой, и не давала ему уйти далеко — но полсотни жизней надо было выбрать до конца.

Догнал его на опушке. Он стоял, широко расставив ноги, и бок его ходил ходуном. Я наложил стрелу на ходу — не успел даже толком прицелиться.

Пуск.

Нанесённый урон: 14

Олень. Жизни: 8/50

Зверь рухнул на передние колени и пополз. Я добежал, перевернул его на бок и всадил нож за лопатку — дважды.

Нанесённый урон: 4

Нанесённый урон: 4

Олень. Жизни: 0/50

Стрельба: 10

Навык подрос. Десятка. Я присел рядом, переводя дух, и стал считать. Пятьдесят жизней — больше чем вдвое против волчьих двадцати двух. Обычная стрела — четырнадцать. А первый выстрел, из-за поваленного дерева, снял двадцать восемь — ровно вдвое. Значит, у скрытности был ещё один закон: пока цель меня не видит и не чует — урон двойной. И тут же я понял, почему у волка у ручья двойного не было: тот волк дёрнул ухом и повёл носом — он меня уже чуял. Я думал, что прячусь за сосной, а система считала, что меня нашли.

Пусть тело помнит охоту, а я запомню действие: скрытый выстрел — двадцать восемь, обычный — четырнадцать. Волк — двадцать две жизни, олень — пятьдесят. Всё, что больше оленя, — вопрос не навыка, а количества стрел.

Я разделал тушу — тело снова делало всё лучше меня: срезал, снял шкуру, упаковал мясо в заплечный мешок. Шкуру свернул, привязал сверху. Обе стрелы вынул из туши, вытер и вернул в колчан.

И когда я поднял голову, я увидел их.

Далеко, на гребне холма к северу, стояли две фигуры. Не люди — больше. Вдвое выше человека, толще, с плечами, как брёвна. Рядом с ними, на привязи, паслись круглые серые туши — мамонты, решил я; память подсказала и это слово тоже. Великаны. Вокруг них — груда камней, ступенчатая, как лестница гигантских размеров. Я слышал про таких: бьют дубиной, и от одного удара — отправят летать.

Они меня не видели. Я и не собирался знакомиться. Я аккуратно отступил за деревья и пошёл дальше, обойдя холм по дуге.

Великаны — не мой уровень. Пока не мой.

Лагерь разбойников я нашёл к закату. Он стоял на пригорке над трактом: два шалаша, кострище, повозка без лошади. Людей издалека было не разобрать — но дым от костра был свежий, и я слышал голоса. Трое, как и говорил Лод. Я лежал в папоротнике на склоне и считал.

Один ходил по лагерю — крупный, с двуручным топором на спине. Второй сидел у костра и что-то ел. Третьего не было видно — но было слышно: он копался в шалаше, что-то брал, на что-то ругался. Четвёртого не было вовсе.

Я перебирал варианты.

Ночью, из тени, издалека — я мог снять двоих прежде, чем они поймут, откуда стреляют. Двоих — но не сразу троих. А потом — нож и темнота. Или… или я просто уходил и возвращался к Лоду со словами «трое, лагерь виден, я возвращусь с подмогой». Стража пришла бы и сделала всё сама — а я остался бы в стороне и живым.

Но тогда сто септимов достались бы не мне. И главное — Лод сказал бы потом: «боялся». А я слышал это слово в его устах — не осуждение, а диагноз. Диагноз, который ставят чужакам до тех пор, пока они не сделают что-то, после чего диагноз уже не ставят.

Я лежал и ждал темноты.

Я мысленно вызвал окно и разложил по строчкам всё, что имел.

Красноречие: 2 · Лёгкая броня: 5 · Стрельба: 10 · Скрытность: 5

И понял, чего у меня нет больше всего. Не стрел. Не жизней. Терпения. Но терпение — единственное, что доставалось бесплатно.

Солнце ушло за холм. В лагере разгорелся костёр, и силуэты у него стали отчётливее: двое сидели, один подбрасывал дрова. Третий так и не вышел.

Я сдвинул папоротник и заполз ближе — на склоне, ниже и левее, там, где тень от холма лежала гуще всего. Двадцать шагов. Хорошая дистанция для стрельбы — и плохая для побега.

Я вытащил стрелу.

И тут за моей спиной, в кустах, треснула ветка.

Я застыл. Пёс? Нет — пёс остался в городе. Я медленно повернул голову.

Из кустов, на четырёх лапах, ко мне выходил второй волк. Серый, крупный, тощий. Он смотрел не на меня — на костёр разбойников за моей спиной, на запах жареного мяса, который шёл по ветру.

А потом он поднял морду — и посмотрел на меня.

И перед глазами развернулось окно.

Серый волк — уровень 2

Жизни: 22

Глава 6. Лагерь

Волк смотрел на меня — и я смотрел на волка.

Костёр горел за моей спиной, а значит, для волка я был силуэтом на фоне огня. Тень холма меня больше не прикрывала. Зверь не двигался. Мясо на углях пахло сильнее, чем я, — и всё же морда его то и дело возвращалась в мою сторону. Он не знал, что я такое, и запоминал.

Стрелять в зверя, который смотрит на тебя, — глупость. Стрелять и не убить — хуже глупости. Я вытянул стрелу, наложил, натянул.

Пуск.

Нанесённый урон: 14

Серый волк. Жизни: 8/22

Стрела вошла в грудь, выше левой лапы. Волк взвыл — коротко, по-собачьи, — и рванулся не прочь, а ко мне. Лук я отшвырнул. Он поднялся над папоротником на дыбы, целясь в горло, — и я встретил его ножом.

Нанесённый урон: 4

Он бился у меня на руках — живой, тёплый, страшный. Челюсти клацнули в пяди от моего лица. Я поймал его поперёк тела и всадил клинок снова, под переднюю лапу, туда, где бьётся сердце.

Нанесённый урон: 4

Серый волк. Жизни: 0/22

Тело повисло на мне и обмякло. Я опустил его в траву и присел рядом — сердце колотилось так, что отдавало в пальцы. Ровно двадцать две жизни: стрела сняла четырнадцать, нож — восемь. Ноль вышел точным — ни больше, ни меньше.

Стрельба: 11

Одноручное: 5

Позади, за холмом, стихли голоса. Потом кто-то окликнул: «Волк?» — и огонь у костра качнулся: там поднимали факел.

Я оттащил волка глубже в папоротник, вынул из тела стрелу, вытер её о шкуру и вложил в колчан. Снова зарылся в папоротник и замер. Сердце ещё стучало, но руки были твёрдые: я знал, что делать, — лежать, дышать через рот, не шевелить даже травой.

Фигура поднялась по склону шагах в пятнадцати — мужик в потёртой куртке, за спиной двуручный топор, в руке факел. Он шёл медленно, водя огнём вправо и влево: скулёж волка привёл его сюда, и теперь он искал, что издало этот звук.

Он прошёл в трёх шагах от меня. Я видел круп, нож за поясом, шапку, по краю торчащую из-под капюшона. Система успела раньше меня:

Разбойник — уровень 5

Жизни: 109

Он повернулся спиной ко мне — шаг, другой, высматривая волчий след на траве. Спина — широкая, открытая, в шагах пяти. Вся цель целиком, от затылка до пят.

Стрела вошла ему в спину раньше, чем он успел поднять факел выше плеча.

Нанесённый урон: 28

Скрытность: урон двойной

Разбойник. Жизни: 81/109

Он зашатался, факел упал в траву. «В лесу! — прохрипел он, поворачиваясь. — Кто там!» — и выхватил топор из-за спины. За холмом откликнулись: «Куда стреляют?»

А я продолжал стрелять. Вторая стрела попала — в бок, когда он развернулся; третья — в плечо, когда он поднял топор; четвёртая, пятая, шестая — каждая входила ровно, потому что он больше не прятался.

Нанесённый урон: 14

Нанесённый урон: 14

Нанесённый урон: 14

Нанесённый урон: 14

Нанесённый урон: 14

Разбойник. Жизни: 11/109

На шестой стреле он понял, откуда идёт смерть, — и пошёл на меня, размахивая топором. Наложить новую стрелу не успел. Я отшвырнул лук и встретил его ножом. Топор разминулся с головой на вершок — и прошёл по плечу.

Жизни: 55/110

Мир коротко стал белым. Я кувыркнулся в папоротник, выкатился в сторону — топор прошёл следом и вбился в землю с резким движением. Тогда я кинулся ему под ноги и всадил нож в бок — раз, другой, третий.

Нанесённый урон: 4

Нанесённый урон: 4

Нанесённый урон: 4

Разбойник. Жизни: 0/109

Он опрокинулся назад и захрипел, глядя в небо. Топор выпал из рук и укатился в папоротник. Я поднял его — и не сразу понял, что держу в руках то, за что стража обещает сто септимов. Сто — за голову. Голову я с собой не понёс. Понёс топор: пусть стража считает это головой.

«Во-он там! — крикнул с костра второй голос. — Факел упал — там кто-то есть!»

Треск веток: из шалаша вывалился третий. Я отполз за ствол сосны и вытянул стрелу. У костра поднимался второй — широкий, в чешуйчатой куртке, с круглым щитом на руке.

Бандит — уровень 1

Жизни: 35

«В лесу, — прошипел он и выставил щит перед собой. — В лесу!»

Он не знал, откуда. Он пошёл вверх по склону, всматриваясь в темноту, и держал щит перед грудью, как стену. Первая стрела ударила в дерево щита — и тупо отскочила. Ни окна, ни урона. Щит — не броня. Он все тела не покроет.

Я сместился вбок — на шаг, другой, — и вторая стрела вошла ему в бедро мимо кромки щита, когда он повернулся на звук моего шага.

Нанесённый урон: 14

Бандит. Жизни: 21/35

«Здесь!» — он рванулся на меня коротким тяжёлым шагом, выставив щит. Я отступал и стрелял: третья стрела легла в бок, в щель между щитом и курткой.

Нанесённый урон: 14

Бандит. Жизни: 7/35

Меч ударил по воздуху над моей головой — я нырнул под щит, вкатился внутрь его рук и всадил нож дважды.

Нанесённый урон: 4

Нанесённый урон: 4

Бандит. Жизни: 0/35

Он осел на свой щит, как на кровать, и не поднялся.

А за его спиной, на холме, хлопали ветки — третий убегал. Парень из шалаша: меч он выронил ещё на первых шагах, тот, звеня, катился по камням, а сам он раздирал кусты, вжимая голову в плечи. Я встал на колено, наложил стрелу и повернул за ним — вёл его на прицеле шагов на десять, на восемь, на шесть.

Бандит — уровень 1

Стрела так и не полетела.

Мёртвый свидетель бесполезен. Живой — разнесёт по всему лесу, что за холмом, в темноте, кто-то один уложил двоих, а третьего отпустил. Что из этого сделают к утру, не моё дело.

Стрельба: 12

Скрытность: 6

Одноручное: 6

Вы получаете уровень. Уровень 3.

И плечо ожило. Под курткой потеплело — и боль, глухая, копившаяся все это время, ушла в один миг. Рана стёрлась подчистую, будто её и не было. Система все делала молча — и заговорила, только когда бой закончился.

Очко характеристик. Выберите, куда вложить:

Сила · Ловкость · Дух

Я выбрал Ловкость — не раздумывая. Сила помогла выстоять под топором. Ловкость — от того, чтобы топор вовсе не попал.

Ловкость: 11 · Жизни: 120

Добыча была простой и грубой. У главаря за пазухой нашлись восемнадцать септимов, у бандита — двенадцать. В шалаше стоял сундук: открыв его нашел сорок септимов, восемь стрел с ровными калёными наконечниками и узел с товаром возчиков: ткани, посуда, моток верёвки. Это я не тронул: товар — доказательство для стражи. Топор главаря и меч беглеца сложил рядом с узлом.

Стрелы я собрал: из волчьего тела, из тела главаря, в траве; одну так и не нашёл в темноте, а от щита бандита своя отскочила целой — её тоже вернул. Плюс восемь из сундука — ровные, с калёными наконечниками.

Тринадцать септимов, плюс восемнадцать, плюс двенадцать, плюс сорок. Восемьдесят три. Вчера утром я не мог купить похлёбку.

У костра я снял с волка шкуру — тело делало это само, рука не дрогнула — и поджарил кусок мяса на тех же углях, где жарилось разбойничье мясо. Ел и слушал лес.

Лес молчал. Там, за деревьями, ушёл парень — и мог привести стражу, мог привести банду, мог никого не привести. До рассвета оставалось немного.

Я сидел у чужого костра на чужой земле и думал, что скажу страже у ворот. Двоих убил, третий ушёл живым. Вру я, выходит, только в одном: что мне не страшно было сидеть у этого костра до утра. Стрел — тридцать пять. Этого хватит на всю утреннюю правду.

Глава 7. Награда

Ночь кончилась без событий. Я досидел у костра до серого света и ни одной ветки не услышал за спиной: беглец не вернулся — ни один, ни с братьями. Затоптал угли, собрал своё: лук, колчан, узел с товаром возчиков, топор главаря, меч беглеца. Топор был тяжёлый и честный, меч — легче и проще, но и он весил больше моего ножа. Волчью шкуру свернул и привязал сверху.

Дорога до тракта заняла меньше времени, чем дорога от него. Утро было ясное, и туман над долиной лежал ровно, как вода.

У ворот меня узнали первым. Стражник-болтун уже открыл рот для очередного острого слова — и рот так и остался открытым: из-под моего узла торчала рукоять топора. Он оглянулся на напарника у костра, потом снова на меня.

— Это что такое?

— Разбойники. Лагерь за холмом, на северо-западе. Двое мертвы. Третий ушёл на юг.

— Миг. — Впервые он выпрямился без лени. — Обожди здесь.

Молодой стражник бросил ему через плечо: «Эйрикур, тут из лесу». Старшего привели через две минуты. Эйрикур был из тех, у кого лицо без лишнего: ни бороды ради бороды, ни шрамов ради шрамов. Средних лет, спокойный, с копьём, которое он держал так, будто оно держало его. Он осмотрел меня не как человека — как счёт.

— Ты из лесу?

— Из лагеря. Двоих убил. Третий ушёл на юг. Товар возчиков уцелел — вон он. Ещё на меня вышел волк. Его шкура сверху.

— Один?

— Один.

Эйрикур молча взял топор, перевернул, глянул на зазубрины у лезвия — там застряли щепки и что-то ещё, о чём лучше не думать. Потом положил обратно.

— Пойдёшь с нами. Показывать.

До лагеря шли втроём: я, Эйрикур и молодой стражник с копьём, который всю дорогу не мог выбрать между уважением и недоверием. Как это — один против троих? У него не выходило совместить, и он снова и снова спрашивал, а Эйрикур молчал и смотрел по сторонам. У лагеря он обошёл тела, оглядел смятую траву и погасший костёр. Молодой поднял из травы стрелу и подал ему.

— Стрелы добрые, — сказал он наконец.

— Калёные.

Он хмыкнул — и всё. Обратная дорога была короткой, потому что разговоров на неё не осталось.

В казарме он раскладывал награду вслух, по строчкам, как я когда-то раскладывал по окнам.

— Главарь. Сто за голову — положено. Разведка — двадцать, из остатков. Больше не проси: ты не стражник.

Он ссыпал монеты в кожаный кошель и придвинул через стол.

— Топор и меч казна забирает. Улика, пока дело не закроют. Возчикам товар вернут — они придут к обеду.

Я пересчитал. Третий раз — я уже знал цену привычке считать. Восемьдесят три, что остались с ночёвки в лесу, плюс сто двадцать. Двести три септима. Три дня назад я не мог купить похлёбку.

— Беглец ушёл с рассказом про стрелка в лесу, — сказал Эйрикур, когда я уже стоял в дверях. — Теперь за твою голову будут спрашивать не одни стражники. — Он сказал это ровно, как говорят о погоде, и добавил: — Твоя голова мне теперь дороже, чем была вчера. Оберегай её.

К кузнице я зашёл до полудня. Мик спал у наковальни — растёкся на тёплых камнях, лужа слюны расползалась по железу, и Лод терпел это молча. Молот бил в своём тук-тук, но Лод повернул голову раньше, чем я прошёл навес, — слух у кузнеца, видно, работает, как у всякого, кто привык слушать дорогу.

— Говорят, ты один лагерь снял, — сказал он вместо приветствия.

— Говорят.

— Не спорю. — Он отложил молот. — И что дальше?

— Меч нужен. Одноручный.

Лод глянул на нож у моего пояса — короткий смешок, и фартук заскрипел.

— Нож — для потрошения и последней наглости. Меч — для всего остального. Есть железный, без затей. Двадцать пять.

Он снял со стойки меч: прямой клинок, кожаная обмотка на рукояти, ни насечек, ни наваждений. Ржавчины не было — Лод держал железо в масле, как держат скот: поил, чтобы не падало.

И тут перед глазами развернулось окно.

Железный меч

Урон: 7 · Вес: 9

Семь урона против четырёх у ножа — и вес девять: для руки, привыкшей к луку, заметно. Я поднял его и взял поудобнее — хват лёг сам, как ложился хват лука. Тело не всё растеряло.

— Ближе к гарде, — сказал Лод, не оборачиваясь. — На вершок от гарды живёт сила. Дальше — только вес.

Я сделал три взмаха по воздуху. Окна не было — и не должно было быть: навык рос только на живой цели, пустой воздух его не кормил. Молот уже вернулся в свой размеренный тук-тук.

— Двадцать пять, — напомнил Лод, не поворачиваясь.

Я отсчитал монеты на прилавок. Двести три минус двадцать пять. Сто семьдесят восемь. Покупка — это всё равно что день без охоты: деньги тают, а рука становится тяжелее. Правда, теперь и в руках было на что опираться, если стрелы кончатся.

Жаль, септимы не платят за умение их считать.

«Мертвецкий мёд» встретил теплом и жареным мясом. Валга положила передо мной похлёбку и эль, не дожидаясь заказа: репа, ячмень — я узнал вкус сразу. Десять септимов. Мир переставал быть чужим по мелочам — и, кажется, именно по ним.

За дальним столом сидели стражники. Увидев меня, они примолкли — а потом один из них поднял кружку, и это был Эйрикур, пришедший с улицы.

— За то, чтобы беглец не вернулся с братьями, — сказал он и выпил не спеша.

Стражники выпили с ним. Кто-то вполголоса рассказал соседу, что «этот тот самый — один против лагеря», и рассказ за столом оброс вдвое: теперь я, кажется, стрелял с холма и в драку не вступал вовсе. Я не поправил ни слова. Слух работает сам — и работал на меня. Дешевле любой брони.

Койка наверху ждала. Валга сказала, что за эту ночь и две следующие уже внесла плату стража: за то, что утром я водил их к лагерю. Я разложил монеты на столе — по привычке считать, будто они могли расплодиться, пока я не смотрю. Сто шестьдесят восемь. Меч облокотил у изголовья, рукоятью к руке; лук — слева, колчан — у стены. Впервые с пробуждения у меня было оружие, которое не нужно было одалживать у мёртвых.

Система за весь день не проронила ни слова. Ни окна на награду, ни на тост. Она заговаривала только тогда, когда менялось что-то важное: кровь, жизни, навык. Деньги её не занимали. Я начинал понимать её правило — и это правило было спокойнее любого обещания.

Завтра — в лес: олень, лисы, что попадётся. Шкуру волка Солаф возьмёт по дороге. А до леса — меч. Хват лёг в руку сразу, но три взмаха по воздуху не бой, и первый живой удар этим железом я ещё не сделал. Разбойник ушёл с рассказом про стрелка в лесу — теперь за моей головой придут не одни стражники, и встречать их одним луком я не собирался. Два дела ждали меня по разные стороны дороги, и я ещё не знал, которое найдёт меня первым.

Глава 8. Меч

Я проснулся до света и первые несколько вдохов не мог сообразить, где я. Потолок был деревянный, не каменный. Пахло дёгтем, просыпанным ячменём и дымом, тянувшим снизу, от остывающего очага. Потом всё встало на место: «Мертвецкий мёд», второй этаж, койка за занавеской. Фолкрит.

За занавеской серело. Я оделся, взял лук и меч, сапоги понёс в руке: на лестнице они скрипели, а будить дом не хотелось. В общем зале было пусто. Угли в очаге дышали ровно, красным. Я зачерпнул воды из бочки у крыльца, умылся — холод ударил в лицо, как ведро, — и вышел во двор.

День начинался с меча.

У задней стены, где дрова лежали штабелем, я вытянул меч из ножен. Железо тускло заалело в предрассветном свете. Я встал так, как вчера показывал Лод: левая нога чуть вперёд, вес на согнутых коленях, хват крепкий, но не мёртвый — «держи, как птицу: сильно, чтоб не улетела, слабо, чтоб не задушила». И начал взмахи.

Раз. Два. Три.

Вчерашние взмахи легли в руку ровно, как след на тропе. Я гнал их по кругу: сверху, наискось, снизу. Меч был холодным везде, кроме гарды, где его грел кулак. Через сотню махов плечо загорелось, через две — дыхание сбилось с ритма, и я заставил себя замедлиться: не гнать, а вести. Лод сказал: «пока не устанешь, а не пока надоест». До надоест было далеко — до усталости рукой подать.

Над частоколом поднялось солнце. Я вытер железо тряпицей, убрал в ножны и пошёл к воротам. Вчерашний ужин держал плохо: к рассвету в животе гудело. Но в лесу я был сегодня по делу, и дело было не в еде.

Лес за воротами начинался сразу — как и у пещеры: деревья подступали к самой дороге. Я взял на юг, туда, где вчера Эйрикур показал на кроличьи тропы. Меч висел на поясе слева, и я всё время чувствовал его — тяжестью у бедра, как будто кто-то шёл рядом и молчал.

Кроличьи тропы нашлись быстро: вьюнки в траве, помёт, обглоданная кора на молодой ольхе. Я замел за собой веткой, встал в тень сосны и стал ждать.

Ждал долго. Солнце поднялось на ладонь, потом на две. Комары сменились мошкой, мошка — тишиной. И тогда по тропе мелкой рысцой пробежала лиса.

Рыжая, тонкая, с белой грудкой. Она шла низко, с едой в зубах — я успел разглядеть, что несла она кроличью лапку. За двадцать шагов она вскинула морду. Я не шевельнулся. Лиса снова опустила голову и побежала дальше. У самой сосны она заметила меня — и я рванул меч.

Первый живой удар.

Железо пошло сверху, наискось, и рука сделала всё сама: поворот корпуса, шаг вперёд, вес в удар. Лиса метнулась в сторону — но меч достал её по хребту. Она завизжала, коротко и тонко, откатилась и зашлёпала по траве, волоча зад. Второго удара не хватило. Всего понадобилось четыре: по семь, а жизней у неё было двадцать две.

Перед глазами развернулось окно.

Одноручное: 6 → 7

Я стоял над лисой и ждал большего. Ожидания не было — не грома, не дрожи, не победного гула. Просто строчка изменилась, как меняется вода в котелке, когда снимаешь с огня. Навык вырос — и всё.

Странно. Вчера этот рост казался чудом. Сегодня — работой.

Я снял шкуру у ручья: лисья шкура шла туго, у хвоста порвалась на ладонь. Положил свёрток в мешок, вымыл руки и пошёл по тропе дальше. Ручей бежал вниз по склону, к югу — я шёл вдоль него, по кромке воды, где трава лежала примятой и крупный зверь ходил на водопой.

Крупный зверь нашёл меня сам.

Я услышал их раньше, чем увидел: хруст ветки, потом ещё один, дальше по склону. Я присел за поваленной елью и стал ждать. Из ольшаника вышли двое — серые, лохматые, тощие к осени. Волки. Они шли не на водопой и не по тропе — они шли по запаху крови. Я только что разделал лису, и ручей разнёс этот запах по всему склону.

Стрелы в них у меня были. Но и меч был — и меч надо было учить.

Первого я снял из-за ели: натянул на выдохе и выстрелил — я знал и выдох, и натяжение. Стрела взяла волка в грудь на бегу.

Нанесённый урон: 14

Серый волк. Жизни: 8/22

Волк споткнулся, взвизгнул и покатился вниз по склону. Второй не испугался — и это было хуже всего. Он разогнался по прямой, низко, зубы наружу. Я наложил стрелу на бегу — не успел прицелиться. Пуск — и стрела ушла мимо, вонзившись в камень посреди ручья. Лук я отшвырил: не было времени. Я выхватил меч.

Я дал ему пять шагов — на пятом ноги его уже несли, как несёт вода бревно. Я шагнул навстречу и вложил меч в плечо: коротко, всем весом.

Нанесённый урон: 7

Серый волк. Жизни: 15/22

Волк завернулся и вцепился мне в бедро — зубы прошли по шву на кожаных штанах, там, где кожа была тоньше всего. Боль пришла не сразу. Сначала — толчок, потом жар.

Нанесённый урон: 9

Жизни: 111/120

Лёгкая броня: 5 → 6

Мы покатились в воду вместе — он тянул бедро вниз, я держал меч. Встать было некогда: я бил с колена, коротко, куда попадалось. Клинок вошёл ему в горло сбоку.

Нанесённый урон: 7

Серый волк. Жизни: 8/22

Он рванулся, вырвал клок кожи и отлетел. Я догнал его у ручья — там, где вода была по щиколотку, — и ударил.

Нанесённый урон: 7

Серый волк. Жизни: 1/22

Он ещё тянулся лапами к воде, сучил боками, — я всадил клинок снова, ниже первой раны.

Нанесённый урон: 7

Серый волк. Жизни: 0/22

Меч дрожал в руке. Тело ещё считало волка живым.

Я стоял в воде по щиколотку и дышал. Сердце билось в горле. Бедро ныло ровно, глубоко, как зуб перед удалением. Я снял штаны у берега, промыл рану речной водой, сжал её ладонью, пока не перестало течь, и туго перетянул ремнём. Шов разошёлся на два стежка — чинить буду вечером.

Волк у воды лёг в двух шагах от меня. Тот, что покатился со стрелой в груди, затих ниже по склону. Я спустился к нему. Он ещё дышал. Я добил его ножом: на оставшиеся восемь жизней понадобилось два удара. Шкуру я снял только с того, что у воды: она шла тугой, как парусина. За другой вернусь, когда затянет бедро; с разошедшимся швом не потащу две шкуры разом. Свёрток в мешок — и тот стал тяжелее. Солаф даст за шкуру двенадцать — и полдня окупится, даже с учётом шва.

Стрелы я собрал: одна торчала в первом волке, цела; вторая — в камне посреди ручья, наконечник выдержал, древко треснуло. Обломок с наконечником сунул в мешок: железо железом, Лод оценит.

Обратно я шёл хромой. К вечеру бедро распухло и потянуло, и последние вёрсты я шёл, припадая на левую ногу, — и понимал, что вся улица это увидит. Ну и пусть. Скрывать раны — путь к худшим ранам.

Лод был у горна. Увидев меня, отложил клещи и опустил взгляд на мой шаг.

— Волк? — спросил он.

— Волк. Разорвал шов на штанах.

— Показывай.

Я скинул штаны в кузнечной, там, где темнее. Лод присел, пощупал разошедшийся шов, повертел так и этак и хмыкнул.

— Нитка рванулась раньше кожи. Слабый шов. Кто шил — ты сам?.. Подучись шить.

Я не знал, что ответить. Похвалил меня или упрекнул — по его лицу не разбиралось.

— Зашью сейчас, — сказал он и потянулся к ниткам. — А меч как?

— По воздуху — сотни взмахов. По лисе — четыре. А волка я едва с себя снял.

— Вот это и есть меч, — сказал Лод, продевая нитку. — Не железо. Рука.

Он зашил шов быстро, коротко, без лишних слов, и на последнем стежке добавил, не глядя:

— Тебе нужна охота, а не драки. Иди к Аэндис. Она по ту сторону ручья, на запад, у большой ольхи. Скажешь — от Лода.

— Она учит?

— Она не учит, — Лод перерезал нитку зубами. — Стрельбу не учат. Ею живут. Но посмотреть, как живёт, — можно.

Я надел штаны. Шов натянулся туго, но крепко. Дорогой домой я думал о слове «живёт» и о том, что первый живой удар мечом сегодня уже случился — и это была не лиса.

Это был страх в ту секунду, когда зубы прошли по шву. Страх, перерезанный наперекор. Остальное — просто железо.

Глава 9. Аэндис

Ночь я провёл плохо. Шов тянул при каждом повороте, и к третьему скрипу койки я поднялся, сел на краю и стал считать вдохи, как в первый день в пещере. Один. Пять. Десять. Сердце успокаивалось, бедро — нет.

К рассвету сон всё-таки взял меня — коротко, по-волчьи, и разбудил уже в светлом окне. Внизу пахло хлебом. Я спустился, взял у Валги кружку воды и спросил про Аэндис.

— Запад, за ручьём, у большой ольхи, — сказала она, не поднимая глаз от теста. — Дорогу не потеряешь: от мостка одна тропа. Только не говори ей, что я тебя послала. Она не любит, когда за неё решают.

— А что она любит?

— Тишину, — сказала Валга и наконец подняла глаза. — И мясо.

Тропа ушла от мостка на запад, вдоль ручья, и через сотню шагов ручей остался справа, а тропа поднялась на бугор. Ольху я увидел издалека: она стояла одна, старая, с чёрным стволом в два обхвата, и под ней темнел остаток шалаша — жерди, шкура на жердях, очажная яма с золой.

Аэндис вышла из-за ольхи раньше, чем я успел заговорить.

Я не услышал её шагов — потому и вздрогнул. Женщина лет тридцати, коренастая, в волчьей накидке, с луком в левой руке и тетивой поперёк неё. Волосы стянуты ремнём, лицо — обветренное и ровное, как брус. Лук она держала так, как другие держат кружку: не думая.

— От Лода, — сказал я.

— Знаю, — сказала она. — Ты идёшь шумно с самого мостка. Я слышала тебя за сотню шагов.

Я прислушался к себе. Я и правда старался идти тихо — старался с того самого шага, как вышел от мостка.

— И что слышно?

— Что ты хромаешь и что рука у лука привычная, а ноги — нет. — Она опустила лук. — Лод сказал про меня?

— Стрельбу не учат. Ею живут.

— Он любит эту фразу, — она без улыбки кивнула на шалаш. — Садись у очага. Говорить будем на ходу. Добыча — пополам. Половина — мне, половина — тебе. Наука стоит мяса, а не денег. Деньги — грязные, мясо — честное.

— Пополам, — сказал я. — Согласен.

— Тогда вставай. Олени на рассвете выходят к воде на севере. Если не разбрелись, ещё застанем.

Мы шли вдоль ручья вверх, к северу, и она всё время держалась на полшага впереди и слева — со стороны моей больной ноги, я заметил это не сразу. Тропы у неё не было: она шла по земле, как по столу.

— Стрельба начинается раньше лука, — сказала она, не оборачиваясь. — Начинается с ветра. Смотри на траву.

Я посмотрел. Трава на бугре клонилась вправо, редкая, ленивая.

— Внизу сильнее, — сказала Аэндис. — Внизу трава лжёт: стоит в заводях стеной. Вверху — не лжёт. Стреляй по тому ветру, который видит стрела, а не по тому, который видишь ты.

— И как узнать, который видит стрела?

— Постоять и посмотреть. Ветер — не мгновенье, это дорога. На дороге трава идёт волнами: считай волны от себя до цели. Одна волна — поправка на ладонь. Две — на ладонь и на прыжок.

— Откуда ты это знаешь?

— От стрел, которые ушли мимо. — Она не улыбнулась. — Оленя бей в лёгкие. В лёгкие — и он не мучается: падает, не убегает далеко. В шею — если хочешь шкуру целой. В голову — если хочешь порченой стрелы. Не бей в голову.

На бугре, где ручей делал широкую петлю, Аэндис подняла кулак. Мы замерли.

Внизу, у воды, стояли олени. Три. Старый самец с развилками, самка и молодой — не по году крупный, по шерсти ещё рыжий.

— Твой выстрел — первый, — прошептала она. — В лёгкие. Считай волны.

Я вытащил стрелу и натянул тетиву. Волны на траве шли одна за другой: одна, вторая, третья. Я поправился на две ладони, выдохнул и выстрелил.

Стрела ушла чуть выше и достала самца в бок — в лёгкое. Олень дёрнулся, вздрогнул — и пошёл. Не кинулся: пошёл, хромая, как будто никуда не торопится. Самка с молодым упали в ольшаник и растворились в нём без единой ветки.

— Иди за кровью, — сказала Аэндис. — Не гони. Он идёт умирать — дай ему дорогу.

Мы шли за ним через бугор и вниз, к ручью. Кровь ложилась редкими каплями, потом чаще. Олень вышел к воде, постоял, качнулся — и лёг в траву на мелководье, раскинув рога, как ветки.

Стрельба: 12 → 13

Аэндис подошла, глянула на зверя, на капли крови в траве и кивнула.

— В бок, в лёгкое. Первый выстрел — и сразу. Ты хорошо считал волны.

— Спасибо.

— Не благодари. Стрельба — не милость, это ремесло. Ремесло не благодарят, ремесло платят. — Она опустилась на колени рядом с оленем. — Второй выстрел — в шею, чтобы шкуру не рвал. Учись добивать тихо: зверь, которого добивают с криком, — испорченное мясо.

Я добил его вторым выстрелом, аккуратно, под основание черепа. Аэндис смотрела, как я дёргаю, и по её лицу я понял: безупречно не было. Но она не сказала ни слова — она вообще говорила только по делу, как будто каждое слово стоило ей сил.

Пока я потрошил оленя, Аэндис разделала его со мной, наполовину, и молча, короткими движениями. Затем мы пошли за второй парой.

Второго оленя — самку — мы взяли у изгиба ручья через полчаса. Тоже в лёгкое с первого, добивание — в шею. Третий, молодой, вышел на нас случайно: он шёл по тропе нам навстречу и не успел повернуть. Я снял его вполоборота, на ходу, почти не целясь — и сам удивился тому, как легла стрела.

Стрелы я вынул из всех троих. Одно древко треснуло и в колчан не пошло; остальные я обтёр о траву и убрал. Осталось тридцать три.

— Уже есть, — заметила Аэндис. — Быстрее, чем я думала.

Мы сидели у ручья и ели печёное мясо с молодого оленя, который был слишком мал для продажи. Аэндис ела молча, глядя на воду. Я смотрел на неё и думал, что она старше меня лет на десять, а выглядит как скала, на которой никто никогда не ходил.

— Спрошу кое-что, — сказал я. — Не про зверя.

— Спрашивай.

— Навык растёт медленнее, чем раньше. Сначала — сразу. Теперь — как вода в песок. Почему?

Аэндис пожала плечами.

— Первое даётся быстро. За остальным ходишь годами.

Я закрыл глаза и мысленно задал тот же вопрос системе. Ответ пришёл не окном — словом, тихим, ровным, как всегда, когда я задавал о правилах:

— Чем выше навык, тем больше практики нужно для следующего уровня. Низкие навыки растут быстро. Высокие — медленно.

Я открыл глаза. Аэндис смотрела на меня с интересом, которого не скрывала.

— Ну?

— Так и есть, — сказал я. — Чем выше навык — тем дольше качается.

— Хорошее правило, — сказала она. — Как в войне: новичок учится за неделю, старик — за жизнь. — Она бросила кость в ручей. — А теперь скажи мне, что тебя на самом деле ведёт в лес. Ты не как те, кто приходил до тебя.

— Кто приходил до меня?

— Охотники-наёмники. Двое. Всё лето ходили по моим угодьям, не знаю их имён, знаю их лица. Ушли на север, к холмам, и не вернулись. — Она посмотрела на меня в упор. — Если собрался к кургану, не ходи в одиночку.

Я замер. Про курган я слышал впервые.

— А с чего ты взяла, что я туда собрался?

— Ты ещё у ручья посматривал за холмы. А про оленей уже и думать забыл, едва я помянула тех двоих.

— Это шутка?

— Нет, — сказала Аэндис и встала. — Курган к северу от города, за холмами, у старой дороги. Мёртвые там ходят. Не ночуй у него. Если пойдёшь — возьми железо: против тех, кто ходит в этом кургане, сталь надёжнее серебра. И не радуйся находкам: то, что лежит в курганах, не потеряно. Оно отложено.

— Отложено кем?

— Теми, кто положил, — сказала Аэндис. — Иди. Приходи, когда возьмёшь оленя крупнее этого. Тогда и поговорим о волнах против ветра.

Я собрал мешок. Два оленя — на продажу, молодой — на еду и на науку. Половина — её: туши мы уложили в два мешка, и её мешок был тяжелее моего.

— Половина — мне, — напомнила она у ольхи. — Мясо — честное.

— Половина — тебе, — согласился я. — И спасибо за ветер.

— Не благодари за ветер, — сказала Аэндис уже в спину. — Благодари за то, что вернулся. Возвращаются не все.

Дорогой назад я думал о её словах. Она знает угодья лучше любого — и она сказала «не ходи в одиночку» без страха и без торга. А ещё она сказала, что двое ходили к кургану и не вернулись. Не вернулись — и не пришли. Значит, где-то там, к северу от города, лежат две пары сапог, которые ждут меня, — или уже не ждут.

Не помнить в моём положении почти талант: что не помнишь, того и не стыдишься.

К вечеру я был у мостка. Тропа вела в город, в тепло, к Солафу с его шкурами и к Валге с её похлёбкой. А за спиной, на севере, уже ждал курган — и я впервые в этой земле знал его точно, не по слуху, а по имени.

Имя было простое. Смерть.

Глава 10. Разговор

Утро я начал с лавки.

Солаф открылся раньше всех в городе: ставни его лавки стукали о стену, когда я ещё шёл по мосту. Внутри пахло солью, сушёной рыбой и свежим деревом. Солаф стоял за прилавком и раскладывал товар по весу — как будто вешал не товар, а совесть.

— С возвращением, — сказал он, не поднимая глаз. — Опять шкуры?

— Волк и лиса. Позавчера. В один день.

Он развернул свёртки, пощупал оба: мездру, хвост, огузок. Лисью шкуру он вертел дольше — там, у хвоста, рвался край.

— Лисья с заусенцем. Двадцать. Волчья — обе ровные?

— Одна. Вторая на склоне.

— Двенадцать. — Он выложил монеты на прилавок и придвинул их мне. — И не смотри так: это честная цена. В Ривервуде дадут столько же, а идти далеко.

Я пересчитал монеты, не глядя на него, — по привычке считать, будто они могли расплодиться. Тридцать две. Двести ровно.

Септимы: 200

— Ты не торгуешься, — заметил Солаф, когда я убрал монеты.

— Зачем? Цена ровная.

— Затем, что ровная цена бывает дважды: когда жадный не захотел торговаться и когда честный не умеет. — Он прищурился. — Ты из которых?

— Из тех, кто не умеет, — сказал я. — Пока.

— «Пока» — хорошее слово. Заходи с оленьими шкурами — оленьи у меня нынче в цене. Я кивнул: свою долю мяса и шкур после вчерашней охоты я пока оставил у Аэндис. Сегодня Солаф платил только за волка и лису. И с волчатиной. И вообще заходи.

Потом он налил себе из кувшина, глотнул и сказал:

— Ты в лес по ночам не ходи. С севера нынче тянет худым: шкуры есть, покупателей нет; путники есть, разговора нет.

На слове «севера» он посмотрел на ворота — будто речь шла уже не о торговле.

От лавки я пошёл к лесопилке. Её было слышно раньше, чем видно: пила вела свою длинную, ровную ноту над городом, и под эту ноту падали щепки. Болунд стоял у штабеля брёвен и катал бревно в воду рычагом; рубаха его пропотела насквозь.

— Ты тот, кто лагерь снял? — спросил он, не прекращая работать.

— Тот.

— Молва бежит быстрее ног. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Лагерь сняли — а стража что говорит?

— Что награда была честной.

— Стража всегда говорит, что награда была честной, — Болунд усмехнулся. — А вот волки на моей просеке в прошлом месяце гибли один за другим. Теперь буду спать ровнее. Тебе дров не надо?

— Не сейчас.

— Тогда заходи, когда надо. Дровам цена — семь за вязанку, и я не сбиваю.

Он вернулся к бревну, и я пошёл дальше — к страже. У частокола, у самой вышки, стоял Эйрикур; он увидел меня раньше и уже поднял руку — не для приветствия, для остановки. Потом опустил.

— А, это ты, — сказал он. — Проходи.

— Меня узнали?

— Тебя в этом городе теперь все узнают. Один против лагеря — такие истории живут дольше правды. — Он поглядел на мой шаг. — Хромаешь.

— Волк. Разорвал шов на штанах.

— Лод зашил?

— Лод зашил.

— Тогда доживёшь. — Эйрикур помолчал и добавил, понизив голос: — Слышал, ходил к Аэндис.

— Ходил. Учусь.

— Учись пока дёшево. Аэндис берёт за науку мясом — это дёшево. Настоящая цена науки — шрамы. — Он подбоченился. — И вот что: держись её. Она знает угодья лучше любого стражника в этом городе, а стражники знают угодья лучше любого наёмника. Цепочка простая.

— Благодарю.

— Не благодари. За то, что снял лагерь, я уже выпил тост. С тебя — возвращение живым. Оно подорожнее.

Обратно я шёл мимо кузницы. У горна, свернувшись на мешке из-под углей, лежал Мик — пёс Лода, рыжий, с обломанным ухом. Он открыл один глаз, глянул на меня и положил морду обратно. Я протянул руку — он её обнюхал и разрешил себя погладить. Лод из-за горна усмехнулся:

— Мик не всем руки даёт.

— Я не всем даю.

— А, — сказал Лод, и в его усмешке что-то дрогнуло. — Вот это и есть кузнечная школа: о молоте — по глазам, о ноже — по другим местам.

— И вот что, — заговорил Лод тише, уже без усмешки. — Аэндис тебе про север говорила?

— Говорила. Курган, мёртвые, не ночуй.

— Она в этом деле старше нас обоих. — Лод вернулся к клещам. — И когда услышишь про серебро — неси мне. Не носи шум в таверну, неси мне. Стража слушает из трёх ушей, а я слушаю из одного, но того самого.

Я вытащил из мешка обломок стрелы и положил на наковальню.

— В ручье, о камень. Наконечник цел, а древко треснуло.

Лод взял обломок, повертел и глянул на скол вдоль волокна.

— Дуб так не ломается. Это его качнуло о камень на всю силу. — Лод положил обломок обратно. — Силу ты в руки уже набрал, а вот терпение — нет. Стрела должна лететь, а не втыкаться. Проверяй руку, не дерево.

— Проверю.

Я положил руку на спину псу ещё раз и пошёл к таверне.

В «Мертвецком мёде» было полуденно и полупусто. Валга вытирала стойку тряпкой, которая давно просила замены, и, увидев меня, отложила её.

— Похлёбка? Эль?

— И то и то.

— Пятёрка и пятёрка. — Она присмотрелась ко мне. — Или разговор?

Я замер. Фраза была короткой, но не пустой: за ней стояло что-то, о чём она хотела сказать, а не спросить.

— Разговор, — сказал я и сел.

Валга посмотрела на зал: за дальним столом сидели двое лесопильщиков; они были заняты элем и собой. Она наклонилась ниже.

— Разговор есть? — спросила она тише. — Слышала про серебро?

— Какое серебро?

— Такое, которое ходит по округе из рук в руки. Слухи, не больше: кто-то скупает серебро у тех, кто его не должен иметь. Платит мало, берёт много. Торга не знает: назвал цену — и всё. Кто не согласен — тот не согласен молча, и навсегда.

— Откуда серебро в лесу? — спросил я.

— А откуда, ты думаешь? — Валга выпрямилась. — Курганы стоят не для красоты. Люди ходят туда за серебром — и возвращаются с серебром. А некоторые не возвращаются вовсе. И это, между нами, — та самая цена, о которой торга не бывает.

— Ты знаешь, кто скупщик?

— Знаю, что он есть. Видели раз, в сумерках, у лесопилки — в капюшоне, лица не разглядеть. Говорят, он не раз к нам заходил, но я не заметила. Может, и заходил: я не всех запоминаю, у меня дел по горло. — Она подалась ближе. — Услышишь — доложи Лоду. Он со стражей говорит, я с ним. Круг — короткий: ты, Лод, я, стража. Без лишних ушей.

— Почему Лод?

— Потому что Лод — тот, кто не боится говорить со стражей. А большинство боится. — Она отхлебнула из кружки. — И потому что Лод, когда говорят про серебро, делает вот такое лицо. — Она сделала лицо: не страшное, но закрытое. — Оно что-то значит.

— Понял. Услышу — доложу.

— Хорошо, — сказала она и поставила передо мной похлёбку и эль. — Это за счёт дома. За то, что не спросил, кто именно платит за разговор.

— Кто платит?

— Никто. Я сама, за счёт дома. — Она отошла к другому столу, но через шаг обернулась: — Не думай, что бесплатно. Просто счёт не в септимах.

Похлёбка была густой, ячменной, с репой и куском ветчины. Эль — тёмный, с дымком. Я ел медленно и думал: курган к северу, скупщик серебра, двое охотников, не вернувшихся из северных холмов. Три нити, и все тянут в одну сторону — на север.

Я допил эль, положил на стойку десять септимов — Валга замотала головой, но я всё равно положил; она взяла их молча, как берут молча то, что нельзя не взять, — и вышел в свет.

Обратной дорогой я зашёл к алхимике. Женщина с ступкой. Она подняла глаза — узнала.

— Считальщик, — сказала она. — Раны появились?

— Нет. Дорога.

— Дорога — это и есть раны, только ещё не случившиеся. — Она отставила ступу и вытянула с полки две склянки. — Слабое. По двадцать пять.

Я подумал о ночёвке в поле по дороге в курган и положил пятьдесят. Две склянки легли в мешок рядом с тряпицей.

— Пей, когда побьют, а не когда поболят, — сказала она мне в спину. — Зелье работает, пока кровь бежит. Как кровь остановилась — нужен жрец, и то не всякий поможет.

Септимы: 140

За дверью Фолкрит гудел своим дневным гулом: пила, топор, крики на лесопилке, лай собаки у моста. Город жил — и жил хорошо, по-своему, узко и прочно.

А к северу, за холмами, лежал курган. И я знал о нём теперь столько, сколько знал никто в городе: мёртвые ходят, серебро ходит, охотники не вернулись.

Завтра я пойду туда сам. Не за серебром — за ответом.

Глава 11. Курган

Ночь прошла спокойно — впервые за три дня без единого скрипа койки. Бедро перестало ныть к полуночи, и я впервые после той встречи с волками уснул так крепко, что ничего не слышал до утра.

Я поднялся, пока в окне стояла синева, и вышел из таверны тихо, как выходил вчера. Дороги на север от города я не знал — но знал, где её искать: Аэндис сказала «за холмами, у старой дороги». Старую дорогу я нашёл за лесопилкой: она уходила на север вдоль ручья, заросшая по краям травой по колено, с рытвинами, где когда-то проезжали телеги.

Я шёл по ней всё утро, и чем дальше шёл, тем меньше становилось мира. Сначала пропали лай и пилы Фолкрита. Потом — птицы: синица ещё кричала в первой чаще, но к середине утра лес стоял в глухой тишине, и я вдруг понял, что слышу только свои шаги и своё дыхание.

Аэндис предупреждала: не ночуй у кургана. Она не говорила, что не ходи днём. Я шёл днём.

Старая дорога свернула на восток, поднялась по склону и оборвалась у холмов — там, где холмы стояли вплотную, как частокол. И вот тут, на первом же холме, я увидел его.

Курган был не похож на то, что я представлял. Не холм с камнями — а камень с холмом: огромная круглая плита вросла в склон, и по её кромке стояли обломанные столбы. Между столбами и плитой темнел вход: прямоугольная яма в склоне, перекрытая сверху плитой, не до конца — щель в ширину плеча. Из щели шёл холод. Я стоял в трёх шагах и чувствовал его лицом, как чувствуют открытую погребную дверь.

И у входа, на песке, был след.

След сапога. Не мой: я ношу грубую обувь с широкой пяткой, а этот след был узкий, с чёткой подошвой. Свежий: песок по краям ещё осыпался внутрь, и ни одна травинка не успела его закрыть. Я присел, не касаясь следа, и посмотрел вдоль: второй след уходил внутрь, в щель.

Кто-то спустился. Недавно.

Я оглянулся на дорогу: пусто. Поднял взгляд на холмы: пусто. Только ветер, только трава, только жаркое солнце, которое ничего не значило.

Я вытащил меч и вошёл.

Внутри было темно и холодно — на дно щели свет падал косо, узкой полосой. Я ждал, пока глаза привыкнут. Полоса света выхватила каменный пол, ступени вниз, в зал. Я стал спускаться, держась за стену. Стена была ледяная, мокрая от конденсата.

Зал раскрылся неожиданно: большой, с потолком на высоте трёх человеческих ростов, с каменными колоннами по бокам. У стен стояли каменные скамьи. А вдоль стен, в нишах, сидели мёртвые.

Их было много — больше двадцати, я перестал считать. Сидели прямо, без света, без воздуха, и не были скелетами: кожа высохла на костях, как пергамент, доспехи истлели до ржавых лохмотьев, но глаза — глаза горели. Голубой огонь, тусклый, ровный, без дрожи. Они не смотрели на меня. Они смотрели сквозь.

Я стоял и не мог сдвинуться с места. Не страх держал — но и не отсутствие страха. Что-то среднее, очень холодное, на границе ожидания.

И тут ближний к входу тралл шевельнулся.

Медленно, как дерево в воде, он повернул голову. Голубые огни нашли меня. И он встал.

Не резко — плавно, страшно, с тем усилием, с каким поднимается человек, который весит вдвое больше живого. Второй тралл через проход шевельнулся следом. Я отпрыгнул за колонну, вытащил стрелу.

Правило я сформулировал себе ещё у входа, без слов: стрелять из тени, добивать быстро, не давать им собраться. Мёртвые не бегают — мёртвые идут. Идти они могут долго.

Я дождался, пока первый тралл перестанет искать меня и повернётся к проходу. Когда он вышел из-за колонны в полосу света, я выстрелил ему в спину.

Нанесённый урон: 28

Драугр-тралл. Жизни: 22/50

Двойной урон — стрела из скрытности. Тралл развернулся на звук. Я не стрелял, пока он искал меня. Когда он замер и снова уставился в проход, вторая стрела легла ему в грудь.

Нанесённый урон: 28

Драугр-тралл. Жизни: 0/50

Он рухнул, как рубят дерево: сначала коленом, потом всем остальным. Секунд через десять голубой огонь в глазницах погас, и стало видно, как он потух — не сразу, а неровно, пятном.

Второй тралл шёл на звук боя — я слышал его шаги, тяжёлые, шаркающие. Я переждал за колонной, пока шаги стихли. Тралл стоял в полосе света, отвернувшись от меня. Тогда я выстрелил.

Нанесённый урон: 28

Драугр-тралл. Жизни: 22/50

Он повернулся. Я ушёл за следующую колонну и не шевелился, пока он обходил первую. Он пощупал камень рукой, постоял и побрёл обратно к нише. Только когда он перестал искать, я выстрелил снова. Стрела легла в ключицу.

Нанесённый урон: 28

Драугр-тралл. Жизни: 0/50

Тишина. Я прижался спиной к камню и слушал своё сердце. Оно колотилось в горле — но это было уже не то сердце, что в первый день в пещере. Оно колотилось по делу.

Скрытность: 6 → 7

Свои четыре стрелы я вынул из мёртвых — обе мои пары: наконечники целехонькие, древки целы. Чужие четыре, что стояли в траллах до меня, торчали с треснувшими древками: их я выломал, а наконечники собрал в мешок — Лод оценит. Мёртвый, которого не добил, встаёт снова, а железо железом.

И тут я услышал его.

У дальней стены, рядом с саркофагом, стоял третий драугр. Лицом ко входу, как часовой. Лица я не разглядел: туда не доставал свет.

Он двинулся ко мне. Не шаркал, как траллы, — шагал с пятки на носок, как живой. В правой руке держал тяжёлый ржавый меч, обломанный на треть.

Он ударил сверху, наискось — и клинок пошёл вверх раньше расчёта: не умение, а испуг, который встал между мной и железом.

Удар пришёлся в мой меч и проехал по нему до гарды. Руки отняло до локтя — но удар ушёл в пол, а не в меня.

Заблокировано

Блок: 0 → 1

Первая в этой жизни — если эта жизнь вообще у меня была первая — честная защита. Я услышал не окно, а своё дыхание: короткое, злое, на грани.

Драугр ткнул обломком мне в бок — я отпрыгнул, и обломок проехал по кожаной броне, не разорвав её. Я ударил в ответ — в предплечье, по ходу, как учил Лод: «режь руку, рука роняет оружие».

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 43/50

Мёртвый не взревел — он не взревел бы никогда. Он только развернулся, покачнулся — и снова ударил, сверху, наискось. Я поставил меч — во второй раз уже не наугад, а с расчётом: плечо к плечу, вес в пятки.

Заблокировано

Удар ушёл в пол. Драугр открылся — на полсекунды, как открывается дверь, которую забыли закрыть. Я шагнул и всадил меч ему под рёбра.

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 36/50

Он осел, но не упал — и последний раз ударил мне в колено, слабо, уже без злости, как будто рука у него кончилась. Я отошёл, перехватил меч двумя руками и начал бить.

Нанесённый урон: 7

Он качнулся и не упал.

Драугр. Жизни: 29/50

Нанесённый урон: 7

Железо входило и не находило дна.

Драугр. Жизни: 22/50

Нанесённый урон: 7

Где-то в темноте капала вода. Я считал капли.

Драугр. Жизни: 15/50

Нанесённый урон: 7

Ещё.

Драугр. Жизни: 8/50

Нанесённый урон: 7

Он схватил воздух, которого не дышал.

Драугр. Жизни: 1/50

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 0/50

Он упал лицом в пол. Голубой огонь потух — и погас он иначе, чем у траллов: медленно, с волной, как гаснут угли под золой, когда их накрывают. И в тишине, которая осталась после, я услышал, как капает вода по стенам, — впервые с того, как вошёл.

Одноручное: 7 → 8

И тут пришло то, чего я ждал меньше всего.

Вы получаете уровень. Уровень 4.

Жизни: 130

Тепло прошло по телу, как вода по раскалённому железу. Раны — те, что были, — стёрлись подчистую: я не почувствовал, как зажили, я почувствовал, что их нет. След укуса исчез. Боль исчезла. Осталась только память о боли — и она была тусклая, как сон.

Очко характеристик. Выберите, куда вложить:

Я вложил в Ловкость — как и в прошлый раз. Рука должна быть быстрее.

Ловкость: 12

И ещё одно окно — то, которого я не ждал:

Очко перков: 1

Я долго смотрел на него. Я мысленно спросил, на что его можно потратить. Система ответила: перк открывается с порога навыка. Даже моя Стрельба до первого порога ещё не доросла. Окно висело и не просило действия. Я оставил его: очко подождёт. Хороший воин копит не мечи — копит размен.

И тогда я увидел то, из-за чего вообще пришёл сюда.

У саркофага, на нижней ступени, лежала свеча. Сгоревшая до половины, оплывшая с одной стороны. Я поднял её и потрогал воск: он был мягкий. Не застывший за неделю — мягкий.

Свечу зажигали сегодня.

От входа вдоль ниш тянулись отпечатки той же узкой подошвы. У саркофага они обрывались.

Я обвёл взглядом зал. Между нишами, где сидели мёртвые, были выемки поменьше, для утвари. Вот они-то и были пусты — как вычищенные ложки. Ни чаши, ни монеты, ни обломка украшения. Только пыль и следы, которые стёрты намеренно, метлой, если я понимал в этом деле хоть что-то.

Я стоял в холодном зале и слушал, как капает вода. Вспомнил скупщика, о котором говорила Валга. Но пустые ниши ещё не значили, что здесь было серебро или что его забрал именно он.

Одно я знал точно: в траллах торчали четыре чужие стрелы. Кто-то уже дрался здесь до меня. Тот, кто оставил свечу? Не знаю.

Я сунул меч в ножны и дошёл до первых ступеней. Сверху падал дневной свет. До темноты ещё далеко, но Аэндис сказала: не ночуй. Я и не собирался.

Саркофаг.

Я обернулся и вернулся к дальней стене. Крышка саркофага была сдвинута — чуть-чуть, но резьба на краях уже не сходилась. У подножия в пыли отпечатался тот же узкий сапог.

Кто-то трогал крышку. Может, сегодня. И, похоже, не задвинул её до конца.

Я сжал рукоять меча. До темноты было далеко — но не так далеко, как мне хотелось бы.

Сначала — досмотреть. Потом — Лоду.

Глава 12. Книга

Я подошёл вплотную — медленно, уже не надеясь, что в зале больше некому встать.

Саркофаг стоял у дальней стены, в нише, вырубленной выше уровня глаз. Каменный, тяжёлый, с резьбой, которую стёрли годы — но по краю читались спирали, как у входа. Крышка стояла чуть наискось. Кто-то сдвинул её недавно — то ли заглянул внутрь, то ли попробовал и передумал.

Я встал под ней, положил руки на камень и толкнул.

Камень сдвинулся легче, чем я ждал. Дюйм. Ещё дюйм. Потом ещё — и я упёрся в то, что не камень. Тело. Тело, которое держало крышку изнутри.

Я отскочил.

Сначала ничего не было. Потом крышка поехала обратно — не со стоном камня, а с тихим, сухим шорохом, как будто что-то скребло по песку. И из проёма поднялась рука.

Не как у траллов — не деревянная, не покачивающаяся. Рука легла на край саркофага и сжала камень: пальцы впились в него, как в мягкое дерево. Потом поднялся он сам.

Ещё один драугр. Этот был выше меня на голову. Доспех на нём был цельный, хоть и ржавый, а меч — целый, длинный, с витой рукоятью. Глаза горели голубым — и горели так, что я впервые почувствовал: этот огонь не тусклый. Этот огонь видит.

Он не пошёл на меня по прямой. Он перешагнул через борт саркофага — плавно, беззвучно, как перешагивают через ручей, — и встал, развернувшись ко мне плечом. Правая рука с мечом была открыта. Левая — прикрывала корпус.

Он рубил. Не махал — рубил.

Первый удар пришёлся сверху, наискось, и я успел только подставить меч. Железо столкнулось, и я услышал, как оно поёт — тонко, страшно, на одной ноте. Руки отняло до плеча.

Заблокировано

Блок: 1 → 2

Вторая защита легла ровнее первой — но и удар был сильнее. Драугр провернул запястье, сменил направление на ходу, и обух — не лезвие, обух! — пришёлся мне в плечо, как кувалда.

Нанесённый урон: 12

Жизни: 118/130

Меня отбросило к колонне. Плечо горело, меч дрожал в руке, и на мгновение я увидел зал с его стороны: никого, кроме холодного железа и мёртвой воли, которая двигала этим железом лучше, чем двигала бы рука.

Я ударил — снизу, в подсечку, как учил Лод.

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 43/50

Меч вошёл в него — и не встретил сопротивления, как входит в гнилое дерево. Но он не взревел. Он отступил — на шаг, всего на шаг, — и я увидел, что он не преследует. Он ждёт.

Я шагнул ему навстречу. Его железо шло сверху — и мой клинок лёг плашмя, под вес. Его обух — и мой отскок в сторону, в полшага. На третьем обмене я услышал, как что-то в его железе звучало, как выдох, — и шагнул в этот выдох, всадив меч под рёбра второй раз.

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 36/50

И тут он сделал то, чего не делал никто.

Он улыбнулся.

Не зубами — всей костяной мордой, сухой, как треск. И в этой улыбке я понял: он не сражается. Он играет. Он уже видел таких, как я, — и знает, чем заканчиваются такие бои.

Я отпрыгнул за колонну, вытащил стрелу и выстрелил в голову — наискось, когда он прошёл мимо колонны.

Нанесённый урон: 14

Драугр. Жизни: 22/50

Стрела легла в глазницу — и драугр замер на полсекунды. Голубой огонь мигнул, как мигает свеча на ветру. Но не потух.

Вторая стрела — во вторую глазницу. Он не успел даже повернуться.

Нанесённый урон: 14

Драугр. Жизни: 8/50

Он пошёл на звук — на звук, которого не было. Я уже бежал ему навстречу, низко, с мечом. Он замахнулся — и я вошёл под замах.

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 1/50

Он стоял и качался — полумёртвый, весь из остатков. И всё-таки снова вскинул меч. Я отшатнулся: лезвие прошло мимо, у самого горла. Пока он ещё тянулся за ударом, я ударил в ответ.

Нанесённый урон: 7

Драугр. Жизни: 0/50

Он упал — тяжело, как падают не люди, а статуи. Голубой огонь потух медленно, с волной, как у первого. В зале стало тихо — той тишиной, в которой слышно, как капает вода.

Руки дрожали на рукояти — мелко, как струна под пальцем. Я опустился на каменную скамью и дал дрожи отработать. Скамья была холодной; я был этому рад.

Стрельба: 13 → 14

Одноручное: 8 → 9

Я стоял, опираясь на меч, и дышал. Плечо ныло ровно, глубоко. И тут пришло последнее окно — не жаркое, не триумфальное, просто как строка в книге:

Вы получаете уровень. Уровень 5.

Жизни: 140

Очко характеристик. Выберите, куда вложить:

Я вложил в Силу. Меч был лёгким, но рука после такого боя должна быть не только быстрой.

Сила: 12

Пока я поднимал меч, я успел подумать: а всё-таки странно, что он только один. Что если под саркофагом лежали не двое, а трое?

Я не стал искать ответа на этот вопрос. Я искал сундук.

Он стоял в углу, за саркофагом, деревянный, с крышкой на деревянных петлях. Замок был ржавый, но не заперт — крышка поддалась сразу, и это меня насторожило сильнее, чем если бы замок был живой.

В сундуке лежало немного. Сначала я увидел монеты.

Тридцать септимов — монетами, россыпью, как будто их бросили. Не мешок, не горсть — ровно тридцать. И рядом, на дне, — книга.

Септимы: 170

Книга была маленькая, в тёмной обложке, потёртая по углам, с тёмным пятном на переплёте — от вина, крови, не знаю чего. На обложке — буквы. Не местные. Но когда я начал смотреть на них, они поняли меня и сменились на те, что я знал: Лечение. Новичок.

Книга заклинаний: Лечение (Новичок)

Я открыл её. Страницы были жёлтые, тонкие, с рисунком руки — руки, из которой выходит свет. И слова — не на том языке, который я знал, — но когда я начал читать, они поняли меня и сменились на те, что я знал.

Слова ушли в голову не как прочитанное — как вода в песок. Сначала в одну строчку, потом в две, потом — до самого дна. Я не помнил, где кончилось чтение и началось знание. Я только понял, что теперь знаю, как это делается, — так, как знаю, как держать лук.

Изучено заклинание: Лечение (Новичок)

Восстановление: 0 → 1

Я положил книгу в мешок и посмотрел на своё плечо. Раны не было. Уровень стёр её вместе с болью — как стирал всякий раз: не залечил, а отменил. Осталась память о боли, тусклая, как сон. А знание лежало в руке — лёгкое, готовое. Я поднял левую ладонь, как было на рисунке, и произнёс слова.

Свет пришёл в ладонь. Мягкий, тёплый, белый — не как солнце и не как огонь: как то, что было до обоих. Он лился из ладони, потянулся прочь — и не нашёл, к чему прильнуть. Нечего было лечить.

Свет погас без дела.

Мана: 30/30

Я смотрел на свою ладонь, пока свет не кончился. Мана осталась целой: свет ищет рану — есть рана, есть работа; нет раны, свет гаснет и не берёт с меня ничего. Я запомнил и это.

Магия. Настоящая магия — из сказок, из снов. Я мог колдовать. Это было не «сможет», как в первый день в пещере, когда тридцать маны были обещанием. Это было «могу», здесь, сейчас, со светом в ладони.

И я сел на пол рядом с сундуком — и рассмеялся. Не от радости. От того, что впервые за эти дни — может, за эти две жизни? — я почувствовал, что всё это не сон и не обман. Система не лгала. Мир не лгал. Магия была настоящей.

Тишина вернула меня к себе. Я поднялся, вытер меч о тряпицу, подобрал стрелы — одну вынул целой, у второй древко хрустнуло, когда я потянул; наконечник всё-таки вытащил — и стал выходить.

У выхода я нашёл вторую свечу.

Она стояла на верхней ступени, в нише, и сгорела так же, как первая: до половины, оплывшая с одной стороны. Но эта свеча была не там, где я проходил утром. Эта свеча была там, где я не был.

И след.

Я поднял взгляд на песок у входа. Две пары следов шли от входа внутрь — вторую я разглядел только теперь: узкий сапог и ещё один узкий сапог — одинаковые. Одна пара уходила вдоль ниш и оборвалась у саркофага. Вторая — та, что у входа, — обрывалась на середине зала. Не у саркофага. Не у выхода. На середине.

Кто-то стоял в середине зала — и не вышел.

Я стоял на верхней ступени и смотрел на свои следы: одна пара, входя, и одна пара, выходя. И на чужие: две пары, вошедшие, — и ни одной, что вышла.

Я считал следы. Кто-то считал эти земли дольше меня.

Я спустился к выходу, последний раз обвёл взглядом зал — пустые ниши, саркофаг, сундук, мёртвые на полу, — и вышел на солнце. Оно было тёплое, простое, живое. Я снял броню от пота и пыли, достал воду и долго пил.

Курган лежал позади. Расскажу Лоду, что видел: две дорожки следов, две свечи и пустые ниши. О скупщике спрошу. Был ли он в кургане, я не знал.

Я поправил мешок — в нём лежала книга, и она была тёплой, как будто её только что читали, — и пошёл к Фолкриту. Полдень. Тропа. Ветер по траве, который теперь я умел читать волнами.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге