Обложка Субъект. Часть 3 (редакция 2023)

Субъект. Часть 3 (редакция 2023)

Андрей Но

0% прочитано
Стандартный
Андрей Но

Субъект. Часть 3 (редакция 2023)

Пролог

Солнце украдкой выглянуло из-за холма, будто не желая спугивать дрему, объявшую весь пологий склон и впадающую в него изумрудную долину. Предрассветная дымка парила над землей, заслоняя деревья, мирно журчащую речку. Она мягко затмевала обзор, придавая этому месту некую камерность, незаконченность.

Но вот солнечные лучи теряют снисхождение и вспарывают нежную дымку, отчего заиндевевшая трава наливается красками, а дерновая хижина, расположившаяся под склоном, отбрасывает приземистую тень. Дверь скрипнула, и в дверном проеме показался человек. Его рот свело заразительной зевотой. Он был весь заросшим, как леший. Волосы, цвета грязной соломы, падали на лоб, из-за чего само по себе лицо казалось невнятным.

Пошатываясь, человек пересек свой цветочный сад, зашел в деревянный туалет и уперся ладонью в дощатую стенку. Звук разбрызгивающейся струи доносился из выгребной ямы где-то уже совсем близко.

– Надо было глубже рыть тогда, – с досадой подумал он, но далекое тогда казалось таким расплывчатым, его с трудом удавалось вспомнить. Он уже столько лет здесь. И сколько себя помнит, всегда вставал с первыми лучами солнца. Даже чуть раньше. Только непонятно для чего. Хозяйство того не требовало. Скупщики цветов в это время еще спят, а улыбчивый молочник раньше полудня его не навещает. И все же у него было такое чувство, что он может что-то проспать. Например, всю свою жизнь. И пусть она казалась монотонной, пусть он не мог отличить позавчерашний день от того, что был какую-то пару недель ранее, сны он все равно не запоминал и не любил их, и считал их неким предательством по отношению к настоящей жизни. А настоящая жизнь хороша…

С наслаждением вдохнув полной грудью, он выпустил из ноздрей пар и направился обратно в свою маленькую, но уютную хижину. Надо было одеться, поесть и можно приступать к прополке клумб. У самой двери он задержал взгляд на развилке лесной тропинки, что вела мимо его земельного участка. К слову, он всегда задерживал на ней взгляд. Над развилкой так низко нависали каштаны, что нельзя было отсюда рассмотреть, куда расходятся пути. Это место его необъяснимым образом манило. Туда, что ли, свет падал как-то по-особому. Но в тоже время эта картинка держала его здесь, где он сейчас. Он знал, что дальше, за развилкой, нет ничего такого.

Возможно, именно отсюда, с крыльца его хижины, эта таинственная развилка казалась олицетворением каких-то нереализованных идей или непонятных надежд, но только потому, что отсюда не было видно точно, что за ней кроется. В этом, стало быть, и заключалась вся ее магия. Но оттого не менее интересно было туда смотреть.

Уже было неохотно отвернувшись, ему вдруг почудилось в листьях тех каштанов движение. На развилке показалась мужская фигура, облаченная то ли в дождевик, то ли армейскую накидку. Лицо было скрыто тенью колыхающегося капюшона.

Нахмурившись, человек невольно приблизился к своей калитке, чтобы рассмотреть получше. Фигура шла неспешно, будто прогуливаясь и наслаждаясь видом окрестностей. Ее черный провал капюшона даже не повернулся в сторону хозяина участка, но тот все равно испытал странное чувство, будто он здесь как на ладони. На него сырой подушкой наваливалась тревога. Человек ощутил безотчетный дискомфорт. Он спрятал глаза и сделал вид, что осматривает дощечку своего штакетника.

Фигура невозмутимо прошла мимо, ни разу не взглянув на единственного на всю округу человека. Тот бросил искоса на нее взгляд, и ему показалось, что воздух вокруг странного незнакомца будто подрагивал. Волновался, как жар от костра в мороз. Протерев глаза, человек пригляделся повнимательнее, но фигура уже растворялась в восходящих лучах солнца, уже нельзя было сказать что… Что… Неважно.

Одинокий садовник уже самозабвенно колупал неровность в одной из балок своего штакетника. Незнакомец у него уже выветривался из головы, впрочем, как и все остальное, что только не относилось к его размеренному укладу жизни. Солнце почти встало. Пора одеться, поесть и можно приступать к прополке клумб.

Глава 32. Дом мечты

Обогнув холм, тем самым скрывшись из виду садовника, я с раздражением отбросил капюшон назад. На неестественно бледное лицо снова упали согревающие лучи солнца. Моя внешность могла бы показаться слишком экзотичной даже для таких отшельников, как тот мужик. Не исключено, что даже бегло увидев меня однажды, он может эту маленькую историю кому-нибудь сболтнуть, просто от скуки. А этот кто-то – кому-нибудь еще… А на следующий день меня уже будут обсуждать за ужином где-нибудь в соседней коммуне. Как это бы парадоксально не звучало, но чем глуше местность, тем дальше и быстрее по ней распространяется слух. Со скоростью бегущего сигнала по миелинизированному нейрону. А именно как воспаленный нерв я воспринимал сейчас все эти скандинавские земли, что вгрызались своими скалистыми и разветвляющимися, словно дендриты, берегами в воды Северно-Ледовитого океана, в сердце которого, где-то там, в тумане вечной стужи, дрейфовал огромный технологичный остров Айсберг. Обитель опасно настроенных ученых. Именно оттуда я неделю назад сбежал. Точнее говоря, уплыл. Плыл так, что до сих пор в порах костей потрескивали льдинки. Именно там я обзавелся этими шрамами, нездоровой бледностью и худобой.

Но не по их вине. То было моим выбором, суровой платой за спасение от нечто куда более худшего, чем все эти отметины. От смерти. Более того, от смерти во имя смерти уже несметного количества других. Точнее, от предотвращения их появления на свет, что в некотором смысле было точно такой же смертью – приговором за то, чего еще эти люди не успели сотворить. И не факт что стали бы. Я спас или, быть может, лишь отсрочил вступление в силу новой идеологии, что не давала бы шанса на рождение потенциальным убийцам и психопатам, и которая бы сильно подпортила жизнь уже таким живущим.

Основоположник этой мысли, он же владелец острова и филиалов, специализирующихся на производстве нейротехнологий по всему миру, недвусмысленно видел во мне ключ к теневой реализации своей идеи. Со мной он мог бы осуществлять задуманное на краю земли, не дожидаясь одобрений свыше. Все дело было в маленьком приобретенном новообразовании в моем головном мозге. В неприметном и бугристом наросте где-то в районе моторной коры, что опосредовал мне необъяснимую кинетическую связь со всей окружающей материей, включая ту, из которой состоял я сам.

Один из ученых – мистер Оксман, кажется, – благодаря стараниям которого им удалось меня поймать, облачившись в невосприимчивые к моим способностям костюмы, допускал в записях своего дневника смелую мысль, что связь эта проще, чем могло бы показаться на первый взгляд. Впрочем, от его теории веяло чем-то страшным и по-настоящему безумным.

Не было никакой силы, рассуждал он, которая бы высвобождалась из материи или уж тем более передавалась бы ей от меня. Были лишь правила, которым подчинялось все. Программный код, прописанный для окружения и тех, кто его наполняет. А сам мир, стало быть, не более чем компьютерная симуляция.

И после моего серьезного падения головой на землю произошел сбой в интерактивной связи между мной и воспринимаемым миром. Мои желания и перерастающие в них действия, то есть, запросы на ожидаемые изменения в интерактивной виртуальной реальности перестали выполняться в соответствии с прописанными правилами физики, законом сохранения импульса и прочими запретами, что в обычном случае серьезно ограничивали возможности остальных пользователей, то есть, людей. По словам ученого, я стал своего рода стихийным администратором, в права которого входила возможность править и менять окружение под себя, как ему вздумается.

Но так ли это было на самом деле? Ведь подобная теория, как минимум, не объясняла свойств интропозидиума, композитного материала, что имел ко мне своеобразный иммунитет. Он полностью нейтрализовал мои запросы. Но как бы то ни было, он все-таки тоже представлял собой материал, материю, к которой у меня, по идее, был безграничный доступ. И как только обычный, ограниченный правилами пользователь смог повлиять на материю более чем я? И почему этот сбой во мне до сих пор остался незамеченными теми, кто все это создал, смоделировал, написал? Ведь обычно, системные ошибки устраняют без следа. Но я все еще здесь. Хожу и нарушаю правила.

Да и еще этот еле заметный шлейф, замеченный мной в изоляторе. Его сейчас отбрасывало все, что только можно. Каждая травинка, камешек, в меньшей мере прозрачные облачка – и этот шлейф, словно стрелки в часах, с каждым часом медленно вращался вокруг своего источника.

К счастью, мир точно не так прост, как попытался объяснить его этот ученый. Правда лежит гораздо глубже и только у меня, воспринимающего все в подлинном свете, была возможность по-настоящему ее копнуть.

А тем временем, пока копаю, нужно было продолжать играть. По всем тем же вторичным правилам социального мирка, которые предложили уже сами люди. Их законам и убеждениям я должен был следовать, если хотел жить. Я должен был не выделяться и не вызывать подозрений, а по-хорошему вообще укрыться в глуши, чтобы не столкнуться с Айсбергом лицом к лицу снова. Преждевременно. Ведь я не хотел промышлять отшельничеством вечно и потому в моей голове уже потихоньку прорезывался пусть и весьма абстрактный, но решительный план по стиранию этой организации с лица планеты. Абстрактный, так как пока что я был донельзя слаб. И крайне напуган тем, что сделало меня таким слабым.

Разумеется, мои возможности даже сейчас простирались до неимоверных масштабов. Тот садовник, которому случайно довелось меня узреть – его жизнь я мог перечеркнуть всего одним воздействием на центральную нервную систему, в случае, если бы мне показалось, что я его слишком заинтересовал.

Или, что более гуманно и предпочтительно, мог бы начисто стереть его кратковременную память так, что он бы приступил к брошенным накануне делам по второму кругу. Я мог бы внушить ему непередаваемый страх еще до моего появления в тех каштанах, я мог бы наслать на него необъяснимый ужас, что загнал бы его в самый дальний угол хижины до тех пор, пока я мимо нее не пройду.

В крайнем случае, я мог бы навязать ему мнение, даже на языке жестов, что я собственной персоной консул их глухой коммуны, а на мне строгий костюм, да и сам садовник скорее всего женщина… Это все я мог ему внушить, предварительно подавив его волю и само опирающееся на нее собственное мнение, которое внезапно стало бы пустым и абсолютно при любом раскладе в корне неверным.

Не говоря уже о том, что с помощью алиеноцепции – абсолютному чувству, обретенному мной после падения с карусели, которое проливало истинный свет на все, что только наполняло этот мир – я попросту мог заблаговременно обойти это место стороной. Но не стал. Если честно, мне почему-то хотелось, чтобы этот садовник меня увидел – проводил взглядом таинственного и неприветливого незнакомца, который даже не удостоит его вниманием…

И все вышперечисленное, что я мог бы с ним сделать, на самом деле было лишь крохотной областью, краешком в необъятной сфере моих возможностей, что распространялись далеко не только на баловство с нейронными сетями мне подобных. Ведь скажем, я мог летать. Я мог очень высоко прыгать и не только, ведь сократительные усилия мышц у меня дополнительно форсировались управлением материи напрямую.

Вдобавок, само по себе мое тело было укреплено волей. Части, образующие меня, имели дополнительную связь, что возрастала по мере осознания надвигающегося физического стресса. А если и был стресс неожиданным, то заживало на мне все как на саламандре.

Также я обзавелся настоящим личным пространством. Давление вокруг меня всегда было одним, температура воздуха рядом со мной стабильно не менялась. Я был устойчив к волнениям магнитосферы, да и в целом мог непосредственно влиять на электрические поля. Что самое интересное, ведь именно манипуляции с ними мне позволили вырваться из лабораторной клетки Айсберга. Притом, к их стыду, дважды. Воздухом я дышал всегда по умолчанию свежим. Наполняющие же его звуки мог бесследно рассеивать. А при должном усилии даже и инициировать.

Но самым главным, пожалуй, был мой сэволюционировавший метаболизм. С тех пор как моя нервная система дорвалась до того, что лежало за пределами тела, круговорот веществ в экосистеме вокруг меня всегда немного стопорился. Я привносил локальный дисбаланс, без разбора изымая из окружения все необходимые для жизнедеятельности аминокислоты, сахариды, минералы, азотистые основания и даже, судя по прибавившемуся весу в костях, металлы, но, в большей мере, конечно же саму АТФ. Вся наша жизнь, беспрерывное движение в клетках и самих клеток обеспечивалось именно благодаря этой молекуле. Грубо говоря, она была жизненной силой, которую я втягивал в себя, словно ненасытная черная дыра.

От конечных продуктов метаболизма я избавлялся тем же способом. Тот самый шлак в наших мозгах, ради утилизации которого мы время от времени спим, выветривался из моей головы ежесекундно прямо во время ходьбы, как перхоть. В связи с этим я почти не спал, так как не испытывал естественных позывов. Я шел практически без остановки уже больше недели и до сих пор не испытал никакого утомления, ведь его можно было достичь только путем накопления тех самых веществ, которые во мне ни на секунду не задерживались.

Но при всем этом я оставался физически слабым. С того раза, когда ради одного мысленного усилия потребовалось спешно переварить часть себя, моя выносливость несколько прохудилась. Я никогда не уставал, но в тоже время, казалось, что я был немощен, как старик. Не то что о спортивном прошлом заикнуться, нельзя было даже просто сказать, что мне знаком вертикальный образ жизни. Годы тренировок в далекой молодости прошли насмарку, будто их и не было. Конечно, мышцы сейчас мне были ни к чему, но не так то просто свыкнуться с мыслью, что некогда атлетическое сложение превратилось в фигуру засидевшегося дома сморчка. Это напоминало о себе каждый раз, когда болтающиеся при ходьбе тонкие запястья оказывались в поле зрения – и эта мысль, как моль, украдкой изъедала мою вышедшую из моды самооценку, требуя немедленно хоть что-то предпринять.

Но хоть что-то я уже предпринял. Например, по возможности подставлял свое лицо солнцу, в надежде, что оно станет хоть чуточку смуглее. Здесь солнце было мягким, ласковым, не замутненным смогом, как в городе, где я жил. Воздух казался тяжелее, но в хорошем смысле этого слова – богатым и насыщенным, пьянящим. Пусть я и до этого отфильтровывал вдыхаемый воздух, но фильтровать – не дополнять. Здесь и того не требовалось. Конечности уже практически не онемевали, как несколько дней тому назад. Внутренний баланс возобновлялся.

Я брел вдоль рядов плантаций ежевики, рассеяно срывал ягоды и совал их в рот. Я не был уверен, стоило ли мне вообще пользоваться устаревшей системой пищеварительного тракта, когда все необходимое итак усваивалось напрямую. Но чисто интуитивно я полагал, что именно такое вот парентеральное питание препятствует возврату былой формы. Да и вообще, такой путь начисто отрезал вкусовые впечатления. А их мне чертовски не хватало!

И ежевика на языке сейчас переливалась яркими цветами, отзываясь в прикрытых от наслаждения глазах настоящим фейерверком вкуса. Она была безумно вкусной! Остановившись напротив куста, я начал его жадно ощипывать и класть ягоды в рот одну за другой, а потом, опомнившись, сел прямо на влажную землю, а лакомство стало само срываться с веток и массово депортироваться мне на язык.

Но ягода не насыщала. Внезапно я понял, что нестерпимо хочу рыбы. Даже от сырой бы не отказался. Где-то в трех километрах отсюда на фоне твердой глеевой почвы контрастировал шумный ручей. Набрав ежевики в провисшие карманы своей накидки, я пошел на первую в своей жизни рыбалку.

*

И для нее мне не потребовались ни удочка, ни наживка, ни уж тем более утомительное выжидание добычи. Спустившись к горному ручью, я почти сразу почувствовал в нем мельтешение юрких рыбок. Для их поимки требовалось только легкое усилие воли.

На солнце коротко блеснула чешуя. Я подставил ладонь, и на нее шлепнулась маленькая серебристая форель. Глядя на ее мутные маслянистые глазки и безостановочно хлюпающий рот, я на какой-то момент решил отказаться от затеи и поискать лучше еще какую-нибудь съедобную растительность. Но неожиданно я впился зубами в ее тельце, по подбородку потекли жирные соки. С остановившимся взглядом я задумчиво перемалывал зубами неподдающуюся, сырую плоть рыбы. Вкус у нее был речной, живительный. Обглодав ее до костей, я перехватил еще одну мелькнувшую в воздухе тушку, эта уже была чуть покрупнее. Усевшись на корточки, я принялся методично пожирать свою добычу. В такие моменты хотелось не думать ни о чем…

Треск кустов за спиной чуть не заставил меня подпрыгнуть. Не до конца пережеванный комок мяса с непривычки попал в дыхательные пути. Диким, заслезившимся взглядом я уставился на вышедшего к ручью огромного бурого медведя. Он семенил вбок, якобы в сторону другого берега, но крохотный, как майский жук, глаз злобно косился в мою сторону, а верхняя губа подрагивала, оголяя желтые и склизкие клыки. Из моей груди настойчиво рвался кашель. Упав на четвереньки и попытавшись сделать вдох, я понял, что задыхаюсь. Бессмысленно стукнув пару раз себя в грудь, я спохватился и вынудил застрявший кусочек выскочить самостоятельно.

Откашлявшись, я осторожно вернулся на корточки и возобновил трапезу, исподлобья косясь на зверя. Тот пару раз без интереса полакал воду, а потом внезапно взревел. Снова чуть не подскочив, я быстро напомнил себе, что могу убить его менее чем за секунду и бояться мне нечего, главное не терять контроль… не терять контроль… Слова заели в голове. Я с ужасом наблюдал, как животное засеменило прямо ко мне…

Стараясь в каждый жест вложить невозмутимость, я медленно встал и прямо посмотрел на приближающегося медведя. Замерев в нескольких шагах, тот встал на дыбы. Он был огромен. Кажется, в полтора раза выше меня и в несколько раз шире. Под свалявшейся шерстью угадывались валуны мышц. Большая, как котел, голова казалась непрошибаемой. Один глаз отсутствовал, массивная глазница была рассечена глубокой расщелиной. Пасть раскрылась, и из нее снова послышались раскаты низкого и зловонного рыка.

Еще шаг в мою сторону, и я исполосую твои мозги так, что они вытекут из глазницы, – громко подумал я, не отводя от него выпученных глаз. Должно быть, эта решимость отразилась на моем лице. Демонстративно поведя носом куда-то в сторону леса, он рухнул на передние лапы и с явной неохотой, постоянно оборачиваясь, двинул туда.

Проводив его внимательным взглядом, я вернулся к своей недоеденной форели. Тот приблизился к толстой сосне и начал оглушительно драть ее когтями. Воздух наполнился треском и рычанием, летела кора, а единственный глаз неотрывно косился на мою застывшую спину. Истерзав буквально весь комель сосны, он что-то ворчливо проревел и, наконец, поплелся прочь, скрывшись в глубине леса.

Я облегченно выдохнул. Вот это да… Выиграть у такого чудища игру в гляделки… Такого я от себя точно не ожидал. Впрочем, между нами был барьер. И если в зоопарке он представляет собой железные прутья, то здесь уже была стальная уверенность в моих правах администратора, к которым я молниеносно бы прибегнул в случае выхода ситуации из-под контроля. А что если бы не успел? Меня до сих пор трясло от этой мысли. Рыба потеряла вкус. Бросив объедки на камень, я пошел в сторону противоположную той, которую избрал медведь.

*

Брел я по ячменным полям, казалось, вечность. Вдалеке постоянно угадывалась стена деревьев как единственный ориентир. Однако сколько бы я не поднимал голову, отрывая взгляд от шелестящих в ногах колосьев, деревья все не приближались. Солнце уже ушло в зенит, а те деревья по-прежнему казались недостижимы. Один раз я даже ударился в панику, когда осматриваясь вокруг себя, забыл направление, по которому шел. Со всех сторон виднелись те же бесконечно далекие кроны, а светило зависло в центре необъятного купола неба. Но следы чуть продавленной моим шагом почвы все еще отсвечивали призрачным, прямо на глазах тающим теплом, поэтому вновь сориентироваться не составило труда.

Еще через час надоедающей ходьбы, когда я уже начал тосковать по благам цивилизованного мира, кроны деревьев, наконец, смилостивились и начали укрупняться. Стали прорисовываться отдельные ветви и юркающие среди них мелкие птицы. За ними угадывалось пустынное шоссе. А дальше начинался хвойный лес. В нем было темно и влажно. Сытно пахло грибами. Сладко веяло прохладой. Где-то наверху трещали скворцы. А в неглубоком овраге выделялся параллелепипедными гранями объект. Я напряженно замер. Такой объект не вписывался своим видом в окрестности. Движения чего-то крупного в овраге я не засек.

Приблизившись к краю, я разглядел под опавшими сосновыми иглами и сухими ветками перевернутый и слегка помятый трейлер. Он был прицеплен к разбитому старенькому пикапу. Откуда он тут вообще мог взяться…

Спустившись вниз, я заглянул в треснувшее окно трейлера. В салоне никого. Опрокинутый диван, накренившиеся навесные шкафчики, осколки стекол и посуды, чугунная сковорода… Пятна крови.

Протиснувшись в узкий дверной проем, я тут же сморщился – тут стоял гнилостный запах взмокшей мебели и, кажется, хлора. Но последний я отнес к своей обонятельной галлюцинации, что преследовала меня уже давно и всегда настигала в самом непредсказуемом месте.

Обшивка в некоторых местах вздулась пузырями. На стенке и полу были следы давно засохшей крови. Но трупа здесь нет. Не было его и в овраге, да и в округе не чувствовалось даже намека на антропоморфный эскиз. Пошарив в шкафчиках, я обнаружил просроченную перекись водорода, пожелтевшие бинты, старую газету, сморщенный рулон туалетной бумаги, пеньковый канат с крюком, крупы, сахар, немного соли, соду, скудный кухонный инвентарь и пару вонючих носков. Также на полу валялась кофеварка. А в потолочном отсеке таился потрепанный магнитофон и стопка кассет. Рядом со сломанным мини-холодильником ютилась газовая печь. Полость пропанового баллона контрастировала на фоне атмосферы. Включив конфорку и услышав шипение газа, я понял, что не прогадал. В отграниченном фанерой участке салона была тесная и неработающая душевая кабинка, а рядом с ней опасно покосился переносной биотуалет. Алиеноцептивно удостоверившись, что он полон, я проводил его удаляющуюся из трейлера фигуру брезгливым взглядом. Да, все верно, я был намерен здесь остаться, так как бывшему владельцу этот фургон, по-видимому, уже был ни к чему.

Вылезши обратно в овраг, я задумался о том, куда мне тащить эту находку. И как тащить. Водить машину я не умел, да и сложно было поверить в то, что эта развалина еще когда-нибудь заведется. Придется собственноручно.

Подцепив пальцами край кузова, я с чавканьем вырвал его из объятий сырой почвы и с силой подкинул вверх. Трейлер перевернулся, посыпались стекла, внутри загрохотала мебель. Не переводя дух, я уперся руками в корпус, толкая вперед. Ноги проваливались в рыхлую землю, но я все равно довольно-таки резво отбуксировал фургон на поверхность. Кое-что вспомнив, я вернулся и поднял капот расплющенного пикапа. Мне нужен был автомобильный генератор и аккумулятор. Кто знает, может у меня будет даже освещение, если, конечно, мне удастся разобраться с электросетью. В этом, к сожалению, силен я не был. Но хотя бы точно знал, как выглядит то, что искал.

Аккумулятора здесь было два. Первый, стартерный, на вид казался убитым. Вид второго был удовлетворительнее, но он был в целом мельче. Зато генератор мне показался мощным. Чтобы заставить индуцировать его электроэнергию нужно вращение, запускаемое работой двигателей. Двигатель я себе, конечно, позволить не могу, но ведь я сам мог бы осуществлять вращение, даже не прикасаясь.

Изъяв из капота аккумулятор поменьше, клеммы, а также инвертор из бардачка и генератор, я закинул это все в трейлер. Хотел еще прихватить радио, но передумал. Новости оставленного мира мне были малоинтересны. Да и вряд ли их вещали на знакомом языке.

Внимательно поглядывая вверх, я покатил фургон вглубь леса дальше. В моих планах было разместить его на высоте, между двумя или еще лучше тремя толстыми и надежными деревьями. А это был просторный сосновый бор, здесь гордо и одиноко возвышались темные сосны, и здесь редко где можно было наблюдать дружескую дистанцию между ними. Уже вечерело, а мне до сих пор не встретилось подобающего расположения деревьев.

От дальнейших поисков меня избавила сломавшаяся подвеска. От просевшего дна трейлера стал тянуться широкий след. Уже не катить, а тащить дальше стало невыносимей. Мысленно подхватив себя за таз и плечи, я взмыл над верхушками сосен и стал их придирчиво осматривать, выискивая мощный ствол, густую крону и самые крепкие и раскидистые ветви. Одна из них мне понравилась сразу. Не самая высокая, ее затмевали собратья с подветренной стороны, но зато с нее открывался живописный вид на восток. Каждое утро я буду просыпаться от щекочущих лучей солнца…

Опустившись на одну из веток, я испытывающе поскакал на ней. Та неохотно пружинила, ни малейшего треска не услышал. Конечно, в дальнейшем мне предстоит все это укреплять, но на первых порах должна выдержать.

Приземлившись напротив трейлера, я начал собираться с силами. Последний раз, во время стычки с захватчиками Айсберга, мне удалось протащить легковой автомобиль на несколько метров. Но здесь был целый фургон, не говоря уж про то, что его необходимо было поднять в воздух. И не просто приподнять, а аккуратно пристроить между веток.

Раскинув руки, я сосредоточенно уставился на трейлер. Тот дрогнул и мягко оторвался от земли. Мышцы не были напряжены, но нервы стянуло так, будто у меня сейчас вот-вот выступит грыжа, подкосятся колени, сдаст психика. Слишком большая фантомная конечность, которую требовалось безостановочно и всеохватывающе воспринимать и контролировать. Но то был психологический барьер и только он мне диктовал границы, которых на самом деле не было. Весь этот лес, да вся планета могла быть продолжением моего опорно-двигательного аппарата – абсолютно вся, вместе с ее пастбищами, океанами и городами, с населяющими их людьми, могла быть полостью для ветвящихся из меня фантомных нервных окончаний, по которым течет глас моей непререкаемой воли. Да я мог скукожить вокруг себя саму реальность! И скорее у противящейся мне гравитации выскочат оползневые грыжи и базальтовые горбы, чем дрогнет хоть один-единственный мускул в моем теле! Нет никакого порога! Есть лишь абсолютный контроль…

Такие нескромные мысли проносились в моей голове, тем временем как трейлер рывками поднимался к верхушке избранной сосны, а сам я тянулся следом, вовремя предупреждая столкновения с многочисленными и хлесткими ветвями. И вот, наконец, фургон был осторожно взгроможден на две могучие ветки. Для надежности я подтянул их пеньковым канатом к верхушке ствола.

Честно говоря, изначально предположенная учеными теория о фантомных нервных сплетениях, что опосредовали связь между мозгом и всей материей, нравилась мне куда больше версии о правах администратора. Она казалась ближе и понятнее. Психологически принять ее было гораздо легче хотя бы потому, что она не отрицала подлинность окружающего мира и не считала его некой цифровой пародией на самого себя. Да и что в таком случае представляет из себя настоящий? Был ли он тогда вообще? От таких вопросов становилось по-настоящему неуютно…

Куда удобнее представлять, что в куске пространства я сокращал свои невидимые мышцы. Вспомогательные же движения кистями, взмахи рукой и чуть ли не ораторские позы, которые я интуитивно принимал, отдаленно напоминали то воображаемое усилие, которое прикладывалось к объекту. Фактически, это были те же ужимки болельщика на ринге, которые никак не сказываются на технике и реакции дерущегося бойца. Но в моем случае, я будто содействовал самому себе из зрительного зала.

А это было куда проще, чем предъявлять свои права, попутно задаваясь вопросом – на что конкретно они распространялись, как широко, и имело ли вообще смысл их предъявлять вслух, да и лишний раз задумываться обо всем этом. Все эти вопросы и сомнения затормаживали процесс. А он должен быть подобен молниеносному рефлексу. Я резко выкинул ладонь вперед, и фургон тут же безоговорочно сместил свой вес на более кряжистую ветку. Повелевающе шевельнул пальцами той же руки, и он чуть накренился, сильнее прильнув к стволу. Вот как это должно происходить.

Забравшись внутрь, я принялся за уборку. Перевернул диван, но оценив масштабы сгнившего от влаги покрытия, предпочел выкинуть. Зато относительно целым был спальный матрац. За ним я одобрительно наблюдал, глядя, как тот мечется между деревьями, на полной скорости врезаясь в них, оставляя после себя облако пыли и грязи. Ленивым поворотом шеи собрал в ведро осколки и прочий мелкий хлам, который бы мне точно не пригодился.

Затем я учуял вдалеке подземные ключи. Слетав туда и мановением руки отслоив пласт почвы, я набрал в ведро и канистру от бензина ключевую воду. Найдя в трейлере тряпку и соду, я учинил влажную чистку, начав с пятен крови. Те вспенились темной и дурно пахнущей жижей. Но едва ли меня это могло смутить. После приключений в чреве кашалота брезгливость во мне могло вызвать разве что нечто совсем экстраординарное. Начисто оттерев кровь, я также устранил следы копоти и сажи вокруг печки, а следом изничтожил намечающуюся популяцию лишайника на потолке. Промыл розовые занавески, протер стекла, смел отовсюду пыль. Покопавшись в тумбочке, я отыскал потяжелевшую от сырости наволочку и простыню. Их я постирал уже непосредственно у самого родника. Заодно и сам помылся. Развесив белье под трейлером, я переключил внимание на автомобильный аккумулятор.

Подсоединив к нему генератор, я начал усилием воли крутить скрытый внутри него вал, с удовольствием наблюдая исходящую от него пульсацию света, что вспыхивала особенно сильно каждый раз, когда я надбавлял скорости вращения ротора. Но аккумулятор наливался светом очень и очень медленно. Я уже давно взялся за другие дела, задней мыслью продолжая безостановочно вращать генератор. Только спустя несколько долгих часов электролит в аккумуляторе закипел. Подключив его к блоку предохранителей, я щелкнул рубильник, и множество лампочек залили салон теплым, жизнерадостным светом. Колыхающееся на ветру белье к тому времени уже высохло – его я расстелил, разделся и с наслаждением плюхнулся на матрац. Вокруг царило благостное молчание, что нарушалась разве что перешептыванием деревьев. Все-таки чего-то не хватало.

Поковырявшись с инвертором, мне удалось завести магнитофон. Тишину прорезал протяжный, переливающийся вой гитариста и тут же заиграли энергичные и заставляющие кипеть кровь гитарные рифы. Песня была смутно знакомой и напомнила мне школьные годы. Мое лицо само по себе расплывалось в широченной улыбке. Чего уж скрывать, раз речь зашла о школе. С самого детства я мечтал о собственном уютном домике на дереве. И кто бы мог подумать, что давно забытая греза замкнутого подростка однажды с помпой воплотится в жизнь?

Глава 33. Саамка

В последнем усилии крякнув, я сделал финальный шаг, взойдя на вершину горного хребта. С исцарапанных плеч слетел огромный валун. Тяжело бухнувшись, он с грохотом покатился обратно к изножью. В висках стучала кровь. Проведя ладонью по заросшему лицу, я с некоторой досадой отметил, что пот так и не выступил. А мышцы даже не горели. Хотя я взбирался за сегодня уже в четвертый раз, да и высота довольно-таки крутого склона казалась не менее двухсот метров. Всего один шаг здесь с такой глыбой на плечах уже мог смело приравниваться к силовому рекорду среднестатистического спортсмена. А я хожу так уже второй час. И далеко не первый день. И все, чего пока удалось добиться – это тягостная одышка, что спустя минуту уже не давала о себе знать.

Я взглянул на свои руки. За эти три недели они стали смуглее, заметно уплотнились. Но общая худоба пока никуда не делась. К сожалению, с некоторых пор было не так то просто изолировать работу мышц от вспомогательной поддержки моего так называемого экзоскелета. Всегда на шаг предугадывая точку приложения усилия, он перенимал на себя более чем всю нагрузку, хотел я этого или нет. Но справедливости ради стоило заметить, что мозгу самому по себе, лишенному подстрекательных напутствий моего сознания, при любом раскладе выгоднее было нагрузки все же избегать, а если уж она и была неизбежна – справляться с ней самым эффективным способом, что только найдется. А в моем случае он был и по своему коэффициенту полезного действия он безмерно превосходил привычный, опорно-двигательный.

Мозг абсолютно не волновала моя внешность, и он явно не разделял моего варварского намерения разрушать и вводить организм в состояние физического стресса, дабы тот воспринял это как данность и предпринял попытку подрасти, чтобы впредь спокойнее переносить все тяжбы насильственного существования. И не какие-то там глупые скручивания для пресса или бесполезные сгибания рук с гантелями, а обширные и глобальные разрушения, насилие сразу над всем телом путем тех же приседаний с дичайшим весом.

Мышцы не растут сами по себе от повреждений. Они заживают, равно как и вся остальная поврежденная на теле ткань, как те же царапины на коже. Это относилось и к временной гипертрофии, что как выпуклая корка на ране – пока ее расчесываешь, время от времени будет появляться вновь. Мышцы росли исключительно от гормональных сбоев, которые мозг, рехнувшись от ежедневной катастрофы, начнет спонсировать, бешено строча указы за указом на разрешение реноваций, срочную проектировку дополнительных пристроек и помещений для трудоустройства новых клеток мышц. Все силы и ресурсы на борьбу за выживание, именно так себе это представляет наш бедный мозг, что в обычном случае поскупится, особенно если речь идет всего лишь о заморочках косметического плана. Наш мозг бережлив и прагматичен, как старый холостяк, которого больше волнует не выскочивший прыщ, а стоимость гигиенического мыла.

Поэтому такое вот самобичевание обычно было единственным, что могло заставить его отреагировать всерьез. Но если раньше это помогало, то сейчас я попросту не успевал ничего поднять, толкнуть, сдвинуть, как у меня, словно из рук малого ребенка, заботливо отбирали все намерения и делали все за меня. Конечно, отчасти можно было этому противиться, но все происходило столь молниеносно, что уследить за этим, равно как и удержать глаза открытыми во время чиха, было практически нельзя.

Но я не терял надежды. Тем более что в последнее время, в скрытом за утесом водоеме, где я блаженствовал после каждой своей тренировки, глядя в его чистую, зеркальную гладь мне уже не хотелось плеваться от себя как раньше. Возможно, от всех этих экзекуций и мышцам что-то да перепадало. Возможно, еще месяц, быть может, два – и былая форма точно не заставит себя ждать.

Устало вздохнув, я поплелся к водоему. Если я не тренировался и не отлеживался в воде, то самозабвенно собирал грибы на поляне возле дома. Если меня не было на поляне, то меня можно было встретить на плантациях ежевики, где я лежал, щурясь от солнца, и лениво пережевывал летящие в рот ягоды. Если же меня не оказывалось и там, то, скорее всего, в этот день я громко слушал музыку у себя дома или крутил автомобильный генератор, попутно экспериментируя с блюдами из гречки, перловки и белых грибов.

А музыка, надо отдать должное, была прекрасной. Всю ее я знал со школьных лет. Она была самой силой. Напористой и нетерпеливой силой, что рвалась наружу. Она пробуждала во мне дурь и изнурительную жажду к подвигам. Да, мне определенно было бы что обсудить с прежним владельцем этих кассет. Должно быть, он был душевным собеседником. Каждый раз, задумываясь об этом, мне становилось все тоскливей. Хоть мне и не было на что жаловаться, я был вполне счастливым, здесь я всегда с удовольствием находил чем себя занять, но по простому человеческому общению все же успел соскучиться. Я часто вспоминал своего друга. И даже своего вероломного и неразговорчивого соседа. Интересно все же, чем там все закончилось…

Мое сердце сжималось каждый раз, когда вспоминал своего оставленного кота. Что с ним? Жив ли он? Как с ним обращаются? Я не мог позволить себе это узнать, не рискнув при этом собственными мозгами. Обратно в общество соваться пока рано. На какой-то момент я вообще забывал причину, по которой я вынужден здесь жить. Это место стало настоящим домом. И оно уже не воспринималось как нечто временное, альтернативное.

Откровенно говоря, здесь было даже лучше, чем там. Здесь можно было позволить себе не слышать всякую чушь, куда бы ни подался, не участвовать, не быть свидетелем, не быть предметом восприятия, не быть подверженным внутри чьих-то извилин диким предрассудкам. Никакого шума, грязи, бессмысленной толкотни. Лес не требовал от меня соответствующего дресс-кода, никто не приписывал мне административный штраф за непотребный вид. Никто не сигналил, требуя уступить тропинку. Не приходилось ни с кем делить… Делить. Вот это слово здесь точно было неуместным. Оно было родственником слова общий, а это уже в свою очередь подозрительно напоминало термин общественность. А ее тут по умолчанию не могло быть. И, быть может, только поэтому, невзирая на все мои лишения, я чувствовал себя так, будто щедро вознагражден.

Хотя не так давно, возвращаясь с ягодной плантации, я чуть не наткнулся на людей. Что, впрочем, не удивительно, так как плантации все же должны быть чьей-то собственностью, тем более что я и раньше слышал про саамские племена, обитающие на этих землях. Светловолосые люди в странных красно-синих нарядах и такого же цвета тюбетейках. Таких я раньше видел только на фотографиях в интернете. Видимо, это был какой-то традиционный наряд. Мне они показались мирными и никуда не спешащими. Их было столь мало, что я вскоре выкинул эту историю из головы. Вряд ли на меня тут кто-нибудь наткнется. Но именно это в один из вечеров как раз таки и произошло.

*

Это было на закате. Я зачарованно наблюдал за тем, как на сковороде плавится сахар, превращаясь в огненно-темную жижу до одури сладкую на вкус, как вдруг в разбитое окно влетело нечто несуразное. Хлопая черными, как экваториальная ночь, кожистыми крыльями, по салону металась летучая мышь. Врезавшись в розовые занавески, она вцепилась в них и зависла. Мордашкой она напоминала заросшую мехом готическую свинью с непомерно огромными ушами. Подслеповатые глазки таращились куда-то в пустоту.

Я тогда осторожно протянул палец, чтобы погладить между ушей, но она истерично взмыла в воздух и снова принялась метаться по салону. Летала она рывками, тяжело отталкиваясь от воздуха, будто для нее это дело было непривычным.

А ведь это единственное млекопитающее, которому дано летать, – размышлял я, глядя на выписываемые ей зигзаги. Впрочем, не единственное. Мои губы тронула ухмылка. Что-то у нас с этим кожаном было общее.

Да и если так подумать не только это. Во-первых, что ему, что мне был дарован крайне сложный в пользовании орган восприятия. Во-вторых, мы оба предпочитали тьму свету. И наконец, в-третьих, ведь именно эти существа однажды натолкнули какого-то сказочника на мысль о вампирах, что пили у людей кровь и тем самым черпали из них жизненную силу. Отличало меня от вампиров лишь то, что черпал ее я не только из людей и не столь поэтичным методом, как укус в шею.

В алиеноцептивном спектре я различал тончайшие пучки света, исходящие от пасти летучей мыши – настоящие лазеры, настолько те были интенсивны. Я догадался, что это ультразвук – ее основной инструмент для ориентации в пространстве. Звук эхом отражался от препятствия, что моментально улавливалось ее огромными ушами. Когда она снова начала порхать под потолком, я попробовал исказить ее неразличимый писк, и она тут же словно провалилась в воздушную яму.

Хохотнув, я стал искусственно отражать ультразвук по бокам от ее мордашки, и тотчас она, словно радиоуправляемый самолет, полетела строго в прямом направлении. Своевременно рисуя в воздухе ложные препятствия, которые она якобы облетала, а также быстро рассеивая ее писк на пути к таким в действительности имеющимся, я ей диктовал маршрут. Это напоминало компьютерную игру в гонки, только в этот раз я управлял не машинкой, что уворачивалась на большой скорости от преград, а самими преградами, которые должны были успевать выстроиться в правильном порядке, не уступая при этом в скорости машинки.

Неуверенно помотыляв по салону, она врезалась мне в грудь и упала в мягко подставленные ладони. На ощупь была как теплая плюшевая игрушка. Ржавого цвета шерстка, а крылья как черное элегантное пальто, в которое она начала боязливо укутываться. Пасть начала разеваться, а из нее донеслось колющее слух попискивание. Да, красавицей ее не назовешь. Кстати, а что насчет половой принадлежности…

Перевернув мышь брюшком кверху, я убедился, что это самец. Налив родниковой воды в крышку от банки, я посадил его рядом с ней. Тот опустил морду в импровизированную миску, а затем медленно запрокинул голову вверх. С подбородка сочилась вода. Он оскалился и стал остервенело жевать попадающие в рот капли. Я рассмеялся.

Тот вечер я продолжил экспериментировать с его восприятием, время от времени подкармливая заботливо выловленными комарами и мошками, что бессильно мельтешили вокруг меня, не в силах пробиться сквозь завесу моего неприветливого личного пространства. С тех пор этот кожан каждую ночь наведывался ко мне в трейлер, и коротать бессонницу стало намного веселее.

*

Но время шло и все понемногу приедалось. Крупы давно закончились, и приходилось довольствоваться одними лишь грибами, да ягодами. Страстно хотелось сварганить себе глазунью, и я даже заприметил гнездо тетерева, но пронаблюдав, как птица воркует над своими яйцами, я пожалел ее и ушел ни с чем. Песни успели поднадоесть. Их я слышал, но уже не слушал. Гитарист все так же надрывал голос и самоотверженно измочаливал подушечки пальцев о струны, распугивая здешних птиц и хандру, что тихо просачивалась в оконные щели, но того внутреннего трепета, как раньше, он уже не вызывал. Да и аккумулятор постепенно портился и с каждым разом разряжался все быстрее, а заряжался медленнее.

И что особенно было досадным, так это абсолютно не меняющаяся мускулатура. Я уже и с вековой сосной на плечах бегал и запрыгивал с ней на каменные уступы, бесконечно поднимал над головой внушительный валун, но… не менялось ровно ничего. Обмануть мозг было нельзя. Экзоскелет активировался от одной лишь мысли о предстоящей нагрузке. Все эти тренировки не дали мне того, что я хотел. Но зато они мне дали нечто куда лучшее. То, до чего бы я никогда не додумался самостоятельно.

В один знойный день, когда я толкал в гору обломок скалы и отчаянно подумывал уже все это дело бросить, у меня случайно подвернулась лодыжка. Секунды потерянного равновесия хватило, чтобы обломок выскользнул из рук и покатился обратно к изножью. От злости я его вдогонку пнул, от чего тот слегка подскочил и покатился быстрее. Злость как рукой сняло, взамен меня охватила боль в пальцах ноги и предчувствие некоего важного открытия. Сев тогда на гальку, я ужасно сосредоточился и размышлял.

Настоящая сила мышц крылась вовсе не в их размере и даже не в их тренированности или генах. Она полностью зависела от мощности сократительного сигнала мозга. Сейчас мои естественные усилия мышц преумножались управлением материи, из которой они состояли, как бы вдогонку, равно как и этот камень, инерцию которого я усилил мощным пинком. А что если по тому же принципу усиливать не мышцу, к которой поступает сигнал, а… сам сигнал? Мой мозг управлял всей материей, включая ту, из которой состоял сам. А значит, он вполне мог стимулировать самого себя…

Конечно, на пути к скелетной мускулатуре всегда стоял своеобразный резистор, целью которого было предотвращение отрыва сухожилий от костей путем поглощения избыточной мощности сигнала. У тренирующихся людей пороговое значение резистора со временем ослабевало в связи с тем, что связки неизбежно крепли. Хоть и мышцы за все это время внешне могли и не меняться, его силовые возможности все же росли.

Ведь в приоритете мозга прежде всего была сохранность опорно-двигательного аппарата, за исключением моментов, когда на кону стояла жизнь. Когда самые обычные люди демонстрировали чудеса силы и выносливости, в связи с тем, что функция резистора отходила на второй план. Или она отходила на второй план из-за сбоев в нервной системе, в момент припадков или того же столбняка, когда больным сводило спину так, что они ее себе ломали или их зубы крошились от ужасно стиснутых челюстей.

При таком раскладе усиливать сократительный сигнал казалось бесполезным – мои биологические резисторы все излишки попросту поглотят. Однако это не должно было распространяться на материю, которая мне не принадлежала. Между нами отсутствовал сдерживающий барьер. Возможно, я и ошибался, тем более у меня пока даже не было представлений о том, с какого конца преумножать этот сигнал. Но казалось глупым хотя бы просто не попробовать это проверить.

И проверить это нужно было обязательно на чем-нибудь в обычном случае неподъемном. Вспомнив окрестности, я тогда встал и побежал к отвесному скалистому обрыву. Там был массивный выступ, что несокрушимо нависал над пыльной низиной. В его тени можно было прятаться от солнца весь день, настолько тот был огромным. Цельная порода, которую могло обрушить разве что время. А чтобы оценить его размер взглядом, стоя снизу, приходилось отклонять голову назад. Да-а, это уже не пластиково-алюминиевый трейлер…

Значит, моторная кора индуцировала заряд, что спускался вниз по пирамидной системе в спинной мозг, а далее приводил тело в движение. Мое загадочное новообразование, лежащее в той же моторной коре, генерировало разряды почти ежесекундно, подстраивая под меня погоду и защищая от надоедливой мошкары, но этот сигнал вел себя подобно вспышке – он не бежал строго по выстроенным сетям нейронов, он светом озарял весь мозг, а дальше исчезал за пределами черепной коробки. Однако в обоих случаях этому предшествовала деполяризация нейронов, что лежали в основе как моторной коры, так и моего новообразования. Но далеко не все нейроны подвергались деполяризации. Все зависело от величины силового запроса. А уж он то, пройдя через сдерживающие фильтры, как раз и определял количество задействованных сетей. И фильтры никогда не позволили бы задействовать их все до единой, во избежание катастрофы. Но сейчас я имел прямой доступ. Надо своевременно успеть выжать весь электрический потенциал моторной коры в момент, когда новообразование сфокусируется на конкретной цели. Ох и сложно же будет подгадать момент…

Встав подальше от обрыва, я впился взглядом в выступ. Прочувствовал все его величие, его темперамент, скрытые от глаз слабости и предпочтения. Он стал частью меня. Тяжелой, неподвижной и атрофированной, но все же частью. Я изготовился его содрогнуть. Расставил ноги чуть поудобнее, вознес руки к небу, сосредоточился на движении, что должно было вовремя сопроводиться сильнейшим скачком электричества в моих мозгах и… Какой-то острый камешек кольнул мне в ступню…

В глазах полыхнуло болью. Я осел на землю и с немым криком вцепился руками в свою ступню. Ее ужасно свело, мышцы в ней дрожали, грозясь порваться. Нельзя, нельзя ни на что в этот момент отвлекаться!.. Еле утихомирив боль, я неловко встал и начал снова сосредотачиваться, но в этот раз уже максимально абстрагировавшись от всего, что не входило в фокус моего намерения.

Горный выступ дал мне молчаливое согласие. Изготовка… Разряд!

Внутри камня будто взорвалась граната. Его прилегающую к обрыву часть разорвало, и небо затмило облаком пыли и крупных осколков. На землю посыпался град из увесистых булыжников. Сам же выступ, разваливаясь на куски прямо в воздухе, лавинообразно стал обрушиваться вниз.

От неожиданности я заметался на месте, нелепо прикрывая голову руками. Рядом со мной взрыхляли землю падающие снаряды, а со стороны склона шла настоящая лавина из скрежещущих камней. Опомнившись, я изо всех сил прыгнул в сторону речки. От испуга, сила прыжка вышла просто колоссальной.

Я перелетел всю речку и грохнулся о склон, что нависал над ней. Отсюда обрушившийся выступ был как на ладони. Саму же стену обрыва прорезала ветвистая, как удар молнии, трещина. С ошалевшим лицом я еще долго смотрел на затихающий на соседнем берегу обвал. Наверное, именно так я тогда разнес ночной клуб…

*

В тот день я продолжал исследовать этот синергетический эффект уже на объектах помельче. Деполяризация всей моторной коры, как выяснилось, несла абсолютно разрушительные последствия не только для того, чем управлял, но и для самого мозга. С каждым новым разом я стал отчетливее чувствовать сразу после разряда необъяснимую слабость в теле. Как бы сами по себе мышцы были в порядке, полные сил, но они неохотнее выслушивали команды и теряли прежнюю организованность в выполнении таких простых задач, как, например, удерживать меня в положении стоя. Колени могли неожиданно подогнуться, а мелкая моторика пальцев рук вовсе становилась неуклюжей, как у больного церебральным параличом.

Но к счастью это в считанные минуты проходило. И если я использовал щадящие разряды, в полсилы, то такие побочные эффекты практически не давали о себе знать.

Я учился выстреливать сигналом плавно и даже бесперебойной очередью, когда того требовала стабилизация в воздухе слишком широкого объекта. Удержание внимания на намерении и на собственных мозгах, в которых это самое намерение формировалось одновременно, было необычайно сложной и легко выводящей из себя задачей. Это напряжение каждый раз было сродни тому, что испытываешь в момент решения какого-нибудь логического парадокса, что требовал свести начало и конец. Но постепенно я приноравливался к этому умению.

Незаметно подкрадывался вечер. Источающийся шлейф от материи кренился в небо. Последнее время я ориентировался по нему, как по наручным часам. Ночью эта призрачная стрелка тянулась на запад. В полдень – на восток. На рассвете она уходила прямо в землю, а на закате подпирала темнеющий небесный свод. Мое влияние на нее не распространялось, равно как и на солнечный свет, однако с ним у нее не было ничего общего. Ее я воспринимал исключительно алиеноцептивно. И то, только когда по-особому навострюсь.

Усталый, но довольный, я брел к себе домой. Миновал ежевичные плантации, пересек огромную живописную поляну и, наконец, вторгся во мрачные владенья хвойного леса. Здесь всегда было так тихо и умиротворенно, как в гробнице. Здесь не было ни души. Столько раз я уже в этом убеждался, что последнее время к предостережениям алиеноцепции почти не прибегал. Я в целом от нее уже успел устать еще когда жил в городе.

Только поначалу, когда она только открывала передо мной новые, недоступные человеческому глазу миры, я мог часами не выходить из этого режима восприятия. Но время шло, все новое и непривычное приедалось. Я стал забывать, как выглядит игнорируемая мной реальность и, как следствие, страшно по ней изголодался. Мне больше не хотелось попусту отвлекаться от созидания здешних красот, тем более что повода для этого не было. Как и общественности, здесь не было ни малейшего повода и для паранойи.

Поэтому в этот раз у меня едва не встало сердце, когда я вел затуманенным взором по монументальным деревьям и случайно наткнулся взглядом на чью-то неподвижную фигуру. Традиционный сине-красный наряд, длинный подол. Светлые волосы, легковесно ниспадающие на правое плечо. Большие и застывшие голубые глаза, как у вспугнутой лани. Маленький, чуть приоткрытый алый рот. Девушка, очень молодая, она молча смотрела на меня широко распахнутыми глазами и не шевелилась.

Переборов оторопь, я отвернулся и дернулся было идти дальше. В голове проносились панические идеи о срочном переносе трейлера в самую глухую чащу, как можно подальше, а еще лучше в совсем другой лес. А что если она здесь не одна? Вдруг меня тогда все же видели на плантации… Или когда пролетал над ячменным полем… Что если они уже оцепили весь лес и ищут меня поодиночке? Они что-то знают?..

Я шел как ни в чем не бывало вперед, но сам искоса поглядывал на нее, внутри меня все скручивало. Но она не двинулась с места. Ошеломленная не меньше моего. Должно быть, увидеть меня она не ожидала. Я остановился и чуть более осмысленно уставился в ответ. Почему она не бежит или, на худой конец, не закричит? Выглядел я дико. Босой и грязный, в одних штанах, на лоб падали спутанные черные космы, а лицо заросло жидкой бороденкой. А она так разглядывала меня во все глаза, что я на какой-то момент даже смутился.

Незаметно для себя я подошел ближе. Глаза ощупывающе бегали по ней. Обычная девушка, ничем не выдающаяся фигура, простодушный взгляд, но… Что-то в ней было волнительно прекрасным… Может, этот откровенный интерес в голубых глазах или свежесть, которой дышала ее молодая кожа? Или эти сильные, густые и, в то же время, легкие, как перистые облачка, лучащиеся светом волосы, что не нуждались ни в какой укладке или красителях для порабощения мужских сердец? От нее сквозило чем-то заповедным… Тем, что общепризнанно нельзя трогать в виду того, что оно не способно ни решить, ни постоять за себя самостоятельно…

Лес дышал глубокой тишиной. Мягко, как изголовье кровати, поскрипывали сосны. Моя рука невольно, по-клептомански дотянулась до ее лица. Кожа еще щек была податливой, горячей. Скользнувший по ней палец оставил за собой румяный след. Она немного отстранилась, ее взгляд робко сместился мне куда-то в ноги. Мне стало жарко, будто я шел через пустыню. Я забыл обо всем на свете. Про Айсберг, про общественность, про что угодно и даже про самого себя. Я стал восприятием этого мига. Я весь превратился в действие. Бесповоротное и единственно верное.

Лихорадочно запустив руки под подол ее платья, я нетерпеливо сгреб ее под себя. Мою зачерствевшую, ошпаренную арктическими водами кожу буквально ожгло теплом и мягкостью ее округлых бедер. Я погрузился в нее как в колыбель – устало от всего мира и без оглядки. В моей груди клокотало как в жаровне, ужасно не хватало воздуха. Легкие затопило тягучим, как патока, сладостным ароматом ее локонов, в которых затерялось мое лицо. Этот момент был слишком невыносим, чтобы продолжаться вечность…

Абсолютно опустошенный, я быстро приходил в себя. Шею все слабее прогревало замедляющееся дыхание придавленной мной саамки. Никогда я еще не получал желаемого так быстро. Никогда. Меня переполнял жгучий стыд. Резво вскочив, я заправил штаны и, ни разу не оглянувшись, унесся в свое логово на дереве. Я очень жалел, что моим способностям не было подвластно время, которое я сейчас мечтал повернуть вспять. Что же я натворил…

Глава 34. Абсолютное оружие

Я всегда боялся любой ответственности. Избегал. Просто я был слишком ответственным человеком, чтобы ее на себя брать – ведь мне доподлинно была известна цена ее исполнения. А как же я ненавидел чужие ожидания – неистовые и ничем не неподкрепленные, которые одно время так любили взваливать на мои плечи родственники, однокурсники и вообще все кому не лень… Да даже от одних лишь предположений о направленных на меня ожиданий посторонних людей уже становилось неуютно. Конечности и язык сковывало от чужих представлений о том, каким я перед ними должен быть…

Чего уж говорить о произошедшем с незнакомкой, для которой, готов поспорить, подобный исход оказался настоящей неожиданностью. Неожиданностью вдвойне, так как сразу после случившегося я исчез из виду. Ведь я не хотел, чтобы она ждала от меня чего-то дальше. Но бегство не освобождало от ответственности. Ответственность не оставалась там лежать, брошенная. Она следовала за мною по пятам, с укоризной глядя навстречу моим мыслям. Я был в ответе за эту девушку.

Кто знает, быть может, ее народ традиционно такое не приемлет и для них она теперь опороченная… А вдруг у нее была помолвка с ранних лет? Что если из-за меня она теперь не найдет себе места под солнцем? В ответе за это буду только я и моя проклятая минутная слабость.

Эти мысли ежесекундно терзали меня, и я пытался себя отвлечь приглушенно играющим магнитофоном. Переезжать я не стал. Послонявшись по лесу несколько дней, я убедился, что охоту на озабоченного отшельника никто не объявил. Девушка исчезла, от нее остался только развороченный ковер из опавших сосновых иголок. Постепенно я успокаивал себя мыслью, что все забылось, а молодая саамка осталась цела и невредима, и вообще у нее хватило робости запереть то происшествие в сокровенных покоях своей души. Как будто ничего и не было. Дышать становилось легче.

Вскоре я продолжил свои вылазки в близлежащие окрестности, тренировки мозга возобновились. Синергетический эффект воздействия на моторную кору стал сглаженным – его я отточил до такого автоматизма, что уже сходу мог заставить дрожать небольшое взгорье.

Вместе с этой практикой я неизбежно заинтересовался и соседними участками своего мозга. Ковыряние в собственном сером веществе действительно нагоняло жуть. Раньше даже от одной мысли об этом можно было поперхнуться, но сейчас я бесстрашно ощупывал вниманием все эти бугры и извилины, а на одном участке даже надолго залип, отслеживая раз за разом странную, рекурсивную закономерность накатывающего внутри меня удивления точь-в-точь в момент, когда вспыхивал этот самый участок.

Также мне показался любопытным перешеек между полушариями. Кажется, его называли веретенообразной извилиной, и он отвечал за распознавание человеческих лиц. И не только… Именно благодаря нему нам чудились лица в облаках, жуткие гримасы в темной листве и неявные улыбки в россыпи горных пород. Мощный инструмент для опознания себе подобных. Его я на свой страх и риск решил изолировать.

Каково же было мое удивление, когда на обложке кассет среди пестрых и сочных красок я не смог вычленить взглядом лицо самого певца. Я узнавал детали одежды, широкий воротник, волосатую грудь, гитарный ремень… Стало быть, выше находилась голова, и я различал ее черты, видел крючковатый нос, угадывал большой, выпяченный подбородок… Но мне не удавалось свести это воедино. Будто я смотрел на узоры, а мне предлагали изобличить запрятанный в них портрет. Но тщетно.

Вспомнив про сверток газеты в шкафчике, я ее достал, нетерпеливо расправил, пролистал и опять-таки не увидел нигде лиц. Но они определенно должны быть! Я видел прямоугольники фотографий, что играли черно-белыми цветами, узнавал геометрические очертания ландшафтов, зданий, одетых и сидящих фигур, но все были безликими. Абсолютно незаметными, пока случайно не наткнешься и не узнаешь какую-нибудь деталь, подозрительно свойственную человеку. А ведь в сломанной душевой трейлера, кажется, было зеркало…

Еле сдерживая волнение, я метнулся туда, наскоро протер стекло ладонью и стал вглядываться.

То, что я видел, не было ни на что похоже…

Нечто отдаленно напоминающее бровь шевельнулось. Я дернулся от неожиданности…

Я не думал, что это… будет моим лицом?! Раз здесь бровь, значит тут… Зеленые пятнышки задвигались в такт моему бегающему взгляду. От изумления у меня глупо приоткрылся рот. По-крайней мере, как бы со стороны я допускал, что выгляжу сейчас глупо, но в зеркале лишь заиграла новая краска, новые очертания чего-то, явно походящего на рот.

Отшагнув назад, я попытался сфокусироваться на своем лице, но… Я был частью пейзажа, отраженного за моей спиной в окне. Не было в этой картине чего-то выделяющегося или фонового. Все было единым целым. Наверное, так меня привыкли видеть со стороны все… Кто не был человеком.

Потрясенный до глубины души, я возобновил работу веретенообразной извилины. И в зеркале тотчас проявилась персона. Центр изображения. Я себя узнал.

Хоть и самоидентификация вернулась наряду с узнаванием других, меня все равно не покидало странное чувство, как если бы краешком глаза я взглянул на суть. Некую обескураживающую правду. Для материи было все едино. Некоторое время я еще подавленно сидел на своем матраце.

И тут меня осенило. Я ведь могу это использовать! Еще в водоеме мне приходила мысль попробовать стать невидимым. Тогда я колдовал над магнитным полем вокруг себя, не отрывая взгляда от водной глади. По идее, это был единственный мне доступный способ косвенно повлиять на солнечный свет. Воздух вокруг меня неслышно дребезжал и потрескивал, но отражение, к моему великому разочарованию, никуда не девалось.

Но ведь, если так подумать, невидимым я хотел становиться только для тех, чье восприятие имело смысл и несло за собой последствия. А значит, необязательно было экспериментировать со светом! Куда проще было вмешаться в мозг того, кто на тебя смотрит. Конечно, ровно до тех пор, пока не подам звук и не шевельнусь или не замру на виду, тем самым выдав себя очертаниями, которые неизбежно натолкнут на мысль, что я являюсь человеком. Догадайся я про это раньше, то убегая из Айсберга, явно отделался бы меньшей кровью.

Чуть погодя я добрался и до вестибулярного аппарата. В нем колебалась жидкость, эндолимфа, что под воздействием гравитационных сил перетекала с места на место в зависимости от положения, которое примет голова или тело в целом, тем самым, беспрестанно осведомляя мозг о том, где было небо и земля. Это было сердцем равновесия и, как и сама физика, работало без осечек. И без него опорно-двигательный аппарат ничто. Ведь от усилий без верно избранной их точки приложения толку не было…

И в этом я убедился сам, когда слегка сместил жидкость в сторону правого уха. Тотчас мое тело рефлекторно отклонилось в противоположную сторону, левая рука невольно вцепилась в матрац, а меня самого не покидало тревожное ощущение, что мой домик опасно накренился, а донная поверхность всех наполняющих его предметов, как оказалось, была заранее смазана суперклеем. Конечно, это было до смешного субъективно…

Когда же я сместил всю жидкость вверх, то чуть не закричал. Вжался в матрац и ведь действительно ожидал, что вот-вот сорвусь и упаду на потолок, а трейлер, удерживаемый лишь ветками, да веревкой, от моего падения дернется и рухнет в небо, как в бездонную пропасть.

Но самый непередаваемый эффект я ощутил, когда жидкость растеклась по всей внутренней выстилке вестибулярного аппарата. Такое ощущение в принципе нельзя забыть, да и воссоздать при обычных условиях. Наверное, именно так чувствовали себя частицы, угодившие в черную дыру. Абсолютно со всех сторон меня окружало притяжение. Меня тянуло во все стороны сразу, и я даже не знал, какое положение принять. Я просто ждал, когда меня разорвет на части. И если бы не колышущиеся от ветерка розовые занавески, то я бы решительно отказался даже просто предполагать, где пол и с какой стороны на самом деле светило солнце.

Вернув эндолимфу во власть обычной гравитации, я обнаружил себя валяющимся под газовой плитой, а свои ноги – подпирающими краешек столешницы. Приняв вертикальное положение, я окинул взглядом перевернутый матрац и разбросанную по всему полу утварь. Вот это да… Это определенно следует занести в арсенал моих фокусов над людьми. Я расхохотался, мое настроение подскочило…

Кстати, настроение… Я нерешительно ощупал вниманием свое прилежащее ядро. В тот раз я деполяризовал его своему другу, и тот испытал гремучую смесь эмоций и неизгладимых впечатлений. Должно быть… это будет весьма и весьма занятно… Нет!

Я одернул себя. То ли навязываемое с самого детства отторжение всего, что только было связано со психостимуляторами, то ли банальный страх перед неизвестным… Но что-то будто предостерегло меня… Интуитивно я осознавал, что это ядро являет собой камень преткновения любых человеческих мотивов, от коллекционирования жучков до материнской любви. Только оно по-настоящему движет нами… И найдя окольный путь его стимуляции, отпадет надобность делать что-либо вообще… Все потеряет смысл… Нет, нельзя.

Твердо сглотнув, я мановением руки прибрал разбросанные вещи.

*

Откинувшись спиной на травяной холм, я лежал на берегу речки и лениво играл с форелью. Та всплывала брюхом оттого, что в полукружных каналах ее крохотного мозга гель равновесия стекался вверх. Рыба сходила с ума, плеща хвостом на поверхности, летели мелкие брызги, некоторые из них мне прямо в лицо, но что-то всякий раз заставляло их остановиться и опадать на траву мне в ноги.

А ведь ее можно обжарить, – мелькнуло в моей голове. – А то все грибы, да грибы…

Рыба перестала биться и умиротворенно забылась в вечном сне. Проплыв по воздуху, она шмякнулась мне под руку. Небольшой праздничный ужин в честь… скажем, в честь моих новых открытий!.. Теперь, когда я могу потряхивать горы, уже можно задуматься о встрече с Айсбергом. Вернусь к ним и потоплю к чертовой матери весь остров! Спасу людей от такого, чего им бы даже в голову и не пришло… Точнее, как раз таки бы и пришло, ведь в этом и была вся грандиозная задумка Айсберга – внедрить каждому по отдельности прямиком в голову блокаду всех непростительных желаний и затей. Ментальный полицейский, что накидывает на руку браслет прежде, чем в ней проклюнется хоть малейшее злонамерение.

Хотя… На самом деле, все же глупо спорить с тем, что эта идея казалась взвешенной и рациональной, но какой ценой… Да и пришла она в голову человека, чей отец пал жертвой необоснованной агрессии какого-то маргинала. Да и надо признать, судьба обидела его не только этим. С самого детства быть парализованным и безнадежным в глазах матери, которая сразу после его рождения ушла… Такое могло бы заставить всерьез задуматься над всем человечеством кого угодно… Его можно было понять, тем более, что…

Я резко тряхнул головой, старательно отгоняя эти мысли. Взгляд уткнулся в свежую, поблескивающую на солнце рыбу, я ухватился за спасительную мысль о том, как буду ее жарить… Прорезавшаяся было влага в глазах отступила… Кажется, еще нужно было где-то раздобыть пряностей, могла бы подойти и трава… И да, у меня же еще есть соль, и вдобавок можно попробовать натереть ее сосновым маслом и… С нарезанными тонкими ломтиками грибами должно выйти прямо-таки непревзойденно… Да!.. Так и поступим.

*

Домой я возвращался воздушным рейсом. Бесшумно несясь над самыми верхушками вековых сосен, я крепко держал в руках пойманную форель и пучок пряных трав. Внезапно мой алиеноцептивный сонар что-то засек. Окрестности показались щемяще знакомыми. Замедлившись, я завис над густой кроной, всматриваясь вниз. Мое сердце задрожало, как у подростка на самом первом свидании. Внизу, чуть ли не в том же самом месте стояла она. Ее ладони были сцеплены и поджаты к груди. Девушка быстро и испуганно оглядывалась на любой шорох.

Я с грохотом приземлился неподалеку. Она резко обернулась, на ее лице застыл ужас, голубые глаза неверяще округлились. В слегка поджавшихся веках мелькнуло отчаяние. Неотрывно глядя на меня, она робко, чуть ли не боязливо приблизилась, во всем ее виде по-прежнему читалось какое-то странное неверие происходящему. Уж не тому ли что я прямо с неба свалился… Или не верила, что встретит меня вновь? Это было то самое место нашей первой встречи… Неужели она пришла ко мне? Сколько же она здесь простояла… Меня словно окатило жаром, я был растроган…

Порывисто шагнув, я протянул руку к ее шее, лицу. Оно было девственно чистым, гладким, безумно молодым, его хотелось жадно трогать и ощупывать, как сокровище, которое принадлежало только мне. Я откровенно наслаждался, во все глаза разглядывая ее белоснежный лик и не замечая ни единого изъяна. Я буквально чувствовал, как мои зрачки стали огромны, как бездонные кратеры, как рты умирающих в пустыне, что с жадностью распахнулись и хлещут без остановки этот визуальный нектар. Ее же глаза, чуть подрагивая ресницами, прикрылись, а спелые губы растянулись в неуверенной улыбке. Ладонь ее нежно покрыла мою.

Не в силах сдерживаться больше, я развернул ее спиной, задрал подол платья и вжал лицом в дерево. Медленно повел широко раздутыми ноздрями вдоль пробора ее белокурых локонов, отчего мои легкие от истомы будто свернуло узлом. Ее нижняя губа отпала, а на скуле проявилось розовое пятно. Я вжал ее в дерево так, словно хотел об него расплющить. Используя его как опору, я хотел занырнуть в нее как можно дальше и глубже, чтобы там, на самом дне, уже захлебнуться от преисполнявших меня чувств.

Но это падение в глубину было бесконечным, как в сингулярность, мне не суждено было достигнуть ее дна. Но я и не хотел. Я страстно не хотел достигать того, к чему в данный момент так слепо стремился, ведь это означало бы конец тех самых толкающих к действию чувств. А чувства были смыслом нашей жизни, мы жили исключительно стремлением, а не его результатом, и потому втайне от себя всегда пытались любую финишную черту немного оттянуть. Совсем чуть-чуть, буквально чтобы ее уже видеть перед носом, но все еще бежать, бежать, нестись на всех парах, задыхаясь от экстатического вожделения близкой победы, но… Миг не может быть вечен…

Я чувствовал себя эмоционально ограбленным. Мысли прояснялись, а заглушающие их чувства блекли, как солнце в позднюю осень. Опомнившись, я отлип от прижатой к дереву саамки. Она по нему бессильно сползала. Я хотел ей что-то сказать, но спохватился, что между нами языковой барьер. Да и что я мог сказать…

Быстро подхватив с земли брошенную рыбу, я прыгнул в небо прямо с места. Ветер грубо затрепал мою длинную, отросшую шевелюру, а штаны сползали, так что приходилось держать ноги раскинутыми. Летел я на пределе своих сил, словно за мной по пятам гналось нечто неотвратимое. Но чем безогляднее я сосредотачивался на полете, тем сильнее отставало то, что меня преследовало. К моменту, когда вдалеке белым пятном забрезжил трейлер, в моей голове уже не осталось ничего, кроме гуляющего в ней прохладного ветра.

*

Но почему я это делал? Уже во второй раз я позорно сбегал, как зверь, гонимый древними инстинктами. И это я, что обычно часами сидел и возвышенно размышлял о природе человека и о властвующей над телом силе воли – этой пресловутой воли просто не стало, когда я встретился глазами с саамкой. Теми самыми глазами, в которые мне теперь уж точно будет стыдно посмотреть. А возможно больше и не придется… Вряд ли она станет возвращаться после столь холодного приема. Мне хотелось немедленно вернуться туда, нагнать ее, пока она не покинула территорию моего леса… Но я так долго препирался самому себе, что когда уже решился, было слишком поздно. Окрестности уже поглотила тьма, и из окна трейлера глазом уже было не различить стоящие поодаль деревья. Наверняка она уже у себя дома, с родными, робко отмалчивается на их будничные расспросы или лежа грустит, взглядом уткнувшись в темный брезент.

С другой стороны, а что бы произошло, если бы я остался? Мы бы пошли к ней, и о чужаке зажужжало все их поселение. Или мы бы пошли ко мне, в мою убогую, холостяцкую лачугу на дереве, где даже одному бывает тесновато. Хотя вряд ли бы меня смущала теснота, ведь я бы не выпускал ее из своих объятий… Куда вероятнее, что ее смутило бы отсутствие поднимающих к домику ступенек или еще какой веревки. Впрочем, она уже должна была обратить внимание на то, как именно я сегодня появился и как исчез, так что она наверняка догадывается, что человек я не совсем обычный… Она точно не сможет в себе это держать. Ох и зря я все это затеял…

Очертания вещей в комнате становились размыты, как в тумане. Я раздраженно протер глаза, но ничего не изменилось. И тут меня подбросило, как ужаленного. Рыба горит! Я настолько погрузился в мысли, что забыл о своем праздничном ужине. И нос, как назло, отклонял подкрадывающуюся к нему гарь, чтобы я не отвлекался от самокопаний.

Подбежав к плите, я проворно выключил газ, но было уже поздно. Мрачным взглядом мне лишь осталось констатировать необратимое обугливание нежного мяса форели, которое теперь больше походило на свернувшийся комками деготь. Отворив окошко, я швырнул со сковороды ее дымящееся содержимое во мрак. За ним протянулся дымовой хвост, что слабо выделился в свете звездного неба. Я невольно замер, зачарованно глядя на растворяющийся в темноте след. Клянусь, мне это кое-что напомнило!..

Посмотрев на зажатую в руке сковороду, я уловил шлейф, что ориентировал меня во времени. Сейчас он застыл своей призрачной стрелкой на полвторого, незаметно кренясь в сторону запада. Но почему она никогда не смотрит на юг или север… Всегда только одна плоскость… Вдоль солнца.

Задумчиво посмотрев на то место, куда обычно вечером садилось солнце, я медленно перевел взгляд на уже почти растаявший дымовой хвост от сгоревшей рыбы и снова на шлейф от сковороды. И внезапно с холодком понял что это. Ни компас, ни еще какая-либо тень. Это скорость. Это вращающаяся Земля.

*

Наша планета бороздила космические просторы, вращаясь вокруг Солнца, а также вокруг своей оси. Этим была обусловлена смена дня и ночи, лета и зимы, это объясняло круглогодичное удаление и разрастание яркой желтой точки в небе, что на деле была феноменально огромным космическим телом, размер которого можно было представить лишь в числах на бумаге. Не менее чудовищное расстояние разделяло нас, отчего этот монстр казался не больше маленькой блестящей монетки, застывшей где-то далеко вверху. И за этот довольно-таки короткий срок мы наворачивали полный оборот вокруг нашей необъятной звезды. Страшно представить, с какой же скоростью мы неслись сквозь эту вечную тьму, чтобы успеть, однако астрономические подсчеты оглашали следующие цифры – тридцать километров в секунду.

Само собой, все населяющие Землю объекты имели ту же скорость относительно того, что было выше неба. Но мы этого не чувствовали, это никак не сказывалось на нас внешне, потому что так было всегда, мы давно стали частью этого летающего шара, так как скорость его не менялась никогда, а чуть изменись – мы непременно об этом бы узнали и это было бы последним, что мы успели бы узнать.

Так значит, шлейф этот был ничем иным как напоминанием о пустоте, что окружала… Нет… Пронизывала нас. Она была нашим неизменным фоном, который не учуять и не испытать на себе, пока ты во власти гравитационного поля Земли. Но гравитацию я был способен локально обнулять. Уж не потому ли я был способен видеть эти следы?!

Эта мысль не давала мне покоя, я страстно ждал наступления дня, потому как шлейф уже ушел под углом сквозь землю. Я ждал, когда он снова начнет смотреть точно в небо или хотя бы на восток. Я должен был попробовать на ином уровне отменить действующие правила на материю. Все, на что я воздействовал, теряло восприимчивость к притяжению Земли, но оно не теряло развитую благодаря ней скорость. А что будет, если обнулить и ее? Страшно подумать! Но оттого нетерпеливей я мерил шагами комнату…

В какой-то момент от моих шагов трейлер предательски дернулся и заскрипел, медленно съезжая по просевшей ветке. Не желая вникать в расчеты, я быстро заставил листы металла на корпусе частично отслоиться и обвить сосновый ствол. То же самое я наспех произвел и с подвесками, намертво зафиксировав трейлер, буквально пригвоздив его к дереву.

В полдень я уже сидел на лесной поляне, нервно отрывая лепестки у растелившихся по траве незабудок. С собой я взял ту самую чугунную сковороду, предположив, что эта скорость ей будет нипочем. Чем прочнее предмет и чем меньше его площадь обтекаемой поверхности, тем больше шансов, что он уцелеет и тем дальше пролетит. Так я думал. Воткнув ее рукояткой в трухлявый пень, я отошел на приличное расстояние и, конечно же, как можно дальше от линии, вдоль которой тянулся шлейф. Ведь по идее, максимальное ускорение здесь будет исключительно на старте. Не сковорода разовьет скорость, а сама земля пронесется под ней вместе со всем, что попадется навстречу – оно то и будет собою тормозить…

Теперь необходимо понять, на чем именно мне стоило сосредоточиться. Как не замедлить, а именно разом лишить предмет всей его земной инерции. Навострившись, я отчетливо воспринял призрачный хвост, тянущийся за сковородкой. В ней была заключена сила, не такая явная, которую я наблюдал у любого летящего, падающего, движущегося по своей или чужой воле объекта. Она не варьировалась, отражая текущий кинетический импульс, а была неизменна, абсолютно одинакова у всех, кто находился на территории Земли…

Я не знал с какого края к этой силе подобраться. Своей неявностью она будто насмехалась надо мной. В ней была потусторонняя загадка, как в отражении в зеркале, которое смотрит на тебя испытывающе или с иронией или с выжиданием, и ты в какой-то момент ловишь себя на безумной мысли, что по ту сторону кто-то есть и он, детально копируя твои движения, никогда себя не выдаст и всегда так будет на тебя смотреть, видеть тебя насквозь, вместе со всеми твоими срамными и потаенными мыслишками, а ты так никогда и не докажешь, что это может быть чем-то большим, чем обыкновенное преломление лучей. Но при этом глупым казалось допускать, что отражение внезапно вскрикнет и вытаращит на тебя глаза…

…равно как и ожидать, что скорость, уже давно не имеющая в себе импульса и слившаяся в единую гармонию с вращением планеты, вдруг пропадет, отщепится от целого, воспротивится…

Ответ крылся в пустоте. Я должен был ее представить, прочувствовать. Я должен заставить сковороду слиться с ней в одно. Хотя бы зацепиться за нее на мгновение, вобрать в себя ее бесконечную легкость и мертвый покой…

За прикрытыми веками полыхнуло так ярко, что день вокруг на миг превратился в ночь. Вместе с этим раздался хлесткий взрыв, как от молнии, и мне в лицо ударило горячей волной воздуха, вперемешку с травой, комьями земли и раскаленной влагой. От неожиданности я грохнулся на лопатки и, перекатившись через голову, дико осмотрелся.

На месте, где стоял пень, была неглубокая, но обширная, черная воронка, над которой оседал туман из древесных опилок и дерна. В той стороне, куда смотрел шлейф, образовалась шипящая прогалина. Деревья, что раньше стояли на ее месте, попросту исчезли, а соседние выглядели так, будто пережили лесной пожар. У тех, что стояли ближе всего, на остатках закоптившейся коры все еще тихо пузырилась какая-то темная жижа.

Однако метров через двадцать прогалина терялась. Дальше стояли нетронутые деревья, и испуганно подрагивала трава, которой невероятно повезло, что сковорода не была из более тугоплавкого материала. Но чтобы двадцать метров воздушного сопротивления полностью испарили кусок чугуна?.. Это же какой фантастической должна быть скорость…

Я медленно вникал в происходящее… Во-первых, у меня получилось! Во-вторых, это означает, что я был абсолютно прав насчет происхождения этого шлейфа. А значит, мне в самом деле доступна скорость нашей планеты, которую я теперь мог обратить против любого, кто на ней был… Тридцать километров в секунду… С ума сойти! Это невозможно даже просто вообразить… Надо еще пробовать! Я хотел с высоты птичьего полета увидеть эту скорость хотя бы со стороны, хотя бы ее начало… Нужен самый прочный предмет из всех, что здесь только найдется!

Недолго думая, я сорвался в небо и полетел к скалистым берегам.

*

Пустошь сотряслась от ударной волны, по очертаниям ландшафта пробежала заметная рябь. Яркая вспышка на мгновение ослепила все вокруг, едва не воспламенив черствый мох и обветренные кустарники, также озарив собой низкие, слоистые облачка, над которыми я завис и изумленно наблюдал за произошедшим.

Цельный обломок гранитной породы размером с дачный домик прямо на моих глазах прочертил собой всю местность и исчез за небосклоном так быстро, что можно было подумать, будто он оттуда только что и прилетел. Огненный след и разрушения, которые он после себя оставил, возникли словно в один момент, что прямо подо мной, что там, далеко, за восточным горизонтом, где он уже терялся из виду. Воистину неизмеримая скорость. Я летел по следу, вдоль этой длиннющей ссадины в пространстве и с трепетом оценивал ту катастрофу, которую она нанесла земле.

Точь-в-точь как по барханам подтаявшего мороженого проводят языком, так и пологие холмы, которым не посчастливилось первыми собою тормозить огромный камень, попросту слизнуло. Вода во вскользь задетом колене реки все еще бушевала, вскипяченная.

Дальше маревый след, как от взлетающего самолета, понемногу уходил в небо – земному притяжению не хватило сил изогнуть его в дугу – и кроме как встречного воздуха, серьезных препятствий ему больше не попадалось. Однако сама земля под ним будто пошла складками.

И без того редкую растительность повыдергивало словно от промчавшегося здесь смерча. Деревья в начинающемся чуть дальше мелколесье отклонились в стороны, как намагниченные. Те, непосредственно над которыми пронесся камень, вообще прильнули к земле или сломались или их выкорчевало вместе с жирными пластами земли и они застревали в выживших соседних кронах. Ударная волна была настолько сильной, что эта изуверская просека простиралась вплоть до самой опушки, которая плавно перерастала в бескрайний пустырь. По нему я уже шел, с тихим ужасом вглядываясь в обезвоженную, огрубевшую от постоянных ветров почву, что умудрилась глубоко просесть прямо под еще витавшими остатками дымного следа, хотя тот уже был не меньше чем в пятидесяти метрах над ней.

Рассеянно бредя по пустырю, я вдруг с холодком вспомнил, что не только планеты движутся вокруг Солнца, но и само Солнце… Сам Млечный путь должен был вращаться вокруг чего-то уж совсем непостижимого воображением. И, тем не менее, тени от его инерции тоже где-то должны быть. Но сколько бы я не тужился, не внюхивался в подноготную и без того тончайшего мира тонких материй, теней от инерции вселенский скоростей я не ощущал. Скорее всего, они были настолько большими, неохватными, что мне, равно как и муравью рядом с ногой гиппопотама, попросту не хватало широты сознания это воспринять. И, честно говоря, оно и к лучшему. Несколько тысяч километров в секунду… Тут, боюсь, и сковородки хватит, чтобы откатить человечество до палеолита…

Наконец, пустырь прервался глубоким ущельем, из которого поднималось пыльное облако, а потом местность стала слегка наклонной, вдалеке замаячил рельеф непроходимых гор. Вокруг них стояла туманность, которую след пронзал и исчезал из виду. Преодолев ее двумя нетерпеливыми прыжками, я оказался по ту сторону облачной баррикады и от увиденного застыл прямо в воздухе – вершина была разворочена так, словно в нее угодил метеорит. По склону все еще осыпались мелкие обломки, а у подножия стоял грязевой заслон – оттуда до сих пор доносились раскаты грохота. Каково же было мое удивление, когда облетев пробитую вершину, я обнаружил, что попадание было сквозным, а след, хоть и ставший на порядок расплывчатей, все же продолжал кренить свое – низкая облачность скрывала его дальнейшую судьбу, но я решительно полетел дальше. Я страсть как желал увидеть финишную черту приключений этой гранитной глыбы.

Я летел все дальше и дальше, а высота, не прекращая, возрастала. Алиеноцептивно я ощущал присутствие тяжелой пыльцы, что медленно оседала, впитываясь в перистые облачка. Облачков, кстати, становилось все больше, они темнели, и в них понемногу разгоралась междоусобица потенциалов действия. Чувствовалось, что внизу поднимается ветер. Скоро будет гроза. А конца следа еще даже не видно. Но тем сильнее меня обуяло нездоровое возбуждение. В моих руках было абсолютное оружие, мощь которого не получается измерить. Парой-тройкой таких запусков можно повернуть вспять любую армию или обрушить здание, да даже целый мегаполис, словно карточный домик. О чем уж тут было жалеть?!

Забывшись, я поднялся слишком высоко, ландшафт отсюда напоминал разноцветную мозаику. Где-то слева сверкнул высвободившийся статический разряд, мои волосы на голове вздыбились. Махнув рукой на дальнейшие поиски, я камнем полетел вниз. Меня переполняло ликование, мне так хотелось им с кем-нибудь поделиться. Сегодня-завтра я соберусь с духом и наведаюсь к директору Айсберга. И после этого отпадет нужда ежедневно проговаривать внутри себя преимущества отшельнической жизни. Уже на этой неделе я снова стану свободным человеком.

Погода портилась на глазах, но внутри меня будто зажглось солнце. Я быстро несся над берегами и равнинами, любовно окидывал взглядом проносящиеся под собой плантации и другие, облюбованные мной места, душистые поляны и интимный водоем, скрытый от всего мира за крутым утесом. Я знал, что вижу все это в последний раз. В сердце что-то екнуло. Если бы только произошла до нелепого невообразимая случайность, и я снова бы столкнулся с той девушкой в лесу… Если бы только был еще такой шанс, которого я не заслуживаю дважды, увидеться с ней, то я бы ее уже не отпускал. Я бы заключил ее в объятия и унес бы к себе в дом. Я бы показал ей все полюбившиеся укромные места, искупался бы с ней в том тайном бассейне. А если бы нам случилось застать северное сияние, которые в этих местах где-то должны быть, я бы непременно вознесся вместе с ней прямо к нему… Вот так ванильная глупость!.. Я неловко улыбнулся своим мыслям.

Небо хмурилось, тучи сгущались. Хоть и до вечера еще было далеко, в сосновом лесу было уже темно как ночью. Где-то вдалеке слышались раскаты грома. Моросил дождь. Такую погоду, честно говоря, я наблюдал здесь впервые. Шмыгнув, я опять уловил неуместный в лесу запашок хлора. Торопливо продираясь сквозь кусты, я пытался вспомнить место наших необговариваемых встреч. Конечно, вряд ли ее можно застать здесь в такую погоду, да и вообще… тогда я ушел, не оставив ни малейшей надежды на возвращение. Но я все равно верил, что увижу ее именно сейчас. Показались уже знакомые деревья. И тут до меня донесся чей-то голос, мужской. Даже, скорее, рык… Обеспокоенно прислушиваясь, я ускорил шаг, побежал.

Рычание повторилось. Теперь уже не было сомнений, что это зверь. От крайне дурного предчувствия в моей голове что-то сжалось, я будто забыл как пользоваться алиеноцепцией и потому бежал со всех ног как простой, ограниченный человек, которому необходимо увидеть все собственными глазами…

И перед ними предстала следующая картина. Над чем-то под деревом склонился огромный медведь. На звук моих шагов он развернулся всей тушей. Единственный глаз зажегся темным, бессмысленно злобным огоньком. Желтые клыки у старого знакомого были окровавлены. Под ним лежала она. Светлые, потемневшие от крови волосы разметались по земле. Лица не осталось, грудь измочалена, повсюду обрывки сине-красной одежды. Девушка была мертва. Рядом в уже намокшую от дождя грязь были вдавлены косолапым отпечатком два расплющенных яблока.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 35. Нирвана

Медведь люто взревел и ринулся на меня, но неведомая сила с такой скоростью зашвырнула его в небо, что мой страшный крик, последовавший за ним вдогонку, так и не догнал зверя. Через пару секунд он превратился в неразличимую точку, затерявшуюся где-то в черных тучах, из которых теперь уже лило, как из ведра.

Я неверяще смотрел на то, что от нее осталось. Мне жутко было подойти ближе, чтобы разглядеть… Узнать… Я просто стоял на том же месте, упрямо отказываясь верить в произошедшее. Но картинка не менялась. Она была правдой. В знак подтверждения она обрушивалась на меня снова и снова, как этот ливень. А в голове прокручивалась одна и та же мысль… Надо было с ней тогда остаться.

Найдя в себе силы, я все же подошел к тому, что от нее осталось. Вода уже почти смыла всю кровь, но картина оттого не становилась менее ужасающей. Я мог бы защитить ее от чего угодно в этом мире… Но только не от собственной безучастности… Почему раньше я не осознавал так четко, как сейчас, насколько опасно в одиночку бродить по дикому лесу? Почему я спокойно допускал мысль, что она здесь одна, только ради меня, в глуши, беззащитная? Почему я не убил этого проклятого медведя сразу в тот раз, на берегу? И там и здесь я не хотел ни во что вмешиваться, не хотел чувства ответственности… И теперь эти две упущенные ответственности столкнулись между собой, породив без моего ведома третью, самую тяжкую и невыносимую, которую уже невозможно было окупить. Я горестно покосился на раздавленные яблоки. А ведь она хотела сделать мне приятно… И я хотел. Вот только уже некому.

Выпрямившись, я отрешенно подумал, как поступить с ее телом. Похоронить? Как это глупо… Но мысль оставить ее на растерзание падальщикам была мне крайне неприятна. Но и под землей ее ждет то же самое. В любом случае распад. Бесповоротная потеря того чистого, заповедного, что заставляло замирать мое сердце. Или сжечь? Может так было принято в их племенах. И снова меня окатило леденящей волной раскаяния… Каково будет ее семье, когда она не вернется ни завтра, ни послезавтра, никогда…

Меня охватило отвращение. Ко всему. К ее семье, что так далеко ее отпускала. К похоронным обычаям, ритуалам, к их иссиня-красным нарядам, да и вообще к любым традициям в целом. К самому себе, за то, что позволил этому произойти. Я сказал себе, что той девушки больше нет. Осталась только оболочка, материя, любыми способами стремящаяся к энтропии. Так пусть же этот путь будет чистым и наикратчайшим…

Шлейф от ее тела смотрел точно в темное, грязное небо. Значит, сейчас закат. Даже не отойдя безопасности ради в сторону, я обнулил земную инерцию ее останков. По моим ушам будто ударили с двух сторон ладонями, от слуха остался жалкий писк. Глаза застлало красной пеленой, туловище занемело. Вяло шевеля конечностями, я не сразу понял, что барахтаюсь в луже и от контузии ничего не вижу и не слышу. Но я воспринял это состояние как спасительную негу, в которой не было места для вины и прочих тягостных мыслей. К сожалению, чувствительность быстро возвращалась. Сев, я обнаружил, что у дерева, под которым она лежала, снесло крон, а комель покраснел. Обрывки сине-красной ткани на земле съежились и закоптились. Мои руки, грудь и лицо тоже покрылись красной пыльцой. Все, что осталось от саамки.

*

От потрясения я даже на время забыл, как летать. Я едва не заблудился, каким-то чудом отыскав дом. Деревья вокруг него будто поменяли свое расположение, место казалось незнакомым до тех пор, пока не поднял глаза и, щурясь от падающих капель, не увидел угадывающийся среди ветвей родной борт моего трейлера.

Я не помнил, как смог забраться к себе в трейлер, но уже в нем обнаружил, что к контузии добавилось множество неприятных ссадин и заноз. Обшивка салона набухла от влаги, на полу хлюпали лужи, матрац хоть отжимай. Аккумулятор полностью разряжен. Единственным сухим местом, как ни странно, была душевая кабинка. И в то же время самым грязным, так как его я за ненадобностью ни разу не прибирал. Я залез в нее и схлопнул дверцу. Мне было очень плохо. Я не знал чем себя отвлечь, да и как назло обстановка в одночасье стала крайне удручающей. Можно было найти место и получше душевой, но я знал, что где я бы не оказался, там буду я. А именно от себя я сейчас и хотел скрыться – не казаться заодно с этим человеком, не быть причастным к его проблемам…

От воодушевления по поводу моих недавних открытий не осталось и следа. Весь этот грандиозный план по свержению Айсберга, который я с большим энтузиазмом прорабатывал в уме все эти последние деньки, сейчас казался чем-то мелким, незначительным. Подростковым бредом. Я отмахнулся от него, как от докучливой мухи, что напоминающее о себе жужжала. Лучший друг, родной дом… Нависшая над человечеством угроза… Неразрешенная загадка… Все эти слова сейчас были лишены прежней силы, они ни к чему меня не побуждали. Во мне будто не осталось ни одного мотива, все казалось таким ничтожным… таким бессмысленным. Я пытался найти в голове хоть одну мысль, за которую можно было ухватиться, дать ей себя завлечь… К моему горлу тошнотворным комом подкатывало отчаяние. Неужели больше не было к чему стремиться?! Ради чего я сейчас живу?! Ради самого процесса?! Так почему ж он столь невыносим…

Я осекся. Мотив, стремление, ну конечно… Мне нужны были сейчас не они, а то, что благодаря их наличию вырабатывается… Я с трудом нашарил внутри своей головы прилежащее ядро, которое сейчас практически не подавало признаков жизни, и, не колеблясь, мощно простимулировал его.

Последнее, что я видел, это вспышка, разрастающаяся из его сердцевины, а затем меня будто выбросило из алиеноцептивного сосредоточения. Глаза жадно распахнулись, мне стало очень тесно внутри тела, и я вскочил, но жестоко ударился головой о хрустнувший притолок кабинки и грохнулся обратно. Боль растекалась по голове как разбитый яичный желток, как тепло от летнего солнца, как любящая рука, разглаживающая волосы…

Моргнув, я вдруг пришел к выводу, что здесь не так уж и плохо, даже отлично… Это место напоминало мне пышный альков, а по ту сторону грязного стекла кипел жизнью мегаполис. Там дождь, а здесь тепло, но надо теплее, теплее… Ерзая по скользкому поддону, я пытался поджать к себе колени и укутаться руками, словно одеялом. Это было так приятно, как вернуться с учебы в мрачный, гадкий день, раздеться и нырнуть в прохладную кроватку, устроиться в ней как можно мягче…

Теплее не становилось. Но я чувствовал, что на верном пути и вот-вот приму самое удобное положение в своей жизни. Да и вообще, с чего вдруг взял, что мне холодно? Я наоборот хотел вобрать упоительную прохладу этого места. И почему я только не додумался здесь жить раньше…

А как я сюда вообще попал?.. Должно быть, искал то самое место… Что ж, отрицать глупо, именно его я здесь и нашел. Осталось только лечь поудобнее… И я продолжал с блаженной улыбкой вертеться, сучить ногами, пытаясь устроиться в этой тесной и изгаженной душевой. Через некоторое время движения замедлились, улыбка с лица сползла. Я озадаченно уставился на стеклянную створку, всю в желтушных разводах, затем себе под ноги. Поддон своим видом стойко напоминал полы в общественном туалете.

Вылезши из кабинки, я снова увидел затопленный трейлер, разбросанные вещи, дергающуюся от завываний ветра шторку и сразу вспомнил все так живо, как в первый раз. Мне захотелось умереть. Лишь бы этого всего не видеть, не помнить. Стоп. Так я же могу стереть себе кратковременную память! Уже было обрадовавшись, я горько спохватился. Прошло достаточно много времени, да и эмоции были слишком сильны… Воспоминания уже успели эмоционально закрепиться. Потеряв память, я тут же попытаюсь вспомнить, что же произошло, почему я дезориентировался, что этому предшествовало. И ведь поднапрягшись, действительно вспомню. А заведомо запретить себе лезть в воспоминания нельзя, ведь сам по себе запрет представлял бы из себя причину, по которой он был установлен и потому, наткнувшись на него, я тут же выйду на то, что за ним стоит. С самим собой в такие игры, увы, не поиграешь. Остается только одно…

Я выжал все соки из прилежащего ядра, как пену выжимают из взмыленной губки. На миг показалось, что мои глаза разъехались в стороны. Предметы в салоне стали непропорционально большими и по краям моего обзора они будто запрыгали. Я увернулся от всколыхнувшейся занавески и влетел лицом в раковину. На затылок посыпалась посуда. Забарахтавшись, я растянулся на полу и почти вслепую, разгребая руками мутные лужи, пополз к матрацу. Зря я опасался, что он испортился. Он стал только лучше, интереснее. При нажатии на него в ямках появлялась переливающаяся красками цвета водица, а в воздух поднималась утолительная влажность. Мне чертовски нравилось ее вдыхать. Так просто и так волшебно дышать. Не было ничего прекраснее дыхательного акта! Альвеолы в легких раздувались свежестью и тут же нетерпеливо освобождались, выталкивая из себя обесценившийся газ, чтобы немедленно вобрать в себя порцию нового. Никогда еще мне не было так хорошо! Я полностью отдался этому процессу. Какое же это счастье – просто дышать… Неожиданно для себя я обрел смысл жизни.

И пусть путь к нему был извилист и местами тернист, полный ложных и ни к чему не ведущих размышлений, но, в конце концов, величайшее осмысление таки произошло. То, что я воспринимал как данность, на что никогда толком не обращал внимания и было самым ценным, основоположным в этой жизни. Вся эта беготня, интрижки и борьба за социальный статус, искусство и вечные поиски чего-то, да хоть того же удобного места, в котором можно было бы спрятаться от остального, все это уже не имело значения. Дышать можно было везде. Главное, чтобы это происходило…

И это происходит, это происходит, – как заведенный повторял я внутри себя, а на мои глаза наворачивались слезы счастья… Я нашел то, за что необходимо держаться… Вдох-выдох…Вдох-выдох…

Вдох-выдох…

*

Жиденькая, едва прорезавшаяся травка сминалась под моими уныло волочащимися ногами. Вокруг возбужденно галдели люди, надсадно кричали дети, пищали и скрипели аттракционы. Аниматоры противно голосили свои песенки, отовсюду доносилась радушная музыка, от которой резало слух, но было в ней что-то… беспечное. Во мне просыпались отголоски далекого детства. Какой-то клоун, продемонстрировав пустые руки малолетнему, извлек из-за его уха теннисный мяч, чем ввергнул дитя в шок. Хмуро улыбнувшись, я перевел взгляд на мужика, что молодецки размахнувшись, ударил что есть сил игрушечным молотом по измерительной наковальне. Взревела выигрышная мелодия, две дамы рядом льстиво зарукоплескали. Какой-то мальчик, идущий за руку с отцом и жадно отхватывающий ртом сахарную вату, вдруг громко воскликнул и указал пальцем куда-то за мою спину. Внутри меня все замерло. На лице мальчика были настоящие и черные усы. А глаза грустные, потусторонние, смотрящие в никуда. Но он уже отвернулся, они с отцом растворились в толпе.

Обернувшись на то место, куда указал усатый мальчик, я смерил взглядом цепную карусель, что монументально возвышалась над слякотным газоном. Кажется, я где-то ее видел. Я почувствовал необъяснимую тревогу, звуки вокруг будто стали пропадать. Казалось, что все люди настороженно замерли и притихли вместе со мной. Музыка исчезла. Единственное, что продолжало гудеть и лязгать, это разгоняющаяся цепная карусель. Пассажиры в ней от нарастающей скорости становились все более размытыми, неразличимыми. Но одна из фигур мне все же показалась странно знакомой. Нет… Этого не может быть!

Механизм вдруг резко замер. Сидящие в нем люди по инерции врезались друг в друга, захлебнувшись в собственных криках. Болтающиеся на цепях качели с изломанными и безжизненно висящими в них пострадавшими неожиданно потянулись в мою сторону. Пристегнутые к ним тела стали уменьшаться и страшно преображаться, превращаясь в отвратительные пятипалые конечности, а на месте ногтей застыли искаженные до неузнаваемости лица. Мои руки против воли потянулись к ним навстречу. Механическое чудовище, напоминающее сейчас медузу, впилось этими человекообразными щупальцами в мои руки, лопатки и прямо в сердце.

Еще одно щупальце, с кривым зеркалом вместо ногтя, прильнуло к моей голове и тут же в мыслях заворошились чужие желания, ищущие ключ к управлению всем телом. Единственное, что мне осталось подвластно, это наблюдение как бы со стороны и собственное мнение насчет происходящего, которое, к слову, сейчас не разделяло намерений этой своенравной конструкции. Моя рука вытянулась прямо к солнцу. Неожиданно уловив суть ее намерения, я пришел в ужас… и недоверие. А потом и вовсе чуть ли не зло рассмеялся от переоцененных ей моих возможностей.

Под влиянием чужой воли, мои пальцы требовательно скрючились, пытаясь ухватить желтую точку в небе. Я чуть ли не с фырканьем наблюдал за потугами амбициозного аттракциона, что явно нетрезво воспринимал фундаментальную разницу между мной и центром солнечной системы. Но, к моему изумлению, солнце в небе начало стремительно расти…

И вот оно уже размером с полную луну над горизонтом. На улице становилось невыразимо жарко. Звезда недружелюбно обжигала открытые участки кожи и глаза даже сквозь зажмуренные веки. Люди позади меня, про которых совсем забыл, тревожно заголосили. Начался беспредел. Все разбегались врассыпную, дети истошно орали и захлебывались в плаче. Солнце продолжало разрастаться, на нем уже слезящимся взглядом можно было различать отдельные темные пятна.

Я стал отчаянно сопротивляться, пытаясь вернуть утерянный контроль над телом. Рука дернулась и поддалась. Чужая воля уступила, но это было похоже не на проигрыш, а на своевольный уход. Ей и не было смысла больше задерживаться. Желаемое было достигнуто. Солнце затмевало уже значительную часть неба. Тени исчезли, а в глазах, да и во всем теле стояла нестерпимая резь. Пруд, что располагался в углу парка, стал оседать буквально на глазах, над ним гуляло обжигающее горло марево, как в парной. Становилось чудовищно душно, я чувствовал себя тараканом, которого накрыли банкой и оставили жарким днем на подоконнике.

Ужасно кричали люди, все кругом начало гореть, плавиться, от деревьев валил густой дым, что уверенно перерастал во всепожирающее пламя. Заплакали железными слезами аттракционы. Удушливо пахло серой, небо парадоксальным образом темнело, его застилал свекольно-потного цвета туман. Хлынул дождь из расплавленного свинца. Это был ад. От парка и всех, кто в нем был, уже не осталось даже воспоминаний. Наверное, так выглядела Земля несколько миллиардов лет назад. Почему я еще жив?! Зрелище было столь кошмарным, что мне хотелось как и всем остальным уйти в небытие, здесь не было места человеку… И словно услышав мою отчаянную мысль, выживший осьминог лязгнул одной из многочисленных цепей, по щупальцу прокатился некий сгусток, словно непережеванный ком еды по пищеводу, мне прямо в мозг. Сознание тут же схлопнулось в точку.

*

Спустя буквально один миг точка разжалась. Существование возобновилось. Оборванное восприятие молниеносно сверилось с массивами данных памяти, я вспомнил себя и то, на чем остановился. Лучше бы я в себя не приходил.

Надо мной мертвело чернушное небо. Даже небом не назвать. Пропасть над головой, в которой не блестели, как раньше, звезды, а покалывали глаза далекие, враждебные точки. Над горизонтом резко и непрерывно мерцал огненный шар, безжалостно выжигая все, что только способно было его увидеть. Но, несмотря на сильно приблизившееся солнце, земля была темной и холодной. Толстый слой реголита вперемешку с потускневшими камнями ровным слоем покрывал всю местность. В некоторых местах выжженная поверхность беззвучно ворочалась, будто ее точил огромный земляной червь. Что я делаю здесь? Чем я дышу?! Здесь воздуха то даже не осталось… Дышу… Дыхание…

Я мучительно вспоминал тот ускользающий и крайне важный подспудный смысл того, что стояло за этим словом. Ну конечно! Я лежал на матраце и дышал, а потом неожиданно оказался здесь. Да это же сон. И чтобы убедиться в этом, я должен внимательно посмотреть на свои руки. Где-то и когда-то слышал, что это действие может помочь выбыть из кошмара… Я взглянул на тыльную сторону своих кистей. Все на месте, анатомически правильной формы, не к чему придраться. Разве что из-за отсутствия атмосферы все отражалось необычайно неприятными глазу расцветками, основным оттенком из которых был серый. Хотя постой-ка! Ребро ладони блеснуло зеленым.

Я развернул ладони и узрел нечто совсем странное. Они были будто прозрачны и через них, словно через маленькие экраны, я наблюдал траву, прошлогодние листья и влажную почву на том месте, где сейчас пылился реголит. Или может, ладони вовсе не прозрачны, а я сам – мир, в котором живу посреди всего этого космического кошмара?

Я накрыл ладонями свои глаза. И снова я был в парке. Люди сновали во все стороны. Некоторые останавливали взгляд на чудике, что закрыв лицо руками, вращал головой из стороны в сторону. Я глянул на небо, выискивая солнце. Глаза защекотало от ласковых, смягченных озоновым слоем лучей. Я отвернулся, но этого не стало прохладнее и темнее. Свет настойчиво пробивался сквозь ладонь и тонкую кожицу век. Разлепив глаза, я еще некоторое время непонимающе смотрел в окно своего трейлера, за которым намечался рассвет.

*

Подскочив на матраце, я диким взглядом обвел салон. Луж не было, но разбросанные вещи так и остались лежать нетронутыми. На полу виднелись засохшие разводы, как раз в том месте, где я полз. Притолока в душевой кабинке сломана. В раковине были осколки разбитой посуды. На них уже образовывалась тонкая пылевая пленка. Сколько я так проспал? Меня не покидала необъяснимая тревога. Чего-то не хватало…

Ссадины и занозы на руках исчезли. Обхватив себя за туловище, словно от озноба, я начал вышагивать от окна до душевой и обратно, напряженно выискивая в себе некий зияющий пробел. Что-то было не так. Я чувствовал себя донельзя странно, будто лицо обложили ватой и скрученные турунды ввели прямо в ноздри, в бронхиальные пути, но это совсем не мешало ды… Я замер с выпученными глазами. Мои руки, обхватившие грудь, не вздымались. Я не дышал!

В голову бросилась кровь, как у пойманного мошенника. Я разверзнул рот и панически вобрал в легкие воздух. Но он мне показался отработанным, от него не щемило в груди свежестью. Подбежав к разбитому окну, я судорожно вдохнул ветерок, что тихо просачивался в трещину. Но мои дыхательные пути будто изнутри выстлали целлофановым пакетом. Не возникало того самого чувства глубочайшего удовлетворения, что обычно растекалось пьянительной волной в мозгах. Но и помрачнения от недостатка кислорода так же не было. Не было никакого удушья. Единственное, что меня сейчас душило – это паника, но и она изумленно отступала…

Я прекратил дыхательные усилия. Минута, две… В глазах по-прежнему было ясно, конечности не занемевали. Предчувствуя страшную догадку, я приложил ладонь к груди, напротив сердца. Оно молчало. Я бы сказал, что кровь отхлынула от моего лица, но уж очень сомневался, что она вообще в нем изначально находилась. Подойдя к зеркалу в душевой, я разглядел под зарослями щетины лицо и кожу… вполне здорового, правда, как мне показалось, идеально матового оттенка. Не было ни румянца, ни бледноты, все видимые участки кожи не разнились между собой температурой цвета. Хотя эти морщинки, это впечатление изношенности так и остались прежними…

Я стал лихорадочно ощупывать себя, проверять пульс, но его не было. Мышцы будто размякли, вены все без исключения спрятались под кожей. Внутри меня ломило и все скручивало от животного страха. Что со мной происходит… Я живой, но при этом не подаю признаков жизни. Но сердце не захлебывалось в накатывающих волнах адреналина. Кровь не стучала в висках. Меня пронизывала пугающая легкость во всем теле, а страх отдавался лишь небольшим головокружением. Я чувствовал себя невесомым. Однако посмотрев под ноги, я увидел, что выцветший линолеум подо мной существенно проседал.

Уткнувшись в стенку, я обессилено по ней съехал. Ну невозможно, невозможно было смириться с мыслью, что я больше не дышу! Это неправильно! Я точно продолжал спать… И мне страстно хотелось вырваться из этого кошмара, чтобы проснуться и захлебнуться таким знакомым и родным дыханием. Но нет… Все это подозрительно смахивало на реальность.

Я был словно заперт в клетке наедине со своей детской фобией, когда перед сном раз за разом боялся, что забуду как дышать и больше не проснусь. Тогда я еще не понимал, что проблема решалась сама собой, стоило ее только отпустить, не думать о ней. Но я не отпускал, а продолжал с болезненной ответственностью следить за правильной последовательностью движений грудной клетки. К счастью, с возрастом, эта фобия изжила себя, во многом благодаря познаниям в анатомии и принципах работы нервной системы. Меня более не посещала абсурдная мысль о том, что тело вдруг забудет про дыхание. И каково же мне было теперь, когда детский страх реализовался так, как я даже не мог себе представить. Я будто застрял в предвестном состоянии агонии, которая ни к чему не вела и ничем не выражалась. Но я свыкался.

Я сидел неподвижно, как мертвец, много часов. За окном смеркалось. К этой проблеме – если это можно было ей назвать – я уже относился хладнокровно. Как и к трагедии с саамкой. Да, я и о ней размышлял эти часы. Мне удалось принять ее потерю как данность. Как вынужденные обстоятельства, что открывали бы передо мной новые горизонты. Но я не хотел за них заглядывать. Меня не интересовал мир за стенами этого трейлера. Последний, только что обретенный мной смысл жизни бесследно исчез, вновь заставив на некоторое время усомниться в истинном замысле моего существования. Однако сейчас это и не было важным. Смысл жизни у каждого свой, но те ощущения, которыми он был навеян – у всех одинаковы. И мое отличие от других состояло в том, что я мог получать их столько, сколько мне заблагорассудится, хоть беспрерывно.

Я стимулировал раз за разом свое прилежащее ядро, но в этот раз уже не метался в поиске того, что якобы делало меня счастливым. Как и телом, так и в мыслях, я сохранял абсолютную неподвижность, наслаждаясь зарождающимися порывами куда-то бежать, что-то делать, менять под себя мир, страстно наделять все, что вижу вокруг себя смыслом. Его и не нужно было искать, сейчас я это понимал. Если, конечно, я изначально не избрал своим смыслом его поиск.

Но если уж это и было так важно, я сам выбирал смысл. И любой из них был верным до тех пор, пока на моем лице блуждала экстатическая улыбка. Сейчас я мог уверенно сказать, что настоящий смысл этой жизни – это не иметь ни малейшего повода его искать.

*

И так потянулись дни. Но я их не считал. Я не покидал трейлер и даже не выглядывал в окно. Меня не интересовало время суток, погода, меня не мучила жажда или голод. И больше не тревожил запах хлора – ведь я все равно не мог бы его вдохнуть. Во сне я не нуждался. Все, что было нужно, я уже имел. Способность испытывать подлинный вкус жизни. И способность стимулировать эту способность.

Со стороны конечно можно было подумать, что я законченный наркоман, но ведь какое мне было дело до того, что кто-то что-то может про меня подумать своим ограниченным в доступе к самому себе умом? Я мог себе это позволить. А они – нет. Они вынуждены страдать, чтобы получать крохи заслуженного довольства, а у меня же был ключ от этого сейфа, без очередей и отчетных справок. А что им еще остается? Для хоть какого-то возвышения своего ущемленного достоинства, они будут выгораживать все эти барьеры, ставя их в пример как правильный, здоровый образ жизни. Они будут гордо отстаивать свою слабость, свою невозможность пролететь над всеми этими законами одним затяжным прыжком, назовут ее силой воли… Которой у них на самом деле нет, ибо не способны себе признать, что в поисках счастья все средства хороши. А не только те, которые у них остались…

Завершив эту яростную мысль навстречу воображаемым лицемерам, я снова интенсифицировал свой центр удовольствия. Меня аж сотрясло. Черт! Как же я прав, как прав… И больше некому здесь это оспорить. Это состояние было точкой отсчета любых, даже самых немыслимых пристрастий… Я знал, что за всем этим стоит… Прямо сейчас! Как же я был глуп и жалок раньше. Счастье было неуловимым в попытке его объяснить, но сейчас я не пытался его объяснить, я наступил ему на тень, и теперь ускользнуть ему уже не удавалось. С этой вершины я видел цену своим и чужим деяниям, и она казалась неоправданно смехотворной… Люди перерабатывали. Их использовали их собственные тела за бесценок, для каких-то своих целей, а взамен кидая вымученные объедки тающего на глазах удовлетворения. И они все заблуждаются, говоря, что знают, для чего живут. Ничего они не знают… Они были рабами тех тарифов, что выдвинул их меркантильный мозг.

А когда их тело окончательно теряло способность размножаться, когда оно старело настолько, что из него уже нельзя было выжать хоть какой-то коллективный толк, запускались необратимые процессы самоуничтожения, что медленно, но верно проистекали под полным отчаяния взглядом нашего сознания, которого уже никто не спрашивал, которое уже не было никому нужно. Оно, как и отработавшее свой срок тело, списывалось в утиль за ненадобностью.

И вот что… Я не буду в интересах тела крутиться как белка в колесе, метаясь от одного ощущения к другому. Сейчас я сам выбирал, когда ими себя вознаградить. И я не прочь так просидеть хоть целую вечность, ведь у меня было все.

И пусть я не увижу новых стран, не испробую невиданных ранее экзотичных блюд, не увижу больше сочных, неописуемо красивых женщин, не заработаю денег, не построю себе роскошный дом, не стану победителем в каком-нибудь глупом чемпионате… Какой бы диковинной здесь ни была затея, получал бы я от нее всегда одно – ощущения. Все ради них… И ведь мы сами устанавливали им цену. А свои я сделал бесплатными… Безлимитными…

От мыслей меня отвлек острый писк над шкафчиками. Переведя мутный взгляд туда, я вспомнил, что там уже давно обосновался кожан со своим семейством. Там он, кажется, уже развел целое потомство. Мелкие, бесшерстные мышата безостановочно пищали, настойчиво напоминая о себе. Что ж, хоть ему… Стоп, что я такое несу?! Не хоть ему, а даже ему не удалось избавиться от этой сбруи инстинктов. Поди чувствует себя таким удовлетворенным… Хотя вряд ли он отдавал этому отчет. На какую-то секунду я уже было почувствовал себя обделенным, но ведь это был лишь шепот разъяренных, обведенных вокруг пальца инстинктов. Я вовсе не обделен! Я безвылазно купался в удовольствии, разве что достигнутым обманным путем…

Эта мысль мне показалась пресной, неубедительной. Кажется, пора подстегивать настроение снова… Почему-то эти состоянии стали скоротечнее. Приходилось стимулировать себя все чаще и чаще. Был повод над этим задуматься серьезно, но я не желал. Вместо этого я снова дал растворить себя в нирване…

*

Время суток сменилось еще несколько раз. Это было уже глубокой ночью, когда я внезапно достиг полного истощения нервной системы. Стимуляция прилежащего ядра не давала ровно ничего. Оно будто обессилено отмахивалось от моих попыток его растормошить. Я снова остался наедине с недружелюбным миром.

Я бегал хаотичным взглядом по трейлеру. Обстановка казалась тошнотворной, цвет занавесок – бридым, температура помещения – безучастна. Не за что было зацепить глаз. Хотя… Сощурившись, я разглядел еле заметные изменения в обшивке стены, возле которой сидел. Алюминиевый лист будто стал пористым. Я задумчиво провел по нему пальцем, почувствовав микродырочки, как на кухонной терке. Догадавшись, я взглянул на себя в алиеноцептивном спектре.

Мои кости были непривычно яркими, что значит, очень плотными. Зачем? Мне и так он не давал толком использовать мышцы, да и в целом опорно-двигательный аппарат… К чему вообще тогда эта реструктуризация скелета? Тело бы, в случае чего, в нужный момент укреплялось волей. А может, это от частых полетов? Или это на случай, если стресс будет неожиданным? Впрочем, ему было виднее. По степени яркости с моими костями сейчас могли соперничать разве что висящие с обратной стороны пола стальные подвески, стенки ведра, канистры и пропанового баллона, тяжелый ротор в генераторе…

Тут я запоздало вспомнил про магнитофон. Быть может, музыка меня развеселит? Оттряхнув опрокинутый генератор, я лихорадочно подсоединил его к аккумулятору и стал вращать ротор. Но энергии в зарядном устройстве не прибавлялось. Быстро выйдя из себя, я схватил его и с размаху запустил в окно. Брызнули стекла, от шкафчиков донесся встревоженный писк. В отчаянии я прибегнул к алиеноцепции, чтобы отыскать элементы питания непосредственно в самом магнитофоне и попробовать их зарядить напрямую.

Найдя внутри него нечто вроде транзисторов, я словно бы оттянул между ними резинку пространства, создав разность потенциалов по краям, и резко отпустил. Из щелей магнитофона повалил дым. С секунду я смотрел на последний, только что испорченный мной источник удовольствия, затем порывисто швырнул в разбитое окно и его тоже. Отсюда пора уходить.

Но куда? Взъерошивая спутанную шевелюру, я мерил салон шагами, пока мой ищущий взгляд случайно не упал на газету, развернутую на столе. С того раза, как я экспериментировал с веретенообразной извилиной, оставил эту газету раскрытой и больше не вспоминал. Но сейчас там нечто зацепило мое внимание. Чей-то знакомый овал лица.

Ощутив в себе слабый, но единственный на всю округу стимул, я подошел разглядеть. Мои брови поползли вверх и спрятались под челкой. На выцветшей черно-белой фотографии была та самая стриптизерша из ночного клуба, который я случайно разгромил. Конечно, вспомнил я ее не сразу. Совершенно иное амплуа, обычная порядочная женщина, но ее черты я безошибочно узнал. Почему она в газете? Тем более, не в местной, а вообще в чужестранной газете. К сожалению, язык я не разбирал. На странице были еще фотографии то ли икон, то ли персонажей из святой книги. Она в тот раз погибла? Но почему дело получило такой широкий резонанс…

Голову с непривычки заломило от столь интенсивного мыслительного процесса. Ни к чему не ведущего процесса. А мне надо было сосредоточиться сейчас исключительно на том, что доставило бы удовольствие. Покосившись на разбитую посуду, мне почему-то первым делом на ум пришли чипсы. Тут же отчетливо вспомнился их вкус. Соленые, золотисто-хрустящие, сытные. Я ощутил непреодолимую тягу их поесть, похлебывая между делом пиво. Настолько непреодолимую, что начал спешно собираться, готовясь к дальней вылазке. Конечно, в лесу и в окраинах мне этого не найти. Придется дойти до ближайшего города или хотя бы курортного пункта, уж там то для туристов наверняка предусмотрена эта старая добрая закуска к пиву.

Нацепив на плечи армейскую накидку, в которой сюда однажды пришел, я спрыгнул из трейлера вниз. Жесткое приземление на босые ступни взбадривающе отдалось в спине. Сориентировавшись по теням от земной инерции, я устремился на юг. Быстрый шаг в сторону заветной цели странным образом убаюкивал мои разбушевавшиеся мысли. Лишь однажды я напряженно замер, вглядываясь в полумрак – впереди на дереве сидел кто-то огромный.

Как оказалось, это был тот самый медведь, уже гниющий. Был он страшно нанизан на толстую сосну, у которой от пышного крона осталось лишь ободранное и перепачканное засохшими внутренностями острие верхушки. Сам же зверь застрял где-то посередине ствола. Интересно, как это объяснят те, кто случайно на него наткнутся?

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ И КОММЕНТИРОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 36. Второе пришествие

Прохожие на меня оглядывались. Я чувствовал их развороты корпуса, некоторые даже, не скрывая любопытства, останавливались, но к счастью, в воздухе витали пары крепкого алкоголя, многие были слишком навеселе, чтобы всматриваться в незнакомца, откровенно не вписывающимся своим менталитетом в их общину.

Дикий, неухоженный вид, боязливо спрятанные в провисающие карманы руки, настороженно скользящие глаза, скрываемые, словно зарослями, немытыми прядями темных волос. А у тех были в основном светлые. То самое, что их отличало от меня, а именно – благополучный облик, беспечные улыбки, раскрепощенные интонации на незнакомом языке, – вряд ли позволяло им всерьез допускать мысль, что я сейчас выкину какую-нибудь антиобщественную шутку. Один даже перегородил мне путь и, дыша перегаром, что-то спросил. Поджав губы, я сделал шаг в сторону, чтобы обойти, но тот неожиданно сунул мне в ладонь купюру и, хлопнув по плечу, нетвердой походкой поплелся дальше.

Но не только это заставляло меня чувствовать себя чужим. Гладкий, без задоринки асфальт, мощеные тротуары, нигде ни выкинутого пластикового стаканчика, ни смятой пачки сигарет. Люди хоть и вели себя разгульно, но никто не буянил, не было слышно никаких гортанных выкриков, никто не шел вразвалку, никто никого не толкал плечом. Пригладив свою спутанную шевелюру, я остановился напротив опрятного на вид бара, и уже было протянул руку к двери, как та сама открылась, а на пороге стоял…

– Ты?! – неверяще воскликнул высокий, угловатый парень. Рыжие волосы, простодушное веснушчатое лицо, которое сейчас перекосило от радостного изумления. Это был мой друг.

*

Я раскрыл рот и попытался что-то сказать, но у меня словно пропал дар речи. Из горла вырвался скрежет.

– Это же ты, ну?! – друг схватил меня за плечи и встряхнул, его глаза возбужденно лезли из орбит.

– Хх…ххэ, кхм! – я догадался для начала вдохнуть в неиспользуемые легкие воздух, чтобы произнести слова. – Да… Я.

Друг сделал шаг назад, неверяще рассматривая меня во все глаза.

– Бог ты мой… да тебя не узнать. Просто невозможно, что я тебя нашел… Как же я был прав, – мотал он головой.

Наконец, я совладал со своими голосовыми связками и прогоняемым через них воздухом. Голос с непривычки был скомканным.

– Ты не представляешь… Как рад видеть…

Друг продолжал качать головой. Мы крепко обнялись. Позади нас раздались веселые оклики.

– Давай зайдем, а то на проходе стоим.

Мы оказались в скромном, людном, но чистоплотном помещении, с уютной планировкой. Умиротворенно играла какая-то этническая музыка. Не успели занять столик в углу, как к нам подлетела обаятельная официантка, что грудным голосом на незнакомом языке начала зачитывать, по-видимому, какие-то специальные предложения для посетителей их бара. Недолго думая, я ткнул в меню на рисунок живописно рассыпанных на столе чипсов вместе с пивом и извлек из кармана смятую купюру. Любезно улыбнувшись, она подхватила меню и скрылась за барной стойкой.

– Тебе столько всего надо рассказать! Что творится в нашем городе… Сумасшедший дом!..

– Сумасшествие – это встретить тебя здесь… Что ты вообще тут делаешь?

– Ну, во-первых, – он поднес к моему вытянувшемуся лицу палец, на котором красовалось золотое кольцо. – Я женился.

– Ты шутишь… На той самой, про которую…

– Да, – резко перебил друг. – И у нас нечто вроде медового месяца, который мы решили отметить туром по Норвегии.

– Но как…

– Я слышал, как ты мне что-то рассказывал про организацию Айсберг, из-за которой все это началось. Ко мне неоднократно заявлялись какие-то неприятные личности, названивали моему отцу, пытались вызнать про тебя, куда подевался, поддерживаем ли мы связь… Даже полиция наведывалась! Так вот, я просто подумал… Что Айсберг… Это же как бы… Льды и снега там… Ну и тому подобное. А потом была свадьба, и думали, куда поехать отмечать. Ну, тогда-то я и предложил рвануть сюда. Не был уверен, конечно… Мы так из города в город ездим, местные достопримечательности смотрим и…

– Льды и снега? – переспросил я и зашелся хриплым смехом.

Друг смутился.

– Ну… да. Но ведь в итоге оказался прав!

– Оттого и смешно, – посерьезнел я.

– Я уже собирался возвращаться в гостиную, и завтра мы бы уже поехали в следующую провинцию. Как же мы так столкнулись, просто невероятно…

– Сам не могу поверить, – покачал я головой. – А где твоя жена, кстати?

– О, она в обсерватории сейчас. Звезды ее, видите ли, интересуют… Скоро вернется.

– Забавно, а ведь я ее так и не видел ни разу…

– Сейчас покажу фотографии!

Он полез в карман за телефоном и стал по нему сосредоточенно елозить пальцами. К нам подошла официантка с подносом, на который было взгромождено лукошко с ароматными и масляно поблескивающими под светом настольной лампы чипсами. Буркнув что-то нечленораздельное в знак благодарности, я тут же с жадностью набросился на них, закидывая в рот одну за другой, безостановочно глотая. Все-таки отсутствие нужды в дыхании имело свои плюсы…

– Давай! – неожиданно рыкнул друг. Он напряженно смотрел в экран своего телефона, чего-то ждал. На его щеках вздулись желваки. – Подтормаживает, как всегда, – пояснил он, поймав мой взгляд.

И тут он потерял терпение. Весь затрясся, быстро и бездумно тыкая пальцем в экран, а его торчащая челка при этом смешно запрыгала. Не выдержав, я рассмеялся, обдав его вылетевшими крошками изо рта.

– Короче, сам ее потом увидишь, – решил он, раздраженно закинув телефон в карман обратно. – Этот кирпич не может ничего…

– Да не страшно…

– Давай теперь ты рассказывай, что делаешь здесь.

И я поведал ему о своих злоключениях, начиная с погрома ночного клуба, заканчивая тем, как потерял способность дышать. Друг был благородным слушателем – ни разу не перебил. Где надо, он гневно вскрикивал, а где-то скорбно потуплял взгляд. Когда я рассказывал о планах директора Айсберга и том, чего мне стоило оттуда сбежать, он стиснул кулаки до скрипа кожи, а от моих красноречивых описаний разрушительных последствий силы, которую я недавно обрел, его рот смешно приоткрылся и не закрывался до тех пор, пока я не поделился переживаниями от стимуляций своего прилежащего ядра.

– Знакомо дело, – хмыкнул он с видом бывалого. Первый раз я ставил этот эксперимент на нем.

Про саамку же, неожиданно для себя, я не проронил ни слова.

– Значит, вон как оно… – только и смог вымолвить друг, когда я замолк. – Но если ты не дышишь, то как тогда…

– Я думал на этот счет, – признался я. – Дышим мы ради окислительного фосфорилирования, в ходе которого митохондрии в клетках запасаются аденозитрифосфорной кислотой, что, в свою очередь, является…

– Нет-нет-нет, – он выставил передо мной ладонь. – Давай проще, я ничего не понял…

– В общем, молекула, ради беспрестанного появления которой мы дышим, синтезируется у меня ну… можно сказать, вручную, без посредников. Или же она изымается из окружающей среды и массово откладывается в моем теле. Понимаешь, с моей способностью отпадает нужда в посреднических системах, в той же крови. У меня так сердце уже не бьется неделю…

Друг сглотнул.

– Что же будет дальше…

– Не знаю… Даже думать не хочу, – пробормотал я.

– Да, теперь понятно, почему за тобой идет такая охота. И что, прям сильно постарел, говоришь? – он кивнул на мое лицо. – В том изоляторе?

– Лет на десять, не меньше.

Тот отмахнулся.

– Да брось. По глазам же вижу, как был юнцом, так и остался, – хохотнул он, но заметив, что я невесел, перестал глумиться. – Как по мне, тебя куда сильнее старят эти волосы и борода… Вот честно, как Робинзон Крузо выглядишь.

– Думаешь, что-то изменит?..

– Да, – уверенно произнес друг, поедая чипсы из лукошка. – Побрейся, постригись, сделай укладку и будешь как прежде.

Я перевел взгляд на отражение в стекле, отделяющем нас от улицы. Сосредоточенно замер. Внезапно все волосы с моего лица разом опали. Друг согнулся пополам, закашлявшись.

– Ну как? – с опаской спросил я, проведя рукой по голому подбородку.

– Боже… Лучше бы ты оставил все как есть, – откашлявшись, прохрипел он, и засмеялся.

Глянув на себя в отражение еще раз, мои тонкие губы тоже невольно тронула улыбка.

– Ну… что-то в этом есть! – подбодрил друг. – Колоритный образ, знаешь ли… Увидишь такое, вовек не забудешь!

Я беззлобно швырнул в него скомканной салфеткой.

– Так что ты говорил про сумасшедший дом?

– А-а-а… У религиозных крыша поехала. Жужжат все, как заведенные, о втором пришествии…

– В связи с чем?

– …но с другой стороны, у нас и в самом деле происходят какие-то аномальные вещи. Около трех десятков девушек – и то, только по официальным данным, – подверглись, хы-хы… Непорочному зачатию.

Меня перекосило.

– Что?!

– Все забеременевшие утверждают, что накануне не имели никаких связей. Все это конечно можно было списать на массовый розыгрыш, если бы не одно но…

Моя коленка нетерпеливо подергивалась, требуя продолжать.

– Те, кто решился на аборт… В общем, извлеченные плоды проверили на генетическую совместимость и… Оказалось, что хромосомы принадлежат одному и тому же человеку.

Я откинулся на спинку стула и запрокинул руки за голову. В нее закрадывались страшные подозрения.

– И вот еще… Вокруг некоторых беременных двигаются сами предметы, а одну из них ненормальные даже прозвали матерью Сатаны, потому что рядом с ней портились продукты, вяли цветы и занемогали люди. И я клянусь, мне это кое-что напомнило, – он уперся локтями в стол, уставившись на меня пронизывающим взглядом. – Уж не ты ли это, дружище, постарался?

Я не ответил. Уже и так было понятно, что я. И как только раньше не допустил мысль, что частицы из окружающей среды я мог не только изымать и депонировать в себя, но и… Наоборот! Внедрять в мир вокруг части себя! Не спрашивая ни у кого согласия, без моего ведома. Скольких же я так неосознанно оплодотворил?

– В основном, это студентки из твоего университета, там аж следственную проверку устроили, ха-ха. А некоторых дам забрали в закрытые больнички для изучения. Нам то, конечно, всем сказали, что якобы для их же блага, чтобы обеспечить благополучное развитие плода и сохранность его носителя, но мы-то с тобой знаем, – друг нахмурился. – На что способны эти ученые крысы…

– Марта! – громко вырвалось у меня. Пара посетителей обернулась в нашу сторону.

– Какая Марта? – непонимающе переспросил он. – Не та ли, про которую ты рассказывал? Ну, – друг деликатно кашлянул. – Которая послала тебя куда подальше?

– Оказывается, на то были причины, – осенено выдохнул я. – И почему она мне не сказала… да Айсберг же первой ее возьмет и вскроет!

Я сам не заметил, как подскочил. На нас уже стали откровенно глазеть. Официантка уставилась на меня с наклеенной улыбкой, неуверенная в том, стоит ли подходить и что-то спрашивать. Я метнул на нее затравленный взгляд, и в голове пронеслась мысль, не оплодотворил ли я ее, пока она ходила рядом, а я самозабвенно общался с другом?

– Вернись на место, – не разжимая губ, процедил друг и многозначительно покосился на пялящихся на нас посетителей. – Ты привлекаешь к нам внимание.

Я обескуражено рухнул обратно в кресло, от чего то страдальчески взвизгнуло и даже немного покосилось. Уныло подумав, что теперь еще и неизвестно сколько вешу с этим обновленным скелетом, я спросил:

– То есть, выходит, я отец всех этих нерожденных детей…

– Выходит, да, – растерянно согласился друг, отведя настороженный взгляд от ножек моего кресла.

– И все эти женщины мои… Они нуждаются в моей защите!

– Не думаю, что они в ней нуждаются… Наверняка и без тебя за ними присматривают, как следует.

– Ты не понимаешь…

– А что ты хочешь? – повысил голос он. – Вернуться в наш город, вызволить их всех и учредить собственный гарем? Идея неплохая, вот только, если ты не забыл, за тобой идет глобальная охота.

– Неважно… Теперь я сам устрою на них охоту.

– Ты в своем уме?! – опешил друг и замахал своими длинными, как крылья мельницы, руками. – У них куча филиалов по всему миру, передовые технологии и даже какие-то инопланетяне со сверхреакцией, про которых ты говорил! На их стороне правоохранительные органы! Ты не сможешь такому противостоять!

– Предлагаешь бездействовать? – рыкнул я.

– Предлагаю пока что просто наблюдать, – его голос был как никогда серьезен. – А там видно будет… Но прошу тебя, не лезь на рожон хоть в этот раз…

И в самом деле. Разве меня это касалось? Меня, приблизившегося к пониманию истинного смысла жизни, в который вовсе необязательно было включать все эти интриги. Это сейчас кажется необходимым бежать и исправлять свои ошибки, прятать под свое крыло тех, за кого был в ответе. Ведь одну уже не уберег. Но чем остальные были лучше? Они все станут для меня одинаково безразличны, стоит мне только вернуться в трейлер и вновь простимулировать свое мотивационное ядро.

Я почти было успокоился, как передо мной внезапно предстало лицо Марты. Породистые и навсегда запоминающиеся черты, чувственные губы, приподнятые скулы, глаза цвета расплавленного серебра. Я попытался стереть ее из памяти сразу после того прохладного телефонного разговора. Нашего последнего. Оказывается, она уже тогда испытывала первые признаки беременности. Я вспомнил ее изможденный вид. Да, все так и есть, все сходится. И как же я тогда не догадался?!

Но Айсберг, должно быть, в отличие от меня догадался сразу и с того раза дальнейшая судьба Марты мне не была известна. Вряд ли они упустят шанс исследовать последствия моего феномена, особенно после всего, что они со мной сотворили. Они точно не побрезгуют нарушить человеческие права даже по отношению к своему же служащему. Я хотел на это закрыть глаза. Но не мог.

На какую-то секунду я представил себя и ее. Вместе. Счастливых, где-то в этих живописных краях. Нет больше никакого Айсберга. И никаких больше недопониманий между нами. Она, такая красивая и неприступная, смотрит на меня, как на своего мужчину…

– Я выдвигаюсь на Айсберг, – твердо сказал я. Друг хотел было что-то возразить, но столкнувшись с моим окаменевшим взглядом, покорно вздохнул.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…

– День-два меня не будет. Подожди меня здесь, в этом городе. Никуда не уезжайте. Я не хочу, чтобы с вами что-то произошло. И да… твоей жене лучше про меня не знать. И не видеть меня, – добавил я, мрачно вспомнив свою неконтролируемую детородную способность.

– Не сможем. Послезавтра нас уже ждут дома, – покачал он головой. – Таков был изначальный план поездки. Да и если даже плюнуть на план, у нас попросту денег не хватит, чтобы здесь остаться.

– Я достану вам денег, сколько угодно, – горячо возразил я, вспомнив, как видел по пути сюда что-то вроде банка.

– Нет, ты не станешь, ты не такой, – отказал друг. – Ты не преступник. Да и нас хватятся. Готов поспорить, о плане нашей поездки знают, в том числе и агенты этого Айсберга. Им только дай повод заподозрить…

– Да… Да, ты прав, – неохотно выдавил я.

– Что ж, ладно тогда, – мы сцепились ладонями. – Удачи тебе… В твоем крестовом походе.

Мои губы скривились в непредвещающей ничего хорошего ухмылке.

– У меня есть кое-что понадежнее удачи…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге